Александр Бушков

Лесная легенда (сборник)

© Бушков А., 2015

© ООО «Дом Издательства Печати и Книготорговли «Капитал», 2015

НА ПОЛОНИНУ ПРИХОДИ…

Положа руку на сердце, в глубине души недолюбливаю я все, связанное с Украиной. Как увижу эти вышиванки, казаков, услышу «мову» — как изжога подступит. Прекрасно понимаю, конечно, что нельзя обобщать и переносить отдельные негативные впечатления на весь народ, но ничего не могу с собой поделать. Софию Ротару никогда слушать не мог. «На полонину приходи…» Во мне словно спусковой механизм срабатывает, вспоминаю, сколько мы хлебнули горького на этих полонинах и каких ребят там оставили…

Давайте по порядку. Поскольку вас рекомендовал известный нам обоим товарищ, можно откровенно…

Начало сентября сорок седьмого. Мы — спецгруппа МГБ, считая и меня, восемнадцать человек при трех «виллисах» и двух ручных пулеметах. Базировались мы в селе, которое я, простите, по названию упоминать не буду. Пошло б оно, это название…

Как легко догадаться, учитывая место действия, гоняли мы там «трезубов» по этим самым полонинам, лесам и буеракам. «Гоняли» — вообще-то громко сказано, что уж тут. Делали, что могли, за три недели нашего пребывания достался нам только один и тот остывающий — ну, об этом я подробнее в свое время…

Там обосновался фигурант по кличке, или, как они сами говорили, «псевдо» — Смок. По-русски — Дракон. Но непростой дракон, а этакий сказочный, который золотишко копит, красных девиц утаскивает, человеком может оборачиваться. Ему подходило. Сволочь неописуемая. Не просто командир, а чин из службы безопасности. Зверье из зверья. Не говоря уж о нас и местном населении, своих при малейшем подозрении резали в капусту. Чья-то умная голова туда отправила двух геологов. Не буду рассказывать, какими мы их потом нашли, ну не стоит…

Знаете, конечно, что такое схрон? Так вот, качественный, надежно поставленный схрон обнаружить крайне трудно, даже используя служебную собаку. Можно стоять над ним — и не определить. Прекрасно было известно, что у Смока есть схрон, где их сидит человек примерно сорок, имелась кое-какая агентура, доставшаяся от предшественников, но найти его никак не удавалось. Что до войсковой операции… Майор Мережин из областного управления, мое непосредственное начальство, сказал прямо: если по каждому схрону проводить войсковую операцию, войск не хватит, да и не напросишься, вы уж сами постарайтесь, не дети малые, с фронтовым опытом. Хотя прекрасно понимал, как и я, что фронтовой опыт тут абсолютно ничем помочь не может, не те условия.

Смутное описание Смока у меня имелось: за сорок, лицо тонкое, породистое, вид интеллигентный «абы учитель чи профессор», в золотых очках. И все. Местный учитель, кстати, под такое описание подходит полностью, разве что очки не в золотой оправе, а в никелированной, но он на глазах, освещен агентурой, про него точно известно, что никакой он не Смок, и на затаившегося врага вообще не тянет, разве что, как старый кавалер[1], любит приволокнуться за молодушками, частенько с взаимностью, но это уж его дело, ни в партии, ни в комсомоле не состоит, так что прорабатывать его за моральный облик некому… Пусть ему соперники синяки ставят, что, по информации, иногда случалось…

Так вот. Село было зажиточное и большое — дворов в сотню с лишним, с католической церковью, со школой, с большим трактиром, с гончарной мастерской, двумя кузницами. Дома там, в отличие от наших деревень, не лепятся друг к другу, а разбросаны далеко, вольно, словно горсть карамелек по полу рассыпали. Нашими скромными силами невозможно было полностью взять под контроль столь обширный терен[2], и мы, глядя правде в глаза, ночью просто-напросто сидели в глухой обороне. Пускали, правда, ночные патрули, но особого толку от этого на столь обширном пространстве… Так что, и к бабке не ходи и агентуру не тревожь — и так ясно, что «трезубы» при необходимости в село ходят как к себе домой.

Генерального сражения, если можно так выразиться, Смок нам не собирался давать. Как многие из них, сидел и выжидал, когда против Советского Союза начнут войну Англия с Америкой, и уж тогда-то он в открытый бой пойдет, что твой Наполеон… Кусали по мелочи: обстреливали машины на шоссе, ловили неосторожных бедолаг вроде тех геологов, однажды сняли у нас часового — а ведь три года воевал в полковой разведке! — пару раз кидали ночью гранаты без всякого успеха, спалили один наш «виллис», подкинули нашему Караю мясо с мышьяком, но он его на земле оставил, пес был ученый, не взял бы кусочка даже от нас, исключительно от проводника.

В селе Смок, можно сказать, и не зверствовал — однажды только застрелили мужика непонятно за что. Может, не согласился на них работать. Да двух дурех, что слишком далеко забрались в лес по ягоды, изнасиловали, замотав себе рожи тряпками, но это уж наверняка не по приказу Смока, а из чистой самодеятельности. Причин лютовать у него в общем не было: в селе не имелось ни советских активистов, ни «ястребков»[3], ни единого члена партии или комсомольца, а председатель сельсовета сидел как мышь под метлой, так что временами казалось, будто его нет вовсе. Был милиционер, но его убили на дороге уже при нас, а нового еще не прислали. В общем, никакой опоры Советской власти, не считая агентуры, да и та поголовно не идейная, а попавшая в информаторы по разным другим причинам… Иногда казалось, что ты в другой стране, честное слово.

Обстановку я обрисовал, теперь можно и про Янину.

Красивых я видывал, но таких — редко. Года двадцать два, фигура, стать, походка… Волосы каштановые, чуть не до пояса, глазищи карие, огромные… Блузка белоснежная с богатой вышивкой, юбка либо красная, либо синяя (она любила яркие), на шее затейливое монисто. Идет — плывет… Зубы сводит у любого нормального мужика, что уж там…

Жила она с дедом, но не в какой-нибудь развалюхе — добротная такая, не маленькая изба, хозяйство немаленькое, со свиньями, с курами, с коровой, большой огород, земельная полоска приличная. И управлялась она со всем этим, особенно не прикладывая рук, — вечно у нее там и сям добровольные помощники, причем не из одних холостых парубков, как следовало бы ждать от такого случая: солидного возраста мужики и бабы помогали в том и в этом.

Уже дней через несколько, едва там обосновавшись, мы ее взяли на заметку в первую очередь.

Была у нее привычка порой целыми днями шастать по окрестностям, уходя далеко в лес — этакая купринская Олеся, ага… Наши ребята, начавши рыскать по лесам, ее пару раз встречали черт-те где. И ведь нисколечко не боялась! Хотя прекрасно было известно, что Смоковы хлопцы при удобном случае любую под куст завалят, а уж такую красавицу…

Какая мысль возникает в первую очередь? Правильно. Связная. Иначе почему не боится? Ведь никак не деревенская дурочка — умная, на язычок острая, женскую школу окончила в бывшем уездном городке, а ныне райцентре, книг я у нее дома сам видел штук пятьдесят — и на украинском, и на польском, и на немецком. Заходил официально, в целях знакомства с местным населением. И разговор она поддерживала не как селянка, а скорее уж как городская панночка. Что опять-таки вызывало подозрения: почему такая не обосновалась где-нибудь в городе, а сидит в этом медвежьем углу? Нет, здорово тянет на связную…

Естественно, как любой на моем месте, я, как только узнал об этих ее продолжительных прогулках, организовал наружное наблюдение. При должном навыке незаметно следить за человеком в лесу в сто раз проще, чем в городе. А ребята у меня, не хвастаясь, были опытнее, чем индейские следопыты из романов.

Вот только все три раза они ее теряли. Очень быстро. Каждый раз разные. Разводили руками, смотрели в землю, чистосердечно признавались, что понятия не имеют, как вышло: вроде бы вот только что была на виду, в белоснежной блузке, то красной юбке, то синей, и вдруг — как растаяла…

Тогда я их попросту ругал нещадно, ни о чем не задумываясь, но это был первый звоночек… Встретился я ночью в укромном местечке с одним из агентов, и, когда разговор зашел про Янину, он мне вовсе уж шепотом:

— Пан капитан, це ж ведьмачка! Святой крест, Матерь Божья, ведьмачка! — и крестится вовсю.

Я ему приказал не распространять тут мистику, неуместную при Советской власти. Только остальные трое мне говорили то же самое. Факты давайте, мистики мохнорылые, как вас, хотя вы и не читали, поименовал писатель Шишков! А нету у них конкретных фактов. Все знают, и точка. Общие фразы: мол, может людей лечить, может помочь в том и этом по-своему, а может и навредить так, что сохрани Господи. Факты! Мнутся, бекают, мекают, общими фразами отделываются, один так и заявил: мол, не пытайте, пан капитан, тут такое, что не подвластно никаким властям и никакой полиции, ее в войну немцы обходили за километр, а в сорок шестом сам Довбуш, сдуру вздумавший поухаживать, из ее хаты вышел, как очумелый, тут же собрал своих и ушел из села, и никогда его тут больше не видели…

И вот что было: наш Карай, если им с проводником случайно придется встретиться с Яниной, прижимал уши, обходил далеко, вроде бы и хвост поджать готов. Проводник мне жаловался: мол, не понимает, что с собакой, это с нашим Караем-то, которого однажды пускали в хату, где засели трое бандеровцев, — и он не получил ни царапинки, зато двоим правые руки вмиг порвал так, что оружие они бросили, а третьему в буквальном смысле глотку вырвал. Зверь, в хорошем смысле. Трехлеток, с теленка, хоть на кого пускай…

И как-то вскоре подошла ко мне на улице Янина, улыбаясь, глядя своими карими глазищами невинно, как дитятко, спрашивает вкрадчиво:

— Пане капитан, може, мне на шее бубенец носить, как корове? Чтобы вашим хлопцам было легче?

Я, признаться, так и не нашелся, что ей ответить моментально и достойно. Она постояла, улыбнулась так, что сердце замерло, — и поплыла дальше. Встретились двое дядьков в возрасте — капелюхи свои сняли, кланяются ей, словно панскому управляющему в польские довоенные времена. А она, бровью не поведя, идет мимо, как королева. Частенько я замечал и до того, и после, что перед ней мужики капелюхи сдергивают, а бабы чуть ли не приседают…

А через день-другой приходит ко мне Вася Зуй- ко, известный покоритель и разбиватель дамских сердец, который мимо панны Янины ну никак пройти не мог. Вид у него — как говорится, пыльным мешком из-за угла ушибленный. Волосы чуть не дыбом, зубы чуть не лязгают, лица на нем нет. И говорит: товарищ капитан, слово офицера, так все и было…

Встретил он где-то Янину, остановился почесать язычок. Янина особого интереса не выказывает, но и не обрывает, стоит, слушает, улыбнется отрешенно, будто все это ее только забавляет. Васюк наш, приободрившись, попробовал ее ожерелье указательным пальчиком потрогать: мол, до чего красивое… Дите малое, ага, монист он не видал, непременно нужно пальцем потрогать…

И тут вместо ожерелья у нее на шее обнаруживается натуральнейшая громадная гадюка, обвилась в два витка, голову выбросила, шипит, целится цапнуть за палец… Васю поневоле на метр отнесло: натуральнейшая змеища! Местные, что случились поблизости, разговор оборвали: змею видели они там или нет, а уж как Вася шарахнулся, не могли не видеть… Янина говорит что-то вроде:

— Пан поручик, душевно умоляю, не тратьте красивые городские слова на простую деревенскую дивчину. И монисто у меня красивое, и сама я не уродина, но не про вашу честь. И дело не в вашем мундире, я девушка разборчивая и капризная…

Улыбнулась и пошла себе как ни в чем не бывало…

Принюхался я — трезвый, конечно, парень дисциплинированный. Недолго думая, хоть это и не по уставу, взял я его крепенько за глотку, гимнастерку в кулак собрал, говорю ледяным тоном:

— Вы мне, товарищ старший лейтенант, этого не говорили, а я, соответственно, не слышал. Советскому офицеру, тем более сотруднику госбезопасности, о всякой мистике болтать никак не надлежит… тем более уверять, будто он с ней сталкивался самолично. Я ясно выражаюсь? Ах, ясно… Вот и извольте запомнить накрепко: разговорчики эти прекратить, чтобы ни одной живой душе… И к девушке, кстати, не приставайте, змея там или не змея, а не похоже, чтобы вы ей нравились… Как стоите?!

Васюк вытянулся, как положено, и я его отпустил, еще раз повторив, чтобы не распускал язык. Только к тому времени мне было точно известно, что среди ребят пошли… разговорчики. Касательно панны Янины. С тем самым мистическим уклоном. Началось, такое впечатление, от тех, кто за ней следил и терял ее в лесу. При мне — ни словечком, так что крайних я найти не могу, не в силах взгреть соответствующим образом. Но точно знаю, что разговорчики имеют место быть. Впервые у меня в группе такое — чтобы втайне от командира шли посторонние разговорчики, тем более на столь скользкую тему. Так что настроение оставляет желать лучшего.

А той же ночью один из агентов, опять-таки чуть не зубами лязгая, говорит:

— Везучий у вас офицер, пан капитан, или, я так думаю, у панны Янины было доброе настроение. В сорок третьем немецкий унтер-офицер ее хлопнул… пониже спины. Что-то его отнесло, как давеча вашего пана поручика, люди видели, отошел он шагов на сто, присел на лавочку, вынул револьвер и пальнул себе в голову. Хорошо еще, что это двое немцев видели, так что селу не было никаких неприятностей… Да и ваш поручик не особенно и распускал руки… Вы его уж предупредите, чтобы не лез больше, а то мало ли что…

Рявкнул я на него шепотком, велел прекратить эти разговорчики и никогда больше с ними ко мне не соваться. Только настроение у меня и без того давно уже было препаршивейшее. С одной стороны, ведьмам быть не полагается. Никак не полагается на тридцатом году Советской власти, пусть даже здесь эта власть появилась не так и давно. С другой стороны, я — капитан МГБ, с довоенным пограничным, фронтовым смершевским и послевоенным опытом. Умею работать с информацией. Так что, если рассуждать отстраненно и логично, анализировать информацию и самих информаторов, приходишь к совершенно неприемлемому выводу: что-то такое да есть… И, кстати, пан ксендз на нее поглядывает, будто поверх винтовочного ствола, будто на прицел взял — но исключительно в спину, лицом к лицу смотрит безразлично, раскланивается вежливо — и словно бы откровенно боится ее служитель культа…

Сатанею я потихонечку от поганости ситуации. С одной стороны, невозможно, с другой — что-то такое просматривается, если на косвенных. Одно ясно: нет пока что доказательств ее связи со Смоком, спасибочки и на том…

Ситуация разрешилась внезапно и круто, без малейшей моей в том заслуги…

У Янины был старший брат, в соседнем селе, километрах в двадцати. Поскольку она числилась в разработке как возможная связная, навели справки и о ближайших родственниках, из которых, не считая проживающего с ней деда, только и оказался этот самый Ян. Ян, понимаете ли, и Янина… Видимо, родители сказки любили, у местных есть какая-то сказочка про Яна и Янину, уж и не помню сейчас, в чем там сюжет…

Ну, что… По советским меркам, натуральный кулак с большим хозяйством, с наймитами и наймичками, то бишь батраками и батрачками. Компрометирующими материалами область не располагает. Судя по всему, чихать ему с колокольни на любые политические силы — и на нас, и на бандеровцев, и, надо полагать, на все остальное. Типичный куркуль. До которого не доходят пока руки — но коллективизация, говорят в области, намечается и здесь. Но — компромата нет. Янина к нему в гости ездит частенько, отношения вроде бы теплые, по-настоящему родственные.

И, ночкой темною, плюнувши на исторический материализм, спрашиваю у одного из агентов: а что, с этим Яном ничего такого? Он, моментально понявши и ничуть не удивившись, отвечает: та ни, пане капитане, Ян-то обычный, как все, как вот мы с вами, в церковь ходит (а Янина, кстати, в церковь ни ногой, даже когда у них был какой-то большой праздник, и все туда отправились, детей вели, младенцев тащили, потому что оставить не с кем, село как вымерло, если не считать нас. Дед ее потащился, а она пошла гулять по лесу). И уточняет: Ян и не может быть никаким таким, это ж только одному человеку передать можно, вот бабка Янине и передала, а уж бабка у нее была, я вам сейчас расскажу…

Я его оборвал и велел перейти к текущим делам. Возвращаюсь и думаю, что торчим мы в тупике, что тут бы не грех разыграть оперативную комбинацию, только какую? Внедрение не пройдет, область пробовала еще весной, человека посылали опытного, кадрового сотрудника, но от него потом обнаружилась только голова, которую смоковцы в село еще живому тогда милиционеру на крыльцо подбросили… По материалам, Смока в свое время еще польская дефензива взять не могла, а там не дурачки служили. И тогда уже на нем было с полдюжины трупов: полицейские, еще кто-то…

А к обеду прошел слух: ночью Яна со всем семейством кончили…

Мы — в два оставшихся «виллиса», поскольку это сугубо наше дело, и на полсотни километров вокруг, кроме нас, нет представителей органов, не считая двух милиционеров в селах и уполномоченного областного МГБ, который как-то ухитряется тут выжить аж с марта. Не успели отъехать — бежит Янина, первый раз видел, чтобы она бежала. Как-то так вышло, что без всяких просьб с ее стороны и разговоров мы ее сажаем в машину — и по газам. Готовы встретить засаду, стволами ощетинились. Янина сидит, лицо, как у мертвой, бросает мимоходом:

— Не цепляйтесь вы так за бронь[4], пальцы аж побелели… Никого на дороге не будет.

Мы особенно не расслаблялись — но засады и правда не случилось. Приехали. Ну, что… Типичный почерк Смока. Ян был женат, дочке лет тринадцать, и мальчишке лет шесть. Всех четверых кончали холодным оружием, жену с дочкой сначала изнасиловали — но ни их, ни пацаненка не уродовали, а вот Яну лицо покромсали так… Явно мертвому — соседи клялись, что ни единого вопля ночью не слышали, хотя кто их знает…

Потолковали с милиционером, уполномоченным. Версия одна. С нашими Ян никогда не имел никаких связей — так что, скорее всего, Смок ему предложил работать на себя, а Ян, по своей привычке жить сам по себе, отказал в лоб.

Пускали Карая — следы обработаны, он не взял. Написали бумаги и уехали. И снова я по дороге думаю, что нужно попросить войсковую поддержку, и думаю, что хрен мне ее и на этот раз дадут…

И снова потянулись обычные будни. День на четвертый прибегает хлопчик — я его уже смутно помню, живет где-то неподалеку, — и, сдернув кепчонку, сообщает, что «панна Янина требует к себе пана капитана». Именно что требует, понимаете ли…

Я к ней пришел тут же. Она стоит, осунулась, щеки запали, но все такая же красивая, глаза нехорошо блестят, словно в лихорадке, а злости в них… Человека с такой злостью в глазах можно посылать с гранатой под танк, и он пойдет, я на фронте такое видел…

Не дав мне сказать ни слова, она спросила:

— Хочешь взять Смока?

И я, не раздумывая, ответил:

— Еще как.

Янина сказала:

— Живьем ты его не возьмешь. Но по земле ему больше не ходить. Да и всем…

— Повезет, панна Янина, возьму и живьем, — сказал я. — Дело знакомое…

— Не возьмешь, — ответила она. — Сядь за стол и сиди спокойно.

Я сел. Она поставила передо мной глубокую тарелку с водой — там плавали какие-то листики порезанные, свежие, но непонятно, какого растения. Зашла мне за спину. Я, видимо, явственно ворохнулся — ну, кто ее знает? — слышу, она фыркнула:

— Не бойся. Ты мне ничего плохого не сделал…

И кладет мне ладони на виски — теплые, ничуть не дрожат, сжимает виски так, что оба ее колечка, и на правой руке, и на левой, кожу давят чуть ли не до боли, но я терплю и не шевелюсь. Она начинает шептать что-то.

Сознание у меня ясное, но все вокруг помаленьку словно бы затягивает туманом, и вскоре я уже ничего не вижу, кроме воды в тарелке, и вода сначала краснеет, потом мутнеет, потом на ее месте образуется словно бы иллюминатор, и я за ним вижу человека по пояс. И не похоже это ничуть на современное телевидение — словно я смотрю в самое натуральное окошко, в иллюминатор без стекла.

Стоит он где-то под елкой и курит спокойно. Лицо, и точно, можно выразиться, породистое: черты тонкие, нос с горбинкой, губы в ниточку, темноватые. Очки круглые, в золотой оправе. Если вспомнить скудные данные и сопоставить… Смок, сволочь! Тут и гадать нечего!

Откуда-то издалека-издалека доносится голос Янины:

— Насмотрелся?

Едва выдавливаю из себя:

— Теперь и в темноте узнаю.

Смок пропал, и вместо него появилась поляна, наблюдаемая словно бы с некоторой высоты, словно я сижу высоко на суку на опушке. Приглядывался я, приглядывался… Характерная такая поляна. По форме вроде неправильного треугольника, справа, где склон, меж деревьями голая серая скала проглядывает, слева дерево явно расщеплено ударом молнии. И эту поляну я знаю, были мы и там. Километрах в десяти от села. Карай там ничего не обнаружил, да и мы тоже.

А потом все пропало, и зрелище, и туман, в тарелке снова вода с непонятными листьями. Янина убрала руки и говорит:

— А теперь слушай. Веришь ты или нет, но сделать ты должен именно так.

Минут через пять я чуть ли не бегом вернулся в одну из наших хат. Ребята все при деле — кто оружие чистит, кто воротничок подшивает. Только Вася Зуйко, поставив правый сапог на табурет, начищает его со всем усердием, а левый уже сверкает, как зеркало. Увидев меня, снял ногу с табурета, выпрямился и чуть ли не с мольбой:

— Товарищ капитан, ничего вроде бы не предвидится… Разрешите отлучиться?

Я стою и молчу. Трогаю через галифе в кармане, что она мне дала, и в голове ни единой мысли. Вася говорит:

— Буду просить, чтобы вышла за меня. Не могу я без нее, ночи нет, чтобы не снилась…

— Отставить, жених, — сказал я. — Не время. Боевая тревога…

Как мы, семнадцать человек с Караем и двумя ручниками, уместились в двух невеликих «виллисах» — отдельная песня. Ничего, уместились, проехали километров восемь до поляны, а оставшееся расстояние прошли пешком, со всеми предосторожностями. Могли и часовых выставить, хотя в прошлый раз мы ничего такого не засекли, прошли спокойно и ушли спокойно. И вот она, поляна…

Оцепить мы ее оцепили — но по скудости наших сил оцепление получилось хиленькое, со значительным расстоянием меж бойцами — но откуда ж мне подкрепление взять… Когда все были в готовности, я зашел за куст, чтобы никто, не дай бог, не увидел. Ни к чему мне потом лишние вопросы и разговоры. Не бывает, так не бывает…

Достал скляночку, что мне дала Янина, — маленькую, широкую, темного стекла, горлышко закрыто плотной бумагой, натуго перевязано черными нитками. Как наставляла Янина, пробил я бумагу пальцем, не трогая ниток, перевернул скляночку вверх дном. Посыпалась оттуда какая-то труха наподобие измельченных корешков, кусочки змеиной кожи, еще какая-то дрянь… Высыпал аккуратно, все до крошечки — и нисколько мне, советском офицеру, коммунисту и чекисту, не стыдно, что я это делаю, голова ясная, пустая какая-то, ни о чем я не думаю, и не хочу думать, и плевать мне, что бывает, а что нет, я Смока взять хочу…

Лег, приготовил автомат. Поглядываю на часы. Минут через пять в двух концах поляны земля с травой встает дыбом, открываются два великолепно замаскированных люка…

И как они оттуда сыпанули! Ну вот если напихать полный мешок диких зайцев, подержать сутки, а потом вынести в поле и вытряхнуть, то будет примерно то же самое… Даже почище — зайцы будут к свету привыкать, а эти уж сыпанули… Отталкивают друг друга, орут благим матом, мечутся…

Вот тут мы и начали работать изо всех стволов. Ввиду их значительного численного превосходства миндальничать не стоило — много пленных нам, в общем, без надобности, а если они очухаются и завяжут перестрелку, придется туговато — народец опытный и видавший виды… Поэтому их в основном клали на месте — ну, не наобум Лазаря, а с оглядочкой, я всем описал Смока и велел брать живым, он нам был крайне интересен связями с их зарубежной штаб-квартирой, или, как это именовалось, «центральным проводом».

И кончилось все довольно быстро: ну, два ручника и пятнадцать автоматов… по совести говоря, получилась бойня, какой я ни прежде, ни потом не видывал. Ну да кто бы их жалел…

То ли двое, то ли трое, опамятовавшиеся, все же прорвались — положили гранатами двух наших и порскнули в чащобу. Я отправил за ними троих с Караем, а сам занялся осмотром.

Результат был такой: тридцать два трупа… ну ладно, кой-кому из тех, кто явно кончался, помогли… один взят в плен целехоньким, еще двое легкоранеными. Смока среди них не наблюдалось. И тогда мы через оба люка, двумя группами пошли в схрон. Без всякой опаски — драпали они оттуда так, что вряд ли кто-то озаботился поставить мины. Светили фонариками, шли в хорошем темпе.

Схрон был сработан на совесть, как многие, которые я уже видел: все обито досками, пол-потолок-стены, строилось на совесть, с расчетом на долгое пребывание. Где-то тут у них должна быть и вентиляция, и клозет. Запашок, конечно, как обычно — хоть прищепку на нос вешай…

И тут я слышу впереди этакий собачий скулеж с подвыванием. Звуки странноватые наряду. Выскакиваем втроем в коридор направо (коридоры были длинные, да и ярусов наверняка два-три), я свечу фонариком, Акимов с Талафевым — автоматы наизготовку…

А он, Смок, словно бы и не чувствует, что попал в луч фонарика, — плетется вдоль стены, ощупывает доски руками, как слепой, скулит, будто кутенок, которого топят… Опасности от него никакой, сразу ясно.

Я тихонько позвал:

— Пане Смоче!

Он рывком повернулся на звук. Смотрел я на его какие-то секунды, но впечаталась мне эта рожа в память навсегда: перекошенная, дикая, без очков, глаза словно бельмами подернуты, и от них до подбородка две полоски крови, подсохшей уже, но накапавшей и на френч…

Я сказал уже громко:

— Ну вот и свиделись, пане Смоче! МГБ!

И тут он, слепой, с фантастической быстротой, на ощупь, рвет с пояса «лимонку», прижимает ее к груди, как лялечку — а кольцо так и осталось на поясе, чека выдернута, от запала дымок…

Едва мы успели отпрянуть за угол — тут и ахнуло. Взрывная волна нехило шухнула по коридору, осколки прожужжали… Когда мы высунулись снова, он еще подрыгивал ногами. А вид… Ну, у человека, который рванул «лимонку», прижавши ее к груди, вид получается малоприятный. Остается от него немало, но выглядит оно…

— Дальше пойдем? — тихонько спрашивает Акимов.

А я отчего-то совершенно точно знаю, что во всей этой норе больше нет ни одного «трезуба». И командую — на выход.

Тем временем вернулись те трое. Салимов, проводник, несет Карая, и сразу видно, что ничем тут уже не поможешь — голова болтается, глаза стеклянные, язык наружу… А Салимов все равно несет — он же его щенком взял в питомнике, выучил…

Оказалось, один из беглецов, самопожертователь сраный — а может, по приказу старшего — лег в засаду. Успел положить Карая, пущенного на длинном поводке, как самого на тот момент для них опасного, — а ребята моментально рухнули и загасили его из трех стволов. Судя по следам, двое ушли. Но без собаки их по чащобам уже не найдешь — ну да искать будет просто, они ж теперь без схрона, начнут по деревням прятаться, найдем, это проще…

Пришлось, уже не спеша, делать целых три рейса. Мы не только отвезли пленных — прихватили, завернув в найденную там же немецкую плащ-накидку, то, что осталось от Смока: противно, а надо. Прихватили еще двух жмуриков. Пригодятся. Был тогда такой порядок, быть может, по нынешнему взгляду и негуманный: этаких вот жмуриков выставляли в населенных пунктах на всеобщее обозрение. Наглядная агитация, так сказать: закрепят, чтобы не кувырнулся, автомат на шею, пистолет в руку, на грудь повесят табличку, где написано, кто он таков есть и как докатился до такой жизни… Было, было… Ну, обыскали схрон на скорую руку, забрали все бумаги, какие нашлись на виду. Скрупулезный обыск — это уже дело оперативников, не наше. Да еще я прихватил интересный трофей: американский кольт, на который в разных местах самопальным образом приварено штук семь антабок, то есть скоб — чтобы подвешивать под одеждой и стрелять из самых разных положений.

Развернули рацию, связались с областью, доложили все подробно и обстоятельно. Попросили автотранспорт. Нам вскоре ответили, что с транспортом полная запарка, в данный момент на территории области проходят сразу три боестолкновения, все в разгоне, а привлекать посторонний согласно предписаниям не следует. Велели подождать сутки-двое: никуда не денутся ни наши пленные, ни наши жмурики. И правда, никуда не денутся. Смотришь, тем временем и отыщем следочек тех двоих, чтобы уж зачистить как полагается…

Пленных я допрашивал поодиночке: ну конечно, без всяких стенографисток и записей, у меня и бумаги-то не было. Это потом, в области, будет им допрос со всей культурой…

Так вот, все трое, хотя сговориться, конечно, они не имели никакой возможности, показывали одно: сидели это они в схроне, как у батьки за пазухой, все было нормально и спокойно — и вдруг свет вспыхнул какой-то слабый и нелюдской. В чем последнее заключается, они никак объяснить не могли, но именно это слово все трое употребляли. И посыпались на них змеи откуда-то с потолка, натуральные гадюки, кучами, начали кусать за что придется, и такой ужас их взял, что они всей бандой ломанулись наружу, не думая и не рассуждая.

О чем я думал? Да исключительно о том, какая радость, что я их слушаю один, и мне не приходится все это на бумагу фиксировать. А больше и ни о чем…

На следующее утро, когда все было тихо и спокойно, Вася Зуйко снова попытался сквозануть по известному адресу с известными предложениями. Взял я его за гимнастерку, как в прошлый раз, только послабее, матернулся и спросил:

— Васюк, ты что, придурок? Девка себя от горя не помнит, а ты к ней свататься… Оставаться в расположении, то есть — ни шагу со двора. Прямой приказ старшего по званию и командира.

Он зыркнул, как солдат на вошь, но приказу подчинился…

Янину я так больше и не увидел. Живой, я имею ввиду.

Никто не ожидал, а они, те двое, пришли ночью. Едва сумерки легли. Лампа керосиновая у нее в горнице горела, занавески, как всегда, не задернуты — кто б решился за ней в окошко подсматривать. Дали из двух автоматов чуть ли не в упор…

Вот почему она, такая, не почуяла? То ли не умела, то ли от горя у нее что-то такое отключилось, а? Ну кто ж скажет… Потом уже выяснилось, что один из тех двух был родной племянник Смока, и пленные болтали, будто его опасались, потому что он что-то умел. Не ведьмак, но что-то такое умел…

От наших гранат это его не спасло. Именно оттого, что эти двое бродили по окрестностям, я на ночь посылал восемь человек парными патрулями обходить село. Один такой патруль оказался поблизости, рванул на выстрелы, столкнулся лоб в лоб, началась перестрелка, тут уж мы все вылетели, кроме тех двух, что охраняли пленных…

Мы их загнали в сараюшку на окраине села, обложили. На предложение сдаться они ответили огнем. Ну, оставалось помаленьку сжимать кольцо, козыри все у нас…

И тут Васюк Зуйко, который уже знал, что и как, попер огородом на эту хилую сараюшку, как сопливейший новобранец или полный идиот: в полный рост, как на параде, лупит короткими от бедра… Никто не успел кинуться, ноги ему подбить, свалить… Срезали они его наповал. Ну, что… Живыми они мне были без надобности, и я приказал забросать сараюшку гранатами, что и было быстро исполнено. Ахнули в том числе противотанковую, предназначенную для схрона, сараюшку разметало… Один еще дергался, я его дострелил.

Пошел в дом к Янине — мне полагалось по службе… Дедок молится под иконами, меня не видит и не слышит, она лежит… Удивительно, но лицо не задело. Совершенно спокойное лицо, ни испуга, ни боли, ни даже удивления, глаза открыты, такая же, как всегда, только в лице ни кровинки. Стою я, смотрю на нее, и в голове крутится одна мысль: почему, если этого не должно быть, оно все равно есть? Стою. В доме какое-то явственно слышное царапанье и шуршанье непонятно откуда, на чердаке словно ребенок тихонько похныкивает. Что-то жутковато мне стало, битому, прошедшему огни и воды, с автоматом на плече. Ушел я.

Назавтра, часов в десять утра, прикатили три «студера» — один с оперативниками, два под все наши грузы. Погрузились мы и уехали, и больше меня в ту деревню не заносило, хотя в той области я служил еще семь месяцев.

В области имело место кое-что… Дня через два, когда я уже готовился принимать новое задание, меня вызвал майор Мережин, мой непосредственный начальник. Разрешил закурить, дымит сам и сидит, молчит. Крепкий такой мужик, с ранней проседью, пятнадцать лет в органах, в тридцать седьмом сел, в тридцать восьмом был выпущен, восстановлен и реабилитирован — и, говорили, с тридцать седьмого у него и появилось аж восемь железных фикс вместо зубов. Сложное было время…

Потом прикуривает одну от другой и спрашивает:

— Вот как ты сам думаешь, можно представлять по начальству твой рапорт, где ты подробнейшим образом расписываешь, как все было?

Не особенно и раздумывая, я отвечаю:

— Пожалуй что нельзя.

— А зачем же писал?

— Как полагается, — говорю я. — Подробнейшим образом, ничего не упуская… Положено ведь. Не первый год…

— И вот так оно все было? — спрашивает он без особого любопытства, но очень серьезно.

Глядя ему в глаза, отвечаю:

— Так. И пленные показали…

Он закурил третью от второй, посидел… Говорит:

— Ладно. Бумагу перепишешь… Чтобы ни следа всякого этого. Местная жительница, после того как бандиты убили ее брата с семьей, сообщила тебе местоположение схрона… В таком вот ключе. Тебя учить?

— Не надо, — говорю я.

— Может, возражения есть? — щурится он.

— Ни малейших, — говорю я твердо и искренне. — Вот только пленные здесь под запись наверняка говорили то же, что и мне…

— Ну да, — говорит он. — Ну и что? Во-первых, все трое уже опознаны, и того, что за ними числится, достаточно, чтобы прислонить их к стеночке, как наверняка и будет. Во-вторых, мало ли что они могли нести с целью запутать следствие змеи там, нелюдское сияние… Может, косили под психов, чтобы избежать справедливой расплаты в дурдоме. Не первый раз. Помнишь, как Зачный Николая Второго изображал?

— Помню.

— Ну вот. Шагай и пиши правильно.

Я написал, конечно. Потом за ликвидацию банды Смока мне дали «Красную Звезду» и никого из ребят не обошли наградами, ни живых, ни павших. И никто к этому делу не возвращался, никаких вопросов не возникало. И никогда больше со мной не приключалось больше ничего неправильного.

Да, и Васюкова «лейка»… Я ее забрал, понятно, когда уезжали. Хотел проявить пленку, на память — Васюк несколько раз ухитрился Янину щелкнуть: якобы он запечатлевает сцены деревенской жизни, но вот так получается, что в кадр к нему на первом плане Янина попадает…

Пленка оказалась засвеченной напрочь, хотя фотоаппарат был хороший, надежный, я им потом несколько лет пользовался, и никогда он пленку не портил. Да и Васюк был фотограф опытный, занимался этим класса чуть не с шестого, в фотокружке при Доме пионеров. Я, в общем, как-то даже не удивился.

Янина мне снилась только раз — солнышко светит, покой и тишина, идем мы с ней по деревне и спокойно так, можно сказать, дружески о чем-то беседуем. Ни слова не помнил наутро, но твердо отчего-то уверен, что ни о каких ухаживаниях и речи не шло, просто шли и болтали, как старые знакомые, и так было хорошо на душе…

Боже ж мой, ну до чего она была красивая… Хорошо, что я в нее не влюбился ничуточки, а потому и не маялся ничуть. Но вот забыть не могу, перед глазами встает, будто все было вчера…

От автора: подобный пистолет, кольт с наваренными антабками, я видел лет десять назад в музее КГБ, в одной витрине с макетом схрона. Мало того: по некоторым деталям долгого, изрядно сокращенного рассказа можно без всякого труда назвать область, где все происходило, — правда, название деревни непросто установить. Но даже будь оно известно… И что? И толку? Когда пролетело шестьдесят четыре года? И пойми теперь, что бывает, а чего не бывает…

ВСАДНИК ВЕЧЕРНЕЙ ПОРОЙ

Оговорюсь сразу: я — материалист. Упертый, законченный, последовательный. Сугубый атеист. Отец мой от иудаизма ушел еще в юности, а к христианству и не подумал подходить. Мать неверующая. Воспитание я получил соответствующее, и не только дома: в то время, перед революцией, гимназеры чуть ли не поголовно были вольнодумцами, атеистами и материалистами. Ну, а уж после революции… И никогда у меня, в противоположность некоторым другим, не возникало мысли «обратиться к Богу». Не верю я ни в бога, ни в черта, ни в нечистую силу. Ни с кем из списка лично сталкиваться не приходилось. А эта история… Остаюсь в уверенности, что все могло иметь и чисто материалистическое объяснение, в виде цепочки нелепых и странных совпадении. Многое можно интерпретировать двояко.

Дело было в конце лета сорок пятого. Нашу кавалерийскую дивизию давно уже вывели из Германии, проехали мы Польшу и обосновались… скажем так, в тех краях, которые в тридцать девятом наши освободили от польского гнета и вернули в Советский Союз. Дислоцировали полками в одном из районов. Другие полки оказались в худших условиях, а нашему, так уж выпало, повезло гораздо больше: нас расквартировали там, где еще поляки в двадцатых годах обустроили военный городок для уланского полка. В войну там стояли немецкие эсэсовские кавалеристы, при наступлении ничего уничтожить не успели, разве что окна кое-где оказались разбитыми, но это сущие пустяки по сравнению с тем, что все остальное было целехоньким: конюшни, казармы, офицерские домики, словом, все, что поляки выстроили обстоятельно и на совесть — для себя старались…

Даже лазарет я устроил в том здании, что у поляков для этого и предназначалось. Немцы бросили немало медицинского инструментария, все оборудование, так что я в одночасье стал обладателем немалого хозяйства, какого у меня не было за всю войну. Кое-какие инструменты я прихватил с собой при демобилизации — все равно многое подлежало списанию, просто-напросто выбросили бы. Ну, это уже другая тема…

Наши тогдашние настроения можно охарактеризовать просто: сидели как на иголках. Ждали грядущей массовой демобилизации, не объявленной еще официально, но наверняка долженствующей скоро начаться. Чересчур уж огромной была армия военного времени для ее сохранения в мирное. Уже появился приказ Верховного о том, что демобилизуются инженеры и учителя. Кадровые военные, как легко догадаться, никакого желания уходить на гражданку не выказывали, но их у нас было не так уж и много, вы должны знать, какие потери понесла в сорок первом кадровая армия. Вот и у нас подавляющее большинство, в том числе и офицеры, включая вашего покорного слугу, — мобилизованные. Всем хотелось домой, к семьям, к прежним специальностям. Собственно говоря, у меня лично и до войны, и на войне профессия оставалась одной и той же, но я офицер военного времени, а не кадровый, мне бы назад, в клинику, у меня уже появились кое-какие соображения касательно кандидатской диссертации — главным образом на основе военного опыта. Нет во мне пресловутой «военной косточки», знаете ли, штафирка из штафирок.

Рассуждая логически, можно было предположить, что в первую очередь начнут демобилизовать пехоту из-за ее ненужной многочисленности и кавалерию, как безусловно отживший свое род войск. Но это — теоретически — а вот как сложится судьба каждого отдельно взятого человека, предсказать невозможно. Армия есть армия. Одного могли демобилизовать, а другого, такого же мобилизованного, в том же звании и с тем же местом в строю — оставить для дальнейшего прохождения службы. Примеров потом было предостаточно. Почему мешкали с демобилизацией, мы поняли в сентябре, когда началась японская кампания — но тогда, в конце лета, никто ничего толком не знал, как водится, слухи кружили самые разные, сплошь и рядом противоречившие друг другу, особенно усердно подхватывали те, что отвечали собственным надеждам, но и противоположных хватало. Хуже нет пребывать в столь подвешенном состоянии…

Так вот, был у нас один капитан, начальник полковой разведки. Малый лихой, толковый, не единожды отмеченный боевыми наградами и благодарностями Верховного. И я, и он оказались в одинаковом положении: в условиях мирного времени полковая разведка остается без работы, и у нас, медиков, работы практически нет — и прекрасно…

Была у капитана одна-единственная маленькая слабость — нет, не алкоголь, запивохой он, в общем, не был, если и употреблял, то, как иногда выражаются, в пределах средней нормы. Женщины у него были слабостью, и нешуточной, записной Дон Жуан. На гражданке его никто не ждал, малый был красавец, видный, с подвешенным языком, так что успехом у слабого пола пользовался немалым, что в части, что среди гражданского населения, везде, где мы проходили. Иные на этом поприще порой удостаиваются крупных неприятностей, но у него обходилось вовсе уж мелкими: то он сцепился с комэском из-за одной красоточки (моей, кстати, подчиненной), да так, что едва не устроили дуэль на пистолетах, то из-за него чуть не выцарапали друг другу глаза две связисточки, то дуреха-машинистка, которую он бросил, пыталась отравиться спичечными головками — девица что-то такое слышала краем уха про старые времена, но не подозревала, что в те времена спички как раз и были натуральнейшим ядом, а вот в наши от головок можно было заполучить разве что расстройство желудка. Но всякий раз как-то обходилось — на уровне матерного разноса. Ну, а когда мы грузились в вагоны и Германии и его прибежала провожать, рыдая и стеная, весьма даже красивая немочка, то не было и разноса, одни завистливые насмешечки. Я уже говорил, офицер он был толковый, его ценили и на всякие мелочи смотрели сквозь пальцы. Лично я, признаюсь, его чуточку недолюбливал: за то, что пасся и в моем хозяйстве. Слезы, страсти, истерики, медсестре предстоит со всем прилежанием ассистировать при операции, а у нее слезы в три ручья, и толку от нее никакого… Однажды я всерьез собирался написать на него рапорт — но уладилось как-то…

В тех уланских казармах мы простояли чуть ли не все лето. Городок располагался всего-то в полутора километрах, и не такой уж маленький, женского пола там имелось в избытке. Многие при малейшей возможности крутили там военно-полевые романчики, ну а уж наш лихой разведчик… Как писал наш великий баснописец — и шуку бросили в реку…

Впечатление на местных морально нестойких красоток он, нужно согласиться, производил нешуточное: синие галифе, парадная гимнастерка, ордена начищены, гнедой жеребчик-красавец под ним так и играет, сапоги сверкают — хромовые, разумеется, не кирзачи, серебряные фасонные шпоры, которые он нашел в одном немецком поместье, шашка всегда на боку, на груди непременно бинокль, ни к селу ни к городу, но уставом не запрещено… Чистой воды лейб-гусар. С теми же замашками. При жутчайшем недостатке не то что бойких кавалеров, но и вообще мужчин Дон Жуан наш как сыр в масле катался. На что мне было, строго говоря, наплевать: я ему не начальство и не замполит, главное, в моем хозяйстве давно уже не крутит девчонкам головы — хотя, с другой стороны, в условиях мирного времени я, скорее всего, смотрел бы на его похождения сквозь пальцы, все равно красавицы мои маялись от скуки.

И вот однажды прохожу я мимо ворот и вижу: наседает на часового какая-то особа женского пола. Услышал я фамилию нашего бравого капитана и заинтересовался — на фоне общего медицинского безделья и скуки вполне способно сойти за развлечение. Подошел я с отсутствующим видом, встал недалече, прислушался. Означенная особа требует «самого старшего командира», хочет принести жалобу на «розвратнего пана капитана», чье имечко произносит без малейшей запинки.

С первого взгляда было ясно, что охальничал наш удалец никак не в отношении ее лично: не то чтобы старуха, но пожилая, толстая, с двумя волосатыми бородавками. Учитывая, сколько в городке девчат, и самый распоследний солдатик на такую не польстится, не говоря уж о нашем весьма разборчивом ловеласе. Так что речь идет наверняка о дочке или о внучке. Впервые случалось, чтобы на капитана приходили вот так жаловаться. Подумал я не без некоторого злорадства: сколько веревочке ни виться. Хотя особого злорадства не было: все мы, и конце концов, мужики, что уж там. Да и баба оказалась какая-то неприятная: нахальная, визгливая, взгляд колючий, будто шилом сверлит…

В конце концов своего она добилась: пришел караульный начальник, послушал-послушал, махнул рукой и велел сопроводить ее к замполиту. Командира полка не стал тревожить. Но и прогонять не стоило: как-никак, советская территория, советская гражданка, жалобы мирного населения на военнослужащих следует рассматривать согласно установленному порядку. Да и бабенка была очень уж напористая — что местным вообще-то в ту нору было не свойственно: тихие такие, словно пришибленные, слишком много над ними пронеслось: сначала поляки, потом мы, потом немцы, потом снова мы, а вдобавок банды, подполье…

Я не стал специально ходить и выяснять, в чем там дело, — не было особого интереса. Я же не деревенская кумушка, чтобы собирать сплетни. Хотя было чуточку и любопытно. Однако все разрешилось само собой: замполит пришел ко мне, он так частенько приходил: посидеть, поговорить, выпить, что уж там, малую толику разведенного медицинского. Хороший был мужик, демобилизации ждал и маялся: он на гражданке был учителем, потом директором школы, никак не пылал желанием оставаться в кадрах, семья из эвакуации вернулась, письмами забрасывала… В точности как моя. И возрастом мы были схожи, почти ровесники, и на жизнь во многом смотрели одинаково, и в других отношениях имелось много общего. Любил я с ним поболтать.

