Большая книга ужасов. Коллекция кошмаров (сборник)

© Охотников С., 2015

© Неволина Е., 2015

© Арсеньева Е., 2015

© Веркин. Э., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Сергей Охотников

Игра с кошмаром

Глава 1

Святочные гадания

Привет! Вообще-то я люблю ужасы, но только если они спокойные, миленькие и находятся за стеклом, как пауки в аквариуме. Меня зовут Аксинья Иванова-Шаховская. Просьба не издеваться над моими паспортными данными – это больная тема. Моя мама происходит из старинного княжеского рода. Так что родня настаивала, чтобы фамилия у меня была двойная, а имя – старинное и редкое. Правда, в реальной жизни все зовут меня Сеня Иванова. Такая вот историческая несправедливость.

Эта жуткая история с картами случилась год назад. Чтобы начать, мне нужно дать еще одно пояснение, самое последнее – у меня целая армия двоюродных и троюродных сестер. Все они невероятные лапочки, но общение с ними неважно отражается на моей хрупкой подростковой психике. Все они настоящие Шаховские, ну или, в крайнем случае, дворянки Сапоговы. История нашего, точнее их, древнего рода – это целый приключенческий роман со ссылками в Сибирь, бегством за границу и возвращением на родину. Впрочем, к делу это имеет лишь самое косвенное отношение. Да и совсем мне не интересно. Важно лишь то, что периодически у нас в семье проходят добровольно-принудительные родственные встречи. Вот на одном таком сборище все и началось.

С утра ничто не предвещало беды. Минус двадцать за окном, компьютер, плед и чашка горячего какао. Что еще нужно, чтобы достойно проводить зимние каникулы? Даже мой котяра Аристарх соизволил выползти из-под батареи и улечься у меня на коленях. В общем, красота! И тут зазвонил телефон. Не нормальный мобильник, а домашний. У меня от него всегда верхняя губа некрасиво морщится. Ничего хорошего от этого звонка быть не может. Либо счета за электричество просрочены, либо стоматологическую клинику рекламируют, либо…

– Сеня, подойди, пожалуйста, к телефону, – закричала мама, – с тобой хочет поговорить бабушка.

Тот самый форс-мажорный вариант!

– Мам, у меня Аристарх на коленях! – попыталась отвертеться я.

– Немедленно!

Пришлось выбираться из моего теплого гнездышка и тащиться к домашнему телефону. Хорошо хоть какао можно было взять с собой.

– Как поживаете, барышня Аксинья Федоровна? – раздался в трубке знакомый голос.

Я сделала свое самое грустное лицо и посмотрела на маму. Но уже никакая сила в мире не могла остановить этот разговор. Мне предстояло смириться с неизбежным, попрощаться с компьютером и теплым пледом, чтобы отправиться на очередную встречу. Там нужно было не только пить чаи и вести разговоры, но и работать. Дело в том, что нашей большой семье досталась по наследству квартира одной из тетушек. Молодому поколению было поручено навести порядок перед ремонтом, а заодно перебрать старые книги и фотографии. Вы, наверное, слышали про непыльную работу. Так это явно не тот случай.

Повесив трубку, я начала жаловаться на тяжелую судьбу родителям.

– Собирайся, – ответил папа, – отвезу тебя на машине. Мы, простолюдины, должны работать на благородных. Раньше это называлось барщиной.

Мама удостоила нас обоих суровым взглядом. В общем, через два часа я уже поднималась по лестнице сталинского дома. Москва без пробок какая-то слишком маленькая. Старенькая однокомнатная квартира ломилась от моих двоюродных сестренок. Кроме меня там были близнецы Варвара и Любава Шаховские, Рогнеда Сапогова, любимица бабушки Наденька Шаховская и наша родня по канадской линии Агнесса Керн. Эта капризная девица ушла всего через час.

Уборка у нас получилась быстрая, но бестолковая. То и дело кто-то опрокидывал ведро с водой, ходил по чистому или, наоборот, по грязному. Весь этот процесс сопровождался светскими беседами. Если по-простому, то сплетнями. Перемыв косточки общим знакомым, заговорили о парнях. Тут мне досталось:

– Сеня, а как там твой мальчик? Миша, так его звали?

Надька проболталась. Больше никогда не буду ей секреты доверять.

– Нормально, – буркнула я, но все равно пришлось рассказывать.

История была печальная. Можно сказать, трагическая. Мне нравился новенький парень из параллельного класса. Недавно выяснилось, что у нас общие интересы – занятия тхеквондо. Это такое корейское боевое искусство. Договорились, что он придет к нам на тренировку. Вот там и выяснилось, что у меня черный пояс, а у него желто-зеленый. Больше Михаила в нашем зале не видели.

– Нужно было учиться вышивать крестиком, – сказала Рогнеда Сапогова, моя троюродная сестра.

Я нахмурилась.

– Спокойно, Сеня, – вмешалась Надя Шаховская, – тебе нужно просто поговорить со своим кавалером.

– Интересно, о чем? Сказать: извини, я не виновата, что тренируюсь с четырех лет!

Наденька широко улыбнулась. Она была любимицей нашей бабушки, что уже о многом говорит. Девушка училась на третьем курсе педагогического, считала себя самой умной и взрослой. Так что обращалась ко мне как к маленькой:

– Мужчины слишком зациклены на своей гордости. Твой Миша наверняка думает, что ты сама не хочешь с ним общаться из-за его салатового пояса…

– Желто-зеленого, – поправила я.

– Не важно! Просто поговори с ним как ни в чем не бывало. Пусть поймет, что для тебя важен не его пояс.

Я хотела начать спорить, но сообразила, что совет не такой уже плохой. Вот так с разговорами мы отдраили квартиру и стали перебирать старые книги. На улице стемнело. Антикварная люстра светила из-под зеленого абажура. Квартира казалась очень милой и уютной. Я села за дубовый письменный стол и начала открывать ящики. В одном из них обнаружилось кое-что интересное – старинная колода карт.

– Какие красивые, – сказала я.

Через пять минут все собрались вокруг стола и рассматривали находку. Карты были совершенно необычными – большие, с черным фоном и золотой рамкой. На каждой – уникальный рисунок. Чего там только не было – подковы, черепа, ножи, скелеты, прекрасные девушки.

– Никогда не видела ничего подобного, – проговорила я.

– Это цыганские карты таро с оригинальными иллюстрациями середины прошлого века, – сказала Варвара Шаховская. Она училась на искусствоведа, на первом курсе. Ее сестра-близнец Любава взяла одну из карт и прочитала мелкий шрифт на золотистой рамке:

– Одна тысяча девятьсот сорок четвертый год. Выполнено в единственном экземпляре. Это я, кстати, с немецкого перевожу.

– Наверняка очень ценная вещь, – сказала я.

– А давайте погадаем! – неожиданно предложила Надя. – Сейчас ведь святки!

– Раньше всегда гадали в это время. Считается, что в январе наступает разлом годового цикла. Нечисть сбрасывает оковы и начинает говорить с людьми, – блеснула эрудицией Варвара.

– Ерунда все это, – сказала я. – Чистой воды славянское фэнтези.

– Есть и другие мнения по этому вопросу… – многозначительно проговорила Варвара, и поскольку никто не стал уточнять, что там за мнения такие, девушка продолжила: – Наша профессор, Татьяна Викторовна, нам одну историю рассказывала…

– Ну давай уже – Надя Шаховская закатила глаза. – Тебе же не терпится поделиться.

– В общем, поехали они в антропологическую экспедицию, куда-то на Волгу.

– В какую экспедицию? – переспросила Рогнеда Сапогова.

Варя фыркнула:

– Антропологическую – для изучения традиций и обычаев людей. Слушайте дальше. В общем, была с ними аспирантка Наташа, очень наглая барышня. Экспедиция шесть дней жила в гостях у цыган, записывала их музыку, расспрашивала о традициях. На седьмой день пошли к гадалке. Наташа перед всеми выпендривалась. Говорила, что не боится цыганской магии и не верит в силу карт. Заходят они в дом, а там за столом сидит старуха, страшная как баба-яга. Волосы седые и редкие, нос длинный, на щеке бородавка. «Зря ты, девочка, картам не веришь», – говорит. – Варвара изо-бразила жуткий голос старухи, мы рассмеялись, и девушка продолжила: – Наташа и отвечает: «Я научный сотрудник и не поддаюсь предрассудкам. Вот погадайте мне, и мы все увидим, что все это лишь красивая традиция!» Цыганка улыбнулась и начала раскладывать карты, приговаривая: «Вот это твой отец, алкоголик. Так, а кто у тебя в семье повесился? Родной брат?» Наташа стояла бледная как смерть. Видно было, что все – правда. И вот цыганка открыла последнюю карту и прокаркала: «Замужем тебе никогда не бывать. Так девкой и помрешь». С Наташей тогда случилась истерика! Аспирантка закричала: «Врешь, ведьма!» – и смахнула карты со стола. «Зря ты так, – спокойно отвечала гадалка. – Колода такого обращения не терпит». А потом как закричит: «Извиняйся! Быстро! Или у тебя ноги отнимутся!»

Варя замолчала, открыла бутылку минеральной воды и сделала большой глоток.

– Давай рассказывай, чем кончилось! – воскликнула Рогнеда.

Варвара улыбнулась и продолжила:

– Наташа эта бросилась на колени, собрала карты и еще десять минут извинялась. Потом все городские убрались поскорей от гадалки, уехали из поселка в соседнюю русскую деревню. А через три дня Наташа слегла. Лицо у нее пожелтело, руки и ноги стали синими, а изо рта пошел тошнотворный запах. Доктор приезжал, но так и не понял, что с ней. К вечеру аспирантке совсем плохо стало, позвала она к себе Татьяну Викторовну и показала ей карту – пикового короля. Сказала: «Черт попутал украсть. Неси скорей цыганке, или до утра не доживу». Делать нечего – взяла наша Таня пикового короля и пошла по темной дороге через лес. Километров пять протопать нужно было – ничего особенного. Только через полчаса она услышала за собой шаги, обернулась и увидела мужика с ножом. Ночь тогда лунная была, и лезвие издалека блестело. Бросилась Татьяна Викторовна бежать, а этот тип за ней. И диким голосом кричит: «Отдай мою карту!» Чудом добежала наш будущий профессор до дома цыганки, ворвалась в калитку, шагнула за порог: «Вот ваш пиковый король. Только Наташу не трогайте!» Цыганка сказала одно слово: «Поздно!» Вернулась Татьяна Викторовна в деревню и узнала, что ее аспирантка умерла. Вот такая история!

Всем стало не по себе. Надя первая переборола себя и сказала:

– Ну что, гадать будем? Или вы испугались?

– Не очень-то и страшно, – ответила я. – В этой истории все имеет логическое объяснение. Наташа умерла от столбняка из-за антисанитарии. Цыганка в отличие от врача диагноз поставила правильно и заранее, вот и догадалась.

Все немного успокоились и даже начали улыбаться.

– Вы гадать-то умеете? – спросила Рогнеда Сапогова.

– Обижаешь, – ответила Варвара и достала планшет. Через пять минут мы знали двенадцать самых надежных способов гадания.

– Ну что, начнем? – спросила Надя.

– Может, не надо? – неожиданно возразила Любава. – Все-таки нечисть. Да и карты какие-то страшные. – Девушка вытащила из стопки одну с изображением жуткой безголовой твари.

– Глупые предрассудки, – фыркнула Варвара. Близнецы обменялись серией красноречивых взглядов.

– Давайте попробуем, – предложила Надя. – Если появится нечисть, сразу прекратим.

Все рассмеялись. Варя снова взялась за планшет:

– А как гадать будем? Тут у меня много вариантов. Вавилонский расклад, «Маленький Альберт»…

– Вечно ты в дебри лезешь! – встряла Любава.

– Давай что-нибудь простое и традиционное, – сказала Надя.

– Вот есть цыганская раскладка…

– Отлично! Поехали!

Варя начала читать:

– «Возьмите колоду, перетасуйте и снимите своей рукой», – потом быстро пробежала текст глазами и уверенно скомандовала: – Теперь открой три карты по одной, Надька. Это твое прошлое.

– Вот этот хмырь с большими волосатыми лапами – твой бывший ухажер Арсен! – воскликнула Рогнеда, и мы все засмеялись.

Поначалу гадание казалось мне странным и бесполезным занятием. Но с каждой новой картой мы все больше втягивались в процесс. Особенно если удавалось разгадать ее смысл. Когда дошли до будущего, глаза у Нади блестели. Девушка открыла первую карту, а там десятка бубен – шкатулка с деньгами. Вторым выпал червовый король – принц на белом коне. Третьей – дама в белой фате. Рогнеда захлопала в ладоши.

– Счастливая ты, Надька! – мечтательно проговорила Любава.

– Подождите, по правилам нужно вытащить еще одну карту. Так называемую фортунку, или по-народному, чем сердце успокоится, – строго объявила Варя.

Надя потянулась к стопке, и в ее руке оказался туз пик – мрачный жнец в черном плаще и с косой в костлявой руке. Девушка от неожиданности ахнула. Карта называлась «Der Tod» – по-немецки «смерть».

– Спокойно, – вмешалась Варя. – У карты есть разные толкования. Например, неприятности на работе. И вообще, по поводу фортунки тут все в твоих руках – сбудется или нет.

