Анна Воронова

Глаз мертвеца

Если можешь – беги, разрывая круги,

Только чувствуй себя обреченным…

Группа «Пикник»

Черные круги

Сашка залез в кровать и завозился, устраиваясь поудобнее. Поелозил голыми ногами по гладкой простыне, блаженно вытянулся, накинул одеяло на голову. Получилась уютная норка с окошечком, куда он немедленно высунул нос.

В квартире было тихо, мама давно спала. Напротив, на стене, таинственно отсвечивала большая фотографическая карта Луны. У соседей-полуночников, за стеной, чуть слышно бормотал телевизор. Сашка свернулся в клубочек. По потолку пробежали призрачные блики – по улице проехала машина, – и все стихло.

Уже в полудреме он подумал – здорово, что теперь у него есть своя комната! В старой квартире у него был, конечно, законный угол, но все равно, разве эти вещи можно сравнивать?

Лучи фар вновь на миг осветили потолок. Фонарь под окном мерцал слабым сиреневым светом, мебель отбрасывала на пол длинные черные тени. Казалось, это бездонные провалы в какой-то другой мир. Тень, протянувшаяся от стола, обернулась дорожкой, и он побежал по ней, все быстрее и быстрее, загребая ногами черный песок, потом – колючую траву и… стена напротив вдруг вспыхнула!

Сашка распахнул глаза.

Еще одна машина проехала по дороге: шуршание, рокот мотора, длинные скользящие лучи от фар – и тишина.

Он рывком сел – да так и закаменел, глядя на стену напротив. Под картой Луны бесшумно змеилось пламя! Черный выгоревший круг, выбрасывая по краям язычки пламени, расползался все шире и шире.

Ни звука.

Почерневшие обои медленно расходились в стороны, с легким треском отрываясь от стены. Занялся нижний край карты, и огонь стремительно рванулся вверх по ее глянцевой поверхности, отливая синим, пожирая один за другим лунные кратеры. Внезапно пламя заколебалось, черная стена вспучилась горбом – и проломилась. Там, в дыре, шевелилось что-то страшное, дымящееся, красное…

Сашка прижал ладони ко рту, и его задавленный вскрик рухнул куда-то в низ живота.

Из угольной трещины вырвался рыжий лепесток огня, следом высунулась рука с кирпичными, до черноты обгоревшими, распухшими пальцами. Они шевелились, как полопавшиеся сосиски, и скребли по стенке, оставляя на обоях тонкие тягучие нити черной густой крови.

Стена буквально взорвалась изнутри, в воздухе заклубился пепел, повалил дым. В пролом просунулась обгоревшая, в черных корках, голова. Вместо лица – спекшаяся маска: справа – заплывшая бездонная глазница, слева – покрасневший выпученный глаз.

Обугленный человек полез в комнату.

Сашка тоненько взвизгнул, но горло у него перехватило, и визг превратился в еле слышное сипение.

Монстр уже наполовину протиснулся в дыру. Губы его сгорели, оскаленные зубы торчали «радостным» частоколом. Из-за этого казалось, что он лезет – и улыбается, все время улыбается, улыбается!..

Сашка подскочил на кровати…

…а очнулся уже в маминой комнате. Он всегда прибегал сюда, когда ему снились кошмары. Футболка на спине взмокла. Тяжело дыша, как собака, он полез поближе на кровать к маме.

– Ты что, рано еще… – забормотала она спросонья. – Сашка? Что, я опять проспала? Сколько сейчас времени?

Сашка что-то пискнул – слова не пролезали в горло. Он уткнулся в ее спину и замычал. Крик рушился и осыпался внутри, в его легких, словно осколки взорвавшейся лампочки. Пытаясь вымолвить хоть одно слово, он брыкнул ногами и бешено замотал головой.

– С ума сошел?! – мама сердито хлопнула его по спине. – Что ты дергаешься?

Горло его медленно расслабилось.

– Мамааа, – всхлипнул-выдохнул Сашка. – Там огонь! Пожар! Там, там…

– Господи! Где?!

– Там стенка горит! Мама! И там – он!!

– Господи помилуй, пожар!

Мама вскочила с кровати и прямо в пижаме, пулей, босиком выбежала из комнаты.

– Нет!! Не ходи! – взвыл Сашка, да поздно было. Выскочил следом за ней, потому что оставаться одному было просто невыносимо.

Надо сказать, Сашкина мама страсть как не любила, когда ей мешали спать. Утром она вставала в состоянии «повышенной сердитости» и для начала мстительно хлопала по будильнику, по «этой проклятой дребезжащей скотине!». Мама считала, что все беды в мире – от общего недосыпа. От него у всех и физиономии зеленые, так что люди в крокодилов превращаются, и яблони на Марсе до сих пор не цветут.

Сашка шмыгнул в коридор.

Мама застыла в дверях его комнаты.

– Александр! – официальным тоном начала она (значит, здорово рассердилась). – Ничего, что сейчас третий час ночи, а?! Самое время поиграть в пожарных! Слава богу, у нас не горит. И вообще, все нормальные представители рода человеческого давно спят. Не спят только вампиры, оборотни – и ты! Ложись, горе мое! Мне спать осталось всего пять часов, между прочим, у меня сегодня утренняя смена, я отдыхать должна, а не с тобой наперегонки бегать!

Сашка робко заглянул в комнату, высунувшись из-за мамы. Стенка на месте, никаких черных кругов, даже карта целехонька. Он принюхался – вроде, ничего…

– Ты что, русского языка не понимаешь?! Ложись давай! – прикрикнула на него мама.

– Ма-ам, – заканючил Сашка, – ну можно я у тебя оста-анусь? Ма-амочка! Ну пожалуйста, пожалуйста! Мне приснилось, что горит, стра-ашно стало, знаешь, как?! Ну, ма-ам, ну, я тихонечко…

– Ладно, только в спину мне не сопи. И одеяло второе возьми, а то опять мое себе захапаешь, я тебя знаю. Четырнадцатый год, а все дитя дитем! Все, отстань, не мешай…

Мама с удовольствием забралась обратно в постель и последние слова бормотала, уже отворачиваясь к стенке.

Сашка первым делом плотно прикрыл дверь в спальню, вытащил из шкафа второе одеяло и закутался в него, как в кокон, на огромной кровати. Мама говорила, что на ней мамонтов можно пасти. Но он нарочно подполз поближе, приткнулся к ней под бочок, а потом еще и ногу просунул под ее одеяло. Там было тепло, и он сразу согрелся и успокоился. Еще с минуту он пристально глядел на дверь. Мама ровно сопела рядышком с ним. Дверь была неподвижна. Приснилось, с кем не бывает! Он закрыл глаза, прислушиваясь.

Тихо.

Сашка уткнулся носом в мамину спину, судорожно вздохнул, пару раз дернулся и, наконец, задремал.

Сизый дым просочился в щель под дверью и потянулся, лениво изгибаясь, вверх, к потолку.

* * *

Вега пришла к этой елке уже в сумерках.

С озера тянуло свежестью, она поежилась и плотнее запахнула курточку, несмотря на то что вечер выдался очень теплым. Спустилась по тропинке, выложенной плоскими плитками, привычно отмечая вкрадчивый плеск воды возле мостков и запах дыма от соседей (баню, небось, топят).

Ель темнела на фоне неба, и, казалось, первые звезды зажигаются прямо на ее верхушке. Вега нырнула под нижние колючие лапы, словно в шатер вошла. Там, впритык к стволу, стоял черный камень. А рядом лежала каменная плита, обложенная камешками поменьше – девочка погладила ее, точно живую. Это было надгробие. Неподалеку валялся здоровенный сосновый сук, весь в клочьях рыжей коры.

Сук этот Вега принесла сюда – в подарок, тут никаких сосен отродясь не водилось. Ближайшая росла за ручьем, а здесь, на берегу, властвовала огромная мохнатая ель.

Вега растянулась на траве, пристроила голову на плите, легла щекой в мох. Стало влажно, щекотно. Мох сразу превратился в инопланетные заросли. А вот и первый инопланетянин пробежал! Маленький рыжий муравьишка засмотрелся на Вегу, повиснув на кончике острой травинки, гадал, наверно, что это за громадина?! С неба она свалилась, что ли?

Вега рассматривала его черные глаза, усики, зубчатые лапки. Потом подмигнула:

– Сахару хочешь?

Пошарила в кармане, вытащила липкий кусочек рафинада, раскрошила его в пальцах и посыпала сахарные крошки на подушечку мха. Наклонила травинку с муравьем – беги, попробуй, порадуйся! Муравей, осторожно ощупывая усиками дорогу, спустился, уткнулся в белый кусочек, замахал усиками, засуетился, потащил сахарную крошку к себе.

Вега была муравьиным богом. Таинственным, приходящим с неба, огромным, всемогущим. Она оставляла им обмусоленные кусочки сахара – и муравьи знали, что на небе живет Бог Сахара.

Им повезло, она была добрым богом.

Злой приносил бы им смерть.

В детском саду ребята обожали играть в похороны муравьев и жуков. В маленьких покойников. Муравьев хоронили, когда совсем уж никого другого не было под рукой. Удачей считалось найти мертвую бабочку, стрекозу, шмеля. О воробьях они только вздыхали, никто ни разу не видел дохлым это сокровище. А муравьи – ерунда, никакой ценности, фу, малявки! Их убивали сразу штук по пять, потом делили между собой эти крошечные черные крупинки, навсегда поджавшие тонюсенькие лапки. Вега обычно укладывала своего муравья в длинный белый гробик из лепестка ромашки, потом заворачивала в саван из розового шиповника.

К кладбищу двигалась целая процессия, покойников «везли» в спичечных коробках. Дно песчаной могилки выстилали шуршащей фольгой, сверху накрывали ее цветным фантиком от конфеты. Следом складывали дары: камушки, стеклышки, голубые незабудки. Потом засыпали могилу песком, утрамбовывали, хлопая по песку ладошками, а сверху обязательно ставили крест из двух щепочек или связанных узелком травинок.

Потайное кладбище укрывалось в детском саду – за кустами, в самом углу, в песчаной яме, у ограды. В похороны играли только девчонки. Мальчишки часто прибегали поглазеть, некоторые присоединялись к процессу и мастерили для своих могилок огромные кресты из палочек от мороженого.

Тогда все они, дети, были злыми богами. И Вега тоже. Может, боги так растут? Сначала они рождаются очень злыми, потом добреют. А самые добрые, уже старенькие, – умирают. И злые дети хоронят их в песке, накрывают шуршащей фольгой, а потом ставят сверху кресты из палочек или придавливают их холодными черными плитами.

Вега перевернулась на спину. Сквозь густые еловые лапы кое-где просвечивало сумеречное небо. Северные ночи в начале лета – светлые, молочные. Звезд и не видно почти…

Девочка поежилась, села. Хватит время тянуть. Специально ведь пришла, надо начинать! Она никогда не знала, получится ли это у нее или нет, но всегда приходила сюда.

В то место, где спит в песке старый бог.

Подсмотреть его сны.

* * *

– Здрасьте, – Сашка посторонился, пропуская перед собой одышливую широкую тетку в светлом сарафане, смахивавшую на золотистую булочку в белом бумажном пакете. Подбородки ее подпирали друг друга, как ступени пирамиды древних ацтеков.

– Утречко доброе, – тетка величественно проплыла мимо. Но тут же приостановилась. – Мальчик, ты ведь с пятого этажа? Это вы квартиру купили?

– Угу, мы, – кивнул Сашка. Купила, конечно, мама, а никакие не «мы». Но отвечать – «мы купили» – было приятно. Пусть тетка думает, что он – олигарх, сын олигарха.

– Ага… А я смотрю – мальчик незнакомый. А я всех в подъезде-то знаю, давно мы тут с мамой живем, как раз на пятом. Горе-то какое, а? – соседка поежилась, и ее круглые плечи вздрогнули. – Ой, горюшко, чем больше я об этом думаю, тем сильнее меня разбирает! Вот чаю попить сяду – ииии, обереги, Господь, слезы прямо в чашку – кап-кап! Вот так живешь-живешь, а потом – эх… Не думал, не гадал – а тут тебе – р-раз! Страшно-то, страшно-то как… Бригада приехала на «Скорой» – тогда как раз Галка наша дежурила, – говорит, никогда не видала такого, да… Главное, он, бедненький, даже и не вскрикнул!.. А тебя как зовут?

– Сашка.

Он ни черта не понял – какое горе, какая «Скорая»?! Но задавать вопросы ему не хотелось, его дружбан Леха ждал, и Сашке не терпелось поскорее скатиться по лестнице вниз. Женщина-булка достала из сумочки платочек, промокнула уголки глаз, вытерла пот со лба.

– А маму твою я видела, видела. Говорили ей женщины наши, когда она смотреть-то приходила квартиру эту, а она все равно… Смелая! А так бы и побоялась другая-то. Так, может, и хорошо, что вы ее купили. А то, прости господи, молодежь-то всякая встречается, еще въехали бы с музыкой своей, от которой и кошки дохнут! У меня квартира с вами – дверь в дверь, на одной площадке, матери моей квартира-то. Маргарита Павловна меня зовут. Мать слышит плохо, так я хожу к ней из соседнего подъезда. Сама-то я в соседнем живу.

– Очприятно, – Сашка от нетерпения пнул ногой перила. Вот привязалась, тесто липкое!

– Ну вот и хорошо, что познакомились, – прощально вздохнула тетка и заколыхалась дальше по лестнице. – Ох, горюшко горькое, – донеслось до Сашки сверху. – Вот так живешь, живешь, а потом раз… был человек – и нету! Ужас! Ой, времечко, времечко жуткое, последнее… То ли свету конец пришел, то ли потепление глобальное…

В чем там заключался ужас Маргариты Павловны, Сашка так и не понял. Сейчас люди – все, через одного, – ужасы какие-то поминают. Новостей насмотрятся – и давай об ужасах рассказывать! Да и вообще, с телевизором каждый второй разговаривает. Скоро с холодильниками начнут беседовать.

Сашке на новом месте снились какие-то дурацкие сны. После таких и со шкафом заговорить недолго! Кошмары эти он не запоминал, но уже второй день ночевал у мамы. В своей комнате, особенно под вечер, ему становилось неуютно. Не спасал ни мягкий свет ночника, ни новая «мясорубка» с монстрами на компе. Он то и дело нервно оглядывался, вздрагивал, и, наконец, сбегал на кухню, а потом – к маме. И все время ему казалось, что по квартире расползается едва уловимый запах паленого…

* * *

Вега закрыла глаза. Темно. Потом из темноты проступили черные же светящиеся круги. Так бывает – черное на черном, а светится. Круги вращались, сплетаясь в цепочку и рассыпаясь на звенья, они завораживали…

Рывок!

Ее словно выдернули из тела. Она стала ветром, водой, валунами. Круги перед глазами рассыпались. На миг мелькнул муравей на травинке, а потом она заскользила куда-то вниз, вниз, вниз, под землю… Через спутанные пожухлые стебли – в глубину, сквозь плотное сплетение травяных корешков, сквозь ходы дождевых червей, расходившиеся во все стороны. Мимо подземного муравейника, сквозь мощные корни ели, раскинувшиеся на сотни метров под землей. Корни тянулись до самой дороги, поэтому старая ель знала все, что происходит на огороде; корни росли и под собачьей будкой, и под летним домиком, и под дальним оврагом.

Вега замерла, прислушиваясь к себе.

Темно.

Абсолютно темно.

Ее окружала влажная почва. Так, должно быть, воспринимают мир кроты и медведки. Она не видела, но чуяла, как рядом в земляных коконах ворочаются толстые белые личинки жуков, как корешки пробираются глубже, как протискивается в норку хищная многоножка – слышала, как шуршит и потрескивает ее панцирь.

Потом ее мягко потянуло еще ниже. Закончился слой чернозема, она уткнулась лицом в холодный скользкий глинистый слой. Тут скапливалась вода. Тут кончались владения ели, корни поворачивали обратно, не желая грызть холодную безвкусную глину. Ниже лежал набухший от воды песок и слой обкатанной волнами гальки.

Не было больше девочки Веги: была земля, пронизанная корнями и подземными ручьями, шевелящаяся, живая. Все больше и больше земли. Черные круги расширялись – и глаза ее распахнулись сами собой. Она увидела яблочный сад снизу, изнутри, как если бы земля стала прозрачной, а она лежала бы где-то глубоко, на самом дне земляной реки. Увидела развесистые бороды корней, свисавшие с яблоневых стволов, фундамент летнего домика, низ бочки для воды, вкопанной у сарая.

Потом ее опять потянуло ниже, и она понеслась по подземному ручью, растворившись в его холодном течении. Она чуяла – глубоко под фундаментом прячутся старые кости, еще с войны. Уцелели только пара позвонков и полукружья таза, да подошва от сапога, да россыпь ржавых гильз. Кости засветились бледным голубым огнем.

Черный подземный ручей опять подхватил ее, потащил дальше, дальше, дальше – прямо к давно забытому старому кладбищу. Земля снова стала прозрачной. Она лежала на дне черного земляного озера. Над ее головой покачивались гробы, будто лодочки. На самой большой глубине, ближе к ней, почти задевая, едва заметно шевелились скелеты в выдолбленных старинных колодах. Над ними качались полураздавленные, разорванные древесными корнями старые гробы. А выше, у поверхности, «плавали» почти целые, современные, еще не тронутые тлением.

Мертвецы неярко светились в своих «футлярах», гробы как будто горели ровным пламенем, окруженные голубым сиянием. Корни кладбищенских деревьев жадно охватывали могилы, оплетали их, взламывали гробовые крышки, стараясь забраться внутрь. Там медленно корчились мертвые тела. Они, словно в танце, приподнимали руки и ноги, охваченные синим холодным пламенем. Огонь пропитывал их, и тела медленно чернели, тлели, вспыхивали с новой силой, чтобы, наконец, рассыпаться тускло светящимися косточками.

Близко-близко над головой, в мореной колоде, проплыл почерневший череп, улыбнулся ей желто-коричневыми зубами. По краям пустых глаз перебегали ленивые всполохи. Потом сквозь мертвый огонь просочилась черная вода, тихо закапала из глазниц. Черный череп плакал черными слезами. Воды становилось все больше, земля зачавкала, заколыхалась, задрожала…

Вега очнулась.

Увидела зеленый мшистый сумрак, муравьиную дорогу, травинки, рыжий сосновый сук – и некоторое время лежала неподвижно, вспоминая, кто она такая и где находится. Потянулась, медленно поднялась с могильного камня, вытерла мокрую щеку. Ночь наплывала со стороны озера. Дальние острова укутывались в темноту, щетинились еловыми гривами. Вдали, у карьера, подмигивали сквозь ветви деревьев золотые огни – там дрейфовала грузовая баржа. Огромный белый прожектор шарил лучом над железной дорогой. Вдалеке проехал лесовоз, тяжело грохоча прицепом. Бессонно шлепала-плескала у мостков волна, оттуда тянуло холодком и свежестью, будто огромный огурец разрезали. Из-за мыса ползли молочные полосы тумана, путаясь в шуршавших камышах.

Никого.

Вега подошла к воде, легла животом на теплый еще валун и долго пила прямо из озера.

Она никого и ничего не услышала. Надо попробовать еще раз – и уходить отсюда.

Горящие волосы

Сашка, перескакивая через три ступеньки, сбежал с площадки пятого этажа, лихо повернул в последний раз, так что перила загудели, и притормозил только в небольшом тамбуре перед входной дверью. С тех пор, как в проем вставили железную дверь, тут всегда было темно. Лампочку то выкручивали, то она перегорала, а новая дверь пропускала снаружи только одну тонкую ниточку света, ровно по стыку.

В темноте мерцал красный огонек-кнопка. Он ткнул в нее пальцем и, чертыхнувшись, отдернул руку. Кнопка была горячая. Осторожно тронул дверь ладонью – и тут же отдернул руку назад.

Горячо!

Странно… На солнце, что ли, она так нагрелась? Сашка задрал футболку, нажал на кнопку через ткань, толкнул тяжелую дверь ногой. Дверь нехотя отошла, он выскочил на крыльцо.

Двор был точно каменная кружка, полная ослепительного солнечного молока. Сашка зажмурился. Под веками побежали белые и красные, вспыхивающие, мельтешащие звездочки. Он осторожно, щурясь и прикрывая глаза ладонью, приподнял веки.

Пуста была детская площадка с жестяной старинной горкой, отполированной лихими «катальщиками» до слепящего блеска. Никто не качался на качелях, к которым обычно выстраивалась очередь, не крутился на маленькой карусели. Только солнце слепило глаза, отражаясь в стеклах припаркованных машин.

Он огляделся.

Ни привычных бабушек на скамейке перед парадным, ни малышни в песочнице, ни мужиков у дверей магазинчика. Всех словно смыло солнечным светом, выпарило жарой.

Сашка медленно двинулся к старым гаражам. Там, в асфальтовом закутке, плескалась вечная лужа, никогда не пересыхавшая, потому что вытекала она прямо из ближайшего болота.

Он осторожно, стараясь не испачкаться в ржавчине, протиснулся в узкую щель между гаражными стенками и очутился на месте. Ребята, оказывается, все были тут, они сидели молча на корточках вокруг лужи.

– Здорово, пацаны! – радостно начал Сашка. – А я думаю – куда все подевались? А вы тут, э-э…

Ближний к нему парень обернулся – и Сашка осекся, будто в лоб получил. Это были не его дворовые друзья-приятели, а банда школьных отморозков – амбал Череп, а с ним Бита, Сява и Шрек. И вечная лужа… пересохла. Вместо нее на асфальте, по контуру, лежал только мелкий светлый песок.

– О, а вот и Сашка, – улыбнулся Шрек, будто ждал его. – Давай к нам, Санек! Мы тут с пацанами поспорили. Будешь спорить?

– Конечно, он будет спорить, – хихикнул Бита. – Куда он денется, тушканчик!

– Мы тут спорим малехо. Что песок можно хавать. Зырь-ка, – здоровенный Шрек зачерпнул горсть песка, высыпал себе в рот, с трудом проглотил. – Давай, попробуй!

– Тебе ведь не слабо? – подал голос и Череп. – Давай с нами, по дружбе.

– Да-да, глотни песочка! Вку-усный песочек, свежий. – Сява щедро черпанул из лужи двумя руками и принялся хватать песок прямо с ладоней.

Шрек сгреб полный кулак, задрал голову, высыпал песчаную струйку в рот. Череп задумчиво жевал. Один Бита, сидя на корточках, следил за Сашкой покрасневшими крысиными глазками.

– Вы что, с дуба рухнули?! Это же песок…

– Ага, песок, песочек.

– Вкусно, пальчики оближешь!

– Попробуй, Санек.

– Ты же хочешь попробовать, а? Ты ж реальный пацан, в натуре… Реальный, а? Или ты до сих пор «Смешариков» по ночам смотришь? И прочих телепузиков? Короче, давай, хлебни с нами.

Сашка попятился.

– Да вы рехнулись! Вы ж песок жрете!

Шрек все сыпал и сыпал песок в рот, струйку за струйкой, жевал, мычал, изображая, как же ему вкусно. Из-за гаража вышел кто-то высокий. Солнце слепило глаза, Сашка не разглядел, кто, заметил только черный силуэт.

И этот силуэт, странно дергаясь, подходил все ближе… Сашка таращил глаза, не понимая, что происходит. Он разглядел в руке у незнакомца зажигалку, металлический кубик, сверкнувший в лучах солнца. Черный подошел к Шреку со спины. Раздался щелчок, бледный огонек потянулся к затылку…

– Эй! – заорал Сашка. – Вы че делаете?!

Все трое, кроме Биты, тупо пялились на него и, как коровы, мерно двигая челюстями, жевали песок.

Короткий ежик Шрека вспыхнул разом, голова его мигом превратилась в бледно-оранжевый шар. Никто как будто этого и не заметил.

Огонек зажигалки коснулся затылка Черепа…

Сашка дернулся – бежать, скорее! – но асфальт под его ногами внезапно расплавился, кеды прилипли и держали, как два капкана. Пылали головы уже четырех парней, лицо Шрека почернело и медленно закручивалось с краев, свертывалась, как горящая береста. На месте лица проступил черный обуглившийся череп. Белые зубы всё продолжали жевать песок… Черный человек хихикнул, отделился от ржавой стенки и вкрадчивыми шагами направился к Сашке, огибая высохшую лужу. Лицо у него было смазанным, серым от пепла и обугленным по краям.

Сашка неимоверным усилием выдернул из таявшего от жара асфальта ногу – и проснулся.

Было еще сумрачно, но за окном уже посветлело. Мама, сосредоточенно глядя в зеркало, водила помадой по губам. Она улыбнулась ему мимоходом:

– Спи, чего вскочил? Рано еще.

– Да мне сон дурной…

– А-а, в стрелялки, небось, играл весь вечер, вот тебе и снится всякое. Торчишь там до полуночи, а потом удивляешься. Как говорится – получи, фашист, гранату! Странно, что к тебе все эти монстры наяву не являются, чаю попить с тобой за компанию.

– Мама… – Сашка засипел: голос у него неожиданно пропал, только губы двигались. Мама поправила груду одежды, наваленной на спинку стула, повернулась к окну, кактус полить – и тут рядом с ней по обоям расползлось черное пятно.