Вот и сейчас выставил… толику. Про эту бабу он заговорил сам, я его на мысль не наталкивал. Ему она тоже не понравилась, оставила самое неприятное впечатление: крикливая, грубая, взгляд колючий…

— Такие вот порчу и наводят, Борис Исаакович, — сказал он со вздохом.

Я усмехнулся:

— Вам ли в порчу верить?

— Ну что вы, я чисто фигурально, — сказал он, ухмыляясь. — Как сказал приснопамятный Василий Буслаев — а не верую я, Васенька, ни в сон, ни в чох. Просто-напросто мне в какой-то момент подумалось: существуй на свете ведьмы и прочие колдуньи, выглядели бы именно так…

Что выяснилось… Она утверждала, что наш записной ловелас не просто совратил ее непорочную внучку, а еще и, простите за вульгарность, обрюхатил, девчонка на третьем месяце — и наш Дон Жуан, как только про это услышал, больше носа туда не казал. Но она-то может привести массу подробностей, описать его со всей точностью, сказать даже, какой у него портсигар, какие награды (и описала подробно, все сошлось). От немцев, кричит, уберегла, а тут — нате вам… Свалилось несчастье. А посему совратитель должен немедленно на девушке жениться, иначе ему, она сразу предупреждает, ох как не поздоровится. Вы и не представляете, пан офицер, как ему не поздоровится…

Замполит себя проявил большим дипломатом. Как ему в сложившейся ситуации по должности и полагалось. В принципе, сказал он, взыскание на виновника наложить могут — но вот заставить его жениться будет не то что трудно, а прямо-таки невозможно. Нет такой власти ни у командира полка, ни у более высокопоставленных командиров, и уставы такого не предусматривают. Подобные дела рассматривает народный суд — но и он может разве что присудить алименты в случае твердого установления отцовства, однако заставить жениться не в состоянии. Тем более что, как явствует из ее же слов, девушка совершеннолетняя и никакого насилия не было.

Баба ему отрезала, что в суд никогда не пойдет, поскольку получится огласка на весь город. Довольно и того, что незамужняя девушка из приличной семьи будет рожать. Заставьте его жениться — и точка. Иначе ему крепенько не поздоровится.

Замполит ей второй раз объяснил с величайшим терпением, что заставить жениться, как ни прискорбно, блудливого капитана никто не в состоянии.

Нет никаких законных возможностей. Он, конечно, понимает положение просительницы, но должен предупредить хоть и вежливо, но твердо: кое-каких словечек ей лучше бы не употреблять. Что значит «ему не поздоровится»? Что значит «я ему устрою такое»? Такие обороты, гражданочка, лучше бы не употреблять, потому что они поневоле наталкивают на мысль о каких-то незаконных действиях с вашей стороны. А учитывая сложную обстановку, наличие бандитского подполья… Лично он, замполит, ничуть не сомневается, что все это было сказано из чистой запальчивости и она не имеет в виду, что может предпринять что-то против советского офицера. Сам он все прекрасно понимает, но есть люди, которые подобные высказывания могут истолковать по-другому, так что ей следует быть осторожнее в выражениях.

Склочная баба как-то особенно ядовито усмехнулась и заявила: она женщина порядочная, и, Боже сохрани, никаких законов как не нарушала раньше, как не намерена нарушать и впредь. Она совсем другое имела в виду. Что именно, объяснять не пожелала. Только, уходя, повернулась от порога, и, уставясь глазками-буравчиками, ухмыляясь, обронила:

— Лучше бы ему, пан офицер, жениться по-хорошему, чтобы не пожалеть потом…

И дверью хлопнула так, что штукатурка с полотка едва не посыпалась.

О дальнейшем мне опять-таки не пришлось никого расспрашивать — мои собственные подчиненные (все поголовно — женский пол) очень быстро эту историю стали обсуждать практически в голос. Разбившись на два лагеря: одни считали, что бедняжка наш ни в чем не виноват и какая-то вертихвостка хочет его с помощью вранья окрутить, другие, не столь благожелательные к капитану, злорадствовали: наконец-то вляпался, бабник чертов… От скуки и безделья развели такие шумные дискуссии, что поневоле будешь в курсе дела.

Замполит его довольно быстро вызвал и ознакомил с устным сигналом. Капитан держался так, как, что греха таить, многие на его месте. Сначала пробовал вилять, уверял, будто никакой такой девицы он знать не знает и видеть не видел. Ну, замполит за долгие годы работы в школе наслушался столько неуклюжих оправданий и откровенного вранья… Пользуясь кое-какими подробностями, полученными от той неприятной бабы, в конце концов припер он капитана к стенке и добился чистосердечного признания: ну, было дело, есть такая девица, и у капитана с ней какое-то время были отнюдь не платонические отношения.

Но дальше он стоял на своем: никакого ребенка признавать не намерен, это не от него, девчонка, как он слышал, крутила со многими, и до него, и после и даже вроде бы в то время, когда у них были отношения. Мало ли от кого у нее там ребенок. Ну, и разумеется, ни о какой женитьбе и речи быть не может, он еще не сбрендил окончательно, чтобы жениться на первой попавшейся шлюшке, усмотревшей отличную возможность прикрыть свои грешки. И вообще, он, всерьез опасаясь венерических заболеваний, всегда пользуется отличными немецкими презервативами, у него еще с Германии большой запас. Вот, убедитесь, товарищ замполит, и сейчас в кармане, вот они…

Боже упаси, я не хочу сказать, будто он подлец. В общем и целом, неплохой был парень. Просто-напросто так уж устроена наша жизнь: очень многие мужики на его месте выбирают именно такую линию поведения: знать ничего не знаю, я тут ни при чем, мало ли от кого ребенок, жениться на первой попавшейся не намерен. И точка. Мало ли примеров?

Замполит оказался в сложном положении. В суд идти, уже ясно, никто не намерен. Письменную жалобу эта баба подавать отказалась. Изнасилования не было. Девчонка совершеннолетняя. Нет никакой официальной основы хотя бы для того, чтобы назначить партсобрание и вынести капитану взыскание, с занесением либо без такового. Командиру полка он, разумеется, обязан доложить, но и тот окажется в столь же пиковом положении. Капитан на хорошем счету, официальным порядком сделать что-либо невозможно. Что остается? Ну, грохнет комполка кулаком по столу, наорет на проштрафившегося матом — комполка у нас старый кавалерист, в Красной Армии с девятнадцатого года, может запустить так витиевато и смачно, что одесские биндюжники позавидуют… И все. Нет никакой возможности ограничить пребывание капитана за пределами части — в городке расположился штаб дивизии, капитан то и дело туда отправляется по служебным надобностям, мало ли по какой причине может задержаться, конвой к нему не приставишь, нет законного основания. Так что есть все возможности и дальше очаровывать женский пол… Наконец, где гарантии, что и в самом деле все было именно так, как излагала баба? Может, девка и в самом деле гуляла направо и налево, по всем азимутам? Установить это в данный момент невозможно, поскольку в суд никто не намерен обращаться, а проводить своими силами расследование опять-таки нет ни законных оснований, ни формального повода. Тупик. Если снова вспомнить классику — хоть ты лоб себе разбей, а не выбьешь двух рублей…

Замполит прочитал капитану долгую нотацию — как сам потом признавался, уж безусловно без всякой надежды на то, что она возымеет хоть какое-то действие. Должен же он был хоть что-то предпринять? Капитан выслушал смирнехонько, с видом оскорбленной невинности, получив разрешение идти, удалился. Замполит после некоторых раздумий все же доложил командиру полка. Комполка, как и было предсказано, вызвал капитана и (в форточку слышал) покрыл его ядреным матом. Тем дело и кончилось, баба больше не появлялась, повесток из народного суда не приходило, через несколько дней даже самые мои завзятые сплетницы перестали об этой истории вспоминать — всем наскучило. А тут вдобавок один ухарь из второго эскадрона, будучи в увольнении, перекушал самогонки, увидел привязанную неплохую лошадь, запряженную в дрожки, отвязал, выпряг и поехал гарцевать под окнами своей симпатии, да вдобавок подрался с явившимися по его душу милиционерами и был усмирен только комендантским патрулем. Дрожки были районного прокурора, тот разобиделся, поднялся шум до небес, и новая, выражаясь современным языком, сенсация все прежние заслонила. Про капитана и думать забыли.

Примерно через неделю все и случилось…

Бывшие уланские казармы, как я уже говорил, располагались в полутора километрах от городка, метрах в трехстах от большой дороги — ну конечно, немощенной на протяжении этих трехсот метров, от шляха и до ворот, по обе стороны росли старые тополя, чуть ли не вековые. Раньше, я слышал, на месте казарм стояло панское имение, но его дотла сожгли то ли в первую мировую, то ли в гражданскую, и хозяин куда-то подевался. Только аллея и осталась.

Нужно еще, я думаю, кратко обрисовать обстановку. И бандеровцы, и аковцы там похаживали. Но серьезной угрозы не представляли, в отличие от других районов. Тамошние леса никак нельзя назвать чащобами, скорее уж редколесье, где легко пройдет и пехотинец, и кавалерист. Буквально через неделю после того, как нас туда перебросили, несколько эскадронов смершевцы привлекали на войсковую операцию, устроили масштабное прочесывание с неплохими результатами. Вообще, в районе, где размещена кавалерийская дивизия, особенно не нашкодишь: попробуй, если что, уйти на своих двоих от всадников… Так что враждебные элементы существовали в основном в виде подполья. Иногда выходили на дороги подальше от города, случилось несколько убийств совработников, милиционеров, обстреливали одиночные машины. Нападений на расположения войск пока что не было, но ожидать следовало всего: могли подобраться в темноте, бросить парочку гранат, не с намерением нанести серьезный ущерб, просто по своей поганой натуре напакостить, чем могут. Поэтому под ружьем всегда держали усиленный караул, с заседланными лошадьми.

И вот, однажды вечером… Еще не стемнело, но уже смеркалось. Часовой у ворот услышал выстрелы на аллее, моментально определил, что палят из пистолета, совсем недалеко. Согласно инструкции, выстрелил в воздух, караул подняли моментально, послали в ту сторону. Я с ними потом, учитывая случившееся, говорил со всеми.

Наши успели отъехать от ворот метров на полсотни, когда увидели, что им навстречу бежит человек, да как бежит… Сержант сказал: «Будто за ним черти гонятся». Они хотели было действовать по уставу: «Стой! Кто идет, стрелять буду!» — но быстро определили, что это наш офицер, а там и узнали капитана. У них на глазах он полетел кубарем — шашка меж ног попала — но тут же вскочил с невероятным проворством, кинулся прямо на них, двое едва разъехаться успели. Ну, у них была своя задача, и они поехали дальше. Метрах в ста пятидесяти, посреди аллеи, лежал капитанов гнедой, весь в крови, издырявленный пулями. Еще дергался, пытался поднять голову, но сразу было видно, что с ним кончено. Пришлось дострелить…

Сгоряча им дело показалось ясным: какая-то вражина подкралась сумеречной порой и обстреляла капитана из-за деревьев. Тут как раз подскакали на подмогу еще конные, все вместе они прочесали окрестности, конные рванули в обе стороны по шляху, но никого не нашли.

Тем временем оставшиеся на территории уже сообразили: что-то тут не то. Капитан, простоволосый, с пистолетом в руке, проскочил в ворота и кинулся бежать, полное впечатление, куда глаза глядят. По отзывам одного из очевидцев, «трусы на фронте так не драпали». Его перехватили, остановили, окончательно убедились, что с ним плохо: стучит зубами, трясется, вскрикивает что-то, пистолет зажал так, что едва разжали пальцы. Натуральнейшее шоковое состояние. На фронте с подобным многим сталкиваться приходилось, поэтому отреагировали привычно: стали успокаивать, уговаривать, помаленьку притих, перестал вырываться и никуда больше не бежал. Недолго думая, повели его в лазарет, послали за мной, по дороге кратенько объяснили, что случилось.

Я не психиатр, я хирург. Самая востребованная на фронте медицинская специальность. Штатных психиатров на войне не было. Потому что в этом не имелось особой нужды. Война имеет свою специфику и в том, что касается болезней. Вот, например, практически не встречалось случаев аппендицита. Почти не было простуд — при том что сплошь и рядом люди были в условиях, благоприятнейших для развития простуды, на гражданке человек давно бы слег с простудой, а то и пневмонией, или по крайней мере мучился бы насморком, выражаясь попросту, бил бы соплю оземь. А на фронте как-то обходилось, словно организм давал себе команду: «Отставить, не время!»

Точно так же обстояло и с душевными болезнями. Психические расстройства, вплоть до сумасшествия, случались, но не в таких размерах, чтобы держать в медсанбатах штатных психиатров. Обходились, как говорится, своими силами. Был один интересный случай, не у нас. Офицерик в мелком чине, по-моему, старший лейтенант, вдруг в одночасье, выражаясь вульгарно, подвинулся умом. И стал уверять старших по званию, что он — личный уполномоченный Верховного Главнокомандующего, будет сейчас говорить с товарищем Сталиным но прямой линии, а потому приказывает всем покинуть блиндаж. И, знаете, такова оказалась сила убеждения, что офицеры, все выше его по званию и по положению, вышли из блиндажа, чтобы не мешать секретному разговору.

Не особенно и раздумывая, налил капитану спиртику. Подобные методы официальной медициной не предусмотрены, но на практике очень помогают…

Вот и теперь помогло. Стал приходить в себя, чуть порозовел, попросил еще. Налил я ему скупо, пьяный он мне ни к чему. И, видя, что контакт налаживается, стал не спеша, уговорами, но достаточно твердо доводить до него нехитрую мысль: нужно рассказать подробно, что случилось. Объяснил: я уже знаю, что своего коня, такое впечатление, он застрелил собственной рукой. И поскольку он не мальчик, а боевой офицер, прекрасно должен понимать: исчерпывающие объяснения давать придется, рано или поздно, с той троицей, что стоит за дверью, в молчанку не особенно и поиграешь. Кое-какие строгости военного времени уже отменены, но это его положения не облегчает.

Разговор налаживался трудно. Он стал твердить, что я ему не поверю, и никто не поверит, потому что такого на свете не бывает. Я ему внушал: молчать — еще хуже, в данной ситуации… В конце концов он стал рассказывать.

Выходило, по его словам, так: где-то посередине аллеи гнедой повернул к нему голову, насколько удалось, оскалил зубы и заговорил. Громким, ясным, внятным человеческим голосом. Примерно следующее, перемежая ругательствами: подлец, скотина, развратник, кобель, отольются тебе девичьи слезы в самом скором времени, заплачешь, да поздно будет…

Капитана прямо-таки вынесло из седла, слетел кубарем, отскочил — а конь, тряся головой, скалясь, так же громко, внятно и разборчиво продолжает в том же духе: пришла расплата, блудливая твоя морда…

Вот тут капитана, по его собственным словам, проняло. Страх навалился дикий. Уже совершенно не рассуждая, что делает, выхватил пистолет и стал палить, пока не расстрелял обойму, а потом кинулся в расположение, себя не помня…

Ну, что тут скажешь? Я не психиатр, но определенное мнение сложилось… Дал я ему брома, снотворного, отвел в изолятор и уложил на койку. Оставил медсестру с ним подежурить, а сам пошел и свой кабинет, где меня ждали все трое. Изложил все, что услышал. Добавил еще: насколько я могу судить, о белой горячке речи быть не может: запоем он не пил (с этим, переглянувшись и покивав, согласились все трое). Речь, следовательно, может идти исключительно о внезапном психическом расстройстве, остром приступе. Не будучи психиатром, ставить диагноз и утверждать что-то определенное не берусь. Но не сомневаюсь, что виной всему психическое расстройство. Бывали похожие случаи…

Вижу, что со мной, в принципе, согласны. Что делать дальше, никто, включая меня, толком не представляет. Особист сказал, что разузнает в городке, есть ли там психиатр. Больницу открыли заново еще в прошлом году, после освобождения, может, там и психиатр найдется. Как пока что быть с капитаном? Поразмыслив, решили: смотря по обстоятельствам. Сажать под арест в такой ситуации как-то не вполне уместно. Если назавтра случится обострение, так и держать в изоляторе — хотя дверь там хлипкая, если станет буйствовать, сможет выломать легко, изолятор все же — не палата для буйных. Квалифицированного медперсонала у меня нет, но можно, если возникнет такая необходимость, поставить на дежурство парочку солдат. Его же собственных разведчиков — эти любого скрутят так, что не вырвешься. А там придумаем, куда его отправить.

Утром он, после брома и снотворного, был тихий, заторможенный, буйствовать, вообще шуметь даже не порывался. Я с ним немного поговорил. Он упорно смотрел в сторону, потел, тяжко вздыхал — но от вчерашних слов не отказывался. Говорил, что все так и было. Сумасшедшим он себя не считает, просто так оно все и было. Ну, даже мне известно, хотя я не специалист: ни один психически больной человек себя больным ни за что не признает…

Но держался он спокойно. И я под свою ответственность отпустил его на квартиру. Поляки там обустроились неплохо, для офицеров были устроены хорошие квартиры, так что мы разместились с непривычным комфортом, от которого успели отвыкнуть. Правда, иным младшим офицерам пришлось жить по двое — у нас штатная численность офицеров оказалась больше, чем в польском уланском полку. У капитана, ввиду занимаемого положения, была отдельная.

Напоследок я снова напоил его бромом. И приняли кое-какие меры, кратенько поговорив с комполка: вызвал лейтенанта, заместителя капитана, ого ординарца, кратенько обрисовал положение дел и попросил обоих приглядывать. Не следить, боже упаси, но приглядывать, насколько возможно. Дал ему на пару дней освобождение от службы, опять-таки с разрешения комполка, велел отлежаться, выспаться, не нервничать…

После обеда пришел ординарец и, уставясь и сторону, доложил:

— Плохо с капитаном…

Оказывается, посидев в квартире пару часов, капитан пошел в конюшню, к своим разведчикам, которые как раз чистили лошадей. Ординарец во исполнение моих инструкций увязался следом, якобы по своим надобностям. Сначала все было нормально, но через пару минут… Капитан вдруг как-то странно дернулся, завертел головой, глаза стали, по выражению ординарца, «совершенно очумелые». И выглядело все так, опять-таки по словам ординарца, словно капитан к чему-то старательно прислушивается. Но к чему там прислушиваться? Ребята чистят коней, перешучиваются, все как обычно… И вдруг капитан срывается, пулей вылетает в дверь, ординарец бросается следом и видит, как капитан убегает со всех ног. К себе на квартиру. Ординарец — следом. Сидит капитан, на себя не похож, смолит одну от другой, смотрит на налитый доверху стакан водки и бормочет что-то вроде:

— Неужели достала, ведьма старая?

Ординарца, когда тот попытался осторожненько расспросить, все ли в порядке, капитан поставил по стойке «смирно» и велел убираться к чертовой матери. Тот подчинился: капитан не под арестом, от службы не отстранен, разве что освобожден на пару дней по медицинским показаниям, остается непосредственным начальством… Вышел ординарец и прямиком ко мне. Толковый был малый.

Велел я ему передать капитану, чтобы немедленно пришел ко мне.

Стою у окна, смотрю на мощеный плац. Вижу капитана: идет нехотя, понурился… Наперерез ему коневод ведет двух расседланных коней в недоуздках — обычная, будничная картинка для кавалерийского полка. Капитан проходит было мимо, перед самыми лошадиными мордами — и вдруг шарахается так, словно вместо лошадей там оказался какой-нибудь уссурийский тигр. Уставился на мирных животин с отвисшей челюстью, посмотрел вслед, кое-как взял себя в руки — и вскоре вошел ко мне.

Снова я начинаю его осторожненько расспрашивать — но ведет он себя теперь совершенно иначе, не отнекивается, не прячет глаз, отвечает охотно, даже как-то… механически. На лице словно бы безразличие, опустошенность, будто ему совершенно все равно, что происходит и с ним, и вокруг него. Совершеннейшая апатия и отрешенность — но как ого истолковать, я не знаю.

Стоило ему зайти в конюшню, как ближайшие лошади опять с ним заговорили — ясными, внятными, громкими человеческими голосами. Судя по тому, что разведчики и ухом не повели, слышит их только он один. Что говорят? Да примерно то же самое: отольются тебе, коту мартовскому, девичьи слезы…

— А вот только что, на плацу? — спрашиваю я. — То же?

Он кивает и, глядя куда-то сквозь меня остекленевшими глазами, без запинки отвечает: вот именно. Оба коня ему в один голос — допрыгался, кобель поганый?

Видя, что обстановка благоприятная, уже без экивоков начинаю расспрашивать прямо и подробно. Этим, судя по его словам, все и ограничивается: кони с ним разговаривают человеческими голосами, порицают за блудливость, ругают. И только. В остальном — все как прежде.

— Я уже догадался, доктор, — говорит он спокойно, отрешенно. — Это Наталкина бабка меня достала. Как и обещала. Она меня, сволочь, изведет, и ваша медицина ничем тут не поможет. Никакая ваша медицина против ведьмы не пляшет. А она, точно, ведьма, теперь никаких сомнений…

Боже упаси, я с ним не дискутирую и уж тем более не пытаюсь убедить, что никаких ведьм на свете быть не может. С психически больным спорить нельзя, уж это-то я знаю. Припомнилось мне кое-что, и я спросил:

— Это что же, та баба с бородавками?

— Ну да, — сказал капитан равнодушно. — Она самая, стерва. Только жениться все равно не буду: у меня к Наталке ни капли чувств, так, побаловали… И потом, если она от бабки что-то переняла, была бы не семейная жизнь, а тихий ужас…

Если рассудить, все, что он говорит, укладывается в некую стройную систему — но именно так у больных и обстоит, я читал. Делается одно-единственное ненормальное допущение, и вокруг него выстраивается система…

Ну вот что мне с ним прикажете делать? Не буйствует, в изолятор запирать вроде бы нет повода. Нужными медикаментами не располагаю… Говорящие кони, ведьмы… Хорошо еще, что этим пока и ограничивается…

Дал я ему еще брому и отправил домой. А сам пошел к особисту. Особист в некотором унынии: он уже успел посидеть на телефоне. В городе психиатра нет. В области есть, но там именно что врач при больнице, а ближайшая психиатрическая лечебница — только под Киевом. Не ближний свет, но нуждающихся в госпитализации отправляют именно туда, потому что больше и некуда.

Мои доводы особист воспринял хорошо. Ближайшие специалисты только в Киеве, а оставлять человека в таком состоянии без квалифицированной медицинской помощи никак не годится. Если это начнет развиваться, если наступит обострение, последствия могут оказаться самыми непредсказуемыми. Сажаем в машину, отправляем с сопровождающими в область, и если тамошний психиатр сочтет нужным, направит в Киев.

Позвали лейтенанта и объяснили суть дела. Он сказал, что медицине виднее — и конечно, нужно что-то делать, а то неизвестно, чем и кончится. Особист пошел к командиру полка получить соответствующее распоряжение, лейтенант — на квартиру к капитану, а я — изложить все подробно к письменном виде для областного психиатра.

Минут через пятнадцать ко мне и прибежали…

Лейтенант осторожненько, обиняками, тщательно подбирая слова, объяснил капитану, что ему нужно собрать необходимые вещички: мыло-помазок, смена белья, ну там, что еще понадобится… Нужно, медицина и начальство настаивают, съездить к доктору в область,

Он говорил, капитан выслушал совершенно невозмутимо. Нисколько не удручился, пробормотал что-то вроде: надо так надо… Вышел в другую комнату, и почти сразу же там — выстрел. Ну, что. В висок, умелой рукой… Медицине делать уже нечего. Личное оружие ему так и не вернули, но у него остался трофейный «вальтер». С фронта, несмотря на пограничные проверки, этого добра натащили столько… Упущений ни с чьей стороны потом так и не усмотрели — военная прокуратура провела следствие, а как же…

Вскрытие делал я сам: несомненное самоубийство, но таковы уж порядки. Потом, когда я составил все бумаги, пришел особист. Посидел, помолчал, словно собирался с духом. И спросил:

— Товарищ подполковник медицинской службы, можете установить наличие или отсутствие яда?

Человек был насквозь практический, в облаках не витал. Я чуточку удивился, но ответил чистую правду:

— Не располагаю такими возможностями, товарищ майор. Единственное, что могу сделать, — проверить на мышьяк. «Мышьяковое зеркало» можно провести и при наших скудных возможностях. И не более того. Мы ведь — фронтовая медицина, нет у нас ни токсикологов, ни должного оснащения… Разве что отвезти в область…

— Придется, — сказал он, не раздумывая.

— А почему вы решили… — сказал я.

Особист помялся:

— Да просто пришло в голову… Помните, приходила тетка на него жаловаться? Из-за внучки? Ах, вы ее даже видели… Значит, сами слышали, как она сыпала угрозами? Народ здесь… специфический, Советская власть без году неделя. Этакая вот неприятная баба могла чего-нибудь подлить или подсыпать…

Подумав, я сказал, что лично мне это представляется маловероятным. Рассуждая логически, подсыпать что-то или подлить можно было исключительно в тот же день, незадолго до вечера. Но вряд ли капитан после того, как эта баба ходила к замполиту, бывал у них дома, скорее уж обходил десятой дорогой. Как же она ухитрилась? Слишком много допущений делать придется. Я, конечно, не токсиколог, но что-то не слышал о ядах, которые действуют таким вот образом: подобно заложенной мине. Долго дремлют в организме, а потом внезапно срабатывают и вызывают у человека психическое расстройство. Нет, заранее, задолго до событий, она ему дать яду никак не могла, а совсем незадолго, и тот день… Плохо верится.

Особист сказал, что в этом есть резон, — но проверить все равно не мешает. Не скажу, что он был из породы «сверхбдительных», просто иногда, по себе знаю, для очистки совести, учиняешь все возможные проверки и перепроверки. Да и заняться, между нами, ему было нечем, от безделья маялся, как и я…

Только это все оказалось впустую. «Мышьякового зеркала» я сделать не смог, тут я поспешил: это не столь уж и сложная процедура, требуются лишь серная кислота и цинк. Серная кислота имелась, а вот пару кусочков цинка взять было негде. Тело увезли в область — но и там не обнаружили никаких следов яда. Там и похоронили. Ни эту неприятную бабу, ни ее внучку особист так и не нашел: никто не знал ни имен, ни адреса, а после того, как обнаружилось, что следов яда в организме не нашли, не было основ начинать следствие. Писать мне пришлось много и беседовать со следователем из военной прокуратуры, я все изложил как мог подробнее, но про «ведьму» не упоминал. Ведьм не бывает…

ЛЕСНАЯ ЛЕГЕНДА

Ничего, если я начну с самого начала, и разговор будет долгий — как мы вообще туда попали, зачем? Все мы люди, порой тянет по-стариковски поболтать, как в песне поется, об огнях-пожарищах, о друзьях-товарищах, но вот далеко не всегда и можно. СМЕРШ как-никак. Кроме подписок по данным конкретным операциям (а их порой брали и с тех, кто подписками и так был увешан дальше некуда), была еще железная общая установка: сколько бы там лет ни прошло, словечком не вспоминать о тех делах, с которых гриф секретности не снят. Въелось, знаете ли. Вы не против? Отлично.

Обстоятельства тут такие. Не просто снят гриф секретности (о чем старого военного пенсионера никто и не проинформировал бы). Тут даже почище: рассказ о той операции буквально три месяца назад попал в общедоступную документальную книгу, вот в этот самый сборник. Может, вы его читали? Тогда можно перейти сразу к главному. Нет? Ну тогда старикан, уж не посетуйте, поболтает — правда, без лишнего многословия, вычленять буду основное.

В книге в этой все описано достаточно подробно, хотя многое — в общих чертах. Ну, а тот случай никто ни в один рапорт не включил, так что я касательно него никак не связан никакими подписками. Ну, понятно, не будь книги, я бы рассказал без всего сопутствовавшего, отделался бы чем-нибудь вроде: «Оказались мы там, выполняя задание командования…» Очень удобная формулировка: и не объясняет ничего, и все вроде бы ясно. Ну, а коли уж все рассекречено и, говоря казенно, доведено до широкой общественности, можно и напрямую…

Так вот… Март сорок пятого. Армия занимается своим делом, мы своим: немецкая агентура в наших тылах, окруженцы, банды, все прочее. И вот однажды наши ловят в эфире радиопередачу, а там и еще одну, тем же почерком, и еще одну. В относительно глубоком тылу, более чем в пятидесяти километрах от линии фронта. И определенно это немцы, что легко было установить по некоторым сугубо специфическим признакам. И еще до того, как подключились дешифровщики, качнув на косвенных, наши выдвинули версию, что это никакая не заброшенная агентура. Агентуру свою немцы готовили очень даже неплохо, и радисту накрепко вдалбливали в голову кое-какие правила: передача по возможности должна быть как можно короче, и после каждой следует менять дислокацию, перебираться подальше. А этот фриц шпарил сущими простынями, да вдобавок с одного и того же места, чувствовался обычный, как пфенниг, армейский радист, попросту не обученный кое-каким шпионским премудростям, — и рядом, очень похоже, нет никого, кто бы эти премудрости знал и мог поучить дурака уму-разуму. Так что запеленговали его в том лесном массиве очень быстро.

А там и дешифровщики сработали оперативно. Честно говоря, на сей раз не благодаря своему умению, а оттого, что кто-то толковый перевернул ворох трофейных бумаг, сопоставил кое-что и сделал выводы, каковые в докладной и изложил.

По всему выходило, что передачи ведет один из радистов немецкой пехотной дивизии, которую наши незадолго до того взяли в котел и расчихвостили так, что вырваться удалось буквально горсточке, н том числе и тому болтуну, оказавшемуся, видимо, настолько добросовестным служакой, что рацию не бросил и не изничтожил, пер на горбу. Вся их штабная документация, в том числе и шифры (и даже один целехонький шифровальщик), попали к нам, куда следует. Так что с расшифровкой долго и не возились.

Сгоряча решили, что дело скучное и абсолютно нам неинтересное. Обычные окруженцы, не диковина. Забились в глушь и задумались, как жить дальше. Шестьдесят два человека, такая сборная солянка — пехота, безлошадные танкисты, артиллеристы без матчасти. Командование над ними по праву старшего принял майор, командир батальона той самой разгромленной дивизии. По предварительным прикидкам, дурак с инициативой. Офицер потолковее (как многие на месте майора и поступали), да что там, толковый унтер быстро принял бы единственно возможное решение: не торчать в лесу, как леший на пне, а уходить на запад, к своим, попытаться перейти линию фронта. Крайне рискованно, но ничего лучшего в таком положении и не придумаешь. Либо идти сдаваться, либо пробираться к своим.

А этот экземпляр со своим сбродом (который он в радиограммах именовал «подразделением», ха!) торчал на одном месте и форменным образом ныл: сухпай вот-вот доедят, патронов по горсточке, просит «инструкций и помощи».

Инструкции — это бы еще ладно, не самый выдающийся идиотизм. Но вот насчет помощи… Какую такую помощь рассчитывал получить? Что за ними пошлют парочку самолетов? Парочку, потому что в один стандартный транспортник шестьдесят два рыла — да нет, шестьдесят три, включая майора, — не влезут? За пятьдесят километров в тыл? Размечтался…

Война — вещь жестокая и циничная. В условиях, когда сходятся миллионные армии, такую группочку, пожав плечами, непременно спишут в неизбежные потери. Конечно, окажись среди них серьезный генерал или важный секретоноситель, что наши, что немцы в такой ситуации обязательно самолет бы послали — но какую-нибудь легкомоторную кроху, чтобы вывезти одну эту персону, а остальным предложили бы топать ножками. Так оно всегда и бывает.

Ну, благо все документы у нас, майора проверили быстренько. Ага, есть такой. Не сказать, чтобы скверный служака, но определенно из той породы вечных неудачников, которые лямку-то тянут, но повышения и награды их с удивительным постоянством обходят стороной. Первую мировую дядя закончил капитаном, командиром роты, а за шесть нет следующей подрос всего-то до комбата и майора. Ну вот такое у человека невезение. По-моему, такие и любой армии есть. Выпала тебе именно такая колея — и хрен из нее выберешься…

Решение подворачивалось простое: послать войска по охране тыла, и, если заерепенятся, отправить к Нибелунгам. Они не первые такие и вряд ли последние, война еще на какое-то время затянется, Берлин все же не в двух шагах…

Но тут пришел ответ от немцев, и ситуация, как это частенько на войне случается, вмиг поменялась решительно и бесповоротно…

Немцы, как и следовало ожидать, сначала выругали за длинные передачи и приказали немедленно сменить место дислокации на другое, конкретно указанное — еще подальше в глушь. Что гораздо интереснее, велели ждать, когда сбросят грузовые контейнеры со жратвой и патронами, и, главное, «быть готовыми выполнять задание командования, о сути которого будет сообщено дополнительно».

Вот это решительно меняло дело и было для нас крайне интересно. Никакой сверхчеловеческой проницательности от наших и не требовалось — были уже примеры. Районы те немецкую разведку интересовали неимоверно, как и нас, окажись мы на их месте. Готовилось наше очередное наступление, и серьезное. Неизвестно, знали ли уже немцы направление нашего главного удара или пока нет. В любом случае всякая военная разведка поступает одинаково: забрасывает в тыл противнику агентов-парашютистов, чтобы отслеживали перемещение военной техники и войск, а при необходимости устраивали еще и диверсии на железных дорогах. Немцы, кстати, поначалу так и поступили, забросили две группы, но обе мы отловили (к сожалению, в обоих случаях, так уж не свезло, не удалось взять живыми радистов). И уж никак не могли пройти мимо такого подарка судьбы — в крайне интересующих их местах ховаются шестьдесят кадровых вермахтовцев, которых можно использовать в вышеназванных целях.

Правда, имелся весьма существенный нюанс, который немцы не могли не понимать… В лесу прятались обычные вермахтовцы, строевики, окопники. А подрывать рельсы и уж тем более умело вести сбор информации о военных перевозках и других перемещениях противника кто бы их учил… При всей своей тевтонской исполнительности запорются очень быстро — я о разведке. По радио, так сказать, заочно, не особенно и поднатаскаешь — еще и оттого, что долгие радиоинструктажи легко засечь. К тому же у наших «лесовиков» не было диверсионных спецсредств — откуда бы они таким разжились, драпая из «котла»? Как учил предшествующий опыт: уж если немцы всерьез решили окруженцев этих именно так использовать, непременно сбросят к ним не только нужное снаряжение, но и инструкторов — по минно-подрывному делу и по разведке. Случались прецеденты на других фронтах. Сто шансов из ста, они именно так и поступят, иначе затея теряет всякий смысл.

Ну, предположим, подрывники немецкие нас интересовали меньше всего — не бог весть какой ценный товар. А вот дела разведки… Чтобы ее грамотно поставить, несомненно, прилетит абверовец — не полковник и не генерал, конечно, но уж безусловно, не сопливый лейтенантик, а битый волк, немало знающий помимо данной операции. А вот абверовец, свеженький, только что из-за линии фронта — это уже та фигура, из-за которой стоит рвать пупок. Икряный карась, ага…

Вот только для того, чтобы все прошло по-нашему, чтобы принять гостей, требовалась качественная, искусная радиоигра, из тех, что порой кончаются провалом, а иногда — и нешуточным успехом. Дело прочно взяла под контроль Москва (судя по некоторым многозначительно-скупым обмолвкам, ироде бы даже Ставка, а значит, Сам).

Мы, причастные, довольно быстро сообразили, чего следует ждать: не дети малые, не впервые. Так оно и оказалось: очень быстро нагрянуло Высокое Начальство и стало изрекать привычные формулировки: «кровь из носу», «в лепешку расшибись, но выполни», «сделай или умри, а еще лучше сделай, не умирая». И все такое прочее, чтобы прониклись, осознали до донышка всю важность поставленной задачи. Ну, это неизбежно присутствует в любой армии. Я бы на месте высокого начальства держался точно так же — функция у него такая. Философски-то говоря.

Войсковой операции проводить, разумеется, не стали, чтобы не кончилось пошлой перестрелкой с кучей трупов. Радист нам позарез требовался живым и невредимым, к тому же не успевшим отстучать на ту сторону, что им пришли кранты. Так что никаких открытых действий. Исключительно нашими усилиями.

Ну, дело знакомое. Разве что их там не, скажем, шесть, а шестьдесят с хвостиком, но методика, в общем, та же самая… Ввиду особой важности задания начальство не скупердяйничало, как это с ним, между нами говоря, иногда бывало. Спецов-розыскников, мастеров вязать волчар, выделили даже больше, чем там было этих самых окруженцев. По-моему, совершенно правильно: кашу маслом не испортишь. Умелые радиоигры все же — вещь штучная, и тут уж лучше не мелочиться…

Место их дислокации мы отыскали довольно быстро, хотя и не в одночасье. Майор явно учел наставления, которые ему давали с той стороны, — и радист всякий раз с охраной человек из пяти уходил на несколько километров от заброшенного хуторка, на котором они обосновались, — и всякий раз в другом направлении, но это нам задачу ничуть не осложняло, наоборот, облегчало: так гораздо легче взять его чисто.

Наблюдение за хутором и перемещениями радиста мы вели чуть ли не круглосуточно, так и оставшись незамеченными, — куда было простым армейцам тягаться с нашими ребятами, отлично умевшими действовать в лесах. Ну, и эфир мы слушали постоянно.

Немцы (как, впрочем, и ожидалось) одно время начали проверки. Выглядело это примерно так: «Говорите, у вас там есть фельдфебель Ганс Швайне? А позовите-ка его к рации. Гутен таг, Ганс! Это твой старый камрад Вилли из второго взвода. А не вспомнишь ли, как летом сорок четвертого там-то и там-то происходило то и это?» Или задавали майору вопросы, на которые мог ответить только он сам.

Правда, проверки эти довольно быстро прекратились — немцы должны были прекрасно понимать, что полной ясности они не внесут, как ни старайся. Предположим, и фельдфебель Ганс, и майор самые что ни на есть доподлинные — но где стопроцентная гарантия, что они и в самом деле сидят на этом хуторке, а не у нас квартируют и работают под контролем? Такое можно определить, только послав па место человека…

Через пару дней немцы ночью (конечно, предварительно обговорив место и условные сигналы) сбросили им на парашютах три грузовых контейнера. Как вскоре выяснилось, с продуктами, боеприпасами, питанием для рации. А самое интересное там было — четыре ящика компактных мощных мин самого что ни на есть диверсионного назначения, нескольких разных типов — и для подрыва рельсов, и магнитные, которые можно пришлепнуть, скажем, под днище паровоза или вагона с боеприпасами, третьи, мастерски замаскированные под куски угля, подбрасывают в тендер. Увы, это еще не свидетельствовало, что немцы поверили полностью. Ради большой игры можно пожертвовать и десятком контейнеров такого добра. Хватало примеров.

Еще через пару дней в Москве решили, что с этим идиллическим сидением на хуторке пора кончать. Во-первых, пора самим вступать в игру, то есть брать радиста. Во-вторых, места были хоть и глухие, но неспокойные, на запад все еще тащились окруженцы, и немцы, и власовцы, боявшиеся плена еще почище немцев. Два раза объявлялись отрядики АК, целеустремленно топавшие по каким-то своим делам. Всю эту публику, если убеждались, что она собирается идти своей дорогой вдалеке от объекта нашего интереса, пропускали беспрепятственно — пусть себе топают, взять без шума можно и потом, дав отойти достаточно далеко. А вот группу эстонских эсэсовцев, то ли не успевших, то ли не захотевших сбежать с хозяевами, пришлось окружить и уничтожить — как только стало ясно, что они не намерены пробираться к линии фронта, а намерены обосноваться в тех местах — чтобы потом, зная повадки этой публики, пакостничать в тылах.

Одним словом, поступил приказ действовать, и все пришло в движение. Радисту дали закончить сеанс и чистенько взяли вместе с охраной, к хуторку выдвинулось подразделение войск НКВД с ротными минометами, постреляли немного, не на поражение, в белый свет, положили два десятка мин вокруг хуторка, а потом через мегафон растолковали ситуацию: что господа тевтоны в полной заднице, что никакой такой особой ценности они для нас не представляют, у нас по лагерям военнопленных такого добра и без них хватает. А потому — десять минут на размышление. Либо забросаем минами, или, чтобы самим не возиться, вызовем звено штурмовиков, тех самых, которые вы зовете «черная смерть», — и уж они по хуторку поработают…

Думается мне, последний аргумент и сыграл решающую роль — обстрелянные немцы «черной смерти» боялись, как черт ладана, и было за что. У них даже, к тому времени стало известно, ходили дурацкие слухи, что на ИЛ-2 летают сплошь выпущенные из тюрем смертники, законченное зверье, которое не только с воздуха гвоздит, а в свободное время еще и на земле вырезает всех попавшихся им немцев поголовно. Примерно через месяц пришлось нам вести пленных мимо полевого аэродрома, где стояли ИЛ-2 — так один фриц, не пацан и не задохлик, натуральным образом хлопнулся в обморок. Решил, придурок, что мы их именно на аэродром и ведем, чтобы звери-летчики их предали самой лютой смерти. Было, ага…

Короче говоря, уже минут через пять они выкинули белую тряпку и смирнехонько вышли, побросав оружие. Майора и еще нескольких человек, упоминавшихся в радиопереговорах, мы оставили себе (мало ли, вдруг пригодятся), а остальных передали местным особистам, чтобы допросили, как положено, и отправили в ближайший лагерь военнопленных. Что было с ними еще делать?

Радиста мы очень быстро склонили к сотрудничеству — благо имели дело не с хорошо подготовленным волчарой-парашютистом, а с обычной серой пехотой. Вы не ухмыляйтесь, не ухмыляйтесь. Никто его и пальцем не тронул. Конечно, наша система — никоим образом не институт благородных девиц. Иногда, что греха таить, приходилось без всякой оглядки на Женевскую конвенцию залезать в личность — но так себя ведут исключительно с людьми, от которых нужно получить конкретную одноразовую информацию. Зато, когда склоняешь к длительному сотрудничеству, все идет на чистой психологии. В подробности я вдаваться не буду, эти методики, чует мое сердце, так и останутся засекреченными навсегда. Война давно кончилась, но, так сказать, жизнь продолжается. Уловили мою мысль? Вот и отлично…

Уже с нашей подачи радист скормил немцам конфетку — отправил две радиограммы с кое-какими «собранными разведданными». Ну конечно, искусная смесь «дезы» с обрывочками правдивой информации. В таких случаях никогда нельзя кормить противника чистой дезой. Не такие мы были идеалисты и лапти, чтобы верить, будто удалось вычистить в том районе всю немецкую агентуру. Кто-то, нами пока не выявленный, мог что-то и перепроверить…

Один маленький нюанс: донесения умышленно были составлены так, чтобы специалисту с первого взгляда стало ясно — сбор информации о наших частях и военных перевозках осуществлялся так топорно, глупо, непрофессионально, что наблюдатели, продолжай они работать в том же духе, должны очень быстро запороться. Стопроцентно уверен, что кто-то у немцев хватался за голову, как, скорее всего, и я на его месте. Ясно же: запоровшись, эти горе-разведчики моментально сдадут всех остальных — и прости-прощай обосновавшийся на хуторе абверовский кадровый резерв. Понятно, делалось это для того, чтобы показать немцам: такие помощнички, будь они сто раз верные фюреру истинные арийцы, много не наработают, очень быстро самым вульгарным образом спалятся и потянут за собой остальных. Так что специалист по разведке в тылу врага жизненно необходим, и побыстрее.

Больше всего у нас боялись даже не того, что немцы могут раскусить игру… Что, если они решат: со столь косорукими «агентами» каши не сваришь, что овчинка не стоит выделки, и рациональнее будет попросту оставить майора с его воинством на произвол судьбы, попросту приказав ему бросить все и выбираться к линии фронта, уж как там у него получится. С другой стороны, они ведь прислали приличное количество диверсионных мин, прекрасно зная, что у окруженцев нет ни одного специалиста по подрывному делу. Это внушало некоторые надежды…

К тому времени немец-радист уже вел передачи из точки километрах в ста северо-восточнее того места, где мы их взяли. Немцам, правда, сообщили другие координаты места, куда якобы пришлось перебазироваться, километров на полсотни ближе к тому хутору. Ну, объяснили, надо надеяться, убедительно: на прежнем месте очень уж беспокойно, так и шляется кто попало, а два раза в лесу, хоть и далеко от хутора, появлялись советские военные, которые, такое впечатление, что-то или кого-то искали, один раз даже с собаками. Вот и пришлось перебраться в местечко поглуше. С одной стороны, придется отмахивать гораздо большие концы, с другой — так гораздо безопаснее. Немцы, чуть подумав, такое решение одобрили, еще раз напомнили об осторожности, кратенько дали кое-какие советы касаемо того, как работать не столь топорно, а в заключение пообещали «в скором времени оказать более существенную помощь». Последняя фразочка опять-таки вселяла надежды, ведь «существенную помощь» можно было в данной ситуации оказать одним-единственным образом: прислав специалистов, с которыми мы прямо-таки жаждали познакомиться и пообщаться!

По делу работали еще две обеспечивающих группы: одна готовила в штабе армии убедительную дезу, другая вела постоянное наблюдение за тем местом, о котором мы, то бишь якобы майор, сообщили как о новом месте постоя. Мало ли как оборачивались дела в таких вот случаях. Немцы вполне могли, опять-таки проверки ради, выбросить парочку парашютистов или же послать кого-то из той самой своей здешней недовыловленной нами агентуры — чтобы проверили, имеется ли в указанном месте майорово доблестное воинство. Ну, а мою группу, с немцем-радистом, забросили в совершеннейшую глухомань.