– Отлично! – ответила Надя. – Тогда давай еще раз погадаем.

– Вообще-то карты этого не любят… – начала возражать Варвара. – По крайней мере, так на сайте написано.

Наша двоюродная сестра не послушалась, смешала колоду, сбила и начала цыганскую раскладку по новой. На этот раз карты шли вперемежку: нож, зомби, шлем, рыцарь. Никто не понял, что все это значит.

– Ерунда, – сказала Надя. – Кто-то еще хочет погадать?

Очередь из желающих почему-то не выстроилась. Будущая учительница посмотрела на меня:

– Сень, попробуешь?

Я пожала плечами:

– Все равно не верю в эту мистику.

На самом деле любопытство грызло меня изнутри. Что, если можно узнать правду? Как хорошо бы знать заранее, стоит ли подходить с разговорами к Мише. Я подняла глаза. Все девочки смотрели на меня с явной надеждой.

– Ладно, буду для вас подопытным кроликом, – говорю. – Только учтите: не бесплатно.

– Сеня у нас меркантильная материалистка, – захихикали Варвара и Любава.

Я потасовала колоду и начала раскладывать карты. Сначала вышли кулак, ведьма и подкова.

– Это твое тхеквондо и наша бабуля, – сказала Надя. – И вообще ты везучая.

Во втором ряду открылись мертвый рыцарь, принц и метла.

– Мужики вокруг тебя так и крутятся. А ты от них удираешь на метле, – прокомментировала Рогнеда.

– Чему вы ребенка учите! – воскликнула Надя. – Ей всего четырнадцать!

Не то чтобы я поверила картам, но как-то насторожилась. Теперь мне очень не хотелось увидеть какую-нибудь гадость – зомби или смерть с косой. Мои пальцы осторожно прикоснулись к колоде, я вдохнула поглубже и продолжила гадание. Что там у меня в будущем? Скрещенные мечи, чаша и вот он – принц на белом коне. Предательский румянец обжег мне щеки. Я поспешила открыть последнюю, десятую карту – трефовый туз. Картинка на нем была невеселая – король-скелет на троне. Варвара заглянула в планшет и поспешила меня успокоить:

– Обычно эту карту трактуют как плохие известия от родственников, а иногда как ценный подарок.

– Ясно, – сказала я. – Вот видите – совсем не страшно.

– Давайте попробую, – сказала Любава и взялась за карты.

Через полчаса за мной приехал папа, я, попрощавшись со всеми, отправилась домой. Как говорят в таких случаях: ничто не предвещало беды.

Глава 2

Свадьба

Святочные гадания приятно пощекотали мои нервишки. Так что я не стала обижаться на бабушку. В чем-то она права – с родственниками нужно иногда общаться. Даже если они слишком много о себе воображают. На следующей неделе я начала готовиться к соревнованиям, и все остальное вылетело из головы. Тренер свирепствовал, заставлял часами бегать по залу в защитной экипировке. Вечером мама обкладывала меня котлетами и голубцами, приговаривая:

– Ешь, Сеня, из-за своих тренировок ты просто кожа да кости.

– Еще мышцы, – бормотала я с набитым ртом. Одна радость в жизни – могу есть что угодно и не поправляться.

После недели усиленных тренировок нам дали короткую передышку. Я ненадолго вспомнила про школу, гадание и советы двоюродных сестренок. В следующие выходные мы всей семьей поехали в центральный зал федерации тхеквондо. Наши соревнования больше похожи на балет. Наряжаемся в защитное обмундирование, начинаем махать ногами и крутить пируэты. Очень редко когда доходит до настоящей драки – в основном у мужчин и на высоком уровне. В этот день все шло по накатанной программе. Сначала малыши сдавали на свои цветастые пояса – демонстрировали упражнения и проводили учебные поединки. Затем пришел черед черных поясов. В соревновании принимали участие первые три дана[1]. Поединки проходили быстро и непринужденно. Как я и предполагала, это был балет. Одному парню, правда, не повезло – он раскрылся и получил хороший чаги[2] в живот. Беднягу приводили в чувство пару минут. Я успешно побеждала по очкам. В основном благодаря своей скорости. Не зря тренер нас гонял. В финале меня снова поджидала Маша Петренко – девушка крупная, высокая и широкая в кости. У нее был второй дан, у меня только первый. Но хуже всего было ее преимущество в росте и длине ног. С этим я ничего поделать не могла, а потому заранее смирилась с поражением. Тем более что Маша уже два раза побеждала меня по очкам. Даже стало немного скучно. Я зевнула и вышла на ковер.

«Принцесса против огра, дубль три», – пронеслась мысль у меня в голове.

Поединок начался с красивых ударов на дальних дистанциях. Тут только слепая черепаха не успеет сбежать. Маша не спешила идти в атаку, рассчитывала, как в прошлый раз, поймать меня на попытке пробиться поближе. Я мысленно показала ей язык и продолжила симулировать ожесточенное сражение. В общем, бой продолжался без особого энтузиазма. У меня даже нашлось пару секунд бросить взгляд на трибуны. Ух ты! Кто это там сидит во втором ряду и снимает видео на мобильник?! Неужели Миша – желто-зеленый пояс?! Или мне уже мерещится его призрак? Наверное, я слишком отвлеклась. Кто-то в зале охнул. Мое лицо ощутило движение воздуха. Дальше все произошло само собой. Врубился какой-то отработанный на тренировках прием. Я сделала небольшой шаг в сторону, резко убрала корпус и ударила ногой с разворота. При этом даже не видела Машу! Зато почувствовала, как моя ступня врезается в защитный шлем. Через мгновение я докрутилась и увидела Петренко на матах. По ее лицу быстро расходился багровый синяк.

– Ой, прости-прости, я не хотела! – вырвалось у меня.

К Маше тут же подбежали судьи. Лед, нашатырь – все было под рукой. Девушку усадили в кресло и привели в чувство. Мне бы тоже помощь не помешала, но ее никто оказывать не спешил. Рефери просто поднял мою руку и позвал на ковер финалистов-мужчин. Я вернулась к ребятам из нашего зала.

– Отлично поймала ее на противоходе, Сеня, – сказал тренер.

– Просто повезло…

– Конечно, повезло! Если бы ты так каждый раз могла, я бы сам пошел к тебе учиться.

Все рассмеялись. Я покачала головой. Через пятнадцать минут мне вручили латунный кубок сомнительной художественной ценности. В общем, радостного чувства победы не было. Ну, может, совсем чуть-чуть! Все-таки я сделала этого переростка, пусть и случайно.

Официальная часть кончилась. Ко мне подошел папа и попытался укутать курткой.

– Что ты со мной как с маленькой? – возмутилась я. – К тому же здесь совсем не холодно!

Меня волновала одна мысль: был Миша там, на трибуне? Или все-таки показалось? Я снова обернулась, но зрители уже повставали с мест и смешались в плотную толпу. Меня еще пару раз поздравили с победой, и мы поехали домой. Казалось, этот бой так и останется проходным эпизодом моей биографии. Я правда так думала, даже на следующий день в школе, когда одноклассники смотрели на меня круглыми глазами. За две минуты до начала первого урока Федя Дорохов сказал:

– Классно ты ей в щи с вертушки въехала.

Когда до меня начал доходить смысл этих слов, уже вовсю шла география. Окончательно ситуация прояснилась на перемене, когда я застукала мальчиков за просмотром видео с турнира. Короткий такой ролик с моим участием, но очень эффектный.

– Сеня, только ногами не бей! – засмеялись ребята.

Я покраснела, выбежала в коридор, нашла параллельный класс и поймала Мишу на выходе из кабинета:

– Это ты выложил видео?!

– Ага. – Лицо парня расплылось в улыбке. Мне сразу расхотелось ругаться.

– Но зачем? – спросила я. – Наши все уже смотрят.

Миша посмотрел мне прямо в глаза:

– У тебя все очень красиво получилось. Ты, такая маленькая и стройная, уложила огромного противника! Это все должны были увидеть.

После такого количества комплиментов весь мой боевой настрой пропал – я стояла и улыбалась как дурочка. Выдержав паузу, Миша предложил пойти в кино. Я, конечно же, согласилась. Все получилось так круто и так неожиданно! Даже непонятно, какой статус мне ставить: «Чемпион Москвы по тхеквондо» или «Ура! Иду в кино!».

Ночью случилось нечто странное. Я открыла глаза и увидела пустую темную квартиру с обшарпанными стенами. На полу, шурша и попискивая, суетились крысы. Место было жутким, холодным и неприятным. Хотелось поскорей отсюда убраться. Я встала с кровати, сделала несколько шагов и открыла дверь. Мне навстречу из кромешной тьмы выплыла большая игральная карта – Скрещенные Мечи. Она засветилась, с силой ударила меня в грудь и исчезла. За ней последовал Кубок и Принц на белом коне. Далеко в черной пустоте появилась четвертая карта. Я не видела ее рисунок – только очертание, но знала, что в ней заключено жуткое зло.

– Жди меня, – прозвучал скрипящий замогильный голос.

Я закричала и проснулась. Первой мыслью было: «Ура! Это моя кровать и моя комната!»

Потом до меня дошел смысл странного сна: это те же самые карты, что были в нашем святочном гадании! Все сбывается!

– Спокойно, Сеня, – сказала я себе. – Нужно поскорее заснуть, иначе завтра у тебя будут круги под глазами. А тебе, между прочим, на свидание!

Я плюхнулась на кровать. Энергия бурлила во мне. Хотелось получить ответы сразу на все вопросы. Созвониться со всеми двоюродными сестрами и спросить, как у них дела с гаданием. Казалось, круги под глазами мне обеспечены, но организм, видимо, не отошел от физических нагрузок. Десяток глубоких вдохов, пять минут неподвижности – и я заснула.

Утром, как всегда, было слишком много дел и мало времени. Сборы в школу шли на реактивной скорости. Тем более что мне нужно было выглядеть на все сто! Свободная минутка у меня появилась только к концу третьего урока. Я решила позвонить Наденьке Шаховской и поговорить с ней про гадание. Набрала номер и приготовилась к прослушиванию вальса Шуберта, но трубку взяли буквально после второй ноты. На меня обрушился словесный поток:

– Привет, Сеня! Ты же не знаешь последних новостей! Мой Владик сделал мне предложение! А бабушка сказала, что мы сможем жить в тетушкиной квартире! Я такая счастливая!

Меня накрыло волной радостных вестей. Заодно я получила приглашение на свадьбу, девичник, выбор платья, украшение квартиры. Наденька не дала мне и слова вставить. В результате я опоздала на урок, но так и не узнала ничего нового о картах и гадании. На следующей перемене меня нашел Миша, наговорил комплиментов, и все вылетело из головы. Только вечером, когда я умывалась перед зеркалом, до меня дошло: Надино предсказание тоже сбывается. Ей ведь тогда выпала шкатулка с деньгами, принц на белом коне и невеста. Таких совпадений просто не бывает!

– А последним открылся пиковый туз, – пробормотала я, припоминая, как испугалась Надя. От всех этих размышлений стало не по себе. – Нужно присмотреть за ней, – сказала я своему отражению в зеркале и изобразила удар ногой в голову. Получилось очень изящно, как сказал бы Миша. – Все-таки без звездной болезни после победы не обошлось! – Я подмигнула своему отражению в зеркале и опустила ногу. Если вы решили заняться тхеквондо, рано или поздно вас посадят на шпагат, как бы вы ни ныли и ни кричали.

Оглядываясь назад, можно сказать, что я слишком беспечно отнеслась к ситуации. И по-другому, в принципе, не могла. Дальше все закрутилось с бешеной скоростью – тренировки, свидания с Мишей, подготовка к свадьбе. Бабуля муштровала всех нас нещадно – как держать осанку, о чем говорить с кавалерами, как танцевать, если попадешь на дискотеку в девятнадцатый век. Сестренки потели, плакали и жаловались на боль во всем теле. Я только посмеивалась – это они еще не делали три сотни повторений одного удара из низкой стойки. В общем, мне было очень весело. Больше всего волновал вопрос: почему Миша меня до сих пор не поцеловал?!! Про зловещие карточные предсказания я периодически вспоминала, пугалась и тут же забывала. Такова уж наша девичья память.

Нам, княжнам Шаховским, положено выходить замуж на Красную горку – это следующее воскресенье после Пасхи. Наденьке бабуля милостиво разрешила сыграть свадьбу в начале марта – лишь бы до Великого поста. Так что подготовка завершилась в рекордные сроки. Я была приглашена с кавалером, и для Миши это должно было стать официальным представлением нашему дворянскому клану. Бедняга заметно нервничал, притом что я даже и не думала рассказывать всю правду о своих родственниках.

«Взрослым будет не до нас», – такие у меня были успокоительные мысли.

Свои коррективы в свадебный распорядок внесла погода. Накануне шел дождь, а ночью ударил мороз. Метель занесла улицы снегом. Несмотря на субботу, образовались многокилометровые пробки. Все свадебные машины встали. Лимузин с невестой два раза пришлось выталкивать из сугробов. Обо всем этом мы узнали после. В субботу у меня была тренировка для старших учеников, которую я не собиралась пропускать. Папа повез маму помогать в каких-то важных свадебных делах. А мы с Мишей встретились возле дома и поехали к ЗАГСу на метро. Я еще переживала, что опоздаем. В результате мы появились одними из первых. Сдали верхнюю одежду в гардероб, и тут мой кавалер завис. Мне даже стало немного не по себе от его взгляда.