– Ма-ама! – беззвучно заорал он.

Пятно пошло волнами, кусок стены бесшумно прорвался, из трещины высунулась черная рука в коротких язычках пламени, будто в рыжей шерсти, зашарила по обоям. Сашка не мог шевельнуться. Мама ничего не замечала, терла себе подоконник тряпкой, переставляла цветочные горшки.

Рука превратилась в огненный жгут, полезла в комнату, утолщаясь, изгибаясь, завиваясь кольцами, превращаясь в пылающий хобот.

Хобот дотянулся до маминого затылка.

Сашка мог только беззвучно открывать рот…

Мамины волосы загорелись, затрещали.

Он рванулся вперед изо всех сил – и проснулся еще раз.

* * *

Город погибал.

Вега прижалась всем телом к газону.

Высотка шаталась, оконные стекла сыпались вниз, мостовая проседала и горбилась. Дома вокруг покачивали крышами, как люди – головами, летели вниз куски жести, панели, рекламные щиты. С грохотом рухнула соседняя многоэтажка, пыль клубами повалила от бетонных развалин. Истошно выли сигнализации машин, еле пробиваясь сквозь этот адский грохот.

Куда-то бежали, метались, ползли, а где-то – неподвижно лежали покрытые пылью люди.

Бежали они в противоположных направлениях, шарахаясь от обломков, сталкиваясь друг с другом, падали на четвереньки, беззвучно разевая рты. Все они были, как мукой, присыпаны бетонной пылью. Серые лица, черные рты, красные вампирские глаза. Руки, ноги, головы – в черных потеках крови.

Некоторые тащили раненых. Из окна вывалилось тело – и осталось лежать на асфальте, с развороченным животом и вывернутой под углом шеей.

Люди кричали, но грохот заглушал все звуки. Из развалин выбилось пламя, расцветив серую пыль багровым огнем. Потом из пролома вышел, шаркая ногами, мужчина, он шел, как зомби, весь покрытый пылью, держа на отлете женскую голову, намотав на кулак ее длинные волосы.

Вега оттолкнулась от земли, вскочила на ноги и помчалась вниз по улице.

Где-то рядом была большая вода, она чуяла это!

Дорога под ее ногами ходила ходуном, рушились стены, в небе вращался черный водоворот – дым и пепел поднимались все выше. Она прыгала через трещины в асфальте, падала на четвереньки, вставала – и мчалась, мчалась дальше, петляя по переулкам. Вниз, вниз, вниз! Многие, как и она, бежали в том же направлении.

Нос ее был наглухо забит пылью, но запах гари и жареного мяса перебивал все. На перекрестке перед Вегой вспучился и лопнул асфальт. Она упала и покатилась по острым обломкам. Несколько человек не успели остановиться. Криков их Вега не слышала, зато увидела, как они провалились в трещину. Расселина чавкнула, и ее края сомкнулись. Головы жертв торчали из дорожного полотна с выпученными глазами, распялив окровавленные рты. Одно утешение – они умерли мгновенно.

Вега рванулась и побежала вперед.

В небе что-то ревело, как будто пытался и никак не мог взлететь реактивный самолет. Как будто само небо взлетало!

Когда она увидела черную воду залива и порт, позади нее уже накатывала первая волна жара. Черные тучи вращались в небе, свивались в ленты, и молнии ветвились между ними. Люди толкались, падали… Вега смотрела только вперед – на причалы, на светлый многопалубный пассажирский лайнер, стоявший у одного из них.

Ограды у порта больше не было. Толпа рассеялась, не зная, куда повернуть, как сориентироваться среди груды развалин. Вега на четвереньках, обдирая ладони, с трудом перебралась через гору битого кирпича. Шатаясь, поднялась с колен, бросилась было дальше – и резко затормозила.

В уцелевшей от какого-то здания нише скорчилась девочка лет пяти. Ее засыпало красной кирпичной пылью, но Вега знала – она жива! Она присела на корточки. Девочка шевельнулась, из-под слипшихся волос на Вегу взглянули расширенные до предела черные зрачки, затопившие радужку.

– Пошли, – Вега потянула ее за руку.

Девчонка сунула в рот палец и, причмокивая, начала его сосать.

– Пошли со мной!

Девочка неуверенно, на четвереньках, выползла из ниши и побрела следом за Вегой. Теперь они двигались медленно, Вега шла впереди, выбирая путь. К счастью, завалов тут было мало, и, поблуждав минут пять, они вышли к нужному причалу. Волны хаотично толкались в бухте, огромный океанский лайнер тревожно раскачивался.

– Беги вон туда!

Девчонка застыла на месте.

– Беги, дура, кому сказано! – рявкнула Вега.

Над городом в полнеба вставало красное зарево. Сзади грохнул взрыв, Вега рухнула на землю, приподнялась, потрясла головой. Воздух за ее спиной задрожал от жара. Над головой взметнулись какие-то горящие клочья, и прямо над ними в небе медленно и важно проплыл полыхающий полосатый матрас.

Девчонка от толчка взрывной волны повалилась на колени, вновь сунула палец в рот.

– Давай же, беги! Быстрей, быстрей!..

Девчонка встала, покачиваясь, побрела в сторону причала. Через минуту она вышла к пирсу. У сходен колыхалась толпа, но не было паники, упавших не давили, детей передавали из рук в руки, и матросы тащили их по качавшемуся трапу. Девчонка неуверенно зашаркала туда, ее заметили, кто-то уже кинулся ей навстречу.

Вега остановилась.

Люди не могли ее видеть. Только некоторые, и очень редко – как эта девочка со сплошной чернотой вместо глаз. Но даже до нее она не могла дотронуться, потому что была бестелесным призраком, тенью.

Она никогда не знала, куда ее забросит. Что это за город, что за люди, что за год, что за конец такой света?.. Знала только одно – кого-то ей надо спасти в этом рушащемся мире. Она слышала зов – и бежала через хаос, а затем выводила человека к спасению. Показывала ему дорогу.

Она всегда знала дорогу.

Девчонка на миг обернулась и посмотрела на Вегу. Та ободряюще кивнула ей и зажмурилась.

Знакомый уже порыв ветра подхватил ее, неудержимо потащил вверх. С высоты, сквозь закрытые веки, она увидела бухту и город, загоревшийся со всех сторон разом. Что-то шевелилось в самом центре, в распахнутой красно-золотой пасти пожара с черными обломанными зубами домов. Горело все – асфальт, кирпичи, железные балки, сама земля… На окраинах дым еще душил людей, но все, кто попал сюда, в эпицентр, сгорели мгновенно. Ничего живого – только огонь.

Пламя вдруг стремительно завертелось, черный ревущий хобот протянулся из тучи, соединился с огненным водоворотом. Ей показалось, что среди развалин скачет гигантская одноногая туша – и топчет, топчет, топчет, все вокруг рушит, сминает, вдавливает! Так, наверно, танцует сама смерть.

– Мама!..

Там, внизу, умирали люди…

Раскаленный воздух выжигал легкие. Хобот ревел и всасывал в себя кислород, обломки домов и деревьев, тела людей. Они вспыхивали мгновенно, едва коснувшись слепящей, плавящейся границы этого огненного зева.

Вега с трудом втянула воздух. Легкие рвались от боли, слезы высыхали, не успев выкатиться из-под век.

Когда человек горит, мышцы его стягиваются в тугой комок, руки приподнимаются, пальцы скрючиваются, и все тело дергается, будто танцует. Вега видела тысячи вытянутых вверх черных обугленных рук. Тысячи судорожно шевелившихся в огне тел, тысячи мертвых танцоров, которых вел за собой огненный демон и все шарил, шарил ненасытным хоботом.

Потом внизу стеной встала тьма, подхватила и завертела ее. Город превратился в лес. Между деревьями шел черный человек с горящим лицом. Сквозь огонь просвечивали зубы, казалось, что его обугленное лицо улыбается. Потом она смутно увидела подъезд, квартиру на пятом этаже, спящего мальчишку…

Вега закричала – и услышала, наконец, свой сожженный, хриплый голос:

– Это же мой город! – шептала она. – Я же здесь живу…

* * *

Солнце щекотно нагревало нос и щеку. Из приоткрытой форточки тянуло свежим утренним ветерком, из нее доносился птичий свист, шум дороги и крики малышни с площадки детского садика.

Сашка потянулся, как молодой леопард, не желая вылезать из-под одеяла. Он вольготно развалился поперек кровати, нашарил пульт на тумбочке. «Пролистал» десятка два каналов и остановился на «Дискавери», где шла передача про путешествия.

И тут в воздухе потянуло гарью.

Он замер с пультом в руке.

Всю ночь ему снились кошмары. Конечно, случалось, что он и прежде просыпался в маминой кровати, куда с младенчества прятался от всего страшного. В этот раз он опять толком не помнил, что ему снилось, только дергался и просыпался несколько раз за ночь и, кажется, даже кричал.

Сашка поерзал головой на подушке.

Что же ему снилось-то? Вроде какой-то черный шар вместо чьей-то головы… Или песок? А потом, кажется, огонь…

Определенно, откуда-то тянуло паленым! Он нехотя выбрался из-под одеяла и потопал в кухню, ставить чайник. «Чаевник», – звала его мама, он любил чай с молоком, и утро для него начиналось с огромной пол-литровой кружки любимого напитка.

Солнце шпарило сквозь занавески, он задернул их поплотнее, включил телик. Передавали новости: очередной упавший самолет, со всеми трагическими подробностями. Доброе утро, страна! Сашка брякнул на плиту старенький чайник – электрические он не любил. Лениво, без особого старания, почистил зубы. Из форточки потянуло запахом свежего сена – в городе косили траву, по дворам ходили мужики с триммерами, а порою попадались энтузиасты и с настоящими косами. Где еще такое увидишь? Разве что у бабушки в деревне. Лепота!

Гарью все равно воняло.

Он осмотрел плиту – не прилипло ли там что-то? Но все было чисто. Сашка потянул носом воздух, как гончая собака, вышел в прихожую. Гарью, кажется, тянуло из его комнаты. Сашка глубоко вдохнул, словно нырять собрался, и зашел. В солнечном свете комната казалась мирной и абсолютно не страшной. Он походил по ней туда-сюда, принюхиваясь, залез на стул. Под потолком застоявшийся воздух пах старой побелкой и пылью. И по всей квартире пахло мамиными булочками, которые она испекла накануне.

Сашка слез со стула и опустился на четвереньки. Внизу гулял сквозняк, и вот тут-то он, наконец, уловил раздражавший его запах горелого! Поток воздуха привел его обратно в коридор. Сашка уткнулся носом во входную дверь и понял, что источник запаха находится вовсе не в их квартире. Это радовало! Требовалось прояснить данный вопрос окончательно. Он пригладил волосы, сунул ноги в тапочки и вышел на площадку. Тут было всего три квартиры. Напротив – так получается – дверь той тетки-булки, вернее, ее матери. А вот кто живет рядом с ними, Сашка не знал. Но запах просачивался именно из-под той двери.

У их соседей оказалась самая обычная дверь: коричневая, потрепанная, с круглой ручкой. Бросалось в глаза, что жили там далеко не графья и не аристократы. Вместо нижнего замка раззявилась дыра, скромно заткнутая скомканной газеткой, а на верхнем блестели свежие царапины.

Сашка присел на корточки.

Сквозняки всегда дуют понизу. Он принюхался, потом прижался к двери ухом. Оттуда еще и свежей масляной краской воняло. И казалось, что где-то далеко-далеко за дверью воет заблудившийся между стенами ветер.

Сашка поднял палец к звонку, набираясь духу, и решительно нажал на кнопку. Звонок раздраженно тренькнул. Дверь распахнулась, будто с той стороны кто-то стоял и ждал, пока он позвонит.

Девчонка!

Меньше всего он ожидал увидеть девчонку.

Они уставились друг на друга.

Мелкая, худенькая, ему по плечо. Две рыжие косички выбились из-под черной банданы. Майка с волчьей мордой, короткие песочного цвета шорты, коричневые сандалии с ремешками вокруг щиколоток. Она открыла дверь и сделала шаг назад, в полумрак прихожей.

– Привет, – растерянно пробормотал Сашка. – Вот… мы, то есть я, вернее, мы с мамой – ваши соседи… новые. Вот… решил, так сказать, познакомиться.

Девчонка оценивающе прищурила и без того узкие, монгольские глаза.

Сашка стушевался. Он не очень-то умел с девчонками разговаривать.

Рыжая смотрела на него не шевелясь и молчала. На ее груди у нее болтался маленький плеер, в одном ухе торчал крошечный наушник.

– Привет! – повторил Сашка, решив, что она его просто не услышала. Девчонка молча вытащила наушник из уха и подняла бровь.

– При-вет, – громко и тщательно выговорил он в третий раз.

– Слышу, не глухая, – абсолютно спокойно отреагировала она. – Достало уже тебя ждать, проходи!

Развернулась и удалилась куда-то, похоже, в направлении кухни, оставив дверь открытой. Сашка подумал, что пора ему почитать какую-нибудь книжку по психологии противоположного пола. А то он что-то ничего не понял!

– Эй, погоди… – беспомощно начал он и осекся.

Девчонка не отзывалась. Сашка торчал на сквозняке – дурак дураком. Надо Лехе позвонить, что ли, проконсультироваться, тот в девушках шарит, три раза уже за гаражами целовался, и все время – с разными.

– Проходи, что ты встал, – раздалось наконец из кухни.

Сашка шагнул внутрь. В конце концов, он пришел налаживать контакты, а это, несомненно, был контакт. С инопланетянами-то будет труднее, если они вдруг промахнутся мимо своей Галактики и свалятся нам на голову.

В прихожей воняло свежим ремонтом – краской, затиркой и обойным клеем. А еще – гарью. Под потолком, на скрученном проводе, болталась голая лампочка, у стены стояли заляпанные ведра и рулоны обоев.

Сашка осторожно прикрыл за собой дверь. Отчего-то ему не хотелось закрывать ее до конца. Но дверь на компромисс не пошла, замок насмешливо щелкнул, и Сашке ничего не оставалось, как пойти в кухню.

Сюда ремонт еще не добрался. Мебели не было, плиты тоже, только мойка торчала из стены и газовые облупившиеся трубы тянулись к потолку. Девчонка, стоя спиной к нему, пялилась из окна во двор.

– Ты кто? – спросила она, не поворачиваясь. На спине ее футболки вытягивал морду волк, воющий на луну.

– Сашка. Я, это…

Девчонка развернулась:

– Ну?

– Привет, – ляпнул он в четвертый раз. И тут же мысленно пообещал себе, что не только у Лехи проконсультируется, но и прямо сегодня выгребет в библиотеке всю полку книг по психологии. С телевизором-то разговаривать не в пример легче. – Я сосед ваш новый. Вот, пришел. Мы квартиру рядом купили. Во-от… С этой, Маргаритой, я познакомился уже. А теперь и с вами… ну, с тобой.

– И? – девчонка, похоже, вовсе не подозревала, каким великим и могучим бывает русский язык.

Сашка почувствовал раздражение. Действительно, чего она наезжает? Какого, так сказать, и?!

– От вас гарью воняет, вы в курсе? Что за дела-то? У меня комната вся провоняла. Вы что тут, тряпки жжете? – нахамил он.

– Да, – невозмутимо кивнула рыжая. – Тряпки жжем, смеемся.

Так. Над ним, кажется, издеваются.

Предательски полыхнули щеки, горячая волна хлынула к затылку. По укоренившейся мужской привычке ему сразу же захотелось дать противнику в ухо, аж кулаки зачесались. Но бить девчонку – увольте, это ниже плинтуса…

Он набычился. Покосился на нее, как взволнованный бык на тореадора.

– Ладно, не вибрируй, – «снизошла» рыжая. – Я тебя уже полчаса жду, тоска зеленая, вот и дергаюсь. Скучища тут! Так что оцени мое терпение.

– Меня ждешь?! – Сашкина злость мигом превратилась в изумление. – С какой стати меня-то?

– Так ты же меня позвал, – невозмутимо пояснила она. И протянула с насмешливой растяжечкой: – Значит, ты – Са-ашка? Будем знакомы. Квартиру, значит, недавно купили? Очень прия-атно! Что, достал он тебя?

Ну вот.

Вот!

И что делать?

Должен ли нормальный пацан вызвать девчонке «Скорую», если девчонка, простите, того-с? С кукушкой… на всю голову. И находится в стадии активного кукования этой самой кукушки… Ахтунг, делать-то что?!

– Не трепещите, юноша, – утешила его девочка-псих. – А то волосы с черепа в мозг прорастут. И станет у тебя мозг извилистый и волосатый!

– Эээ… я пойду, – мудро решил Сашка.

– Он к тебе все равно еще вломится, – перебила девчонка. – От него так просто не спрячешься.

– Кто? – снова не понял Сашка.

– А сосед ваш. Сгоревший. Вон там он сгорел, – махнула она рукой в сторону мойки, – в дальней комнате. Как раз рядом с тобой, через стенку. Окурок уронил, не заметил. Матрас и затлел. Ночью дело было. Сначала он задохнулся, потом сгорел. Там до сих пор мясом воняет, жареным. Человеческим. А ты не знал?

Сашка потрясенно помотал головой.

– А-а, ну, спроси у мамы, – посоветовала ему девчонка. – Ваша хата потому и стоила очень дешево, что рядом такое палево. Никто ее покупать не хотел.

Сашка тоскливо почесал правую ногу левой. Он не знал, как надо обращаться с сумасшедшими. Вроде бы соглашаться с ними советуют, верно? Слушать – и со всем соглашаться, поддакивать им. А вдруг она на него ка-ак прыгнет? И ухо откусит? Уши-то у него слегка торчат, краснеют, внимание к себе привлекают, вдруг она ими заинтересуется…

– Не веришь – к Маргарите зайди, – девчонка, похоже, просто читала его мысли. – Ты же с ней уже знаком, она напротив живет. Бабка то есть ее там живет, ну, в смысле, по возрасту она – бабка, а так – мама ее. В ушанке дома ходит, не слышит ничего, «ящик» на полную мощность врубает. А Маргарита к ней каждый день приходит, еду готовит. Я тут с бабульками на лавочке поболтала, они мне все обо всех и выложили. Постучись к ней, она вечером дома, всегда. Только ногами стучи, телик там вечно на максимуме, не услышит иначе ни черта.

– Ладно-ладно, конечно, как скажешь, – закивал Сашка, тихонечко пятясь и незаметно отступая спиной в коридор. – Спасибо, спасибо, очень приятно было познакомиться, очень-очень…

И тут в голове промелькнула недавняя беседа на лестнице: тетка-булка, ее одышливый голос: «Смелая у тебя мама, а так бы и испугалась другая-то… Был человек – и нет человека… Ужас!»

И на секунду возникло видение – песок, рука с зажигалкой, запах гари, черные горящие головы, обугленная карта Луны…

Какие еще головы?! Почему – обугленная?!

Но дурное воспоминание тут же исчезло, испарилось. Сашка приостановился. Гарью-то пахло по-настоящему.

– Погоди… Ты что – серьезно?

– Нет, я Петросяном подрабатываю!

– А ты откуда знаешь, что он здесь сгорел? Это что, родственник твой был?

– Не-а, – заявила девчонка. – Я его вообще не знаю. Я тут вообще в первый раз.

– А как же… как же ты сюда попала?! Это… это знакомых ваших квартира, да?

– Не-а, это абсолютно чужая квартира. Я ее ножиком открыла, – философски пожала плечами рыжая, сунула руку в карман и продемонстрировала Сашке сложенный перочинный нож. – Меня брат старший научил. Тут замок-то – раз плюнуть. Дверь «пожарники», видать, вышибли, когда горело, она на соплях болтается. Язычок отжать – и все дела. Красть-то тут нечего, пусто. Да и не полезет сюда никто. Вот замок нормальный и не ставят наследники. Может, после ремонта врежут, когда квартиру будут продавать.

Сашка растерянно потоптался на месте. Никогда он еще не попадал в такие переплеты!

– А-а… а зачем ты тут?

Девчонка покосилась на него, как на дебила:

– Тебя ждала! Ты же меня звал.

Нет, все-таки она чокнутая. И не кукушка у нее в голове, а целый страус!

Рыжая принялась невозмутимо чистить ногти ножиком. Сашка снова почувствовал сильнейшее желание незаметно исчезнуть. Кукующий страус, знаете ли, с ножиком в лапах – зрелище не для слабонервных.

– Все равно ты потом вернешься, – не поднимая головы, заметила девчонка. – Он на тебя, похоже, глаз положил, просто так не отстанет… Телефон мой запиши, раз уж уходишь.

Сашка, памятуя о том, что спорить с психами нельзя, покорно вытащил мобилу и забил ее номер.

– А… как тебя зовут?

– Вега, – отозвалась сумасшедшая.

– Как-как?

– Вега.

– В реале?

– Да, в полном реале: меня зовут Вега. – Девчонка наконец-то спрятала нож, поправила бандану, вставила наушник в ухо. – Давай набери, у меня твой номер высветится.

Сашка покорно набрал.

– Сейчас вместе отсюда выйдем, не парься. Ремонт здесь по выходным делают, а так – все равно никто внимания не обращает. Расслабься, Сашка!

– Да я и не напрягаюсь, – хмыкнул он, чувствуя, что уже перенапрягся до дрожи в животе.

– Ага, ну, лады… Он к тебе ночью, может, придет. Так ты звони, хоть в час, хоть в три часа, бабушка моя все равно спит крепко, не услышит.

И Вега первой вышла в прихожую. Сашка – следом. Ему бросилась вдруг в глаза распахнутая дверь в ту комнату, где сгорел мужик. И острое, жутковатое любопытство потянуло Сашку прямо туда, но Вега предостерегающе положила руку ему на плечо:

– Не ходи, Сашка, хуже будет!

Он вздрогнул: рука у нее оказалась ледяная.

Вега беспечно распахнула дверь и выпустила его из квартиры.

– Ну, бывай! – и она с места в карьер помчалась вниз, прыгая через три ступеньки одним махом. Сашка стоял столбом и слушал, как гудят потревоженные перила. Наконец, внизу раскатисто хлопнула железная дверь подъезда.

Надо бы, конечно, зайти к Маргарите – как ее там? Павловне? – и проверить, правда ли то, о чем наплела ему эта чокнутая девчонка… но отчего-то не хотелось. Сашка сплюнул и пошел к себе. Лучше встретиться с Лехой и все обсудить. И, пока он шагал по солнечной улице, пока петлял между тополями, с которых теплый ветер сдувал пух, плечо его хранило прикосновение ее узкой ладони.

Ледяной.

Аж до мурашек.

Бригада

– Эй, фью, стоять! Ты не прикидывайся глухим-то, чувак! Стоять, я сказал!

Сашка буквально примерз к земле. Зачем, ну зачем он поперся короткой дорогой?! Думал срезать, на всех парах проскочить мимо детского садика, мимо опасной беседки…

Леху он не застал, зато встретил знакомых пацанов, они как раз в футбол собирались погонять. Пять часов на заброшенном стадионе пролетели со свистом, как одна минута. А теперь ему есть хотелось, как людоеду, вот он и рискнул пойти домой короткой дорогой.

Между тем место это пользовалось в округе дурной славой. С одной стороны – глухой высокий забор стадиона, с другой – низкий заборчик детского садика.

И беседка.

Все знали, кто любил там потусоваться.

Мелькнула мысль: если рвануть с места – он еще успеет смыться. Но он почему-то не побежал. «Может, не будут бить? – подумал он тоскливо. – Может, отпустят…»

– Сюда, баклан, вали! Давай-давай, побыстрей, шевели культяпками, – ленивым тоном приказал Череп. В полумраке беседки заржали его дружбаны: конечно, «приближенная к особе» шестерка Черепа – Сява, тупоголовый Шрек и хитрый, злой Бита.

Бригада, как говорится.

– Шевели ногами, пока не оторвали, – подбодрил Бита. – А то без них знаешь, как ходить неудобно?

Он лениво, вразвалочку, сделал пару шагов Сашке навстречу – и тот запоздало остро пожалел, что не удрал. Теперь-то – что? Теперь-то – поздно!

Он вошел в беседку. Бита мягко привалился к стенке у него за спиной.

– Бабло гони. – Череп курил, развалившись на скамеечке.

Сашка пошарил в заднем кармане, достал мелочь, пару смятых десяток – всю сдачу, законно присвоенную им после посещения магазина.

– Ты чё нам тут суешь, чмошник?! – подскочил, выслуживаясь, Сява. – Ты чё тут медяками трясешь?! Ты чё, думаешь, мы бомжи – медяки твои подбирать?!

– Заткнись, – спокойно оборвал Череп. – Бабло – всегда бабло. Пригодится.

Шрек тоже поднялся, пошевелил широкими плечами, привалился к стеночке с другой стороны от входа.

«Будут, – похолодел Сашка, – будут бить!»

– Чё так мало? – деловито осведомился Бита.

– Нету больше. – Сашка сам вывернул карманы. – Все, что было, пацаны, голяк.

И замер, неловко вытянув вперед ладонь, на которой лежали деньги.

– Бедненький, – хихикнул Бита и снизу наподдал по Сашиной руке, так что рубли и прочая мелочь брызнули во все стороны и зазвенели, раскатившись по углам беседки.

– Чё уставился? Подбирай, – приказал Череп.