Почему сделали именно так, почему не стали вести радиоигру из какого-нибудь близлежащего города, а погнали в глушь? Ни у кого тогда не было аппаратуры, способной определить из-за линии фронта, с достаточно большого расстояния, откуда именно ведется радиопередача. Можно было работать хоть из самой Москвы.

Ну что тут сказать… Что в армии, что в нашей системе у начальства сплошь и рядом бывают свои высшие соображения, которые до подчиненных не доводятся. Мне самому в ходе пары операций приходилось кое-что секретить от подчиненных. Так что тому, кто не посвящен во все, иные поступки руководства могут показаться блажью, а то и глупостью — а на деле за ними скрыт свой глубокий смысл…

Московские планировщики операции ни за что не допустили бы ни глупости, ни блажи — не те были люди у Лаврентия Павловича, без которого тут просто не могло обойтись, несмотря на то, что СМЕРШем руководил Абакумов. А тайная война, особенно радиоигры, — дело тонкое…

От безделья (почему оно мне выпало — чуть погодя) я пытался понять логику начальства, ставя себя на его место. Убедительнее всего выглядела такая версия: там, в Москве, опасались очередной хитрой немецкой проверки.

При любой радиоигре обязательно изучается (или освежается в памяти) опыт предшествующих — детали, подробности, успехи и неудачи. Точно так же то было заведено и у немцев. Был интересный случай парой лет раньше. У них в тылу вроде бы нормально работала заброшенная нами разведгруппа. Почерк радиста сомнений не вызывает, сведения идут верные. Настало время посылать к ним связного, немало знавшего офицера, чтобы устно передал обширные инструкции для дальнейших действий — пеленгаторная служба у немцев работала отлично, и не стоило лишний раз вылезать в эфир с обширными «простынями». Благо все проверки группа прошла.

И тут в чью-то светлую — ох, светлую! — голову пришла идея устроить все же еще одну проверку.

Радисту поступил короткий приказ: завтра в такое-то время как штык, неотлучно находиться на явке, у рации, для приема крайне важного сообщения. А назавтра поступила радиограмма примерно такого содержания: мил человек, ты у нас парень опытный, сам понимаешь, что в таких делах на любые проверки обижаться не следует. Сообщаешь, что обосновался в данном городе по такому-то адресу? Вот и ладушки. Опиши-ка немедленно и подробно вид из окна твоей квартиры…

И эта сука завиляла! Молчал минут двадцать, потом вышел на связь и погнал откровенную пургу: мол, ему вчера вечером пришлось перебраться с рацией на другой конец города, на запасную явку, а то что-то замаячили поблизости немецкие радио- пеленгаторные машины, которые ни с чем другим не спутаешь, очень уж характерный у них вид…

Ах ты ж тварь! О подобном перемещении обязан был сообщить немедленно!

Тут уж не осталось никаких сомнений: радист, а то и вся группа, в руках у немцев, радиста и, очень похоже, еще кого-то из членов группы они сломали, идет радиоигра… И передачи идут откуда-то из совершенно другого места. Немцы допустили один-единственный прокол, не посадили радиста по названному ими адресу и не оставили там постоянной группы, ограничившись, надо полагать, одним наружным наблюдением за «явкой». У самого хитрого лиса, что нашего, что немецкого, порой случались проколы, гробившие все дело. Взять хотя бы историю с нержавеющими скрепками, давно известна, не секрет… Знаете? Ну вот… В общем, если бы не та светлая головушка плюс немецкий прокол, угодил бы наш офицер прямехонько к абверовцам…

Примечание автора: история со скрепками и в самом деле давно известна. Наши в документы ставили скрепки из простого железа, оно быстро окислялось, на страничках оставался следок ржавчины. Немцы это поначалу недоучли и своим агентам в поддельные документы пихали скрепки из нержавеющей стали, и как только наши это просекли, пошел у немцев провал за провалом. Кстати, есть информация, что однажды случилось с точностью до наоборот: нашим разведчикам в поддельные немецкие папиры поставили скрепки не из нержавейки, а из простого железа, быстро давшие ржавый след. На чем и погорели заброшенные…

Так вот, мне приходит в голову, что начальство опасалось со стороны немцев именно подобной проверки. Места эти были немцам прекрасно известны по одной простой причине: земли тамошние, будучи в свое время польскими, при разделах Польши попали как раз к Пруссии — ну а потом, соответственно, к Германской империи. (Пилсудский их забрал в восемнадцатом году, а в тридцать девятом немцы включили в состав рейха. Ну, а по Ялтинским соглашениям они возвращались Польше — но это к слову.)

Короче говоря, у аккуратистов-немцев должна была сохраниться груда документов и подробнейших карт этих мест. И вот, предположим, на «хутор» приходит с той стороны радиограмма, что-то вроде того: немедленно опишите окружающий лес, каков он там: сосняк, березняк, смешанный? Опишите ландшафт. В течение четверти часа сообщите, цел ли такой-то колодец или мостик над речушкой. Предположим еще, что наши повторили тот немецкий прокол и не оставили на «хуторе» постоянной группы… Конец игре. Как ты тут ни юли… Пожалуй, это самая правдоподобная версия, хотя правды я так никогда и не узнал.

А вот другое соображение, по которому нашу группу дислоцировали именно в эту глушь, начальство от меня не секретило, наоборот, провело подробнейший инструктаж. В некоторых смыслах тот район был, если можно так выразиться, стерильным. Совершенно не затронутым ни войной, ни «партизанкой». Очень уж дикая глухомань, предгорья-чащобы, совершенно бесполезные во многих смыслах. Уж там-то не было ни малейшего риска, что на наше расположение выйдут немцы-окруженцы, аковцы или какая-нибудь другая сволочь.

Я вас не заговорил, так подробно описывая всю предысторию? Наоборот, интересно? Вот и отлично. Все мы люди, все человеки, хочется поговорить о военных годах — но у нас-то, сами понимаете, положение не то, что у обычных вояк, раз в сто лет случается, чтобы вот так выпал случай свободно поговорить о наших делах…

Ну, если вам и в самом деле интересно, расскажу и о том подробном инструктаже, который я и все подчиненные мне офицеры получили перед отправкой. Благо эта информация никогда и не секретилась.

Предгорья, чащобы, глухомань. Собственно говоря, обитали там не просто поляки, а мазуры. Это такая народность… а, вы знаете? Да, язык немного отличается, но не особенно. Хорошо зная польский, и понимать, и объясняться нетрудно. А я-то знал польский хорошо, да и теперь не подзабыл, вон, целая полка детективов. Дело в том, что после выпуска я успел прослужить в Ленинградском пограничном округе лишь несколько месяцев, а потом меня перевели на запад, где оборудовали новую границу, создавали заставы. На одной такой заставе я и прослужил с ноября тридцать девятого до двадцать второго июня ясно какого года. Обязанности у меня были… гм, скажем так, специфические, требовавшие хорошего знания польского. Вот и пришлось в пожарном порядке учить так, чтобы от зубов отскакивало, — впрочем, мне, белорусу, хоть и «восточнику», в этом отношении пришлось легче, чем другим, начинавшим с нуля.

В общем, мазурские края. По обширному району разбросано немало деревушек, но в большинстве своем небольших, порой вообще на десяток дворов. То село, неподалеку от которого мы обосновались, смело могло считаться по местным меркам прямо-таки центром цивилизации: сотня с лишним дворов, костел, парафия, то бишь резиденция приходского ксендза, три корчмы, четырехклассная школа, почта, базары по воскресеньям… Цивилизация, в общем. Относительная, конечно: единственный телефон — на почте, радиоприемник до войны имелся только у ксендза (немцы, когда пришли, забрали), всей администрации — местный староста, олицетворявший своей персоною и власть над тем районом, газеты до войны выписывали только ксендз, почтмейстер (опять-таки, подобно старосте, в одном лице составлявший весь персонал почты), местный учитель да один из корчмарей (но не какую-то более-менее серьезную, а этакий бульварный листок). Медицины никакой, в случае чего-то серьезного больного приходилось везти километров за полсотни в повят[5] — но местные, знаете ли, частенько и не возили, согласно нехитрой мужицкой философии: бог даст, выздоровеет, а помрет, так это ему на роду было написано. Электричества тут не видывали со времен его изобретения. Ага, еще одна на всю округу ветряная мельница (по этой причине мельник был персоной небедной, такой местной аристократией), один на всю округу полицейский и двое лесников. Глухома-ань… Я ведь читал до войны «Машину времени» Уэллса — и казалось норой, что всех нас на такой машине зашвырнуло куда-то в девятнадцатый век. Нет, серьезно. Просто-напросто не имелось никаких внешних примет первой половины двадцатого века. Жили, как лет сто назад, разве что меньше стало кунтушей, этаких длиннополых кафтанов, их в будни носили главным образом старики — но по большим праздникам надевали и люди помоложе, кунтуши, когда мы приехали, все еще висели в лавке. Ага, я еще лавку забыл упомянуть. Единственную на все село и всю округу, а потому торговавшую всем на свете, от селедки и подковных гвоздей до кунтушей, хомутов и вил. Лавочник, монополист хренов, числился среди местных хозяев жизни. Война его коммерцию изрядно подкосила, но как-то все же выкручивался…

Жили они там довольно бедновато — места не способствовали. Пахотной земли пониже, в долине, было маловато, и довольно скудной. Выращивали в основном ячмень. Те, кто побогаче, его возили в повят, продавали на тамошнюю пивоварню, а мелкие хозяйчики пускали опять-таки на пиво, но уже исключительно для собственного употребления. Пиво, между прочим, было весьма даже неплохое.

Кое-кто держал овец — но опять-таки немногие, отары были маленькие — не было в горах хороших, богатых пастбищ, имелись еще смолокуры и углежоги — но и на этом экзотическом для советского офицера ремесле не разбогатеешь. Кто-то держал парочку коров, кто-то свиней: животина неприхотливая и особого ухода не требует. Несколько человек мыли золотишко в горах — там оно в ручьях попадалось, в вовсе уж мизерных количествах (отчего ни одна власть всерьез им никогда не занималась). По если знать место и погорбатиться с весны до снега без передышки, можно намыть жменьку, как лишнее подспорье в хозяйстве.

И еще одна интересная подробность. Браконьерские были места — мама родная. Благо дичины и лесах имелось изрядно. Это у них там была старая традиция, уходившая куда-то в глубь веков. И ни одна власть никогда ничего не могла с этим поделать: то есть, как могли, ловили и сажали, но попробуй-ка искорени полностью. Технически нереально. Я как-то прикинул от скуки: чтобы искоренить полностью это интересное ремесло, пришлось бы в тех местах постоянно держать не менее полка — а какая власть пойдет на такое расточительство? Вот они и старались изо всех сил, были целые, прости господи, трудовые династии. И мастера с нешуточным стажем. Какой-нибудь нестарый еще мужичок лет пятидесяти озоровал и при кайзере, когда тут были охотничьи угодья какого-то князя, и при Пилсудском, и при немцах. Да и семейка не отставала.

Вот такая была глухомань. Все войны нашего века ее обошли стороной — и в первую мировую, и в тридцать девятом, и сейчас фронты проходили гораздо южнее, так что сюда и отголосков не доносилось. Рекрутов, правда, гребли, это уж как водится — и при кайзере, и при Пилсудском. Но война сама по себе их совершенно не затронула. Настолько, что немцы сюда добрались только в середине октября тридцать девятого — на двух бронетранспортерах, с какими-то обмундированными чиновничками.

Наворотить они тут ничего особенно не наворотили — в такой-то глуши? Первым делом в три секунды сместили старосту (он, понятно, не дурак, а потому не сопротивлялся, шапку в руках мял да кланялся). На его место поставили какого-то хмурого фольксдойча, которого привезли из повята. Полицейского разоружили, велели снять форму и сидеть тише воды, ниже травы. На их место привезли каких-то двух мордоворотов, опять-таки из повята — сначала они шлялись в штатском, только с кобурами на поясе и повязками на рукаве — но потом немцы стали организовывать «гранатовых» и привезли им мундиры. «Гранатовый» по-польски — темно-синий, вот и щеголяли эти сизари до поры до времени. Почтмейстера опять-таки выгнали к чертовой матери, тоже велели форму больше не носить, а на почте поселили полицаев и нового старосту. Сгребли давным-давно прижившегося здесь еврея-сапожника со всем семейством, а заодно прихватили и учителя. Хотя никаким евреем он не был. По поводу данного обстоятельства местные потом долго чесали в затылках: его-то за что? Человек тихий, пожилой, политикой не занимался отроду, в партиях не состоял…

Ну, мы-то знали, что к чему. Немцы еще до вторжения с присущей им, сукам, скрупулезностью разработали план уничтожения польской элиты и интеллигенции. Какое там образование, когда полякам запрещалось даже есть белый хлеб. Я серьезно. За белый хлеб поляка могли и к стенке прислонить, чтоб не объедал высшую расу, недочеловек…

Да, самое интересное. Обоих лесников они по каким-то своим соображениям трогать не стали, велели только снять все прежние знаки различия, выдали взамен повязки с какими-то печатями, взяли подписку о верной службе Рейху, даже ружья им оставили и наказали исполнять прежние обязанности. Ну, а поскольку без агитации и пропаганды в таком деле ни за что не обойдешься, один из чиновничков, неплохо говоривший по-польски, закатил перед согнанными деревенскими долгую речь. Объявил, что эти земли вновь отныне и навсегда возвращаются в состав тысячелетнего Рейха, потребовал строжайшей лояльности к новому немецкому порядку и огласил длиннейший список прегрешений перед новой властью, за которые полагается расстрел.

Пока он распинался, бравые зольдатики свернули шеи дюжине оплошавших гусей, закинули в бронетранспортеры парочку свиней и еще того-сего, что плохо лежало. И укатили.

Собственно говоря, этим немецкие «реформы» и ограничились. Разве что налоги, как водится, увеличили, а потом угнали куда-то на работы с дюжину парней покрепче и помоложе. Да еще раз несколько в год сюда приезжали поохотиться немецкие офицеры.

А в общем и целом за последующие годы военного лихолетья округа не хлебнула. Партизан, как я уже говорил, здесь ни разу не объявлялось, ни «московских», ни «лондонских». Так и прожили почти что прежним сонным царством до начала сорок пятого. Когда немцев из этих мест вышибли, прикатили на сей раз поляки, и представители новой власти, и наши, как сказать, коллеги. Староста-фольксдойч успел сбежать, но обоих полицаев взяли тепленькими, а заодно прихватили и лесников. Многое мне в поляках не нравится, признаюсь откровенно, но одно я безоговорочно принимаю и одобряю: немецких пособников, о какой бы разновидности ни шла речь, они грабастали за шкирку быстро и беспощадно. Не без перегибов, конечно — вот взять тему лесников, они-то, по большому счету, в чем виноваты? Ну да бывают времена и ситуации, чего уж там, когда вовсе без перегибов не обойдешься…

Так вот, в такую глухомань мы однажды и прикатили на нескольких «студерах» и «виллисах», с парочкой полевых кухонь. Именно оттуда и предстояло вести радиоигру — как я уже говорил, места тихие, ни малейшего шанса, что на нас вылезет какая-нибудь вражина. Знало начальство, что делало. Как вежливые люди, уведомили старосту (того самого, довоенного, с приходом поляков объявившегося на прежнем месте), что какое-то время будем здесь дислоцироваться. Староста это принял философски — а что еще он мог сделать. Вдобавок с ним поговорил по душам прикомандированный к нашей группе капитан Витольд Ружицкий, наш коллега из Войска Польского. Меня заранее проинструктировали, что именно его, когда все немного утрясется, назначат, переводя на наши мерки, начальником воеводского, то бишь областного ГБ. Одним словом, наш был человек, наверняка проверенный на сто кругов.

Теперь о диспозиции, это немаловажно. Она была следующая: в лесу тянулась здешняя большая дорога, этакий главный проезжий тракт, по которому жители окрестных деревушек и хуторов ходили и ездили в ту самую большую деревню. Наша группа поставила машины, кухню и разбила пять палаток метров за восемьсот до поворота направо, к деревне, на обочине тракта. Та, что осуществляла радиоигру, разместилась чуть подальше: миновать поворот, пройти метров двести и еще метров триста подниматься по отлогому склону, по редколесью. Там они и разместились: тот самый немец-радист, трое наших офицеров, осуществлявших за ним самое бдительное наблюдение, и два отделения охраны — отнюдь не из зеленых первогодков и вообще не армейских, хотя все мы были одеты классическими армейцами. Конспирация, ага. Мне даже пришлось сменить майорские погоны на капитанские. Согласно диспозиции, мы со второй группой находились практически в пределах прямой видимости.

Порядок был заведен такой: связь в качестве посыльной между обоими лагерями осуществляла наша радистка Катя Кулешова. Обычно дважды в день ходила от нас к ним и назад. Если с той стороны был сеанс радиосвязи, они пускали зеленую ракету, Катя к ним отправлялась, забирала все материалы, приносила в наш лагерь и уже со своей рации передавала в штаб фронта. Если из штаба (то есть наверняка из Москвы) поступали требующие передачи на ту сторону депеши, Катя их относила наверх. Понятия не имею, почему начальство придумало именно такую систему, ну да у него же не спросишь…

Почему столь ответственное дело поручили девчонке? А девчонки, знаете ли, бывают разные… Дело в том, что Катя была не просто вольнонаемной радисткой, а офицером из нашей системы. Училище НКВД, пусть и ускоренного выпуска, прослужила в моей группе больше года, за это время поднялась до старшего лейтенанта, четырежды участвовала в огневых контактах при задержаниях, однажды мы ее внедряли в одном только что освобожденном городке во время одной интересной операции. Свой человек, в общем. Самбистка-разрядница, «За боевые заслуги», обе «За освобождение Варшавы», наша и польская, да вдобавок польская бронзовая медаль за храбрость. Не мирный котеночек, одним словом. Такую без малейших тревог и беспокойства за нее можно было использовать в качестве курьера с серьезными документами в планшетке. Тем более в столь спокойных условиях. Да и ходила она не с цветочками — автомат ППС, пистолет, лимонка в кармане галифе, финка, с которой она отлично умела обращаться. Та еще девочка, одним словом: где сядешь, там и слезешь. Красивая была, между прочим, исключительно: волосы русые, глазищи синие, вся из себя… Нет, подходов я не делал, хотя иногда, признаюсь, тянуло чертовски. И никто не делал — у нас на походно-полевые романы начальство смотрело очень даже косо, и если что, могло заправить такого фитиля…

По палаткам мы разместились согласно субординации: в одной я с Ружицким, в другой Катя (ну, тут не столько субординации ради, а, во-первых, из-за наличия рации, во-вторых, из-за ее пола), в третьей старшина Сидорчук и капрал Томшик (официально наши с Ружицким ординарцы, а на деле — хваткие оперативники), в четвертой шестеро солдат с поваром. Ну, и пятая — продуктовый склад с осточертевшими консервами-концентратами. Впрочем, довольно скоро мы это дело поправили, но об этом потом…

Обустроившись, начали кой-какую работу. Для начала мы с Ружицким отправили в деревню Сидорчука с Томшиком: чтобы посидели в корчме, мягко и ненавязчиво войдя в доверие, что оба прекрасно умели. Неизвестно еще, сколько нам придется тут торчать, а потому следует немножко узнать и о деревне, и о районе. С учетом местной крестьянской психологии. Офицера, как «пана», будут сторониться, рядовой солдат — фигура не особенно и авторитетная, а вот два бравых унтера — совсем другое дело, с ними и крепкий деревенский кулачок не побрезгует выпить кружечку-другую и потолковать, что нового в большом мире.

Деньги? Не вопрос. Мы уже знали, что бумажки здесь не в почете, как оно всегда бывает во времена таких серьезных пертурбаций. А вот серебро обращалось вовсю: и довоенные злотые с Пилсудским и святой Ядвигой, и кайзеровские талеры, и даже попадались царские серебряные полтинники, рубли и четвертаки. Кое-каким запасом металла нас снабдили, так что господам унтерам рекомендовалось не шиковать особенно, но и не скряжничать, держаться золотой середины.

Кстати сказать, интересные были мужички, что один, что другой. Своеобразные. Каждый со своими тараканами, Томшик мне уже при первой встрече чертовски напомнил бравого солдата Швейка. Примерно такой человеческий типаж. Совершеннейшим дураком, «официальным идиотом» он себя не выставлял, меру знал и границ не переходил (не держат в контрразведке совершеннейших дураков, быстро вычисляют и избавляются без колебаний). Но любил сплошь и рядом изобразить этакого простачка. С простачка, понятно, спрос чуточку меньше. И никак нельзя сказать, что это польская национальная черта — столько раз я и у нас встречал таких хитрованов, в основном среди старослужащих. Да что там, между нами говоря, самому пару раз случалось включать «легкую дуринку», всякий раз в общении с вышестоящим начальством. Иногда полезно, бывают всякие ситуации…

Хотя… Вполне возможно, ему именно на это задание начальство велело именно такую маску нацепить. И я бы ничуть не удивился, окажись он не капралом, а повыше званием, — поляки, хотя и доблестные союзники, иные свои секреты нам не раскрывали, как и мы, соответственно, им. В конце концов, я вместо своих майорских погон носил капитанские, Катя щеголяла не старшим лейтенантом, а младшим, да и те наши, кто работал с немецким радистом, волею начальства временно саморазжаловались, кто на звездочку, а кто и на две. Иногда это полезно — чем меньше офицер чином, тем он незаметнее и как бы легковеснее. Вполне могло оказаться, что и Ружицкому его начальство велело одну звездочку снять. Ну и, наконец, на инструктаже мне по секрету шепнули, что Ружицкий с Томшиком в подполье как раз и состояли в отделе, выявлявшем среди «конспирации» немецкую агентуру — а простягам такие дела не поручают…

С Сидорчуком обстояло чуточку по-другому. У него, как я уже знал давно (как-никак два года в одной группе), был свой пунктик: не забираться выше, чем он сейчас есть, остаться вечным старшиной. Дважды на моей памяти его пытались определить на офицерские курсы (и послужной список, и опыт, и награды), но он оба раза ухитрялся как-то увильнуть так хитро, мягко и ненавязчиво, что и не подкопаешься. В старшинах ему было уютнее. А с офицера, что ни говори, спрос сплошь и рядом больше…

В общем, прихватил Томшик свой неразлучный аккордеон (неплохо играл, кстати), и отправились наши унтера в деревню, в этот самый пресловутый центр цивилизации. По рожам видно — с большим воодушевлением. Действительно, не задание, а прямо-таки отпуск: попивать пивко на казенные денежки не ради засады или слежки, а просто чтобы выцепить общительного болтуна и поболтать о том о сем. Как учит жизненный опыт, в любой деревне, а уж в трактире особенно, такой всегда сыщется, обрадованный новым лицам: односельчане-то наверняка все его шутки-прибаутки и забавные случаи из жизни успели наизусть выучить…

Ну, а нам, всем остальным, ничего не оставалось, кроме как маяться нешуточной скукой. Немцы с той стороны выходили на связь раз в два дня, шифровку, которую им следовало передать при следующем сеансе, Катя давно приняла из штаба фронта (куда она, конечно же, пришла из Москвы), я ее изучил на десять кругов (что как раз и входило в мои прямые обязанности). Очередной доклад о крайне недотепистых действиях «окруженцев» — чтобы там, на той стороне, чесались быстрее.

Как говорится, хуже нет ждать да догонять. Не в засаде сидели, где расслабляться по определению нельзя, не наблюдение вести — ждать у моря погоды… И расхолаживает, и порой злит. Нет настоящего дела, да еще эта чертова неизвестность — пойдут немцы на радиоигру, не пойдут…

Часовой, которого я на всякий случай выставил (пусть и небольшой, но военный лагерь), расхаживал по отведенному ему недлинному маршруту. Остальные солдаты дрыхли у себя в палатке, Катя читала растрепанный томище «Трех мушкетеров». Ну, а мы с Ружицким… Говорили мы с ним мало. Нет, держался он со мной ровно и вежливо, но такой уж был парень — замкнутый, неразговорчивый. Мне в свое время довели до сведения, что у него в оккупацию погибла вся семья: жена, дочка, мать с отцом, еще кто-то из родни. Так что я его вполне понимал и с пустой болтовней старался особенно не лезть. Разве что в шахматы садились играть частенько, когда надоедало дремать, — вот тут он немного оживлялся, и игру любил, и играл получше меня, ничего не скажешь.

Ну, а когда делать вовсе уж было нечего, я садился в палатке на солнышке (мне наши умельцы в два счета сколотили лавочку) и лениво разглядывал проезжавших и проходивших по дороге Мазуров.

Движение по «большому тракту» было оживленное, правда, главным образом в одном направлении: из окрестностей в деревню. В основном продать там что-нибудь, как я очень быстро определил: идет, скажем, симпатичная деваха, несет живого гуся в корзинке, завязанной сверху холстиной, — а через полчасика возвращается уже с пустой корзинкой. Или провезет мужик на телеге с тощей клячонкой пару-тройку мешков древесного угля, или там корчагу смолы, или связанную овцу. Что характерно, мужички эти в деревне всегда задерживались не в пример дольше девушек: ну ясно, заработав малую копеечку, непременно пропускали в трактире пару кружек или рюмашку, тут и гадать нечего.

Что о них можно сказать? Бедновато одеты, но чистенько, у иного маринарка[6] из явной домотканины, но сапоги всегда начищены, а на голове сплошь и рядом городской картуз с лакированным козырьком или шляпа, тоже не деревенского пошива. Аккуратисты, в общем. И девахи пригожие.

Относились они к нашему лагерю… ну, по-всякому. Враждебных взглядов я что-то не отмечал, скорее уж с любопытством косились (оно и понятно, впервые в жизни видели советских солдат), кое-кто даже приподнимал шляпу или картуз, а бывало, какая-нибудь деваха (ох, видно, разбитная!) так сверкнет глазищами и блеснет зубками, что в голову сами собой лезут посторонние мысли, вполне простительные майору двадцати семи лет от роду…

Вот заговаривать не пытались ни разу, даже те, кто смотрел с явным интересом. Это тоже понятно: чужие солдаты, неизвестные, поди пойми, чего от них ждать. Да и буржуазная пропаганда в предвоенное десятилетие наверняка изощрялась насчет красных с хвостами и рогами. Хотя, если подумать, кто бы в этой глухомани вел буржуазную или какую другую пропаганду…

И вот что я любопытное подметил: практически ни один из мужиков не проезжал или проходил мимо, чтобы украдкой не «кинуть косяка» на один из наших двух «студебеккеров», один и тот же. Чем уж он им так приглянулся, именно этот, я никак не мог взять в толк — грузовик как грузовик. Отличавшийся от второго разве что номером. А вот наш «виллис» их не интересовал нисколечко.

Потом-то я понял, что к чему, — когда часа через четыре вернулись Сидорчук с Томшиком. Наверняка, как и было велено, держались золотой середины, но еще издали было слышно, как Томшик наяривает на аккордеоне и поет одну из своих любимых:

В первый день сентябрьский

проклятого года

враг напал на Польшу

с высокого неба…

Сидорчук ему подтягивал и довольно складно. Польский он знал неплохо, как и я. Так уж сложилась жизнь. Оба мы до войны были пограничниками, разница только в том, что я на свою заставу попал поздней осенью тридцать девятого, через несколько месяцев после выпуска из училища, когда после известных событий стали всерьез обустраивать новую границу с немецким куском бывшей Польши. А Сидорчук в пограничники попал в тридцатом, сразу после призыва, именно что на польскую границу — естественно, еще старую. Служили мы в разных округах, но так вышло, что оба занимались, как бы это выразиться, деликатными делами, для которых хорошее знание языка сопредельной стороны просто необходимо…

Выйдя на большую дорогу, наши орелики играть и петь перестали — и вскоре объявились перед отцами-командирами, то бишь передо мной с Ружицким. Веселенькие оба, в самом бодром расположении духа: в самом деле, как уже говорилось, в нашей службе не часто выпадает хорошо посидеть в корчме по прямому приказу командира, да вдобавок за казенный счет. Редко на войне такая лафа случается…

«Золотая середина» — понятие растяжимое. Не могли же мы с Ружицким, учитывая специфику данного им задания, отдать приказ вроде: «Каждому — по две кружки, по две стопки, и больше — ни-ни!» Поди тут угадай, на которой кружке или стопке подвернется интересный собеседник…

Однако стояли они ровно, не шатались, языки у них не заплетались, так что, сразу видно, оба вполне годились для немедленного и обстоятельного рапорта.

Ну, они и доложились подробно. Никакой такой особо ценной, интересной информации они не добыли, но на нее с самого начала никто и не рассчитывал — откуда ей здесь взяться? Зато отлично выполнили главную задачу — врасти в местное, так сказать, общество.

В первой корчме они выцедили по кружечке пивка, но никого подходящего не высмотрели. Перебрались во вторую, и там-то на них очень быстро сам, можно сказать, выпрыгнул нужный элемент. Вежливо попросив разрешения составить компанию панам унтерам, подсел разбитной мужичок лет сорока, кое-чем от большинства местных отличавшийся. Пиджак не из домотканины, как у многих, а фабричного пошива, но главное — на голове армейская конфедератка, «старорежимная», с орлом в короне, а на груди медаль. Наши, люди и в этих делах кое-что понимавшие, вмиг опознали юбилейную бронзовую медаль в честь десятилетия польской независимости.

Не пришлось тратить никаких трудов, чтобы его разговорить, — сам болтал за троих. Звали его Богусь, а фамилию я давно запамятовал, в конце концов, это неважно. Оказалось, он в конце двадцатых служил в уланах, лычек не приобрел, но медальки сподобился, видимо, и в самом деле был на хорошем счету у начальства. Не напрямую, но намеками дал понять, что в некоторых отношениях совсем не тот человек, что большинство здешних космачей, дальше повята отроду не бывавших: повидал большой мир, большие города, даже в Варшаве и Кракове бывал, одним словом, как пыжился персонаж одной комедии, «я вам не что-либо где, а где-либо как». Болтали они так, болтали (в основном слушая Богуся, подробно живописавшего и здешнюю жизнь, и военные времена, с ходу высыпавшего кучу местных сплетен) — а потом Богусь с явным намеком подмигнул кому-то за соседним столом (наши усекли, но притворились, будто не заметили).

И это явно был сигнал — потому что к ним, вежливо спросив позволения, подсели еще двое местных. Сразу видно, совсем другие человеческие типажи — классические местные, из тех, что дальше повята не бывали. Не болтали, говорили степенно. И очень быстро свели разговор к одной теме, задав кучу вопросов. А интересовало их, самое забавное, одно: скоро ли здесь во всей полноте утвердится новая власть?

Наши поначалу чуточку удивились такому интересу к большой политике, но быстро разобрались, что к чему — мужички, изощряясь в нехитрой крестьянской дипломатии, якобы случайно стали сводить разговор к одной-единственной детали: как и скоро новая власть собирается здесь вводить лесную охрану, и не знают ли Панове унтера, как оно будет выглядеть?

Наши сказали, что они, увы, в такие вопросы не посвящены, их дело военное — ать-два, левой-правой… Посмеялись про себя: ну конечно, самый животрепещущий вопрос для матерых здешних браконьеров, а эта парочка, несомненно, была из таких, тут и гадать нечего.

Но потом, когда еще посидели, еще выпили, еще поболтали, оказалось, что есть вопрос еще более животрепещущий…

Тут-то и выяснилось, отчего практически каждый прохожий-проезжий косил украдкой на один из наших «студебеккеров». Следовало бы самому догадаться. Тент был убран, и любому видно, что к кузове, помимо прочего, стояли четыре железных бочонка керосина, трофейного, немецкого. Ну да, конечно. Что у нас, что у поляков при оккупации самым ценным товаром были соль и керосин. Между нами, порой, когда случалось вербовать источники из местных — ну бывало, что уж там — частенько их, как на живца, подцепляли именно что на соль и керосин.

Так что наши нисколечко не удивились, когда вскоре разговор плавненько так съехал на этот именно предмет. Не особо и тонкими намеками интересовались, не помогут ли Панове унтера раздобыть керосинчику, конечно, не оставшись при этом и накладе. И о соли зашел разговор — на здешних базарах, я сам видел, ее продавали чайными ложечками, а вот для военных, мужички прекрасно понимали (особенно старый вояка Богусь), соли при кухне всегда хватает, и никто над ней особо не трясется.

Наши пообещали продумать толком, как все это провернуть незаметно для офицеров, — а детали, сказали они, в следующий раз обсудят. Местные повеселели. Когда «Панове унтера» об этом рассказывали, я уже знал, что разрешу цинично пустить на сторону немного казенного имущества — для наших керосиновых ламп и одного бочонка хватило бы выше крыши, к тому же у нас были еще аккумуляторные фонари образца шахтерских. Керосин нам выдали с большим запасом именно что ради, казенно выражаясь, «установления доверительных связей с местным населением». И соли у нас хватало. Так что торговлю следовало санкционировать без проволочек. Я еще ухмыльнулся про себя: пусть убедятся, что «эти красные» на жизнь смотрят практично, и унтера у них потихоньку сбывают на сторону казенное имущество, как нормальные люди. К таким доверия больше, а нам тут, если немцы и дальше будут тянуть, здесь еще жить да жить…

Оба, изложив все подробно, замолчали, видно было, что больше им рассказывать нечего. Томшик, правда, поерзав, сказал:

— Вообще-то был там еще курьез… Если уж докладывать подробно, может, стоит и про него тоже…

Мы с Ружицким переглянулись и кивнули — никогда не знаешь, с этими «курьезами», порой за ними таятся оч-чень любопытные вещи…

Увы, на сей раз, похоже, пустышка… Томшик прилежно доложил: когда они уже, изрядно посидев с местными и еще раз заверив, что торговля ко взаимному интересу обеих сторон налажена будет, собрались уходить, возле их стола объявился новый персонаж, старикан в штопаном-перештопаном кунтуше, седой, как лунь, с вислыми усами ниже подбородка. Посмотрел на наших и пробурчал:

— Вы бы, Панове унтера, сказали панам офицерам, что плохое они место выбрали для лагеря на дороге. Нехорошее место. Не будь с вами паненки, все бы ничего, а так перебраться бы вам куда, к тем, другим, что ли, что повыше, за дорогой…

И ушел, в дальнейшие разговоры не вступая. Наши посмотрели на местных: мол, как сие понимать? Те двое пожали плечами, махнули руками, а Богусь чуть ли не с хохотом покрутил пальцем у виска. И объяснил, что старый Конрад — не сказать, чтобы деревенский дурачок, но что-то вроде. Уж точно с тараканами в голове. Сколько Богусь себя помнит, старый, подвыпив, любит из себя изображать знатока нечистой силы, а то и колдуна. Но опять-таки, сколько Богусь себя помнит, случая не было, чтоб он хоть малую пустяковину наколдовал. Другое дело, травознатец изрядный, травами многих лечил, и с пользой — но это совсем другое. А вся эта его болтовня насчет «нехороших мест», лесной нечистой силы и прочей чертовщины, которой он якобы великий знаток, — плюнуть и растереть…

Заслышав про нечистую силу, Ружицкий поскучнел и откровенно поморщился. Я, впрочем, тоже: нечистая сила, как говорится, совсем по другому ведомству, да и не верю я в нее, как офицер с высшим военным образованием и партийным билетом. Вся нечисть, что мне до сих пор попадалась, имела, так сказать, чисто человеческое происхождение, и управлялся я с ней не колдовством, ха, а исключительно руками либо табельным оружием…

В общем, доклад они закончили, а курьез решено было считать именно что курьезом.

И продолжались, так сказать, рабочие будни. Правда, если нашим «панам унтерам» жилось веселее, они каждый вечер отправлялись в ту корчму, то всем остальным было, смело можно сказать, тягостно и уныло. День проходил за днем, а результатов ни малейших. Немцы продолжали кормить своих окруженцев обещаниями: твердили, что при первой же возможности пришлют специалистов, а пока что наставляли проявлять максимальную осторожность при наблюдении и чаще менять места выхода в эфир. И только.

И никто (не только я здесь, но, несомненно, большое начальство во фронтовом управлении и в Москве) не мог понять, как такое поведение объяснить. То ли они нас разгадали, то ли и в самом деле не могли в ближайшее время прислать людей. Могли быть какие-то свои причины, о которых никто у нас и представления не имел. Как-никак весна сорок пятого — даже не лето сорок четвертого. Хваленый немецкий порядок чуточку засбоил. Вдобавок к тому времени абвер после известного покушения на Гитлера и ареста адмирала Канариса забрали у армии и переподчинили Главному управлению имперской безопасности, что могло добавить бюрократических проволочек, каких-то неведомых нам коллизий. Объяснения могли оказаться любыми — ну, скажем, абверовский спец по разведке в тылу противника и диверсиям попал под бомбежку в прифронтовой полосе, отдал богу душу, и теперь ему ищут равноценную замену. Вполне жизненная версия. В одном можно было быть твердо уверенным: на том погорелом хуторе в глухомани, который мы немцам обозначили как «приют окруженцев», так и не появилась ни одна вражья душа, и близко не было вообще ни одной живой души — за остатками хутора наблюдали круглосуточно знатоки этого ремесла, и уж явись кто от немцев с проверкой, засекли бы моментально…

Единственный светлый момент — в отличие от иных прежних операций, начальство нас не дергало абсолютно, и всевозможные втыки-разносы отсутствовали полностью. Специфика операции, конечно. Любой начальник понимал, что дергать и ругать нас бессмысленно: лично от нас ровным счетом ничего не зависело, не могли мы ни на что повлиять, ничего изменить, оставалось сидеть и тупо ждать у моря погоды. Что, впрочем, хорошего настроения не прибавляло. Как и то, что с некоторых пор появилась существенная прибавка к обычному казенному рациону. Наши бравые унтера понемножку пускали на сторону керосин и соль из кухонных запасов, а потому у нас появились и домашняя колбаса, и сыр, и ветчина, а порой и дичь вроде пойманных в силки зайцев, кабанятины, а один раз наши орлы выменяли даже серну. Весенняя дичь, конечно, подтощалая, истратившая за зиму весь накопленный жирок (я сам до войны немного охотничал, понимаю толк), но супец даже из подтощалого зайца по-любому лучше казенного борщеца, сварганенного обычным армейским поваром, или каши с тушенкой. Все бы ничего, но от полнейшей неопределенности касаемо немцев и тягостной скуки любое яство в глотку не полезет… Одно и то же: через день Катя приносит сверху очередную, если можно так выразиться, абверовскую отписку (они прямо-таки повторяли одна другую, чуть ли не слово в слово), через день мы кормим немцев очередной порцией качественной дезы — и так оно и тянется, хоть волком на полную луну вой. Каждый день по дороге взад-вперед ходят-ездят опостылевшие мазуры (кое-кто уже снимает шляпу или картуз и раскланивается — наверняка клиентура наших бравых унтеров). Придя из корчмы в очередной раз, означенные унтера докладывают о сущих пустяках — но приходится выслушивать порядка ради. Тоска зеленая, короче говоря…

И когда наступил тот день, век бы его не помнить, я и понятия не имел, что тоска уже взорвалась, все пошло наперекосяк и вдребезги. Да и кто бы понял?

Потому что, на первый взгляд, ничего вроде бы и не произошло. Просто-напросто, однажды, видя, что близится время Кате вернуться, я ее ждал на окраине лагеря, как давно уже взял в привычку: от нетерпения скулы сводило, теплилась надежда, что уж сегодня-то дело сдвинется с мертвой точки. Все было, как обычно — она шагала с автоматом на плече, стойкий оловянный солдатик, вот только в левой руке держала букет лесных цветов довольно приличных размеров.

Я на него поначалу не обратил особого внимания, меня в первую очередь интересовала радиограмма, я забрал у Кати бланк, ушел к себе в палатку и расшифровал в два счета — шифр ведь не менялся, я к нему привык, как орешки щелкал. И запустил про себя в семь этажей с присвистом и кандибобером — очередная отписка, с наилучшими пожеланиями и очередным напоминанием о всех возможных мерах предосторожности, чтоб их там черти взяли… И снова начинаются два дня тягостного безделья.

В таком состоянии, чтобы не рехнуться от тоскливой скуки, займешься любой мелочью, выбивавшейся из повседневности. Потому что больше и нечем. Не проводить же строевые занятия или учения по быстрому окапыванию с нашей невеликой воинской командой — солдат всего шесть, смешно как-то… Посидел я у входа в палатку, покурил, от нечего делать вернулся мыслями к Катиному букету — и очень быстро определил, где тут концы с концами не сходятся. Не особенно и сложный ребус, быстренько решается, в два счета.

Когда я вошел к ней в палатку, Катя как раз этот букетище пристраивала в банке с водой. Я спросил совершенно нейтральным тоном:

— Ребята с радиостанции наконец расстарались? Потому что местный, будь он первый парень на деревне, вряд ли стал бы тебя на дороге поджидать, чтобы букетик вручить, — они люди осторожные, не стали бы вязаться к девушке в офицерских погонах да с автоматом на плече…

Она прищурилась:

— А если я сама собрала?

Я ухмыльнулся:

— Такую версию категорически отметаю с ходу…

— Успели меня прокачать, товарищ майор?

— А тут особенно и нечего прокачивать, Катюша, — сказал я. — Задачка для младших школьников… Знаешь, я тут от скуки по ближайшим окрестностям похаживаю, разглядываю все подряд. В том числе и к цветам присматривался, кое-какие выводы давно сделал. Цветы уже пошли, но их еще довольно мало. А эти, желтые, не знаю, как называются, вообще поблизости от расположения не растут — повыше в гору, за радиостанцией. Чтобы собрать такой букетище самой, тебе бы час понадобился, не меньше. А ты времени на дорогу туда-назад затратила примерно столько, сколько у тебя уходит обычно. Ну там плюс-минус пара минут, я ж с секундомером не стоял. Вот и вся дедукция вместе с индукцией… Это Паша постарался или Горбань?

Она преспокойно ответила:

— В одном дали ма-аленькую промашечку, товарищ майор. Букет и в самом деле местный подарил.

— Ого! — сказал я с любопытством. — Нашелся все же ухарь? Не расскажешь?

Катя пожала плечами:

— Тут рассказывать особенно и нечего… На обратном пути свернула к родничку, пить что-то захотелось…

Все мы этот родник прекрасно знали — на полпути от поворота к деревне и нашим лагерем, метрах в десяти от дороги, с которой его прекрасно видно, там редколесье. Из нагромождения каменных глыб бил родничок, понемногу, уходя вниз по склону, превращаясь в ширившийся ручей. Еще и из-за него это место выбрали, чтобы поварам не ходить за водой слишком далеко.

— Понятно, — сказал я. — И тут подходит к тебе роковой красавец с букетом…

— Ага, — безмятежно сказала Катя. — Самое смешное, что это был как раз этакий роковой красавчик: прилизанный, усики в стрелочку. Наподобие Макса Линдера — помните, в Сандомире мы все в кино ходили? Вылитый Макс Линдер. И очень вежливо, чуть ли не с расшаркиванием, интересуется: можно ли поднести паненке эти скромные дары леса? Я подумала и взяла. Не бить же его пяткой в лоб, если он держался самым вежливым образом, — она легонько улыбнулась. — Нас же на сей раз на инструктаже не предупреждали о «запрете на несанкционированные контакты». Наоборот, прозвучало «по возможности поддерживать доверительные отношения с местным населением»… Ну вот, я букет и взяла…

— И заулыбалась, наверняка, на все шестьдесят четыре зуба?

— Было дело, каюсь, — сказала Катя. — От лишней улыбки не убудет. А потом… Ну, перекинулись буквально несколькими фразами, пару минут у родника постояли. Так, самая препустая болтовня. Он интересовался, не страшно ли девушке на войне, не скучно ли в этой глухомани. Очень вежливо держался, прямо-таки по-шляхетски. Ничуть не похож на обычную деревенщину. Я когда читала исторические романы, именно такими шляхтичей старых времен и представляла. Тем более он… — она вдруг сменила тему. — Но должна доложить, товарищ майор: никаких военных тайн, даже самых малюсеньких, выведать не пытался.

Я зацепился за ее обмолвку:

— Кать, а что ты имела в виду, говоря «Тем более он…»?

— А он одет был очень интересно, — сказала Катя все так же безмятежно. — В переливчатом таком зеленом кунтуше — но совсем не того фасона, что носят местные. А в точности таком, какие носили лет триста назад. Шаровары тоже не из дешевой материи, кушак красивый обмотан, очень похоже, шитый золотом, сапоги фасонные…

— А сабли при нем, случайно, не было? — фыркнул я. — С золотой рукоятью?

— Сабли не было, — серьезно сказала Катя. — Никакого оружия я при нем не заметила. Но по одежде — вылитый шляхтич старинных времен. Когда шли по Польше, я не раз такие портреты видела, да и вы наверняка тоже…

— Было дело, — сказал я. — Ну, а теперь, как на духу: свидание назначать пытался?

— Ага, — сказала Катя (к моему удивлению, с толикой мечтательности во взоре). — Не то чтобы назначал — деликатно поинтересовался, может ли назначить.

— А ты?

— А я — как всякая женщина: поиграла глазками-зубками и сказала, что подумаю. И ушла, сославшись на занятость, благо это была чистая правда. Вот и все, товарищ майор, как на духу. Никогда не думала, что в этой глуши может оказаться такой персонаж. Странновато одевается, конечно, но причуда, если подумать, безобидная, верно?

— Верно, — сказал я, глядя на нее задумчиво.

И гадал, что же в этой ситуации следует предпринять, как командиру группы? Ну, поболтала пару минут с местным ухажером (которого я чисто по-мужски вполне понимаю: красавица писаная…). Поведение такое и в самом деле нисколько не противоречило полученным инструкциям, наоборот. Действительно, с какой стати бить человека пяткой в лоб (а она, кстати, неплохо это умела), если он всего лишь галантно дарит букет, держится предельно вежливо? А что пытался назначить свидание, не он первый и даже не двадцатый, и опять-таки нет в этом ничего предосудительного. В то, что немцы или какой другой супостат пытались таким образом подвести к нам своего агента, я категорически не верил что-то. Да, въедливой точности ради, ни один агент не стал бы наряжаться таким павлином, какого она описывала, вылитым шляхтичем старинных времен.