– Какая ты сегодня… – только и смог он пролепетать.

Мой испуганный взгляд метнулся к большому зеркалу. Все стало ясно. Вообще я всегда хожу в джинсах, но мама сказала, что по случаю свадьбы полагается платье. Мы наведались в торговый центр и купили два. Оба коротких. От неожиданного открытия мне вдруг стало жарко. C неловкой паузой покончила моя бабуля. Она прошествовала из коридора и значительно, с расстановкой спросила:

– Что же не представляете меня молодому господину, Аксиния Федоровна?

– Это Михаил. Как тебя по отчеству? – спросила я и, не дав ему ответить, продолжила: – А это моя бабушка Владлена Зиновьевна Шаховская.

Бабуля, как всегда, поморщилась. Она не любила свое имя. Говорила, что ее назвали в честь Владимира Ленина, чтобы облегчить условия проживания в сибирском поселении. Бабушка взяла нас в оборот и хорошенько проинструктировала по поводу поведения на свадьбе и употребления алкоголя. До щекотливых тем не добралась только потому, что появились новые жертвы в лице наших родственников.

Когда стало ясно, что невеста опаздывает, все занервничали. Жених в новеньком темно-синем костюме расхаживал из стороны в сторону. Раньше я этого Владика видела всего пару раз и как-то не присматривалась, а сегодня он показался мне каким-то неприятным.

– Не нравится он мне, – прошептала я Мишке. – Взгляд тяжелый, как будто замышляет что-то нехорошее.

– Ничего ты не понимаешь! – рассмеялся парень. – Для него это последний день на свободе. Попадет сегодня птичка в клетку!

– Дурак! – Я ударила Мишу – легонько и вообще не ногой.

Все были на взводе. Кто-то уже успел выпить валидол. Когда запыхавшаяся невеста вбежала в ЗАГС, по холлу пронесся вздох облегчения. Дальше все пошло по плану, только в ускоренном темпе.

После церемонии мы поехали в ресторан и снова застряли. Приглашенный тамада был немного разочарован – голодные гости усердно налегали на угощение и были равнодушны к танцам и конкурсам. Вскоре за Мишей приехали родители, и я пошла провожать его до дверей.

– Пока! – сказала я. – Ты всем понравился!

Сквозь большое окно был виден автомобиль с мигающей аварийкой. Из него вышел мужчина и направился к нашему ресторану. Миша взял меня за руку и обернулся, когда за его спиной хлопнула дверь.

– Привет, пап! Это Аксинья.

– Добрый вечер! – ответила я. Очень хотелось посильней пнуть Мишиного отца – из-за него у меня накрылся поцелуй.

Возвращаясь к гостям, я услышала обрывок разговора:

– Да. Все будет вовремя. Я же сказал, проблем не возникнет… – Владик стоял под лестницей с телефоном в руке. Лицо у него было совсем не доброе и не счастливое. Мне даже страшно стало, что он может накричать на меня или ударить.

Впрочем, через две минуты я уже участвовала в конкурсе на лучший индийский танец и происшествие вылетело у меня из головы.

Вот такая получилась свадьба.

Глава 3

Звонок

В понедельник, через день после свадьбы, у меня зазвонил телефон. Точнее, я сидела на физике, а он завибрировал и пополз по парте. На экране появилась фотография улыбающейся Наденьки. Вообще-то она должна была догадаться, что в двенадцать я еще учусь. Значит, что-то срочное. Порадовавшись своей неженской логике, я тут же подняла руку:

– Марина Владимировна! Можно выйти?

Учительница тяжело вздохнула:

– Иди уже. Только смотри, чтобы тебя никто не увидел в коридоре болтающей по телефону.

– Спасибо. – Я выскочила из класса, спряталась под лестницей и позвонила Наде.

Через пару гудков в трубке раздались рыдания. Сквозь плач можно было разобрать что-то вроде:

– Сеня, приезжай! Владик пропал. Не знаю, что делать.

«Почему я? Мне всего четырнадцать», – сразу возник у меня в голове вопрос. Прежде чем я решилась его озвучить, Надя прохныкала ответ:

– Ты хотя бы можешь думать независимо, не по бабушкиной указке.

После такого заявления я уже не могла спорить, просто сказала:

– Жди меня и не делай глупостей. Ладно?

Отпроситься с уроков было делом техники. Наша классная понимающе кивнула:

– На тренировку, наверное. Ты смотри там осторожно, чтобы мозги не вышибли.

Популярность в Интернете брала свое, даже в таком вопросе. Дальше прямая ветка метро и десять минут пешком. В тетушкиной квартире уже сделали ремонт, но Надя сразу же потащила меня за собой, и я не успела ничего рассмотреть.

Лицо Нади покраснело и опухло. Явно она плакала с самого утра.

– Владик пропал. Ушел вчера вечером в магазин и не вернулся. А сегодня это… – Надя протянула мне белый лист с распечатанным письмом. Текст был лаконичен: «Если хочешь увидеть своего мужа живым, готовь пять миллионов рублей. Пойдешь в полицию – ему конец». – Что мне делать?! – воскликнула Надя. – Если расскажу кому-нибудь из родственников, побегут советоваться с бабушкой. А она обязательно полицию вызовет.

Я совсем не чувствовала, что могу хоть чем-то помочь в таком серьезном вопросе, но мне было очень жалко Надю. Пришлось успокоиться и собраться с мыслями.

– Так, – сказала я. – Для начала иди в ванную. Умойся холодной водой и сделай макияж по полной программе. Не знаю, с кем нам придется общаться, но ты в любом случае должна выглядеть на все сто.

Надя наконец-то посмотрела на меня осмысленным взглядом и немедленно пошла в ванную. Я отправилась на кухню и заварила кофе в старой медной турке. Наверняка осталась от тетушки. В ванной моя двоюродная сестренка задержалась надолго. У меня было время подумать над ситуацией и понять, что самим нам не справиться. Собрать пять миллионов? Самим выследить похитителей? Пойти в полицию? Даже в этом простом деле можно было запросто потерпеть полнейшее фиаско – так бабуля учила нас говорить вместо сленгового «облажаться».

Надя вышла из ванной и взялась за косметику. Мы начали разговор. Два часа прорабатывали варианты действий, неизменно проходя к выводам о неизбежности того самого фиаско. Я понимала, что все бесполезно, зато Наденька ожила, перестала всхлипывать, начала рассказывать в подробностях, что сделает, когда доберется до проклятых похитителей. В очередной раз задумавшись о том, что же все-таки делать, девушка наморщила лоб, прошлась по кухне, зацепилась тапочкой за стык между плитками, споткнулась и полетела вперед. Старый посудный ящик остановил Наденьку, но сорвался с одного крепления. Загремели тарелки, с крыши шкафа слетела старинная колода. Карты рассыпались по полу картинками кверху. Старый знакомый король-скелет оказался прямо под моим стулом. Я даже ноги подняла, как будто боялась, что он меня укусит.

– Это знак! – воскликнула Надя. – Нужно погадать!

Предложение напугало меня не на шутку. Даже не знаю почему.

– Давай лучше позвоним моему папе, – выложила я свой основной вариант. – Он точно скажет, что делать.

– Подожди немного, Сень. Дай колоду разложу. Может, наведет на какую-то правильную мысль. – Надя подобрала карты с пола, перетасовала и стала раскладывать на кухонном столе. Сначала открывались хорошие картинки – шкатулка, невеста, накрытый стол. Потом вылезли король-скелет, мертвый рыцарь и девушка-фехтовальщица.

– Смотри, это ты, – пошутила Надя, но как-то не слишком весело.

В будущем тоже не было ничего хорошего: череп, чумной доктор и смерть с косой. Наденька побледнела. Мне показалось, что в кухне резко похолодало. Я даже обернулась посмотреть, не открылось ли случайно окно.

– Ну и чем сердце успокоится? – проговорила моя сестренка замогильным голосом. Она достала карту из колоды и долго держала в руках, потом резко перевернула. Колокол. Рисунок был не слишком приятным. Разрушенная часовня на кладбище посреди могил. Художник выбрал необычный ракурс. Мы смотрели сверху, так что колокол казался невероятно большим. Была хорошо видна трещина и позеленевший рисунок на металле.

– Что значит эта карта? – спросила Надя.

В ту же секунду одновременно зазвонили три телефона – домашний и оба наших мобильника. А еще мне показалось, что карта с колоколом вздрогнула, чуть приподнялась над столом и из-под нее выползло и растворилось пыльное серое облако. Несколько секунд трезвон продолжался, а мы были не в состоянии пошевелиться. Потом Надя взяла свой мобильник и тут же побледнела как полотно. Я догадалась, что звонят похитители, и прошептала сестре на ухо:

– Тяни время, говори, что не сможешь быстро деньги собрать.

Надя показала мне на трезвонящий домашний. Мне пришлось разбираться с телефонами. Получилось не слишком удачно.

– Да, пап, подожди. У меня бабушка на домашнем.

– Что делаю у Нади? Пришла в гости, мы плетем кружево и ведем светские беседы. Да не издеваюсь я!

И все в таком духе, с обещаниями перезвонить буквально через пять минут. К счастью, мне удалось закончить оба разговора до того, как с кухни раздались громкие рыдания Нади. Я тут же подбежала к ней.

– Они дают три дня на сбор денег, – плакала девушка. – А потом начнут присылать его по частям…

– Все, хватит! – воскликнула я. – Сейчас же звоню папе.

Надя только пожала плечами, продолжая плакать. Ее родители были давно в разводе. Мой дядя бросил семью и скрылся в неизвестном направлении. И вообще в последних поколениях князей Шаховских с мужчинами как-то не сложилось. Нам, простолюдинам Ивановым, в этом попроще. Позвонила папе. Он выслушал и после долгой паузы сказал:

– Дело серьезное. Без полиции здесь не обойтись. Только они наверняка подумают, что Влад испугался своего нового статуса и сбежал сам.

– Пап! – возмутилась я. – Давай без шуток. Они нам запретили обращаться в полицию.

– А откуда они узнают? Если ребята серьезные, то будут за квартирой наблюдать… – Отец любит вот так сам с собой все обсуждать. – Но с другой стороны, сейчас, чтобы подать заявление, необязательно быть близким родственником. В общем, девочки, сидите тихо, никому не открывайте. Папа вам поможет.

Я вернулась на кухню и рассказала Наде о разговоре с отцом. Она, конечно же, начала выспрашивать. Мне бы промолчать, но я ляпнула:

– Возможно, за квартирой следят.

Надя тут же взялась за колоду.

– Не надо! Лучше в окно посмотрю! – сказала я.

На стол уже легли первые карты, темные и нехорошие. На улице стемнело. В доме через дорогу в окнах горел свет. Ничего необычного я не заметила. Внизу за припаркованными машинами никто не прятался. Неожиданно мне пришла в голову мысль: «А что, если взять фотик и посмотреть через зум?!»

Пока я бегала за сумочкой и разыскивала в ней крохотную «мыльницу», Надя завершила расклад, резко перевернула последнюю карту и выложила на стол Глаз.

«Что бы это значило?» – подумала я, увеличивая зум фотика.

На четной стороне улицы, в окне сталинской девятиэтажки стоял человек с биноклем. Как же медленно соображают мои мозги! Пока я возилась со своей «мыльницей», он заметил меня! Навел свой бинокль и смотрел в упор.

– Ой! – воскликнула я. – Он нас видит! – и от неожиданности нажала на кнопку. Фотоаппарат щелкнул. Мужик убрался от окна и задернул штору.

– Что там?! – закричала Надя.

За ее спиной карта с Глазом медленно поднялась в воздух, выпустила облачко серой пыли и перевернулась рубашкой вверх.

– Там был мужик с биноклем, – сказала я загробным голосом. – Он заметил меня и спрятался за шторой.

– Бежим скорей! – воскликнула Надя.

– Стой! Ты чего?! – Мне эта идея совсем не нравилась.

– Они сейчас будут убивать Владика! – В голосе моей двоюродной сестры звучало безумие. Она стремительно влезла в джинсы и накинула куртку. Зачем-то сгребла со стола карты и держала их в левой руке. Мы выскочили из квартиры и побежали вниз по лестнице. Я на ходу достала телефон и позвонила отцу:

– Пап! У нас тут дурдом! Я увидела какого-то типа с биноклем, а Надя сошла с ума и бежит в дом напротив. Думает, что ее Владика там убивают.

– Что ж вы… – Отец явно хотел выругаться, но сдержался. – Не делайте глупостей! Не заходите в подъезд, ждите на улице. Я уже еду. Какой там номер квартиры?

Вопрос, конечно, хороший. Фотик остался на кухне. Нужно было вспоминать окно, и у меня вроде бы получилось:

– Номера не знаю. Но это предпоследний этаж, окно крайнее слева.

– Ладно. Только не делайте глупостей. Сеня, ты же у меня умница. – Я слышала, что папа испуган и голос его дрожит. Это подействовало на меня как холодный душ. Вся девичья ерунда вылетела из головы. Я превратилась в саму сосредоточенность и осторожность.

Улица встретила нас холодным порывистым ветром. Мы принялись спешно кутаться и застегиваться.