Сашка наклонился и тут же получил от Биты несильный, но обидный пинок под самый копчик. Ткнулся носом в доски, поднялся. Молча подобрал десятки, встал на четвереньки и заглянул под скамейку, где поблескивали рассыпавшиеся монеты.

– Туда неси. – Череп ткнул окурком в сторону Биту. – Вон, ему.

Биту Сашка боялся не меньше Черепа. У Биты глаза были такие, будто в каждом сдохло по кошке. Бита был подлый, Бита бил лежачих, Бита нападал сзади, Бита никого не жалел.

Тупой, но добродушный Шрек на его фоне смотрелся как мать Тереза с фигурой борца сумо.

Униженно приседая, наклоняясь за монетками, на полусогнутых, Сашка, не решаясь поднять взгляд, подошел к Бите и ссыпал деньги ему в руку.

– Чё, боишься? Мы ж не кусаемся. – Бита дружески хлопнул его по плечу, сунул деньги в карман. Сашка быстро вскинул на него глаза. Бита тонко улыбнулся и коротко ткнул ему кулаком в солнечное сплетение.

Сашка, конечно, ожидал от него какой-нибудь подлянки. Поэтому рухнул сразу, с готовностью, не потому, что ему стало больно, а чтобы меньше били. Сжался, ожидая, что сейчас «прилетит» удар ногой. Но – не «прилетел».

– Чё, разлегся, баклан? Тебя чё, спать сюда звали?

– Приходи к нам, тетя-лошадь, нашу детку покачать, – просюсюкал Бита под общий жизнерадостный ржач.

Мозг у него, похоже, ядовитый, как склад химического оружия. И водятся там не тараканы, а скорпионы с тарантулами. Шрек, вон, ржет громче всех, безмозглый, как кастрюля. С Сявой тоже все понятно – шакал, шестерка, кусок холодца. Подхихикивает. А у Черепа, определенно, вместо мозга в голове кирпич, и мысли у него, наверно, кирпичные…

Подумать «о прекрасном» Сашке не дали возможности.

– Детка, очнись! Дядя хочет, чтоб ты встал. – Бита легонько, носком раздолбанной сандалии поддел его. – Надеюсь, памперс нам не потребуется?

Внутри полыхнуло: «Бита, рожа поганая, тонкогубая, ненавижу, ненавижу, ненавижу…»

Сашка поднялся, стряхнул со штанов пыль и песок. Челюсти его свело от напряжения, но в глубине живота трепыхалась тайная подлая радость – пронесло, пронесло, отпустят!

– Вали отсюда, ссыкло, пока я добрый, – подтвердил его надежды Череп.

Убегать было нельзя – среагируют на движение, догонят, порвут, как Тузик – грелку. Сашка медленно попятился, опасаясь повернуться к ним спиной.

– Тормозни-ка. Мобила есть? – Бита улыбнулся, как садист, выбирающий между щипцами и циркулярной пилой.

Сашка кивнул, похолодев.

– Ну, чего вылупился? Гони!

– Бита, ты чего? – вымученно улыбнулся Сашка. – Что я матери скажу? Вы ж у меня одну подрезали уже.

– Ну, это когда было-то? Триста лет тому назад.

– Два месяца всего, – тихо уточнил Сашка.

– Слышь, я не понял, ты чё, против? Ты чё, наехал, да? Батон крошишь? У нас не парламент, дискуссии не приветствуются. Чё-то ты, ботаник, разбушевался. Нарваться хочешь по полной, да?

– Нет… не хочу.

– Вот и заткнись в тряпочку. Гони трубу, я сказал, жертва аборта!

Знал ведь Сашка, что каждая секунда зачтется ему в минус, а все равно медлил. Мать его точно убьет. Когда он в первый раз телефон «потерял», она здорово расстроилась. Чего только Сашка о себе не услышал! И неблагодарный он, и растяпа, и несобранный, и вообще: «Понимаешь, так нельзя, Александр, понимаешь, нельзя! Когда же ты наконец повзрослеешь?» У них кредит был взят, мама волновалась, экономила на всем. Сашка ее, конечно, простил за непонимание… но все равно, ему было обидно.

Однако Бита ждал, а он вообще-то особым терпением не отличался.

Сашка протянул ему мобильник.

– О, прогресс, этот с фотиком!

Бита, похоже, прекрасно помнил, какую мобилу они подрезали у Сашки в прошлый раз.

– Мужики, ща заценим, чё этот мастер напапараццил! – Он ткнул в «Просмотр». – О, зырьте, телки! А ничё так! Кто такие, почему не знаю? О, а эта – вообще, атас! Слышь, ты, космический дятел! Кто такая, спрашиваю? На порносайте скачал?

– Не твое дело, – шепнул Сашка.

И тут же что-то тоскливо свернулось в его животе, как скисшее молоко.

– Чё?! – не понял Бита.

Сашка прыгнул вперед и ткнул кулаком в ненавистную рожу.

Целил в нос, но промазал.

Бита отлетел к скамейке. Шрек сзади вцепился Сашке в плечо. Сашка успел еще садануть его локтем, но тут по ногам его хлестнула подсечка. Он грохнулся на пол, мгновенно сразу свернулся в клубок – и тут же получил по почкам, по рукам, которыми успел прикрыть голову, по животу, снова по почкам… Боль захлестнула его, брызнули слезы, сандалия Биты смачно впечаталась ему в подбородок.

– Мама! – беззвучно всхлипнул Сашка. – Больнаааа!..

* * *

Он приполз домой, держась за стенки, долго тыкал ключом в замок, не попадая в узкую прорезь, и, наконец, ввалился в прихожую. Захлопнул дверь и сполз на пол, по пути приложившись затылком к холодной обивке двери. Посидел пару минут, зажмурившись. Заставил себя подняться.

Приволакивая ногу, он ввалился в ванну, вывернул кран до отказа, долго и жадно глотал холодную воду. Потом сделал воду потеплее, осторожно смыл с лица грязную корку из запекшейся пополам с песком крови. Постанывая, стащил футболку. Поперек ребер вспухла широкая красная полоса, живот болезненно напрягался при каждом движении. Ободранная голень выглядела страшно, но, когда он смыл длинные кровяные полосы, оказалось, что там просто длинная царапина, на которой уже запеклась шершавая корочка. Ничего, терпимо…

Сашка потер шею, пощупал ключицы, спину – сзади, там, где боль отдавалась в позвоночник, – и тихо заплакал. Стало легче. Хорошо, что мама на круглосуточном дежурстве, не видит его, такого красавца!

Вспомнилось, как Бита плюнул ему в лицо – напоследок, и от пережитого унижения ему стало совсем тошно.

Он осторожно вытер полотенцем слезы. Нос каким-то чудом уцелел. Зато противно ныл подбородок – Бита въехал ему ногой в челюсть.

– Ненавижу, – всхлипнул Сашка. – Ненавижу вас, уроды!!

Боль, унижение, жалось к себе, дикая злоба попеременно вспыхивали в его душе, он отшвырнул полотенце и разрыдался – уже в голос. Пришлось потом снова «полоскать» лицо под краном.

Кряхтя и поскуливая, Сашка добрался до большой комнаты, вытащил из шкафчика аптечку. Взялся за йодный карандаш, но тут же малодушно швырнул его обратно. Выбрал перекись водорода, она почти не щипала. Подошел к зеркалу.

Да-а… Прямо картина Репина «Восставшие из ада»!

Зеркало отражало какую-то совсем уж мерзкую рожу с синим подбородком и рассеченной бровью. Огромное ярко-розовое ухо как-то нелепо торчало справа, будто лесной гриб-поганка. Губы вспухли, как оладьи. Щека, которой он проехался по полу веранды, была вся в мелких царапинах и занозах.

Поиграл с пацанами в футбол, называется…

С заноз Сашка и начал. Вытащил их, осторожненько, пинцетом, протер шипящей перекисью, потом заклеил пластырем. То же самое проделал и с подбородком. К губам приложил кусок льда, завернутый в бинт, чтоб не так морозило. Лед приятно холодил, тая на горячей коже, это немного снимало боль.

Сашка покосился на зеркало.

Теперь вид стал получше: телесного цвета пластырь почти сливался с кожей. Но бровь и губы все равно не спрячешь.

Тело болело; его подташнивало, тянуло лечь на диван, вытянуться и замереть. А еще очень тянуло достать где-нибудь гранату и грохнуть Биту со всей компанией! Или взять топор и воткнуть его Черепу в башку! А потом еще раз – хак, хак! Разнести все – к чертям собачьим! А Бите еще и руки предварительно отрубить – заслужил.

В глубине души Сашка знал, что при следующей встрече с этой бандой даже не пикнет, какой уж тут топор, и от этого ему было еще противнее и еще больше жаль себя.

Он нашел в аптечке обезболивающее, запил его безвкусной водой из чайника и со стоном растянулся на своем диване. В форточку залетали веселые вопли – на улице ребята играли в «ляпу», и никому не было дела до Сашкиных невыносимых страданий.

А ведь завтра к обеду мать вернется, как он будет с ней объясняться? Хорошо, что в школу идти не надо, а то он позора бы не обобрался…

Сашка прикрыл глаза – и тут же поплыл куда-то по красному солоноватому морю в узкой вертлявой лодочке, загребая густую волну странным черным веслом…

…Он греб, с трудом ведя по течению лодку. Короткое весло с усилием ворочалось в вязкой, будто красноватый кисель, воде. Спина болела, пот капал с кончика носа, от монотонной работы казалось, что время тоже превратилось в кисель. Взмах – разворот, взмах – разворот. Впереди показался широкий плес. Он облегченно направил лодку туда. Взмах – разворот, взмах – разворот… Огромная тень медленно прошла под днищем лодки, и Сашка от неожиданности чуть не кувырнулся за борт. Весло выскользнуло из рук и пребольно стукнуло его по колену.

Постойте! Весло?!

Он уставился на то, чем греб. В его руках тяжело покачивался топор. Старинный, на длинной рукоятке, с черным изогнутым хищным лезвием.

Погодите, он что – топором греб?!

Сашка растерянно ухмыльнулся. Во дела, никогда бы не подумал… А нормально топор сработал! До берега, вон, всего метров пятнадцать осталось. Впереди уже маячили камыши, а дальше виднелся пляж с черным почему-то песком.

Он перекинул топор на другой борт и стал изо всех сил выгребать, преодолевая сопротивление густой красной воды. Взмах – разворот, взмах – разворот. Вода одуряюще пахла сырым мясом, брызги, попадая в лодку, сворачивались на дне студенистыми черными комками.

Он вытер, наконец, мокрое лицо футболкой и устало толкнул лодку вперед. Что-то легонько царапнуло по днищу – и вдруг впереди, прямо по курсу лодки, всплыла человеческая голова. Одна голова. Без туловища.

Сашка отшатнулся.

Голова покачивалась на красной волне, глаза ее были закрыты, волосы сосульками прилипли ко лбу, на макушке запеклась черная бугристая корка. Сашка резко воткнул топор в густую воду, пытаясь притормозить лодку, и растерянно склонился над ее носом.

Голова открыла глаза.

И Сашка, похолодев, сообразил, что это Сява!

– Куда же ты, Санек? – голова разлепила губы. – Жа-арко тут… дышать нечем…

Тут голова щелкнула зубами и резко бросилась вперед. Миг – и она закачалась под самым бортом, скаля зубы и пытаясь ухватиться за топор. Зубы соскальзывали с черного металла, Сява разочарованно облизывался.

– Отвали! – замахнулся на него Сашка.

Голова насмешливо забулькала – и вдруг подпрыгнула, норовя вцепиться в борт. Лодка закачалась, щепа полетела во все стороны. Сашка обухом топора попытался отпихнуть проклятую башку.

Ничего не вышло.

Сява таращил глаза и молча, с хрустом, грыз борт лодки. Рядом всплыла вторая голова, широко, предвкушающе улыбаясь зубастой пастью.

Сашка узнал Черепа.

А третьим из клокочущей воды выскочил оторванный кочан Биты и тут же попытался вцепиться зубами в другой борт.

Сашка слышал, как шелестит жухлый камыш вдоль берега, но проклятые головы не давали ему сдвинуться с места. Голова Черепа подрезала лодку, как атакующая акула, подскочила – и плюхнулась на дно утлой посудины.

Сашка со всей дури ткнул топором ему в зубы. Раздался мерзкий звенящий звук, словно он гвозди рубил. Башка Черепа вылетела за борт, ушла под воду. Но тут же в другой борт вцепился зубами Бита, а лодка резко накренилась и закачалась – это Сява впился клыками в весло-топор, пытаясь его вырвать. Сашка дернул топор к себе, рассадил локоть о борт – и озверел.

Коротко взмахнул своим оружием, встретив голову выпрыгнувшего из воды Черепа метким ударом. Неожиданно легко топор расколол голову на две части. Они с плеском плюхнулись в воду и поплыли к берегу, напоминая две половинки грецкого ореха, в которые бережно уложили розово-белый мозг.

– Что, получил?! – взвизгнул Сашка и долбанул Сяву по макушке. Лоб треснул, как арбуз, один глаз от удара надулся кровавым пузырем, но Сява продолжал остервенело грызть лодку. Сашка безжалостно ударил снова.

Еще две бело-розовые половинки «ореха» отправились в плавание.

– Сдохните, сволочи! – Сашка шарахнул голову Биты, но она увернулась, ощерилась и стремительно вылетела из воды. Сашка невольно отшатнулся, а голова Биты уже прыгала по дну лодки.

На срезе его шеи извивались, копошились короткие розовые щупальца, точно клубок прилипших мокрых червей. Вкрадчиво перебирая щупальцами, голова Биты поползла к Сашке. Мальчишка попятился к корме.

– Пошел отсюда, тварь!

Топор задрожал в его руках.

Бита хихикнул, голова медленно выпустила щупальца вперед, осторожно подтянулась ближе. Глаза головы были тусклыми, оловянными. Бита, примериваясь, щелкнул челюстями, лодка опасно качнулась.

– Шшшии, – зашипел Бита, как гадюка, и голова метнулась Сашке под ноги.

Он рухнул на дно, растянувшись во весь рост, заорал, лодка зачерпнула бортом красную воду и перевернулась. В открытый рот хлынул соленый кисель. Сашка поперхнулся, выронил топор, рванулся к поверхности. Ноги его коснулись дна – воды тут оказалось всего по грудь.

Кашляя, он втянул в себя воздух, и тут перед его носом забулькали серебристые пузырьки. Сашка дернулся в сторону, из-под воды выскочила голова Биты и закачалась на мелких волнах, отплевываясь и фырча.

Сашка хватанул всей грудью воздуха и нырнул, ожидая, что острые зубы сейчас вопьются ему в шею. В панике он зашарил руками по дну.

Топора не было.

Воздух в легких кончился, и он вынырнул. Проклятая башка исчезла. Чувствуя, как ужас скручивает живот в тугой комок, Сашка нырнул еще раз, зашарил непослушными руками по илистому дну. Нащупал лезвие, обрадовался – и тут щупальца оплели его плечо. Он заорал и забился, вода снова хлынула ему в рот, он оттолкнулся от дна ногами и рванул к берегу. Выскочил на поверхность, отмахиваясь топором, поднимая вокруг себя тучу брызг.

Голова тоже вынырнула и прыгнула к нему. Он с воем принялся рубить волны, поднимая и опуская топор. Голова изловчилась – и острые зубы рванули его за руку. Сашка опять кувырнулся в воду. А когда поднялся – перед ним качалась Битина башка, насмешливо разевая пасть.

Но Сашка почувствовал не страх, а дикий, нечеловеческий гнев. С ним так бывало, когда его загоняли в угол.

– Думаешь, победил, тварь?! – он половчее перехватил топор.

Челюсти кровожадно щелкнули.

– Сдохни, мутант!

Сашка сделал обманное движение и остервенело рубанул. Голова увернулась, но не совсем удачно – он начисто стесал ей щеку. Тварь завертелась на волне, яростно зашипела, щупальца заклубились – и тут-то нижний острый кончик лезвия воткнулся Бите прямо в глазницу. Глаз лопнул, башка наконец раскололась, а Сашка все продолжал гвоздить по ней топором, пока перед ним на поверхности воды не остались одни красно-розовые ошметки.

Он оттолкнул их лезвием, вытер со лба дрожащей рукой пот и брызги крови с лица и, тяжело раскачиваясь, пошел к берегу. Больше всплывать и нападать на него никто не рискнул.

– И правильно! – пригрозил неизвестно кому Сашка. – Сегодня лучше воздержаться от купания…

Бело-розовые половинки разрубленных им голов покачивались в прибрежных камышах. Он обошел их стороной, выбрался на берег, сделал несколько шагов по красноватому, в кружеве розовой пены, мелководью и тяжело рухнул на черный песок.

Глаз мертвеца

– Слышь, Битюг, пошли потрофеим, что ли? По окопам пошарим? Так, для разведки. Помнишь, мы каску тогда в березках нашли, глянем, может, тут еще что-то есть. Все равно, делать неча. Надоело тут плавиться в собственном соку.

– Чаво? Какие трофеи? – лениво отозвался Бита. – В такую погоду ни один бедуин верблюда из шатра не выгонит, а ты говоришь – пошарим! Что мы там нашарим, кроме солнечного удара?

Они тусовались у Черепа в гараже. Гараж, слава богу, прятался в лесочке, укрывшись среди огромных елей, тут было почти прохладно, не то что в городе.

Кроме старого побитого мотоцикла, в гараже ничего не было, поэтому Череп сделал себе здесь комнату отдыха от родителей: притащил с помойки диван, пару кресел, поставил маленький телик. Бита листал старый потертый журнал с приятно полураздетыми телками, а Череп «прыгал» по каналам, стараясь отыскать что-нибудь достойное. Ничего не попадалось, телик ловил плохо, всего какой-то пяток программ – и по всем, как назло, бормотали нечто невнятное, унылые официозного вида упыри.

– Ща я тебе солнечный удар в лоб накачу, допрыгаешься! Пошли, говорю, прошвырнемся, мозги проветрим… Вечер уже, жара отпустила, вроде. Куда тебя ни позови пойти – все тебе лениво.

– Лениво, натюрлих. Ну чего ради мы туда попремся, а? Ради ржавых касок? Там наверняка нет ни шиша, в этих окопах. Мимо столько народа шастает, тропа народная на озеро не зарастает, уже перешарили везде и всё, в натуре. Нету там оружия, чего дергаться зря?

– А ну тебя в пупок! – Череп бросил пульт на кресло. – Генке позвоню.

Генка был борзой, и не из их бригады, а сам по себе. Генка много умничал, и вообще, вызывал у Биты смутное желание закопать его заживо в отходы целлюлозного завода, а поверху заботливо заровнять бульдозером. Только вряд ли тот добровольно согласится закапываться, каратист недоделанный. Сближения Черепа с Генкой Бита крайне не одобрял. Но Генка реально три года махал ногами в карате, и с бульдозером к нему просто так не подступишься.

– Ладно, уговорил, прыщ смертный. Куда намылимся?

– А давай пробежимся там, вдоль озера, кругаля дадим по старым окопам. Для начала на Черепа сходим.

Леса вокруг города до сих пор были набиты железом, ржавым наследством двух войн – финской и Великой Отечественной. В финскую тут шли страшные бои. А следом сразу накатила Вторая мировая, так что, где ни копни, – повсюду щедро попадались осколки, гильзы и безымянные кости.

Само собой, оружие там тоже попадалось. Далеко не первое поколение городских мальчишек пополняло здесь свои запасы, да и черные археологи наведывались сюда регулярно. В лесу железа на всех хватало. Конечно, что поверху лежало, то уже давно прибрали, но если знать места – можно было нарыть много интересного.

Поляна в лесу, по дороге к озеру, так и называлась – Черепа. Там, говорили люди, после войны долго еще скелеты неприбранные валялись. Собственно, на этой поляне Череп собственными руками и откопал себе кличку, когда притащил домой простреленную каску, в которую намертво врос настоящий череп. Извращенец-Бита череп выковырял и придумал зажигать в нем фонарик, так что глазницы и челюсть загорались адским синим пламенем. Этот готичный прикол им потом здорово пригодился – девчонок пугать. То-то они с визгом по гаражу метались, умора, да и только! Черепа потом забрал участковый (кто-то из девчонок родителям стукнул), а кличка к нему так и приклеилась.

Бита еще поворчал-поворчал для приличия, но от кресла все-таки отклеился. До поляны они добрались примерно за час и принялись бродить по пожухлой траве, лениво тыкая туда-сюда длинными проволочными щупами. Поляна сильно заросла березами, но, приглядевшись, можно было увидеть линию старых окопов, здоровенные воронки от снарядов, обвалившиеся землянки с торчащими обломками бревен… Много чего тут еще оставалось с войны.

Бита чертыхнулся, чуть не напоровшись на колючую проволоку, пригляделся, спрыгнул в окоп.

– Слышь, гоблин, тут, по ходу, оборона была у наших.

– Почем ты знаешь? Может, наши как раз наступали?

– Может, и наступали, – сплюнул Бита. – Ща проверим.

Он расковырял мох, подцепил и отбросил в сторону пласт дерна – и присвистнул:

– Тут, по ходу, кто только не наступал! Глянь, все вперемешку валяется.

На сероватой лесной земле валялись россыпи гильз, куски заржавленной пулеметной ленты, осколки гранат.

– Тут гнездо пулеметное было. Вон, гильзы, сечешь? Да их тут кучи целые!

– Ага, тут его и кокнули. – Череп тоже спрыгнул в окоп, потыкал щупом в землю, подцепил и выкинул наружу черную подошву, потом – нижнюю челюсть с редкими почерневшими зубами.

– Из миномета их накрыли, во! – Он показал Бите вросший в соседнюю березу характерный рогатый хвост мины.

– Бах! – и нет чувака, – кивнул тот.

– Давай пороемся, вдруг пулемет найдем?

– Пулеме-ет! Ну, ты загнул, падре! Пулемет уперли давно, это тебе не Англия, это, как говорится, Россия. Тут пулеметы под ногами долго не валяются. Тут кости одни да гильзы. Пошли лучше, я там землянку присмотрел обрушенную, там, вроде, никто еще не копался.

Бита выбрался из окопа, попутно прихватил кусок пулеметной ленты, выковырял целые патроны.

– Сухо тут, хорошо. – Он потер патрон об кору ближайшего дерева, и тот заблестел. – Смотри, как сохранился, красавчик! Немецкий, по ходу.

– Ну, значит, фрицу тут капут пришел. – Череп равнодушно отбросил челюсть ногой.

– А знаешь, куда скелеты с черепов делись, кстати?

– Куда-куда, собрали их да похоронили в братской могиле.

– Не-а, – Бита потыкал щупом в землю. – Наших-то, может, и похоронили. А фрицев так и оставили валяться, не до них им было. А потом поляна эта стала, типа, про́клятой. Никто сюда ходить не хотел, потому что немцы эти, мертвяки, по ночам из окопов вставали и на луну выли.

– Как собаки, что ли?

– Вроде того. Сами распухшие, страшные! У кого руки нет, у кого ноги, у кого вообще башку оторвало. Говорят, башка одного фрица так по поляне и каталась, сама по себе, только зубами клацала. А утром – раз! – и скелеты опять смирно лежат себе. Короче, народ сюда ходить перестал, только пастух один коров гонял. Тогда ведь у всех коровы были – сплошной колхоз, молоко, кефир… При коммунизме, вообще, обещали, что коровы яйца будут нести! А пастух этот, короче, оказался с прибабахом, ему самому полголовы на войне снесло, ему что скелеты, что мертвецы – все было до лампочки.

– Сам зомби, что ли?

– Натуральный. Вот однажды пригнал он сюда коров, а сам лег на пригорке, в тенечке под березкой. – Бита показал рукой. – Во-он на тот, значит, пригорок… ну и отрубился. А коровы траву-то щипали, а в траве-то – кости. И начали они эти кости жевать.

– Не гони, баклан, – прищурился Череп. – Коровы кости не жрут!

– А ты пасть заткни чем-нибудь, вон, хоть шишкой, – парировал Бита. – Я точно знаю, в книжке читал! Кости к тому времени уже лет десять на земле провалялись, под солнцем, процессы там всякие пошли, так что это уже не кости стали, а известняк. Короче, такие, от которых коровы прям трясутся. К тому же они мягкими сделались. Вот коровы их и схрупали все, до последнего ребрышка.

– Брехня, однозначно, брехня!

– Не брехня, а научный факт, умник ты мой. Спроси у Яндекса.

Череп хмыкнул, давая понять, что не очень-то верит в волшебную силу Яндекса, но перебивать не стал.

– Короче, зомби-пастух проснулся вечером как ни в чем не бывало, коров собрал – и погнал в город. Там их по дворам разобрали, по родным стойлам. А ночью коровы эти сами завыли, как собаки. Глаза горят, изо рта – пена! Сараи все в щепки разнесли и давай в дома ломиться, к людям! Народ весь в панике. А коровы воют и рогами в двери долбят. Говорят, одну семью заживо сожрали, а еще кучу народа рогами по стенам размазали и копытами покрошили в капусту. Пришлось бригаду ОМОНа вызывать, они бешеных коров чики-чик из автоматов, а потом на полигон секретный вывезли, в яму – и бетоном сверху, бетоном! Потом травку посеяли, типа полянка. А где этот полигон – не знает никто. Только до сих пор, говорят, на той поляне трава растет странная какая-то, светится по ночам. Туристы шлялись там… луна была, тихо. Вдруг – вой! Глуховатый и, главное, непонятно откуда! И свет впереди мерцает. Зеленоватый такой, гнилушечный. Вышли они на эту поляну, а у них под ногами земля вдруг как взвоет! И начала поляна на глазах шевелиться, треснула земля…

– Байки все это, – недоверчиво протянул Череп. – Не было тогда ОМОНа.