Вот только один маленький нюанс: пусть и пару минут, но разговаривала она с ним, имея в планшетке секретнейший документ, который обязана была мне доставить как можно быстрее. Правда, за это ей не светит даже легонького разноса, и вина в том исключительно моя собственная: я ей, когда все началось, не давал прямого приказа, запрещавшего бы перекинуться с кем-нибудь парой слов на дороге. Говорил только, чтобы не задерживалась, с ребятами на радиостанции не садилась поболтать или погонять чаи (и к тому и к другому ее наверняка склоняли, знаю я своих орлов). «Одна нога здесь — другая там». Что-то вроде этого было сказано. Но это, строго рассуждая, все же не есть приказ. Сам лопухнулся, сам виноват. Если не было прямого приказа, никак нельзя песочить за нарушение. Это надо учесть и немедленно поправить…

Катя с любопытством спросила:

— Так как же, товарищ майор? Отпустите на свидание, если что? Я же девушка вовсе не легкомысленная, сами прекрасно знаете. Скука неописуемая… Отчего бы с интересным человеком не пообщаться чисто платонически? А он, мне кажется, интересный, не из простых селян. Сам намекнул, что человек он творческий, хотя в подробности и не вдавался. Может, пересиживал тут войну? Мы же с таким не раз сталкивались.

Было дело, кивнул я мысленно. Случалось, что к деревенской глуши укрывались подальше от немцев творческие люди, представители интеллигентских профессий, вообще образованные. Учитывая, что немцы, как я уже говорил, твердо взяли курс на истребление польской интеллигенции, ничего удивительного тут не было. Какой-нибудь художник или актер, да еще, может быть, еврей вдобавок, что его положение при немцах лишь усугубляло. А старинный шляхетский наряд? Ну, мало или у творческих людей безобидных бзиков. Может, он так психологически дистанцируется от двадцатого века, от войны? Иные здешние, окажись они в большом городе в своих кунтушах, тоже, очень возможно, смотрелись бы людьми с легоньким бзиком…

Смотрю я на нее — а у нее в синеглазом взоре присутствует та же легонькая отрешенная мечтательность. Я еще ухмыльнулся про себя: неужели в конце концов и нашу неприступную валькирию Катьку зацепило? Ну, она девушка взрослая, а я ей не отец и не муж…

— Интересно, — сказал я. — Каким же это образом он собрался тебе свидание назначать, не уточнял? — спросил я, потому что мне действительно стало интересно. — Подкрадется к лагерю и будет филином ухать? Или где-то под камушком записочку оставит?

— Да ничего подобного, — сказала Катя. — Он просто говорил, что каждый день, примерно в полдень, часа два просиживает у родника, и его всегда там можно найти. Нравятся ему тамошние пейзажи… вот и складывается у меня отчего-то впечатление, что он художник, — и посмотрела с явной надеждой. — Так что прикажете, товарищ майор — ни шагу из расположения, или…

Я подумал немного и сказал:

— Решим так, Катерина свет Андреевна… Поскольку служебных обязанностей у тебя и в самом деле крайне мало, а постоянно сидеть на рации ты не обязана… Да и скука, действительно… В общем, хоть завтра — завтра тебе все равно за шифровками наверх не идти, а связь со штабом, как всегда, вечером. Ступай себе в полдень к родничку и общайся со своим интересным человеком. Только — и это прямой приказ — держись настороже. Хоть кругом тишь, гладь и божья благодать, мы все-таки на войне, да вдобавок, как в песне поется, на чужой сторонушке. Да и этот его наряд старинного шляхтича… В общем, наше профессиональное недоверие не врубай на всю катушку, но включенным держи. И автомат чтоб постоянно был при тебе. Уяснила?

— Уяснила, товарищ майор! — воскликнула она с определенной радостью. — Вы не беспокойтесь, меня обидеть не так просто, сами знаете…

— Знаю, — проворчал я. — Далее. Встречаться только у родника или идиллически гулять у дороги. В лес не углубляться. Это еще один прямой приказ.

— Есть! — отчеканила она браво. — Будет в точности исполнено, товарищ майор!

— Вот и ладушки, — сказал я. — Прямой приказ номер три, последний… Когда возвращаешься сверху с шифровками, идешь скорым шагом и ни с кем не останавливаешься пообщаться даже на минутку, ни с твоим «шляхтичем», ни с кем другим. Ясно?

— Так точно! — ответила она вполне уставным тоном.

— На отлучку тебе отводится не более двух часов. Чтобы мы тут лишний раз не беспокоились.

— Есть!

— Ну вот, вроде бы все обговорили, — сказал я и вышел из ее палатки.

Я не думал, что поступаю неправильно. Нечто вроде короткой увольнительной, если подумать. Ничего страшного, если она поболтает пару часов со своим загадочным «шляхтичем» буквально метрах в трехстах от расположения. Обидеть ее и в самом деле трудновато, не обладая кое-какой спецподготовкой. Ну, а если этот Макс Линдер и питает игривые надежды, то ему, заранее можно предсказать, не обломится. Как до него не обломилось многим другим…

На войне, что греха таить, хватало военно-полевых романов, порой романтических, порой — ничуть. И хватало девушек, живших по принципу: «Так это что же, вдруг меня завтра убьют, и я девочкой помру?» Война, знаете, штука сложная, и психология у людей совсем не та, что на гражданке…

Вот только наша Катька была не из тех, кто жил по принципу «Война все спишет». Случая не было, чтобы кто-нибудь, как писали в старинных романах, воспользовался ее благосклонностью — хотя пытались многие, что уж там. Мы бы знали. Мы как-никак были не крупной армейской частью, а небольшим, этаким тесно сплоченным коллективом, вдобавок состоявшим сплошь из людей, умевших профессионально работать с информацией, наблюдать, прокачивать, делать выводы. Мы бы знали. На гражданке у нее никого не было — и это мы точно знали. Но девушка себя блюла. Может быть, ждала, что однажды придет большое и настоящее, с такими мыслями женщины попадаются не только в романах, но и в реальной жизни тоже.

Одним словом, отшивала всех. Большей частью словесно, но прошлым летом в Белостоке случилась откровенная веселушка: познакомился с Катькой какой-то летный ас, этакий ухарь с неплохим набором наград и Золотой Звездочкой, целый майор. Должно быть, не привыкший к отказам, а Катьку полагавший обычной армейской радисткой. Пригласил ее прогуляться по парку, и там, на скамеечке, без особых прелюдий распустил руки. И тут же получил по организму так, что улетел в кусты через спинку не хуже сбитого «мессера» — как сама Катька потом со смехом выразилась. Тут, как назло, объявились патрули. В таких случаях не бывает ни мужеского, ни женского пола, уставная логика совершенно другая: средь бела дня какая-то сопля с единственной звездочкой на погонах (игра тогда шла такая, что она ходила под видом младшего лейтенанта, сняв награды, — вроде того, как и я сейчас был не майором, а капитаном без единой награды на груди) лупит старшего по званию, аж майора, да еще с геройской звездочкой… Ну, неприятностей у нее не случилось, удостоверение оказалось при ней, а фронтовое управление контрразведки СМЕРШ — не банно-прачечный пункт. Патрули вмиг прониклись и даже поинтересовались, не нужна ли помощь в задержании означенного майора — видимо, решили: вдруг тут не драка, а операция по захвату, и не майор это вовсе, и награды у него чужие… Майор, к тому времени очухавшийся и просекший ситуацию, из кустов так и не решился пока что вылезать, сидел там, как Тарзан в джунглях, только глазами лупал. Ну, Катька отказалась от всякой помощи и с достоинством удалилась.

В общем, я за нашу боевитую девочку Катю не беспокоился ничуть, смысла не видел. Одно смущало: эти шалые бесенята, определенно прыгавшие у нее в глазах. И я с некоторым унынием повторил про себя: что же, зацепило на сей раз нашу неприступную валькирию? Даже если и так, что тут поделаешь? Как говорится, совершенно неуставная ситуация…

Но то самое профессиональное недоверие у меня не отключалось никогда. Вспомнил я, что наши бравые унтера сегодня ближе к вечеру отправляются в очередной культпоход в корчму, разыскал Сидорчука, описал ему «шляхтича» как мог подробнее, с Катиных слов, и поручил выяснить у деревенских, что это, собственно, за персона такая. Рассуждал я просто: вряд ли этот хренов Макс Линдер перед тем, как вернуться в деревню, снимает свой шляхетский наряд, прячет где-нибудь в тайничке под кустиком и переодевается во что-нибудь более соответствующее окружающему времени. Наверняка и по деревне так ходит — а деревня, как уже говорилось, всего-то в сотню дворов. И наверняка все прекрасно знают, кто он такой. И если он тут достаточно давно, к нему попросту притерпелись — что в деревне, что в городе к чудакам относятся спокойно, если они тихие. Уж Богусь-то, пройдоха и первостатейный сплетник, должен знать, что это за птица…

Вот только вернулись они ни с чем, пустышку я вытянул — ну, не так уж редко в нашей работе случается… И сложившийся уже невеликий круг постоянных собутыльников наших бравых унтеров, и даже всезнающий Богусь ничем помочь не смогли. Все дружно пожимали плечами: нет и не было в деревне такого фацета[7], ходившего бы в наряде старинного шляхтича. Катя, хорошо обученная составлению словесных портретов, подробно мне описала своего нового знакомого, а я старательно повторил все Сидорчуку. Но и схожего по внешности типа, пусть не отличавшегося одеждой от остальных, никто не мог припомнить.

Чуть поразмыслив, я здесь не увидел ничего странного, ничего, из-за чего следовало бы встревожиться и встать в охотничью стойку. Наоборот, объяснение имелось насквозь жизненное, ясное и логичное: Катькин эксцентричный кавалер обитал где-то в другом месте. Я уже говорил: в радиусе километров двадцати имелось не так уж мало крохотных деревушек и просто хуторов. Где-нибудь там и обосновался бы человек, хотевший укрыться от немцев. В «центре цивилизации» постоянно жили два полицая, да вдобавок, к бабке не ходи, имелась парочка завербованных немцами стукачей, которые сейчас сидели тихонечко, как мыши под метлой, боясь, чтобы правдочка о них не выплыла наружу. Обязаны были быть. Глухомань глухоманью, но и здесь агентурное освещение немцы должны были наладить. Это как закон природы, понимаете? Независимо от того, кто работает по данной территории, немцы, мы или какие-нибудь бразильцы, агентурная сеть должна быть накинута плотно, без прорех. Не раз мы натыкались и в наших, и в польских освобожденных районах, глухих местечках на немецкую агентуру — да и сами по тому же принципу сплошь и рядом агентуру заводили. Сегодня там тишина, а завтра, чего доброго, объявятся в лесу какие-нибудь черти из нашей обычной клиентуры… То же самое про несомненно затаившуюся здесь пару-тройку немецких информаторов говорил и Ружицкий еще до того, как мы сюда приехали. Одной из поставленных перед ним задач как раз и было поручение агентуру эту вычислить и взять за кислород…

А эта его одежда… Парень, Катя заверяла, ничуть не похож на чокнутого, а значит, при немцах ни за что не стал бы разгуливать в этом своем наряде — бросался бы в глаза, как монах в борделе, пошли бы разговоры… Вот когда немцев отсюда вышибли и стало ясно, что навсегда, он, надо полагать, и начал гулять в шляхетском кунтуше — в точности как Богусь, который свою конфедератку и медаль во время оккупации где-то искусно ховал, а после ухода немцев тут же нацепил. Наверняка наш «шляхтич» тоже так поступил — а времени после ухода немцев прошло не так уж много, не успел примелькаться и стать предметом для вечерних пересудов в корчме. В особенности если, вдобавок, старался особо не светиться по людным местам, гулять по лесам…

В общем, все складывалось ясно, логично и жизненно. А потому я назавтра около полудня со спокойной совестью словесно выдал Катьке увольнительную на два часа, еще раз наказал прихватить автомат, держать ушки на макушке и по чащобам со своим кавалером не шастать. Она пообещала исполнить все в точности и ушла к роднику, а я занялся обычными делами — то есть маялся от безделья, сыграл с Ружицким пару партий в шахматы, да лишний раз почистил личное оружие. И не испытывал ни малейшей тревоги за Катьку — чутье, знаете ли. Оно есть, и оно частенько вещует — и нет тут ни капли мистики…

Когда срок «увольнительной» истек, я забрался в кузов одного из наших «студеров» — якобы от нечего делать лишний раз проверить казенное имущество. Оттуда, сверху, дорога отлично просматривалась, и я сразу увидел, как из леса, в том месте, где в лесу бил родник, появилась Катя и неспешно направилась к лагерю — ну вот и ладушки, никакого беспокойства, дисциплинированно уложилась в предписанное время, молодец…

И автомат был при ней, и выглядела она, как обычно, разве что в левой руке несла очередной букет, поменьше прежнего, из каких-то белых, смутно знакомых цветов (названия я с ходу не мог припомнить).

Я не стал тут же бросаться к ней очертя голову — к чему? Только отметил, когда она подошла ближе, что лицо у нее отрешенно-мечтательное, и весьма. Выждал еще минуток десять, поворошил в кузове то-се (попутно убедившись, что «коммерсанты» одну бочечку с керосином уже практически опустошили). Вылез из кузова, покурил и пошел в Катину палатку.

На входе, как ни смешно это выглядит, пришлось снять сапоги. Дело в том, что Кате, единственной из всех, досталась не армейская палатка, а трофейная немецкая, туристическая — из какой-то добротной прорезиненной ткани, и пол имелся, сплошной, из той же ткани. Произошло так не случайно, а оттого, что в палатке у нее располагалась рация. Брезент в дождь может и промокнуть, а эта ткань выдержит самый лютый ливень. Есть, конечно, всякие непромокаемые футляры для раций, но так, мы рассудили, будет гораздо проще.

Вот только пол этот Катя по извечному женскому инстинкту содержала в большой чистоте и сама, войдя в палатку, тут же переобувалась в шлепанцы. Она, конечно, об том не просила, но все равно приходилось скидывать сапоги, неловким казалось натоптать.

Черт его знает, как женщины ухитряются при минимуме возможностей создать уют в самых, казалось бы, неприспособленных для этого местах… Она всего-то и сделала, что расставила по банкам оба букета, принесла из леса затейливый корень и поставила в уголок, а на торцовую стенку прикрепила синей изолентой цветную репродукцию из немецкого журнала — красивый замок высоко в горах. Один из тех, что в свое время строил сумасшедший король Людвиг Баварский. Может, слышали, или видели снимки? Ну, тогда понимаете, о чем речь. Сумасшедшим он был на всю голову, в конце концов утопился в озере, да вдобавок, не исключено, предварительно и своего врача утопил (хотя есть и версия, что врач потонул сам, пытаясь спасти короля, точно уже никто не установит, неразгаданная загадка истории).

Короче говоря, два букета да причудливый корень и картинка — но все равно, сразу возникало ощущение нешуточного уюта. Умеют женщины это…

Катя лежала на своей аккуратно застеленной раскладушке, закинув руки за голову. Посмотрела на меня и осталась лежать — ну, порядки в полевых условиях всегда были не стопроцентно уставными, к чему сейчас, в самом-то деле, ей вскакивать при виде начальства и становиться по стойке «смирно»? Перебор в наших условиях, точно.

Я осторожненько присел на хлипкий раскладной стульчик из дюралевых трубок с брезентовым сиденьем (тоже трофейный), присмотрелся к ней как следует. По губам не похоже, чтобы так уж завзято целовалась, а вот в синих глазищах прибавилось тех самых шалых бесенят, затуманенные словно бы, а на губах все еще играет мечтательная улыбка, которую она ничуть не прячет.

Первая мысль у меня была веселая, даже игривая: что же, зацепило наконец нашу недотрогу, дождалась своего принца, пусть и без белого коня? А потом я подумал уже сердито: в нынешних условиях только чуйств не хватало. К тому же парень не наш, а поляк. И это что, в моей группе, есть такое подозрение, завязывается классический военно-полевой роман? А ведь похоже, судя по ее глазам и загадочной улыбке — Мона Лиза, ага…

Но я тут же себя одернул: не стоит злиться по пустякам. Ничего страшного, в общем, не произошло. Катька — девушка дисциплинированная, офицер толковый. На работу все это никак не повлияет, наоборот, человек в столь прекрасном расположении духа, как показывает жизненный опыт, еще лучше работает. Нехай прогуляется пару раз по лесу с этим своим красавчиком, пожалуй что, нехай даже… Жизнь есть жизнь. Она девушка взрослая и одинокая, пусть делает что хочет, только бы не в ущерб делу.

Неловкое какое-то молчание стало затягиваться. И я кивнул на букет из белых цветов:

— Что за красота? Явно что-то знакомое, а названия вспомнить не могу…

— Кувшинки, — сказала Катя все с той же мечтательной улыбкой. — Их еще ненюфарами называют. Выше, в сторону гор, километрах в трех есть озеро, их там много…

Я усмехнулся:

Похоже, Катерина, зацепила ты хлопца всерьез. Иначе не ходил бы в гору три километра за кувшинками. И ведь наверняка пришлось еще в воду лезть — я что-то смутно помню, что у берега они не растут…

Она ничуть не смутилась. Только шальные бесенята в глазах:

— Может, и зацепила…

Ох, как у меня язык чесался порасспрашивать ее о подробностях, которые она наверняка уже знала! Кто такой, что тут делает, отчего щеголяет в таком виде. За два часа они наверняка о многом успели поговорить, девушки — создания любопытные, и уж эти вопросы Катька, кровь из носу, непременно должна была ему задать. С одной стороны, выглядит все это совсем безобидно. С другой, профессиональной, как ни крути, казенно именуется «попыткой инфильтрации в группу постороннего человека». И, строго говоря, личность сия подлежит проверке. Ну вот такая у нас была профессия, да и операция шла серьезнейшая, уж если она на контроле у Ставки, значит, непременно и у Самого…

Однако, вот черт, мне как-то неловко было тогда выспрашивать ее дотошно о подробностях. Я ведь ее не на задание по сбору информации посылал, наподобие Сидорчука с Томшиком, я ее просто-напросто отпустил пару часов погулять по лесу с молодым человеком. Ну вот неловко как-то. Благо кое-какие выводы о том, что дела идут мирно и благолепно, можно сделать уже сейчас. Во-первых, хлопец, несомненно, по-прежнему держался галантно, или, как выражаются поляки, гжечно — иначе не выглядела бы она столь довольной, я бы даже выразился, романтично умиротворенной. Катькин характер прекрасно известен: поведи он себя как-то не так, сто процентов, повторилась бы история с тем ухарем-авиатором, и вернулась бы она из «увольнительной» гораздо раньше, уж безусловно, не в столь радужном настроении. Во-вторых, опять-таки несомненно, он и не пытался задавать подозрительных вопросиков, иначе Катя непременно бы об этом доложила, и немедленно. Бесенята в глазах бесенятами, а с дисциплиной и ответственностью у нее обстояло наилучшим образом, было время убедиться.

Вообще-то, если первое можно было принять как аксиому, со вторым пока что обстояло гораздо гуманнее. Да, сегодня не пытался ни о чем толковом расспрашивать — но толковый агент в жизни не станет на первом же свидании бухать напрямик: «А вот скажите, панна Катажина, какое у вашей группы задание?» Нет уж, толковый агент работает гораздо тоньше и лошадей не гонит…

Единственное, на что я решился, — сказал с непринужденным видом, даже шутливо:

— Сияешь, Катерина, как новенький рубль-целковый… Все нормально?

— Ага, — сказала она, мечтательно уставясь в прорезиненный потолок. — Погуляли, поговорили… Очень интересный человек.

— А что в нем такого интересного? — поинтересовался я самым простецким видом.

— Да многое… — ответила она.

И замолчала. Ясно было, что подробностями делиться она не собиралась — понимала ситуацию, чертовка, не хуже моего, я ее сам многому учил. Быстро должна была прийти к тем же выводам, что и я только что: ее не на задание посылали, а, выражаясь старинным стилем, разрешили сходить на рандеву. Так что не было смысла лезть к ней с подробными расспросами — подождать дальнейшего развития событий, и только. Если это обычный парень, ничего страшного. Если поддаться профессиональной подозрительности и допустить, что это все же чужой агент, которого к нам пытаются поднести, Катька сама доложит при первых признаках неблагополучия — все же не тот характер и выучка, чтобы из-за какого-то красавчика потерять голову напрочь…

Одним словом, следовало тихонько уходить — и ждать развития событий, момента, когда можно будет прийти к конкретным четким выводам…

— Вы меня завтра отпустите… в увольнительную, товарищ майор? — спросила она.

— Что, опять условились? — усмехнулся я.

Она на миг опустила ресницы:

— Ага… Если разрешите.

— Отпущу, — сказал я. — Если только стаканчик земляничной нальешь, пить хочется…

Лесной земляники тут летом была пропасть. Местные из нее давным-давно приноровились делать и наливку на водке, и совершенно безалкогольный напиток типа морса. В числе прочего провианта Сидорчук с Томшиком выменяли и две приличные бутыли и с тем и с этим. Наливки мы с Ружицким употребили по стакану — хороша была, зараза! — а остальное я отнес ребятам наверх, они, по справедливости, все время получали долю от бурной деятельности «панов унтеров». А бутыль с «морсом» мы нетронутой отдали Кате — единственная девушка среди нас, иногда хочется чем-нибудь таким порадовать…

— Уговор, товарищ майор? — спросила она радостно.

— Уговор, — сказал я серьезно.

Она проворно вскочила с раскладушки — и вот теперь, когда оказались на виду ее пальцы, я и заметил. Трудненько было бы не заметить…

— Так-так-так, — сказал я, в общем, не сердито. — Выходит, тебе, кроме кувшинок, еще и подороже подарки дарят? Да, зацепила ты парня, я вижу…

— Вы о чем, товарищ майор? — спросила она, я бы поклялся на полевом уставе, с неподдельнейшим изумлением.

Тут уж настала моя очередь удивиться не на шутку:

— То есть как это о чем? Вот об этом самом колечке. Или ты его на дороге нашла?

На безымянном пальце правой руки, там, где сейчас носят обручальные кольца (в те времена их как-то почти и не было), у нее красовалось… да нет, пожалуй, не колечко, а, если оценивать по размерам, перстень. Сыгнет, как говорят поляки. Большой, красивый, явно не деревенским умельцем сделанный, и по цвету словно бы золотой. С продолговатым, красивой огранки зеленым камнем.

Катя на него уставилась так, словно видела впервые в жизни, — будь она актрисой, это была бы гениальная игра. У нее пропала с лица всякая мечтательность, осталось лишь безграничное изумление, округлила глаза, протянула прямо-таки жалобно:

— Товарищ майор, я сама первый раз вижу… представления не имею, как он на пальце оказался…

— Ну, Катерина… — мягко сказал я. — Ты у нас и умная девушка, и офицер СМЕРШа с некоторым опытом… Как это он ухитрился тебе надеть па палец немаленький перстень, да так, чтобы ты его только сейчас заметила? Несерьезно… Может, боишься, что я буду отбирать? Честное слово, не буду, это, в конце концов, никакой не вещдок, это подарок, вот и владей…

Она таращилась на меня с тем же несказанным изумлением, потрясла сжатыми кулачками, даже слезинки на ресницах заблестели. Ну просто яростно ей хотелось меня убедить, что говорит правду:

— Честное слово, товарищ майор, понятия не имею, как так вышло! Я его только сейчас увидела, чем хотите поклянусь: здоровьем мамы, партийным билетом…

Знаете, что тут самое примечательное? Как ни дико и странно это звучит, я начинал ей верить. С одной стороны, сущая фантасмагория: ну никак не могло такое получиться! С другой… Понимаете, я розыскник с немалым опытом. Допросов мне в жизни пришлось провести столько, что и не сосчитать — начиная еще с заставы, с довоенных времен, а уж за войну… Рано или поздно вырабатывается своеобразное чутье на ложь и на правду. Так вот, если не думать о странности произошедшего, если оценивать с чисто профессиональной точки зрения — у меня создалось прямо-таки железное впечатление, что она не врет. Что и в самом деле заметила этот чертов перстень только сейчас, хотя я и не понимал, как такое может быть. Кое-каким матерым волкам и то не удавалось меня переиграть, влепить ложь за правдочку — а что касается опыта и подготовки, она все же передо мной, без ложной скромности, соплячка соплячкой. Не ей меня переиграть…

Она уже тихонько всхлипывала.

— Отставить хлюпанье, Катерина, — сказал я приказным тоном. — Сними-ка и покажи, разберемся…

Она прямо-таки сдергивать стала с пальца этот злосчастный перстень, старалась изо всех сил. Наконец разжала пальцы, морщась от боли:

— Не снимается, ну никак!

— Спокойно, Катя, — сказал я, видя, что она опять нацелилась хлюпать носом. — Паниковать тут нечего, подумаешь… Сходи к умывальнику, хорошенько намыль палец и еще раз попробуй…

Она выскочила из палатки, как была, в шлепанцах. Умывальник у нее был приколочен тут же, к толстой сосне. Прекрасно слышно было, как она возится, как постукивает сосок умывальника, как она тихонько чертыхается. Время шло, процедура затянулась, и я в конце концов громко позвал:

— Кать, хватит! Иди сюда!

Она вошла медленно, вытирая полотенцем мокрые ладони. Потерянно улыбнулась:

— Как я ни билась, ни за что не снимается, хоть тресни…

— Знаешь, а ты права на сто процентов, — сказал я мягко, чтобы ее успокоить. — Твой новый знакомый и в самом деле человек интересный, факир прямо-таки… Давай-ка ручку белоснежную, я так посмотрю. И не хнычь больше, это тебе прямой приказ…

Она протянула руку, с грустным видом, но уже не хлюпая носом. Я присмотрелся как следует — ну да, искусная работа. И камень огранен искусно, так лучиками и посверкивает. Уж в чем я был чурбан чурбаном, так это в ювелирном деле, но не удивился бы, окажись, что перстень золотой, а камень — настоящий изумруд. Какой-то такой у него был вид… убедительный. Раз несколько, при обысках у агентов, полицаев и пособников, находили мы золотые цацки, иногда с натуральными драгоценными камнями. Очень походило на золото — вот и все, что я по скудости опыта мог сказать. Прекрасно знал, что есть способы безошибочно определить, настоящие золото и камень или подделка, — но не помнил, в чем они заключаются. Кажется, на золото нужно чем-то капать, кислотой какой-то… Не вызывать же по рации ювелира, не устраивать шум до небес? Когда есть более простые методы?

Потрогал его так-сяк — на пальце провертывается относительно легко, но через сустав, через косточку никак не проходит, не снимается…

Катя сказала с убитым видом:

— Что же теперь делать? Вы меня наверняка больше не отпустите…

— С чего ты взяла? — сказал я самым убедительным тоном. — Наоборот. Мне и самому стало интересно, что тут за факирские штучки. Так что завтра, когда принесешь радиограммы, так и быть, ступай к своему интересному человеку. И поинтересуйся первым делом, как он такие трюки проделывает. Интересно мне, да и тебе наверняка тоже…

— Правда, отпускаете?

— Конечно, — сказал я.

И говорил чистую правду — только не всю. Потому что план действий у меня уже начерно сложился…

— Обязательно спрошу, первым делом, — заверила Катя уже словно бы даже чуточку воинственно. — Первый раз со мной такие фокусы устраивают…

Я посидел еще немного, поговорил о том о сем и, убедившись, что она окончательно успокоилась, ушел к себе в платку. Закурил и стал обдумывать штрихами-набросками оформлявшуюся версию.

Если она не врет — а полное впечатление, что она не врет, — объяснение есть. Одно-единственное, насквозь реальное и жизненное, вполне материалистическое.

Гипноз.

Гипноз — не мистика и не сказка, а доподлинной реальность. Он есть. Видывал я и цирковых фокусников, лишь благодаря хитрой системе трюков прикидывавшихся гипнотизерами — но и настоящих, без дураков, гипнотизеров пару раз видел. В том числе и одного серьезного военврача, о котором никак нельзя было сказать, что он шарлатан или фокусник. А пару раз от людей, которым можно верить, доводилось слышать, что и в нашей системе гипнотизеров порой используют — но дело это настолько засекреченное, что мало кто знает подробности. Стоит только допустить, что этот тип — настоящий, серьезный гипнотизер, как тот военврач, — и все становится на свои места, упрощается до предела. Он ей надел перстень — и внушил, чтобы она об этом забыла. Реалистично и жизненно. После общения с тем военврачом точно выяснилось, что я из тех людей, кто гипнозу не поддается, — и с Катей, получается, обстоит как раз наоборот…

От того, что все странности, без сомнения, имеют твердое научное объяснение, легче на душе у меня не стало. Как раз наоборот. Из-за того, что этот хренов Факир (коли уж он вошел в игру, пора его «окрестить», так что пусть будет Факир, ему вполне подходит) общался с Катей…

Последствия тут могли оказаться самыми неожиданными. Может ли тот факир из чащобы быть агентом и в этом случае гипнозом вытянуть из Катьки секретную информацию? Первое исключать нельзя — лучше перебдеть, чем недобдеть. Второе… Стопроцентной уверенности у меня нет, подзабыл многое из того, что рассказывал военврач (поскольку с тех самых пор и до сегодняшнего дня это для меня никакого практического значения не имело), однако… Весьма даже вероятно. Коли уж он ухитрился проделать этот номер с перстнем. Иногда заранее стоит предполагать самое худшее, это мобилизует…

Но даже если он не агент и никакой секретной информацией не интересуется, дело не упрощается. Где гарантия, что завтра он тем же гипнозом не заставит Катьку снять галифе и завалиться с ним под кустик? И снова — весьма даже вероятно. Она уже сейчас выглядит малость обмороченной. При одной мысли о таком бешенство берет. Чтобы так поступили с нашей Катькой… Да я его собственными руками…

Отогнав эмоции, я заставил себя думать исключительно о деле. Изо всех сил напрягал память, пытаясь вспомнить еще что-то из тогдашних наших разговоров с военврачом. И одновременно думал об акции, которую следовало провернуть завтра же, прежде чем он успеет снова встретиться с Катькой. Чем больше думал, тем больше убеждался, что все козыри будут на руках как раз у меня, потому что дело предстоит насквозь привычное, мы на том собаку съели…

Когда план окончательно сложился, я вышел из палатки. Огляделся. Вдоль обочины исправно прохаживался очередной часовой. В лагере стояла тишина, только слышно было, как повар чем-то погромыхивает возле кухни (близилось время обеда, в наших условиях легко было соблюдать расписание). Да совсем неподалеку терзал свой аккордеон Гомшик, Моцарт наш доморощенный. И заливался соловушкой. Залихватский был мотивчик, плясовой, и мелодию, и песню я слышал впервые, хотя за это время репертуар Томшика поневоле изучил достаточно хорошо. Очень может быть, он ее подхватил уже здесь. Сидорчук, как ему в последнее время понравилось, подтягивал.

Умер, Мачек, умер, он в гробу, бедняжка,

но мы ему сыграем, и он еще попляшет.

Гей! У Мазуры та натура —

мертвый встанет — плясать станет…

Я приложил ладони ко рту рупором и гаркнул во всю глотку:

— Сидорчук! Как лист перед травой!

— Есть! — откликнулся он громко, и слышно было, как забухали его яловые сапоги, — ну конечно, какой же старослужащий старшина будет ходить в кирзачах, где он ни служи?

Томшик на всякий случай примолк. Я ему был не командир, но лагерь-то мне подчинялся, а он, пройдоха, служил достаточно давно, чтобы хорошо разбираться в некоторых военных тонкостях… Старшина объявился очень быстро, ему и пробежать-то пришлось метров десять. Я молча кивнул ему на свою палатку, вошел первым, сел на стульчик-раскладку, кивнул Сидорчуку на второй. Еще раз прокрутил в памяти все задуманное, спросил:

— Случайно, не пил сегодня?

— Никак нет, товарищ майор, — сказал он веско. — В лагере вы запретили, а на задание нам только вечером…

— На то задание достаточно будет сегодня одного Томшика, — усмехнулся я. — Ты мне завтра понадобишься трезвехоньким, без малейшего остаточного алкоголя в организме. Задание будет боевое.

Он не сказал ни слова — все просек по моему тону. Подобрался весь, стал цепкий, собранный — любо-дорого смотреть. И ни единого вопроса не задал, ждал.

— Итак… — сказал я. — Я тебя давненько уж знаю… Ты, конечно, удержал в памяти ориентировку на того типа, про которого я приказывал порасспрашивать в корчме?

— Конечно, товарищ майор, — сказал он. — И словесный портрет, и все прочее. Мало ли что, вдруг будет продолжение…

Именно что будет, — сказал я. — Только нужно, чтобы это было не продолжение, а завершение. Завтра нужно его взять. У родника. Ты ведь у родника бывал. Я не знал, что срочно понадобится там работать, потому и не присматривался. Но, по-моему, там есть местечки, где ты сможешь засесть в засаду…

— Даже несколько, — спокойно кивнул старшина.

— Вот и отлично, — сказал я. — Значит, расклад… Он там появится около полудня. Значит, заранее возьмешь маскхалат (у нас на всякий случай была припасена парочка хороших, трофейных) и заранее сядешь в засаду, откуда хорошо просматривается родник. Время сам рассчитаешь, учить тебя не надо. Когда припрется, тут же его возьмешь. Без серьезных дырок, он мне необходим для немедленного душевного разговора. Вопросы?

— Супостат? — деловито осведомился старшина.

— Нет данных, — честно признался я. — Крепко сомневаюсь, но на всякий случай и такую возможность будем допускать. Есть ли у него оружие, неизвестно, но опять-таки нужно допускать…

— Подстраховка у него будет?

— Я и тут повторю то же самое: крепко сомневаюсь, но будем допускать. Если она все же будет, она мне в хозяйстве совершенно ни к чему при любой погоде. Мне один он нужен. Так что, в случае чего, вали его подстраховку без церемоний и разговоров. Справишься ведь?

— А то, — сказал Сидорчук без капли рисовки. — Будь он даже с подстраховкой и с оружием…

Он ничуть не пижонил, просто-напросто знал свои возможности. Только за время нашей совместной службы взял один на один четверых матерых волков — в одном случае положив предварительно подстраховку объекта в количестве двух экземпляров. И ни единой царапинки не получил. А если учесть, что служил он с тридцатого и начинал в пограничниках, то, несомненно, было еще немало успешных вязок. Серьезный был спец. Ремесло знал.

— И вот что еще… — сказал я. — Руки ты ему, конечно, свяжешь и без моих уточнений… Только непременно нужно будет еще завязать ему глаза и вставить хороший кляп. Это необходимо. Так что подручными средствами запасись заранее. — Я подумал чуточку. — Вот и весь, собственно, инструктаж… Еще вопросы будут?

— Нет, — сказал Сидорчук. — Все ясно. Я сам потом для себя кое-что обмозгую, но это уже чисто моя забота… Все ясно, как букварь, вопросов нет. Разрешите идти?

— Иди, — сказал я.

Он встал — уже совершенно другой в чем-то человек, волкодав на тропе — четко повернулся через левое плечо и вышел. И я сразу ощутил громадное облегчение — похоже, одной заботой меньше. Уж если Сидорчук возьмется, Факир наш, объявись он там, будет упакован в полном соответствии с инструкциями. Даже если у него найдутся оружие и подстраховка — хотя и в то, и в другое я плохо верил, чутье работало…

Не все я помнил насчет гипнотизеров, далеко не все, но еще одно вошло в память прочно: гипнотизер — не колдун. Ни за что не сможет взять противника одним быстрым взглядом в глаза или в затылок. Чтобы подчинить себе человека, ему обязательно нужен разговор. Завести беседу, оплести словами, вульгарно говоря, заболтать. И никак иначе. А времени на забалтывание Сидорчук ему ни за что не даст. Ну, а уж я с ним потолкую один на один без всякой опаски. Как это сказал военврач? «Вы, капитан (я тогда еще был капитаном не но игре, а по жизни), учено выражаясь, совершенно не гипнабельны. Хоть целый взвод гипнотизеров против вас выпускай». Вот и отлично…

Был еще один махонький нюанс. Если подходить строго формально, не имел я права без согласований производить здесь задержания. Формально здесь была Польша, у которой сейчас имеется не только Войско Польское (пусть в изрядной степени и состоявшее из не вполне, так сказать, поляков), но и самое настоящее правительство в Люблине, официально признанное Советским Союзом. Но это в теории. А на практике — новая власть здесь еще официально не утвердилась. Ни гражданской, ни военной администрации. Ружицкий — не представитель власти, а такой же, как я, офицер военной контрразведки, присланный для каких-то конкретных оперативных заданий — без всяких дополнительных полномочий на власть.

Так что никто меня песочить не станет, железно. Согласуем задним числом. Тем более что есть отличная формулировочка: «Задержана подозрительная личность, искавшая подходы к расположению воинской части». Как на Факира сшита. Уж если он не подозрительная личность, то уж и не знаю, какими бывают подозрительные. И пусть потом доказывает, что он не искал подходы к воинской части через Катьку. Как цинично порой говорится, докажите вашу невиновность, гражданин хороший. А мы сейчас, пусть нас и горсточка, с точки зрения тех же формальностей — воинская часть. Строго говоря, вообще-то не воинская часть, а воинское подразделение, но разницы никакой, что в лоб, что по лбу, та же самая формулировочка относится и к подразделению. Так что обойдемся без согласований с отсутствующей здесь что гражданской, что военной властью, и втыка опасаться не следует. Куча оснований для оптимизма…

Ближе к вечеру, еще до ужина, я сходил к Кате, посмотреть, как она. Чтобы хоть как-то сделать ей приятное, прихватил с кухни полный граненый стакан сарала, а из аптечки взял полдюжины таблеток пирамидона — то и другое, добавленное в воду, позволяет цветам дольше не завянуть.

В общем, мне понравилось, как она держалась, — сразу видно, полностью уже овладела собой, ни уныния, ни угнетенности — ну, все же не старорежимная гимназисточка с романом Чарской под мышкой, ага. Вот только в глазах, в глубине, отметил я с неудовольствием, все еще оставались явственные следы той самой дурной мечтательности. Ну ничего, завтра мы эту проблему снимем к чертовой матери, у Сидорчука и не такие мордой в землю ложились…

Назавтра, когда подошло время, я отправился в палатку, где квартировали старшина с Томшиком. Сидорчук как раз облачился в маскхалат и раскладывал по карманам орудия производства: кастет (трофейный, фабричной работы) и два нагана. Он, как некоторые (да и я порой), предпочитал именно что револьверы. У любого, самого надежного пистолета в любой момент может перекосить патрон, а при скоротечном огневом контакте каждая секунда важна. Револьвер в том смысле надежнее: при осечке всего-то навсего быстренько еще раз нажимаешь на спусковой крючок, и под боек становится очередной патрон — и выигрываешь те секунды, за которые пришлось бы извлекать из пистолета заклинивший патрон…

Томшик наблюдал за ним с любопытством, но никаких вопросов, разумеется, не задавал: все же вышколенный был мужичок, и не только Войском Польским — он еще до войны служил в старой армии, сверхсрочник, тогда и заработал свои капральские «уголки». В сентябре две недели воевал, потом ушел на нашу сторону. Ни с какого боку не коммунист, но как-то так вышло, что ему оказалось не по пути ни с генералом Андерсом, ни с аковцами. Таких поляков хватало, у Ружицкого во многом похожая биография: закончил университет, в сентябре две недели повоевал офицером запаса, потом подполье, уход на нашу сторону, КБВ…[8] Закончив, Сидорчук покосился на свой ППШ с рожковым магазином, висевший на колышке в углу, вопросительно глянул на меня.

— Прихвати, — кивнул я. — Запас карман не тянет.

Действительно, мало ли что. В сорок четвертом, когда мы втроем пошли на задержание, по всем оперативным данным, агент должен был быть на хуторе один, но супостатов там оказалось с дюжину, и автоматы нам здорово пригодились…

Когда он ушел, я отправился в свою палатку — а что еще оставалось делать, кроме как в очередной раз ждать у моря погоды? Правда, на душе было легко и где-то даже весело, когда представлял скорую встречу с Факиром — каковой, будем надеяться, и сегодня объявится у родника, где тут же попадет в теплые дружеские объятия Сидорчука. Полюбуемся на это чудо в перьях, косящее под старинного шляхтича…

Из своего окошечка я не мог видеть пущенной наверху зеленой ракеты, но она, несомненно, была, — потому что в сторону верхнего лагеря пошла Катя.

Мне понравилось, как она держалась: автомат, как положено, на плече, походка уверенная, лицо спокойное. Совершенно прежняя. Вот только этот чертов перстень на пальце… Ребята наверху ничего не скажут вслух, но про себя будут недоумевать, как и я на их месте: был довольно давний, с довоенных времен, приказ наркома обороны о запрете женщинам-военнослужащим носить украшения. Даже маршал Жуков, между нами, самодур тот еще, его соблюдал: навешивал на свою постоянную б… боевые награды, на что имел право как командующий фронтом, а вот сережек-колечек носить не позволял. Ничего, план действий на тот случай у меня уже имелся: как только вернемся в город, при первой же возможности свожу ее к ювелиру-поляку (видел я его вывеску и помнил адрес) — а уж он, я так думаю, сумеет аккуратно распилить кольцо в самом узком месте прямо на пальце. А потом запаяет разрез… или нет, не стоит возиться, в таком виде и присовокуплю колечко к протоколу допроса Факира, как ни крути, а это стопроцентный вещдок…

Однако наступило время, когда я начал тревожиться, а там и всерьез обеспокоился: ни Кати, ни Сидорчука. Ну, предположим, сегодня Факир припозднился, и старшина прилежно сидит в засаде — не ограниченный конкретными сроками, имевший приказ «брать, когда появится». Но Кате-то давно пора вернуться! Что за сбой у них там, наверху? Если очередного сеанса радиосвязи по каким-то причинам не случилось, они бы не пускали ракету — а Катя не отправилась бы наверх, не будь ракеты…

В конце концов не вытерпел, вышел из палатки и еще с четверть часа торчал возле нее, прикуривая одну от другой папиросы. Что-то мне начинало не нравиться Катино отсутствие. Линию полевого телефона мы меж лагерями не стали прокладывать, не было такого указания, а жаль, сейчас телефон ох как пригодился бы…

Время шло, но ни Сидорчука, ни Кати. С того места, где я торчал, отлично просматривался и верхний лагерь, и дорога к нему на всем протяжении. Не видно Кати…

В конце концов я плюнул и решил сам идти наверх — никакие инструкции и приказы мне не запрещали посещения верхнего лагеря в любое время, наоборот, я на это имел полное право как командир группы.

Но, не успел я сделать и пары шагов, как сверху выскочил из автобуса с рацией человек и припустил вниз с такой скоростью, будто собирался выиграть золото на какой-нибудь спартакиаде. Лица я на таком расстоянии рассмотреть не мог, но, судя по форме, это кто-то из трех наших офицеров. Ага, вот уже он гораздо ближе, перебежал дорогу и, не снижая темпа, чешет к нашему лагерю… Витя Межов, конечно…

Я пошел навстречу и ждал его у крайнего «виллиса», которым лагерь, собственно, и заканчивался. Увидев меня издали, он прибавил прыти, подбежал, остановился, переводя дух, быстренько откозырял:

— Товарищ майор… Товарищ майор…

— Отставить, — сказал я, уже понимая, что из-за пустяка он бы к нам так не бежал. — Отдышись немного, потом доложишь.

Отдышавшись чуток, все еще жадно хватая полной грудью воздух, он достал из правого, незастегнутого кармана гимнастерки и протянул мне сложенный вчетверо листок, уже прекрасно знакомый. Я его машинально взял, потом спохватился:

— Витя, а почему ты мне ее принес? Вопреки четким инструкциям?

Он, ничуть не смутившись (парень был лихой и порой «пользы дела для» нарушал то и это по мелочам, за что был неоднократно руган и мною, и полковником, но без особой пользы), сказал:

— Пользы дела для, товарищ майор. Я ж не прямой приказ нарушил, а допустил некоторое отклонение от инструкций, а это две большие разницы, как говорят в Одессе…

— Короче и по делу! — прикрикнул я. — Одессит нашелся родом из Брянщины…

— Если по делу, товарищ майор, то дела, очень похоже, резко рванули вперед. Подробностей мне, конечно, знать не положено, но я нутром чую — сдвинулось что-то… Понимаете, наш ганс все прежние сеансы связи вел словно бы даже со скукой, словно повинность отбывал — как оно вообще-то на самом деле и есть… А сегодня, когда закончил работу, чуть ли не в пляс пустился у рации с радостной мордой. Стал талдычить, какой он полезный и лояльный, твердить, что эту радиограмму следует немедленно доставить «герру гауптману», вам то бишь. Ну в самом деле, чуть не пляшет от радости! Я и решил малость отступить от инструкций…

Я ехидно оборвал:

— Прекрасно зная, что ограничится парой дней гауптвахты, что для тебя как слону дробина, к тому же сплошь и рядом дела оборачиваются так, что не стоит тебя держать на «губе»… — и только тут спохватился: — Погоди! А Катя?

Он глянул недоуменно, пожал плечами:

— Так она ведь не пришла. Хоть мы и пускали ракету, как положено…

— Вообще не приходила? — спросил я, ощутив по всему телу неприятный холодок.

— Вообще не приходила, — снова пожал он плечами. — Иначе бы я к вам не бежал. Когда вышли все сроки, подумал: вдруг что-то случилось? У женщин же бывают дни, сами знаете, иногда и лежат в лежку, я ж женатый, разбираюсь…

Мысли у меня прыгали ополоумевшими мартовскими зайцами, а на душе становилось все тревожнее. Не приходила. Вообще. Значит, не дошла. Но что могло случиться? Факировы штучки? Но ведь там Сидорчук, а у него не забалуешь… Что за хрень с кандибобером?