– Где ты их видела? – требовательно спросила Надя.

Я указала на окно на предпоследнем, восьмом этаже. Свет за ним едва теплился.

– Значит, второй подъезд. – И сестренка рванула через дорогу. Черный внедорожник резко затормозил и протяжно просигналил.

– Простите, – сказала я водителю.

Мы перебежали на ту сторону улицы и остановились возле серой железной двери подъезда.

– Будем тут ждать, – решительно объявила я. – Так папа сказал. Он уже скоро приедет, минут через пять.

Тут мне пришлось немного соврать – вечером по Москве за пять минут можно и на метр не сдвинуться. С другой стороны, отец вызовет полицию. Они должны раньше приехать. Наверное. Надя послушно стояла рядом. Мокрые тяжелые снежинки залетали под ее капюшон и таяли на лице. Вдруг запищал домофон. Дверь открылась, выпустив веселую парочку в шапках с помпонами. Моя бешеная сестренка тут же рванула в подъезд. Я за ней.

– Стой! – кричу. – Они же тебя убьют!

Бесполезно. Надя совершенно съехала с катушек и понеслась вверх по лестнице. К счастью, она, как чистокровная княжна, занималась только рукоделием и бальными танцами. Так что на третьем этаже начала задыхаться, а на пятом остановилась, держась за живот. Это может показаться странным, но колода все еще была у нее в руках. Надя попыталась засунуть ее в карман куртки. Одна карта в последний момент вывалилась, спланировала на пол и легла картинкой вверх. Это была Смерть с косой. В следующее мгновение ее окружило серое пыльное облако. Фигура в черном балахоне отделилась от карты и начала расти за спиной Нади. Время замерло вместе с моим дыханием. Я почувствовала холод, ноздрей коснулся отвратительный запах затхлой гнили. Смерть посмотрела на меня. Под ее балахоном виднелся белый череп, покрытый кусками серо-желтого мяса. Проржавевшая зазубренная коса поднялась вверх. Сработали мои рефлексы. Я крикнула: «Осторожно!» – и оттолкнула Надю в сторону.

И как раз вовремя – из-за мусоропровода выскочил мужик в черной маске и ударил ножом по воздуху. Смерть шагнула в сторону, снова посмотрела на меня, покачала головой и растаяла. Убийца-неудачник потерял равновесие, споткнулся и врезался в стену. Я ударила ногой по его руке. Нож вылетел и покатился по полу к лифту. Тут рефлексы кончились и включились мысли: «Кто это такой? Что с Надей? Что делать дальше?»

Мужик в маске пошел на меня и получил ногой по плечу, но просто проигнорировал этот факт: шагнув вперед, он схватил меня за куртку, поднял в воздух, с силой впечатал в железную дверь ближайшей квартиры и добавил кулаком. В глазах у меня потемнело. Я перестала понимать, что происходит. Кажется, сползла на пол. Мужик подобрал нож и посмотрел на меня сверху вниз. Дверь квартиры за моей спиной начала открываться. Мой обидчик решил больше ни с кем не связываться и побежал вниз. На лестничную площадку с трудом вышла крохотная худенькая старушка.

– Не подъезд, а бардак какой-то, – проворчала она. – Сдают квартиру кому попало, а потом наркоманы заводятся.

Мне стало совсем плохо. Перед глазами поплыли золотистые искры. Тьма отчаянно запрыгала в животе. Наверное, я ненадолго вырубилась. Когда пришла в себя, то увидела папу. Рядом стояли полицейские в форме. Ближе к ночи мы рассказали им все, что нам было известно, и разъехались по домам.

Глава 4

Смерть с косой

На следующий день случилась катастрофа. Прямо с утра я увидела ее в зеркале – большой лиловый синяк на пол-лица. Вчера была моя первая настоящая драка, и это совсем не походило на соревнование или тренировочный спарринг. Мне никогда не хотелось бить морду или доказывать свое превосходство с помощью кулаков. Но все равно стало очень обидно, что тот мужик в маске так легко со мной справился. И это несмотря на черный пояс!

Я почистила зубы, брызнула на лицо холодной водой, вышла из ванной и закричала:

– Мам! Сегодня в школу не иду.

– Это еще почему?!

– Как говорит наша бабуля: в силу непреодолимых обстоятельств.

В общем, в тот день я осталась дома. Печеньки, зефирки, родные мои, наконец-то у меня нашлось время для вас! Ну и, конечно же, компьютер с телефоном никто не отменял. Пользуясь статусом раненого, я целое утро читала Интернет и переписывалась с Мишей. Получилось как-то так:

– Привет! Сегодня меня в школе не будет, не ищи.

– Прогуливаешь небось?

– Как можно приличной девушке?! Я болею!

– Что с тобой?!! Рассказывай!

– Не могу. Это военная тайна.

– Хватит шутить! После уроков иду к тебе! Готовь ящик для апельсинов!

– Нет!

– Ты не любишь апельсины?!

– Тебе нельзя на меня смотреть!!! Это ужасно!!!

– Так что с тобой? Неужели стригущий лишай?!

– Как ты мог такое подумать?! Просто немного подралась.

– Как же я мог забыть! Вы, девочки, иногда деретесь!

– Очень смешно.

– Фотку хотя бы отправь.

Тут пришлось проявить смекалку. Темные очки, тональный крем и правильное освещение позволили создать более-менее приличный портрет. В общем, я неплохо провела время. Все неприятности вылетели из головы. На следующий день ездили в полицию давать какие-то дополнительные показания. Мне еще не хотели верить, что я смогла выбить нож у человека в маске. Папе пришлось подтверждать, что у меня черный пояс. В участке мы встретили Надю. Девушка казалась больной – бледная, глаза блестят. Мы смогли поговорить всего пару минут, потом ее вызвали к следователю. Вечером я ей звонила, но Надя не взяла трубку.

На следующий день мне разрешили еще раз прогулять школу. Но только чтобы последний, без всяких отговорок, неожиданных происшествий и так далее. Синяк заметно уменьшился и посветлел, но все еще выглядел ужасно. Я приготовилась приятно провести время с какао и эсэмэсочками. Мне даже удалось начать, когда зазвонил телефон. На экране высветилось «Наденька». Я тут же взяла трубку:

– Что случилось? У тебя все в порядке?!

– Долго объяснять. – Голос сестры звучал странно. – Ты дома или в школе? Я сейчас к тебе приеду.

Тут мой мозг завис напрочь. Как бы вам объяснить… Для князей Шаховских наша отличная трешка в Коньково – полнейшее недоразумение. Ее существование тщательно игнорируется. Не уверена, что они в курсе: за пределами Садового кольца Москва продолжается, и довольно далеко. В общем, с тем же успехом Надя могла сказать: «Я сошла с ума. Забыла все, чему меня учили с детства. Поэтому приеду к тебе домой».

Наверное, пауза оказалась слишком долгой – голос в трубке стал громким и испуганным:

– Ты там? Не молчи!

– Да, конечно, приезжай! – поспешно ответила я.

Нужно было попрощаться с уютными социальными сетями, картинками котиков, отправляться мыть голову и делать макияж. Надя примчалась как реактивная. Прошло всего десять минут. Ладно, больше. Просто у меня волосы длинные, пока их вымоешь… В общем, на этот раз мне пришлось встречать гостей неприбранной.

– Проходи, – говорю. – Есть хочешь? У меня папа вчера рабоче-крестьянскую похлебку приготовил.

Это, кстати, очень вкусное блюдо. Папа назвал его так, потому что картошка и мясо рубятся крупными кусками и готовятся «без всяких дворянских хитростей».

Надя поморщилась:

– Я на минутку. – Потом вытащила из кармана колоду карт и протянула мне: – Пусть полежат у тебя. Если попрошу назад, не отдавай.

– С тобой все в порядке? – Я посмотрела на сестру. Выглядела она ужасно – щеки впали, под глазами синяки, взгляд почти безумный. – Давай хотя бы кофе попьем.

– Ладно, – согласилась Надя. – Заодно погадаю последний раз.

Мы прошли на кухню. Я поставила чайник. Наденька схватила со стола колоду и дрожащими руками принялась тасовать карты. Действовала она очень быстро и всего за минуту выложила весь расклад. Последней на стол легла Пустая Сумка.

– Ничего не получится, – пробормотала Наденька себе под нос. – Ладно, так даже лучше.

– Может, маме позвоним или бабушке? – предложила я. – Ты как-то неважно выглядишь.

Чайник закипел и выключился.

– Ты, главное, карты спрячь и не теряй, – сказала Надя, выскочила из кухни и стала одеваться.

Захотелось вырубить ее, привязать к креслу, насильно напоить кофе и накормить шоколадкой. Почему я этого не сделала? Не знаю. Когда дверь за Надей закрылась, я тут же позвонила маме и обо всем рассказала, добавив:

– Пожалуйста, натрави на нее бабулю. Пусть хорошенько вправит ей мозги.

– Откуда в тебе столько жесткости? – Мама явно веселилась.

– Я серьезно!

– Ладно. Не переживай, Сеня. Я все понимаю – у девочки муж пропал сразу после свадьбы.

На взрослых можно положиться, так ведь? Поэтому я успокоилась по поводу Нади и вернулась к обычным человеческим занятиям. Тем более что папа говорил, за ней сейчас приглядывает полиция. Про злополучную колоду я умудрилась забыть. Села за компьютер и слышу – что-то на кухне шелестит. Неужели окно не закрыла? Или наглый котяра что-то вытащил из холодильника? Скорей всего. Я бросилась на кухню:

– Аристарх, сволочь! Только попробуй что-нибудь сломать!

Кота на кухне не было. Он сидел в прихожей на шкафу и смотрел на меня как на особу, не обремененную интеллектом. Зато я увидела на столе карты, и они двигались. Мы оставили десять штук перевернутыми, а теперь они ползли обратно к своей колоде. Или мне это только показалось? В любом случае, при моем появлении карты замерли. Но они совершенно точно лежали не на тех местах, где мы их оставили.

– Вы у меня доиграетесь! – сказала я, взяла с холодильника старую жестяную коробку из-под конфет, упрятала туда колоду и для надежности замотала скотчем. – Так-то лучше. А будете себя плохо вести, сдам вас в ломбард и куплю себе новую помаду.

В тот день больше ничего необычного не происходило. Кое-что странное случилось ночью. С кухни начал раздаваться стук. Папа несколько раз вставал, пытаясь обнаружить источник звука, но у него ничего не вышло. В конце концов решили, что это дело рук соседей, смирились, позакрывали уши руками, а головы подушками.

На следующий день я, как и обещала, пошла в школу. Синяк уже посветлел, но не заметить его мог только слепой. Пришлось злоупотребить косметикой и надеть темные очки. Тот еще был номер. На меня обрушился целый град глупых шуточек. Кем меня только ни называли: и агентом Ноль-ноль-семь, и уличным бойцом, и… Ерунда – в жизни бывают вещи и похуже. Про карты я уже забыла и никак не связывала с ними подозрительные ночные стуки.

– Надеюсь, сегодня мы сможем нормально выспаться, – сказал папа за ужином. – У конторы проект на десять лимонов горит. Мозгу отдых нужен.

У меня зазвонил телефон – снова Надя. Я тут же схватила трубку:

– Привет! Ты как?

– Нормально, – уклончиво ответила она. – Можешь проверить карты? Они на месте?

В этот момент у меня у самой появилось смутное такое подозрение. Я поискала глазами жестянку из-под конфет. На холодильнике ее не было.

– Мам, а ты не видела… – начала я, но обнаружила коробку раньше, чем успела задать вопрос. Она лежала на подоконнике. Конечно, это ничего не доказывало. Скотч оставался на месте. На всякий случай я подняла жестянку и несильно ее потрясла. Было слышно, как карты бьются о стенки.

– Все нормально, они на месте, – ответила я Наде.

– Хорошо. Ты тоже давай осторожно, – прозвучало из трубки.

Мы попрощались, и я отложила телефон.

– Никаких ящериц и хомяков в доме, – строго сказал папа.

– Ты вообще о чем?

– О твоей драгоценной коробочке.

– Нет там ничего такого, – сказала я и забрала жестянку к себе в комнату.

– Поосторожней с хомяками, – проворчал мне вслед папа. – Они, если выберутся на свободу, в первую очередь сожрут твое кимоно. Оно для них на вкус как чипсы солененькие.

– Фу! – вмешалась в разговор мама. – Мы, между прочим, за столом.

Я убрала коробку под кровать и вернулась пить чай с маковым пирогом. Потом делала уроки, и алгебра меня вырубила с третьей задачи – я едва успела доползти до кровати. Сквозь сон я слышала, как ходят по коридору родители. Потом они выключили свет, и на прогулку вышел Аристарх, попил воды из миски, поточил когти. У меня под кроватью оказался Король-скелет. Он был огромного роста, в остатках доспехов и клочках меховой мантии. Ржавая проволока скрепляла его толстые серые кости. Он стучал и гремел ими, пытаясь дотянуться до моего горла длиннющими пальцами, чтобы задушить. Я как будто примерзла к простыне, не могла пошевелиться. От смертельного ужаса колотилось сердце. Неимоверным усилием мне удалось сдвинуть правую руку. Ладонь коснулась стены и ощутила холод. Я проснулась, вскочила с постели и включила настольную лампу. Никакого скелета под кроватью, разумеется, не было. Но что-то все-таки стучало и гремело. Не на шутку испуганная, я спрыгнула на пол, быстренько сгоняла за своей тренировочной палкой и пошарила под кроватью. Раздался звук удара о жесть. Я едва не заорала на всю квартиру, но вовремя вспомнила про коробку с картами. Через минуту она была у меня в руках. Что-то стукнулось о крышку изнутри. Раз, потом другой. Скотч наполовину отклеился и покрылся какими-то странными серыми точками. Еще жестянка была ощутимо холодной.