– Ну, кто-то ж был, народ разгонять-то надо? Ты еще скажи, что про Черную поляну тоже байки плетут.

– Про Черную поляну – реально, – заявил Череп. – Только там разве коровы? Там тарелка села, все знают.

– Тарелка! – презрительно скривился Бита. – Тарелки на острова всякие садятся, малышня, и та в курсе. А на Черной поляне оружие испытывали, секретное. Николай Тесла – слыхал про такого? Это он первый придумал электричество по воздуху передавать. Говорят, что Тунгусский метеорит на самом деле – первая летающая электрическая бомба.

– Так это когда было, тыщу лет назад. Хочешь сказать – этот Тесла нашу поляну… того? Электричеством бомбанул?

– Может, он, а может, и не он. Сейчас оружия разного разработали – полигонов на всех не напасешься. Вот его и испытывают где попало. – Ну и где, хоть примерно, где этот секретный полигон? С коровами твоими замурованными?

– Знал бы, так, наверное, уже был бы он не секретный. Они там, прикинь, наверное, до сих пор под землей воют и землю рогами расшвыривают…

– Слышь, летописец земли русской, пошли лучше землянку копать. Девкам будешь за гаражами зубы заговаривать!

Череп Биту уважал. Ай-кью у того был накачанный, как у Черепа – пресс. Бита книжки читал, но не лохушные, какими преподы всех в школе грузят, а реально крутые. Череп-то всем книжкам предпочитал хороший боевик, а еще лучше – стрелялку-гонялку, но игровую приставку ведь с тобой в поход не возьмешь. А Бита умеет-таки рассказывать, с ним не заскучаешь. Кроме того, Бита умел шевелить мозгами, в отличие от Шрека, который только челюстями шевелить и умел. Череп считал себя умным, но признавал, что в мире есть люди и поумнее него, вроде Биты. Это такие, как Бита, ядерную бомбу изобрели, качалку для пресса и прочие полезные штуки. К тому же и слабаком Бита не был, за чужой спиной никогда не прятался. Реальный пацан, чё там! Потому Череп с ним и скорешился.

Они провозились возле землянки часа полтора. Расчистили место, растащили старые расщепившиеся бревна, и узкоплечий Бита смог наконец протиснуться внутрь. Череп уселся покурить, а Бита шуровал в землянке, азартно матюгаясь – бревна и валуны не очень-то давали ему развернуться.

– Ну чё, падре?

– Так… мелочи. – Бита выкинул наружу целенькую каску, кружку, котелок, автоматный ржавый ствол без приклада, снарядные гильзы, еще какую-то железную мелочовку. – Но тут покопаться бы… Вроде под щупом твердое что-то… Хотя, может, это те же бревна…

– С лопатами сюда надо приходить, – прикинул Череп. – Завтра смотаемся еще раз, устал я сегодня.

Бита, перепачканный в земле, вылез наружу, тоже закурил.

– Это возьмем? – шевельнул он ногой каску.

– На кой она тебе?

– Финикам продадим. Они такие штуковины за двадцать евро влет берут.

– Завтра с рюкзаком сюда придем, – решил Череп, – тогда и возьмем, еще, глядишь, какое барахло нароем. Айда на озеро, жарко.

К озеру они тащились минут двадцать по лесному пустынному проселку. Могучие ели по обеим сторонам дороги лениво покачивали темными верхушками. Одуряюще пахло растопленной смолой. Жаркое лето – редкость для Карелии, а тут июньское молодое солнце уже две недели поджаривало окрестности, висело в небе, будто раскаленная сковородка. Мелкие ручьи и лужи все пересохли, ил на дне придорожных канав закаменел и растрескался.

Бита с Черепом свернули с проселка на лесную тропу и вышли, наконец, к круглому озеру с черной торфяной водой. Глубина тут начиналась сразу от берега, и с полчаса они с наслаждением плавали и ныряли. Потом еще с полчаса валялись на песочке. Череп задремал и проснулся, только когда неподалеку отчетливо и резко хлестнул выстрел.

Он приподнял голову. Приснилось? Биты на пляже не было, невидимое теперь солнце уже завалилось за горизонт, чащу пронизывали низкие закатные лучи. По ушам вдруг полоснула целая очередь.

Череп выругался, побежал на звук. На маленькой полянке, поросшей с одного края высоким сухим камышом, горел костер. Бита прятался поодаль за гигантской сосной, а в костре, подскакивая и рассыпая искры, взрывались патроны.

– Охренел, дебилоид?! – Череп с размаху ткнул разлапистым кулаком в сосновый ствол. – А если тут купается кто из туристов?! А городские?! Сейчас сюда пол-леса сбежится!

Бита в ответ только оскалил зубы:

– Ерунда, как сбегутся, так и разбегутся!

– Ну, ты, урод безбашенный, – нахмурился Череп. – Хоть бы на старом стрельбище их спалил, тут шляются кто ни попадя, на той стороне вечно палатки торчат. Нарыл если что-то, так хоть бы до города донес! Так-то зачем?

– А нравится мне, – насмешливо отозвался Бита.

– Слышь, отморозок! – вновь треснул кулаком по сосне Череп. – Сколько их ты хоть туда бросил? Концерт окончен?

– Падре, искусство вечно, – хихикнул Бита. – Сейчас начнется вторая часть марлезонского балета!

Череп прижался к стволу. Был во всем этом некий странный азарт – ждать, пока патроны нагреются и бабахнут со всей дури. Бита вытянул шею, приплясывая от нетерпения. Костер вдруг взорвался весь, целиком, раскинув в воздухе дымно-огненные лепестки, искры разметало по всей поляне. Звук взрыва загудел, проносясь волной по верхушкам деревьев вздрогнувшего леса.

– Ты, долбоящер… – прошептал Череп. – Ты чё творишь?!

– Чё-чё, через плечо. – Бита сплюнул. – Красиво бахнуло, а?

Череп двинулся к нему, потому что Бита, по всем понятиям, нарвался. Но юркий поганец увернулся от его праведного гнева и могучих кулаков и помчался в лес.

– Урою! – орал Череп на бегу.

– Вперед, урук-хайи! – орал, петляя между соснами, Бита. – Мордор жжот! Да здравствует Братство Кольца! Только в борьбе можно счастье найти – Гэндальф шагает впереди!

Череп, наконец, догнал паршивца и с маху кулаком ткнул его в спину, Бита упал и покатился по пригорку. Череп прыгнул на него сверху, но Бита вывернулся и попытался заломить ему руку за спину. Череп брыкнул ногой, легкий Бита отлетел, перекатился, встал на четвереньки и захохотал, выставив вперед ладони, готовый сорваться с места в любой момент:

– Мир, мир! О, воин Гондора, зарой топор войны и отпусти печального одинокого хоббита!

– Я тебе щас… Гондором по Мордору!

Череп вдруг осекся. В лесу что-то было не так…

– Слышь, баклан, погоди… чё-то дымом воняет неслабо. – Череп, наконец, понял, в чем дело. Бита сморщил нос.

– Ну, воняет. Туристы костры палят. Ты ж сам говорил – стоянка у них на той стороне.

– Не… – Череп все принюхивался, – трещит чё-то… Ну-ка, валим отсюда, валим – ходу, ходу, ходу!

Он рванул обратно, к поляне. Бита пожал плечами и потрусил следом за ним.

По обочине, по краям поляны, треща и выбрасывая в небо огненные фонтанчики, ярко пылали камыши. Рядом, на опушке, полыхали молодые березки, и огонь, не стесняясь, уже выбрасывал дымные языки, облизывая снизу, у корней, густые елочки.

* * *

Проснулся он от холода.

Одинокая машина прогудела под окнами, по потолку пробежали косые тени и лучи фар, и все стихло. Ясное дело: он уснул, лежа поверх одеяла, вот и замерз.

Сашка щелкнул выключателем. Над его головой мягко зажегся улыбающийся желтый месяц, любимый с детства ночник. Мать ворчала, что от него света мало, что Сашка из-за этого читает в полумраке, глаза портит, но он ни за что не соглашался поменять месяц на другую лампу. Хоть и был уже, по выражению мамы, «здоровенным лосем», а нравилась ему именно эта детская штучка.

В мягком желтом свете вокруг все стало уютным, только под ложечкой у Сашки неприятно ворочался какой-то холодный комок. Сашка поежился и внезапно понял, что это не внутренний холод – просто на его животе лежит что-то очень холодное…

Что-то холодное, круглое и скользкое.

Он удивленно моргнул и приподнялся.

Что-то вроде мокрого шарика для пинг-понга, чуть поблескивающего в свете ночника. Белый, в красных прожилках шарик… С темным пятном посередине, и это пятно на него смотрит…

Это был глаз!

У него на животе лежал круглый глаз, целиком вывороченный из глазницы. Белый, в сетке розовых сосудов, с огромной почерневшей радужкой. Сашка завороженно коснулся его пальцем. Студенистый, скользкий шарик легко покатился по его животу…

Мир взорвался, как граната, начиненная обжигающей тьмой.

* * *

Сява грохнул закопченный чайник на плиту. Тараканы суетливо разбежались. Но смылись они недалеко. Они всегда поблизости паслись, а когда загорались конфорки – ломились в щелки, но с плиты не уходили. А зачем? Тепло им, жрачка сверху падает – сплошной оттяг, а не жизнь. Всем бы так жить…

Сява невольно втянул голову в плечи, прислушиваясь. Папахен храпел у себя в комнате, порою мыча что-то невнятное. Угомонился, теперь до утра не встанет. Теперь он, Сява, в доме хозяин.

В бараке дуло из всех щелей. Сява привычно наклонился поближе к гудевшему чайнику, ловя струю теплого воздуха, осторожно, чтобы не обжечься, поднес к его раскаленным бокам ладони.

Тепло, хорошо. Щас чайку с батоном! У него еще шоколадка припрятана, сладенькая, молочная. А потом закурить, неторопливо затянуться – и ка-аайф…

Тараканы взволнованно перебегали между дальними горелками, прятались за кучами мусора, валявшимися тут со дня сотворения мира. Плита была тараканьей страной. Вдобавок множество паршивцев угнездилось под потолком, возле мохнатой от пыли вентиляционной решетки.

– Чё, букашки, шебуршите? – обратился к ним Сява. – Лапками машете?

Тараканы, вроде как соглашаясь, зашуршали активнее.

– Машете, – удовлетворенно кивнул Сява. – А кто в доме хозяин, вы в курсе?

Тараканы были не в курсе.

– А вот я вас сейчас поджарю, тлей! Чтоб знали.

Он включил соседнюю горелку. Тараканы торопливо порскнули врассыпную. Один, самый непроворный, заметался в углу, отступая от язычков пламени. Сява вывернул горелку на полную мощность, чтоб у него земля под ногами загорелась. Таракан отчаянно рванул напролом – и прорвался-таки к своим. Сява недобро прищурился и попытался схватить ближайшего гада. Тараканы сиганули в разные стороны. Он промахнулся еще раз, а потом все-таки зацепил одного. Тот отчаянно задергался в его пальцах.

– Тва-арь, – довольно хихикнул Сява. – Иди сюда, маленький, иди, дядя Сява тебя погреет…

И бросил таракана прямо на раскаленную конфорку, в центр голубого газового цветка.

Лепестки тут же хищно качнулись, конфорка задымила черным дымом. Таракан мгновенно обуглился, превратился в горелый комочек, а над ним изогнулся и заплясал оранжевый огонек.

– Что, жарко, да? Жа-арко! – потешался Сява. – Поэтому у меня есть для вас специальное предложение – туристический рейс, прямо на Канары! Ну, кто тут самый смелый?

Смелых не нашлось.

Крохотный уголек догорал на конфорке.

Тянуло гарью.

Он выключил бешено исходивший паром чайник, а горелку оставил полыхать во всю мощь. Тараканы перебегали туда-сюда, как партизаны, по краю плиты.

– Кто еще хочет на Канары? – зловеще поинтересовался Сява, наливая себе чаю. – А может, в Египет, а, парни? Горящие путевки со скидочкой, а? Щас, мигом организую.

Он вернулся к плите и нацелился схватить здоровенного рыжего разведчика: тот бесстрашно вскарабкался на дальнюю холодную горелку и нервно шевелил усами.

– Нюхаешь, скотина? – ласково подмигнул Сява. – Сейча-ас мы тебя на курортик, сейчас…

Из комнаты отца послышался грохот и дикий звон бутылок. Сява присел, как таракан, метнулся в коридор и замер, нервно прислушиваясь. Вопль, невнятная матерщина – и вновь зазвучал раскатистый храп. Хорошо, это хорошо. Наверно, папаша просто с дивана во сне спланировал. Это ничего, это с ним бывает.

Резко пахнуло удушливым чадом плавящейся пластмассы – он еще успел удивиться, уж не сгоревший ли таракан так воняет? – и тут какой-то невидимый зверь вцепился ему в поясницу. Когти мгновенно разодрали мышцы спины, и Сява, не помня себя, заорал, задохнулся, корчась от невыносимой боли. Изворачиваясь и колотя себя по спине и бокам, он ввалился обратно в кухню. Вовсю полыхал газ, а кто-то, напавший сзади, вырывал из его спины куски мяса. Откуда-то повалил черный дым. Сява закашлялся, закружился по кухне, роняя табуретки, и рухнул под стол, продолжая дергаться и хрипеть. Откуда ему было знать, что длинный язычок пламени коварно лизнул сзади его китайскую, заношенную до блеска «адидаску», когда он подошел к чайнику! Синтетика сначала затлела, потом радостно полыхнула, мгновенно съежилась и потекла, вплавляясь в его кожу.

Куртка лопалась у него на спине, а ему казалось, что какой-то зверь выворачивает ему ребра и пытается вырвать его лопатки, упираясь в спину когтистыми лапами.

Сява завыл, забился на пределе сил, ударился головой о ножку стола. Стол перевернулся. Следом ему на голову рухнул почерневший потолок, и последнее, что он увидел, – разбегающиеся в разные стороны, пылающие огненные тараканы.

Если хочешь – беги…

Встрепанный мальчишка сидел на скамейке перед домом, монотонно раскачиваясь и негромко повторяя вполголоса: «Отче наш, иже если на небесех… отче наш, иже если на небесех… отче наш, иже если на небесех… отче наш…»

Пацан выглядел таким напуганным, что хотелось погладить его по голове, утешить – и он уже протянул было руку… но вдруг понял, что это он, он сам сидит сейчас на скамейке! Медленно, очень медленно в его голове сложилось: пацан – это он, Сашка, и есть! Сидит, перебирает ключи на связке – и бормочет, бормочет себе под нос загадочное: «Иже еси на небесех…» – молитву, которую он так и не удосужился выучить до конца. И качается туда-сюда, как тонкая рябина на ветру.

Тут Сашка окончательно «совместился» с самим собой.

Он перестал раскачиваться, удивленно звякнул ключами. Светлая, легкая ночь стояла вокруг. Над его головой вкрадчиво шелестели березы. Сзади, сразу за скамейкой, начиналось болото, там урчали лягушки, свистели и щебетали бессонные птицы. Во дворе было пусто, машины перемигивались красными глазками сигнализаций. Он был совсем один. На животе его горело и жгло темное пятно, будто на кожу плеснули кипятком или он случайно прижал к пузу раскаленный утюг.

Сашка задрал футболку, отметив между делом, что на нем черные спортивные штаны и что он босиком. В районе солнечного сплетения на коже расплывалось красное пятно. От него исходил явственный, ощутимый жар.

Ожог.

Это самое… как же… обо что он так обжегся?!

Сашка потер переносицу, пытаясь вспомнить. Как мама на дежурство уходила – это он помнил. Бригаду отморозков – помнил, сандалию Биты у своего лица – помнил, доски на полу беседки – помнил, никогда их не забудет… Как он перекисью мазался, как на диван прилег, как мысленно шинковал на мелкие кусочки Черепа с бригадой – отлично помнил… А дальше? Почему он сейчас не дома, в теплой кровати, а здесь, на улице?

Никакого ответа. Пусто. Темно.

Черный квадратный провал словно образовался в его памяти, как вход в бабушкин погреб. Оттуда всегда еле заметно тянуло сыростью, холодом и влажной землей. Сашка вытер лоб, вздохнул, снова зазвенел ключами.

Кажется, он проснулся ночью… Он иногда просыпается по ночам, это нормально. А что дальше было? Отчего он проснулся? От холода, да, точно – от холода. Он попросту замерз. А потом? Кажется… кажется он что-то нашел… Да, нашел. Нашел что-то… что-то горячее. Он проснулся, а на нем лежало что-то горячее. Но не утюг, нет. Кто бы ему на брюхо утюг-то плюхнул, в пустой квартире?! Вряд ли он такой уж лунатик, что самому себе раскаленные утюги ставит на живот.

А это было что-то… что-то маленькое.

Нет, точно не утюг.

Но дальше в памяти клубилась тьма, как в прошлогодней жестянке из-под печенья. И – ни крошки в углу, ни намека.

Сашка подумал, что надо бы подняться с этой лавочки и идти домой… Покосился на железную дверь подъезда – и остался сидеть. Железная – это хорошо, такую и ногами не вышибить, разве что бревном. Нет, домой он не пойдет… Домой идти нельзя. Черт его знает, почему, но никак нельзя! От мысли, что ему придется хотя бы просто подойти к подъезду, в душе его поднялась волна дикой паники. Ну и ладно. Он и тут спокойно посидит – до утра. А что? Скоро уже совсем рассветет… наверное. Сашка хлопнул себя по карману, хотел взглянуть, который час, но вспомнил, что мобильник остался у Черепа, и поморщился.

О Черепе он подумал как-то мельком, без ненависти. Боевые раны, похоже, поджили за ночь, только бок побаливал да подбородок саднило. Зато пятно – след – на животе разгоралось все жарче, как маленький костер, разведенный прямо на коже. Горячо, очень горячо…

– Скоро мама придет, – вслух подбодрил себя Сашка и принялся перебирать ключи, приговаривая. – Скоро мама придет, молочка принесет… скоро мама придет, молочка принесет… скоро мама придет, мо…

Эта глупая фраза вдруг оборвалась на полуслове.

По болоту, в кустах, кто-то ходил!

Болото, надо сказать, было самым настоящим, диким. Начиналось оно почти рядом с домом, в ближнем лесу, и одним своим краем утекало в лесные дебри, в путаницу замшелых пней и коряг. Сашка туда пару раз слазил – и ему там категорически не понравилось. Насупленные хмурые елки, сплошь оплетенные бледным лишайником, непролазный бурелом, совершенно озверевшие комары. Сашке тогда почудилось, что комары вот-вот обхватят его своими бледными вампирскими лапками и унесут куда-нибудь «на зимовку», в черную густую тень. Чтоб сожрать его в своей комариной берлоге без всяких помех. Поэтому Сашка из болотного царства быстренько сбежал, оставив комарам пару стаканов собственной крови.

Говорят, в лесу звери водились – лоси, лисицы, зайцы. И волки, говорят, сюда забредали. Сашка, правда, волков ни разу не видел, да и лосей тоже – не довелось как-то. Никого он там не видел, если честно, кроме комаров. Но что места кругом дремучие, знал наверняка.

Лес кончался аккурат на углу, у самого дома. Тут болото выпускало длинный водяной язык, по границе которого шелестели густые красные кусты и начинался, собственно, обычный двор, где росли привычные березы.

Сейчас кто-то копошился там, на границе двора с болотом.

Саша прислушался, махнул рукой, разгоняя нудно звеневшее облачко комаров. Он для комаров, наверно, как супермаркет – налетай, пей, веселись…

В кустах что-то отчетливо чавкнуло, чмокнуло.

Сашка сполз со скамейки.

От другого угла дома начинался пустырь, а сразу за ним – центральная площадь, а там – круглосуточные ларьки, дорога, остановка, мэрия. А в мэрии – охрана… Охранял мэрию почтенный уже пенсионер, но, главное, он был живой и не спящий! Сашка покосился на окна своего дома – все они были черны, как сама ночь. Только окна в подъезде, внизу, горели ровным желтым светом, и сквозь них виднелась серая, почему-то жутковатая лестница.

А вот если заорать изо всех сил – кто-нибудь проснется?

В кустах снова чавкнуло. Уже поближе к скамейке.

Сашка перехватил тяжелую связку ключей поудобнее, примериваясь – можно ли ими кого-то ударить? Ключи не помещались в кулаке, выскальзывали и бестолково позвякивали. Если и врежешь кому такой связкой – только руку себе отобьешь. Надо было вместо брелка свинцовую биту к кольцу подвесить, да только уж теперь поздно рассуждать… Он нагнулся и заглянул под скамейку. К счастью, в траве валялись вполне приличные булыжники. Сашка быстро сложил их перед собой вместе с ключами, а один камень сжал в кулаке. Полезная штука, пригодится.

Камень оттягивал руку, горячее пятно на животе пульсировало в такт биению сердца. В кустах свирепо чирикали, стараясь заглушить друг друга, бессонные птицы. Может, ему все почудилось? Ему в последнее время постоянно что-то чудится… Дома чудится, теперь вот – на улице.

И в памяти провалы какие-то нехорошие. Вот откуда у него ожог на животе взялся? Что это было? Что-то странное… Что-то ненормальное, жуткое, отвратительное…

Сашка уже почти вспомнил, но тут, отвлекая его внимание, отчетливо зашуршали кусты. Если и это ему тоже чудится, то очень уж реалистично.

Он тяжело задышал, жадно хватая ртом воздух вместе с комарами. От угла дома послышался долгий, с переливами свист. Наверное, так свистят вампиры, подзывая своих дружков-кровососов. Сашка резко обернулся.

Это была Вега!

Все в той же черной бандане, только шорты она сменила на джинсы, чтоб комары не слишком закусали. Волк у нее на футболке насмешливо щурил хищные глаза. «Что, двуногий, страшно?» – так и читалось в его взгляде.

И Сашка понял, насколько же ему действительно страшно.

– Ты давно тут? – буднично спросила девчонка.

Ничто-то ее не удивляет! Подумаешь – кто-то среди ночи по скамейке камни раскладывает, босиком на земле стоит, между прочим! А что тут удивительного, правда? Куда ни зайди – в любом дворе по ночам мальчишки в компании булыжников тусуются.

– Не знаю, – честно ответил Сашка, – полчаса или час. Не помню.

– От него сбежал?

Сашка пожал плечами. Он не знал, от кого он там сбежал. Может, от летающего утюга. Или от чайника. Знал он только одно – домой идти нельзя, ни в коем случае.

– А мама твоя где?

– У нее дежурство ночное.

Вега дернула себя за косичку, подумала.

– Ладно, айда ко мне. А она тебя искать не будет, когда вернется, мама твоя? А то, гляди, еще всех ментов в городе на уши поднимет… меня однажды искали с ментами, я знаю.

Сашка неопределенно передернул плечами. Мама должна вернуться к обеду. К тому времени он придумает что-нибудь. Скажет, что в квартире газом воняло, крыша протекла, холодильник нагрелся или еще какая-нибудь непредвиденная катастрофа случилась (можно даже воду на пол налить – для убедительности). И поэтому лучше им у тети Лены переночевать. А потом… лучше вообще потом квартиру продать и переехать! А пока продавать ее будут – он туда натащит всякого… ну там, сами знаете – чеснок, крестик, осиновый кол. Каких уж вампиров он собирается разгонять с помощью чеснока, Сашка и сам не знал, но подумал, что для начала нужно выломать в осиннике за болотом хорошенький дрын. По-любому, пригодится.

– Давай ей эсэмэску скинем, чтобы она не волновалась, – предложила заботливая Вега, – а то потом замучаешься перед ней оправдываться. Будешь правду говорить – а все равно не поверят тебе.

– Давай, – податливо согласился Сашка.

Вега достала мобилу. Но вдруг повернулась, всмотрелась в гущу кустов, прислушалась.

– Кто это у вас тут бродит? А… собака-призрак.

– Кто?! – вздрогнул мальчишка.

– Собака-призрак. Ее два года назад уроды одни утопили, вон там, в лесу, в болоте, знаешь, где автомобильные шины набросаны. Вот она и бродит, ждет.

– Чего… ждет?

– Их ждет. Они примерно твоего возраста были, вот она и выбралась поглядеть – может, ты тоже из их компании?

– А если бы, ну… тоже?

– Не знаю, – кровожадно улыбнулась Вега. – Бросилась бы на тебя, зализала, наверно, до смерти от счастья! Хотя… я ее видела прошлым летом, когда болото почти пересохло – у нее и языка-то нет. Один скелет с обрывком веревки на шее. А зубы – во! И глаза зеленью отсвечивают. И когти на лапах, как бумеранги. А на когтях – трупный яд.