Положеньице было не из легких. Меня ситуация словно пополам раздирала. С одной стороны, инструкция от меня требовала немедленно после получения радиограммы прочитать ее, зашифровать уже с помощью своего шифрблокнота и вручить радистке для немедленной передачи. С другой — радистка, получается, где-то запропала, не дошла… А ведь военврач мне рассказывал про отложенные гипнотизерские команды: скажем, он свободно мог ей вчера внушить, чтобы она сегодня направилась прямиком к роднику… Но там же Сидорчук…

Я раздумывал недолго: в конце концов, Витька в чем-то и прав: есть разница меж отступлением от инструкций и нарушением приказа, есть… Когда на одной чаше весов — инструкция, а на другой — твой боевой товарищ, Катька Камышева, с которой неизвестно что приключилось… Короче говоря, выбор я сделал быстро и без всяких угрызений совести.

— Витя, — сказал я. — Иди-ка в мою палатку и жди меня там. Я быстренько обернусь…

Зачем-то быстрым шагом припустил к Катиной палатке и заглянул внутрь — ну конечно же, никого… Тогда по обочине, к роднику двинул уже бегом — но рассудочно, как умел, держа ритм и умело вдыхая-выдыхая.

Пистолет я на всякий случай достал еще на бегу, снял курок с предохранительного взвода. Оказавшись напротив родника, остановился и заставил себя пару минут постоять, приводя дыхание в порядок — чтобы любую неожиданность встретить в полной форме. И по лесу к роднику двигался уже шагом, держа пистолет наготове, сторожко прислушиваясь и озираясь, как сто раз бывало прежде.

Ни одной живой души, тишина, только какие-то птахи заливаются там и сям. Я машинально отметил: коли уж они так распелись, людей поблизости нет, вон как при моем приближении замолкают и перепархивают подальше. То есть в их прямой видимости людей нет — а Сидорчук умеет замаскироваться так, что его никакая птаха не увидит.

Возле родника лес редел, и я издали увидел груду камней, текущую меж двумя из них струйку чистейшей родниковой воды. А у родника…

Нет, никаких трупов — что запутывает дело…

Подошел вплотную. Справа от родника, у высокой глыбы… К ней аккуратно прислонен ППШ с рожком — несомненно, Катькин. Потому что тут же лежит ее планшетка, на которую опять-таки аккуратно, такое впечатление, выложены «лимонка» и ремень с портупеей: пистолет в кобуре, финка с прекрасно знакомой ручкой — в ножнах. Наборная ручка, многоцветная, красивая — это ей кто-то из разведбата подарил…

И — тишина. И — ни единой живой души вокруг…

Некогда было растекаться мыслью по древу. Я позвал Сидорчука — громко, так что он, сидя где-то поблизости, не мог не слышать. Но он не появился. Я еще раз позвал. И еще. Бесполезно. Хотел позвать Катьку, но вовремя понял, что это как-то глупо: будь она где-то близко, непременно услышала, как я во всю глотку зову Сидорчука. А присядь она в кустиках по естественной надобности — мало ли когда приспичит — не оставила бы ничего у родника. И ни один супостат, окажись, что все дело в нем, ни за что бы оружия не оставил…

Некогда голову ломать, действовать надо… Я сунул в карман «лимонку», повесил на левое плечо планшетку, портупею, автомат и быстрым шагом двинулся к дороге — с пистолетом в руке. Спрятал его в кобуру, только оказавшись на дороге. Но на полпути к лагерю снова выхватил — в лесу кусты и подлесок, совсем близко, затрещали так, будто сквозь них напролом пер кто-то ополоумевший. Ни один зверь вот так, производя столько шума, ломиться не будет, разве что спасаясь от хищника или охотников…

Я ждал, держа пистолет наготове. И точно, человек: кусты затрещали совсем рядом, и на дорогу выломился Сидорчук, но такой, каким я его никогда прежде не видел: вид прямо-таки ополоумевший, взгляд, как у сумасшедшего… Я убрал пистолет. А он бросился ко мне, крепко ухватил за рукав, как малое дите хватается за папку, чтобы не потеряться в какой-нибудь толчее. Забормотал что-то невразумительное. Не полная и законченная истерика, но что-то близкое к ней. Это у Сидорчука-то, огни и воды прошедшего?! В жизни бы не подумал.

У женщин такое состояние лучше всего обрывать хорошей пощечиной. А вот для старослужащего старшины, пришло мне в голову, лучше будет другой способ…

Я его стукнул по руке, по известному местечку у кисти — так что пальцы у него сами собой разжались, и рукав мой оказался свободен. Отступил на шаг и гаркнул хорошо поставленным командным голосом:

— Смиррна!

А ведь подействовало! Выполнил он команду, встал по стойке «смирно» точнехонько по уставу — правда, страшно медленно, неуклюже, словно пьяный вдрызг или зеленый новобранец.

Я, не сбиваясь со взятого темпа, продолжал тем же тоном:

— Вольно! Смирно! Вольно! Смирно! На месте шагом марш! Отставить! Вольно! Смирно! На месте шагом марш! Смирно!

Действовало! Всякую последующую команду Сидорчук выполнял быстрее, чем предыдущую, все справнее, как человеку с его сроком службы и положено. Помаленьку приходил в норму. Когда мне показалось, что он почти вернулся в ясное сознание, я в последний раз отдал команду:

— Вольно! Старшина, как себя чувствуешь?

Лицо и волосы у него так взмокли от пота, словно его облили из ведра. Но все же он ответил почти нормальным голосом:

— Вроде отпустило, товарищ майор…

— Докладывай! — рявкнул я тем же приказным тоном. — Быстро!

Он заговорил — сбивчиво, порой глотая слова и шумно переводя дыхание, — но, в общем, вполне членораздельно.

Что выходило… Он вошел в лес, двинулся к роднику, шел, шел, шел… И вдруг сообразил, что идет слишком долго. Что он десять раз должен был выйти к роднику, до которого от обочины рукой подать. Но родника нет, словно испарился волшебным образом вместе с полянкой, и лес вокруг насквозь незнакомый.

Поначалу он еще пытался идти спокойно. Пытался сориентироваться по солнцу (за густыми кронами его не видно, но тени, их направление и длина примерно показывают положение солнца на небе), по мхам и лишайникам на стволах деревьев, по прочим приметкам, которые прекрасно знал…

Ничего не получалось, хоть тресни.

— Словно леший кружил, — говорил он. — В наших местах старики так это и описывали…

В какой-то момент он дрогнул, запаниковал, потерял себя. Остатками ясного сознания понимал, что уже не ищет путь к роднику, а бессмысленно блуждает — но ничего не мог с собой поделать. Вот, оказался вдруг на дороге…

— Ну не могло со мной такого стрястись, товарищ майор! — выдохнул он едва ли не жалобно. — В жизни не случалось, разве что разок в детстве…

Действительно… Чтобы Сидорчук заплутал там, где всего-то нужно было пройти по прямой метров не более пятнадцати? Да быть такого не может!

Родом он с Вологодчины, из затерянной в дремучих лесах деревни. По лесу начал ходить с детства, несколько лет прослужил на заставе в лесах, за годы службы в СМЕРШе не раз по лесам работал. Лесовик божьей милостью, как у них в деревне в таких случаях выражались. И чтобы он так глупо заплутал, в буквальном смысле слова в трех соснах? Поверить невозможно. Однако же…

— Автомат где? — спросил я.

Он словно бы только сейчас заметил, что автомата нет ни на плече, ни в руках. Уставясь в землю, убито протянул:

— Не могу знать, товарищ майор… Слетел где-то…

И весь помертвел. Да уж, положеньице не из приятных — утеря личного оружия с записанным на тебя номером в условиях, приравненных к боевым… Это, знаете ли, сулит серьезные неприятности вплоть до трибунала…

— За мной, — скомандовал я, решительно направляясь к лагерю.

Он послушно двинулся следом. Кое-какие соображения у меня уже возникли, и не на пустом месте, учитывая свеженький наглядный пример с перстнем. Про себя помянул матерным словцом и науку с медициной, и персонально того военврача, со столь авторитетным видом мне о гипнозе вещавшего тогда. Выходит, далеко не все он о гипнозе и гипнотизерах знал…

Ага, вот именно. В данных обстоятельствах имелось одно-единственное объяснение: гипноз. Получается, военврач знал не все, и они в самом деле могут, как в каком-то читанном мною перед войной романе, взять без убалтывания, взглядом? Да вот именно так и получается, другого объяснения попросту нет. Факир пришел к роднику первым, и увидел Сидорчука первым, взял взглядом, пустил блуждать по лесу. А потом тем же манером взял идущую по обочине Катю, заставил снять у родника оружие и планшетку, увел куда-то, лучше не думать, куда и зачем. Другого объяснения попросту нет. Скверновато. Этак он может и часового с поста увести, да мало ли что выкинуть… ну, предположим, меня ему не взять… или сейчас ни в чем нельзя быть уверенным, коли уж военврач, хороший, как меня заверяли, специалист по гипнозу, сам гипнотизер (может, зря я его по матушке?), как оказалось, не знал всего? Может, это у нас в Советском Союзе и в каких-то других странах нет гипнотизеров, способных захомутать взглядом в затылок, а здесь, в польской глухомани один такой все же сыскался? Вдали от ученых и медиков? Ситуация…

Когда мы вошли в лагерь, я приказал Сидорчуку:

— Иди к себе, ляг и постарайся полностью опамятоваться. Взять себя в руки. Да пить не вздумай, ни глотка. Шагом марш!

Козырнув с прежней справностью, он направился к палатке, которую занимали они с Томшиком. А я прямиком отправился к Катиной — теперь, когда хоть половина загадки разрешилась (я про Сидорчука, понятно, нашлась пропажа), радиограмма прямо-таки жгла мне нагрудный карман гимнастерки. Главное для нас — радиоигра, что бы с кем ни случилось, наша главная задача — функельшпиль. А свой шифрблокнот я держал именно в палатке у Кати, в железном ящике с хитрым навесным замком, при отправке выданном мне вместо сейфа. Исключительно там и занимался шифровкой-дешифровкой. И дело тут не в одном Ружицком — никто в группе, кроме Кати, об этих моих занятиях не должен был знать. Конечно, народ у нас опытный и видывавший виды, но даже если кто-то о чем-то и догадался, то трепаться о своих догадках ни за что не станет, уж это точно…

Чертовы цветы благоухали себе по-прежнему, как ни в чем не бывало. Достав шифрблокнот и несколько листов чистой бумаги, я справился быстро. И тут же понял, отчего немец едва ли не плясал. Тут и нам бы не грех сплясать…

Не подвело Витюху чутье — дело рвануло. Абверовцы с той стороны приказали майору в кратчайшие сроки подыскать в окрестностях, в тамошних лесах поляну таких-то и таких-то размеров, крайне желательно — без поваленных деревьев, больших ям и пней. О выполнении приказа сообщить немедленно, вне обычного расписания.

Неужели мы вытянули-таки десятку к тузу? Рано радоваться, но весьма даже не исключено. Размеры требующейся площадки, которая должна быть как можно более ровной, вполне позволяют выдвинуть версию, что они не просто хотят выбросить парашютистов, а собираются сажать планер — не только с гостями, но и с дополнительным грузом. Такое случалось. И радиограмму такую следовало донести до сведения полковника первой, а рапорт о ЧП отправлять вторым, пусть даже получается выигрыш всего-то в пару минут…

Я уже своим шифром зашифровал немецкое к сообщение. Потом тем же макаром — короткое донесение для Первого, для полковника Крутых, привычно составленное в уме в кратчайшие сроки.

«Леший — Первому. Сегодня около полудня по дороге из верхнего лагеря нижний бесследно исчезла радистка Камышева. Ее планшетка и все имевшееся при ней личное оружие обнаружены мною лично лесу. Жду указаний».

Ага. Именно такой позывной мне на сей раз присвоили — Леший. «Потому что в чащобе сидеть будешь», — ухмыльнулся полковник. А настоящим лешим — конечно, фигурально выражаясь, — как выяснилось, оказался вовсе не я…

Пошел к себе в палатку, так и держа свернутые вчетверо два листа бумаги в руке, — идти всего-то в соседнюю палатку. Вошел. Витя, маявшийся на раскладном стульчике, обрадованно вскочил. Ружицкий, полулежавший на своей раскладушке с пухлым растрепанным томом «Крестоносцев», тактично сделал вид, что погружен в чтение. Как и я порой поступал при его разговорах с Томшиком. Кое-что мы друг от друга секретили — пусть и братство по оружию, но такое уж у нас обоих ремесло, — но в этом случае оба всегда выходили на открытый воздух. Никаких обид, служба такая. В данный момент я не видел необходимости уводить Витюху из палатки — Ружицкий и так знает, что из обоих лагерей ведут радиопередачи. У него самого рация — вон она, в уголке — на которой он работает сам, морзянкой (я в это время опять-таки тактичности ради притворяюсь веником в уголке).

— Слушайте приказ, товарищ старший лейтенант, — сказал я насквозь официальным тоном. — Вот это немедленно передадите Первому. Чтобы не перепутать, сразу положите в левый карман. А это — вслед за первой.

И протянул ему оба листа. Он, не моргнув глазом, разложил по разным карманам, как было указано. Прекрасно понимал, что оба мы нарушаем инструкцию, согласно которой с Первым связывался исключительно я через посредство Кати — ну да, согласно его любимой поговорке про то, что нарушение инструкции и нарушение приказа есть две большие разницы… Выполнит в точности, раз это, опять-таки по его присказке, пользы дела для…

— Далее, — продолжал я. — Половину ваших бойцов немедленно отправите сюда, в мое распоряжение. Оставшимся — повышенная бдительность и полная боевая готовность… к чему угодно. Все понятно?

— Так точно, товарищ капитан, — ответил он, приняв стойку «смирно».

Столь церемонно мы держались и обращались друг к другу на «вы» исключительно из-за Ружицкого, неплохо владевшего русским. Дабы иметь собственный гонор. Пусть видит, что дисциплина у нас на высоте (сам он, наверняка по тем же причинам, и присутствии кого-то из нас держался с Томшиком крайне официально).

— Выполняйте, — сказал я.

— Есть! — браво ответил Витюха, взял под козырек и пулей вылетел из палатки.

Ружицкий, отложив книгу, довольно нейтральным тоном спросил:

— Что-то случилось, пан капитан?

Не было смысла секретить от него случившееся, все равно сам узнает очень скоро.

— Случилось, — сказал я. — Моя радистка пропала средь бела дня…

— Панна Катажина?! — Он даже приподнялся резко.

Ну что же. Я пару раз перехватил брошенные им на Катьку вполне мужские взгляды. Ничего странного, пресловутая «лебединая верность» выдает только в книжках — а в жизни я как-то ни разу и не сталкивался со случаями, когда после потери любимого или любимой он или она давали бы монашеский обет «на всю оставшуюся жизнь».

Жена у него погибла аж три года назад, жизнь есть жизнь, она берет свое. И ничего тут нет дурного, я так думаю.

— Можно узнать, как это случилось?

Не раздумывая, я рассказал — и о Факире, и о перстне, и о найденном у родника ее оружии. Каюсь, откровенничал не без задней мысли: я здесь, как ни крути, иностранец, а он поляк, хоть и не мазур. Вдруг усмотрит что-то, что я мог упустить? Коллега-контрразведчик как-никак.

Ружицкий сказал тихо:

— Очень странно… Любой враг, кто бы он ни был, ни за что не оставил бы оружия…

— Вот именно, — мрачно поддакнул я.

— Томшик, сами понимаете, мне рассказал, как вы его просили — а своему подхорунжему приказывали — попытаться разузнать что удастся в корчме о странном типе с внешностью Макса Линдера, в старинной одежде… Вот оно что… У вас уже есть версии?

— Только одна, — сказал я, — учитывая случай с перстнем и то, что произошло с Сидорчуком (и рассказал кратенько), — версия напрашивается одна-единственная: этот тип — хороший, сильный гипнотизер. Ничем другим просто не объяснить… В конце концов, гипноз — не мистика, а реальность…

Я уже разобрался к тому времени, что он, хоть и не коммунист, но твердокаменный атеист и материалист (в противоположность Томшику, который носил крестик, а в деревне ходил не только в корчму, но и в костел). Однако он-то, с его университетским образованием, должен знать, что гипноз, как выразился бы Остап Бендер, — медицинский факт.

И правда, он спокойно кивнул:

— Безусловно, гипноз — реальность. Признанная наукой. Я однажды, в студенческие времена, был на выступлении гипнотизера. Настоящего. То, что он показывал, никак не могло оказаться искусным фокусом. Гипноз… — повторил он задумчиво. — Мне думается, вы правы, пан капитан, — другого объяснения попросту нет. Но надо же, в этой мазурской глуши…

— Может быть, у вас найдутся какие-то свои соображения? — спросил я напрямую.

— Пожалуй нет… пока что, — чуть подумав, ответил он. — Нужно все как следует обдумать. — Резко встал и потянулся за фуражкой. — Пойду поговорю с Томшиком. Он ничего полезного для вас не нашел, но с учетом всего, что вы рассказали… Пусть еще раз прокрутит в голове все разговоры в деревне. Он мог услышать что-то, чему тогда не придал значения…

— Логично, — кивнул я. — Так бывает…

— Я могу рассказать ему то, что услышал от вас? Конечно, он — верующий и пройдоха, но оперативник неплохой…

— Пожалуй, — чуть подумав, кивнул я.

— Если понадобится, мы оба в полном вашем распоряжении.

— Спасибо, пан капитан, — сказал я искренне. — Вам приходилось когда-нибудь участвовать в прочесывании леса?

— Два раза, — ответил он без заминки. — И Томшик всякий раз был при мне.

— Вот это совсем хорошо…

— Хотите прочесать лес? — догадался он.

— Да, — сказал я. — Хотя бы кусок, примыкающий к роднику. Людей у меня горсточка, но хоть что-то попробую сделать…

— Я понимаю, — кивнул он. — На вашем месте поступил бы точно так же. Если есть хоть малейшая возможность что-то сделать…

И ушел к Томшику. Что же, особых надежд на эту проческу я не возлагал заранее, совсем небольшой район удалось бы охватить, но все же… Не мог я сидеть сиднем. На проческу у меня не было указаний (кто бы предвидел, что она в этой безопасной глуши вдруг понадобится?), но и запрета, соответственно, не было. Частенько на инструктажах, как и в нашем случае, звучит заключительная фраза: «Во всем остальном, в случае непредвиденных обстоятельств — действуйте по обстановке». Отличная фраза, порой очень нужная и ценная, под нее многое при необходимости можно подверстать. Как сейчас — я не самоуправствовал, никаких инструкций и приказов не нарушал, действовал по обстановке, в силу самых что ни на есть непредвиденных обстоятельств…

Вскоре, как я и приказывал, прибыла ровно половина наших тамошних скудных вооруженных сил, стрелковое отделение полного состава — девять человек с двумя дегтяревскими ручниками. Отличие было разве что в том, что в обычном армейском отделении автоматчик частенько только один, а остальные — с винтовками. Учитывая нашу специфику, с автоматами были все.

С ними примчался Витя, принес радиограмму, оказавшуюся совсем коротенькой: «Скором времени ждите подкреплений. Первый». Ну что же, там не было фразочки, которую порой страшно не любят: «Без дальнейших указаний ничего не предпринимать». Так что руки у меня развязаны…

Объяснить бойцам задачу я не успел — примчался «джип» с прекрасно мне знакомым подполковником Ульяшовым, правой рукой Первого, и каким-то незнакомым старлеем. Как я и подозревал, подполковник мне его представил как нового радиста, замену Кате, и добавил, что порядок ведения связи остается прежним, но за имевшее место нарушение инструкций Первый ко мне претензий не имеет: все я правильно сделал, действовал по обстоятельствам, следовало сообщить о ЧП как можно быстрее. Услышав, что я собрался повести проческу, чуть поморщился (прекрасно понимал, как и я, насколько это мелко), но одобрение дал. Потом сказал:

— Пойдем-ка чуток прогуляемся за лагерем…

Мы отошли метров на двадцать, и он сообщил:

— Писать будешь потом. Но Первый приказал, чтобы ты мне сделал для передачи ему обстоятельный устный доклад. Давай, не тебя учить.

Действительно… Я доложил, как давно навострился: обстоятельно, но без ненужных мелких подробностей, не рассусоливая. Одновременно прикинул мысленно расстояние до города, где дислоцировалось управление, и время, прошедшее от моего сообщения до прибытия Ульяшова. Выходило, что они гнали, как на пожар, — Первый, как не раз случалось, не стал терять ни секунды…

Конечно, о версии с гипнотизером я упомянул — как о самой вероятной с моей точки зрения. Когда я закончил, не смог определить по лицу Ульяшова, что он обо всем том думает, — с ним всегда так, хорошо умел держать лицо. Лишь пожевал губами с непонятным выражением, сказал:

— Черт знает что тут у вас: гипнотизеры бродят, наряженные, как на маскарад… Но вот в чем я с тобой согласен, так это в том, что гипноз — дело, можно сказать, житейское. Ладно. Завтра ранним утречком встречай подкрепление, приказано устроить настоящую проческу. А пока… Делай уж, что можешь. Авось… Хоть и редко, но порой выручали авось да небось… А я помчал, у меня приказ обернуться как можно быстрее.

Кивнул мне, прыгнул в машину, и она умчалась. Что ж, и то хорошо, что все мои действия неодобрения начальства не встретили… Велев оставить ручники в лагере, я выстроил всю нашу невеликую армию: пятнадцать солдат, да Томшик на левом фланге, да Ружицкий рядом со мной перед строем. Семнадцать. Повара я, конечно, оставил в лагере — от него только и толку, что хороший повар. Чуть поразмыслив, оставил и Сидорчука, чтобы окончательно привел в порядок подрасшатавшиеся нервы, — хотя кто бы мог подумать до сегодняшнего дня, что у старшины есть нервы…

Инструктаж был недолгим. В лесу без вести пропала наша радистка. У родника развернуться и цепь, имея родник ее центром, прочесать лес до того места, где он кончается у деревни, потом развернуться на сто восемьдесят градусов и пройти назад цепью по тому району, где лес примыкает к дороге. (Это значит, им пройти километра три и одну сторону и столько же назад — значит, до сумерек справятся.) Искать труп, возможное его захоронение, вообще любые следы, при обнаружении любого предмета, являющегося делом рук человеческих, забирать с собой — конечно, если речь пойдет не о предметах неподъемных и ненужных, вроде старой брошенной телеги или ржавой бороны. Повышенное внимание и бдительность. Всех встреченных, если такие окажутся, задерживать до выяснения. Вооруженный противник, вероятнее всего, не встретится, но все равно, сохранять бдительность, соседям по цепи держать друг друга и пределах прямой видимости…

Стандартный инструктаж, в общем. И я сразу подметил, что слушают меня самую чуточку невнимательно — оттого, надо полагать, что народ, судя по многим признакам, бывалый, не одну проческу проводил, и инструктажи прекрасно помнит. Оживились они, лишь когда я подробно описал Факира, коего, объявись он на пути, следовало брать, хоть в лепешку расшибись, непременно живым. Конечно, они и такие приказы не раз выслушивали, но наверняка впервые слышали о субъекте, наряженном по-старинному, как на маскараде.

— Командует, как старший по званию, капитан Ружицкий, — сказал я напоследок. — Вольно!

Обвел по привычке взглядом их лица — ну, обычные лица бывалых солдат, которым предстоит выполнять знакомую работу. Вот только Томшик выбивался из общего ряда — не в прямом смысле, просто никогда прежде я у него не видел на физиономии такого выражения, ярко выраженного мучительного раздумья. Но не расспрашивать же его сейчас, в чем дело… Я кивнул:

— Командуйте, пан капитан.

Ружицкий подтянулся, козырнул мне на польский манер — два пальца к козырьку фуражки, конфедератки совершенно довоенного фасона, только орелик без короны — и неплохим командным голосом распорядился:

— Левое плечо вперед, шагом марш!

Никак нельзя сказать, что после их ухода я места себе не ходил, — с самого начала не было особенных надежд. Сходил проведать старшину, лежавшего на раскладушке с самым несчастным видом: от неожиданных блужданий по лесу он наверняка уже отошел, но вот утеря оружия любому душевного покоя не даст, и надолго… Подумав, я сказал:

— Ладно уж… Фляжка с НЗ у тебя просто обязана быть, а то я не знаю… Водка или спирт?

— Спирт, — сказал он уныло. — Чистый медицинский. Знакомства у меня в госпитале…

Слышал я о его «знакомствах» — учитывая его годы, не девчонка-санитарка, как и следовало ожидать, — фельдшерица годочков за тридцать, симпатичная, в звании младшего лейтенанта медслужбы. Хороший командир должен знать о подчиненных как можно больше…

— Ладно уж, — повторил я. — Разбавь водичкой стакан половина на половину и дерябни, разрешаю. Но больше — ни-ни. Усек?

— Так точно, — отозвался он вяло.

После чего отправился налаживать контакт с новым радистом. Парень, в общем, понравился: общителен, но не болтлив, службу понимает, кадровый, сам из Харькова, там у него жена с ребенком — дочке четыре года, под оккупацию не попали, повезло, гораздо раньше успела жена уехать к тетке в Подмосковье. Про квалификацию я его расспрашивать не стал — и так ясно, что Первый кого попало на это дело не отправит.

Ну, побродил по лагерю, постоял у дороги, скуки ради разглядывая проезжавших и проходивших. Пошел к себе в палатку, почитал немного «Крестоносцев», но скоро надоело. Еще побродил без особенных мыслей, ради скоротания времени лишний раз смазал и вычистил свои ТТ, наган и автомат, вовсе в этой процедуре не нуждавшиеся. Так и время прошло помаленечку…

Они вернулись примерно тогда, когда я и рассчитывал, — за часок до сумерек. Пустые. То есть в прочесанных местах они не нашли ни трупа, ни следов возможного захоронения, вообще никаких следов — девственные, нетронутые леса без следов посещения их человеком (ну конечно, смолу добывают и уголь жгут в других местах, подальше, да и дичь водится подальше, так что браконьерам тут делать нечего). Ни единой живой души они не встретили. Разве что Сидорчуку будет нешуточная радость: нашли они его автомат, метрах в трехстах к северо-востоку от родника, лежал себе под кустом — а кто сопрет?

Я особо и не огорчился — следовало ожидать именно таких результатов: всего-то семнадцать человек, крохотный по сравнению с окружающими дебрями кусочек леса…

Приказал отделению забрать ручники и отправляться к месту прежней дислокации, своих отправил по месту расквартирования, предварительно назначив часового — ни к чему он тут, по-моему, но инструкция прямо требовала…

Подошел к Ружицкому с Томшиком. Ружицкий, как в таких случаях и бывает, выглядел чуточку виновато, хотя не виноват был ни в чем. Я в его шкуре не раз бывал: когда вытянешь пустышку, хоть и по не зависящим от тебя причинам, командиру всегда неуютно и уныло…

— Ничего, — сказал я. — Обещали в скором времени серьезное подкрепление, тут уж мы эти леса посмотрим основательно…

Что-то с Томшиком происходило необычное — переминался с ноги на ногу, едва ли не приплясывал, глаза стали шальные какие-то. Ружицкий на это тоже обратил внимание, посмотрел не без удивления — а поскольку он-то своего давнего подчиненного знал гораздо лучше, похоже, с Томшиком что-то этакое впервые происходило…

— Томшик, что с вами? — спросил капитан.

Наш пройдоха уставился себе под ноги:

— Вы ж смеяться будете, пан капитан, вы в такое никогда не верили…

— В чем дело, Томшик? — прикрикнул Ружицкий уже вполне командным голосом. — Говорите!

Капрал решился. С видом человека, решившего-таки сигануть в холоднющую воду, выпалил:

— Пан капитан, это ж Борута! Вылитый, все сходится, до мелких подробностей…

Борута?! Он-то тут при чем? Ну да, был у аковцев командир отряда по прозвищу Борута, немало кровушки из нас попил прошлой осенью, но здесь он никак не мог оказаться, потому что его в октябре упокоили при ликвидации их последнего в тех местах от ряда…

Ружицкий, однако, поморщился чуть ли не страдальчески, словно откусил от целого лимона:

— Томшик, ну что за вздор?

— Но ведь, пан капитан, по описанию — вылитый Борута. Правда, местный старикан говорил, что он тут не появлялся бог знает с каких времен. Но ведь мог и вернуться…

Все так же досадливо морщась, Ружицкий, уже явно начиная злиться, прикрикнул:

— Хватит, Томшик! Вы еще Бабу-Ягу приплетите или болотного лешего… Марш в палатку!

Томшик как-никак был не новобранец. Именно такой тон подействовал, как надлежит: он вытянулся, козырнул, четко повернулся через левое плечо и направился к себе в палатку, удивительным образом выражая спиной обиду и разочарование.

— О чем это он? — спросил я.

— Сплошные глупости, — все еще досадливо морщась, сказал Ружицкий. — Нечистая сила, изволите ли видеть. Ох уж мне этот суеверный народец из глуши… Надеюсь, пан капитан, вы в нечистую силу не верите?

— Ни капельки, — сказал я искренне. — Не бывает никакой нечистой силы.

— Вот именно. А он… Хороший оперативник, парень смелый, но эта его поповщина… Если снова заведет свою шарманку, пропесочу, давно собираюсь…

Мы перекинулись еще парой слов, и он ушел в нашу палатку, а я, прихватив автомат Сидорчука, направился в ту, где квартировали они с Томшиком.

В армии стучаться не принято, что в помещении, что в палатке. Поэтому я без церемоний откинул полог и вошел. Сумерки уже подступали, но в углу горела керосиновая лампа, и я успел заметить, как Томшик молниеносным движением спрятал что-то под одеяло, предательски вздыбившееся небольшим характерной формы холмиком. Фляжка, конечно, и уж никак не с компотом. Я сделал вид, что ничего не заметил: в конце концов, не мой подчиненный, да и не из РККА, у него свое начальство есть, пусть Ружицкий и песочит, если приловит на горячем.

Сидорчук, повернувшись лицом к брезентовой стенке, негромко похрапывал на своей раскладушке. Судя по пустому стакану, дозу он принял, наверняка не превысив предписанной, — дисциплину знает туго. Будить ни к чему, пусть поспит, а как проснется, будет ему радость…

Я только положил автомат рядом с раскладушкой, на видном месте, чтобы старшина сразу заметил, как продрыхнется. Хотел уже уходить, но словно бы споткнулся о странный взгляд Томшика. Не знаю, что на меня нашло, но повел я себя, как дурак: придвинул разложку поближе, сел почти вплотную к капралу — моментально уловив запашок только что выпитого — и сказал:

— Томшик… Я вам не командир, а вы мне не подчиненный, если не хотите, можете вообще со мной не разговаривать, и никто вам ничего не сделает. Но хотелось бы поговорить…

— Конечно, пан капитан, — сказал он, сразу видно, со всем расположением. — В конце концов, одно дело делаем, одного врага бьем. О чем пан капитан хотел поговорить?

Я сказал напрямую:

— Расскажите мне все про Боруту.

— Вы ведь все равно не поверите, пан капитан, — понурился Томшик. — Как пан капитан Ружицкий не верит. И дело не в том, что вы большевик и вам не полагается, а он атеист, с образованием. Простите уж на дерзком слове… Просто вы оба — горожане. У вас в городах этого, считай, не осталось, по крайней мере, мне за всю жизнь в городах ни разу не попадалось ничего… А вот в лесной глухомани еще осталось всякое, верите вы там или нет. Я ведь примерно в такой глуши вырос, подгалянский, у нас случалось…

— Плевать, верю я или нет, — настойчиво сказал я. — Выходит, есть какая-то дополнительная информация, о которой я не знаю. И вы ее обсуждали с местными… Расскажите, — перехватил его взгляд, исподтишка брошенный на койку, усмехнулся. — Выпейте, если хотите, стопочку, я вам, повторяю, не командир, а вашему командиру ябедничать на вас не буду…

Он решился, вытащил из-под одеяла фляжку — трофейную, с удобной крышечкой-стаканчиком граммов на пятьдесят — отвинтил стопочку, налил, судя по запаху, местного бимбера, то бишь самогона, выпил одним духом, упрятал флягу на прежнее место. Повертел в пальцах «дважды трофейную» сигаретку (взятую на немецком складе, но французскую), вопросительно глянул на меня.

— Да курите, конечно, — сказал я. — В конце концов, это ваша палатка… Я и сам закурю.

И вытащил точно такую же синюю пачку с белым силуэтом танцующей женщины, как у него. Мы с этими сигаретами давно столкнулись и при первой возможности старались запастись — начальство сквозь пальцы смотрело, если малая часть трофеев утекала «на нужды действующей армии» (речь шла главным образом о продуктах, алкоголе о табачке). Это у немцев сигареты и раньше были паршивенькие, а в конце войны пошел сплошной эрзац, резаная бумага, пропитанная никотиновым раствором. А у французов табачок был натуральный, добрый, забористый…

Задымили мы, и он понемногу разговорился.

По его словам выходило, что лесная нечисть бывает разная. Есть леший, всегда страхолюдный, до глаз заросший дикими космами. А есть Борута — как бы это выразиться, чином повыше. Этакий лесной черт, хоть некоторые и считают, будто он не совсем классический черт, а что-то другое. Но точно никто не знает.

Видели его по всей Польше — всегда исключительно в лесах. И выглядит он стопроцентно так, как описывала Катя: ни шерсти, ни рогов, ни хвоста, от человека не отличишь, красавчик, одетый под старинного шляхтича. Особого вреда он людям, в общем, не причиняет, скорее уж проказничает то у косарей вдруг станут ломаться древки кос, то смирная вроде бы лошадь убежит со двора так, что искать придется три дня, то у воза с сеном где-нибудь на крутом подъеме лопнут веревки, и все сено разлетится по окрестностям. В таком примерно духе. Особое развлечение для него — сбить ксендза с дороги и заставить поплутать, или сыграть какую-нибудь шуточку с хозяйством парафии: то куры на недельку совершенно перестанут нестись, то свинья, если войти к ней вечером, вдруг выругается на чистом человеческом языке. Не боится он ни ксендзов, ни крестных знамений, ни святой воды — в отличие от «нормального черта». Иногда предлагает прохожему перекинуться с ним в картишки или кости. Но люди знающие ведают словечки, с помощью которых можно от такого предложения отвязаться, и он отстанет. Потому что садиться с ним играть никак нельзя, обязательно кончится одним из двух: либо ты ему проиграешься в дым, спустишь все, что было в кошельке, либо выиграешь немало, но дома всегда окажется, что в кошельке или в кармане у тебя вместо денег — черепки, а то и конские катыши.

Одним словом, по большому счету, скорее проказит, чем вредит серьезно. Правда, пусть и редко, но на него иногда находит дурное настроение, иногда он шутит гораздо жестче: человек вдруг может себя обнаружить по уши в болоте, или на верхушке высоченного дерева, а то и на верхушке утеса, откуда самому ни за что не слезть — иным, говорят, приходилось вот так суток двое торчать, до хрипоты вопя о помощи. Но и при том смертоубийств или серьезных калечений за ним не числится.

А главное — он порой уводит девушек или молодых женщин, всегда незамужних. Никто не знает, почему так, но такая уж у него привычка. Средь бела дня уводит неизвестно куда, и никто не слышал, чтобы уведенная потом возвращалась. С замужней, если попадется в одиночку на лесной дороге, непременно поболтает, поточит лясы, позубоскалит, правда, со всем шляхетским обхождением — но не уведет и вреда не причинит. Интересно, что такие вот замужние домой возвращаются не со страхом, а словно бы даже с некоторым восторгом описывают, как чесали язычок с галантным кавалером. И долго потом вспоминают — бабы есть бабы, пан капитан, их не переделаешь. Может, меж ними и Борутой кое-что и случалось, но ни одна не признавалась, даже ксендзу на исповеди — хотя подозрения такие у мужей возникали не раз…

— В наших местах он тоже показывался, пан капитан, хоть и нечасто, — говорил Томшик самым будничным тоном. — Сам я ни разу не видел, бог миловал, но люди встречались, и такие, что верить им безусловно стоит. И девушка однажды пропадала — средь бела дня, в лесу, где никак не могла заблудиться. Как ни искали потом… Только ее ожерелье и нашли, прямо на дороге. Есть у него и такая привычка: когда уводит, обязательно что-нибудь из ее вещичек оставляет. И случилось это, между прочим, не сто лет назад, а уже в двадцать девятом, аккурат за две недели до моей свадьбы. Потом у меня жена частенько ходила одна по лесу из деревни в повят, но я за нее нисколечко не беспокоился, все ж знают, что замужних он не уводит. Вот так с ним и обстоит, пан капитан, есть места, где в него верят все поголовно. Здесь он, правда, как сказал тот старикан, объявлялся в последний раз еще в прошлом веке, за пару лет до наступления нынешнего, так что в него верят одни старики, а народ помоложе — как-то и не особенно. Пан капитан… Я ту историю, с панной Катажиной, прокручивал в голове и как человек, в Боруту верящий всерьез, и как розыскник. Все совпадает до мельчайших деталей, что бы вы ни думали, как бы ни относились… Это Борута. Доподлинный…

Я ему не верил, конечно. Поскольку до сих пор не верю в нечистую силу любой разновидности. Тут другое. При ярком солнечном свете его история представала бы как-то по-иному, а сейчас, здесь, в полутьме, при пляшущем порой огоньке керосиновой лампы и колыхавшихся тенях… Нет, я не верил. Просто чувство возникало какое-то странное, я не мог его описать словами, но оно было, непонятное, странное, самую чуточку даже жутковатое…

Чего-то не хватало с некоторых пор… Ага! Размеренного и негромкого похрапывания Сидорчука. Мельком оглянувшись, я обнаружил, что Сидорчук уже не спит, а внимательно слушает наш разговор — польский он знал достаточно хорошо и, безусловно, понимал все до словечка. И лицо у него какое-то странное, отнюдь не скептическое. Словно бы он…

Полог взлетел вверх — точно так же, без стука, пошел капитан Ружицкий, посмотрел на нас с Томшиком, усевшихся друг против друга, с некоторым удивлением, но спрашивать ничего не стал. Спросил только:

— Вы не против, пан капитан, что я поговорю с Томшиком на свежем воздухе?

Понятно — свои секреты, которые следует уважать, как он уважает мои…

— Мы, собственно, уже закончили, — сказал я, вставая.

Когда они с Томшиком вышли, я снова глянул на Сидорчука — и точно, лицо у него было какое-то неправильное. Ему бы смотреть на свой вновь обретенный автомат и радоваться, что все обошлось, — а у него физиономия, как тогда в шеренге у Томшика, и взгляд пару раз вильнул так, как никогда за ним не замечалось…

До меня кое-что стало доходить, но я до конца не верил.

— Старшина, — сказал я, подойдя и останавливаясь над ним. — У тебя такой вид, будто… Ты что, всему этому веришь?

Он вскинул на меня страдальческие глаза и тут же опустил — так что сомнения уже не осталось.

— Сидорчук, мать твою, — сказал я, сердито отметив, что это прозвучало чуть ли не жалобно, вовсе не внушительно. — Ты же, в бога в душу, кадровый, у тебя пятнадцать лет под портупеей против моих пяти! (Годы учебы я считать не стал.) Ты же в партию вступил на десять лет раньше меня… И веришь всему этому? Черти лесные самого франтоватого вида… Черепки вместо золота, девушки уведенные… Сидорчук! Я с тобой совершенно неофициально говорю, слово офицера. Или ты трус, и тебе слабо по душам поговорить?

Как ни смешно, но «на слабо» он и повелся, как мальчишка. Поднял голову, какое-то время колебался, потом сказал решительно:

— Если неофициально, товарищ майор, то я вам скажу так… Он очень правильную вещь сказал. Не в партийности тут дело и не в безбожии. Вы — горожане, а мы с Томшиком — мужики из глухомани. Там и в самом деле еще остается по чащобам… всякое.

Я саркастически ухмыльнулся:

— Что, и у вас, в вологодских буреломах, ходят такие вот красавчики в старинной одежке, девок воруют?

— Нет, — сказал он серьезно. — Таких у нас отроду не водилось, это уж какая-то польская разновидность. В каждой избушке свои игрушки… Но вот кой-чего другого хватает. О многом я только слышал, но и сам по молодости повидал. Хоть под трибунал отправляйте, а оно есть…

— Да брось ты… — поморщился я. — Какой трибунал… Значит, веришь? Что есть такой Борута, каким его Томшик описал?

— Верю, товарищ майор, — сказал Сидорчук с видом человека, поставившего все на карту. — И в самом деле, все до мелочей сходится, до капельки. Как он меня, сволочь, по лесу водил… Леший так именно и водит.

— И что ж ты такого видел на своей Вологодчине? Расскажешь?

— Коли уж разговор неофициальный… Уж извините, товарищ майор, не расскажу. Потому что вы все равно не поверите. Томшику ведь сейчас не поверили?

— Нет, — сказал я. — Не поверил и не поверю. Ладно. Лежи, отдыхай, тихо радуйся, что автомат нашелся. А у меня, уж не посетуй, нет никакого интереса слушать про лесных чертей. Не бывает их, не верю…

Повернулся и вышел, даже не злой, а скорее уж расстроенный: от кого-кого, а от Сидорчука не ожидал никак. Чтобы кадровый военный, партиец, с многолетним стажем, матерый розыскник верил но все эти стариковские сказки… И Томшик хорош…

…Назавтра меня разбудил Сидорчук. Я, как за мной всегда водилось, проснулся моментально, огляделся. Уже стало светать, но до подъема пара часов.

— Снизу идут «студеры», приличной колонной, — доложил старшина. — Как бы не обещанное подкрепление? Быстро закрутилось…

Действительно, поддакнул я мысленно. Что ей делать, длинной колонне, где-то в другом месте? «Большая дорога» тянется в обе стороны километра на три, а потом с обоих концов рассыпается на превеликое множество вовсе уж узеньких, ведущих к тем самым деревушкам-хуторкам…

— Пошли посмотрим, — сказал я, уже влезши в сапоги и застегивая гимнастерку. — И вот что, Сидорчук… Не вздумай болтать про эту свою чертовню, разве что с Томшиком, потому что вы кое в чем, я вижу, одного полета птички. Сам понимаешь.

— Прекрасно понимаю, — сказал он сумрачно. — Кто ж тут болтать станет…

Когда мы вышли на обочину, передний «студер» как раз сворачивал на большую дорогу, влево, проехал мимо нас, следом потянулись остальные, задний брезентовый борт был скатан и поднят, в кузовах я увидел солдат. Они вроде бы нацелились проехать мимо — но, когда на большой дороге оказалась замыкающая машина, передняя резко взяла вправо, остановилась на обочине (там, на противоположной стороне дороги обочина была шире, чем наша, так что оба наших «студера» выдавались на дорогу, и проезжающим мазурам приходилось, объезжая их, брать чуточку влево), одна за другой — а в хвост ей стали сворачивать остальные. Теперь никаких сомнений не осталось — подкрепление, к нам, и немаленькое. Оперативно… Даже учитывая особую важность нашего задания, такой оперативности на фронтовом уровне сплошь и рядом не добьешься, тут без Москвы явно не обошлось…

Все пока что оставались в кузовах. Только из-за передней машины показался офицер и быстрым, упругим шагом направился в нашу сторону. Невысокий майор, этакий крепыш, с кантами и в фуражке НКВД. Подойдя ко мне, вытянулся, лихо бросил руку к козырьку:

— Майор (фамилию за давностью лет запамятовал), командир отдельного батальона войск НКВД по охране тыла. Прибыл в ваше распоряжение, товарищ… капитан.

Я козырнул в ответ, тоже представился. Что характерно, у него на лице не было и тени легкого неудовольствия, какое непременно будет присутствовать, как ты его ни прячь, у любого офицера, которого направляют в распоряжение младшего по званию. Отсюда автоматически проистекает: ему либо сказали мое настоящее звание, либо намекнули, что по званию я буду повыше капитана. Не зря же он сделал эту коротенькую, но многозначительную паузу перед тем, как произнести мое «маскировочное» звание, — уж не давал ли мне тонко понять, что его посвятили в некоторые детали? Судя по ухваткам и наградам, мужик бывалый…

— Какими силами располагаете? — спросил я, уже прикинув, что «студебеккеров» все же недостаточно для батальона.

— Две роты, два проводника с собаками.

— Какая задача поставлена?

— Прочесать лес в указанном районе. Во всем остальном, сказали при отправке, вы сориентируете на месте.

— Карта с указанием отведенного для прочески района при вас?

— Конечно. — Он полез в планшетку, подал.

Забавно. Один в один та, что у меня, — маломасштабная, вроде наших двухверсток, и, судя по печатному грифу, тоже не из военного ведомства, а из повятого лесничества. Что же, лесники такие карты составляют не хуже военных…

Отведенные им для прочески районы были нежирно, но четко обведены синим карандашом: что ж, пусть и не так округа охвачена, как мне хотелось бы, но уж никак не тот пятачок, что мы вчера прочесали скудными собственными силами. Собаки — это хорошо…

— Сколько времени вам отведено?

— Два световых дня.

Я прикинул масштаб: ну да, примерно столько и потребуется…

— Разрешите личному составу покинуть машины?

— Разрешаю, — кивнул я.

Он ловко вынул из нагрудного кармана большой бронзовый свисток и пустил две громких пронзительных трели. Из кузовов так и посыпались солдаты, стали строиться у машин — без лишней спешки и суеты, сноровисто. Ага, вот и овчарки… Я присмотрелся: буквально все ближайшие, кого мог рассмотреть, при наградах, хоть парочка медалей да сыщется, а у многих и ордена, у некоторых нашивки за ранения. Тоже бывалые ребята, сразу видно. Вполне может оказаться (отдельный батальон, мои впечатления от увиденных бойцов), что это не просто наши войска, а Осназ (спецназ, говоря по-современному). В любом случае не стоило и спрашивать, есть ли у них опыт прочесок, — кого попало не пошлют, никак они не похожи на желторотиков…

— Личный состав не завтракал? — спросил я.

— Никак нет.