– Да что это за карты такие?! – возмутилась я.

Крышка выгнулась. Что-то внутри заскрежетало. Мне стало страшно. Хотелось разбудить родителей и попросить о помощи. Вот только что-то подсказывало мне – стоит так сделать, карты успокоятся, и я окажусь в роли маленькой глупой девочки.

– Сама разберусь! – Я положила жестянку на свой письменный стол, хорошенько перемотала скотчем, завернула в наволочку и засунула в большую коробку из-под обуви. – Так-то лучше. Завтра отдам тебя или вообще выброшу на свалку.

Жестянка успокоилась, я легла в кровать и задремала. Разбудил меня доносящийся из коробки противный стучащий скрежет.

– Ничего, – сказала я, – вот доживем до утра, тогда и поговорим. – Для пущей уверенности включила настольную лампу и подвинула коробку в самый центр светового круга. Сложила из подушек уютное гнездо и, устроившись там полулежа, пробормотала: – Смотри мне, без глупостей. Я слежу за тобой.

В вашей голове когда-нибудь боролись страх и усталость? Ощущения не из приятных. Глаза закрывались сами собой, но я не решалась уснуть наедине со стучащей коробкой. Она периодически подавала признаки жизни. В какой-то момент мои руки снова стали неподъемными, а под кроватью завелся огромный скелет в ржавых доспехах. Он тянулся к моим ногам, а я ничего не могла сделать и страдала от холодного ужаса. Тут зазвонил телефон! Среди ночи?! Не может быть! Что за дурацкий кошмар? Тем не менее мобильник на тумбочке исполнял мою горячо любимую песню. Я схватила трубку и услышала голос Нади:

– Хорошо, что ты не спишь. Я еду к тебе на такси. Мне нужно срочно забрать карты.

Вот услышишь такое – и не знаешь, радоваться, что из моей комнаты исчезнет эта бешеная жестянка, или расстраиваться, что твоя двоюродная сестра сошла с ума.

– Времени, вообще, сколько? – проговорила я.

– Половина третьего.

– Просто отлично. Кто тебя из дома выпустил? Куда бабуля смотрит!

Надя недобро рассмеялась:

– Она не в курсе. Предынфарктное состояние, решили ей ничего не говорить.

Эта новость меня взбесила! Ну надо же, взрослые! Как можно было бросить на произвол судьбы бедную Наденьку?! У нее ведь муж пропал! Впрочем, я знала ответ – дядя Костя. Мамин брат сбежал, бросив семью, а его бывшая жена никогда не пользовалась бабушкиным уважением. Как говорят у нас в школе – сплошной эпик фэйл.

– А ты знаешь, что твои карты бешеные?! – Злость у меня не прошла, так что я даже повысила голос: – Они целую ночь стучат, чтобы выбраться из коробки.

– Знаю, поэтому хочу их забрать, – ответила Надя. – В общем, я скоро подъеду. Выходи на улицу минут через пятнадцать.

Вы когда-нибудь смотрели фильм про ниндзя? Это такие шустрые японские человечки в масках. Так вот – все, что вы видели, ерунда по сравнению с моими движениями по квартире в три часа ночи. Мне пришлось двигаться медленно и бесшумно. Если бы родители проснулись и поймали меня… Нет, об этом лучше не думать! Особенной ловкости требовало закрывание тяжелой входной двери. Казалось, одно неловкое движение – и проснется весь дом. Легонечко, одним пальчиком я потянула за ручку. Получилось вроде бы негромко. Вдохновившись своей победой, я помчалась вниз по лестнице. Жестянка у меня под мышкой забилась и задергалась. Страшно было подумать, что там внутри. Я выскочила из подъезда и остановилась, оглядываясь. Улица предстала передо мной непривычно безлюдной. Рыжие фонари отлично освещали проезжую часть. Чуть в стороне стояло городское желтое такси. Надя открыла заднюю дверь и вышла из машины. Я побежала навстречу и протянула ей жестянку. И тут же неизвестная сила резко ударила в крышку, да так, что скотч начал отклеиваться.

– Прости, что втянула тебя, – прошептала Надя. Выглядела она еще хуже, чем в прошлый раз.

– Обещай, что переедешь на пару недель к бабушке, – строго сказала я. – И не будешь делать глупостей.

– Обещаю. – Надя пошла обратно к машине. Я видела, как дергается жестянка в ее руках. Внезапно особенно сильный удар сорвал скотч, крышка приоткрылась. Из коробки выскользнула и полетела на землю одна карта. Надя обернулась. Вдвоем мы завороженно смотрели, как падает, вращаясь, небольшой кусок картона. Это была Смерть. Она легла картинкой вверх. Тут же появился черный автомобиль с яркими слепящими фарами. Он летел прямо на нас.

– Осторожно! – закричала я. Успела даже схватить Надю за руку и потянуть. Но машина вильнула в сторону и сбила сестру. Девушка ударилась о капот, подлетела в воздух и рухнула на асфальт. Я тоже упала. У меня был шок. Казалось, меня тоже задело. Черный автомобиль заскрипел шинами, еще раз вильнул, притормозил и остановился. Наш таксист рванул с места в погоню. Я сидела на асфальте, не понимая, что происходит. Смерть поднялась с земли, встала в полный рост. Потрогала костяными пальцами лезвие косы и не спеша направилась к Наде. Жестянка с картами раскрылась и лежала на дороге. Ветер вышвыривал из нее карты. Одна из них опустилась мне прямо в раскрытую ладонь. Я машинально перевернула ее – Сапог. Смерть остановилась и посмотрела на меня. В глубине черных глазниц горели красные огоньки. Ветер трепал ее плащ, прижимая к костяным ребрам. Фигура в черном была воплощение ужаса. Я откуда-то знала, что это не моя смерть – она пришла за Надей. Но почему остановилась? В голове шевельнулась дикая мысль. Дрожа от страха, я потянулась к картам и перевернула еще одну – Возница. Смерть проводила мою руку взглядом и улыбнулась, заскрежетав зубами. Желтое такси вернулось и резко затормозило возле нас. Жутко ругаясь, водила выбрался из кабины, подошел к Наде и пощупал пульс.

– Вроде жива, твою налево, – прорычал он. – Ты-то как, мелкая?

Я не сразу поняла, что обращаются ко мне. Ответила через минуту странным, не своим голосом:

– Со мной все хорошо. Займитесь Надей, вызовите «Скорую». Я Смерть отвлекаю.

Водила посмотрел на меня как на сумасшедшую, затем сказал:

– Наш диспетчер уже всех вызвал. Эх, жалко, я этого мерзавца не догнал. Он, гад, номера грязью напрочь замазал.

Следующие десять минут показались мне часом. Я раскладывала, тасовала и снова раскладывала карты. Как сказали врачи «Скорой», это состояние называется шоковым трансом. Мне казалось, что картинки меняются и оживают. Вот на асфальт передо мной лег Фонарь. Сначала он загорелся красным. Машина «Скорой помощи» притормозила, чтобы пропустить мчащегося лихача. Потом Фонарь стал зеленым. Следующей картой был Червь – кроваво-красная извивающаяся пиявка. Эта тварь поражала тело Нади, превращая раны в необратимые травмы. Затем я открыла Сон. Карта казалась спокойной и миленькой – голова дремлющей девушки. У меня на глазах ее подушка превратилась в холодный камень, лицо спящей исказилось от боли и ужаса. Не знаю, что со мной было, но каким-то непостижимым образом я читала по картам настоящее, прошлое и будущее. А может, у меня просто съехала крыша. Так или иначе, через десять минут приехала «Скорая», за ней полиция. Надю погрузили на носилки. Видно, дело было плохо – доктора суетились, делали искусственное дыхание, давали электрический разряд. Смерть стояла рядом и улыбалась. После очередной медицинской процедуры она посмотрела на меня, помахала костлявой рукой и растворилась в воздухе.

– Ура! – закричала я. – У нас получилось! Мы спасли ее!

Один из докторов подошел ко мне:

– Девушка, как вы себя чувствуете? Сколько видите пальцев?

– Два.

– В каком городе мы находимся?

– В не резиновом, – говорю. – Давайте скорее в больницу.

– Хорошо, только вы поедете с нами.

«Думают, с ума схожу», – решила я и принялась сгребать карты в искореженную коробку. Выглядела при этом как безумная, но твердо знала – нельзя бросать колоду, от нее зависит Надина жизнь. Через пару минут я уже сидела в «Скорой» и ехала в неизвестном направлении. Мне было хорошо. Опасность отступила, Смерть ушла. Это не могло не радовать.

Глава 5

Больница

Следующие несколько часов творилось форменное безумие. Оказавшись в больнице, я начала отвечать на вопросы врачей, сначала одних, потом других и третьих. Вскоре к ним присоединились полицейские. Кто-то вызвал родителей и родственников. Я говорила и говорила, но поток желающих пообщаться не иссякал. Вскоре усталость взяла свое и мои ответы стали бессвязными.

– Все, хватит, – сказала мама. – Мы увозим девочку домой.

– Нет! – воскликнула я. – Мне нужно быть рядом с Надей. Вдруг Смерть снова придет!

Даже в таком состоянии до меня дошло, что сболтнула лишнего. Во взглядах родителей и врачей явственно читалось: «Бедная девочка, сошла с ума от шока. Нужно срочно дать ей успокоительного, а лучше сделать лоботомию». Пришлось срочно доказывать собственную адекватность:

– Я очень устала. Можно поспать пару часиков здесь, в больнице, а потом навестить Надю? Очень за нее переживаю.

Палат свободных, конечно же, не нашлось, но мне вполне хватило кресла в коридоре. Оно было удобное и располагалось недалеко от реанимации, где лежала Надя. Я угнездилась на потертых пыльных подушках и укрылась курткой.

– Съезжу возьму чего-нибудь перекусить, – сказал папа.

Сначала сон был легкий и прозрачный. Сквозь него я слышала, как приходят мои дядюшки и тетушки, а доктора говорят им о Надином состоянии:

– Случай сложный. Ничего не можем обещать. В ближайшие сутки все решится.

От этих слов меня брала злость. Как же так?! Вы же врачи! Вы обязаны спасти Надю! Потом меня накрыла чернота без сновидений. В глубине этой тьмы зародился холодный страх. Сквозь забытье я чувствовала рядом присутствие чего-то жуткого. Наконец смогла очнуться, открыть глаза, повернула голову – и в соседнем кресле увидела Смерть. Она водила костяной рукой по ржавому лезвию, как будто пыталась заточить тупую зазубренную косу. Я вскочила с места и подбежала к палате реанимации. Сквозь маленькое круглое окошко был виден высокий операционный стол. Надя лежала за небольшой ширмой, вокруг девушки устало ходили врачи. Рядом стояли сложные медицинские приборы.

– Они ее вылечат! – упрямо сказала я.

Смерть поднялась из кресла, посмотрела на меня и подмигнула. Хотя нет – на самом деле это червь прополз через пустую глазницу. Я бросилась к своему креслу, открыла покореженную жестянку и взялась за колоду. Смерть сделала пару шагов к реанимации, но остановилась. Карты привычно быстро разлеглись на подоконнике среди гераней. Я даже не смотрела на них. Только последняя привлекла мое внимание. Это был Джокер – шут-карлик в дурацком колпаке. В одной руке он держал искалеченную куклу, в другой – зазубренный нож. Толстые губы коротышки налились кровью, как сытые пиявки. Джокер криво улыбнулся и взмахнул своим крохотным клинком. Я ойкнула от боли – на подушечке пальца появилась самая настоящая капля крови. Мне стало по-настоящему страшно. Этот мерзкий шутник пришел ко мне. Он смотрел с карты прямо на меня и улыбался. Потом выдохнул облачко серой пыли и замер, превратившись в плоскую картинку. Что-то здесь было не так. Я вскочила, оглянулась и увидела Джокера в реанимации. Он выглянул из-за спины доктора, ехидно улыбнулся и выдернул из розетки какой-то прибор. На этом шут останавливаться не собирался, он прошелся колесом и полез к проводам. Я рванула в операционную, распахнула дверь. Мне наперерез бросилась медсестра:

– Выйдите немедленно! Здесь стерильное помещение!

– У вас прибор отключился! Кто-то зацепил кабель! – закричала я. Не говорить же про ожившего Джокера. Женщина обернулась, всплеснула руками и кинулась включать прибор. Мне бросила через плечо:

– Спасибо, девушка, а теперь выйдите немедленно!

Джокера нигде видно не было, и я подчинилась. Вернулась в коридор, собрала карты. Мне показалось, что они изменились – стали более плотными, тяжелыми, какими-то шершавыми и неприятными на ощупь.

«Наверное, показалось», – подумала я и убрала колоду в жестянку. Покореженная коробка до конца не закрывалась, и это напрягало.