Сашка уставился в заросли. Показалось, что оттуда накатывают волны холодного воздуха. И тень какая-то вроде мелькнула. Или нет? Ночь хоть и светлая, а все равно не разобрать ни черта.

– Прямо собака Баскервилей, – с дрожью пошутил он. – Помнишь, как в «Шерлоке Холмсе»: «Остерегайтесь болот, в час, когда силы зла выходят на охоту…»

– Ну а чего ты хочешь? – хмыкнула Вега. – Болото же! Как же на болоте – и без сил зла? Только она не воет, как та, баскервильская, языка у нее нет. Зато она трясину приманивать умеет.

– Хватит загибать-то! Нет тут никакой трясины.

– Во балда! – Вега аж руками всплеснула. – Возьми любого человека, хоть какого угодно – бывает упырь упырем, а сердце-то у него все равно есть. Вот так же и с болотом. Пусть крохотная, а трясина там есть. Черное окно называется, чаруса, болотное сердце. Только она прячется до поры до времени. А провалишься туда – считай, все, гудбай.

– Что, вообще не выбраться никак? Засосет? – Сашка непроизвольно поежился.

– Засосет. И не куда-нибудь, а в мертвое озеро. А то ты не знал? Под каждым болотом есть такое озеро, и все они между собою связаны черными подземными реками… Ладно, не пялься ты так туда, она нас не тронет. Скажи лучше, что твоей маме написать? Только учти, я свой номер скрою, чтобы она мне не трезвонила. Не люблю я с чужими родителями объясняться, уж извини.

– Напиши, эээ… напиши, что я у Лешки ночую.

– «Привет, мама, я сегодня у Лешки ночую» – так?

– Да, нормально. И еще, что я мобилу дома забыл, пусть не дергается, я ей днем перезвоню.

– Все, эсэмэску я отправила. Пошли, у нас еще до утра дел много.

Сашка сунул ключи в карман, оглянулся в последний раз на кусты, где притаилась собака-призрак, – и они пошли.

* * *

Огонь, примериваясь, лизнул березовый ствол. Береста вспыхнула мгновенно и жарко, радостно, будто всю жизнь мечтала сгореть. Череп хлестнул по волне пламени мокрым лапником, но оно буквально через секунду насмешливо возродилось на том же самом месте. Повалил дым, и ему пришлось отступить. Береза затрещала. Дым душил, выедал глаза, слезы лились по щекам потоками, все плыло вокруг него, жар опалял лицо.

Череп неосмотрительно вдохнул жаркий воздух полной грудью, закашлялся и отступил, пригибаясь. Пламя хищно побежало вверх по стволу. Траву вокруг дерева он погасил, но тут и там курились дымные очажки, искры летели во все стороны. У него на глазах отскочивший в сторону уголек упал на сухую кочку, и тотчас язык пламени рванул вверх, вся кочка разом занялась, затрещала. Череп с ненавистью обрушил на нее мокрые ветки – и трава тотчас закурилась едким дымом, от чего он закашлялся еще сильнее.

Кто-то дернул его сзади за плечо – Бита, конечно, весь в копоти, волосы обгорели, только белки глаз сверкают. Череп тупо смотрел, как приятель беззвучно шевелит потрескавшимися губами, а его подпаленная челка смешно закручивается вверх. Звук его голоса возник в ушах внезапно, будто его включили.

– Уходим, брось! – прохрипел Бита. – Тут уже все кругом горит! Все, хана!

Пока Череп, пригибаясь, махал, пытаясь сбить огонь лапником, смотреть по сторонам ему было некогда. А теперь он быстро сориентировался. Огонь, оказывается, прополз по траве за их спинами и уже радостно и мощно ревел в молодом ельнике, дыбился возле вывороченной сосны. Все вокруг заволокло дымом, поднимавшийся снизу ветер раздул в камышах настоящее огненное озеро. Они сунулись было назад, к тропе, но там страшно полыхал невысокий сосняк.

– Там мы не пройдем! – Бита подавился кашлем. – Вокруг озера давай, сюда!

Он проломился, задыхаясь, сквозь еловую поросль, запетлял по дымному лесу. Череп тяжело хрипел за его плечом. Метров через сто дым перестал забивать легкие, и Череп без сил повалился в белый высохший мох. Бита рухнул рядом с ним.

– Ты пожарным звонил? – спросил Череп через минуту. – Горит ведь!

– Чего я, больной, что ли?! Они ж потом привяжутся – не отвяжутся: да что ты там делал, да зачем там ходил-бродил, да не ты ли, свинья, и поджег?! На фига мне такой геморрой? Охота тебе связываться – сам им звони, короче. А я и так у ментов в черном списке. Мне лишние проблемы ни к чему.

Череп прислушался. Ветер гудел в верхушках деревьев, лес стонал, как живое существо, шуршал, качались стволы деревьев, трещали их ветки.

– Ладно, турики дым увидят – сами им позвонят, – решил Череп. – Место людное. Пошли, нам вокруг озера еще часа два в обход переть, домой вернемся затемно…

Сердце его тяжело бухало в груди, язык противно прилипал к пересохшей гортани, глаза слезились. От дыма слегка подташнивало. Череп не жрал с обеда, но есть совсем не хотелось, а хотелось только пить, пить и пить.

– Свернем, тут родничок есть, чуть в сторонке, иначе я подохну, если не напьюсь.

Бита только вымученно кивнул. Ему сильно досталось – покрыло его языком пламени, и теперь он осторожно дул на красную обожженную кисть.

– Герой, – невольно хмыкнул Череп. – Звони пожарным, они тебе медаль дадут. Во всю попу!

– Да я б потушил, если б не ты! – вяло окрысился Бита. – Ты виноват, ты меня оттащил за каким-то хефреном, падре!

– Ага, потушил бы… Не хотел я, чтобы ты в шашлык превратился, падре, ты сам… Ладно, валить надо отсюда пошустрее.

Переругиваясь на ходу, они свернули на тропу, ведущую к роднику. А ветер выл над лесом, трепал верхушки елей, и лес гудел все сильнее, хлопали ветки, будто деревья хотели оторваться от земли и улететь, унося в своих корнях, как в цепких когтистых лапах, ручьи и озера.

* * *

Сашка, чертыхнувшись, заскакал на одном месте, затряс босой ногой – колючий камешек больно впился в непривычную к подобным экстремальным походам ступню. Это был примерно двести пятьдесят первый камешек с начала пути. А уж каким зверским орудием пытки для пяток оказались сосновые шишки, уму непостижимо! Инквизиторы дружно рыдают от зависти, изливают слезы целыми тазиками. Это же не шишки, это мечта ниндзя! Впрочем, то и дело впиваясь в его пятки, они странным образом прочистили ему мозги. Недаром говорят – сердце в пятки ушло. Мозги, наверно, от страха прячутся там же, в пятках.

Нет, Сашка так и не вспомнил, что же произошло ночью в квартире. Но отчего-то он совсем перестал волноваться. Действительно, что уж тут переживать, коли ты топаешь рядом со слегка свихнувшейся девчонкой, направляясь неизвестно куда. С девчонкой, которую ты видишь второй раз в жизни, которая вдруг явилась среди ночи, спугнула собаку-призрака и теперь травит байки из жизни оборотней и вампиров! Каких еще чудес после этого ждать от мира? Разве что стада мохнорылых розовых слонов. Или волнующей душу встречи с одиноким говорящим холодильником.

Сашка ничему бы уже не удивился, но спящий город был пуст и тих. Ни одного, понимаешь, щебечущего на дереве слона!

Впереди замаячил железнодорожный мост, за которым угадывалась Ладога и начинались частные дома с огородами.

– Скоро придем, минут десять осталось.

Девчонка точно умела читать чужие мысли.

Сашка потер ногу. Они шагали по теплому асфальту, по самому центру пустой дороги. Редко-редко мимо них проезжала машина, ее было слышно издалека, и Вега заранее сворачивала к обочине. Тут-то Сашка и начинал чертыхаться, выковыривая из ступеней вредные камешки, – вся обочина ощетинилась сплошной каменистой россыпью. А вот на асфальте было хорошо – шершаво, твердо, тепло.

– Трясину бродячую можно приманить на жабу. Если кто-нибудь придет в безлунную ночь на болото и запалит маленький костер, жабу с собой возьмет – тому трясина и явится. Ровно в полночь, когда угли прогорят, жабу надо бросить в центр костра…

– Откуда ты все это знаешь? Неужели кидала?

Вега покрутила пальцем у виска:

– Дурак, что ли?! Живых тварей мучить нельзя. Это – закон!

– Какой такой закон, интересно?

– Мой, личный. У каждого есть свой закон. Вот у тебя – какой?

– Нет у меня никаких законов, – ответил Сашка, который, честно говоря, никогда ни о чем подобном не задумывался.

– Значит, ты его просто еще не открыл.

– А ты, значит, открыла? На болоте, с жабами?

Вега долго молчала, потом нехотя ответила:

– Я видела один раз издалека, как ее жгли. И трясина пришла на зов… А они… Все они отчего-то думают, что смогут подчинить ее себе. А бродячая трясина – это тебе не жаба, и даже не собака, она всегда дикая. Из нее один ход – в мертвое озеро.

– Где хоть озеро-то это легендарное?

– Да совсем неподалеку отсюда, кстати. Знаешь ведь соседний поселок? Там болото и начинается, за Чертовой грядой.

– Не-а, не был я там.

– И не ходи. Дурное место! Хутор стоит заброшенный, финский, а под ним – как раз – проход. Туда всех болотных мертвяков течением сносит. Ты в курсе, что те, кто в болоте утонул, не разлагаются? Только чернеют все, насквозь, от торфа. Так веками черные и лежат. Может, миллион лет пройдет, земля развалится, а они все будут лежать.

– Жуть какая…

– Да… Тех мертвецов, которых болотный хозяин к себе не принял, подземные реки тащат в Мертвое озеро. И они там колышутся на дне, течение их качает, убаюкивает… И спят они вечным сном, но вполглаза – ни живые, ни мертвые. Разные там попадаются утопленники: и молодые, свежие, и совсем дряхлые. Говорят, в наших краях тыщу лет назад лопари жили, «оленьи люди». Святилище их викинги разорили, где-то возле Чертовой гряды оно было, и олений шаман проклял это место. Викингов поубивали, а трупы побросали в болото. Но болотный царь почуял проклятие и повелел убитым викингам вечно охранять Мертвое озеро. С тех пор они стоят там, на дне, в своих кожаных доспехах и рогатых шлемах, только их длинные волосы клубятся, растекаются по течению. Есть такое злое колдовство, когда волос утопленника оживает, превращается в длинного червяка, тоненького такого, отрывается от головы – и плывет…

– Поэтому из болота воду пить нельзя?

– Почему? Пей себе на здоровье, хотя лучше из родника, конечно, или из колодца. В болоте вода чистая, торф ее процеживает. Только она темная и железом отдает. Ну, прокипятить ее желательно, все-таки микробы.

– А вдруг червяка проглотишь?

– Червяка так просто не проглотишь, он же колдовской! Это, если хочешь, и не червяк, а ожившее проклятие. Если судьба твоя такая – его проглотить, – то ты хоть в пустыню перекочуй, а все равно проглотишь. Он и через кран залезть может: ты зубы чистить – а он вылезет из крана и в язык тебе вопьется. И внутрь мгновенно – рррааз! Ввинтится.

Сашка сглотнул.

– И… что?

– И тотальный капут. Он сначала твои глаза изнутри выест, а потом в мозг залезет и начнет его жрать. А перед этим в сердце укусит, чтоб человек никакой радости вообще не чувствовал. От этого в мозгу сдвиг и происходит, человека к болоту начинает тянуть. Вроде человек-то нормальный с виду, только болото повсюду ищет. – Вега как-то странно засмеялась. – А потом как-нибудь уйдет он однажды в лес – и все, с концами. Только на краю болота он обязательно оставит что-нибудь: шарф, там, ботинки, сумку…

– Зачем?

– А если кто-то эту его вещь подберет, тому он после смерти и явится. Червяк его изнутри всего изгрызет, пока кожа одна не останется – пустая, разбухшая. А червяк-то растет, растет там, делится, множится. И все это клубится, волосится… кожа колышется, утопленник губами вспухшими шлепает, а в его глазах червяки извиваются. И сам он весь извивается, без костей, кожа полупрозрачная, и будто дым внутри клубится. Потом червяки кожу прокалывают и наружу одновременно лезут… Вот в этот момент он другому и снится.

Сашку уж передернуло. Вега умолкла…

В молчании они свернули под мост, прошли мимо тихих сонных домиков, тускло поблескивавших черными стеклами окон. За чьим-то забором гавкнул было пес, но Вега, поразив Сашку в очередной раз, повелительно рыкнула в ответ, как натуральная овчарка. Пес подавился лаем, хрипло возмутился было, тявкнув вполголоса, – и смолк.

Лязгнула старая кованая калитка. Сашка с любопытством огляделся. Впереди темнела дачная хибарка, каких много было понатыкано на берегу. Напротив нее горбился сарай, высилась груда прикрытых толем бревен, рядом – аккуратная, под навесом, поленница. Кругом угадывались кусты смородины, картофельное поле и густо засеянные грядки. Ногам стало холодно, сыро – на траве уже выступила роса. Вега свернула и пошла куда-то, он зашлепал следом за ней по холодной скользкой глинистой тропке, ведущей в низинку, и под его ногами вдруг оказалась теплая, выложенная плитками дорожка.

– Это наша дача, – пояснила Вега. – Никого тут нет, не стесняйся.

Сашка и не стеснялся. После утопленника с волосатыми червяками во всем теле ему никто уже был не страшен.

Они спустились к самому озеру, где притаилась древняя баня с крытой широкой верандой. Вода подбиралась к самым ступенькам, плескалась там, мелкие волны тихо перешептывались друг с другом. Чуть поодаль огромная ель растопырила лапы над крышей. На другом берегу смутно белела лодка. Вега поднялась на веранду, позвенела ключами, толкнула дверь.

– Заходи, – пригласила она мальчишку, – не смотри, что это баня, я здесь часто живу, тут у меня целая комната имеется.

Сашка шагнул в гостеприимную, пропахшую березовыми вениками темноту.

Огненный человек

– Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу…

– Заткнись.

– Ненавижу, ненавижу, ненавижу!..

– Заткнись!

– Ненавижу, ненавижу…

Череп промолчал – надоело ему. Бита продолжал бормотать в такт своим шагам. А ночной лес его слушал, склонив ветки ниже, привлеченный монотонным жужжанием – что это за муравьишки копошатся под его лесным брюхом, что это за песенка, доселе им не слыханная? И Череп буквально чуял дыхание леса на своей спине. А Бите все было по барабану. Жужжит себе и жужжит, чертова жужелица! Пасть бы ему заткнуть одним ударом…

И Череп давно бы уже его пасть заткнул, но тогда пришлось бы блуждать по лесу в одиночку. А это куда страшнее!

Они сбились с дороги, уйдя от родника. Лес тут был, конечно, настоящий, не какой-нибудь пригородный парк, но Черепу и в голову бы не пришло, что в нем можно заблудиться. Все же знакомо, хожено-перехожено! С пригорка на пригорок, с тропинки на тропинку, от одной вырубки до другой…

Но они заблудились.

Будто кто-то нарочно перекинул тропки одну на другую, переплел их между собой, запутал, завязал в узел. Они выходили к знакомым вроде местам, тыкались и вправо, и влево, но все не туда, куда нужно. Вот и сейчас: сумерки чуть разошлись, деревья расступились немного – и замаячила впереди знакомая низинка, сплошь заваленная гигантскими валунами.

– Гремячка, – вздохнул Череп, останавливаясь. – Все, пришли! Отсюда в темноте не выйти. Все ноги себе переломаем. А назад я не пойду. Водит нас… Не, не пойду!

Бита остановился за его спиной, с минуту помолчал и выдохнул:

– Ненавижу, ненавижу, ненавижу…

На Черепа накатило такое острое бешенство, что он левой рукой вцепился в правую, сдерживая самого себя. Еще миг, и Бита покатился бы вниз по склону, а чем бы это кончилось – один леший ведает. Леший, хозяин леса, – он-то точно все ведает… А он драк не любит. Нечисть была совсем рядом – Череп ее прямо затылком чуял. Леший выпасал их, посверкивал на них из-за деревьев зеленым звериным глазом, ухал совой, квакал и урчал вместе с жабами в сырых ямах. Это леший их водит, точно! Может, зря они ту землянку раскопали? Поди, разбери теперь, что лесному хозяину так не понравилось… Но тропинки путались неспроста, ох, неспроста. Это же надо – с родника на Гремячку выйти!

Череп подозревал, что хозяину леса не понравился устроенный ими пожар, но лучше было об этом даже не думать.

Он прищурился, высматривая между валунами подходящую полянку. И осторожно полез вниз по склону. Следом сполз Бита, который наконец-то перестал крутить свою пластинку о «вечной любви». Полянка оказалась неплохой. Валуны лежали не впритык один к другому, давая простор корням не слишком высокой елки. Череп знал, что под ней сухо и тепло.

– Тут и заночуем, – он подтолкнул тупо застывшего Биту вперед. – Пошарь там, ветки сухие наверняка на землю нападали, а я тут погляжу.

Бита мешком рухнул под елку. Череп плюнул, опустился на колени, зашарил руками у корней. Глаза попривыкли к сумраку, но все равно деревья и камни сливались в одно темное пятно. Странно, в июне ночи светлые, прозрачные – а здесь словно темный дым клубится между стволами. Ему все-таки удалось нащупать несколько сухих сучьев, потом под руку попалась здоровенная ветка, которой он в этот миг обрадовался сильнее, чем сотне баксов. Больше веток вокруг не было, а далеко от дерева отходить он не рискнул. Когда леший рядом бродит – с тропы лучше ни-ни, обратной дороги все равно не сыщешь.

Череп вытащил нож (он всегда брал его с собой, и не только в лес), подлез под широкие еловые лапы и принялся их срезать. Ель им попалась роскошная, густая. Сразу запахло смолой, хороший был запах, добрый. Новый год полез в голову, какие-то детские игрушки, шарики, мандарины… Он бросил ветвь колкого мохнатого лапника на землю, уселся сверху, приминая ее. Собрал все шишки, какие смог нащупать, наломал сухих веточек, сверху уложил прутики потолще. Внутрь, под этот шалашик, запихнул пучки сухой травы. Щелкнул зажигалкой.

Пламя осторожно и как-то неуверенно пробежало по тонким прутьям, пригибаясь от малейшего дуновения. Но вот еловая смола весело затрещала, пыхнула дымом – и костерок враз разгорелся, затрепетал, заплясал.

– Ненавижу, – тупо «приветствовал» огонь Бита.

– Да заткнись ты, наконец!..

Бита заткнулся. Пламя осветило его лицо, измученное, испуганное, но при этом злое, словно всю дорогу Бита раздумывал – кого бы ему загрызть? Череп хмыкнул – сунься сейчас из-за дерева волк или, там, медведь, еще неизвестно, кто на кого кинется первым.

– Скоро рассвет, летом ночи короткие. Часа два осталось. А там и из леса выйдем. Ты пока, того, переоденься.

– В смысле? – не понял Бита.

– Ну, шмотки наизнанку выверни, – терпеливо пояснил Череп и потащил с себя футболку. – Все выворачивай на левую сторону.

– Ты что, и правда дебил? Зачем?! Обниматься будем?!

– Нас же водит, в натуре, ты чё, не понял? Леший водит! У бабки в деревне каждый сопляк знает: если тебя леший водит – все наизнанку надо переодеть.

– Сам ты леший, – истерично, со всхлипами, захохотал Бита. – Держите меня семеро, не могу! Леший!

– А ты смоги! Хозяин это, точняк! Тут ведь и младенец не заблудится, так-то. Тропа до города прямая – шлепай себе по ней и шлепай. А мы уже полночи в трех соснах кружим. Леший, он это.

– Ле-еший… – все не мог успокоиться Бита. – А ты, падре, я смотрю, полон суеверий! Кощея, часом, не встречал, а? Бессмертного?

– Как знаешь. – Череп старательно переодел кеды с ноги на ногу, так что правый оказался на левой ноге. Не очень удобно, ну, да он особо бегать-то и не собирался.

– А ты знаешь, почему Кощей – Бессмертный? – Бита, определенно, начал оживать, сидя у костра.

Череп не ответил, он шнуровал кеды.

– Потому что он – горец! – сам себе ответил Бита и снова заржал. – Ха-ха-ха! Горец, сечешь?

И Череп в первый раз ощутил мерзкий холодок между лопатками. Глаза у Биты были какие-то нехорошие, стеклянные. Белки его глаз покраснели от дыма, все в розовых лопнувших сосудиках, а поверх них – будто два выпуклых блестящих стеклышка.

Что это с ним? Ну, заблудились, ну, с кем не бывает? Ну, пожар устроили, тоже в общем-то дело житейское… Не потушили – так другие потушат. По лесу, конечно, долго петляли, ругались поначалу сильно, когда поняли, что на одном месте кружат. Обидно было – до дома-то, вон, рукой подать, а к дороге никак не выйти. Но тоже, в общем, преодолимо. Не в тайге же они заблудились, а рядом с городом. Даже леший – и то, не смертельно: покружит, покружит, попугает их всласть, да и отпустит…

С чего это Бита такой – то пришибленный, то ржет, как ненормальный? Он всегда был со сдвигом, а тут у него, похоже, в голове, реально, все контакты закоротило. Как они от родника отошли, так он и завел свою пластинку: «Ненавижу, ненавижу!» Сначала прибавлял: «Ненавижу лес, ненавижу деревья, ненавижу комаров, пни эти ненавижу и город наш, а уж людей как ненавижу, каждого ненавижу, каждого! Всех поголовно ненавижу, все ненавижу…» – а потом только это «ненавижу» и повторял, как попугай.

Впрочем, и такой Бита – все равно лучше, чем никакого. В лесу-то одному боязно. Особенно когда леший поблизости. Пусть уж лучше Бита этот будет со своим дурацким остекленевшим взглядом.

Череп немного повозился, уминая лапник под елью, раскладывая его у корней, чтобы получилось удобное гнездышко. Залез, примерился. Ноги, конечно, торчали наружу, но в целом ему было тепло и уютно: над головой ветви – шатром, задницу немного колет, но все же получше, чем на голой земле. Из шатра он вылез, бережно подкинул в костер веточки, ногой переломил треснувший толстый сук. Довольно фыркнул – часа на два этих обломков огню хватит, как раз, чтобы можно было мирно заснуть. Пристроил самый крупный кусок дерева в огонь, обложил его шишками, чтобы костер подольше тлел. Присел напротив Биты. Тот смеяться уже перестал, тупо глядел в огонь, и красные отблески приплясывали в его зрачках.

– Полезли спать, что ли? – позвал его Череп.

– Ты, падре, лезь, – откликнулся тот, – а я еще тут посижу.

– Ну, тогда и я посижу, падре. – Черепу отчего-то не хотелось засыпать, зная, что Бита остался снаружи.

Бита кивнул, будто так и было надо, и поворошил огонь палочкой.

– А ты знаешь историю про огненного человека? – вкрадчиво начал он, все так же глядя в огонь.

Черепа передернуло. Самое время – выслушать парочку кошмарных баек! Но Бита как будто и не заметил его движения: шевелил себе палочкой огонь и пялился на угли.

– Так вот… Я где-то читал, что пожар не сам по себе загорается: его приносит огненный человек.

– Терминатор, что ли? Крутой чувак, знаю такого. С огнеметом.

Бита на его подколку не отреагировал.

– И если, типа, ты видишь этого огненного человека – значит, на пожаре обязательно сгорит кто-нибудь. Потому что он приходит за душой сгоревшего. У него вместо лица – огонь. Кожа вся обуглилась и свернулась, как береста… А еще он танцует. Никогда не стоит на месте. Идет, идет, а за ним – горящие следы тянутся…

– Заканчивал бы ты, Бита, с рассказами своими. – Череп поежился и невольно оглянулся. Черной стеной стоял притихший лес. От этого ему стало еще страшнее – лучше было и не оборачиваться! На миг ему показалось, что среди валунов чернеет размытый человеческий силуэт.

– А еще, говорят, он может стать черным, как головешка. А потом – раз! – и вспыхивает разом, и уже весь из огня. И, когда он куда-то идет, на дорогу жир капает. Растопленный. И мясом воняет жареным… ты не чувствуешь запах?

– Все, я иду спать! – Череп не удержался, оглянулся еще раз, нервно зевнул – и полез под елку.

– Я тоже, сейчас… – Бита посидел еще с минуту, негромко сказал – в никуда: – А еще говорят, он может кое-что подарить. Например, свою руку. Или глаз… И тогда чувак, которому он это подарил, сумеет сжечь своего врага. Только за все потом придется платить, за все…

Голос Биты звучал все тише и тише. Помолчав, он бросил свою палочку в угли и полез следом за Черепом.

* * *

Невидимые колонки внезапно взорвались народной партизанской песней с чумовыми гитарами:

– О белла чао, белла чао, белла чао, чао, чао!

– Я думал, у тебя веники по стенам висят, – попытался перекричать накрывшую звуковую волну Саша. – Мухоморы, там, чучела жаб, кошка черная… А у тебя тут Че Гевара!

Вега сдержанно улыбнулась, убавила звук.