— Тут такие дела, майор… — сказал я. — На котловое довольствие я вас взять, к сожалению, не могу, полевых кухонь у меня только две, к тому же дне роты все наши запасы выметут под метелку…

Сухим пайком, я так полагаю, вас обеспечили?

— Вполне, товарищ капитан.

— Тогда сделаем так… — сказал я. — Пусть личный состав позавтракает, а сразу после завтрака вы с командирами взводов и рот — ко мне на инструктаж. Вопросы есть?

— Никак нет.

— Выполняйте.

Он козырнул, ловко повернулся через левое плечо и тем же быстрым пружинистым шагом направился к машинам. С первого взгляда мне понравился — именно такой, хваткий, со столь же хваткими ребятками тут и нужен.

С завтраком они управились примерно за четверть часа, после чего майор во главе всего офицерского состава явился ко мне. Я, он, двое ротных и восемь взводных — такой ораве в любой нашей палатке будет тесновато. Так что инструктаж я проводил в кузове того нашего «студера», что стоял пустой. Как и следовало ожидать, пока я повторял все, что говорил вчера своим, и те слушали с легкой, хорошо скрываемой скукой — не первый год замужем, ага. Но, как опять-таки следовало ожидать, оживились, когда я, дав словесное описание Факира, описал подробно его одежду — ну да, о таких фигурантах не каждый день услышишь, да и наставление немедленно завязать глаза, вставить кляп, если попадется и удастся взять, к рядовым безусловно не относилось — обычно достаточно было руки связать…

Традиционно спросив, есть ли вопросы (таковых, как я и ожидал, не оказалось), я распорядился:

— Товарища майора попрошу остаться, остальным вернуться к личному составу. — И, оставшись с майором один на один, сказал: — Ваши офицеры все равно какое-то время будут, в свою очередь, вести инструктаж личного состава… Не возражаете, если я возьму обоих ваших проводников и в темпе отработаю один маршрут?

— Весь личный состав в вашем распоряжении. Я сейчас же пришлю.

Буквально через пару минут пришли оба проводника. Как человеку с пограничным и розыскным опытом, собачки (как оказалось, Джульбарс и Маркиза) мне на первый взгляд понравились. Остановился я от них в нескольких шагах, на дистанции вполне достаточной для негромкого разговора с проводниками. Знал я наших собачек. Вплотную подходить категорически не рекомендуется, будь ты хоть маршал — запросто прыгнут из положения «сидя», и мало тогда не покажется. В данной ситуации, в отличие от некоторых других, палочкой-выручалочкой моя советская форма послужить никак не сможет — у собак войск по охране тыла тренировка своя, им порой приходится брать и тех супостатов, что нашей формой прикрываются…

Инструктаж, впрочем, был недолгим и нехитрым…

Собачки оказались неплохими не только на вид. Понюхав Катины вещички и чуть потоптавшись у палатки, они быстро выскочили на обочину, и, держа нос к земле, уверенно по ней двинулись— не настолько быстро, чтобы нам пришлось за ними бежать, но все же с шага перешли на трусцу. Хотя прошло несколько дней, и на обочине посторонними было натоптано немало, след они держали уверенно.

Джульбарс первым свернул к роднику… и, оказавшись в паре шагов от него, вдруг затормозил с маху, упираясь в землю передними растопыренными лапами, встал, щетиня шерсть на затылке, едва ли не поджав хвост, взвыл громко и жалобно. Как ни понукал его проводник, как ни пытался пустить по следу, пес только пятился с жалобным скулежом… В конце концов я распорядился:

— Отставить, старший сержант. Посадите собаку и успокойте. Пускайте Маркизу.

Как я в глубине души и подозревал, с ней произошло то же самое: едва достигнув некой невидимой черты, она повела себя в точности, как Джульбарс, упиралась, вперед не шла, хвост едва ли не поджавши, поскуливала совершенно по-щенячьи. Сюда бы Томшика с Сидорчуком, мистиков доморощенных — чует мое сердце, они бы и это истолковали как дополнительный аргумент в пользу своей версии. Лично я не сомневался, что всему тому есть какое-то вполне материалистическое объяснение, пусть и неизвестно пока какое.

Проводники были явно сконфужены: опозориться перед офицером, пусть и чужим… Старший сержант, перехватив мой взгляд, сокрушенно развел руками:

— Ничего не понимаю, товарищ капитан. Года полтора работал отлично, первый раз с ним такое. Это ведь не «присыпанный» след, тут что-то другое…

Напарник его мрачно поддержал:

— Точно, что-то другое, товарищ капитан. За год с ней впервые такое…

— Отставить, ребята, — сказал я, вздохнув. — Не виноватить ни себя, ни собак. Не виноваты собачки, точно. Просто места у нас такие… интересные. Возвращаемся в расположение.

Еще через четверть часа роты вместе с обоими проводниками (собаки выглядели вполне оклемавшимися) ушли на прочесывание — да, цепь получилась широкая, не то что у нас вчера. Судя по тощему «сидору» за спиной у каждого, обеденный сухпай они прихватили с собой — и правильно, не возвращаться же сюда ради быстрого обеда всухомятку. Вода у них имелась своя, по фляге на машину — а где родник, я майору пояснил заранее.

И вновь я весь день проболтался без дела, разве что принял принесенную сверху депешу. Сулину, новому радисту, перешифровал ее и велел передать. Радиограмма оказалась коротенькая: «Продолжаем поиски подходящей поляны».

И на сей раз нельзя сказать, чтобы я в ожидании вечера маялся нетерпением. Как и вчера, когда на проческу ушли наши, не было особенных надежд, не было отчего-то, и все…

Ну да, они вернулись пустыми. Майор, докладывая мне о результатах — точнее, о полнейшем отсутствии таковых, — выглядел чуть сокрушенным. Видимо, полагал, что обязан был хоть что-то, да найти. И в заключение сказал:

— Все было, как обычно, только в одном месте, — и показал на карте, — собаки повели себя крайне странно. Впервые на моей памяти. Они…

Я прервал его и описал поведение собак у родника. Он подтвердил: именно так они и держались. Причем испугавшее их нечто, по личным впечатлениям майора, походило на некую узкую полосу, уходившую вправо, — когда он велел проводникам обойти то место справа, собаки точно так же артачились, а вот слева обошли охотно и вскоре пришли в норму.

Я ничего ему не сказал, пожал плечами: мол, мало ли что в лесу бывает… И отпустил к его людям, наказав завтра начинать проческу с рассветом — и, если удастся, если справятся, прихватить еще кусочек сверх предписанного.

На ночлег они располагались, не разбивая палаток. Кому хватило места, устроились в кузовах, а остальные намеревались спать прямо на земле, завернувшись в шинели. Ну что же, не декабрь месяц, ночку перетерпят, ребята бывалые…

Я стоял и покуривал, когда подошел Сулин:

— Товарищ майор, разрешите обратиться?

Не козырял — я его еще раньше предупредил, что мы тут обходимся без некоторых формальностей вроде козырянья. Я, разумеется, сказал:

— Обращайтесь.

Но он молчал, и словно бы не просто мялся — маялся. Еще с утра мне пришло в голову, что с парнем что-то не то: выглядел он чертовски невыспавшимся — глаза красные, припухшие. Ну явно не спал эту ночь. Бессонница у парня, что ли? Если так, почему не доложился у себя еще до отправки? Обязан был — ни к чему на таком задании радист — да и любой другой член группы — с бессонницей. Иногда люди вот так не спят всю ночь, получив из дома какое-нибудь плохое письмо, — но он то никаких писем не получал, не ездил к нам почтальон, понятно, ввиду засекреченности. Вообще то в аптечке у меня есть и бром, и люминал, но нужно прояснить все…

— Ну, что вы мнетесь, Сулин? — с легким раздражением спросил я. — Меня с вашей биографией не знакомили, но легко догадаться, что зеленого новичка к нам не отправили бы… — и подпустил металла в голос. — Говорите!

Подействовало. Он поднял глаза:

— Товарищ майор, я, кажется, с ума схожу. Посчитал, что обязан доложить…

Только такого мне не хватало для полного счастья… Однако я припомнил кое-что и сказал:

Я, конечно, не психиатр, старший лейтенант, но слышал от знающих людей: настоящий сумасшедший, даже начинающий, ни за что не признает, что он сумасшедший или только начинает с ума сходить. Была у меня операция, когда понадобилась подробная консультация психиатров — причудливый фигурант попался… Так что не делайте заранее столь убитого вида, лучше объясните кратенько: отчего вы решили, что сходите с ума? Может, с вами ночью попросту приключилось что-нибудь… этакое? Но что, как вы полагаете, никто из окружающих не поверит? Не могу вас посвящать в детали, но места у нас, знаете ли, интересные. Совершенно внезапно может приключиться что-нибудь такое, во что вроде бы и поверить невозможно, а оно, тем не менее, происходит. Были примеры, не вы первый, честно, слово. Ну?

Кажется, он чуточку приободрился. Сказал, не отводя глаз:

— У меня в палатке ночью цветы поют.

Знаете, я даже и не удивился как-то — после всего случившегося. Сказал только:

— Подробности?

— Я где-то около полуночи проснулся, точно время не засекал, — сказал Сулин. — Как раз из-за того. Негромко, но вполне явственно пела девушка. Язык мне незнаком, я только на немецком специализировался. Потом были еще разные звуки словно бы ручей плещется, девушки смеются, потом опять запели, уже на два голоса, мужчина и женщина, и снова весело так… Потом опять всякие звуки… Вполне мирные: птицы щебечут, кто-то что-то насвистывает. И опять поют. И так — до рассвета. Причем звук шел со стороны цветов, определенно. Я вставал, зажигал лампу — и все тут же стихало. А когда гасил и ложился, снова все начиналось. Так до рассвета и промаялся. Вот и все… Товарищ майор… Я как-то слышал, что у сумасшедших звучит как бы в голове, а тут звук, точно, шел со стороны, от цветов… Вот и все, наверно…

Ну, что тут сказать? В других обстоятельствах я бы после таких признаний, не колеблясь, тут же отправил бы шифровку Первому: дескать, у радиста что-то не в порядке с головой, требуется срочно замена. Но сейчас, в данных конкретных, условиях меня что-то на подобные поступки не тянуло…

Цветы поют, говоришь… — задумчиво сказал я, — Вот цветы у нас до сих пор не пели… Да не дергайся ты! Цветы, говорю, не пели — а вот случалось кое-что и почище. Места у нас такие… интересные места. То одно, то другое.

— Так что же делать, товарищ майор? — спросил он тоскливо. — Если сегодня ночью опять начнется…

Решение у меня уже было.

— А ничего особенного делать не будем, — сказал я. — Возьму раскладушку и переночую сегодня у тебя. Инструктаж слушай сразу. Если опять… начнется, не вскидывайся, лежи тихонечко, как мышка, и слушай, будто ты в опере или там в оперетте. Можешь не сомневаться: сон у меня чуткий, проснусь я моментально — но вскакивать сразу не буду, полежу и послушаю. Все ясно?

— Так точно… А если ничего не будет?

— То ничего и не будет, — пожал я плечами. — Тогда и будем думать, как жить дальше…

Минут за десять до того, как согласно уставу должен был наступить отбой, я сложил раскладушку, скатал постель. Сказал Ружицкому, что ночевать сегодня буду у радиста — такое, мол, пришло указание, в любую минуту следует ждать чрезвычайно важной радиограммы. Он явно поверил: объяснение было вполне убедительное, такое случалось.

Цветы, как оказалось, ничуть не увяли — ага, она успела подсыпать сахарку и бросить пирамидона. Стали устраиваться спать: Сулин разделся до исподнего, а я почему-то так и прилег поверх одеяла, сняв только сапоги и ослабив ремень. Почему — сам не знаю. Под подушку сунул фонарик, гораздо ближе, под самый подушкин уголок, примостил часы, немецкие, трофейные, для подводников, с покрытыми фосфором делениями и стрелками.

Уснул, как всегда, практически сразу.

А проснулся — рывком. Тут же вытянул часы за ремешок, глянул: после полуночи и минутки не прошло. Чуть скрипнула раскладушка Сулина, судя по изменившемуся дыханию, он проснулся, но указания выполнял четко, молодец — не ворочался, не позвал меня, лежал тихонечко.

Я тоже притаился, как мышь под метлой. Со стороны столика, где стояли обе банки с цветами, раздавалась песня, как Сулин и говорил, негромко, но явственно. Девушка пела на польском, весело так, игриво, задорно:

Помнишь, в Кельцах жили?

В лесочке шли вдвоем?

Помнишь, как кружили

стрекозы над ручьем?

Что характерно, песенку эту я прекрасно знал — Томшик ее как-то пел, еще до появления Сулина, так что у нас в лагере Сулин ее слышать никак не мог. Пел только раз — на Ружицкого она наводила тоску, сам он ничего не запрещал, но Томшик мигом сообразил, что к чему, и больше ее не пел. Потому что она только поначалу веселая — парень с девушкой поют на два голоса, вспоминают весело прошлое лето, романтические свои прогулки, поцелуи и все такое прочее. А в последних куплетах вдруг выясняется, что они оба из «конспирации», из подполья, что ее убили немцы прошлой осенью, и это он смотрит на ее фотографию, и представляется ему, что они эту песенку на два голоса беззаботно поют. В общем, ничего веселого, неудивительно, что Ружицкий затосковал, у него жена как раз в подполье и погибла, вместе они там были. Но тому, кто польского не знает, вот как Сулину, песенка до самого конца должна казаться веселой…

Кончилась песенка, мужской и женский голоса смолкли. Нахлынули звуки: весело журчал ручей, а может, и небольшой водопадик, звонко шлепал по лужам дождик, не проливной, а именно что не особенно и сильный летний дождик, девушки смеялись, щенок весело тявкал…

Достал я бесшумно фонарик, посветил в сторону цветов — и все моментально смолкло. Цветы как цветы, какими были, такими и остались, не шелохнутся, стоят смирнехонько, как и полагается давно срезанным цветам при полном отсутствии малейшего ветерка…

Послышался, честное слово, радостный голос Сулина:

— Слышали, товарищ майор?

— А то, — сказал я. — Затаись и полежи тихо, я свет гашу…

Выключил фонарик, тихонько прилег, как вновь весело запели на два голоса:

— Ай лав ю, прости мне это, ай лав ю!

— Не дури…

— Дай твою я сигарету докурю?

— Докури…

— Я сверну ее из писем, из твоих…

— Дать огня?

— Словно листья, вспыхнут письма для двоих…

— Для меня…

Вот эта песенка была незнакомая. Я тогда представления не имел, что такое «ай лав ю», но пели красиво, я даже заслушался:

— Оборачиваюсь. Нету. Пустота.

— И пускай…

— Тай, как тает сигарета возле рта…

— Сам ты тай!

— Что ж, растаю в дымке лета и спою…

— Нет, я спою: ай лав ю, прости мне это, ай лав ю…

— Энд ай лав ю.[9]

И вот чем дальше я слушал, тем больше мне ее голос стал казаться похожим на Катькин. Очень похожим. Когда это стало непереносимым, я включил фонарик, и песня оборвалась. Не выключая его, подошел к столику, чиркнул спичкой, зажег керосиновую лампу, выкрутил фитилек, чтобы пламя было поярче. Выключил фонарик. Цветы, непоседливые наши, молчали.

Оглянулся. Сулин, отбросив одеяло, сидел на койке, и лицо у него было примечательное: тут и радость оттого, что он, выходит, с ума и не сошел, тут и безмерное удивление. Удивления, по-моему, даже больше, что вполне объяснимо…

Тихонечко, чуть ли не шепотом, он спросил:

— Что же это тут у вас делается, товарищ майор?

— Да просто весело живем, сам видишь, — хмыкнул я. — То цветы у нас запоют, как дуэт в оперетте, то еще какая-нибудь хрень…

— Никто ведь не поверит, пока сам не услышит…

— Удивительно верно подмечено, — сказал я.

— Нужно же что-то делать…

— Что, чадушко? — спросил я почти ласково. — Ну что? Ученых сюда вызывать, чтобы послушали, как у нас тут по ночам букеты распевают? Во-первых, так они тебе и поедут, во-вторых, кто ж их сюда пустит, а в-третьих, в главных — радиограмма наша дальше Первого не пойдет. А Первый — давно его знаю — не в Академию наук названивать будет, а попросту мигом отзовет отсюда нас обоих, заменит в темпе, поскольку мы не пупы земли, и найдется кому нас заменить… А нас обоих засунет к психиатрам, и выберемся мы оттуда нескоро, и хрен его маму знает, какие будут последствия, могут и списать подчистую, в запас… Ну? Если в чем-то со мной не согласен, излагай смело.

— Да нет, — отозвался он уныло. — Вы все правильно говорите, товарищ майор. Это я так, бухнул не подумав…

— То-то, — сказал я.

Он кивнул в сторону букетов, смирнехонько молчавших на столике у стенки:

— Но нужно же с ними что-то делать? Не до утра же их слушать? Так и вправду рехнуться можно…

— Нервишки у тебя, Сулин, ни к черту, — по морщился я. — Чуть что — сразу рехнуться… Живенько одевайся!

Он быстро оделся, обулся, застегнул портупею и пояс с кобурой. Я тоже на всякий случай надел свою амуницию. Я взял банку с букетом-веником, велел ему взять вторую, с озерными кувшинками, и следовать за мной. В таком порядке мы следовали и далее. Откликнувшись негромко на тихий окрик часового: «Стой, кто идет?», я пошел по обочине от лагеря. Сулин исправно шагал следом, не произнеся ни одного слова.

Не видел я смысла тащиться слишком далеко. Отойдя метров на десять, вошел в лес, подсвечивая себе свободной рукой фонариком, прошел метров пять, переложил фонарик в левую руку, а банку взял в правую, размахнулся как следует и запулил цветики-лютики в чащобу. Далеко банка не улетела, влепилась в замшелый ствол сосны неподалеку. Стекло посыпалось, вода брызнула, цветы разлетелись…

Сулин без команды запустил в лес свою. То ли он специально, то ли вышло такое совпадение — вторая банка вмазалась в ту же сосну, только чуточку пониже. С теми же последствиями.

— Вот так, — сказал я ободряюще. — Пусть себе тут распевают арии ежикам и белочкам, если им охота… Пошли досыпать.

И спали мы до подъема нормально, без всяких песен и прочих посторонних звуков, которым и быть-то не полагается…

Второе прочесывание тоже не дало ни малейших результатов — хотя они и успели прихватить еще кусочек леса сверх предписанного. Разве что на сей раз собаки с начала и до конца вели себя без всяких капризов, как хорошим служебно-розыскным собакам и положено. Майор выглядел еще более сокрушенным, а вот я по-прежнему никакого разочарования не ощущал: как-то незаметно свыкся с мыслью, что ничего мы не найдем и никого. Мысль эта мне не нравилась оттого, что соотносилась с одной фразочкой Томшика из рассказа о Боруте (уведенные им девушки всегда пропадали бесследно) — но она, подлая, сидела в мозгу, и я с ней свыкся. В конце концов, при чем тут Томшик с его Борутой? Мы прочесали лишь небольшой участок окружающего лесного массива, и к черту мистику…

На ночлег майор со своими людьми оставаться не стал, сказал, что у него приказ: по завершении операции возвращаться немедленно, пусть по темну. Благо на дорогах здесь не шалят. Распрощались мы, в общем, равнодушно: оба понимали, что таких вот мимолетных встреч-знакомств на военных дорогах не перечесть, какие тут эмоции?

А назавтра мне — да и всем — вышел нешуточный сюрприз.

У нашей крайней машины остановился «виллис», где рядом с водителем сидел Первый, полковник Крутых. На заднем сиденье — два автоматчики охраны. Места тут были в некотором смысле чистые, но никто не отменял приказ по фронту о том, что определенная категория лиц, старших командиров и начальников (в которую полковник как раз входил), обязана в любую загородную поездку выезжать исключительно с охраной.

Я подошел, вытянулся, отдал честь, по всем правилам отрапортовал: то, сё, и ещё это, во вверенном мне подразделении произошло ЧП — пропала без вести старший лейтенант Камышева… Из ощущений присутствовало лишь легкое, смутное опасение, знакомое каждому послужившему офицеру: вроде бы ни в чем не виноват, но мало ли что означает внезапный приезд непосредственного начальства. К тому же, как ни крути, ЧП у меня произошло…

Полковник вылез из машины, потянулся, сделал несколько энергичных движений, разминая затекшие суставы, спросил преспокойно:

— Ребят моих накормишь? Выехали с рассветом, позавтракать не успели. А у тебя, я отсюда вижу, кухня еще дымит…

Невозможно было определить по тону, в каком он настроении, — но с ним всегда так… Я повернулся к сидевшим в машине:

— Бойцы, ступайте во-он туда и скажите, что и распорядился. Товарищ полковник, может, и вы…

— Потом, — отмахнулся он. — Есть у тебя местечко, где мы могли бы побеседовать с глазу на глаз? Вот и отлично. Веди.

Я прямиком повел его к своей палатке, прекрасно знал, что она пуста: Ружицкий, прихватив верного Санчо Пансу, уехал в деревню по каким-то своим делам, предупредив, что вернется поздно, может, даже к завтрашнему утру. Походило на то, что и у него что-то резко сдвинулось с мертвой точки.

Полковник, с сомнением покосившись на хлипкий раскладной стульчик, — скорее уж табуреточку, не по его комплекции сделанную, — присел на мою раскладушку. Выглядел он, как всегда, внушительно: метр восемьдесят, сложение соответствующее, холодные серые глаза, лобастый, голова брита наголо, если широко улыбнется во весь рот, видно, что добрая половина зубов справа, и в верхней, и в нижней челюсти — сплошные стальные фиксы. Еще до войны, на дальневосточной границе, замешкался однажды на пару секунд, и ему прилетело по зубам прикладом карабина. Хорошо еще, успел уклониться — приклад с самого начала в висок шел…

Молчание подзатянулось, но я, понятно, дисциплинированно молчал — а он меня разглядывал с непонятным выражением лица.

У нас его серьезно уважали — правильный был начальник. Любимчиков не заводил, наушников не терпел (штатные осведомители — это другое), заслуги подчиненных, в отличие от некоторых, себе не приписывал, в полном соответствии с фамилией — случаются же совпадения! — бывал не просто крут, лют, но никогда не лютовал понапрасну. Все у него разложено по полочкам: заслужил — поощрит так или иначе, за мелкую провинность или упущение по службе пропесочит так, что иные от него после разноса выходили с мокрой от пота на спине гимнастеркой, а уж за серьезные мог устроить так, чтобы небо с овчинку показалось. В отличие от некоторых других, под чьим началом мне приходилось служить, с ним служилось, в общем, легко. Он никогда таких вещей вслух не высказывал, но я по некоторым признакам давно понял, что числюсь у него на хорошем счету, а это тоже весьма немаловажно на военной службе.

— Ну что? — спросил он наконец с ухмылочкой. — Дожился? Доспекулировался керосином и сольцой?

Я молчал. Началом разноса это никак не могло оказаться — ни за что не стал бы он устраивать разнос из-за нашей мелкой торговлишки, которую сам же и санкционировал. Опять-таки в отличие от иных начальников, которые в сложной ситуации порой открещиваются от данных устно распоряжений…

— Радистки у него пропадают… Средь бела дня и в безопасных местах… — продолжал он чуть сварливо.

Воспользовавшись паузой, я сказал:

— Товарищ полковник, вот, кстати, о радиоигре…

Он ухмыльнулся во все свои фиксы:

— Переключить меня хочешь? Ну ладно, можно, только ненадолго. С функельшпилем, тьфу-тьфу-тьфу, все идет, как по маслу, и разговаривать о нем особенно нечего. Есть, правда, новости, которые тебе по отведенной роли положено знать. Прогалину, полностью отвечающую требованиям «заказчика», ребята Петренко отыскали еще вчера. Размеры даже чуть побольше нужных, нет ни поваленных стволов, ни пней, ни рытвин. Хоть пляши. Вот, посмотри.

Он достал из планшетки две карты и сунул мне. На одной, крупномасштабной (польское военное ведомство), нужное место было обозначено лишь маленьким красным крестиком. Зато на второй (совершенно такой же «двухверстке» повятового лесничества, что у меня и комбата, только места другие) прогалина выделялась четко среди обозначавших лес значков и для наглядности была обведена синим карандашом.

— Вот так, — сказал полковник. — Решено, там решено, — ткнул он в потолок пальцем, — не спешить, не передавать координаты сразу, несколько дней подержать немцев в напряжении, пусть сучат ножонками от нетерпения, как мы столько дней сучили. Дело, конечно, не в мелкой мести — кто бы в серьезных играх таким детством заморачивался? Тут другое. Они считают — и я с ними полностью согласен — что излишняя поспешность может абвер насторожить. Отыскать за сутки требуемую площадку для группы окруженцев не вполне и реально — в конце концов, тот лесной массив им плохо знаком, да и поиски надо вести с большой оглядкой, в любой момент можно наткнуться на наших. Одним словом, неделю тянуть не будем, но дней несколько выждем. После того, как немцам понадобилась площадка, учитывая, что за это время возле объекта «Хутор» так и не появился их высмотрень, — есть все основания полагать, что немцы клюнули, и выброска будет. Карты я оставлю тебе, изучишь как следует, потому что брать их тебе придется — ты чуть ли не с самого начала в игре, к чему расширять круг посвященных… вот, кстати, — продолжал он с прищуром: — Как полагаешь, парашютисты это будут, или планер?

Не особенно и раздумывая, я ответил:

— Полагаю, все-таки планер. Для парашютистов больше подошла бы площадка, близкая контурами к квадрату или кругу. А здесь — ярко выраженный овал, пусть и не вполне правильный. Длина относится к ширине примерно как пять к одному. Это больше подходит для планера.

— Вот именно, — кивнул он. — И большинство планировщиков, в том числе столичных, того же мнения. Видимо, решили, чтобы два раза не ездить, прихватить еще и полезного багажа, — он сменил тон. — На этом все с радиоигрой. Поговорим о твоем ЧП, то есть пропавшей без вести радистке. В других обстоятельствах меня бы вполне устроил твой доклад Ульяшову — подробно, четко, обстоятельно.

Но не в обстоятельствах нынешних. Объясни-ка ты мне, сокол ясный, почему намеренно утаил часть имевшейся у тебя информации? Я имею в виду всю ту историю с лесным чертом, ворующим девушек, и прочей чертовщиной?

— Потому что это и есть чертовщина, — сказал я. — В которую верить как-то и не полагается.

— Крутишь, сокол, — сказал он. — Уж тебе ли не знать, что есть еще и категория «слухи, циркулирующие по поводу случившегося». Что их, слухи эти, тоже полагается освещать все. А ты утаил. И в лагере у тебя ползут мистические разговорчики, и кое-кто из твоей группы треплется в корчме о лесном черте…

— Мои люди не трепались, — сказал я.

Да знаю я, что трепался тот капрал, — сказал полковник. — Так что с этой стороны к тебе претензий нет, пусть поляки сами разбираются… хотя крепко сомневаюсь, что станут. Религия у них веры в чертовщину не исключает, наоборот. Вон, сколько у них в Войске Польском ксендзов — что ж, коли есть указание уважать чувства верующих католиков… Ладно, пусть капрал… Все равно ты обязан был и его болтовню отразить. А ты этого не сделал, — он чуть наклонился вперед, впился в меня взглядом: — Уж не привиделось ли тебе самому что-нибудь… эдакое? А? Если так, выкладывай как на духу. У нас сейчас идет «неофициальная часть», так что можешь смело. Ну?

Здесь и в самом деле не было никакого подвоха, никакой ловушки. Это у него было в обычае — частенько устраивать сначала «неофициальную часть», когда обсуждались самые дурацкие, нереальные, даже чуть сумасшедшие версии, идеи и гипотезы. И лишь потом, отсеяв, как решетом, все лишнее, начинали уже сугубо официальное обсуждение.

Полковник ласково пообещал:

— Будешь молчать, осерчать могу…

А он мог… и я, уже не колеблясь, стал говорить: про всё, что слышал от Томшика о Боруте, историю с цветами, даже упомянул про того старикана, сболтнувшего тогда, будто бы лагерь устроили «на плохом месте».

Дослушав, полковник кивнул:

— Если не считать цветочков, обо всем остальном у меня есть примерно такая же информация. Ты так не смотри, я не волшебник и осведомителей возле тебя не держу. Ларчик просто открывался. В деревне с рассветом начали работать поляки, оперативники из КБВ. Я по дороге завернул к ним, их старшой мой давний хороший знакомый, он и поделился. Они уже успели выяснить, кто вел в корчме те разговорчики, я поговорил неофициально с вашим Томшиком, он без особого запирательства изложил мне все, что говорил тебе, — благо прекрасно понимал, прохвост, что ничего ему за это не будет… Значит, вот так… Лесной черт Борута… Выкладывай: ты, часом, не поверил ли всерьез, что он есть? Мое слово, ничего тебе за это не будет. Я не замполит. И случалось мне уже встречать людей, которые в нечистую силу верили всерьез, хотя не должны бы: кадровые офицеры, члены партии, хорошие специалисты… Ну?

И я ответил честно:

— Не знаю, что и думать теперь…

Полковник явственно поморщился:

— Сказать по совести, такая позиция мне очень не нравится. Предпочел бы услышать твердое «верю». Или столь же твердое «не верю». А вот это «не знаю что и думать» мне как-то поперек души. Что-то тут есть неправильное, выглядит так, будто ты вихляешь мыслью, не в силах будучи занять какую-то твердую позицию. Как-то оно… не особенно и красит твою персону, уж извини…

— Виноват, товарищ полковник, — сказал я. — Впервые со мной такое…

— Ну что ты скукожился? — хмыкнул полковник. — Не стану я тебя нести по кочкам, не обмирай заранее. Розыскник ты хороший, службу знаешь, орденов полна грудь, и пользы от тебя еще будет немало, чует мое сердце. Ну, завилял мыслями в необычной ситуации, дрогнул, готов поддаться мистике… Бывает. Самое главное, что это не халатность, не упущение, не промах — нечто, уставом вовсе не предусмотренное. Так что не стану я тебя разносить, попробую выправить мозги. Заодно лишний раз и прокачаем кое-что… — Он устроился поудобнее, оперся спиной о тугую стенку хорошо натянутой палатки, положил ногу на ногу. — Итак… Знаешь, мне страшно нравится версия насчет гипнотизера. Что бы там ни плел твой Томшик, будто версия Боруты все прекрасно объясняет… Вздор. Это как раз версия гипнотизера все прекрасно объясняет. Сильный гипнотизер — а вдобавок еще и малость тронувшийся умом половой выродок (термина «сексуальный маньяк» тогда еще не было). Не помню, знаешь ты или нет, но начинал я в НКВД с МУРа. Давненько то было, но два года опером оттрубил. Повидал всякое, и половых выродков тоже, хоть и не обладавших гипнозом. А ваш, выходит, обладает. Вот и вся разница. Я не советовался еще с медиками, но допускаю, что и у тронувшегося умом гипнотизера могут сохраниться его способности в полном объеме. Если так, головоломка отлично складывается. Потянуло мужика на изнасилования — а тут твоя Катька-раскрасавица. Воспылал. Заморочил, увел за собой подальше. Получил свое. Раз он местный, лес знает как свои пять пальцев, что ему стоит подыскать укромное местечко. Потом… То ли убил, то ли до сих пор держит под гипнозом в своем логове… хотя, как ни грустно, мне больше верится в первое, второе больше для романов годится… К чему ему такая обуза?

— Местные говорили, что прежде никаких изнасилований в округе не случалось.

— Может, это у него дебют, — хмыкнул полковник. — Или… Это они так думают, будто ничего не случалось, а на деле может оказаться, что случалось, и не раз. Просто он потом приказывал этим дурехам все забыть — сильному гипнотизеру такое по силам, уж об этом в свое время медики мне говорили. Потому и не было прежде никаких загадочных исчезновений молодых красоток. Что до Камышевой… Он, скажем, мог решить, что с советскими обстоит как-то иначе, что гипноз на них как-то по-другому действует. Потому и увел, потому и убил. Тело мы можем никогда и не найти. Чтобы качественно прочесать всю округу радиусом километров в десять, нужно работать не одну неделю и иметь не менее полка. А полка нам никто не даст, не настолько уж важная персона — Камышева… Вот кстати… Я вполне допускаю, что он и в самом деле, когда бродит по лесам, одевается именно так, как Камышева тебе описала. Просто-напросто косит под Боруту. Чтобы народец посуевернее, завидев его издали, обошел бы десятой дорогой и помалкивал потом. Был у меня похожий случай в сороковом, на Дальнем Востоке. Клиент попался с фантазией. Он был контрабандист, челночил через границу, таскал разное, что можно продать с прибылью. А попутно шпионил для японцев. Ты же начинал на границе, должен знать, что сплошь и рядом контрабандисты путаются с разведкой — на любой границе, не только на Дальнем Востоке. Очень уж легко разведке их вербовать — всего-то пригрозить, что дадут своим пограничникам смотреть за ним в оба и быстренько прикроют его гешефты… Много было примеров. Согласен?

— Согласен, — сказал я. — Знаю примеры, сам сталкивался…

— Ну вот… Хочешь знать, что устроил тот прохиндей? Чтобы не заморачиваться с тайниками в тайге, устроил себе самую натуральную «чертову избу». Стояла там не так уж и далеко в глуши заброшенная фанза, то бишь избушка. Он там жег всякую химию, которая давала разноцветное пламя, и огни на тропинках ночами жег типа бенгальских, и орал-ухал там и сям нечеловеческим голосом, и другие номера откалывал. И добился-таки своего, поганец: корейцы, люди суеверные, очень быстро поверили, что в избушке поселился черт, — и обходили ее десятой дорогой. Да наши, деревенские из приграничной полосы, сплошь и рядом верили во всякую чертовщину — ну, в основном старшего возраста, молодежь-то уже советское воспитание получила… В общем, какое-то время он благоденствовал. Пока мне не поручили вплотную им заняться. Ну, я не верю ни в бога, ни в черта, поработал немного, смекнул, что к чему, — и взяли мы голубчика целым и невредимым, без пальбы и драки. В той самой избушке. Выгребли из подвала все его захоронки, под метелку… Вот так и твой Факир может косить под Боруту в расчете на темноту народного суеверия… Ну, что ты ерзаешь? Сказать что-то хочешь? Пожалуйста.

— Хорошо, — сказал я. — Допустим, он наряжается под Боруту. А внешность? Она ведь остается прежняя. Если это человек, он должен жить не особенно далеко, не за сто верст. Что же, местные лица не опознали бы? В такой глуши, вообще в деревне все друг друга знают. Давно пошли бы разговоры, что в виде Боруты попадался в лесу такой-то и такой-то. Но нет таких разговоров…

— Или твои люди их попросту не зафиксировали, — уточнил он педантично. — Согласись, не могли же они, пусть и каждый вечер сидя в корчме, дознаться обо всех остальных разговорах, имевших место быть в деревне? Ну вот не говорят об этом в корчме, и все тут… Ситуация на этот счет следующая: в деревне уже вовсю работают, я уже говорил, польские оперативники. Их там человек двадцать, и ожидается подкрепление. Все согласовано на очень высоком уровне. Когда закончат здесь, отработают каждую деревушку, каждый хуторок и округе, радиусом километров в девять. Деревушек и хуторов, как мне сказали, всего-то десятка три с лишним, так что работа надолго не затянется. Не может быть, чтобы они при столь плотном охвате населенных пунктов не зацепили ни малейшего следочка этого «лесного черта»… — Он чуть подумал. — Да, если уйти в сторону, разговор все равно насквозь неофициальный… Ты ничего не слыхивал о «лесных людях»?

— Приходилось, — сказал я. — В Белоруссии. Причем от людей, которым стоит верить. Правда, судя по всему, там никакой мистики…

И в Белоруссии они есть? — чуть дивился он непритворно. — Вот не слышал… Хотя ничего удивительного: в Белоруссии тоже чащобы добрые, иные нашим сибирским не уступят. Все правильно, никакой мистики. Мы с отцом в тайге такого собственными глазами видели, да и многие наши деревенские… Годов до тридцатых их в тайге не то чтобы кишмя кишело, но обитало немало. Это потом пошли стройки-лесоповалы, и они ушли, я так полагаю, на север, в места необжитые. И точно, никакой мистики. Это не леший и не черт, просто животное такое, хоть и очень умное — ну да медведь с росомахой тоже не дураки… К чему это я? Животное. Здоровенный такой дядя, весь в шерсти, и рожа, довольно-таки обезьянья, сплошь заросла диким волосом, такая, что не только красотка — ни одна баба не польстится. Да и говорить они не умеют, достоверно известно, и в жизни я не слышал, чтобы они баб уманивали или обижали как-то, случаев не было. Они вообще никого первыми не обижали, если их не трогать, — ну и не было дураков их первыми трогать. Отношение к ним держалось самое спокойное, они, в отличие от прочего зверья, никому никогда вреда не приносили. К чему я клоню? Да к тому, что верю я исключительно в ту разновидность лесного черта, который и не черт вовсе… Что у тебя еще?

— Странно, что Сидорчук вдруг заплутал в трех соснах. Старый лесовик, и вдруг…

— Тоже не ребус, — моментально ответил полковник. — Вот об этом я обстоятельно поговорил с медиками, было время. Объяснение есть. Твой старшина, не забывай, чуть ли не десять дней каждый вечер в корчме бимбер[10] пивком лакировал. Верю, что не увлекался, и тем не менее… Медики уверенно говорили: подобных случаев немало, и они им прекрасно известны. Понимаешь ли, при достаточно долгой, пусть и умеренной, но регулярной выпивке любого может торкнуть хоть и не белая горячка, а кратковременное помутнение сознания. Потом проходит без всяких последствий. Крайне это похоже на то, что с твоим старшиной произошло… Еще что?

— Поведение собак, — сказал я.

Он даже рассмеялся, без малейшей насмешки, искренне, весело:

— Ну, тут уж ответ долго искать не надо. Ты же вроде охотничал?

— Да так, баловался, — сказал я. — Исключительно по птице, раз только на кабана ходили…

— Значит, с медведями дела не имел?

— Не приходилось как-то…

— Вот то-то и оно, сокол мой! — нацелил он на меня указательный палец. — А у меня дед с отцом знатные были медвежатники, да и меня первый раз взяли на берлогу, когда мне шестнадцать стукнуло — аккурат в последний год перед Великой Октябрьской. Ну, тогда не я один по нему стрелял, но лично за мной два медведя числится. Так вот, чтоб ты знал… Только зверовая лайка, как раз и натасканная медведя за «штаны» хватать, попав на его след, преспокойно по нему пойдет, без малейшего страха. А все остальные, попав на медвежий след, будут себя вести в точности так, как ты описывал Ульяшову. В точности. Собачки у нас хорошие, охулки на лапу не положат, но натасканы они исключительно на человека. И нет у меня никаких сомнений, что там крутился медведь. Они ведь тут водятся, насколько я знаю?

— Водятся, — сказал я. — Но гораздо выше, у самых гор, и сюда забредают редко.

Но ведь забредают? Вполне мог забрести и сейчас — тем более что они, вылезши после спячки, худющие и голодные. Вполне мог рыскать возле деревни в надежде чем-то да поживиться, да хотя бы оплошавшей собакой. У нас одного такого мужики застрелили по весне, потому что он с голодухи в овчарню полез, когда еще и не стемнело толком. Медвежий запах — это я тебе скажу, такая штука… Если снова чуть отклониться от главного… Случались, знаешь ли, штукари, выдававшие себя за колдунов выгоды и уважения ради. Вот едет свадьба, прямиком в распахнутые ворота, и вдруг кони встали, шарахнулись, упираются, во двор не идут. «Колдун» стоит тут же и ухмыляется: мол, не позвали меня на свадьбу, вот я и изладил, в следующий раз зовите заранее, да на почетное место. А это он, хитрован, столбы у ворот заранее медвежьим салом намазал! У лошадей зрение плоховатое, а вот нюх отличный, они почуяли и шарахнулись. Не только колдуны самозваные, но и обычные парни из ухарей порой так шутили. Но редко. Потому что, если свадьба дознается, били крепко. Вот тебе и объяснение. Что-то еще не слава богу?

— Цветы, — сказал я. — Вот как вы их объясните? Ведь мы, слово офицера, их оба с Сулиным слышали. Я не большой знаток психиатрии, но вроде бы двум людям одновременно одни и те же галлюцинации привидеться или услышаться никак не могут. Дело сугубо индивидуальное…

— Цветы, цветы… — барабанил он пальцами по коленке. — Верю я, что вы все это слышали, оба вместе. И не допускаю даже мысли, что вы, сговорившись, меня разыграть решили — прекрасно понимаете, что не время и не место. Да и в спокойное время, в спокойном месте не стали бы начальство разыгрывать, не курсанты сопливые. Цветы… Ладно, согласен, что это самое темное местечко во всей этой истории. Однако само по себе это никак не доказывает реального существования лесного черта. И нет доказательств, что это вообще с ним как-то связано. То, что подарил их именно Факир, ничего еще не доказывает. — Он помолчал. — Ты знаешь, твой капрал-мистик прав в одном: в глуши порой и в самом деле случается всякое. Не лезущее в обычные рамки. Сугубо между нами… Не только отец с дедом, но и наши мужики, и я сам видели в тайге кое-что такое… не лезущее. Но лично я, в отличие от стариков, уверен на все сто: никакая это не чертовщина, а попросту неизвестное пока что науке, непризнанное ею явление природы. Некий природный феномен. Ну не докопалась еще наука до разгадки! Кстати, она очень многое далеко не сразу признавала — те же метеориты вспомнить, да мало ли случаев… Кстати, в «лесных людей» она тоже пока что не верит, хотя они есть. Говорил я с одним ученым еще до войны, как раз на их тему. Он мне так и отрезал: пока, мол, этот ваш лесной человек не попадет нам в руки живым или мертвым, пока мы его не исследуем со всей скрупулезностью, не признаем. А он не такой дурак, чтобы им в руки попадаться… В общем, запишем ваши цветочки в разряд неизвестных пока что науке феноменов природы. Тем более что опровергающих такую точку зрения фактов у тебя наверняка нет? Ну вот видишь… Нехай себе проходит как загадка. Загадка природы. Их до сих пор хватает. Так оно выйдет материалистичнее, что ли…

Меня так и подмывало спросить: а что же он в тайге видел своими глазами? Не лезшее в рамки? Но крепко я подозревал, что не расскажет…

— Вот так, — сказал полковник. — Ну что, сокол, сбил я тебя с этой паршивой, откровенно говоря, позиции? «Не знаю, что и думать». Или как?

Собрав все свое скудное лицедейское мастерство, и сделал вид, будто чуть призадумался, потом сказал медленно:

— Пожалуй что сбили, товарищ полковник…

Отчаянно кривил душой: на самом деле с моей позиции он меня изрядно потеснил, но полностью не сбил, краешек позиции я все же удерживал. Краешек… Где-то на обочине сознания прочно угнездилось прежнее «не знаю, что и думать».

Крутых так и впился в меня пытливым взглядом, но, видимо, сыграл я хорошо — он определенно поверил, что полностью поставил мне мозги на место. Ухмыльнулся удовлетворенно:

— Ну вот, порой вовремя проведенная профилактическая беседа с людьми чудеса делает… Держи хвост пистолетом, не лезь в мистику, и все обойдется. А Факира твоего поляки накроют, не могут не накрыть. И если нас к тому времени не передислоцируют— что вряд ли, не будут они месяц копаться — я с ним, паскудой, лично побеседую… Ну что, все обговорили вроде? Теперь можно и пообедать? Вообще-то несолидно начальнику у подчиненных их пайком харчиться, но, я так понимаю, у вас найдется что-то… внештатное, не из казенного довольствия?

— Так точно, — сказал я. — Суп сегодня с зайчатиной, а к каше найдется и ветчина, и колбаса домашняя. Самогон мы, согласно вашей инструкции, тоже берем, иначе получилось бы подозрительно — что это за унтера, которые каждый вечер бимбер в корчме попивают, но в уплату за керосин и соль его не берут? Не бывает в жизни таких унтеров. Но, опять-таки согласно инструкции, выливаем ночью до капельки. А вот съестного хватает.

Он даже причмокнул:

— Супец с зайчатиной, говоришь? Ветчина с домашней колбаской? Кучеряво живете. Выгодное это все же, выходит, дело — казенным имуществом спекулировать среди местного населения… Ладно, веди к супцу и прочему.

Когда он уехал, снова подступили скука и безделье. И я, как уже не раз, сидел у палаточного окошка, смотрел на дорогу. Довольно быстро отметил: у Мазуров кое-что изменилось. Понаблюдав еще с полчаса, понял, что именно.