Я плюхнулась в кресло и лежала там совершенно разбитая, с головой, полной самых идиотских мыслей. Было очень жалко Надю и, конечно, себя любимую. Ну почему с нами случилась такая ерунда?! Минут через пятнадцать двери операционной открылись, и врачи выкатили кровать с моей сестренкой. Я сразу же бросилась к ним:

– Что с ней? Вы ее спасли?

Уставший седой хирург посмотрел на меня. Кажется, он не хотел отвечать, но тут появились наши взрослые родственники, с ними была заплаканная и тихая Надина мама. Доктору пришлось рассказывать:

– Мы сделали пять сложных операций, собирали кости по частям. К сожалению, травмы очень серьезные. Девушка в коме, и мы не знаем, сможет ли она из нее выйти. Остается надеяться на чудо и волю к жизни.

У меня вырвался крик:

– Как же так?! Я же прогнала Смерть! И она ушла!

Мама Нади посмотрела на меня так, что захотелось провалиться под землю. Стыд пролился холодным душем на мой разгоряченный мозг.

«Стоп, Аксинья Федоровна, – сказала я себе. – Хватит! Эти карты сводят тебя с ума. Нужно срочно разобраться в ситуации, взять себя в руки и отделить тараканов от милых светлячков».

Эти мысли сами по себе были полезными и правильными. Вот только я совершенно не знала, с чего начать, чем продолжить и как закончить. Как говорится, к такому жизнь меня не готовила. Что мне было делать? Правильно! Я взяла телефон и позвонила Мише. Мне ответил сонный, но все-таки незлой голос:

– Здравствуй, милый будильник. Ты хоть знаешь, который час?

– Понятия не имею! Я в больнице, и мне нужна твоя помощь! – Только после этих слов до меня дошло, что я несу. Снова стало стыдно и жалко своего парня. Поспешила исправить ситуацию: – Прости, прости! Это не то, что ты думаешь! Со мной все хорошо. Мою сестру Наденьку сбила машина, а у меня проблема с одной странной вещью. Нужно разобраться – я схожу с ума или разные мистические штуки все-таки существуют.

– Все-таки ты меня пугаешь. – Голос в трубке был уже не таким сонным. – Куда ехать?

Тут до меня дошло, что я потерялась не только во времени, но и в пространстве. Впрочем, в жизни бывают проблемы и посерьезней. Пришлось искать родственников и спрашивать адрес. Заодно узнала, что уже семь часов утра. Дальше оставалось только ждать, постоянно оглядываясь через плечо, – вдруг появится Смерть. К счастью, Миша приехал довольно быстро. У меня снова зазвонил телефон:

– Барышня, я на проходной. Сюда простолюдинов не пускают.

– Сейчас приду.

Дорогу ко входу я помнила очень смутно. Пришлось блуждать и спрашивать. Все-таки мне удалось добраться до проходной.

– Прекрасно выглядишь, – сказал Миша. – Благородная бледность тебе к лицу.

Но он тут же заметил мою серьезность и перестал шутить. Я рассказала всю историю про карты, похищение и аварию. Получилось очень путано, но мой парень, к счастью, все понял.

– То есть ты хочешь узнать, действуют ли эти карты? Стоит ли тебе сражаться со Смертью или просто выпить успокоительного с теплым молоком?

Я кивнула.

– Та-а-ак… – Миша надолго задумался и пару раз пересек небольшой холл. В этот момент он показался мне таким милым. – Нам нужна цыганка! – выдал через пару минут этот гениальный мыслитель.

От удивления я заморгала. Мой высушенный безумной ночью мозг решительно не находил никакой связи между ситуацией и этим заявлением.

– Сень, с тобой все в порядке? – поинтересовался Миша. – Сама подумай: кто лучше всего разбирается в гадании и при этом занимается всякой магией?

– Ты прав. Я сейчас совсем не соображаю. А где нам взять цыганку? Есть какая-то служба вызова цыган?

– Ага. Достаточно отправить на короткий номер семь-семь семь эсэмэсок со словами «Ай-на-нэ!».

– Что, правда?! – абсурдность предположения дошла до меня через секунду. – Стоп. Я серьезно!

– Ладно, – сказал Миша, – ты меня подловила. Не знаю, где взять цыганку. Можно, например, поискать на вокзале.

– Ты гений! Но как же я с тобой пойду… Мне нужно охранять… Вдруг Смерть…

За следующие пять минут мы составили не особенно гениальный план под кодовым названием «Как заманить цыганку в больницу». Миша должен был пообещать ей богатого клиента, который решил погадать, умрет он или нет и на кого писать завещание. Мой парень уехал, а я вернулась наверх к Надиной палате. Взрослые уже начали разъезжаться на работу. Меня тоже хотели забрать, сначала в школу, потом домой отсыпаться. Я решительно отказалась. В общем, осталась дежурить у палаты с одной из наших престарелых тетушек. Она оказалась ничего, из университетских профессоров. Наши все такие – либо ученые, либо ссыльные, либо и то и другое. Мы вместе кроссворд разгадывали. За этим занятием я успокоилась, начала думать, что вся мистика с картами – плод моего больного воображения. Потом в какой-то момент почувствовала неприятный запах – гнилостный, при этом еще пыльный и затхлый. Я обернулась и увидела Смерть. Она стояла и смотрела на меня. Внимательно. Даже свой жуткий череп наклонила. Я вскочила с места, вытащила карты из коробки и принялась раскладывать их на подоконнике. Выходила опять всякая гадость – мертвые рыцари, черви, скелеты. Последней, десятой картой был молодой человек с письмом в руке. Из его спины торчала стрела. Гонец, несущий весточку в осажденный город. Что бы это могло значить? Я посмотрела на Смерть. Она кивнула и растаяла в воздухе, но что-то не давало мне покоя. Что значит эта карта? Кого напоминает мне этот бедняга гонец? Миша! Мне стало страшно. Дрожащими руками я достала телефон и выбрала номер из входящих. Ну давай же, бери трубку! Дурацкие гудки – хоть бы песню веселую вместо них поставил.

– Алло! С тобой все в порядке?! – закричала я через секунду.

– Нормально, – ответил Миша. – Представляешь, меня тут один идиот хотел ножом пырнуть на вокзале. К счастью, полиция была рядом, и он не решился. Зато я нашел цыганку. Настоящая гадалка. Согласилась помочь нам… в смысле тяжело больному Валентину Ивановичу.

– Хорошие новости, – говорю. – Ты только будь осторожен.

Я вздохнула с облегчением, убрала телефон и карты. Тетушка посмотрела на меня совершенно спокойно и спросила:

– Столица Мадагаскара, двенадцать букв?

– Понятия не имею.

Вот примерно так мы и развлекались следующие полчаса. Потом у меня снова зазвонил телефон:

– Готовься! Мы уже здесь!

Я занервничала, вскочила, уронила жестянку. Колода выпала из коробки, и карты веером разлетелись по полу. Одна из них перевернулась. «Die Hexe» – по-немецки «ведьма». Сгорбленная старуха с длинным крючковатым носом склонилась над котлом с зеленым кипящим варевом. Не слишком воодушевляющий знак. Я занервничала:

– Что, если цыганка сразу потребует денег? Сколько мы сможем ей дать?

У меня в кармане куртки обнаружилось сто рублей плюс горсть мелочи. Можно попросить у Миши – но что он обо мне тогда подумает?! Да и вряд ли у него с собой много денег. Сколько вообще берут за работу гадалки? С этими мыслями я шарила по всем карманам. Хотя что там могло найтись? Ну, еще сто рублей. Когда подняла голову, сразу увидела цыганку. Смуглая женщина в длинной цветастой юбке уверенно шла по коридору. Гадалка была не такой уж старой и могла показаться привлекательной, если бы не большой нос с горбинкой. Цыганка, заметив мое пристальное внимание, посмотрела мне прямо в глаза. Затем резко развернулась и пошла обратно. Я бросилась за ней. Гадалка побежала, пару раз ткнула кнопку лифта, но не дождалась и метнулась к лестнице. Соревноваться со мной, понятное дело, было бесполезно. Я прибавила ходу и догнала цыганку на площадке между этажами:

– Постойте! Нам очень нужна ваша помощь!

Гадалка посмотрела на меня большими испуганными глазами и побежала дальше вниз. Мне это надоело. Я перепрыгнула через перила, преградила беглянке путь и хотела взять за руку. Цыганка закричала как резаная. Казалось, сейчас к нам сбегутся врачи со всей больницы.

– Да что с вами такое? – удивилась я.

– Не прикасайся ко мне! Не трогай!

– Хорошо, не буду, если обещаете помочь.

– Ладно. – Цыганка тяжело дышала, смотрела как затравленный зверь, но, кажется, начала успокаиваться. – Только не дотрагивайся до меня. На тебе проклятие. Оно может передаться мне, а через меня всей моей семье.

– Что еще за проклятие?

– Откуда мне знать?! – взорвалась цыганка. – Может, сделала что-то злое. Или кто порчу на тебя навел. Или украла у покойника.

В моей голове начали вертеться самые худшие подозрения. Пришлось одернуть себя и вернуться к главной теме:

– Проклятие подождет – у нас тут проблема посерьезней. Очень странные карты. Хочу узнать, что с ними делать.

– Гаджо не стоит браться за гадание, – надменно проговорила цыганка. Кажется, она совершенно оправилась от потрясения.

– Каким еще гаджо?

– Вам, не цыганам, людям без духа вольного народа.

– Ладно, допустим. А делать-то мне что? Вы поможете или… – Я нарочито медленно потянулась рукой к гадалке.

Она отступила:

– Нужно колоду осмотреть. Ритуал провести…

– Они здесь. Пойдем, я покажу!

Идти не пришлось. К нам уже спешил Миша с жестянкой в руках. Я только приоткрыла крышку, а цыганка уже отшатнулась и прикрыла нос рукой, как от дурного запаха.

– Стойте! Здесь нельзя! Нужно подготовленное место! – прорычала женщина из-под ладони.

– Что за место?

– Знаю такое, – уклончиво ответила цыганка.

– Мне нельзя уходить из больницы. Вдруг Смерть снова придет к моей сестре. Вообще нам нужно идти к палате!

– Я чувствую ее, – простонала цыганка. – Закройте скорее коробку.

– Что же нам делать?! Учтите, мы вас так просто не отпустим, – не унималась я.

– Прогоните Смерть, когда она придет, – сказала гадалка. – Потом приходите по моему адресу.

– А что, если Смерть вернется? Я ведь даже не узнаю об этом!

Гадалка закатила глаза:

– Ты теперь часть проклятия. Ты узнаешь, когда она придет, и опять разложишь карты.

– Откуда нам знать, что вы не врете? – спросил Миша. – Вдруг вы просто дадите нам чужой адрес!

– Сам ты врешь, маленький обманщик! – Цыганка разозлилась не на шутку. Потом сплюнула на пол, прикоснулась к золотому крестику на груди и торжественно заговорила: – Обещаю помочь этой девчонке и все, что знаю или узнаю о ее картах, рассказать. И пусть падет проклятие на меня и мой род, пусть не видать мне денег и вольной жизни сорок лет, если я вру!

– Это еще ничего не значит, – неуверенно пробормотал Миша. Наверное, обиделся на «маленького обманщика».

Мне слова цыганки показались искренними.

– Хорошо, – сказала я, – верю вам! Но учтите, мое проклятие следит за вами.

Я немного приоткрыла коробку, гадалка поморщилась и осторожно протиснулась мимо меня вниз по лестнице.

– Через час, не раньше. Мне нужно подготовиться. – Цыганка передала Мише маленькую записочку. – И пусть девочка одна приходит. Нам лишние гаджо не нужны. Если Смерть вернется, открывайте по одной карте. Чем больше тревожите колоду, тем сильней проклятие.

– Зря ты ее отпустила, – сказал Миша.

Я покачала головой:

– Мне кажется, она говорила правду и клялась по-настоящему.

Глава 6

Ритуал

Вы когда-нибудь ждали Смерть? Мне пришлось. Если что, запомните мой совет: если делать это в хорошей компании, все не так ужасно. Мы с Мишей смотрели в окно и болтали о всякой ерунде. Заводить серьезный разговор, рассказывать новые ужасы не хотелось. Мой молодой человек как-то сразу словил правильную волну, не пытался шутить и умничать. Что для парня уже круто, согласитесь! Так прошло полчаса. Потом я увидела отражение в стекле. Темный силуэт с косой. Обернулась. Смерть стояла посреди коридора. Плащ развевался на несуществующем ветру – никаких сквозняков в больнице не было. Из-под черной разодранной ткани начали выползать жуткие твари – толстые, длинные, зубастые черви. Самый крупный устремился к Надиной палате.

– Она здесь? – тихо-тихо прошептал Миша.

Я кивнула, дрожащими руками открыла жестянку и принялась раскладывать карты на подоконнике. Зубастые черви поползли обратно под черный плащ Смерти. В пустой глазнице черепа мигнул красный огонек. Лезвие косы проржавело и рассыпалось багровой пылью. Темная фигура растворилась в воздухе. Я посмотрела на последнюю карту – человек с ножом возле алтаря. Никогда бы не догадалась, если бы не прочитала название: «Das Ritual». Даже без знания немецкого можно было понять, что это Ритуал. Вовремя.