На стенах баньки висели рисунки – волки, несколько штук, большие акварели без всяких рамок. Сашку особенно поразила одна картина: ночной лес, если хорошенько присмотреться, превращался в голову огромного волка, насторожившего уши-ели, с глазами-звездами, а напротив него замер маленький белый силуэт человека, вскинувшего руки к небу.

– А кто это рисовал?

– Я, – ответила Вега, не отрываясь от ноутбука. Она шуровала в Интернете, что-то там листала, открывала, грузила страницу за страницей.

«Мог бы и не спрашивать», – хмыкнул про себя Сашка. Вега как-то мгновенно, за одну секунду, перетащила его из нормального мира в свой, ненормальный. Что он раньше знал о девчонках? Что они, по большей части, дуры, любят тряпки, котят и всякие «чувства», хихикают за твоей спиной и болтают, болтают, болтают… Все пацаны так считали.

А тут, пожалуйста вам – ночные прогулки, волки и рассказы про болотных призраков!

– А тебя родители спокойно сюда ночью отпускают? – Сашка спросил об этом, потому что такая ее свобода почему-то не давала ему покоя. Он-то, чтоб у мамы отпроситься на вечерок, вынужден был долго канючить и выслуживаться перед ней. А мама еще триста раз позвонит потом с проверками – где он, да как он, да не голоден ли, не озяб ли, бедное дитятко? Позору не оберешься, парни слушают с ехидными улыбочками, как он сердито бурчит: «Ну мам, ну еще полчасика, ну я точно вернусь к одиннадцати…» А тут полная свобода – гуляй себе, где хочешь, с кем хочешь, сколько хочешь! Наверно, у Веги родители тоже ненормальные. Факт, ненормальные. Нормальные разве такое кому разрешат? И, скажем для начала, нормальные люди разве так дочку свою назовут? Еще бы Сириусом ее назвали! Или альфой Центавра. А что, ей бы подошло.

– Я с бабушкой живу, – откликнулась Вега на его невысказанные мысли. – Она старенькая, думает, что я на самой даче ночую. И я ведь ее не обманываю. Просто ухожу иногда ночью сюда – вот и все. Она не в курсе.

– А тебе не страшно?

– Страшно. – Вега подняла голову от компьютера, и Сашке почудилось, что в ее узких рыжих глазах отражается настоящее пламя. Ерунда, конечно, это просто отблеск лампочки, но он так и примерз к полу. – Мне бывает очень страшно… иногда. Но я боюсь не того, чего боишься ты.

– А чего это я боюсь?

– Ты боишься темноты, девчонок, гопников, кладбищ, зомби; боишься драться; рассерженной мамы, еще целой кучи вещей… – Вега вновь уткнулась в экран, с пулеметной скоростью застучала по клавишам. Сашка набычился. Эк – сказанула! Да кто же всего этого не боится?

– А еще ты боишься того сгоревшего соседа, – буднично пояснила Вега. – Ты его боишься: ведь он положил на тебя свой глаз.

Сашка невольно вцепился в свой живот: изнутри так и шарахнуло холодом. Скользкий мокрый шарик словно перекатился под его пальцами. Ему стало дурно, и он сел прямо на пол, застеленный деревенскими полосатыми половиками.

– Мне все это приснилось!

– Нет, – безжалостно полоснула его ответом Вега, – все – правда! А куда ты, кстати, его девал – глаз? Такой слизистый, брр, да?

– Перестань! – взвыл Сашка. – Мне плохо, прекрати!..

– А кто сказал, что будет легко? – Она отбарабанила на клавиатуре последнюю победную очередь, оторвалась от компьютера и поглядела на него глазами, полными пляшущих языков пламени. И вот тут Сашке стало реально страшно.

Это она все подстроила!

Девчонка-маньяк с горящими глазами. Щас она… что-нибудь с ним сделает. А ему так плохо, он даже встать не может…

Зато встала Вега. Потянулась со вкусом, вышла на середину комнаты. В глазах у нее точно полыхало пламя. Как он этого раньше-то не замечал?! Чудовище с горящими глазами наклонилось и опустилось рядом с ним на половик. Протянуло руку… Сашка, скорчившись, попытался отползти…

Но рука догнала его.

Прошлась по его плечу. Легонько так…

Ледяная, будто ее в холодильнике держали. Или в морге. Вега, наверно, спит в морге. Или в леднике. В полузасыпанном картофельном погребе, где под слоем черной земли все лето хранится лед. У дедушки с бабушкой такой погреб был, рядом с домом, Сашка лазил туда, поеживаясь от сырости. Там еще пауки жили, величиной с вишню, серые, раздутые, с колючими волосатыми лапами…

И пахнет от нее землей. И ногти у нее хоть и розовые, а с черными траурными ободками, Саша бы зуб дал, что она ими землю скребет, когда в своем ледяном гробу переворачивается. А по ночам встряхивается и выходит на охоту…

* * *

Шрек блаженствовал, сидя дома.

Тренировка недавно закончилась. Он выложился по полной, как следует прокачал спину и пресс, покидал железо. Порадовался – на прессе наконец-то начали обозначаться вожделенные кубики, в точности как у его брательника.

Он гордился тем, что тягает железо не просто так, а по специальной программе, которую для него рассчитал старший брат. Там и бицепсы, и трицепсы, и во – дельтовидная мышца спины! Дельтовидная, не хухры-мухры! Брательник это дело знает. У него пресс – ого-го! Арбузы можно таким прессом колоть, из положения лежа.

Шрек брата обожал. Он и стрижку себе сделал такую же – коротко так, почти налысо, а спереди – чубчик. Крутота! И одеколон у него такой же, и «адидасы» с лампасами. И на стуле он сидит похоже – широко расставив колени, и курит один в один, зажимая сигарету в кулаке.

Подрастет – еще покруче брата станет. Тачку заведет. «Шестерку» с тонированными стеклами. А может, и «бэху» возьмет, подержанную, черную. Шрек улыбнулся и замурлыкал: «Черный бумер, черный бумер за окном катается! Черный бумер, черный бумер всем девчонкам нравится!»

Реальная, грамотная песня.

В чайнике забулькали первые, белые еще пузырьки. Они дрожали в нагревающейся воде, взлетали к поверхности, где стремительно лопались.

Шрек пошарил в шкафчике – что там есть сладенького? Хорошо после тренировки чайку бахнуть. Пару кружечек поллитровых. Да халвы умять с полкилограммчика, заморить червячка. А потом уже и пожрать конкретно можно, мать как раз с работы придет, сообразит что-нибудь.

Пузырьков становилось все больше, они перемешивались все быстрее, вода побелела, первая струйка пара вырвалась из носика. Чайник тихонько засвистел.

Шрек поставил на стол здоровенную тяжелую кружку с толстопузым котиком на боку, сунул нос в заварник, щедро плеснул в кружку черную заварку. Сыпанул пять ложек сахару. Подумал, добавил шестую. Бросил ломтик лимона.

Вода заиграла, невидимые токи побежали от днища к поверхности, разом вскипая белыми пузырьками. Пар заметался в замкнутом пространстве, пытаясь сорвать крышку, и та отчаянно задребезжала. Чайник затрубил, содрогаясь и выбрасывая струи пара. Шрек ухватил его могучей лапищей. Старая металлическая заклепка, удерживающая ручку, неожиданно разошлась, чайник резко дернуло вниз, и кипяток широкой дугой выплеснулся Шреку на ноги.

Он успел заметить, что полоса голой кожи между тапочками и спортивными штанами мгновенно покраснела и вздулась огромными пузырями. И через секунду в ноге взорвалась боль, сверху на него словно рухнул потолок и переломил ему сразу все кости. Он взревел и уронил чайник в дымящуюся лужу кипятка.

Муравьиный бог

– Чукча, – буднично вздохнула Вега и погладила его по голове. – Я же пришла, чтобы тебе помочь! Ты позвал – я услышала. Я всегда слышу, когда меня зовут. И прихожу, когда могу. Вот к тебе, к примеру, смогла. Странно только, что все в реальности, вживую… Обычно это больше похоже на сон. Меня словно выдергивает куда-то… туда. А сейчас – всё по-настоящему.

Сашка и сам теперь не понимал, что за наваждение на него нашло.

Ледяная узкая ладонь разогнала морок. Он вспомнил, как отброшенный им глаз с чмоканьем врезался в обои, оставив на них мокрое пятно… Как он с воем метался по квартире, как не мог попасть ногой в штанину, как уронил в прихожей стул и оборвал вешалку с куртками… Как ему показалось, будто что-то мягкое прыгнуло ему прямо на шею…

– Знаешь, как я испугался? – пожаловался Сашка, утыкаясь носом в ее плечо. – В жизни так не боялся, честно! Я думал, у меня голова изнутри взорвется.

– Знаю, – Вега притянула его к себе. И Сашка ее обнял. В первый раз в жизни! Обнял девчонку! И замер. И она тоже замерла, склонив голову. Он осторожно провел пальцами по ее спине, по выступающим лопаткам, и сквозь футболку почувствовал, какая у нее длинная, гибкая ямка – вдоль всего позвоночника… Вовсе не землей от нее пахло, а подсохшим сеном, клевером, земляничной жвачкой. А еще – близкой водой, озером, свежестью. А еще – дымом, но не ядовитым, пластиковым, а березовым, сухим, сладким. Сашка не открыл глаза, он и так чувствовал, как близко, совсем рядом, ее губы. Но не решался… Просто легко, невесомо прикоснулся к рыжеватым волосам на ее макушке.

Вега сама отстранилась от него, отошла к компьютеру, будто ничего не было и никто никого не обнимал. Спряталась за своим ноутбуком. Сашка следил за ней, сидя на половике. А коленки у нее, кстати, были горячие. Ладошки ледяные, а коленки – горячие. Он и через ее джинсы это почувствовал.

– Чай будешь? – деловой тон, как ни в чем не бывало.

Ой, все-таки надо книжку почитать по женской психологии! Вроде какой-то дедушка Фрейд об этом писал? Шарил в вопросе, хоть и дедушка. Надо, надо в библиотеку потом сбегать, а то все очень запутанно… Вот как ему себя теперь с ней вести?

Дав себе мысленный зарок насчет книги, Сашка поднялся на чуть подрагивающих ногах, прислушался к себе. Страх и дурнота прошли. Кровь горячо шептала в ушах, билось в висках, ему хотелось пить.

– Чайник включи, плиз, рядом с тобой, на столике. Выпьешь чайку, остынешь.

Нет, эта несносная Вега все-таки читает его мысли! Уши его так и полыхнули, черт знает, что она там могла вычитать в его голове! Сашка готов был бежать обратно, в ночь, наплевав на всю эту многочисленную нечисть вокруг, но Вега, к счастью, больше ничего не сказала.

Он щелкнул выключателем, пластиковый чайник заклокотал минуты через три, девчонка мигом расставила на столе чашки, достала заварку, плеснула в заварник кипятку. Потом извлекла из-под перевернутого ведра пакет с печеньем и леденцами, пояснила коротко:

– Ведро – это от мышей.

Сашка присел напротив нее, налил себе чашку горячего чаю, долго звякал ложечкой. Когда он был маленьким, ему нравилось так звенеть, казалось, что он едет на поезде в далекое-далекое путешествие, а впереди – волшебные страны, сокровища, приключения… И сейчас ложечка звякала, словно вагоны набирали скорость.

Вега развернула ириску. Оба старательно отводили друг от друга глаза, поэтому он не знал – горит у нее в зрачках рыжее пламя или ему это просто почудилось? Теперь он верил, что в ее глазах вполне мог полыхать настоящий огонь.

Колдовской.

Как отражение костра в ночной черной воде.

Сашка смутился и отчего-то разозлился. Он шумно отхлебнул глоток чая, стукнул ложечкой по столу и агрессивно начал:

– Вот ответь, почему он ко мне привязался-то, сосед этот? Ладно, пусть он сгорел. Я тут при чем?! Вега, нет, ты скажи! Что ему, соседей за стенками мало было? Мы там живем без году неделя. Или он всех уже достал, один я не в курсе?!

– Нет, он только к тебе… Понимаешь, ммм… как бы это объяснить… он тебя выбрал. Потому что в тебе кое-что есть. Какая-то тьма.

Она быстро глянула на него, ее рыжие узкие глаза блеснули.

– Ты очень хотел чего-то злого, понимаешь? Ненавидел кого-то. Хотел… обрести силу. А у него эта сила есть – вот он с тобой и поделился. Подарил.

– Поделился?! – Сашка заморгал. – Это глазом, в смысле, поделился?! На тебе, мальчик, мою волшебную гляделку, средоточие силы?!

– Нет. Глаз – это просто глаз. Знак. Забудь ты пока про глаз! Он передал тебе часть самого себя, понимаешь? Когда человек погибает такой смертью, он или искупает какой-то свой старый грех – или получает новую силу. А сила эта часто удерживает его на земле, не отпускает. Она тяжелая, знаешь ли…

– Куда не отпускает? – хмуро переспросил распаленный Сашка.

– Туда, – тонкий пальчик указал в потолок. – И туда тоже, – и палец опустился к полу.

– А я тут при чем? Я ему что, дорогу к могиле должен показать?!

– А ты эту силу хотел для себя, хотел ее заполучить, – терпеливо повторила Вега. – Вот он ее и отдал. Она у тебя теперь.

– Сила?

– Сила.

– Что, плюну я – и мир взорвется? Или у меня в глазах – лазерные лучи? Не чувствую я никакой силы!

– Это сила его боли, страдания. Он просто отдал тебе свою боль. А ты ее тоже кое-кому отдашь… или уже отдал. Смотри, я тут нашла на одном сайте. В новостях, вот.

Вега развернула к нему ноутбук, Сашка склонился над экраном. Прогноз погоды, лента новостей, поверх крупно – сообщение о пожаре в их районе, возле лесного озера. Тут же – комментарии кого-то из администрации, что, мол, на пожар бросили все наличные силы, сильное возгорание, но надеемся, что вскоре очаг будет ликвидирован…

– Ну и? – не понял он.

– Лес загорелся.

– Хочешь сказать, я его взглядом поджег?!

– Да нет же. – Вега шумно выдохнула, поерзала на стуле! – Я же говорила тебе, Сашка, что иногда вижу и слышу… ну, всякое. Странное. Трудно словами объяснить, но я это чувствую… Я услышала твоего соседа, я услышала тебя… а вот теперь – слабо, правда, – и другие голоса. Каких-то мальчишек. Ты должен их знать. Потому что ты их ненавидишь. Ты кого-нибудь ненавидишь?

– Пожалуй… – не стал скрывать Сашка.

– Ну вот, – обрадовалась Вега. – Ты, наверное, хотел им отомстить?

– Было дело.

– Так вот, ты им уже отомстил. И, если ты не остановишься, ты их убьешь.

– Каким таким макаром?

Вега прошлась по комнате, сняла с крючка пятнистый рюкзачок, вытащила фляжку и пластиковую бутылку.

– Долго объяснять. А я слышу, как рядом с ними трещит огонь. Давай-ка пойдем отсюда, я тебе по дороге расскажу.

* * *

Сашка ночью в лесу никогда не был и не знал, что в июне тут еще довольно светло. Он и без Веги, пожалуй, сумел бы дорогу отыскать. А что? Все видно.

Хотя, нет, не смог бы. Девчонка вела его тайными тропами: через ельник, напрямик, через какие-то страхолюдные выворотни, через поросший огромными кочками луг. И, наконец, вывела на проселок. Вот тут была светлынь, хоть до Петрозаводска шагай – с песней по жизни.

Только… страшно!

Сашка шел и вздрагивал, оглядывался, натыкался на негостеприимные сучки, спотыкался о корни. Он был городской житель, урбанист, продукт цивилизации. И бетонные, так сказать, джунгли были для него единственным родным местом.

А тут на тебе – лес! Все кругом шевелилось, скрипело, шуршало, посвистывало, поскрипывало, потрескивало – в общем, жило. Никогда еще он так ясно не понимал, что лес – живой. Живой и огромный. И полный, наверно, невиданных тварей. Все время ему мерещились какие-то глупости – ну, что сейчас из-за дерева выскочит кто-то. И не медведь, не волк, не человек – а кто-то черный, косматый, жуткий… И схватит его. И поволочет в неведомое мертвое озеро. Вега шагала себе впереди, он видел только ее спину, да еще ветки порой хлестали его по лицу. Она тут была как дома. Один только раз она приостановилась на развилке тропинок, ловя запахи. Дым уже давно слоился в воздухе, путался в кустах, полз по земле, словно одеяло из серой ваты. Небо померкло, вокруг заметно потемнело.

– Лес боится. – Вега повертела головой. – Всем деревьям страшно.

– А они разве чувствуют?

– Как и мы. Только по-другому. Они сейчас как люди, которых заперли в горящем доме. Ты бы боялся?

Сашка оглянулся. Ничего себе! Неужели эти сосны и ели, березы и вовсе незнакомые деревца чувствуют именно это? Тогда ему их жалко. Он-то хоть убежать может. А они – только стоять и ждать. Страшно подумать, что же чувствует дерево, когда рядом с ним горит соседнее? Это как если бы человек поблизости горел?

– Это не сказки, – тихо пояснила Вега. – Лес хочет, чтобы пожар прекратился. Он нам поможет. Сворачиваем, тут напрямик быстрее.

Наверное, уже наступило раннее утро, но сквозь дымное марево это было незаметно. Они сбежали под уклон, и, наконец, вышли к засыпанной камнями долине. Между валунами в расселинах пробирался узкий ручей.

– Гремячка! – обрадовался Сашка.

Хоть что-то в этом лесу было ему знакомо.

– Близко уже, – откликнулась Вега. Дымные полосы, свиваясь в ленты, ползли между камнями, как толстые серые змеи. Вега вытащила из рюкзака бандану, намочила ее в ручье и повязала на лицо, прикрыв рот и нос. Вторую бандану она протянула Сашке. Запасливая!

– Иначе задохнемся. Тихо! – Она вдруг шарахнулась в сторону и толкнула его за камень. – Тут «пожарники», замри! Во-он, видишь, вверх идут, к дороге… Просеку будут рубить. Только если верховой ветер в эту сторону повернет – бесполезно, накроет с головой огнем. Верховой пожар – он такой… не шевелись, не шевелись! Они, если заметят нас, в город отправят сразу, так что – шшиии!

Они застыли, прижавшись к серой в пятнах лишайника гранитной глыбе. Пожарные давно пропали в дыму, но Вега продолжала настороженно всматриваться в ту сторону. Наконец, она выбралась из укрытия на полусогнутых ногах, махнула Сашке ладонью. Прыжками они пересекли опасную тропу, и только когда с обеих сторон тропы поднялись серые скалы, Вега успокоилась.

Дым густел, заволакивал лес. Они спустились к самому ручью, Вега плеснула водой в лицо, смочила еще раз свою повязку. Сашка присел на камень. Вода отдавала дымом, все вокруг им пахло – хвоя, валуны, мох, деревья… Попалась бы им лягушка – и от нее наверняка воняло бы дымом. Стволы деревьев еле маячили в сером мареве, как привидения, дым струился и слоился, будто сшивал и заплетал в какой-то сложный серый узор весь лес. Казалось, Гремячку отдали на растерзание орде дымчатых пауков.

Откуда-то спереди до них донесся тихий поначалу треск. Сашка напрягся – началось! Они обогнули черную полосу дымившегося мха – и он увидел огонь.

Рыжий язык огня сыто глодал поваленную сосну, неторопливо переползая с ветки на ветку. Зеленые кусты отчаянно дымились. Огонь перебегал по коре, хищно вспыхивал на сухих кочках, опять опадал и прятался. Несколько елей тлели понизу, одна полыхала свечкой, и Вега обошла ее стороной.

– Под ноги смотри! – промычала она сквозь повязку. – Тут старые окопы, ямы: свалишься – костей не соберешь. А если горит еще и внизу – считай, все: шашлык. Если увидишь бурелом, сильное пламя или завал – не лезь на рожон, лучше обойдем.

Теперь они шагали прямо по пожарищу, перебегали от одного просвета в слоях дыма к другому, пригибаясь и кашляя. Дым не позволял им разогнуться. Лес вокруг них тлел, но попадались и нетронутые острова зеленого черничника. Серый пепел и черные хлопья сажи облепляли лицо. Некоторые деревья горели яркими свечками, Вега обходила их. Минут через пятнадцать они выбрались к оврагу, на гребне которого полыхала стена молодого ельника.

И до этого, мягко говоря, им было жарковато, а теперь началось поистине адское пекло. В лицо им ударила плотная волна раскаленного воздуха. Сашка почувствовал, что волоски на его руках сворачиваются, спекаются, кожа краснеет, воздух опаляет горло. Он упал, откатился в сторону. Маска-бандана нагрелась, испустила волну обжигающего пара, он сорвал ее, не зная, куда спрятаться от нестерпимого жара. Вега дернула его к себе:

– Вниз ныряй, вниз! Ползи, дурень, ползи… а теперь – галопом!!

Они рванули напролом сквозь плавящийся, колеблющийся воздух и скатились вниз по склону оврага. Перед их глазами замелькали маленькие черные скелетики елок, исчезающие в огненной пасти.

Тут, в сумрачной глубине оврага, тренькал ручей, огромные зеленые лопухи прикрыли их от дыма. Как будто и не было ничего. Вега окунула лицо в бочажок, отжала повязку. Сашка напился из фляжки. Девчонка легла на траву, вытянулась в лопухах, Сашка рухнул рядом. Обожженные руки ныли. Ужасно хотелось домой – и он гнал от себя мысль, что придется снова лезть в огонь, глотать горький воздух, задыхаться, чувствуя, как совсем близко гуляет смерть… Ведь по лесу сейчас вкрадчиво пробиралась его собственная смерть, выставляла красную морду из-за деревьев.

Хотелось сбежать.

Плюнуть на все.

Выжить!

Чего он там, дурачок, в комнате своей испугался – какие-то сны, черные лица, глаз мертвеца… боже мой, какая ерунда! А тут – реальный страх, настоящий. Как свернувшиеся, сгоревшие волоски на его запястье.

Что ж так страшно-то, господи?! Не хочет он никого спасать… Пусть они сами выпутываются, почему он вообще должен думать об этих придурках?! Да пусть они горят синим пламенем! Да хоть фиолетовым в крапинку! Туда им и дорога, козлам отмороженным!..

– Ты должен, Сашка, – как обычно, к чему он уже немного привык, ответила на его невысказанную мысль Вега. – Не для них. Для себя. Вот представь, что ты – воин и сейчас – война. Скажи, ты бы защищал добро?

Вега приподнялась на локте. Зрачки у нее были огромные, черные. Подпаленные брови, лоб и щеки – в грязных разводах, а на ресницах подрагивают капли невысохшей воды.

– Сдалось мне это добро! Я бы только тебя защищал, – честно признался Сашка, – и маму еще. А их-то я почему должен?!

– Не их, – Вега встала, – себя, только себя, пойми! Это твоя война, твой выбор. Тебе и решать.

Сашка зажмурился.

Не хотел он никуда идти. Не хотел. В конце концов – вот не встанет он сейчас… или встанет, но двинется прямиком к дороге, вслед за пожарными. Тропу он помнил, тут рукой подать. Дяди взрослые шибко обрадуются, что он из опасной зоны вышел. И вернется он к маме…

И что будет?

Да ничего!

Вега говорит, что у него теперь есть неведомая сила – вот и отлично. Пригодится! Это же как… как пистолет. Только круче. Как автомат Калашникова. С силой у него проблем не будет, у него как раз без силы были проблемы. А Вега заладила одно – добро, добро…

А вот не хочет он быть добрым! Хочет быть злым. Страшным. Пугающим. Зато никакой Череп к нему больше не сунется. Эх, как хорошо, как здорово – быть сильным! И пусть все его враги сдохнут!

А захочет – так он и школу подожжет, он ведь, вроде, способен теперь и на это. Круто, да… уроки отменят сразу. А еще можно в старый свой двор смотаться и джип поджечь, который Вася Окорок недавно пригнал. Про Васю все знают, что он бандюган, небось никто его жалеть не будет.

А сосед этот сгоревший… Разберется он как-нибудь! Он уже думал – святая вода, осиновый кол, крестик, там, серебряный. Это, конечно, больше против вампиров действует, но ведь и сосед у него не ангел, вдруг сработает? А не получится – он маму уговорит квартиру продать. Пусть этот несгораемый мужик свои органы новым жильцам подсовывает, раз у него так руки чешутся.

– Пошли, времени мало. – Вега топталась над душой, он следил за ней сквозь ресницы. Все косички искрутила.

– Смотри, облысеешь, – мрачно буркнул Сашка. – Будут тебя звать Лысая Вега.

Девчонка опустила голову, развернулась, молча зашагала вперед, вдоль ручья. Сашка со стоном выпрямился, поплелся за ней.

Тут, в овраге, дышалось легко. Шагать бы так и шагать, глядя, как ходят под ветровкой ее лопатки, как обозначается порою между ними гибкая впадинка, будь она неладна. Так нет же, у него впереди, по расписанию, – подвиг!

Овраг стал глубже, расширился. Опять появился дым, Вега натянула на лицо бандану. В конце оврага раскинулись сплошные свирепые кусты. Сквозь ветви им пришлось пробираться почти на животе.