Они больше не отпускали девушек и женщин в одиночку, не то что раньше. Всякий раз, шла ли мазовшанка пешком или ехала в повозке, рядом обязательно шагал хмурый мужик или парень. У парочки сзади торчали из-под домотканых пиджаков топорища, а у одного парня, местного ухаря на вид, правый карман очень уж многозначительно и знакомо оттопыривался — ну да, война в эти места не заглянула, но пистолетик и тут раздобыть, сдается мне, не особенно и трудно, скажем, в повяте, на тамошнем базаре, из-под полы, да в особенности если еще на золотой песочек… Чем только на базарах во время войны ни торговали из-под полы…

Вот, значит, как. Быстренько они сориентировались и приняли меры, хотя и непонятно пока, откуда узнали, Сидорчук с Томшиком ни за что не проговорились бы. Ну мало ли как. У Мазуры та натура…

А еще через полчасика меня словно бес попутал. По всем правилам оставил за себя Сулина, как старшего по званию, взял «виллис» и поехал в деревню, благо запрещавших бы это инструкций не было. Поехал отыскать Конрада и потолковать кое о чем, если согласится. Нет, я ни во что мистическое по-прежнему не верил, да и паршивая, по выражению полковника, позиция «не знаю, что и думать» понесла значительный урон. Просто… Просто-напросто розыскник и должен был отработать все источники, даже такие, как Конрад. Так я себя, по крайней мере, убеждал…

Корчму, где каждый вечер сиживали наши, я, по их рассказу, нашел легко. Время было еще раннее для выпивки, но за столами уже наливались четыре человека, судя по облику и замашкам, записные местные пьянчуги. Корчмарь, сразу видно, продувная бестия, как его и описывали наши, ко мне прямо-таки разлетелся. Чуть поскучнел, узнавши, что мне не нужно ни обеда, ни выпивки, но быстренько растолковал, как найти домишко Конрада. Я туда прямиком и поехал. Пару раз попадались шагавшие с деловым видом польские розыскники, но всякий раз ограничивалось взаимным отданием чести — ну, понятно, у них своих забот по горло, а мне их спрашивать и не о чем…

О Конраде, как обо всех заметных в деревне персонах (от старосты до самых искусных браконьеров) наши успели кое-что разузнать. В том числе и вызывавшее к нему определенную симпатию оказалось, он не поляк, а чистокровный немец (дед с бабкой и мать с отцом по каким-то своим причинам обосновались в этой глухомани еще до создания империи, когда здесь была не она, а Пруссия). Тем не менее он, когда пришли немцы, не записался в фольксдойче[11], хотя имел к тому все основания. Автоматически стал бы полноправным гражданином Рейха, что в оккупацию несло немалые выгоды, — но вот не захотел. Был в его биографии и такой интересный момент: он, оказалось, не в местной четырехклассной школе учился, а закончил полноценную гимназию, даже не в повяте, где ее не имелось, а в воеводстве. И после того, да еще отслужив обязательную военную службу при кайзере, вернулся в деревню, где безвылазно и обитал до старости. Жил с огорода, с курятника, но главным образом зарабатывал тем, что лечил травами. Круг пациентов у него был обширный, ездили даже из довольно отдаленных деревенек и хуторов, так что шарлатаном он наверняка не был: крестьяне — народ прижимистый, и зря выкладывать денежки, да не один раз, не станут. Забавно, но те же самые люди, что у него лечились и исправно платили, в то же время считали его кем-то вроде деревенского дурачка или по меньшей мере блаженного. То ли какие-то его высказывания их на это толкнули, то ли своим практичным мужицким умом не могли взять в толк, как такое может быть: чтобы челочек, единственный на всю округу, закончивший воеводскую гимназию, не стал делать карьеру в городе, а вернулся сюда на всю оставшуюся жизнь. Откровенно говоря, у меня самого такое не вполне в голове укладывалось…

Я без труда нашел его избу. Вот он, немаленький огород, окруженный хлипким плетнем, вот он, курятник — он вместе с изрядным куском земли отгорожен проволочной сеткой, и там разгуливают куры, каких я уже видывал в Польше, — побольше наших деревенских и как-то даже посолиднее. И вот что интересно: яблоньки, в отличие от тех, что я видел на других здешних подворьях, не укутаны внизу так, чтобы зимой оголодавшие зайцы их не обгрызли, а курятник, в отличие опять-таки от других, сколочен тяп-ляп, с изрядными щелями меж досками — а ведь тут хватает лисиц, без зазрения совести шаривших по курятникам во все времена года, и в иные щели лиса протиснется запросто…

Едва я остановил машину у невысокой калитки, он показался на пороге — в точности таким описывали, седой как лунь, усы вислые, длинные, совершенно не на немецкий, на чисто польский манер, лицо в морщинах. И взгляд какой-то… глубокий что ли. Не бывает таких глаз ни у деревенски дурачков, ни у «блаженненьких», как розыскник говорю…

Я вошел во двор, козырнул, представился. Он спокойно, неторопливо кивнул, потом спросил:

— Что привело в мой скромный домик пана капитана?

Речь у него была правильная, не совсем деревенская, и, как оказалось позже, в ней гораздо меньше словечек из местного говора, хотя они все же присутствовали, — ну конечно, он здесь родился и прожил почти всю жизнь, ни у кого не получилось бы в таких условиях полностью избавиться от местного диалекта.

Я сказал, чувствуя себя чуточку неловко:

— Хотелось бы поговорить, пан Конрад, если вы не против. Совершенно частным образом, ничего официального…

Он спокойно посторонился:

— Прошу вас.

Вошел следом за мной в небольшие чистенькие сени, провел в комнату, явно служившую, как у нас в старину говорили, горницей. Бедновато, но очень чисто — а ведь он бездетный вдовец, неужели сам управляется? Шкаф, явно сделанный еще при кайзере, стол, покрытый домотканой скатертью с узорами («Интересно, а кто ему стирает? — подумал я машинально. — Или и тут сам управляется?»), два столь же старых, но крепких на вид стула. Икон не видно — ну да, он же, по агентурным данным, не католик, а лютеранин, лютеране икон не держат. И семейных фотографий не видно, хотя поляки их обычно вешают, что в городе, что в деревне, — ну, может, так у немцев заведено, в немецких домах я еще не бывал. Большой, тоже явно старый, писанный красками портрет Бисмарка на стене — видел и раньше его портреты в энциклопедиях и сразу опознал. А в углу предмет меблировки, совершенно нетипичный для здешних мест — высокая этажерка из темного дерева с изрядным количеством книг. Есть сравнительно новые, то есть довоенные (кто бы при немцах разрешил печатать книги на польском?), есть постарше, хватает и вовсе уж старинных: толстенные тома в потертых, потрескавшихся переплетах из натуральной кожи, без тисненых на корешках названий. Я такие уже видел в Польше. На столе большая медная пепельница с окурками самокруток — ага, и в комнате присутствует табачный дух, уже легче, значит, и я смогу подымить вволю…

Он предложил сесть, спросил, не угодно ли пану капитану того или этого. Я отказался и от бимбера с закуской, и от чая, спросил только, можно ли закурить. Он кивнул, взглядом указав на пепельницу. Я достал почти полную пачку своих французских, предложил сначала ему, но теперь он, в свою очередь, отказался, вынул кисет, лист коричневатой папиросной бумаги, ловко свернул длинную самокрутку (хотя в деревне, как мне говорили, предпочитали трубки). Потянуло хорошим табачком, не каким-нибудь самосадом-горлодером, явно покупным.

Какое-то время мы молча курили. Я не то чтобы чувствовал себя неловко — просто совершенно не представлял, с чего начать. И он заговорил первым:

— Признаться, не ожидал, что вы придете, пан капитан. Я говорил вашим панам унтерам, что вы выбрали для стоянки очень плохое место, но вы там остались. Значит, кое во что не верите совершенно. Дело даже не в том, что вы большевик и вам не полагается…

Я его прервал достаточно вежливо:

— …а в том, что я — горожанин, верно? Мне это уже говорили, пан Конрад…

— Вот именно, — кивнул он спокойно. — Хотя такие утверждения в последние годы поколебались. Теперь и в деревнях сплошь и рядом люди помоложе не верят в то, во что верили их деды и отцы… — Он смотрел на меня цепким, пронзительным, умным взглядом. — Интересно, пан капитан, после того, что случилось, вы поверили, или все-таки не верите и теперь?

— Откуда вы знаете про… случившееся? — спросил я как мог спокойнее.

— Деревня, пан капитан, — пожал он плечами. — Любая новость форменным образом носится в воздухе…

Темнил, старый черт, ох, темнил. Новости все же не сороки и сами собой в воздухе порхать не способны, даже в деревне. Любые новости нужно как-то узнать… Конечно, проведенное комбатом (да и нами) прочесывание от посторонних взглядов не укрылось, особенно комбатовское, но из самого его факта никак нельзя сделать конкретные выводы… или можно, кое-какие. Предположим, человек с хорошим дедуктивным мышлением, вроде Шерлока Холмса, мог бы выстроить логическую цепочку, вычислить, что в лесу ищут именно тело: коли уж точно известно, что в здешних лесах нет ни бандитов, ни мин, ни каких-то немецких тайников… Но как бы они узнали, что пропала именно Катя? Пусть даже кто-то и видел, что вместо нее наверх теперь ходит Сулин, — и этого факта опять-таки недостаточно для того, чтобы сделать конкретные выводы. Постоянного наблюдения за лагерем никто здесь не вел — уж такие-то вещи мы определять умеем.

И тем не менее… Он говорил так, словно имел в виду нечто конкретное, именно то, что произошло, да и мазуры на дороге ведут себя так, будто знают, будто верят…

— Так вы поверили теперь? — спросил он без напора. — Можете не отвечать, если не хотите, мне просто интересно…

И как-то так получилось, что я сказал ему чистую правду, повторил то, что говорил полковнику:

— Откровенно говоря, не знаю, что и думать…

Случается с людьми и такое… — сказал он раздумчиво. — Сдается мне, что такая позиция — несомненный шаг вперед от упрямого неверия…

Я подумал, что точки зрения на мою позицию у них с полковником совершенно противоположные — но говорить об этом, разумеется, не стал.

— Интересно, что вы сами думаете, пан Конрад? — спросил я.

— Вы имеете в виду, конечно, Боруту? — И, хотя я не ответил ни словечка, даже не кивнул, он уверенно продолжал: — Ну конечно же, Боруту. Видите ли, пан капитан, я ничего не «думаю». Я просто верю, что он есть. Хотя ни я, ни отец никогда его не видели, однажды видел дед. Но я верю не только поэтому. Есть много других причин… Уж не о Боруте ли вы пришли поговорить?

— Угадали, пан Конрад, — сказал я, не отведя взгляда.

— Интересно. Вы не знаете, что и думать, но поговорить о нем все же пришли… Ну что же, не имею ничего против. Итак, Борута… Вам уже что-нибудь о нем рассказывали?

Я кратенько изложил то, что слышал от Томшика. Пан Конрад, аккуратно гася самокрутку, кивнул:

— Не исчерпывающе, но все же… Я вам сейчас кое-что покажу.

Он прошел к этажерке, уверенно вынул один из тех самых томов в одряхлевших кожаных переплетах, со второй попытки нашел, похоже, нужную страницу, положил книгу передо мной.

На одной странице был текст, на другой — выполненная на старинный манер географическая карта. Впрочем, без труда можно было понять, какие значки изображают лес, они не особенно и отличались от нынешних — деревья, пусть и чуточку в другой манере изображенные. Что за местность на карте, я так и не понял. Перевел взгляд на страницу, попытался прочитать хоть что-то — но, сколько ни смотрел, не понимал ни словечка, хоть ты тресни.

Хотя готический шрифт и выучил — в интересах дела. У немцев готика и теперь кое-где была в ходу — вот, например, эсэсовские удостоверения личности заполнялись исключительно готикой, и это не единственный пример. Кстати, изучение готики — та еще мука мученическая. Похуже даже, чем шифровальное дело, на первых уроках которого все чувствуют себя тупицами. Готика — хитрая и штука. Достаточно добавить к одной букве почти заметную завитушечку — и она становится совершенно другой…

В общем, я не понимал ни слова. А Конрад именно в карту ткнул указательным пальцем с аккуратно подстриженным ногтем:

— Обратите внимание на это место. Там всего дна слова…

Ну да, два. Первое, подлиннее, я так и не понял, зато второе читалось без труда: Борута…

— «Борута» — это я понял, — сказал я. — Но вот первое слово не понимаю. И в тексте не понимаю ни словечка, хотя умею читать напечатанное готикой…

— Современные тексты, конечно?

Я кивнул.

— Не терзайтесь, — усмехнулся пан Конрад. Ничего удивительного, что не понимаете. Это старонемецкий, который и в Германии сейчас мало кто поймет, разве что ученые… Я хорошо читаю, меня старательно учили отец и дед. Нужно было хорошо выучить старонемецкий, чтобы читать эту и ей подобные книги, — он мельком оглянулся на этажерку. — Первое слово в переводе на современный немецкий означает «родник», «источник», «ключ» «Родник Боруты». Тот самый, возле которого вы на свою беду ухитрились разбить лагерь. Книга датирована тысяча шестьсот девяносто девятым годом от Рождества Христова. В том столетии он в наших местах появлялся так часто, что родник — неизвестно который уж век бьющий там — все называли «родником Боруты». В восемнадцатом столетии он появлялся реже, в последующем еще реже, в последний раз его видели за пару лет до начала двадцатого века. Так что и местные как-то помаленьку перестали в него верить, — он вновь усмехнулся. — И не верили вплоть до последнего времени… Когда пришлось кое-что вспомнить…

— Это видно, — кивнул я. — Они перестали отпускать женщин одних…

— И совершенно зря, — сказал пан Конрад. — Во-первых, половина из них замужем, а Борута и впрямь, как вам уже рассказывали, никогда не трогает замужних. Во-вторых… По некоторым источникам, Боруте свойственно постоянство — когда он уводит девушку, проходит много, довольно много лет, прежде чем это повторяется.

— Что это за книга? — спросил я.

— Это не научный трактат. Попросту сборник рассказов, как говорится в заголовке — длиннейшем, на тогдашний манер — «о всевозможных чудесах, диковинах и загадочных существах, обитающих в Прусском и Польском королевствах, а также некоторых иных сопредельных землях». Если вам интересно мое мнение… Примерно половина изложенного — откровенное баснословие, чистейшей воды сказки. Но вот другая половина… Там речь идет о явлениях и созданиях, которые, безусловно, существуют, пусть в них теперь большинство и не верит, по самым разным причинам, от атеизма до простой человеческой забывчивости, как случилось с местными. Борута слишком долго не появлялся, и в него помаленьку перестали верить… пока не припекло. Теперь поневоле вспомнили, пусть и далеко не все, многое искажая и путая…

— Что там про него написано, в той книге? — спросил я.

Главным образом то, что вы уже знаете. Но и то, что вам безусловно неизвестно. Утверждается, что он бродит по лесам «с незапамятных времен». «Когда он стал объявляться впервые, не упомнят и дряхлые старики». К сожалению, как вы понимаете, нет возможности по таким вот оборотам определить время… Настойчиво, несколько раз подчеркивается, что приходит он не из преисподней, а из какого-то «другого места», но откуда именно, никому неведомо. Пишут, что в середине семнадцатого столетия тогдашний польский король, прослышав о том, что Борута вовсе не из преисподней, решил что «этакую лесную диковину» стоит изловить и доставить ко двору для развлечения его величества и господ придворных. Что по окрестностям чуть ли не месяц, исполняя королевскую волю, рыскал большой отряд, но вернулся ни с чем. Что где-то в архивах с тех пор лежит обширный доклад на имя его величества, где начальник отряда подробно излагает историю поисков и… — Он перелистнул пару страниц. — И упоминаются «многие загадочные и пугающие события, коим не только он, но и иные из его людей были свидетелями». Вполне возможно, что этот доклад сохранился до сих пор и лежит где-нибудь в уголке под толстым слоем пыли. Я не ученый и никогда не работал в архивах, да и желания такого не испытывал — к чему? Я знаю, что Борута есть, и мне этого достаточно. Но наслышан, что в иных архивах по дальним углам порой пылятся и гибнут от мышей документы, о которых забыли на столетия…

— Как вы полагаете, она вернется? — спросил я хрипло.

Пан Конрад, глядя мне в глаза, медленно покачал головой:

— Позвольте усомниться. Никогда, ни разу не было случая, чтобы уведенная им девушка возвращалась. Разве что Боруту порой, хотя и редко, надели не одного, а в компании девушки. И всякий раз ее наряд казался видевшим «ужасно старомодным», принадлежавшим давно минувшим годам. В сказках многих народов говорится, что похищенных другими людей можно вернуть при определенных обстоятельствах и определенных условиях — но к Боруте это не относится, нет ни единого подобного упоминания. Наоборот, всегда держалось стойкое убеждение, что девушки никогда не возвращаются… И как любили в старину, часто попадается оборот «иные говорят». Иные говорят, что Борута каждой уведенной дарит предварительно красивый золотой перстень с изумрудом, своим цветом вроде бы символизирующим лес. Иные говорят, что Борута никогда не тронет всерьез любящую кого-то девушку, что уводит только тех, «чье сердце свободно либо преисполнено тоски». То ли сам завел такой обычай, то ли некими стоящими над ним высшими силами было велено так именно и поступать…

Я сидел, малость пригорюнившись. Все это было интересно, но что до дела, получалось, вытянул очередную пустышку. Ни малейшего труда не составит попросить Ружицкого эту книгу у старика конфисковать оперативной необходимости ради. Предположим, случится чудо, и начальство санкционирует поиск специалистов по старонемецкому, чтобы перевели слово в слово. Ну и что? Никаким это не станет доказательством, в том числе и для меня. А Крутых, заранее предугадать можно, лишь фыркнет:

— Мало ли что эти мистики могли двести пятьдесят лет назад насочинять…

Даже если предаться вовсе уж безудержному полету фантазии и допустить, что обширные поиски помянутого в книге доклада польскому королю опять-таки будут санкционированы, и его найдут в дальнем углу не стресканным мышами — снова никаких твердых доказательств.

А посему делать мне здесь более было нечего. И я, не колеблясь, встал:

— Простите, пан Конрад, все это очень интересно, но мне пора… Служба.

— Иными словами, вас все услышанное ничуть не убедило, — уточнил он. — Следовало ожидать… Что же, не смею вас задерживать. Хотя… — Он глянул мне в глаза серьезно, с некоторой лукавинкой. — Хотите увидеть Боруту собственными глазами?

И уж не знаю, что у меня творилось тогда в бедолажной головушке, но я, почти что и не промедлив, решительно кивнул:

— Хочу. А у вас получится?

— Должно получиться. Прошу, пан капитан.

Он распахнул дверь в соседнюю комнату, я без колебаний шагнул туда — и оказался в облаке неописуемых запахов сушеных трав. Прямо-таки лаборатория знахаря-травника. Стены сплошь увешаны пучками сухой травы и цветов на длинных и коротких стеблях (иные травы и цветы явно сорваны уже этой весной и не успели толком засохнуть). Две больших, как в «горнице», этажерки уставлены превеликим множеством мешочков с наклеенными этикетками с надписями, надо думать, и на том самом старонемецком, а кое-где нормальным латинским шрифтом, видимо, по-латыни — у них в гимназии, как и у нас до революции, преподавали латынь. Без сомнения, там хранились те же травы, цветы и сушеная кора разных деревьев, только уже крошеные. В углу — рядок бутылей темного стекла, тоже с аккуратными этикетками. Некрашеный деревянный стол с разными причиндалами, разложенными с чисто немецкой аккуратностью. Довольно внушительное впечатление производило — серьезная мастерская, ничего не скажешь, ничего удивительного, что к нему ездят со всей округи…

Пан Конрад кивнул на один из стульев:

— Садитесь, пан капитан, то займет мало времени…

Я сел и, обнаружив рядом на столике пепельницу, наполовину полную окурков тех самых самокруток, вытащил сигареты. А он принялся работать: быстро, споро, ловко, так что сразу чувствовалась многолетняя практика.

Не раздумывал и не оглядывал свое богатое хозяйство — сразу приступил к делу. Уверенно снял со стены пучочек сушеных цветов, в два счета искрошил его на потемневшей от времени деревянной доске, которую предварительно протер тщательно мокрой тряпкой. Очень сноровисто работал простецким ножиком с деревянной рукояткой, похоже, очень острым. Тремя разными по величине ложечками добавил содержимого трех разных мешочком, все тщательно перемешал, залил почти до краем прозрачной жидкостью из глиняного кувшина — судя по отсутствию запаха и виду — обыкновенная вода. Снова тщательно все перемешал, разжег примус, поставил кружку на огонь и застыл над ней с тряпкой в одной руке и большой серебряной ложкой — время от времени, но не особенно часто помешивал свое варево. Когда оно закипело, помешал пару раз и, прихватив ручку тряпкой, снял с огня, поставил на лист железа в углу стола. Рядом стояли такая же, пустая, в нее знахарь и вылил все, тщательно процедив через большое железное ситечко Сел на свободный стул, ловко свернул самокрутку и сказал:

— Подождем, пока остынет.

Когда остыло, он туда добавил столовую ложку жидкости из одной бутыли, по чайной из двух других (запах был непривычный, но алкоголя там не унюхивалось — а уж русский-то человек его всегда унюхает…). Снова тщательно размешал. По моим прикидкам, там у него получилось грамм двести пятьдесят. Оглянувшись на меня, отлил в прозрачную хрустальную рюмку, демонстративно осушил ее до донышка. Усмехнулся:

— Чтобы вы не думали, будто я хочу вас отравить, пан капитан. У нас в роду никто людей не травил… хотя порой и поступали крайне заманчивые, если учесть количество золота, каким они подкреплялись, предложения. Но таких всегда отправляли из дома взашей…

— Пан Конрад… — поморщился я совершенно искренне. — Я и мысли не допускаю, что вы собрались меня отравить! Ну к чему это вам? Нет никаких причин, человек вы безусловно вменяемый…

— Кое-кто в деревне считает как раз наоборот, — усмехнулся он. — Мало ли какие у вас могли возникнуть мысли… Знаете ли, порой кто-то из… клиентов, те, кто попадает ко мне впервые, прямо требует, чтобы я сначала отпил глоточек сам. Осторожничают люди. Я всегда так и поступал — коли уж человек платит деньги, имеет право на такие требования, тут никаких обид…

Он через воронку аккуратно все слил в немаленькую склянку с широким горлом, из непрозрачного коричневого стекла, тщательно ее закупорил пробкой, завязал еще чистой тряпицей, перевязал бечевочкой. За все это время он никаких таких заклинаний не произносил, под нос ничего не нашептывал, так что уж тут-то не было никакого колдовства. А в травников я верил всерьез. Меня самого, когда у меня в пять лет выпала здоровенная грыжа, бабушка повела не к врачу, а к какой-то старухе, в домишко на окраине города. Та примерно так же что-то намешала, только тогда склянка была гораздо побольше. Велела пить по две столовых ложки по два раза в день, пока питье не кончится. И через пять дней грыжа как-то сама по себе вправилась и больше никогда не беспокоила. Травники — вещь вполне реальная, лишенная мистики, хотя официальная медицина их не то чтобы не признает, так, пофыркивает в их сторону. Далеко не все врачи, впрочем…

Он подал мне склянку:

— Отправляйтесь к роднику, там и выпейте до донышка. Если и через полчаса никого не увидите, можете считать, что ничего не получилось, уходите. Хотя сдается мне: есть большая вероятность, что получится… Денег не нужно никаких. Правда, если это в ваших возможностях, то скажу откровенно: я бы не отказался от банки керосина. С ним сейчас плохо…

— О чем разговор… — сказал я. — Несите банку.

Банка отыскалась тут же, в уголке, небольшенькая, литра на три — уж столько-то отлить мне ничего не стоило, я и больше мог… Пора было и уходить, но меня, уже в дверях, то ли черт потянул за язык, то ли сработал рефлекс розыскника, не привыкшего оставлять что-то непроясненным. Я сказал:

— Пан Конрад, отчего вы при немцах не подписали фолькслист? Если это не секрет, конечно…

— Никакого секрета, — ответил он охотно. — Все дело в воспитании. Дед и отец с невероятным уважением относились к Бисмарку, считали его великим человеком. И воспитали меня с раннего детства в соответствующем духе. Вы, наверное, не знаете, но Бисмарк долго и настойчиво предостерегал Германию от войны с Россией…

— Отчего ж, знаю, — сказал я. — У нас до войны издавались мемуары Бисмарка, в трех томах…

— Вот как? Не думал… В общем, такое я получил воспитание. Если вам интересно и это, мой отец долго послужил в армии, сначала прусской, потом германской, участвовал в датской кампании, в австрийской, во французской, за каждую имел награды. В офицеры, разумеется, выйти не смог, но до фельдфебеля дослужился. Это был потолок для человека недворянского происхождения, такие уж тогда были порядки. Потом, в девяносто четвертом, получил и медаль в честь юбилея кайзера — большая такая, с профилем кайзера, бронзовая, но внушительная. Все эти награды ему лишь прибавляли авторитета в моих глазах. Так что дело не в симпатиях к России, ее нет, как, впрочем, и антипатии, просто я очень мало о России знаю… Однако, воспитанный в уважении к великому канцлеру, никак не одобрял фюрера, вторгшегося в Россию, — как раньше вслед за отцом и дедом не одобрял поступившего так же кайзера. Вот и вся разгадка…

…К роднику я гнал, насколько позволяла дорога. Склянка с неведомым зельем прямо-таки жгла карман гимнастерки — и я старался выбросить из головы все мысли, какие только были…

Сел у родника на то самое поваленное дерево, извлек склянку, откупорил, принюхался — запашок странный, но не противный. И на вкус не столь уж и отвратительно, просто непривычный вкус. До донышка, так до донышка…

Точного времени я не засек, но прошло, по моим прикидкам, с четверть часа.

Я сидел, понурясь, глядя на траву под ногами, — и словно бы крепенько толкнули в плечо. Поднял голову рывком…

Они стояли от меня метрах в десяти, меж двумя вековыми соснами. И смотрели прямо на меня. Катька, как и следовало ожидать, в распоясанной гимнастерке, с этим чертовым перстнем на пальце, ничуть не изменилась, только коса не скручена на затылке, а полураспущена, свисает на правое плечо. И знаете… Она никак не выглядела угнетенной или страдающей, вовсе нет, я бы сказал, казалась не просто спокойной, а словно бы даже довольной жизнью, вот ведь что…

Борута, в точности такой, каким его Катька описывала перед тем, как пропасть бесследно, смотрел на меня без всякого злорадства и насмешки, скорее уж с любопытством: мол, как так получилось, соколик, что ты нас видишь? С легкой улыбочкой чуть пожал плечами, словно говорил: ну что, так получилось, как вышло, так и вышло… Обоих я видел совершенно отчетливо, они казались никакими не призраками, а живыми людьми…

Рука как-то сама собой потянулась к кобуре, захотелось на него кинуться. Но ничего не вышло, я словно оцепенел, не в силах и шевельнуться. Они так и стояли, я так и сидел, мы смотрели друг на друга, продолжалось это, я прикидывал потом, недолго, с минутку или самую чуточку дольше. Потом меж соснами словно бы стал подниматься столб раскаленного воздуха от невидимого, большого костра, их фигуры и лица исказились, стали расплываться в горячем мареве, оно очень быстро пропало, и с ним исчезли те двое. Меня отпустило — и руки у меня самую чуточку тряслись, когда полез за сигаретами.

Что оставалось делать? Выкурил подряд две сигареты, убедился, что дрожь в руках прошла, сел в машину и поехал в лагерь. Должен уточнить сразу: то, что я их увидел, ничуть моей позиции не поколебало, ни тогда, ни потом. Мало ли какое зелье мне мог намешать старик, безопасное для здоровья, но вызывавшее видения. Ну, а после войны мне пришлось прочитать кое-что о наркотиках: иные из них, если можно так выразиться, узконаправленного действия — о чем человек подумает, то ему и мерещится. Вполне возможно, что иные травяные настои вызывают тот же эффект, что и иная химия. И старикан мне как раз и подсунул такой — ну, не обязательно ради розыгрыша, а по другим каким-то своим причинам. Следуя логике Крутых — да и моей тоже, — это было наиболее правдоподобное, без тени мистики, объяснение…

Следующие четыре дня прошли опять-таки в скуке. Абверовцев кормили короткими однотипными депешами: мол, поиски продолжаются со всем усердием и предосторожностью. Они особо не нажимали, но всякий раз повторяли в ответ: необходимо, насколько это возможно, приложить все силы. Ружицкий с Томшиком с утра до вечера пропадали в деревне, дважды, заранее предупредив, там и ночевали — польские розыскники, похоже, работали серьезно, от темна до темна. По дороге, как всегда, проходили и проезжали мазуры, и по-прежнему девушки и женщины всегда оказывались в сопровождении мужчин. А я маялся бездельем — Сулин, как выяснилось, в шахматы не играл.

Сидорчук, в отсутствие Томшика, в одиночку окучивавший корчму, ничего интересного не выловил. За исключением одного эпизода. Он хорошо расслышал, как за соседним столиком один мазур спросил собутыльника довольно громко:

— Получается, зря мы столько лет Конрада юродом считали?

И видел краем глаза: собутыльник промолчал, но вот лицо у него заметно изменилось. Вот только этот эпизод для включения в рапорт никак не годился, поскольку касался того, о чем писать безусловно не следовало…

На пятый день на ту сторону отстучали, что отвечающая всем требованиям площадка найдена, дали координаты. Тут же пришел ответ: радисту два часа держать рацию на приеме, ждать сообщения. И ровно через два часа, с той самой немецкой аккуратностью, пришло сообщение, именно то, на которое и у нас, и в Москве так надеялись.

Немцы клюнули! Сообщение пришло следующее: завтрашней ночью, в два пятнадцать, зажечь на прогалине три сигнальных костра: два в том конце прогалины, что обращен к линии фронта, третий посередине, на прямой линии с первым, если смотреть сверху. Ждать прибытия планера, встречать лично майору, имея с собой десять солдат. Пароль и отзыв — такое-то и такое-то мигание фонариком. На связь пока что больше не выходить, но за пятнадцать минут до разожжения костров выдать в эфир, уже на другой частоте (она указывалась) четыре таких-то цифры. Повторить это четырежды. Конец связи.

События завертелись и рванули… Я мигом кое-что прикинул в уме, пока Сулин передавал шифровку: багаж, несомненно, будет, десяток солдат для того и нужен, чтобы унести все за один раз. Планер они потом определенно собираются сжечь, больше он ни на что полезное непригоден, самостоятельно с той прогалины взлететь не способен. Немцы рассуждали незатейливо, как и мы бы на их месте: даже если кто-то и наткнется в лесу на обгоревшие остатки, ничуть не удивится, по лесам сейчас столько разбросано разнообразной военной техники, где сожженной, где выведенной из строя отступавшими…

Поскольку служил я не первый год, после того, как Сулин все передал, остался у него в палатке, у работавшей на прием рации. И, как уже случалось в других случаях, буквально через пять минут пришла шифровка от Первого: Лешему безотлучно находиться на связи для приема чрезвычайно важного. Почти в той же формулировке, которую потом привел Богомолов в своем знаменитом романе, — ну, он дело знал…

Не прошло и десяти минут, прилетела новая шифровка от Крутых, на сей раз не в пример обширнее: Лешему с получением сего немедленно свернуть оба лагеря, погрузить все имущество, посадить в машины личный состав и возвращаться в город. Ружицкий с Томшиком остаются в деревне, на обратном пути завезти туда их вещи.

Приказ был выполнен в точности.

На следующую ночь прогалину мы оцепили заранее, оставаясь в лесу, — полная ясность будет только после прилета планера, могли вместо него на костры и бомбы сыпануть в виде издевательского привета, дав понять, что игра наша разгадана… В два ноль один наш радист получил короткий условный сигнал, означавший, что немец-радист (а куда бы он делся?) четырежды отстучал предписанные цифры — судя по новой частоте, предназначавшиеся уже экипажу вылетевшего самолета. Ровнехонько в два пятнадцать — мы, когда потребуется, можем быть аккуратистами не хуже немцев — ярко вспыхнули костры, щедро политые керосином из того самого бочоночка, который немцы сбросили окруженцам вместе с прочим и велели не расходовать до особого распоряжения. Запалив костры, ребята вновь укрылись в чаще.

Дальше все шло, в общем, привычно, предстоящая акция была гораздо проще радиоигры с ее томительной неизвестностью. Минут через пять высоко в небе послышалось знакомое нытье немецкого самолета — и, не успело оно утихнуть вдали, как над крайними деревьями появился бесшумно снижавшийся силуэт, заслонявший звезды длинными крыльями и округлым фюзеляжем…

Планер остановился, преодолев примерно две трети прогалины. Почти сразу же оттуда мигнули сильным фонариком: тире-точка-точка. Мы тут же ответили: точка-точка-тире. Фонарик почти сразу же мигнул еще дважды, что означало приказ для майора: подойти к планеру со своими людьми.

У нас, как в хорошем ателье или пошивочной мастерской: желание клиента — закон… К планеру с понятной поспешностью направился майор, тот самый, настоящий (мы его с самого начала держали под рукой). С ним шли, как заказано, десять его людей — на вид типичнейшие окруженцы, разных родов войск, потрепанные и небритые. Однако все до одного были нашими, включая вашего покорного слугу.

Почти полная луна стояла высоко, и майора те, в планере, должны были опознать издали — а вот разномастных окруженцев, на что и был расчет, хрен кто опознает. Немцы — аккуратисты. Личные дела офицеров с фотографиями хранились в соответствующем отделе ОКХ, Главного командования вермахта, а вот на унтеров и уж тем более рядовых таких досье никогда не заводили, фотографии были только у них в «зольдбухах», солдатских книжках, каковые при служивых и оставались.

Едва майор одолел полдороги до планера, его, надо полагать, опознали: хлопнула дверца, вылез какой-то черт с горы, рявкнул начальственным голосом:

— Немедленно погасить костры!

Тут мы их аккуратненько и взяли «на рывок» — без всякой стрельбы, без рукопашной, без всякого членовредительства, разве что второй пассажир, сидевший в планере с автоматом наизготовку, крепенько получил два раза ногой, чтобы не баловал с оружием, оно и выстрелить может…

Третий пассажир и пилот, видя такое обращение, сами подняли руки. В сорок пятом немцы уже частенько поднимали руки, не то что в прошлые года.

Одним словом, успех был полный и окончательный. Планер мы быстро разгрузили и сожгли, а весь улов в два счета доставили в город, где немедленно им и занялись, несмотря на ранний час. Очень даже неплохо, просто великолепно: майор лет пятидесяти, сразу видно, волк битый, двое молодых верзил в лейтенантских чинах (радист и специалист по минно-взрывному делу, как вскоре выяснилось). Ну, и пилот. Вот этот нас не интересовал — классический извозчик. Правда, и его мы держали при себе пока что — чтобы в лагере для военнопленных не наболтал лишнего.

В багаже у них, как и следовало ожидать, оказалась всякая всячина, необходимая в хозяйстве для такого именно случая, — аптечки, два «места» нестандартных, чисто диверсионных мин, бинокли и тому подобное.

Ближе к полудню меня вызвал Крутых, сообщил, что операцию можно считать законченной, группу — расформированной, должные новые распоряжения воспоследуют, когда в них будет надобность. И добавил:

— Благодарю за службу, товарищ майор.

Я, как положено, встал по стойке «смирно» и отчеканил:

— Служу Советскому Союзу!

— Ну а теперь, сам понимаешь, пора тебе запереться в чьем-нибудь кабинете и писать обширнейший рапорт… — Он встал из-за стола, подошел, взял за локоток и сказал уже другим тоном, доверительно:

Ты ведь сам понимаешь: ни малейших упоминаний о лесных чертях и прочей мистике. Вот версию о гипнотизере отработай на всю катушку. Уяснил? Дело на контроле у Верховного, наши с тобой каракули к нему, конечно, не попадут, но другие из них будут оставлять, как говаривали в старину, экстракт. У Верховного забот выше крыши, а потому ему нужно давать экстракты. И если, не дай бог, кто-то из составителей экстракта помянет какую мистику… Думать боязно. Пойдем мы с тобой не в трибунал и не в партком на проработку, а прямиком к психиатрам на долгое и вдумчивое обследование…

У меня мелькнула крамольнейшая по тем временам мысль: а что, если у Верховного, всем известно, закончившего духовное училище и недоучившегося в духовной семинарии, есть свое, особое мнение касательно вещей вроде лесных чертей? Но мысль была такая, что я сам ее испугался и постарался быстрее выкинуть из памяти, не говоря уж о том, чтобы высказать вслух… Я лишь сказал с некоторой, вполне искренней обидой:

— Товарищ полковник, да за кого вы меня принимаете? Не первый год служу…

— Ну, мало ли что… — протянул он. — Ситуация была очень уж… нестандартная. Лучше уж лишний раз напомнить… Можешь идти.

Я вышел, раздобыл термос крепкого кофе и заперся в своем кабинетике (крохотный, но отдельный, полагавшийся по занимаемой должности) писать подробнейший рапорт. И легко справился, конечно, дело привычное. Не было никакого Боруты, и никакой мистики не было, и никакие цветы песен не распевали… А как же иначе? Крутых был кругом прав насчет психиатров. Хотя для них при любом обороте никак не дошло бы: наткнись он в моем рапорте на «дурную мистику», велел бы переписать — и устроил бы разнос вселенский…

Вскоре после того, как я сдал рапорт, группе объявили: всем дается «вольный» день — начиная с этой минуты плюс завтрашние сутки. А вот нам с Сидорчуком дали по двое суток — умен был полковник Крутых. Между прочим, я ему так и не рассказал про историю с зельем пана Конрада, о том, что видел их у ключа. И нарушения в том не вижу: мне было велено отбросить всякую мистику, я и отбросил…

Вы ведь догадались, чем я занялся, оказавшись на двое с лишним суток вольным как птичка Божья? Ага, вот именно. Напряжение снимал. Без труда раздобыл должное количество водки и закуски — и стал снимать…

Только предварительно в первый и последний раз за время службы сделал то, чего ни до, не после не делал в «вольные» дни. Взял свои ТТ и наган, отнес к Витюхе и попросил подержать пока у себя. Он явно удивился, но вопросов задавать не стал, молча прибрал мои стволы к себе в сейф.

Нет, конечно, о боязни самоубийства и речь не шла — я как-никак не гимназистка, и даже всему, что я пережил в тех местах, меня не вышибить из полного душевного равновесия. Просто-напросто я отчего-то твердо знал: могу по достижении определенного градуса сделать то, чего со мной опять-таки не случалось ни до, ни после, — в стену палить или в шкаф. С некоторыми такое случалось, что греха таить — и втык они потом получали добрый…

Я напился. Точнее и честнее говоря, надрался в хлам, что со мной крайне редко случалось. Но тогда просто необходимо было полностью выпасть из ясного сознания…

Как в воду смотрел: продрав глаза назавтра, обнаружил, что я, и точно, на каком-то этапе лез к личному оружию: пустую кобуру на старательно повешенном на стул ремне с портупеей я, вернувшись от Витьки, тщательно застегнул, но завтра на утро она оказалась расстегнутой, хотя совершенно не помню, когда это я успел…

В общем, потихонечку надирался и, что опять-таки случилось в первый и последний рал в жизни, пел сам себе песни, стараясь особенно не орать. Отчего-то главным образом польские, слышанные от Томшика: и про стрекоз над ручьем, и ту, про самокрутки из писем, с английскими словечками. Два раза подряд выдал и слышанную от Томшика же неведомо кем сочиненную «песенку о проваленной явке», стараясь, как он тогда, выводить на мотив танго:

Смерть не просит прощенья…

Есть всего две мишени,

Только две есть мишени,

мы с тобой, ты и я…

В черта, в душу и в Бога,

ну зачем их так много?

И сверкают штыков острия…

Страха нет, как ни странно,

но обидно так рано,

свежим утречком ранним

уходить по путям небытия…

При Ружицком он ее никогда не пел, чтобы не бередить капитану душу. Говорили, что жена Ружицкого так и погибла, отстреливалась с двумя другими членами группы на проваленной провокатором явке, но немцев было слишком много, хотя живыми они, правда, никого не взяли.

А потом припомнил и ту, местную:

Гей! у Мазуры та натура:

мертвый встанет, плясать станет!

В какой-то момент меня бросило-таки на койку — но не отключило, как я надеялся. Словно бы дуть протрезвел, несмотря на количество к тому времени выпитого. И мерещилась мне в алкогольном полусне всякая чушь. То появлялась Катя, в той же распоясанной гимнастерке, с косой на плече, ничуть не унылая, присаживалась на край койки и заботливо так, ласково просила за нее не беспокоиться и не мотать себе нервы, мол, у нее все хорошо — и перстень этот чертов у нее на руке посверкивал… То объявлялся Борута, вставал возле меня и душевно просил не считать его такой уж сволочью, он, мол, берет только тех, у кого сердце пусто, свободно от любви и полно тоски, так что с ним ей будет только лучше… Исчезали, потом возвращались, снова твердили о том же, пусть и не слово в слово, спели мне даже на два голоса:

— Ай лав ю, прости мне это, ай лав ю!

— Не дури…

— Дай, твою я сигарету докурю.

— Докури…

А может быть, это я себе под нос пел — прекрасно понимал, что они мне только чудятся в алкогольном дурмане. В конце концов все же провалился в каменный сон без сновидений и уж тем более кошмаров.

Назавтра я уже не нарезался, скорее уж тихонько похмелялся по глоточку, курил без продыху и песен сам себе уже не пел. Нужно было помаленьку приводить себя в порядок: по неписаному правилу после «вольных» следовало явиться к начальству в самом свежем виде, без малейшего запашка, Боже упаси, в это утро уже не опохмеляясь. Так я и поступил, благо и на этот счет опыт был богатый, и следовало поступать, как надлежит, не дал бы мне Крутых скидку на некоторую необычность операции…

Прежде всего, он сообщил, что всех наших фигурантов забрала Москва — и майора, и трех абверовцев, и немца-радиста, и даже планериста. Работу по делу считать законченной, все группы расформировываются.

Подробностей он не приводил, но человеку понимающему все было понятно и так: теперь, получив такой улов, Москва намерена продолжать игру сама, но уже, похоже, в масштабах, выходящих за рамки одного нашего фронта. Иначе бы их оставили нам. Не думаю, чтобы понадобилось много времени для склонения абверовцев к сотрудничеству — у нас это получалось получше, чем у Дон Жуана, склонявшего красоток к постелям. Только, я вас душевно умоляю, не надо снова про «пытки в застенках». Кулаком еще можно выбить, какую-то конкретную разовую информацию, а вот склонение к долгому сотрудничеству, повторяю, требует совсем других методов, чисто психологических, давно и хорошо разработанных. К тому же время и обстановка благоприятствовали: уже многим из немцев, кто не был зашоренным фанатиком, стало приходить и голову, что хваленому «тысячелетнему» Рейху приходит аллес капут.

На нас уже через неделю просыпались награды. Судя по оперативности, с какой я прежде и не сталкивался, вывод напрашивался один: Верховный дал указание наградить всех участников операции. Его указания полагалось исполнять немедленно. Вот и выполнили, я так полагаю, в сжатые сроки…

Я получил «Александра Невского». Остальные офицеры, в том числе и Ружицкий — кто «Боевое Красное», кто «Красную Звезду», Сидорчуку дали «Славу» первой степени (вторая и третья у него уже имелись), Томшику — «Славу» третьей. Бойцы, включая двух поваров, получили «За боевые заслуги». Не обошли и другие группы, работавшие на своих участках. У полковника Крутых на груди появился новехонький орден Ленина — но есть сильные подозрения, что он был и не особенно рад.

Своя специфика, понимаете ли. Орден Ленина в армии не то чтобы недолюбливали, но относились нему с некоторым холодком. С одной стороны — высший орден СССР, с другой — награда, так сказать, двойного назначения. Ею часто награждали и гражданских — и передовиков производства, «знатных», как тогда говорили, машинистов, ткачих, чабанов, и актеров, и поэта Михалкова за детские стихи.

Ничего не имею против поэта Михалкова, стихи его я читал и детям, и внукам — а уж к передовикам производства следовало относиться тем более со всем уважением, без них и армия воевать не смогла бы, труженики тыла необходимы. Тут другое: боевому заслуженному офицеру носить на груди тот же орден, что есть и у знатного чабана… Не унизительно, но все равно, как-то не то…

Тогда я эту мысль высказать не решился бы, а вот сегодня уже можно… Сталин многое не побоялся позаимствовать у царских времен, и погоны, и шашки у железнодорожной милиции, и «министерства» вместо «наркоматов», и еще разное, вплоть до раздельного обучения мальчиков и девочек. А вот с наградами не все продумал, старую систему не ввел. При царе, да простят меня за легонькую крамолу, наградная система была устроена пограмотнее. За гражданские заслуги — орден. За военные — тот же самый орден, но непременно с мечами. Даже если офицера отправляли в отставку без права ношения формы, любой, глянув бы на его награды, моментально определил бы, что получены они именно за военные заслуги. Ничто не мешало добавить к орденам Ленина или «Знак почета», скажем, не мечи, а скрещенные сабельки — для военных. Не додумался никто…

Как раз когда мы малость обмывали ордена, пришла информация, лично мне чуть подпортившая настроение. Поляки отозвали своих розыскников. Винить их не в чем: они скрупулезно и добросовестно отработали каждую деревушку, каждый хутор в том самом круге диаметром километров двадцать, а кое-где и вышли за его пределы — но нигде не обнаружили следов Факира. И Катю, описанную со всем прилежанием, никто не видел. Кстати, она единственная и осталась без награды, потому что пропала без вести. Посмертные награждения — практика распространенная, но вот пропавших без вести в жизни не награждали…

А еще через несколько дней фронт резко пошел вперед, а следом и мы, как же иначе. Работы для нас моментально стало выше головы — мы чистили тылы от «Верфольфа». Знаете, что это была за гоп-компания? Хорошо… Вот только у нас, уж и не знаю отчего, о «Вервольфе» принято писать с иронией: дескать, бегали по лесам и темным углам мальчишки-фанатики из «Гитлерюгенда», не умевшие толком держать винтовку.

Таких бы писарчуков на наше место… Попадались и мальчишки — но редко. «Вервольф» ставили несколько серьезных немецких учреждений, имевших прямое отношение к разведке и контрразведке, отправляли туда эсэсовских и партийных функционеров, но немало было и фронтовиков, как правило, прошедших именно восточный фронт. Так что враг был серьезный: поджоги, взрывы, убийства, даже порой обстреливали наши военные комендатуры и пускали поезда под откос. Сотрудничали с АК и УПА. Порой, суки, использовали наш же партизанский опыт: скажем, мальчишки, старики и девушки в роли разведчиков, информаторов, исполнителей разных поручений. Так что хлестались с ними всерьез, до начала сорок шестого, и потерь у нас хватало. Армия после Победы имела полное право расслабиться, а вот мы воевали, как все прежние годы…

Другое дело, что не было массовости — счет им шел на сотни, а не на тысячи. Между тем перед вступлением наших войск на территорию Германии и многие толковые люди, и сам Верховный всерьез опасались, что наши там столкнутся именно что с массовым партизанским движением. По приказу Верховного был разработан обстоятельный и толковый план мероприятий по противодействию как раз массовому движению.