– Пора к гадалке, – сказала я. И только сейчас вспомнила, что она просила открывать карты по одной.

– Идем, – ответил Миша. – Провожу тебя и буду присматривать. Не доверяю я этим цыганам.

Нужно было спешить, так что дальше мы двигались бегом. Адрес, написанный на клочке бумаги, оказался где-то в мрачных переулках за Курским вокзалом. Рядом ходили трамваи, дорога была разворочена и брошена в таком виде.

– Не нравится мне здесь, – сказал Миша.

Из-за темных туч выглянуло яркое весеннее солнце, и мрачный пейзаж заиграл новыми весенними красками. Найти нужный дом оказалось не так-то просто. Все потому, что это был совсем не дом. Табличка «32-а, корпус 2, стр. 3» красовалась на красно-желтой будке.

– Ремонт обуви, – прочитал вывеску Миша, в его голосе звучало удивление.

Чуть в стороне, на ступенях продуктового магазина стояли какие-то неприятные личности в черных пуховиках. Они смотрели на нас, и мне их взгляды не нравились. Я очень боялась, что появится Смерть, – и как мне здесь раскладывать карты?

– Нужно идти, – сказал Миша. – Чем дольше здесь торчим, тем больше внимания привлекаем.

– Ладно. Только ты на улице не стой, зайди в какой-нибудь магазин.

Я постучала в низкое окошко. Оно открылось и тут же захлопнулось. Через мгновение приотворилась дверь. Запахло кожей и пылью.

– Ни пуха ни пера, – пожелала я себе и зашла в будку. Когда глаза привыкли к полумраку, стало ясно, что внутри будка куда больше, чем снаружи. Возле окошка стояла табуретка в окружении инструментов и полок. Вполне типичный интерьер, если бы не массивные каменные ступени, уводящие вниз. Легкий сквозняк шелестел красно-черными шторами. Эти пыльные тряпки были здесь повсюду. Я отмахнулась от них и спустилась по лестнице. Дальше пахло гораздо хуже – затхлой сыростью и свечным дымом. Казалось, в любой момент кто-то может выскочить и накинуться на меня. Еще эта дурацкая коробка в руках – не успею блок поставить.

– Иди сюда, глупая гаджо. Не топчи понапрасну порог. – Я узнала голос цыганки и немного успокоилась. Пусть ругается – главное, чтобы дело делала.

Потолки здесь были низкими, под ними повисли тяжелые, обмотанные тряпками трубы. На бетонном полу догнивал старый багровый ковер. Подвал, что ли? Мой мозг отказывался думать о том, как нас с ним сюда занесло.

– Да что стоишь? Повернись лицом на север! – Голос цыганки звучал откуда-то из-за пыльных занавесок.

– Куда?! – возмутилась я. – Что-то не вижу здесь деревьев, покрытых мхом, и других ориентиров.

Гадалка выругалась, потом процедила сквозь зубы:

– Под ноги посмотри.

Все правильно – на старом ковре была выткана четырехконечная звезда. Мне даже удалось различить латинскую букву N на одном ее конце. Это и значит North, то есть север, так ведь? Других вариантов все равно не предвиделось, так что я встала в центр ковра и повернулась лицом к букве N.

– Сдерни покровы! Узри истину! – воскликнула цыгана.

С севером, значит, у меня получилось, и теперь новый квест? Сейчас как взмахну руками, как закричу дурным голосом… Видимо, цыганка разгадала ход моих мыслей и дала подсказку:

– Просто убери занавески.

Я поморщилась, но все-таки взялась за пыльную черную ткань. За шторами оказалось старое мутное зеркало. Перед ним стояла свеча в граненом стакане.

– Теперь повернись на юг, – велела цыганка.

Слишком просто! Такие квесты я сама прохожу без подсказок в Интернете. В общем, через пять минут после манипуляций с пыльными занавесками я оказалась в кругу из восьми старинных зеркал. Огоньки свечей множились, как тараканы на кухне. Отражения казались странными и пугающими.

– Хорошо, – сказала цыганка. Теперь я точно знала, где она прячется. Даже увидела краешек цветастой юбки между парой зеркал. Повисло долгое молчание. Мне пришлось уточнить:

– Что делать?

– Не суетись, гаджо, – огрызнулась гадалка. – Чтобы с сильной магией дело иметь, нужен свободный дух.

Я тяжело вздохнула, но все-таки дождалась новых указаний, на этот раз голос цыганки звучал без злости:

– И не думай, что цыганка все делает только потому, что ты сумела меня запугать и застать врасплох. Я ведьма, значит, истину ведаю. Значит, долг на мне – избавлять род людской от зла, а твое проклятие ух какое злое. Запомни, что я скажу… Сейчас все начнется. Это не просто фокусы. Не какая-то иллюзия. Эти твари, что будут появляться, могут убить тебя по-настоящему. Если боишься, можешь уйти прямо сейчас. Нет? Тогда бери из колоды по одной карте, открывай и держи пока сможешь. А как невмоготу будет, кидай под ноги на ковер. Только не торопись – не выбрасывай карту до последнего. Проклятие – оно на всей колоде написано, чтобы его прочитать, нужно фигуры постепенно открывать – одну за другой. Если карту недодержишь, линия прервется, и все сызнова начинать нужно будет, а этого ты уж точно не выдержишь. Поняла?

Мне стало страшно, но отступать было некуда. Поэтому я просто кивнула:

– Да.

Цыганка пробормотала что-то похожее на молитву, а потом скомандовала:

– Открывай!

Я поставила жестянку на ковер, взяла в руки колоду и вытащила первую карту. Чаша. Серебряный кубок, украшенный узором и двумя крупными фиолетовыми камнями.

– Держи! – прокричала цыганка.

Я повертела карту в руках. Вроде ничего страшного не происходило. Только из зеркал пропали огоньки свечей – теперь там отражалась только чаша. Она приближалась, медленно увеличиваясь. Казалось бы – ничего такого, но стало не по себе. Серебряные кубки окружили меня. Они росли, наклоняясь ко мне. Кажется, даже зеркала увеличились в размерах! Огромные чаши кишели насекомыми. В них суетились жуки, скорпионы и сороконожки. Вся эта живность приближалась ко мне.

– Терпеть не могу насекомых, – пробормотала я.

Что-то упало мне на голову, зацепилось за волосы, заскребло лапками. У меня вырвался дикий крик.

– Сбрасывай карту! – воскликнула гадалка.

До меня дошло не сразу – только когда на голову шлепнулась еще одна членистоногая тварь. Я снова заорала и отмахнулась от карты, как от опасного насекомого. Чаша, вращаясь, полетела на пол. Стоило раскрашенной картонке коснуться ковра, зеркала опустели. В них тут же вернулись рыжие огоньки свечей и мое отражение. Копошащаяся сороконожка с моей головы исчезла. А, нет – она просто упала вниз на кроссовку. До чего же мерзкое существо!

– Дурные карты, проклятые, – проговорила цыганка. – Их крали несколько раз. Открывай следующую, иначе мне не узнать больше.

Я посмотрела на колоду. После чаши насекомых продолжать совсем не хотелось.

«Надо Сеня, надо», – так обычно мой папа говорит.

Я сделала глубокий вдох и открыла следующую карту. Кинжал. Тут все было довольно просто. Конечно, не каждый день ты сталкиваешься с огромным зазубренным лезвием. Но вы же помните: я ловкая. Уклонялась, пока не услышала крик цыганки:

– Бросай! Сейчас он все тут разнесет!

Пришлось подчиниться.

– Вижу! – воскликнула гадалка. – Первый раз карты украли у мертвеца семьдесят лет назад. Хозяин был наш, цыганской крови. Какой человек, какой художник был – истинный рома[3]! Больше не вижу! Открывай! Открывай дальше!

Мне даже самой интересно стало. Я взяла следующую карту и увидела Смерть. Привет, старая знакомая! Ладно-ладно… Не такая уж ты старая. Темный силуэт с косой появился в зеркале. Мне было не страшно – уже привыкла к этому черепу под истертым капюшоном. Смерть приближалась и росла. Через минуту я различала остатки гнилого мяса на костях, видела тусклые красные огоньки в пустых глазницах. В подвале начало холодать. Мерзлый сквозняк пополз по спине, впился в шею. Я ощутила укол ледяного страха, резко обернулась и увидела ее. Совсем близко, всего в двух шагах. Смерть больше не казалась старой знакомой. Мои пальцы стали деревянными. Карта как будто прилипла к ним. Ржавая коса поднялась под низкий потолок и медленно поползла вниз. Крик замерз и застыл в горле. В последний момент мои пальцы ожили и отбросили прочь жуткую карту. Она поднялась в воздух, полетела почему-то не вниз, а вверх и прилипла к ржавому лезвию косы.

«Она не упадет!» – Эта мысль прозвенела в моей голове как хрустальный колокольчик. Вот так, одними только словами. Кто? Куда? Я этого не понимала. Просто резко уклонилась от летящей на меня зазубренной железной полоски. Смерть резко крутанулась вокруг своей оси, как мастер в фильме о кунг-фу. Коса взметнулась для нового удара. Воздушный поток наконец-то отпустил карту. Она полетела вниз и коснулась ковра прежде, чем Смерть атаковала вновь.

– Отчаянная же ты, гаджо! – пробормотала цыганка. – Вижу дальше! Второй хозяин был очень плохой человек. Он убил сотни и тысячи. Настоящий палач!

Звучало дико. Я бы посчитала эти слова плодом больного воображения, если бы не голос цыганки. В нем явственно звучал страх, а еще ненависть! Она как будто видела этого палача и сгорала от желания вцепиться ногтями ему в лицо. Мои размышления прервал окрик гадалки:

– Следующую давай! Не тяни, гаджо!

Я открыла карту. Гонец. Он появился далеко в глубине зеркала. Парень в средневековой одежде бежал по пыльной желтой дороге. С каждым шагом он увеличивался, приближаясь к мутной поверхности стекла. Вскоре я смогла разглядеть лицо под темно-зеленым капюшоном. Это был мой Миша! Он изменился – стал немного старше. Ему очень шли длинные волосы. Такой красавчик! Нужно поговорить с ним – пусть на самом деле отпустит.

Лучник прятался в лесу. Я не видела его до последнего. Потом он просто сделал шаг вперед, ненадолго показался из-под разлапистых еловых ветвей и выстрелил всего один раз. Стрела поднялась высоко в воздух, засвистела, устремилась вниз и попала гонцу точно между лопатками. Миша потерял равновесие и начал падать. Его лицо заполнило все зеркало. Я отчетливо видела боль в глазах. И страх. Не смерти, а провала своей важной миссии.

– Нет! – Вопль вырвался сам собой.

Я бросила карту на ковер и еще хорошенько придавила ногой сверху. Зеркала вновь заполнились рыжими свечными огнями.

– Эх, недодержала, – посетовала цыганка. – Видела я, что было дальше. Тот жуткий палач недолго протянул. Попал на каторгу среди обычных солдат, а потом его вычислили и расстреляли. Карты забрал человек в погонах, жестокий, но справедливый. Он не взял колоду себе, потому избежал проклятия кражи у мертвеца. Сдал ее на хранение и дел с ней и никаких не имел. Дальше не вижу… Тащи новую карту!

Я все еще не отошла от шока, и цыганке пришлось повторить. Следующим из колоды показался Червь. Мне он сразу не понравился – отвратительная тварь, из зубастого рта течет зеленая слизь.

– Какая гадость… – пробормотала я.

Червь рос и приближался. Вскоре подвал заполнил его гнилостный запах.

– Продержись еще немного, – закричала цыганка.

Что-то капнуло мне на голову. Теплое и вязкое. Очень захотелось отшвырнуть карту. Вместо этого я провела пальцами по волосам. На них осталась зеленая слизь. Плохой знак. Я подняла голову, увидела над собой раскрытую пасть червя и тут же отбросила карту.

– Успела! – радостно воскликнула цыганка. – Третьей хозяйкой была пожилая женщина. Она занималась наукой и думала, что очень умная. Вы, гаджо, слишком самонадеянны! Она отыскала колоду в хранилище и взяла себе, чтобы ее изучать. Так эта женщина второй раз украла у мертвого и навлекла на себя проклятие. Она стала работать с картами, и они убили ее.

Я тут же вспомнила про нашу покойную тетушку и уборку в унаследованной квартире. От чего она умерла? Слышала краем уха о проблемах с сердцем. Наверняка карты могли до смерти напугать бедную старушку.

– Еще одну карту! – приказала цыганка.

Я послушно полезла в колоду. Джокер! Мне сразу стало жутко. Вроде бы уже видела вещи пострашней шута-карлика, но меня пугал именно он. Джокер сидел на золотом троне в дальнем конце большого зала. Потом вдруг исчез. Через мгновение появился у самой поверхности зеркала и постучал в стекло рукояткой кинжала. Я дернулась как от удара током, а шут снова исчез.

– Держись, осталось совсем немного, – успокоила цыганка.