– Кабанья тропа, – пояснила Вега. – Все, где-то здесь они!

– Кто здесь? Кабаны? – не удержался, съязвил Сашка.

– Кабаны не такие идиоты, чтоб в самое пекло лезть. – Вега развернулась, положила ладони ему на грудь. Знакомый уже лед просочился сквозь брезентовую куртку. – Сашка, пойми! Я даже не знаю, хорошие они люди или плохие. Они зовут – я иду. Наплевать мне, какие они. Они есть. Они живые! Они мучаются. Нельзя мучить живое. А им больно. Я чувствую.

Она убрала руки, но холод остался.

– Ну и пусть помучаются. – Сашку переполняло упрямство. – Тебе наплевать, а мне – нет! Это не тебя они в беседке ногами пинали. Они никого не жалели. Лохи мы, что их спасаем! Собой рискуем… а ради чего? Чтоб добро победило, надо же! А ведь добро тоже, того, с кулаками бывает. А еще лучше – с гранатометом. Вот это – добро, я понимаю! А за гопниками в огонь лезть, потому что я такой весь добрый, – это чистой воды маразм.

Но Вега его не слушала. Она напоминала сеттера, взявшего след. У Сашки в детстве был сеттер – веселый рыжий ирландец, бестолковый и шумный. К голубям точно так же подкрадывался.

Она вся вытянулась в струнку, словно ловя что-то в воздухе, и, определившись с направлением, рванулась вперед, и он поневоле ринулся за ней. Овраг вывел их к устью Гремячки. Ничего удивительного, ручей петлял по всему лесу, порою превращаясь в маленькую речку, порою – в ниточку ржавой вонючей воды. А дальше он впадал в болото.

Тут, на краю болота, елки сплошь заросли мохнатым лишайником, под ногами хрустел пересохший белый мох. Сашка никогда не забирался в такие дебри. Хоть фильм снимай – «Баба-яга и другие страшные бабы». Вега летела вперед, огибая ямы, перескакивая через оплывшие старые окопы. Один раз она молча указала Сашке – колючая проволока, осторожнее, мол.

А потом она спрыгнула в окоп. И Сашка спрыгнул.

Череп и Бита сидели тут – целехонькие. Бита вытаращился на них, точно перед ним явился сам папа римский. Сашка скривился. Поначалу, как только он увидел этих уродов, особенно крысиную мордочку Биты, – страх и ненависть ударили изнутри в его сердце с такой силой, что захотелось немедленно поджечь обоих. Сразу, чтоб не мучились.

– А вы… откуда?! – Череп, кажется, не поверил, что они – настоящие.

– Из общества защиты животных, – буркнула Вега. – Идти сможете?

– Куда?

– До городу Парижу!

– Ой, мы сейчас, сейчас!

Череп засуетился, а вот Бита, после первой вспышки оживления, потерял к происходящему интерес. И тут только до Сашки дошло, что Бите, похоже, очень худо. Он прикрыл глаза и монотонно раскачивался из стороны в сторону.

Вега заметно торопилась, постукивала ногой по земле.

– Мы вас выведем. Только скорее надо. Огонь сюда идет!

Череп, страшный Череп, с готовностью потянул за собой дружка:

– Вставай, Веня, ты чего, ну? Чего раскис? Давай, давай, осторожненько, ножками, вот так…

Сашка понимал, что радоваться нехорошо, но все равно – кровожадно радовался, глядя на Биту. А не надо им было по почкам его лупить, тем более – лежачего. За что боролись, пацаны, на то и напоролись, так-то!

– Погоди, – остановила Черепа Вега, быстро вытащила из рюкзака две повязки на лица. – На, завяжи, так дышать легче. А с этим что? Совсем плохо ему? Дыма наглотался?

Она склонилась над Битой, и Сашка поморщился. На его собственной груди еще сохранился холодный отпечаток ее ладоней. Ему было неприятно, что она дотрагивается до этого хмыря.

Череп подскочил с другой стороны, вдвоем они поставили Биту на ноги – и Сашка вздрогнул, поймав его взгляд. Как будто старого Биту выжгли изнутри, а из нового волнами изливалось лишь одно – ужас. Казалось, в его голове сидит свихнувшийся радист и сигналит, не переставая: «Смерть… смерть… смерть…»

Бита качался под дробь своей неслышной другим морзянки. Одной рукой он баюкал другую – кожа на ней вспучилась огромными водянистыми пузырями. Кое-где кожа вообще отошла от тела, и там виднелось красное, ничем не прикрытое мясо.

– Держи его, – приказала Вега Черепу.

Череп потянул Биту за здоровое плечо, и тот заорал. На Сашку накатило сильнейшее желание убраться куда подальше. Мигом пересохли губы, он нервно глотнул из фляжки, тоскливо оглянулся. Дым волнами подползал к ним, до их ушей доносился знакомый гул. Вега вытряхнула из рюкзака набитую лекарствами косметичку, принялась осторожно смазывать и заматывать руку Биты. Череп прижимал его к осыпавшейся стенке окопа, Бита дергался, а Сашке все сильнее хотелось сбежать.

– Все, давай! – Череп подтолкнул Биту к пологому спуску, и тот опять заорал.

– Сашка, помоги! – Вега сверкнула на него глазами. Сашка на подгибающихся ногах протиснулся к недавнему врагу.

– На плечо закидывай… да не слушай ты его вопли! Ветер сюда повернул, бежать надо! Вот так, на плечо… да не бойся!.. Ну, сожми, а что делать?.. Ребята, быстрей, быстрей, быстрей!

Они с трудом вытащили Биту наверх и понесли-поволокли, подхватив его под руки, как в кино про партизан. Бита, гад, оказался тяжелым. Метров через сто Сашка выдохся. Тот вдобавок обвис на нем мешком, приходилось, не слишком-то церемонясь, переть его волоком. А сзади волнами накатывал дым, теплый ветер становился все горячее, густыми хлопьями сыпалась на голову и плечи сажа, гул и треск смешивал с толчками крови в ушах. Бита цеплялся ногами за камни, их всех шатало на каждом шагу. Сашке ужасно хотелось его бросить. Футболка его насквозь промокла от пота под брезентовой ветровкой, бандана отчаянно мешала дышать, а уж Бита как ему мешал – слов нет! Ладно, он хоть орать перестал, только стонал, когда Сашка покрепче перехватывал его замотанную руку. Вега поверх бинта натянула на него свою курточку, мчалась вперед в одной футболке, волк на спине, почерневший от пота, тревожно задирал морду вверх.

Если начнется верховой пожар…

– Сюда, в овраг! – Вега юркнула в темный лаз в гуще низеньких елок. Тут втроем было не развернуться.

– На шею его закинь, быстрее, нельзя тормозить, ветер на нас идет! Быстрее, ну быстрее же!

Череп забросил Биту на плечо, как мешок с цементом. Хоть тут его плечи пригодились. Вега пробиралась первой по узкому проходу, Сашка шел замыкающим. Перед ним болталась голая спина Биты (его ветровка задралась), стриженый затылок, бессильные руки. В глаза Сашке лезла его красная распухшая ладонь.

Сашка то и дело оглядывался, тяжело дыша, – ему казалось, что огонь сейчас прыгнет в овраг и погонится за ним, как тигр. Он понимал, что это просто паника, но сдерживаться было ох как трудно! Ему отчаянно хотелось завизжать, оттолкнуть с дороги Черепа и бежать, набирая скорость, бежать, не разбирая куда, только бы подальше отсюда!

Череп споткнулся и привалился к краю оврага. Сашка с разгону ткнулся в спину Биты, отчего тот дернулся всем телом. Вега протиснулась к ним, потрогала повязку на руке, бросила Сашке фляжку:

– Глотни, сейчас наверх полезем!

Сашка хотел смочить высохшую бандану, но девчонка не позволила:

– Ты чего, там же открытый огонь, ты паром обожжешься. Ну все, с богом! Идем на прорыв. Готовы?

У Сашки закаменели челюсти. Вега задержалась на миг, провела ледяной ладошкой по его щекам, по волосам, привстала на цыпочки и тронула его губы своими губами.

– Ничего, все будет хорошо. Ты ведь больше не хочешь… ну… чтобы они сгорели?

Сашка тут же с готовностью представил, как огненный язык накрывает Черепа с Битой, как они корчатся, и кожа их сначала краснеет, потом сворачивается берестой, как шипит их кровь, брызгает жир, мускулы обугливаются и вкусно пахнет жареным мясом…

Его замутило.

Он с трудом помотал головой.

– Ладно, Сашка… Тогда – банзай!!!

Склон тут оказался крутым. Вега вскарабкалась первой, за ней полез Череп. Биту они прислонили пока что к земляной стенке оврага, Сашка прижимал его, чтобы он не упал. Бита, вроде, был в сознании, но тело его сделалось словно бы ватным – оно гнулось в самых неожиданных местах и все норовило сложиться, съежиться в комок. Череп свистнул сверху, Сашка попытался приподнять Биту за пояс, но у него ничего не получилось.

– Не могу! – заорал он. Дым выедал глаза. – Тяжелый, скотина, падает!

Через пару секунд вниз скатилась Вега.

– Давай, навались!

Они, уже не церемонясь и не обращая внимания на его стоны, вцепились в Биту с двух сторон. Череп наконец поймал его за руки, рванул вверх, на себя, Сашка перехватил его ноги, помогая изо всех сил, подпихивая, подталкивая. Бита вяло отбрыкивался, заехал кроссовкой ему в скулу. Сашка не почувствовал ни боли, ни злости.

Наконец, они втащили Биту наверх, Вега полезла следом, Сашка – за ней, практически на четвереньках.

Огонь успел перебраться через овраг. Вокруг все дымилось, земля чернела прямо на глазах, подергивалась серым пеплом. Маленькие язычки пламени танцевали на моховых кочках, словно острые рыжие зубы один за другим вырастали из мшистой лесной подстилки. Сашка почувствовал жар, идущий снизу, из-под земли, и мысленно расцеловал Вегу за то, что она заставила его надеть толстые носки и армейские грубые ботинки. Пепел взлетал тучами, лип к мокрым футболкам, лез в глаза. Теперь они все стали одного цвета – серо-черного, с разводами.

– Быстрей! – Вега нырнула в гущу дыма, пепел заклубился, Череп тяжело потрусил следом. Но через пару шагов он вдруг застонал, привалился к целой еще березе и стряхнул Биту с плеча.

– Не могу я его больше переть! Он тяжелый! Хватит!

И он заплакал.

Слезы размыли грязь на его лице, проложили на черных щеках две серые дорожки.

– Сашка, помоги! – Вега потащила Биту к себе. Сашка забежал с другой стороны, торопливо закинул безвольную руку парня на плечо. Рядом, стиснув зубы, встала Вега, пригибаясь к земле от тяжести тела Биты.

Они шли, тяжело сопя и топая, глядя под ноги, чтобы случайно не ступить в огонь. Дым забивал легкие, проникая даже сквозь повязку. Первым закашлялся Сашка. Мучительно хотелось опуститься на четвереньки, переждать хоть минуту, глотнуть чистый свежий воздух, а не дым. Проклятый Бита висел на его шее, как тяжеленная ватная гиря.

На Сашку накатил очередной приступ паники. Он понимал Черепа – ему тоже отчаянно хотелось бросить Биту и скорее бежать, спасаться самому. А с этим довеском… Так ведь можно и не выбраться отсюда. Нет, он верил Веге… какая-то его часть верила. Но из темных глубин подсознания поднималось черное безумие, и он еле сдерживался.

Сашка прикусил губу и упорно попер вверх по склону, упираясь в землю ботинками, как носорог – своими ножищами. Череп плелся позади и всхлипывал на ходу. Вега вдруг прохрипела:

– Всё…

Сашка вздрогнул.

– Всё, вон дорога!

Он прищурился, но ничего не увидел – только дым, дым и дым.

– Метров сто, – пояснила Вега, – из-за валунов сейчас выйдем и рванем. Только, это… огонь там. Давай, прислоняй его к дереву, вот так… Куртку на голову накинь. А ты свою сними, она же синтетическая: потечет по спине – и хана тебе. Расплавится вместе с кожей.

Череп торопливо стащил «олимпийку», бросил ее на землю, причем умудрился уронить ее аккурат на тлевшую кочку. Куртка мигом зачадила, пошла мерзкая вонь сгоревшего пластика. Вега поправила сползшую повязку Биты. Сунула Сашке фляжку. Он с наслаждением отхлебнул глоток. Вода была изумительно вкусной, сладкой, живой… Он не мог оторваться, вода кончилась, а он все вытряхивал из фляги в рот последние капли. Череп жадно пил из бутылки, которую ему протянула Вега.

– Дальше ты его потащишь, – приказала она, ткнув в Биту пальцем, и Череп кивнул.

Сашка только сейчас осознал, что Вега осталась в одной футболке, потянул было с плеч ветровку – отдать ей, но она не позволила.

– Я бегаю быстро, а тебе еще этого типа переть придется на себе. Ну, готовы? Главное, пламени не бойтесь, шуруйте напролом, только не останавливайтесь. Прорвемся, ничего. Глаза закройте перед тем, как в самый огонь нырять. И старайтесь не дышать, а то легкие обожжете. Ну, вперед!!!

Сашка с Черепом ломанулись в огонь, Бита болтался между ними, как сосиска. Дым, треск, раскаленный ветер – и они оказались перед стеной огня. Гул, жар, обламывающиеся ветки деревьев.

Дрожащий, плавящийся воздух.

Вега летела прямо туда, в самое пекло.

Сашка, набирая скорость, рванул за ней. Череп тяжело скакал рядом. У Сашки в мозгу с каждым прыжком будто вспыхивала красная мигалка: «Смерть! Смерть! Смерть!» Они ворвались в эпицентр огненного жара и треска, огонь метнулся в сторону, а потом вдруг прыгнул им навстречу.

Сашка заорал. Он забыл, что дышать нельзя!

Расплавленный воздух разорвал его рот. Тигр догнал его и вцепился в ноги, в локти, в коленки… Он грыз его лицо, он просунул когтистую лапу в Сашкино горло и выворачивал, выдирал его окровавленные внутренности…

Огонь вдруг куда-то исчез.

Они кучей вывалились на опушку, цепляясь друг за друга.

Тут тоже все горело, но как-то тихо, нестрашно, островками. Поодаль трещала высокая ель, дружно полыхали молодые березы. А за ними рычал трактор, заходились бензопилы, мелькали в дыму темные фигуры.

Их заметили, закричали, замахали им руками. Сашка видел впереди только черную спину Веги – от ее футболки валил дым. И тут Череп споткнулся. Споткнулся и уронил Биту.

Сашка от этого внезапного толчка полетел кувырком, взвизгнул, напоровшись рукой на тлевший мох (на секунду показалось, будто тигр начисто отгрыз ему ладонь). Череп вскочил и, хромая, бросился к дороге. Сашка в панике потянул Биту за собой – но одному ему было не справиться. Он выпустил руку парня и с облегчением шарахнулся в сторону – туда, где суетились и махали руками люди.

Но тут Вега обернулась. Точно, чует, чокнутая!

Эта рыжая, уже успевшая добежать до просеки, метнулась обратно, к ним. И первым делом принялась лупить Биту по голове. Сашка охнул – у парня, оказывается, горели волосы. Потом они уже привычным движением подхватили тело с двух сторон. Сзади что-то громко затрещало, Сашка обернулся и увидел, что на них падает горящая береза, растопырив обуглившиеся ветки. Перед его глазами от ужаса поплыли круги. Они с Вегой прыгнули одновременно, еще не успев понять, что прыгают, машинально выдернув Биту. Дерево тяжело рухнуло на землю, взметнулась туча искр и пепла, но Сашка с Вегой уже неслись по зеленой, еще уцелевшей траве.

Сашка врезался в кого-то, его подхватили под руки… Он еще не верил в спасение, а его уже тащили к дороге, поливали водой, трясли, хлопали, возбужденно кричали что-то в оба уха… Какие-то мужики на руках пронесли Биту к машине «Скорой помощи». Сашка рухнул на обочину и закрыл лицо руками.

На его зубах хрустел мелкий уголь. Соленый, очень соленый… Уголь и пепел.

Очнулся он только в машине. Военный «газик» раскачивался и трясся, мчась по проселку, петлял, огибая ямы. На переднем сиденье потрясенно молчал Череп. Как потом выяснилось, Биту сразу в больницу не повезли, врачи его полчаса на месте откачивали, и непонятно было – выживет, нет?

А они вот выжили.

Глаза слезились. В легких болезненно кололо. Отчаянно ныла обожженная ладонь, вся кожа на лице горела, словно ее хорошенько наждачкой надраили. «Газик» подпрыгивал на кочках, и Сашка ощущал каждое препятствие на дороге всем своим измученным телом.

Но они выжили…

На очередном повороте их с Вегой швырнуло друг на друга. Сашка поймал ее руку, стиснул узкое запястье, вцепился в него, как маньяк. Ладонь Веги, совсем недавно выбравшейся из огня, вышедшей из огня, ни капли не нагрелась – чистый лед, а не ладонь.

Надо было сказать ей одну вещь, срочно. «Уазик» тряхнуло, их раскидало по углам, потом вновь швырнуло друг к другу.

– Вега… – шепнул Сашка, понял, что она ни черта не услышит сквозь дребезжание и рык мотора, и крикнул, уже не стесняясь: – Вега! Я хотел тебе сказать! Я люблю… я ужасно люблю лед!

Ее звали Вега

– Где кошак?! Кто пустил кошака, скинхеды?! Я вам головы-то лысые поотрываю по самые эти… ноги! Где эта сволочь, аспид косматый?! А?! Я ж ведь его найду, я найду… Кис-кис-кис, чтоб ты сдох, скотина, тридцать три раза подряд, чтоб тебя главврач на обходе загрыз…

Голос стих. Шрек заглянул под кровать. Там, в углу, полыхали адским пламенем зеленые непримиримые глаза.

– Вылезай, аспид косматый, – ласково позвал его Шрек. – Опять у дяди Коли куру спионерил, партизан?

– Сосиски, – поправил его Сява. – Сосиски он подрезал. Злые люди бедной киске не дают украсть сосиски. Сторож обещал его к дверям холодильника прибить.

Палата дружно заржала.

Все знали о войне, которую вел рыжий кот Чубайс с вахтером (и санитаром по совместительству) дядей Колей. Все болели за Чубайса. Кошак, прекрасно разбиравшийся в людях, любил прятаться в их палате, куда вахтеру соваться было нельзя – ожоговое отделение, как-никак. Он довольствовался коридорными маневрами, во время которых громко перечислял крупные и мелкие недостатки Чубайса, а заодно и сочувствующих коту-ворюге пациентов.

Они лежали в дальней маленькой палате, в закутке, «запечке», как ее тут называли, всей своей дружной «грядкой»: Череп, Сява, Шрек. Других детишек, слава богу, в отделении не было. Один раз на ночь к ним подселили взрослого дядьку, лесника, обгоревшего на пожаре. Но его быстро перевели из «запечки» в большую палату. Так что компания подобралась исключительно своя.

До обхода оставался целый час, поэтому Шрек смело ухватил Чубайса за лапы и втащил его на свою койку. Докторшу из-за этой антисанитарии удар бы хватил, но кошак еще ни разу не попался. Перед обходом Чубайса тайно выносили на черную лестницу, от греха подальше. А оттуда уже он просачивался обратно в больницу своими заветными тропами, обычно к вечеру, когда вся палата затихала. Боевой кот! Че Гевара какой-то, а не Чубайс.

Шрека и Черепа в понедельник обещали выписать.

Шрек отделался парой красных пятен – следов от ожогов – на лодыжках, у Черепа остался корявый шрам через весь лоб. Шрам придавал его лысому бугристому черепу необычайно брутальный вид. Сразу видно – первый шахматист на деревне! Череп то и дело самодовольно поглядывал на себя в зеркало, висевшее над умывальником. Теперь он был неотразим, как снайперская пуля.

Сява до сих пор спал исключительно на животе, но спина его уже подживала, затягивалась розовой младенческой кожей.

Делать в больнице было абсолютно нечего, они только ели, спали, резались в карты, садясь всей кучей на кровать Сявы, да пялились в телик, который притащили сюда родители Шрека. Да еще партизанский кот немного их развлекал.

В дверь стукнули, и, не дожидаясь ответа, в палату заглянула медсестра Лида. Хорошая медсестра, веселая – они все оживали, когда выпадало ее дежурство. Шрек мгновенно накинул на Чубайса край одеяла. Лида знала о коте, но делала вид, что ничего не замечает. Она его потихоньку прикармливала, хотя, конечно, в палату не пустила бы.

– Привет, погорелые! Посетитель к вам. Давай заходи, мальчик, тут они все, – позвала она кого-то.

В палату вошел Сашка, а Лида вышла.

Получилась то ли картина «Не ждали», то ли «Явление Христа народу». Никто не знал, что делать. Первым поднялся с кровати Череп, подошел, протянул Сашке руку:

– Здорово, амиго! Проходи, гостем будешь.

– Привет. – Сашка сдержанно тряхнул его лапу. Череп вернулся к своей койке, открыл тумбочку и вытащил оттуда мобильник.

– Держи. Твой. Ну и это… извини, брат.

Сашка взял мобилу, оглядел всех троих. Сява уставился на свои тапочки, Шрек неуверенно улыбнулся, поглаживая кота, а Череп смотрел в окно.

– Ты, того, Санек, правда, извини… А если что – звони. Я тебе номер свой забил. Мало ли, всякое бывает.

– Лады, – кивнул Сашка, хоть и знал – никогда он ему не позвонит. И Череп, похоже, это знал.

Когда их всех привезли в больницу, Сашку с Вегой сгоряча тоже чуть не упекли на неделю в ожоговое отделение (и почему-то Сашку совсем не удивило, что Шрек и Сява уже парились там).

Но они легли сюда только на одни сутки, потом Вега взбунтовалась, а Сашка – с ней за компанию. У него, по сравнению с остальными, оказалась чистая ерунда – ладонь вся в страхолюдных пузырях да небольшое отравление дымом, так врачиха сказала.

В больнице им первым делом, после всяческих лечебных процедур, пришлось долго и нудно объясняться с ментами, объяснять им, как они оказались в лесу. Версию заранее предложила Вега: пошли, мол, вчетвером, всей ордой, к озеру – с ночевкой, обратно решили срезать путь – и заблудились в дыму. Версия эта прокатила, придираться к ним не стали. Лес, оказывается, загорелся в ту жуткую ночь сразу во многих местах, большой пожар начался вдали от Гремячки, так что власти грешили на туристов, бросивших на землю окурки. Въедливо спрашивали – не встретили ли они в лесу кого-нибудь подозрительного? Сашка лишь округлял в ответ глаза и наивно хлопал ресницами, так что «дяденьки полицейские» быстро от него отстали.

С мамой оказалось и проще, и тяжелее. Она почти ни о чем не спрашивала, только много плакала и взяла неделю отгулов. И за руку его держала все время. И вздрагивала, когда он к дверям подходил.

Мама его и забрала из больницы на следующий день, клятвенно пообещав врачам менять сыну повязки. Вегу хотели было замуровать в больнице надолго, но она уперлась, заявила, что все равно сбежит, уж лучше пусть ее отпустят по-хорошему. И на перевязки ходить отказалась – мол, дома ей всё в лучшем виде перевяжут. Врачиха повозмущалась, повздыхала, сердясь на упрямую девчонку, поговорила с ее бабкой – и отпустила. Сашке показалось, что Вегу тут хорошо знают, поэтому так легко и согласились ее выписать – «под вашу ответственность». Видно, она из этой больницы уже сбегала.

Сейчас он дышал въедливым больничным запахом – смесью йода, хлорки, еще какой-то гадости, – и его нестерпимо тянуло на улицу, на свежий воздух. Права Вега, день в больнице – все равно, что месяц на воле. Сяве, Шреку и Черепу он не сочувствовал, но и зла на них больше не держал. Просто видеть их лишний раз не хотел. Это Вега его сюда отправила – «проведать» их. Сказала, что долги надо отдавать, ну, он и пошел. Вега в таких делах разбиралась лучше него.

– …Девчонке своей привет передавай. Она в какой школе, кстати?

– В первой, – буркнул Сашка. – Только ее там нет никогда, можешь не искать. Она на домашнем обучении.

– А номерок подкинешь?

– У нее мобильника нет, – нагло соврал Сашка.

Вега произвела на Черепа неизгладимое впечатление. Когда она в первый раз пришла к ним в палату – договариваться о версии для полиции, Череп заметно стушевался. Таращился на девчонку из-под повязки на лбу и помалкивал в тряпочку. А ведь раньше без его разрешения никто и вякнуть не смел. А эта рыжая только глянула на него пару раз, как бритвой, глазами полоснула – вжик, вжик! – и он сразу притих в уголке.

После пожара Сашка с Вегой виделись только урывками. Мама, прежде чем отпустить его на улицу, тысячу и один раз спрашивала, куда он идет и зачем. Впутывать в это Вегу ему не хотелось, тем более, подозрений тогда не оберешься – еще бы, та самая девочка, с которой он был в лесу!