Никак нельзя назвать это глупостью или блажью. Наши учитывали не только советский опыт — Польша и Югославия, Франция и Италия, Греция и Словакия. Вспомнили, как в самой Германии обстояло некогда: у них в некоторых государствах после вторжения Наполеона было довольно крепкое подпольно-партизанское движение. Был и Фемгерихт, этакая помесь контрразведки с трибуналом. Выражаясь современными терминами, выявляли пособников оккупантов и вызывали ночью на суд, где приговором сплошь и рядом была высшая мера.

Причем предупреждали заранее, но в бега пускались немногие: знали, что в покое не оставят, под землей найдут.

Но массового движения мы не встретили — что нам хлопот ничуть не убавило и погибших не вернуло…

Конца я не застал, правда, гонял их до начала августа. И понемногу происшедшее в той лесной глуши начало помаленьку уходить из памяти. В нашем деле еще и важно уметь забывать, неважно, странную ту историю в мазурских чащобах или обычную операцию. Если держать в голове всё — голова, чего доброго, лопнет… Нельзя сказать, чтобы забывали совсем, — но очень многое уходило в самые дальние закоулки памяти и уже не вспоминалось. Вот и теперь мазурская история начала было уходить в те самые закоулки-закутки, как не раз прежде, и я надеялся, что ей там и почивать вечным сном.

А судьба рассудила так, что получилось вовсе даже наоборот…

Так вот, в конце августа немало наших ребят вдруг получили предписания о переводе на Дальний Восток — и с армейскими офицерами стало происходить то же самое. Мы моментально сообразили что к чему — для этого вовсе не требовалось быть такими уж прорицателями. Просто люди с военным опытом прекрасно понимали: рано или поздно разберутся и с Японией, с которой союзники давненько уж воевали. Был, конечно, Договор о ненападении — но подобные договоры столько раз перечеркивали в одностороннем порядке… Нельзя было оставлять у наших границ недобитого врага, союзника Рейха. Японцы, кстати, несмотря на упомянутый договор, всю войну нам пакостили по мелочам. И обстрелы территории нашей случались, и провокаций хватало. Видели такой фильм — «Приказ: огня не отрывать»? Ну вот. В жизни, как рассказывали служившие там, именно так и выглядело. Захватывали наши торговые суда, а порой и происходило их торпедирование «неизвестными подводными лодками». Одним словом, никто у нас тогда не сомневался, что вскорости придет черед Японии — которая к тому же вовсю воевала с нашими китайскими партизанами.

Меня тоже потянуло на Дальний Восток. Дело было не в мальчишеской жажде экзотики (хотя капелька таковой, каюсь, присутствовала). Скорее уж, хотелось себя проверить в совершенно других условиях. Пожалуй, это главный мотив.

И отправился я к Крутых позондировать почву, выяснить нехитрыми намеками, нельзя ли и мне на Дальний Восток. Однако получилось так, что я и рта не успел раскрыть, успел лишь спросить но уставу: «Разрешите войти?» Полковник, оживившись, сообщил, что я заглянул как нельзя более кстати, что он сам собирался меня вызывать. Что на меня уже есть предписание отправиться к новому месту службы, вот только не на Дальний Восток, а в Польшу, советником УБ — Управления безопасности при польском МВД. По его словам, решал не он, а вышестоящее начальство: мол, польский знаю неплохо, как и тамошнюю обстановку, некоторый опыт по взаимодействию с польскими коллегами имеется. Идеальная кандидатура, решило начальство. Так что — сутки на сборы, сдачу дел, билет и зубы — и на поезд…

Ну что же, в армии, как известно, приказы не обсуждаются.

Сдача дел много времени не отняла, я как-никак не начальник, лицо подчиненное. Просто-напросто часа два рассказывал своему преемнику о кое-каких наших наработках. А сборы отняли и того меньше времени — барахлишком я не оброс, все уместилось в один, не особенно и большой чемодан. Выставил ребятам «отвальную» и поздним вечером сел в поезд. Опасался только одного: что меня запихнут на какую-нибудь чисто кабинетную должность шуршать бумагами — а такое совершенно не в моем характере.

Зря опасался. По прибытии выяснилось, что меня распределили, и точно, в МВД, но не в УБ, а в КБВ — другой, новый, только что сформированный. Аббревиатура та же, а расшифровывается иначе — корпус внутренней безопасности, аналог наших войск НКВД, в первую очередь занимавшийся борьбой с подпольем. Кабинет мне и в самом деле выделили, но бывал я там редко, выходил на акции, натаскивал новичков. Наших советников, и не только в МВД, оказалось гораздо больше, чем в других занятых нами странах, — учитывая историю и национальную специфику, ничего удивительного. Пусть это и звучит чуточку цинично, но за поляками нужен был особый пригляд… Иные, чисто кабинетные мои коллеги порой жаловались втихомолку меж своих, за рюмочкой, что отношение к ним поляков не то чтобы откровенно враждебное, но сплошь и рядом отстраненное — холодная корректность от сих и до сих, и не более того, пся крев…

У меня сложилось совершенно иначе. Нормальные были отношения, с некоторыми я даже подружился — не сказать, что стали «сердечными друзьями», но все же… Наверняка все дело было в том, что общался главным образом с такими же розыскниками, как сам, а это, знаете ли, если называть вещи своими именами, каста. Без оглядки на историю и национальную специфику. Они быстро убедились, что я в деле за чужими спинами не прячусь, ремесло знаю неплохо. И приняли.

Доводилось бывать и на Возвращенных Землях — так у поляков в обиходе именовались территории, отошедшие им от Германии по Ялтинским соглашениям. Там имелась своя специфика, все структуры власти, и гражданской, и военной, и прочей приходилось, по сути, создавать на голом месте. И долго наводить порядок. Есть такой польский фильм «Закон и кулак», не видели? Ну, если будет случай, обязательно посмотрите, там очень точно показана тогдашняя обстановка — американский Дикий Запад, да и только…

Забегая вперед, скажу: так уж карта легла, что в Польше мне пришлось пробыть до весны пятьдесят третьего. За это время вырос до полковника — нашего, а соответственно, и польского. Заработал два польских крестика, Виртути Милитари и Крест Грюнвальда, пусть оба и самой низшей степени, но ордена чисто боевые. В сорок седьмом году там же и женился — не на польке, конечно, нам такое было прямо запрещено. Зашел как-то в наше официальное представительство МГБ, встретил там новую вольнонаемную машинистку, москвичку — и, как говорится, искра проскочила. Буквально за два месяца дошло до регистрации, о чем мы с ней до сих пор нисколечко не жалеем. По этой причине вместо прежней «кавалерки», то есть холостяцкой однокомнатной квартирки, получил, как поляки говорят, М-2, то есть двухкомнатную, в том же самом доме для сотрудников КБВ. В сорок восьмом сын родился.

Не скажу, что я так уж особенно тосковал по Родине — так, в меру. Возвращаться мне, собственно, было некуда и не к кому — сам я туляк, в свое время бои за Тулу шли ожесточеннейшие, немцы даже прорвались на окраины, хоть дальше их и не пропустили. Соответственно, бомбежки были лютые — и однажды бомба не из малых легла аккурат в наш домик. Родители и младшая сестренка на этот раз не успели укрыться в вырытой во дворе щели. От домика только воронка осталась. Мне соседи потом написали, добрые наши знакомые, у них был номер моей тогдашней полевой почты.

Так что остался я один-одинешенек, ни кола, ни двора. К тому же — с семнадцати лет в военной форме — это тоже влияло. В общем, нельзя сказать, чтобы я в Польше особенно уж тосковал — вдобавок ко всему некогда было. Вот только многие новости доходили с большим запозданием: я, к примеру, в сорок седьмом только через четыре месяца узнал, что Крутых, к тому времени уже генерал-майор, погиб в Закарпатье. Несомненно, крутил какую-то очередную операцию: сам он ехал тогда в погонах подполковника медицинской службы, все, кто был с ним в «доджике — три четверти» — пятеро оперативников и шофер — тоже носили узенькие погоны мед службы. Так и осталось неизвестным, то ли была наводка, то ли «трезубы» устроили засаду на первых попавшихся. По машине с двух сторон резанули из трех ручников, немецких, как быстро определили по гильзам, — и всех семерых убили вмиг. Вот тут я погоревал и при первой возможности выпил стакан за помин души — толковый был розыскник, хороший начальник…

Но я не о личном. Вышло так, что, вопреки ожиданиям, мне пришлось оказаться в той самой мазурской глухомани. Нет, не по службе. В сорок шестом я случайно узнал, что Ружицкий так там и остался, его назначили начальником как раз создававшегося повятового управления УБ. Позвонил при случае, с тех пор, хоть и не особенно часто, но перезванивались. А в августе наступил очередной отпуск. Вот что было хорошее на польской службе — ежегодные отпуска. За войну я и забывать стал, что они бывают…

В первый свой отпуск, будучи еще холостым, я съездил в Тулу — все же родной город. Кое-кого из старых знакомых встретил. В последующие годы, когда дитенок подрос, с женой и с ним ездили на курорт в Советский Союз. Главным образом на Черное море. Но в августе сорок седьмого сынишке было только два с половиной месяца, даже еще не ползал, и мы с женой решили, что не стоит тащить кроху в дальнюю поездку, остаемся в Польше.

И у жены, и у сына все обстояло нормально — и я, черт меня дернул, решил выбраться на пару дней в те места — Ружицкий сам приглашал…

Поехал, понятно, не в мундире — железная дорога на некоторых участках была неспокойной, аковцы порой нападали и на поезда. Одинокий офицер в полной форме, с «вороной» на фуражке (это они так именовали орла без короны), в случае чего стал бы первой мишенью. В лесу у меня были бы неплохие шансы — но не у заблокированного в вагоне…

Поразмыслив, я решил предстать в облике городского охотника: форменная куртка немецкого армейского егеря (удобнейшая одежда, кстати!), бриджи, высокие шнурованные ботинки, тирольская шляпа с фазаньим перышком, разобранная двустволка в чехле. И удостоверение личности с польскими именем и фамилией, где род занятии был указан самый что ни на есть мирный и безобидный: бухгалтер одного из краковских небольших заводиков, ага…

Конечно, и служебное удостоверение я прихватил на всякий случай — но запрятал его в подкладке куртки так, что при поверхностном обыски ни за что не нашли бы. А обыск аковцы, попадись я им, цивильному бы учинили чисто поверхностный: обшарить карманы, охлопать… Во внутреннем кармане куртки лежал служебный «ВИС» — довоенного выпуска весьма даже неплохой пистолет на базе американского «кольта», уж его-то обнаружили бы вмиг, но сам по себе он против меня уликой не был: в те смутные времена куча народ;, таскала при себе нелегальное оружие, и не один только криминальный элемент, такое уж стояло времечко. Ну, а отточенный до бритвенной остроты охотничий нож на ремне и вовсе ни малейших подозрений не вызвал бы — у охотника на поясе ему самое место.

Обошлось. Ранним утром вышел из вагона, добравшись без всяких приключений. День был воскресный, и в повятовом управлении мне сказали, что пан майор у себя дома — а когда я предъявил служебное удостоверение, сразу назвали адрес. Места там по сравнению с кое-какими другими так и остались тишайшими, так-то начальнику не было нужды сидеть на работе и в выходной. Вообще у меня осталось впечатление, что во всем здании не было никого, кроме дежурного: повезло им, сущий курорт, везде бы так…

Дверь мне открыла очень даже симпатичная молодая блондинка — как тут же выяснилось, Витек пару месяцев назад все же женился. Что ж, оставалось за него только порадоваться — время многие душевные раны лечит, в наши с ним годы (он был мне почти что ровесник, разве что месяца на три моложе, тридцати еще не стукнуло) бобылями на всю оставшуюся жизнь обычно не остаются, и это правильно.

Он собрался было накрывать стол, но я, туманно ссылаясь на «некоторые обстоятельства», сказал, что всему свой черед. И попросил у него «джип» без водителя, сказал — черт же дернул! — что должен сначала съездить в ту деревню.

Ружицкий меня тут же повел к ним в гараж, вопросов никаких не задал, только предупредил, чтобы я держал ушки на макушке: в соседнем повяте, километрах в тридцати отсюда, видели трех вооруженных, пробиравшихся лесом, — а ведь прежде тут такие гости не разгуливали. Ну, понятно: аковцев и прочих крепенько прижимали, иные перебирались в места поглуше, где прежде совершенно не водились.

Я пообещал держать ушки на макушке, но особо не беспокоился: даже если на дороге и объявятся супостаты, по одетому вроде меня человеку сразу палить из леса вряд ли станут, разве что тормознут проверить, что за птица. Ну, удостоверение у меня опять в тайничке, номера сам Ружицкий перед тем, как отдать мне машину, заменил на безобидные гражданские (у них там в ящике, как и следовало ожидать, был запасец). Смотришь, и отпустят восвояси безобидного бухгалтера с мирного пивного заводика. А если обернется хуже, опять-таки особой тревоги нет: вряд ли их будет особенно много, стрелять они выучились неплохо — но и только. А я по-прежнему регулярно тренировался и в стрельбе, и в рукопашке, и в прочем, в том числе и в том, что именуется «качанием маятника». Мне бы только из-за руля выбраться — а там, не хвастаясь, еще посмотрели бы, кто кого…

Дорога была немощеная, но хорошая, и тридцать километров я преодолел примерно в полчаса, въехал в деревню. Ружицкий говорил, что особых перемен там не произошло: разве что вновь открыли школу и прислали учителя, еще нового почтмейстера и участкового милиционера, а в остальном без изменений. Собираются провести электричество, но когда это еще будет…

И действительно, практически все за два года осталось, как и было, разве что вывеска на почте висела новая (когда мы здесь стояли, не было никакой, немецкой так и не повесили, посчитав, видимо, что эти унтерменши, да еще в такой глуши, и без почты обойдутся). Ту корчму я нашел легко. Несмотря на ранний час, там, как обычно, сидело четверо заядлых пьяниц.

Сам не знаю, что я хотел выяснить, — и хотел ли вообще. Просто что-то потянуло в те места со страшной силой, вот и все — хотя прежде такого со мной никогда не случалось…

И корчмарь был прежний. Меня он, сразу видно было, не узнал — один раз виделись два года назад, мельком, к тому же я был тогда в советской форме, а не в обличье почти стандартного поляка-охотника. По-польски я все же говорил недостаточно хорошо, чтобы в местах более многолюдных и цивилизованных сойти за поляка, — но вот Мазуры с их диалектом за поляка принять вполне могли…

Взял я куфель, то есть кружку пива, и, как сразу же наметил, бегло осмотрев корчму при входе, подсел к самому старому из четырех. То ли он и в самом деле был уже стариком, то ли казался таковым вследствие регулярного пьянства, кто его там знает. Но выглядел он там самым старым.

Он меланхолично цедил пиво и разговор завязал охотно, хотя говорил медленно, с паузами.

Пан Конрад? Пан его знал? Он, да будет пану известно, умер еще прошлым летом, прямо на улице, неподалеку. Шел себе, вдруг схватился за сердце и упал, а когда к нему подбежали, он уже отошел. Легкая смерть, пане, мне б такую… Дом? Так и стоит заколоченный. Пана Конрада похоронили честь по чести, хоть и он сам, и его отец с матерью, и дед с бабкой были, как это, люторанами, и в костел ходила только его покойная жена, она была местная. Но ксендз, добрейшей души человек, сказал: все же христианин, а остальным Бог разберет, ему судить, не людям. Точно так же он говорил, когда хоронили Конрадовых отца с матерью (дед с бабкой упокоились еще при прежнем ксендзе, но и он говорил то же самое). Ну, а дом и хозяйство, получается, остались выморочными. Разве что кур староста, посоветовавшись с полицейским… тьфу, мильцанером… велел разобрать по домам, ведь быстро передохли бы без присмотра. По закону, объяснил мильцанер, нужно выждать полгода — вдруг объявятся наследники. Больше года прошло, наследники так и не объявились, так что дом, сказал мильцанер, можно теперь через сельскую управу продавать любому желающему. Вот только желающих пока что не нашлось. Многие зарятся на большой огород, но… Всякие слухи ходят про пана Конрада, знаете ли. Что уж там, слишком многие болтали, что он не просто травяной знахарь, а еще и водится с теми, кого к ночи поминать не гоже, да и днем особенно ни к чему. Раньше-то так не думали, да вот весной сорок пятого у нас тут случилось кое-что, вот и заговорили… Одним словом, люди как-то опасаются покупать дом. Так и стоит, окна-двери заколочены, и ни единой вещички оттуда не взято. Места тихие, воров у нас нет, до войны был один, Чесек Млынарж, трясца ему в селезенку, но его году в тридцать пятом как увезли в повят жандармы за чужую овцу, так он больше и не возвращался. Теперь полное благолепие. Пан, случаем, не из наследников будет? Нет? Ну что же, пусть и дальше стоит, поговаривают, Вадек Шанота все же собирается его купить, чтобы жить отдельно от стариков с молодой женой, — очень может случиться, он молодой, был на войне, мир повидал, во все такое не верит…

Черт же дернул за язык! Я спросил негромко:

— А Борута в ваших местах давно появлялся?

И знаете, он нисколечко не удивился. Почти без промедления ответил меланхолично:

— В последний раз, все говорят, показывался весной сорок пятого. С тех пор вроде не видели…

И тут же, по лицу видно, замкнулся, как устрица. Уж не знаю, что он обо мне подумал и кем посчитал, но сразу стало ясно, что больше разговора не получится — да и к чему?

Допил я пиво, расплатился — уже не серебром, конечно, а новыми деньгами. Вышел, сел в машину, закурил и ненадолго призадумался. Если ничего не тронуто, та самая книга, где написано про Боруту, и сейчас стоит на этажерке. И раздобыть ее нетрудно: окна «горницы», я помнил, выходят на задворки, тихонько отодрать доски и залезть в окно можно. Даже если приловят местные или участковый — удостоверение при мне, достаточно будет одного телефонного звонка в повят Ружицкому…

Вот только зачем? Как и в прошлый раз, я подумал, что никаким доказательством она послужить не сможет. Война давно кончилась, СМЕРШ расформирован, Катино личное дело ушло в архивы с соответствующей записью «пропала без вести там-то и тогда-то», все быльем поросло…

Тут бы мне и возвращаться в повят, но я — снова не знаю, как черт дернул, — свернул не налево, а направо, к роднику. Совершенно как два года назад, попадались встречные и попутные мазуры, с одним отличием: девушки и женщины вновь ходили и ездили в одиночку — ага, за два года поизгладилось кое-что в памяти, успокоились…

Место я нашел сразу, там ничего не изменилось, а память у меня, как полагается человеку моего ремесла, была фотографическая. Оказалось, кое-что из дальних закоулков легко извлекается…

Дойдя до родника, я посидел на том самом поваленном дереве, не успевшем еще сгнить окончательно, покурил. Ни о чем, в общем, не думал, не вспоминал, ничего не ждал — просто тупо сидел и курил. А когда окончательно уверился, что веду себя, как последний идиот, сердито встал и направился было к дороге.

И встал как вкопанный.

Возле родника, на плоском камне, стояла маленькая плетеная корзиночка, до краев полная крупной лесной земляники, — ягодка к ягодке, очищенная от черенков с листьями. Чем угодно могу поклясться, но четверть часа назад, когда я подошел, ее там не было, никак я ее не мог проглядеть! Ну никак! А сейчас она там стояла…

Протянул руку, потрогал корзиночку — нет, не мерещится, натуральное лыко, которое здесь всегда драли на разные поделки. Взял ягодку, прожевал — настоящая земляника, сладкая, спелая. Но ведь не было той корзиночки четверть часа назад! И никто не мог прокрасться от дороги, поставить ее туда и уйти столь же бесшумно — я бы непременно заметил, уж я-то…

Подступившие тогда чувства я до сих пор не могу описать — смесь самых разнообразных эмоций. Вот страха не было, точно. И не было ощущения, что кто-то смотрит на меня из леса, — а ведь у меня, как у многих, давненько выработалось чутье на посторонний взгляд. Стоял и оглядывал лес. Тишина. Никого. Так и подмывало закричать: «Да покажитесь вы хоть на минутку, что вам стоит!» — но я, понятное дело, сдержался. Закричать такое — означало бы поверить окончательно, а я до сих пор не верю…

В конце концов резко развернулся, направился к машине. В голове меня отчего-то навязчиво крутилось:

— Оборачиваюсь. Нету. Пустота.

— И пускай…

— Тай, как тает сигарета возле рта.

— Сам ты тай!

Корзиночку я, конечно, оставил там, где стояла.

Жена Ружицкого собрала неплохой стол, и мы хорошо посидели. Говорили, в общем, о постороннем — у нас с ним не было таких уж особенных общих воспоминаний, а ту историю марта сорок пятого как-то оба обходили молчанием. Помянули Крутых. Помянули Томшика: он, оказывается, погиб в апреле сорок пятого, когда до Берлина оставалось всего ничего. Немецкий танковый батальон, изрядно поредевший, ошалело пер из глубокого окружения к своим и, прежде чем его накрыла авиация, успел напаскудить в тылах. Машина, в которой Томшик ехал, как раз и выскочила на полном ходу из-за поворота под огонь танковых пулеметов…

И как-то так само собой вышло, что разговор после Томшика незаметно съехал на март сорок пятого. Собственно, начал не я, а Ружицкий, сказавши: хотя дело давно и закрыто, он до сих пор периодически дает своей агентуре в деревне (уж мне-то можно признаться, что она есть, пусть и в малом числе) ориентировку на Факира. Потому что все же надеется выловить того чертова гипнотизера, к которому осталось немало вопросов. И тут мне в голову пришла мысль, которая два года назад как-то и не приходила.

— Витек, — сказал я. — А что, если ваши хлопцы тогда, в сорок пятом, все же натыкались на Факира? Живущего в одиночку на каком-нибудь дальнем хуторе? Но он, паскуда, им попросту отвел глаза, они увидели седого старичка или кого-то, совершенно на Факира непохожего? Гипноз, оба знаем, вещь вполне реальная и наукой признанная… А?

Он чуть подумал и ответил:

— Теоретически можно допустить, почему бы и нет… Гипнотизер, он, безусловно, сильный… — и упрямо продолжил: — Но не сможет он прятаться всю жизнь, я его обязательно в конце концов прищучу. И тогда поговорим…

И разговор вновь перешел на другие темы. Я у него переночевал, а утром он отвез меня на вокзал. Назад я опять-таки добрался без приключений.

Витек так Факира и не нашел. В феврале сорок девятого его с повышением перевели в воеводское управление, а летом на лесной дороге его машину расстреляли из засады аковцы, и никто из четверых не уцелел. Скверный выдался год — тогда же, в сорок девятом, точно так же в аковскую засаду попал и погиб не кто-нибудь, а замминистра обороны Польши генерал Роля-Жимерский. Не знаю, поддерживал ли преемник Ружицкого ориентировку на Факира, но известно достоверно: в середине июля пятьдесят третьего, когда я уезжал из Польши, его так и не нашли. А та чертова корзиночка с земляникой, оказалась, к счастью, последней неправильной вещью, которую я видел в жизни. Никогда больше не случалось ничего такого — и хорошо, по-моему.

Вот и вся история, собственно. Но коли уж мы сидим третий вечер… Хотите, расскажу кратенько про свою дальнейшую судьбу? Вы об этом ни в одной книге не прочитаете, как-то до сих пор не принято об этом писать. Но и подписок я никаких не давал. Хотите?

Ну так вот… В октябре сорок девятого министром обороны Польши стал маршал Рокоссовский. Как писали тогда в газетах, по просьбе польского правительства и с согласия советского. Ну, между нами, прекрасно понятно, кто его туда назначил. Я же говорю, за поляками нужен был особый пригляд.

Свои мелкие интриги поляки, несмотря на весь присмотр, плели. И Рокоссовского очень быстро взяла плотно «под колпак» польская военная разведка — между прочим, по принадлежности ему же и подчинявшаяся. Шустрые попались подчиненные… Ну, а мы организовали постоянное контрнаблюдение за этими шустриками. В детали я вдаваться не буду — не знаю, можно ли…

В конце июля, через три с лишним месяца после смерти Сталина меня вызвали в Москву. Формулировка была стандартная: прибыть для получения нового назначения, на передачу дел и сборы — трое суток. На сей раз передача дел длилась гораздо дольше, чем тогда, в сорок пятом, и уже не устно, а с подписанием бумаг. И сборы тянулись дольше — успели, как люди семейные, обзавестись кое-каким барахлишком, которое не хотелось бросать.

Да вдобавок нужно было решить в лихорадочном темпе два вопроса. Один — посерьезнее. Поскольку по формулировке было ясно, что в Польшу я уже не вернусь, жене следовало за трое суток уволиться, что в те времена было не так просто сделать. Даже то, что она не военнослужащая, а вольнонаемная, могло делу и не помочь. Но у меня были неплохие отношения с начальником представительства МГБ (точнее, уже МВД — буквально через несколько дней после смерти Сталина МГБ влили в МВД). Он и подписал уже в первый день приказ об увольнении — «в связи с требующимся в Москве лечением». Возможно, такая быстрота объяснялась еще и тем, что времена стояли зыбкие, мутные какие-то — мы уже знали, что арестован маршал Берия, несколько человек из высшего руководства министерства, некоторые министры внутренних дел в республиках. И никто ничего не понимал…

Вторая загвоздка была скорее юмористической. Все время, что я прослужил в Польше, так и не имел советского военного мундира, так уж мне полагалось. Не отсвечивать особенно. Если и появляться в форме, то исключительно в польской.

Хорошенькое дельце — являться к московскому начальству в штатском… Втык воспоследовал бы моментально. Хорошо, наши ребята, советники, подмогли: быстренько раздобыли на складе представительства новенький мундир — галифе и погоны с соответствующими кантами, надлежащая фуражка, китель… вот смех, я впервые в жизни надел китель, до Польши обходился гимнастерками. Ну, отвальная, конечно — и для наших, и для поляков.

И застучали колеса по рельсам… В Москве, как и при прежних поездках в отпуск, остановились у родителей жены. Жилье позволяло: тесть мой служил в МИДе (правда, на должности не особенно и высокой, переводя на армейские мерки, вряд ли выше майора). И квартира у него была отдельная, трехкомнатная, не в самом центре, но и не в Марьиной Роще, понятно. Как обычно, мы с женой и сынишкой обосновались в бывшей комнате жены. Во второй обитали тесть с тещей, третья служила гостиной. По тем временам — сущие хоромы…

С тестем и тещей у меня, в общем, сложились нормальные отношения (виделись мы до того по паре дней в год, за столь короткое время рассориться не успеешь, а главное, они вовсе не считали дочкино замужество неудачным, наоборот). Но на сей раз создалось полное впечатление, что мысленно он на меня чуть пофыркивает. Причину мне как-то через пару дней рассказала, посмеиваясь, жена, успевшая поговорить с матерью. Тестюшка мой, оказывается, не на шутку сердился оттого, что из-за меня его кровиночке пришлось уйти с загранработы, на коей, он надеялся, любимая доченька сможет сделать карьеру.

Вот такое у него было тихое чудачество, над которым супруга открыто посмеивалась при мне, а теща, как призналась жена, — про себя. В самом деле, на какую карьеру могла рассчитывать вольнонаемная машинистка в представительстве МВД за границей? Имевшая за плечами лишь три курса пединститута? Связей у тестя насилу и хватило, чтобы на то место ее пристроить, какая уж там карьера… Дорасти до начальницы машбюро разве что…

Теща-то и сгладила ситуацию: согласно полученным от жены агентурным сведениям, прямо сказала мужу: и черт с ней, с незадачливой этой загранработой, я как-никак полковник, пост занимал достаточно серьезный, так что и новое назначение будет, надо полагать, соответствующим. Года мои такие, что свободно вообще могу выйти и в генералы. Пусть дочка и не сделает карьеру, но разве плохо, если она станет генеральшей? Тесть немного отмяк и со мной держался уже доброжелательнее: не то чтобы он был у жены под каблуком, но привык с ее мнением считаться — весьма неглупой женщиной была моя теща, в партии состояла, одним из московских РОНО[12] руководила…

Я доложил о прибытии по телефону. Мне велено было ждать вызова — и растянулось ожидание на неделю. И я ни капельки не обеспокоился, дурак такой, даже не думал, что времена стоят смутные. Всего-навсего места себе не находил от любопытства: куда пошлют? Ясно, что человека с моим послужным списком и званием не загонят в какую-нибудь Тьмутаракань руководить райотделом, место будет повыше. Правда, я чертовски боялся оказаться в центральном аппарате на бумажной работе, каковую органически ненавидел. Куда угодно, лишь бы и далее служба была связана с розыском, с активными действиями. Но мало ли что начальство решит…

Потом явился посыльный с вызовом на завтра. В МВД я, олух царя небесного, летел, как на крыльях — форму жена нагладила так, что любую морщиночку пришлось бы искать под микроскопом, сапоги я сам надраил до зеркального блеска, надел все до одной награды, такси вызвал по телефону…

Принял меня генерал-майор: на табличке указаны только звание да инициалы с фамилией, без указания занимаемой должности — но у него приемная, хоть и небольшая, лейтенант-порученец за столиком…

Не понравился он мне с первого взгляда: лицо желчное, как у хронического язвенника, губы в ниточку (а к узким губам у меня отчего-то всю жизнь антипатия), но главное, на кителе всего-то три ленточки: орден «Знак Почета», медаль «За оборону Москвы», ну и, как водится, «За победу над Германией». Последнюю автоматически получали практически все воевавшие, и масса тыловиков, и много гражданских. А «За оборону Москвы» опять-таки можно было при некоторой оборотистости получить и тем, кто отроду не бывал на передовой.

Одним словом, передо мной сидел классический тыловой барсук, но я свои личные впечатления быстренько упрятал подальше: пусть и тыловик, но генерал. А коли уж о новом назначении сообщает генерал, речь явно пойдет не о помянутом райотделе в Тьмутаракани…

Я вытянулся, как на смотру, представился по всей форме. Он кивнул на стул для посетителей. Я сел, держа фуражку на коленях, волнуясь, как мальчишка, не подозревая ни черта…

Он не тянул — положил предо мной лист машинописи, сказал сухо:

— Ознакомьтесь и распишитесь, полковник.

Просто «полковник», без «товарища». Ну что же, быть может, попросту полное и законченное хамло — попадались мне на войне и такие начальнички… Я стал читать — и глазам своим не поверил, пришлось перечитать еще раз, медленнее.

Ну никак это не могло быть обо мне! Как говорится, и близко не лежало. Однако бумага составлена по всем правилам: выписка из приказа министра внутренних дел. Полковника такого-то уволить в запас без права на пенсию по выслуге лет за… Твою мать, холера ясна! За систематические и серьезные упущения по службе, неоднократно проявленную халатность и совершение ряда поступков, порочащих честь и достоинство советского офицера!

Не было ничего подобного! Ни разу. За мной, как у многих, числилось некоторое количество мелких промахов и мелких провинностей, но не было ничего, что дало бы повод для такой формулировки, все выговоры так и остались устными, без занесения в личное дело. А вот благодарности там значились, в том числе одна от Верховного.

Я вскипел, как перестоявший чайник, — но постарался этого не показать, не первый год служил.

Хотел всего-навсего, нисколько не повышая голоса, поинтересоваться, нет ли здесь ошибки, потому что я никак не заслужил такого…

Он не дал мне и слова сказать: категорическим жестом поднял ладонь, осведомился так же сухо:

— Служебное удостоверение при вас? Личное оружие, я вижу, взяли…

— Так точно, — сказал я. — Согласно указанному в вызове, имею при себе удостоверение и личное оружие…

Когда я ватными руками выложил перед ним удостоверение, пистолет рукояткой к нему, запасную обойму из кармашка в кобуре, он быстренько убрал все в ящик стола с таким видом, словно опасался, что я брошусь отбирать, продолжал:

— Немедленно отправляйтесь в сто седьмой кабинет, там сфотографируйтесь, три на четыре с уголком. Дождитесь фотографий и с ними — в триста сорок шестой. Военный билет офицера запаса для вас уже готов, осталось вклеить фотокарточку и поставить печать, это сделают там же. И можете считать себя свободным. Все ясно?

Я был в такой оглушенности, что не ответил, как полагаясь по уставу: «Так точно!», лишь кивнул. Генерал сказал с непонятным выражением лица:

— Когда-нибудь поймете, полковник, что вам чертовски повезло. Один крохотный шажок вас отделял от категории «бериевские пособники». Попади вы в нее, с вами обошлись бы покруче… Я вас более не задерживаю, можете идти…

Вышел я, кое-как откозыряв, форменным образом поплелся по коридору, едва ли не налетая на проходящих, — не умещалось происшедшее в сознании, хотелось проснуться, но это ведь был не сон.

Какой, к чертовой матери, бериевский пособник? Если подумать, я был совсем недолго «бериевцем», а потом почти десять лет «абакумовцем», и еще два года, если придерживаться той же терминологии, «игнатьевцем». Забегая вперед, скажу: хотя Абакумова арестовали еще при Сталине и при Хрущеве отчего-то не выпустили, а расстреляли, никто никогда не устраивал охоту на «абакумовских пособников». И уж тем более на «игнатьевских»: Игнатьев мелькнул по МГБ этакой серой мышкой: с партийной работы пришел, на нее и вернулся после упразднения министерства…

Покинув здание с удостоверением офицера запаса в кармане и пустой кобурой, я только на улице в полной мере осознал, что родная контора меня вышвырнула, как нашкодившего щенка, без всяких на то оснований замазав дерьмом с ног до головы. Долго в сознании не умещалось. Зашел в ресторан, заказал двести грамм коньяка, со скромной закуской, которая так и не полезла в рот, — но и после коньяка не отпустило. Слезы на глаза наворачивались, наверное, впервые в жизни — ведь несправедливость лютая!

Две недели после того, наученный житейским опытом, я украдкой от жены клал под свою подушку пистолет — на случай, если за мной придут ночью.

После войны немало народу, несмотря на строгие запреты и проверки, ухитрилось провезти домой трофейные пистолеты — военные в иных случаях словно дети малые, любят хорошее оружие невероятно. Вот и мне в Германии достался «Вальтер» армейского образца в роскошной прямо-таки отделке, даже с золотом — генеральский, а то и фельдмаршальский, а то и какого-нибудь эсэсовского или партийного большого чина. В пятьдесят третьем провезти его оказалось и вовсе просто, багаж офицеров на границе тогда не обыскивали.

Конечно, я не собирался стрелять в тех, кто за мной придет, — они-то при чем? Они лишь исполняли бы приказ. Для себя держал. Никак мне не хотелось попадать в теперь уже бывшую мою систему в качестве подследственного. Лучше уж так, честное слово…

Обошлось, не пришли, но оказался я в жизненном тупике: полковник в отставке, тридцати пяти с небольшим лет, вся грудь в орденах — но нет у меня ровным счетом никакой гражданской специальности, разве что идти в почтальоны, грузчики или дворники. В семнадцать с небольшим надел форму. Выслуги у меня двадцать шесть с лишним годочков — не только календарной, по реальному времени, но и в так называемом льготном исчислении — на войне год записывался за три. Только ничем мне эта выслуга не поможет, меня даже причитающейся за нее пенсии лишили. А я, будто дите несмышленое, представления не имею даже, как за квартиру платят, и не знаю кучи других мелочей, необходимых в гражданской жизни…

И наступила черная полоса. Забегая опять-таки вперед: довольно скоро стало ясно, что тыловой барсук говорил чистейшую правду — смело можно сказать, что мне чертовски повезло. По сравнению со многими другими. Теми самыми, что угодили в «бериевские пособники»: их вышвыривали не то что в запас, а в позорную отставку, лишали званий, исключали из партии, сажали на долгие срока. Правда, после пятьдесят третьего больше не расстреливали — спасибо, милостивцы, и на этом. И на том. Так что меня, можно сказать, судьба мягкой лапкой погладила. Один старый знакомый, человек очень осведомленный и под чистки не попавший, как-то сказал потом под рюмку едва ли не на ухо:

— Спасло тебя то, что ты так долго прослужил в Польше. Они в основном набирали процент дома, те, кто служил за границей, если только они не большие начальники, пошли даже не вторым, третьим эшелоном…

Каюсь, тестю я соврал, хотя и не большой любитель вранья, — такая уж сложилась ситуация. Сказал, что у меня сдвинулся осколочек, сидевший поблизости от серьезной артерии, и медики безжалостно выперли в запас. Не было у меня никакого осколка, за войну я получил лишь четыре легких ранения, причем в госпитале лежал только раз, и то пару недель — ну, справки предъявлять ведь не требовалось…

Он мне не сказал прямо — но довольно быстро, судя по изменившемуся отношению, узнал правду — у него, никаких сомнений, имелись кое-какие связи еще в старом МГБ, иначе ни за что не попала бы дочка на загранработу именно туда. Не знаю, поделился он с тещей или нет, как бы там ни было, она, хоть и относилась ко мне гораздо лучше тестя, стала порой поглядывать как-то иначе. Вполне возможно, это было чисто житейское разочарование от того, что дочка так и не стала генеральшей, а оказалась супругой неизвестно кого…

Жена сравнительно быстро и легко устроилась машинисткой в довольно серьезное учреждение, тесно связанное с оборонной промышленностью, — ну, у нее-то характеристика с прежнего места работы была отличная, и все необходимые допуски имелись. Даже не в них дело… Учреждение было такое, что там имелся Первый отдел, проверявший в первую очередь ближайших родственников, родителей, мужа… Коли уж взяли ее на работу без особых проволочек, меня после того, как выкинули, не пасли, вышвырнули и забыли. И то хлеб. На учет в военкомате я встал без малейших проблем — благо в билете формулировка, приведенная в приказе, не значилась — только ссылка на приказ министра, его номер и дата. Кстати, судя по дате, приказ был отдан за день до того, как мне было предписано покинуть Польшу — ну да, все решили загодя, а потом какое-то время попросту руки до меня не доходили, третий эшелон, ага…

И на партийный учет в райкоме встал легко, и гражданский паспорт получил без хлопот. А вот с пропиской на жилплощадь жены обернулось похуже — никак не прописывали, пудрили мозги. Есть подозрения, что тесть постарался. И я на какое-то время подвис — ни работы, ни прописки… Приходил даже участковый, судя по орденским планкам, повоевавший. Проверив все мои документы, вежливо, но непреклонно говорил: все я понимаю, товарищ полковник, но вы теперь человек гражданский, обязаны соблюдать законы и правила. И прописаться следует, и на работу устроиться… вот, кстати! А почему бы вам не попробовать в милицию, в МУР? С вашим-то послужным списком, да и годочков вам не особенно много — а у них кадровый голод…

Я сделал вид, будто крайне обрадовался этой идее, которая у меня самого как-то и не возникала. Но прекрасно знал, что соваться мне в МУР нет смысла, не возьмут при любом кадровом голоде. Непременно запросят характеристику с прежнего места службы, а уж труженики тыла вроде того генерал-майора, а то и он сам, уж понапишут такого… Нет уж, не стоит лишний раз о себе напоминать. Все равно не будет никакой пользы, раз клеймо на мне поставлено…

Я не сдался, не опустил руки, не запил. Еще и потому, что жена держалась молодцом, без ее моральной поддержки было бы хуже. Сначала решили вопрос с жильем. Сбережения как-никак имелись: все эти годы мое советское денежное довольствие перечислялось на сберкнижку в Советском Союзе, а оно было немаленькое, с разными надбавками за то и за это. А польского мне вполне хватало и на холостую, и на семейную жизнь. В отпуске мы особенно много не тратили. С женой обстояло точно так же, разве что ей, как вольнонаемной, дома платили не полную зарплату, а половину.

Сам я ничегошеньки в этом не понимал, но жена, с кем-то из знакомых посоветовавшись, обнадежила: денег хватит, хоть и придется ухнуть едва ли не все. В Москве тогда, надо вам сказать, было немало «черных маклеров» по торговле жильем. Нашли одного такого, он крутанулся — и досталась нам двухкомнатная квартирка в дореволюционной еще постройки доме в Замоскворечье. Тесная, но с центральным отоплением, газовой плитой и электричеством, отдельная. По тогдашним меркам — сущие хоромы.

А там и с работой срослось. Нас, туляков, так просто из седла не вышибешь, мы упрямые, не зря же наши мужики когда-то блоху подковали… Короче говоря, я однажды сел и крепенько, как раньше на фронте, прокачал ситуацию: может, и найдется что-то, способное пригодиться на гражданке?

А ведь есть! Весьма даже неплохое знание польского! Конечно, в МИД или во внешнюю торговлю и соваться не стоит, повторится тот вариант, что, несомненно, был бы с МУРом — но мало ли других мест, пусть и не столь престижных? Должны быть. Выбирать в моем положении не приходится.

И когда я стал старательно отрабатывать это направление, уже через пару недель нашел постоянное место — переводчиком в научном журнале. Никакого Первого отдела там не имелось, так что получилось. Зарплата, правда, к некоторому моему стыду, оказалась чуть поменьше, чем у жены, но тут уж выбирать не приходилось. Трудновато было в первое время — несмотря на все знание языка, с научной и технической терминологией почти не приходилось иметь дела, но я старался. В начале шестидесятых стали широко издавать иностранную литературу, в том числе и польскую, и я, уловив момент, перешел в одно немаленькое издательство. Там тоже поначалу пришлось туговато, не хватало на сей раз умения излагать литературно, но я и это препятствие одолел. Да так до пенсии оставался в той системе. Работа как работа, не столь уж и малопрестижная. Да и после того, как Лысого вышибли, дышать кое в каких смыслах стало полегче. Правда, ту формулировочку, из приказа, так и не сняли, хотя я делал раз осторожные подходы — но, в итоге, и черт с ней. Все равно поздновато возвращаться после двенадцати лет гражданской жизни, да и в остальном формулировочка эта особой роли в моей жизни никогда не сыграла. Главное, в шестьдесят пятом мне наряду с другими вручили медаль к двадцатилетию Победы — а это, по кое-каким неписаным правилам, означало если не полную, то частичную реабилитацию.

Дальнейшую мою жизнь описывать нет смысла — не было особенно интересного. Вот разве что… В семьдесят пятом меня пригласили в Польшу на День Победы. Уж не знаю, как там будет в восемьдесят пятом, учитывая непростую ситуацию в стране, — но раньше День Победы и в Польше отмечали, как надлежит, особенно круглые даты: что бы там ни было с историей и национальной спецификой, а Войско Польское участвовало в штурме Берлина.

Естественно, я больше встречался не с их армейскими ветеранами, а с людьми из КБВ — того, второго, где я сам послужил (корпус, кстати, просуществовал до шестьдесят пятого, да и тогда был не расформирован, а перешли из МВД в другое ведомство).

Польскую медаль к тридцатилетию Победы получил и я. Но, главное, встретился с теми двумя бывшими сослуживцами, которые в свое время считались добрыми приятелями. Хорошо посидели, хорошо поговорили. У них в пятьдесят шестом прошла своя кампания по охоте на тамошних «бериевских пособников», армия изрядно потопталась по госбезопасности — но обоим повезло, обошлось без неприятностей.

И я, так уж получилось, не сдержался, благо иным подпискам вышел срок давности. Рассказал им ту историю, главное, не особо углубляясь в детали. И спросил: хлопцы, а нельзя ли как-нибудь узнать, чем все кончилось касаемо Факира?

Еще когда они слушали, глаза знакомо загорелись у обоих — пусть оба давно на пенсии, инстинкт розыскника о себе непременно даст знать, это уж навсегда. И оба пообещали, задействовав старые связи, что-то выяснить.

Я не особенно верил, что у них получится, — но оба были волкодавами старой школы, к тому же и у них наверняка истекли сроки особого режима секретности по некоторым делам. Назавтра к вечеру оба появились с коньяком, довольные.

Оказалось, что тогда же, в пятьдесят шестом, когда шла борьба с перегибами, охота на «перегибщиков», настоящих и мнимых, вот наподобие меня, реформы и прочие послабления, приказано было отменить ориентировки местной агентуре на Факира. Кто-то рассудил (быть может, не без резона), что за одиннадцать лет в деле не произошло ни малейших подвижек, и пора сдавать материалы в архив. И сдали…

Вот этими новостями из прошлого для меня та история закончилась окончательно…

Мое сегодняшнее мнение? Оно, знаете ли, остается тем же, что без малого тридцать лет назад. Я по-прежнему не знаю, что и думать. До сих пор остаюсь твердым материалистом, а потому принять объяснения Томшика и пана Конрада не могу, очень многое в себе пришлось бы тогда сломать. Но, с другой стороны, кое-какие обстоятельства…

Не знаю, что и думать. С такой позицией наверняка и помру. Ладно, признаюсь по совести: порой, очень редко, лезла в голову всякая дурь, давал я слабинку, представлялась Катька, ничуть не постаревшая за все эти годы, идущая по каким-то неведомым дорожкам под руку с этим… типом. Но такое, повторяю, случалось очень редко, и всякий раз я эти мысли быстренько прогонял. Пусть даже иные в свое время настаивали, что Борута приходит не из пекла, а из какого-то другого места, моя позиция остается прежней. Не знаю, что и думать. Вот и весь сказ…

Примечания

1

Холостяк (польск.).

2

Район (польск.).

3

Истребительные батальоны из местной штатской молодежи.

4

Оружие (польск.).

5

По нашим терминам — райцентр.

6

Маринарка — пиджак (польск.).

7

Фацет — тип, субъект (польск.).

8

Корпус беспеченьства войсковего (корпус воинской безопасности) — примерно аналог СМЕРШа и войск НКВД в Войске Польском.

9

Автор стихов А. Прийма.

10

Бимбер — польский самогон.

11

Фольксдойче — этнические немцы, жившие до войны не в Германии.

12

Районный отдел народного образования.

Content

Александр Бушков
Лесная легенда (сборник)

НА ПОЛОНИНУ ПРИХОДИ…

ВСАДНИК ВЕЧЕРНЕЙ ПОРОЙ

ЛЕСНАЯ ЛЕГЕНДА

Примечания