Зато по скайпу они переписывались, перекидывались ссылками на фильмы, фотками, музыкой, просто болтали по ночам. Сашка до сих пор спал в маминой комнате, а комп перетащил в кухню. Нет, он больше не боялся засыпать в одиночестве. Но теперь мама пугалась, когда в полусне не нащупывала его под своим боком. А ради мамы чего только не потерпишь? Ради мамы он и в шкафу готов был ночевать.

Сегодня Вега прислала ему туманное сообщение: «Полнолуние, самое время». Полнолуние, так полнолуние, Сашка не спорил. Он в этой магии – ни в зуб ногой, а она в ней ориентировалась, как ведьма в черных кошках. К тому же и мама ночью будет на дежурстве, очень все удачно.

– …Ну, ты обнаглел, пацан! – фыркнул Череп с восхищением. – Так и надо, молоток! В первой школе, говоришь, она учится? Кто там у нас в первой?

– А как там поживает Бита? – вероломно спросил Сашка, чтобы сменить тему. Биту они все старались не вспоминать… уж очень страшно было.

Конечно, он получил по заслугам. Но когда Сашка мысленно видел его серое лицо, лопнувшую кожу, красное, сочащееся кровью мясо, ему резко становилось плохо. Теперь он понимал Вегу. Нельзя мучить живое. Потому что от этого больно всем. Если ты нормальный человек – тебе тоже будет больно. Даже если мучается твой враг.

Вот Сашка и носил в себе эту боль, словно клубок колючей проволоки или сгусток свернувшейся черной крови.

– Бита… – Череп, похоже, тоже не горел желанием вспоминать бывшего друга. Все-таки Череп Биту бросил… умирать бросил, если честно. Но Вега об этом молчала, и Сашка, глядя на нее, молчал тоже.

– Бита в Петрозаводске, все там же. Состояние, типа, стабильное. Но… сам понимаешь. Стабильно плохое. У него там и ожоги, и болевой шок. И еще… Я слышал, наша главная говорила, – с мозгами у него чего-то, не то кислородное голодание, что ли? В сознание он не приходит. В отключке. Но, типа, надежда еще есть.

– Ясно… – Сашка не почувствовал ни радости, ни тоски – ничего. Только колючка царапнула по сердцу и улеглась на прежнее место. Будто камень в болото бросили – бульк! – и темные круги пошли по темной воде.

– Ладно, пойду я.

– Погодь! А тебе, это, сон такой не снится? Про черные головы? – подал голос Сява. – Мне все время снится, короче, – будто у меня башка вся в смоле и без глаз. И пацаны тоже – как зомби, короче, только страшнее. А ты спичкой так – шшширк! – и поджигаешь нас всех… Дурацкий сон это, но все снится и снится! Ночью и так спать не могу, верчусь, как Бобик на вулкане, а тут еще байда эта со смолой. Просыпаюсь весь мокрый, руки дрожат, во рту как эскадрон ночевал…

Сашка внимательно выслушал Сяву, склонил голову:

– Извини. Я постараюсь вам не сниться больше…

И вышел.

На крыльце он вдохнул легкий ветер, несший куда-то пушинки одуванчиков, достал свою вновь обретенную мобилу. Мама ему купила еще одну – он ей наврал, что старую потерял на пожаре. Теперь придется заливать ей, что пожарные ее нашли, она все равно ничего проверять не будет. Ладно, два телефона лучше, чем один.

Впереди была свобода.

Он постоял, сжимая в каждой руке по телефону, выбрал старый и набрал номер Веги.

* * *

– Ты его боишься?

– Да что ты зациклилась – боишься, боишься? Теперь уже не боюсь. Вернее, мне страшно, но я не боюсь. Понимаешь?

– Ага. Ну, давай тогда, с богом…

Сашка медленно шел по коридору.

Кажется, это уже было в его жизни. Или во сне?

Привычный обшарпанный больничный коридор, крашенный болотной масляной краской, словно медленно наклонялся к нему. Со стен на него в упор пялились чьи-то глаза – они плавали в тусклой зелени, как амебы. Или росянки. Хищное растение росянка пожирает мух и комаров, а похожа она на зеленый глаз с длинными ресницами. Эти глаза тоже были хищные. Когда Сашка подходил к ним ближе, они словно медленно тонули в зеленой глубине стен, чтобы потом всплыть за его спиной, блистая влажными белками в красных прожилках.

В кулаке его тихонько возился, ерзал склизкий шарик.

Впереди на ступеньках виднелись следы – черные отпечатки босых ног. Похоже, человек, прежде чем войти сюда, хорошенько потоптался в мазутной луже. Сашка осторожно двинулся по ступенькам, тщательно обходя мазутные кляксы. Глаза на стенах взволнованно заметались.

Поворот, ржавые перила. На его пальцах остались хлопья серого пепла и налет рыжей ржавчины. Черные следы вдруг вспыхнули и загорелись. Он постоял немного, пережидая, когда исчезнет огонь, но следы пылали ровным пламенем и не собирались гаснуть.

Сашка с удвоенной осторожностью зашагал по ступенькам, внимательно выискивая взглядом, куда поставить ногу. Плавающие по стенам заволновались, захлопали ресницами, потянулись за ним, рассекая пласты штукатурки, как стая пираний. Сверху пошел запах гари.

Сашка медленно шагнул с последней ступеньки на площадку пятого этажа. Соседская дверь, немного обгоревшая по краям, была гостеприимно приоткрыта. Туда, за эту дверь, уходили пылавшие следы. А оттуда на площадку выползал серый дымовой сквознячок.

На двери, ведущей в его, Сашкину, квартиру, кто-то оставил отпечаток измазанной сажей ладони и когтистый росчерк. Как будто пытался разорвать дверь пополам.

– Не влезай, убьет, – понимающе кивнул Сашка. – Или само вылезет и тоже убьет?

Глаза-росянки остались внизу. Тихо потрескивали догорающие следы. Черные струйки дыма ползали под его ногами.

Сашка весь подобрался и вошел в квартиру. В уже знакомой маленькой прихожей клубился слоистый дымный морок, воняло горелым. Углы линолеума на полу, возле двери в комнату, вздыбились и почернели. Сашка ухватился за обугленный косяк и притормозил на пороге.

Опять дым. Виднеются какие-то тряпки, смутно проглядывают очертания мебели. Дым слегка разошелся, и Сашка разглядел стоявший у стены диван. С него медленно поднимался горевший заживо человек. Он не шел, а как будто плыл сквозь дым, и через секунду оказался уже у двери, совсем близко. Вместо лица – длинные пляшущие языки пламени. Ни глаз, ни губ – только пылающая кожа.

– Ты знаешь, что такое огонь? – надтреснутый голос сам собой возник в Сашкиной голове. – Ничего ты не знаешь, сосед… Огонь – горячий зверь. Ему скучно взаперти, он хочет свободы, хочет вырваться. Чтобы бежать и выпускать наружу красных голодных птиц! Эти птицы расклевали мне сердце, мальчик…

Горящий лес встал перед Сашкиными глазами, горящая береза рухнула у него за спиной…

– Ты знаешь, – пылающая рука вкрадчиво коснулась двери, скребнула по косяку цепкими пальцами, – огонь не горит, нет… Огонь пропитывает нас насквозь. Наша кровь начинена огненными шариками, живот полон огня, сердце содержит в себе столько жара, что из него можно сделать маленькое солнце… Но мы не знаем, что мы – огонь! – Горящий человек засмеялся. – Люди думают, что они – деревья или камни. Вранье! На самом деле – чистый огонь. Но мы забыли, забыли… И ты забыл, мальчик. Чтобы ты вспомнил, тебя нужно поджечь. Новый огонь, совсем новый… Я смотрел на тебя сквозь половинку песочных часов. Что вечно горит в человеке, сосед? Ты знаешь? Ничего ты не знаешь! Горит его смерть, вот что. Человек копит огонь, но он копит и тьму. И тьма тоже становится его кровью, она шевелится в сердце. И когда человек горит – это загорается тьма. Есть два сердца в груди человека, красное и черное, очень редко они бьются в такт… но если тебя поджечь…

Сквозняк прошелестел по комнате, и языки пламени на обугленном лице затрепетали.

– Знаешь, как огонь подбирается к телу? Сначала ты чувствуешь жар, нестерпимый жар… Потом он рвет твою кожу, разрывает тебя изнутри. Ааа! И ты – уже огонь. Пальцы чернеют… их стягивает в узел… ноги дергаются. Но от себя не убежишь, нет, не убежишь. Только зубы всегда остаются белыми, мальчик. Только сердце все бьется и бьется. Ты горишь… твоя кожа расползается и лопается с громким шипением. Шкворчит и плавится жир, потому что мясо твое уже поджарилось. Ты уже не чувствуешь боли, твой мозг взорвался и вскипел в черепе… но сердце еще не остановилось. Оно бьется в горящей груди, и раскаленный жир капает в него и с шипением гаснет в крови. Последняя память сердца – капельки жира и долгое шипение. Шшшиии-шшии-шшиии…

– Я решил вернуть ваш подарок, – перебил Сашка.

– Подумай, – заволновался огненный человек. – Ты будешь сильнее всех, сильнее всех остальных!.. Ты бы смог, Сашшшшшка… Ты ведь хотел, хотел, хотел… я знаю! Они будут бояться тебя, бояться, все будут бояться… И ты сможешь…

– Я не хочу, чтобы меня боялись. Пусть живут. Я всех простил. Так что заберите свою силу, мне она не нужна. Мы тут сами как-нибудь разберемся.

– Хорошшшиоо… – прошелестел, выдержав длинную паузу, горящий человек.

Сашка протянул руку. Черные пальцы, испещренные язычками пламени, коснулись его ладони. Огонь прыгнул на его кожу, растворился в крови, полыхнул в животе. Сашка ахнул, невыносимая боль скрутила его в комок. Но, преодолевая эту боль, он успел стряхнуть с ладони слизистый влажный шарик. Потом раскаленные пальцы разорвали ему рот, он закричал…

…И увидел потолок своей комнаты.

Вокруг люстры кривыми буквами шла надпись: «Звезда по имени Солнце». Сашка прочел ее несколько раз подряд, по кругу, почтительно рассмотрел саму звезду и только потом вполне ощутил свое тело. Он сидел в компьютерном кресле, откинув голову. Еле заметный запах гари, к которому примешивался запах жареного мяса, витал в комнате.

Сашка с трудом разогнулся, повертел туда-сюда шеей, поправил карту Луны на стене и набрал номер Веги:

– Все, я вернулся.

– Больно было? – голос в трубке дрогнул.

– Ерунда, – небрежно отмахнулся от вопроса Сашка, чувствуя, как в отсиженной ноге зашевелились проворные едкие мурашки. – Я и не почувствовал ничего. Так… пустяки. Пара искорок. Давай, поднимайся, я тебя жду.

– Ну, ты герой! – восхитилась Вега. – Я тобой горжусь!

– Ну… – Сашка смутился. Приятно ему стало, что уж тут скрывать.

– Он ушел? – не столько спросила, сколько подтвердила Вега.

– Да ушел вроде…

– Доброй дороги. Пусть земля ему будет пухом.

Сашка вспомнил, как сосед поднес свой глаз к пылавшему лицу, сунул его в этот огонь, как мокрый глаз сердито зашипел – и как проступил сквозь пламя обугленный череп. Глаз радостно вращался в черной глазнице, белые зубы, подчеркнутые угольными бороздками на щеках, сверкнули в улыбке. Вторая глазница была пуста. И эта пустая глазница смотрела на Сашку. Горящий человек сказал ему… сейчас, что же?.. вот! «Смерть всегда улыбается», – вот что он сказал. Сашка так и не понял – к чему это он?

Перед его глазами встала выгоревшая соседская комната. Он увидел черное скрюченное тело на диване у стены. Тело покрылось мелкими трещинками, сквозь уголь проступили крупные кости и почерневшие суставы. Дунуло сквозняком, и скелет разлетелся в легкую серую пыль. И стена медленно заросла. Только карта Луны поблескивала.

В дверь позвонили.

Вега как раз успела подняться на пятый этаж.

* * *

Летом дни длинные, ленивые – пройдет неделя, а кажется, что уже месяц миновал, а через две ты уже и не помнишь, что на свете бывает зима. Сашкина мама наконец-то уверовала, что ее драгоценный отпрыск не вспыхнет внезапно по дороге в булочную и не отправится пешком на планету Марс. Мама, слава богу, перестала через каждые полчаса заглядывать в его комнату и в панике терзать телефон, когда Сашка просто выходил на балкон.

Закончилась мамина бдительность. Жизнь пошла своим чередом. Сашка опять засиживался допоздна за компом, расстреливал виртуальных монстров, болтал по скайпу и гонял с пацанами на великах. В комнате на стене рядом с картой Луны появился распечатанный на принтере плакат: силуэт волка, освещенный яркой «вампирской» Луной.

Сегодня мама отправилась на ночное дежурство. Вега позвонила Саше вечером, в пол-одиннадцатого:

– Привет, Санек! Выходи из сумрака, я внизу.

Она не любила долго болтать, говорила порою, словно телеграммы печатала. Сашка заметался по комнате, сунул в карман ключ и мобильник, зашнуровал кеды и хлопнул дверью. Рыжая ждала его на памятной скамейке во дворе. Задумчиво накручивала на палец хвостик косички, посматривая в сторону болота.

– Привет! Что, пса-призрака высматриваешь? Над душой квакает?

– Не, – помотала головой Вега. – Нет его, не слышу… Говорят, болотные призраки могут друг к другу в гости ходить. В одном болоте нырнут – в другом вынырнут, уже с той стороны земли. Может, он занырнул куда-то?

– К собаке Баскервилей отправился, не иначе. Она тоже на болоте живет. Или они на пару к Сусанину свалили. Пошли?

Они зашагали по улице Ленина, по самой длинной улице города. Сашка вспомнил, как Вега в первый раз привела его к себе на дачу. Он тогда босиком из дому выскочил. Когда это было? Тысячу лет назад? Две тысячи? На миг к нему вернулось это ощущение – теплый асфальт под босыми пятками…

Асфальт, казалось, тоже помнил его. Асфальт и лес, песок и вода, ветер и огонь. Мир запоминает нас навсегда. Воздух помнит, как мы дышим, земля – как мы бегаем, вода – какого цвета у нас кровь…

Пожалуй, такие философские мысли могли зародиться в его голове, только он был рядом с Вегой. Мысли – это заразно, оказывается. Сашка покосился на рыжую. Она шла молча, погруженная в себя.

Сумерки наплывали со стороны озера, зажглись фонари, улица расстилалась впереди, как сине-золотая шоколадка. Машин не было, никто не мешал им шагать прямо по разделительной полосе.

Они шли мимо заборов, и собаки «передавали» их друг другу, как любимую косточку. Вот первая взорвалась бдительным лаем, другая подхватила, а там – третья, четвертая… и пошло-поехало. Когда они свернули и пошли под мост, уже весь берег оживленно гавкал и подвывал. Причем дальние собаки уже забыли, из-за чего разгорелся сыр-бор, и выли на разные лады просто из любви к искусству. Каждая приличная собака хоть раз в жизни сочиняет песню в честь Луны. В эту ночь Луну на год обеспечили хитами.

– А ты знаешь, что среди воющих собак одна – всегда призрак? Призрачный вой будит кошек тьмы. Смотри, какая Луна! Собачий джаз – и зрачок лунного дракона… Интересно, а клетки моей руки вообще знают, что я есть на свете?

Вега остановилась под фонарем, разглядывая свою руку.

– Нууу… эээ… ну и вопросик! – удивился Сашка. – Шут их разберет, твои клетки. Ты прямо как мой племянник Костик. Тоже прицепится иногда – скажи, а пауки целуются? А кто сильнее – наш президент или Терминатор? А если они подерутся? А дожди куда идут? А первый космонавт Гагарин сначала в космос вышел или в Интернет? А Бог любит чипсы?

Вега улыбнулась:

– Скажи ему, что любит.

– А ты что, Бог?

– Сашка! Ну я же поэтому и спрашиваю про клетки. Ведь организм – это всего лишь много-много клеток, верно? Тогда, получается, я для них – Бог. Я для них всемогущая и вездесущая, ведь я – в каждой клеточке, каждую секунду. Вот интересно, они в меня верят? Или одни верят, а другие – типа, атеисты? И спорят там – ой, да нет ничего, никакого Бога! Мы сами собою возникли, случайно. А другие, кто верит, – те мне молятся: «О, всемогущая Вега, сделай так, чтобы нам жилось хорошо!» А еще, может, у них войны из-за меня бывают? Они воюют, погибают… а у меня температура поднимается? Может, когда на земле идут войны – у Бога тоже температура растет?

– Вега! Я к тебе, конечно, уже привык, но все равно, ты – странная…

– Все люди странные. Вот ты в детстве хоронил муравьев?

– Нууу… было пару раз, в садике, с девчонками, а что? Они вечно там скреблись в уголке, в песочке. Крестики, помню, мастерил из палочек. Еще я там секрет закопал в одной могилке: стеклышко, а под ним – серебринка, цветок, две пробки от пива, копейка…

– И ты, получается, Бог, – протянула Вега. – Только очень молодой еще. Дитё.

Сашка и половины не понял – что она сказать-то хотела? Про Бога и муравьев? Впрочем, с девчонками всегда так. Кто и когда понимал женщин? Он уже две книги по психологии прочел, авторы (оба мужики) осторожно сходились в том, что понять женщину может только генератор случайных чисел. Потому что женщины с Венеры, а мужчины – с Марса. И пока одни шевелят антеннами, другие растерянно моргают третьим глазом, и никто никого не понимает, вот засада! Сашка раньше и не подозревал, что пропасть между полами так безнадежно глубока.

Комары от жары вымерли, из леса накатывал теплый, клейкий, пропитанный запахом смолы и медуницы воздух, будто свежий земляничный компот. Последние метры они так и шли – по уши в компоте. Вега лязгнула старой кованой калиткой, и они спустились к Ладоге.

Закат розовым одеялом лежал на краю озера, вишневым соком растекаясь по воде. Горбились у горизонта острова, похожие на выпуклые медвежьи спины. От стен бани тянуло дымком. А может, это леса горели на островах.

Вега позвенела ключами на веранде, закинула в дом рюкзак, спрыгнула на берег. Он спустился за ней. Девчонка уже исчезла в черной тени, которую отбрасывала на ступеньки огромная ель. Сашка нырнул в колючее полукружье ветвей. Там было темно, но просторно. Глаза привыкли к темноте, и он разглядел лежавший на земле прямоугольный камень. Вега сидела на нем, глаза ее блестели в лунном свете. Сашка сел рядом, нашел ее холодную ладонь.

В Ладоге тихо плескалась вода, по камышам пробегали тени, две чайки замерли на торчавших из воды бревнах, словно спящие водяные духи.

Вега легла на спину, подвинулась, и Сашка, немного помявшись, устроился рядом с ней. Над их головами расходились вширь от ствола черные древесные лапы, а в их просветах виднелись темно-синие кусочки неба и светила одна яркая звезда.

– Тебя в честь звезды, что ли, назвали? – спросил Сашка.

Бормотала волна у мостков, покачивались ветки ели. Вега перевернулась на живот, прижалась щекой к влажному мху. Сашка тоже перевернулся.

– Вот скажи-ка, Сашка… Ты боишься смерти?

Вот так она всегда – бух молотком по башке!

– Нууу… я как-то не думал об этом… стараюсь не думать.

– Боишься, – кивнула Вега. – Твой страх… я его чувствую. Но это неправильный страх.

Острая травинка уколола Сашку в ухо. В сумерках глаза у Веги стали круглыми и черными – словно впитали в себя темноту.

– Ты ведь любишь маму?

– Дурацкий вопрос, люблю, конечно.

– Я тоже свою маму люблю… Мама – это начало. Мы все доверяем началу. Но тогда надо доверять и концу. Мама привела нас в этот мир, так неужели уведет кто-то другой? Мама приводит, мама и уводит. В другом облике, потому что мы все тут меняемся, но ее можно узнать… Я покажу тебе, как. Но ты должен мне верить. Ты веришь мне, Сашка?

– Я верю, но что ты хочешь ска…

– Тсс, молчи!

Сашке стало жутковато. Он знал, что с Вегой может случиться все, что угодно, и вовсе этому не радовался. Девчонка придвинулась ближе, прижалась к нему, обняла его одной рукой. Он зажмурился, ощущая ее мятный запах… и тут его дернуло куда-то вниз, в толщу земли.

Через зажмуренные веки он увидел, как сплетаются вокруг него белые тонкие корешки трав, как змеятся огромные корни ели, как пробирается между травинками жук, как дождевой червяк шевелится в норке…

– Я держу тебя, не бойся, – шепнула невидимая Вега, и он почувствовал знакомый холод ее ладони. Он увидел, как в фильме: ее белая ладонь и его, загорелая, – обе прорастали вниз, под землю, и ее белые ледяные пальчики тянули его все ниже и ниже.

Сашка перестал сопротивляться.

Белая рука мягко потащила его за собой, удлиняясь, как древесный корень. Он почувствовал – вот это песок, потом начался слой мокрой глины. Песок был шершавым, глина – скользкой.

Потом он уперся руками во что-то плотное. Он несколько раз ощупал предмет и вдруг понял – это собачий скелет, завернутый в покрывало. Ледяные пальчики ласково касались зубастого черепа, поглаживали выпуклую кость.

Страха не было.

– Смешно бояться костей, – шепнула ему Вега. – Ведь каждый из нас носит свой скелет внутри. Смерть живет в каждом, смерть всегда улыбается… Знаешь, она умерла четыре года назад. Я прихожу сюда по вечерам, смотрю на озеро… я по ней очень скучаю. Как же я по ней скучаю, ты не представляешь! Она была очень умная, но злая…

– Злая?

– Очень. Она наполовину волк. Настоящая зверюга.

– Вега, я тоже злой. Я, кажется, угробил Биту. Я его ненавидел… даже там, в лесу.

– А сейчас? Сейчас тоже?

– Нет, что ты… сейчас мне его жалко. Как вспомню эту облезлую кожу, мясо обугленное, бррр… Но я же не знал, что все так получится! Он меня избил, я просто хотел тоже что-нибудь сделать… мечтал, что поймаю его…

– Ты еще очень молодой Бог, Сашка. А тебе понравилось его мучить?

– Нет. Это Бита был чокнутый, ему нравилось людей унижать. И бить побольнее. Ему это точно нравилось.

– А теперь он сам мучается. Все справедливо.

– Я хочу, чтобы он выздоровел.

– Да ладно!

– Нет, правда, хочу. Я же не знал… Я никого не хотел убивать, Вега, честно! Пусть живет, я ему все прощу…

– Ты хотел, чтобы он сдох, я помню. Не умер даже – сдох.

– А знаешь, как он мне врезал?! В лицо прямо, ногой. Знаешь, как больно было?

– Знаю. Мне тоже бывало больно, Сашка. Я тоже мечтала, как расколочу башку одному… одному придурку. Ты не виноват, мы все – дикие. Просто не у всех мечты сбываются. А твоя – сбылась. Это потому, что ты Бог, а мечты Богов сбываются. Но, может, ты после этого подобреешь, а, высшее существо?

– Я не виноват…

– Никто не виноват, Сашка.

Он чувствовал свою руку в толще земли и гладкий собачий череп под пальцами. Ледяная ладошка потянула его за собой, погладила треснувшую лобную кость. Сашка сосредоточил все свои ощущения в кончиках пальцев, он ничего не ощущал, кроме них.

– Ты ее любишь? Ну, то есть… любила?

– Да, очень. Я прихожу сюда и зову ее – но она никогда не приходит. А я жду… Говорят, собака – проводник. Собака бежит рядом и показывает хозяину дорогу, пока он не найдет свой путь. А она уходит в собачью страну. Но, еще говорят, если ее позвать, она может вернуться, хоть на минуточку… Я так хочу ее погладить! Но она, наверное, убежала очень далеко.

– А как ее звали?

Рывок!

Невидимая сила стремительно дернула его вверх.

Секунда – и Сашка понял, что он лежит щекой на влажной мшистой кочке, теплый ветер шелестит над его головой, одинокий комар зловеще звенит над ухом. Пальцы еще хранили ощущение высасывавших телесное тепло комочков глины, выпуклость собачьего черепа, лед ее ладони…

Вега села, опершись спиной о темный камень надгробия. Сашка тоже сел, моргая, словно спросонья. Она задрала голову – теперь в темном фиолетовом небе перемигивалось уже несколько звезд.

– Извини, может, я не то что-то спросил…

– Больно, – кивнула она. – Мне очень больно об этом вспоминать. Но я все равно хочу помнить! Вся земля забита нашей памятью. Чем ниже спускаешься – тем ее больше. Наверное, там, внизу, в гуще лавы, где все плавится и течет огненными потоками, камень превращается в память, а память – в огонь…

Вега вдруг осеклась и закрыла лицо руками.

Сашка придвинулся поближе, осторожно отвел от лица ее ладони. Губам его стало солоно и тепло… Потом у него закончилось дыхание. Он отстранился, нагнулся, и тут она шумно вздохнула и шепнула ему в затылок:

– Ее звали Вега!..

Пахло земляникой, шелестел ветер в камышах, мерцала в еловых лапах звезда.

Content

Анна Воронова
Глаз мертвеца

Черные круги

Горящие волосы

Бригада

Глаз мертвеца

Если хочешь – беги…

Огненный человек

Муравьиный бог

Ее звали Вега