В зеркале отражался пустой тронный зал. Наверное, полминуты я всматривалась в него, пытаясь отыскать Джокера. Его нигде не было. Зато стало ясно, что за шары разбросаны там по всему полу. Отрубленные головы – вот что! Вдруг прямо у меня за спиной послышалось сухое покашливание. Сработали рефлексы – я резко ушла в сторону и крутанулась вокруг своей оси. Как раз вовремя, чтобы не получить подлый колющий удар кинжалом. Джокер промазал совсем немного, ехидно улыбнулся и исчез. В следующее мгновение он появился на троне. Взял в свои маленькие ручки две отрубленные головы и начал жонглировать ими, потом добавил третью. Я следила за жутким трюком. Вот Джокер подкинул свои снаряды особенно высоко, а сам вдруг исчез.

«Он нападет!» – прогремело в моем мозгу.

Я резко обернулась и едва успела отразить удар. Джокер атаковал снова. Лезвие полоснуло под коленкой. Лишь чудом в последний момент отдернула ногу. Проклятый шут воспользовался моей уязвимостью и, сделав подножку, повалил меня на пол, прыгнул сверху и приставил кинжал к горлу.

«Он пахнет горьким миндалем». – Ничего умней в мою голову не пришло.

Лезвие разрезало мне кожу на шее. Совсем немного. Хватило, чтобы мозг включился и я сбросила карту. Джокер растаял в воздухе, но раны от его кинжала остались.

– Хорошо. – Голос цыганки казался необычно спокойным. – Теперь я видела все. Эта девушка, твоя сестра, сделала страшную вещь. Она в третий раз украла колоду у мертвеца. Проклятие обрело свою полную силу! Теперь оно будет убивать всех.

– Что же мне делать? – Одним эффектным прыжком я вскочила на ноги.

Одно из зеркал ушло в сторону. Из-за него появилась цыганка. Она еле держалась на ногах. Побледневшее, мокрое от пота лицо казалось серым.

– Послушай меня, гаджо, – тяжело проговорила гадалка. – Вы все, считай, уже мертвы. Карты придут за вами.

Повисла долгая пауза. К счастью, цыганка продолжила:

– Есть один способ спастись. Ты должна узнать имена всех трех хозяев. Написать их на листках бумаги и похоронить вместе с колодой. Только чтобы карты были все на месте и кладбище должно быть при церкви с освященной землей. Хоронить нужно ночью и обязательно попросить прощения за воровство – три раза. Запомни: если карты открывать, то по одной. Я знаю, что ты таскала помногу, и от этого проклятие усилилось необычайно быстро. Так что все из-за тебя. И другим колоду в руки не давай – иначе проклятие перейдет на них.

– Как мне все это сделать? Как узнать имена? – Невинные вопросы разозлили цыганку, она заорала:

– Почем я знаю, гаджо?! Пошла вон отсюда! Твое проклятие заразно!

От неожиданности я чуть не расплакалась и бросилась к выходу, но вспомнила про карты, метнулась назад и стала их судорожно собирать.

Хорошо еще, что другие наши сестры проклятые карты не трогали. Только мы с Надей, – глупая, конечно, радость, но она меня немного успокоила. Так что жестянку я закрыла нарочито медленно, поднялась по лестнице, прошла через будку сапожника и оказалась на улице. Солнечный свет ослепил меня.

Глава 7

Тайны старой антресоли

Яркое весеннее солнце отражалось в лужах и резало глаза. Поэтому я не сразу заметила Мишу и окруживших его парней. Их было трое, и они подошли слишком близко. Ничего хорошего это не сулило. Что делать в такой ситуации? Громко кричать и звать на помощь? Место глухое. Прохожих не видно. Открытых окон нет.

– Ты ваще кто? С какого района? – донесся до меня обрывок разговора. И это в каких-то трех сотнях метров от Садового кольца!

Я оглянулась в поисках хоть какой-то помощи – и увидела Смерть. Она сидела на разваливающейся лавочке возле трамвайных путей и точила свою ржавую косу. Поймала мой взгляд, и на мгновение костлявая рука замерла. Мои пальцы вцепились в крышку жестянки.

– Смотрите, какая телка! – вскрикнул кто-то справа. Я слышала голос как сквозь туман. Нужно остановить Смерть, пока она не отправилась к Наде.

Вот карта оказалась в моих руках, я подняла ее высоко, чтобы Смерть могла видеть. Она подмигнула мне и растаяла в воздухе. Можно было вздохнуть с облегчением. Впрочем, ненадолго. Один из хулиганов шел ко мне. Высокий плечистый парень с прилипшими ко лбу темными кудрями.

– Баран… – процедила я сквозь зубы, так что никто не слышал.

– Привет, красотка! – Парень нагло ухмыльнулся.

В моих руках все еще была карта. Я быстро взглянула на нее. Вроде бы ничего страшного – уходящая вдаль пыльная желтая дорога. Правда, и тут неизвестный художник попытался нагнать жути – возле поворота высилась горка белых человеческих черепов. Ладно, разберемся. Я убрала карту в жестянку, взяла коробку в левую руку и посмотрела на хулигана своим самым наглым взглядом.

– Да она борзая! – Кудрявый улыбнулся еще шире.

– Не трогайте ее! – воскликнул Миша. Это он сделал зря. Когда хулиганы поняли, что мы вместе, они развеселились еще больше.

Драться мне совсем не хотелось. Неделю назад я бы еще надеялась на свой черный пояс. Сейчас пришло понимание того, как важна грубая физическая сила и как далек мой показательный балет от обычного мордобоя. Кудрявый сделал еще один шаг ко мне и потянулся рукой. Я быстренько ушла с линии атаки. Миша бросился мне на помощь и оттолкнул хулигана. Тут-то и началось. Самый наглый из троицы, невысокий коротко стриженный парень с неприятным крысиным лицом, выхватил нож и замахнулся. Он метил Мишке в спину.

«Точно так же стрела попала в гонца. – Эта мысль пришла мне уже в воздухе, а еще: – Не зря тренер меня гонял».

Удар в прыжке с разворота смотрится жутко красиво, если тренируешься перед зеркалом. Даже в моем суперлегком весе сила выходит приличная. Парень с крысиным лицом получил в плечо, выронил нож, потерял равновесие, отлетел на два метра и лишь чудом удержался на ногах. Мое эффектное выступление произвело психологический эффект – хулиганы замерли.

– Бежим! – крикнула я и схватила Мишу за руку. Мы рванули по трамвайным путям и пару минут летели не останавливаясь. Только выскочив на оживленную улицу, оглянулись. Хулиганов нигде не было.

– Круто ты его! – сказал Миша. – С тобой можно ночью по Чертаново гулять.

– Просто повезло. А тебе скажу как моя бабушка: я тебе сколько угодно сливочного масла куплю – ты, главное, не лезь в маргарин!

– Думаешь, это была моя инициатива?!

Мы рассмеялись. Настроение у меня заметно поднялось.

– Не зря хотя бы сходила? – спросил Миша.

– Надеюсь. – Улыбка погасла на моем лице. – Гадалка сказала, что нужно делать.

Я посвятила его во все, что удалось узнать от цыганки. Не стала говорить только про сам ритуал и чудовищ из зазеркалья.

– Вроде бы не так все сложно, – прокомментировал Миша. – Уж точно не проблема узнать, как звали твою покойную тетушку!

– Ты гений! – Я тут же взялась за телефон и позвонила маме. Разговор оказался долгим. Минут пять пришлось объяснять, что со мной все в порядке. Не настолько, конечно, чтобы идти в школу к последнему уроку, но почти. Расспросы о покойной тетушке вызвали новую волну подозрений. В конце концов я получила нужную информацию. Мать Ксении Тихоновны, молоденькая княжна Шаховская, в свое время вышла замуж за настоящего пролетария Бортникова. Семье с трудом, но все-таки удалось избежать репрессий и обосноваться в Ленинграде, а затем в Москве. Ксения Тихоновна всю жизнь проработала в Институте этнографии имени Миклухо-Маклая. Мама сказала, что она была помешана то ли на цыганах, то ли на румынах с молдаванами. В последние годы бабуля Ксения заметно сдала, мало выходила из дома, но продолжала вести какие-то особые исследования для своего института. Наверное, взялась за эти самые проклятые карты.

Я пересказала Мише весь разговор и спросила:

– А что теперь?

– Пойдем обратно по цепочке, – предложил он. – Найдем бумаги твоей тетушки, в них должна быть информация о прежних владельцах карт.

– Хороший план, – похвалила я. – Но надо немного отдохнуть – глаза закрываются и ноги отваливаются.

– Иди домой и хорошенько выспись, – сказал Миша. – Попробую найти что-нибудь в Интернете. Постой! У тебя на шее кровь, только заметил.

Я прикоснулась к коже и нащупала тонкий порез.

– Ерунда. – И тут же почувствовала еще одну рану, под коленкой. Она тоже была легкой, но вполне реальной.

– С тобой точно все в порядке?

– Нет, чувствую себя как старая развалина.

– Я серьезно!

– Высплюсь и буду как огурчик… – И тут только до меня дошло: – Как же я спать лягу? Засну, а тут Смерть придет.

– Дай сюда эти карты, – велел Миша.

Я послушно передала жестянку. Он снял крышку и взял в руки колоду.

– Стой! Не надо!

Миша только улыбнулся и вытащил карту:

– Видишь, теперь я тоже в деле! Смогу тебя подменить!

В моем желудке образовался холодный комок и начал сползать в низ живота. В руках у Миши был Гонец. Предательская стрела все так же торчала у него из спины.

– Что ты наделал?! – только и смогла проговорить я.

– Все будет хорошо, обещаю!

Потом мы все больше молчали. Я начала засыпать уже в метро. Дальше шла как в тумане. Даже не подумала о том, что первый раз приглашаю Мишу к себе домой. А у меня даже не убрано! Настолько устала, что эти мысли так и не добрались до моей головы. Просто открыла дверь и махнула рукой в сторону кухни:

– Вон там чай себе завари, бери колбасу в холодильнике.

Сама кое-как добралась до кровати и легла не раздеваясь. Вырубило моментально.

Проснулась, почувствовав сквозь сон аромат свежезаваренного кофе. Обычно его готовит мама. Мы с папой, как неблагородные, особо не заморачиваемся и пьем растворимый. Я встала с постели и как зомби, ничего не соображая, пошла на запах. События этих безумных суток постепенно всплывали в моей памяти. Слишком медленно. Увидев на кухне Мишу, я жутко удивилась и воскликнула:

– Не смотри на меня!

Все-таки инстинкты не только от тхеквондо появляются, но бывают и врожденные женские.

– Кофе сварил, Смерть прогнал. Чего еще женщинам надо? – проворчал парень.

Я быстренько сгоняла в душ, кое-как привела себя в порядок и вышла на кухню. Там меня уже ждали бутерброды.

– Вот этих-то килокалорий мне и не хватало! – улыбнулась я.

Это было истинной правдой. Две чашки кофе и три бутерброда бесследно исчезли в моей стройной фигуре. После перекуса мозг окончательно проснулся и выдал кое-что интересное:

– Помню, когда убирались в тетушкиной квартире, там были какие-то бумаги – целые стопки. Мы тогда еще не могли решить, выбрасывать их или нет…

Я тут же взяла телефон и стала звонить своим двоюродным сестрам. На меня вылился поток ахов, вздохов, вопросов, пожеланий здоровья и требований держаться. Так что вклиниться со своими вопросами было непросто.

– Помнишь те жуткие стопки бумаг? Куда мы их дели?

Только третий звонок удовлетворил мое любопытство.

– Я решила их не выбрасывать. Закинула на антресоль, – сказала Рогнеда Сапогова.

– Куда?

– Там в конце коридора есть такой маленький шкафчик под потолком.

– Спасибо! Ты просто молодец! Твоя помощь неоценима!

– Ничего особенного, но ты смотри… береги себя, не делай глупостей.

– Пока, Рогнеда, обещаю быть паинькой.

Я повесила трубку и воскликнула:

– Нужно скорей бежать за тетушкиными бумагами! Мы узнаем все о прежних владельцах карт и покончим с этим ужасом! Все документы по-прежнему в квартире!

– Ключи есть? – поинтересовался Миша.

Простой вопрос поставил меня в тупик. Наверняка они были у Нади. Может, еще у бабушки. Но как мне их заполучить? Если попрошу, будет только хуже. От раздумий меня отвлек Аристарх. Кот дико вопил и шипел как змея. Я побежала на звук. Мой домашний тигр застыл посреди коридора. Шерсть на его выгнутой спине стояла дыбом. Напротив Аристарха возле самых дверей я увидела Джокера. Карлик вжался в угол, выставив перед собой кинжал. Похоже, он боялся кота. Я улыбнулась. Джокер сплюнул на коврик и растаял в воздухе. Рядом с этим местом на тумбе лежала сумочка. Не моя и не мамина! Надина – вот чья! Все еще не веря в свое счастье, я расстегнула молнию и принялась рыться в содержимом. Вот зазвенели ключи, и через пару секунд они уже были у меня в руках. Откуда взялась сумочка в прихожей? Тогда этот вопрос даже не пришел мне в голову.

– Это они? – спросил Миша. Оказывается, он стоял у меня за спиной.

Я кивнула:

– Погнали, пока не поздно.

Мы быстро собрались и вышли из дома. На улице у Миши зазвонил телефон. Он нахмурился. Отвечал коротко и с явным раздражением.

– Что-то случилось? – спросила я, когда Миша повесил трубку.

– Да так… Небольшие семейные проблемы.

– Домой зовут?

– Да.

– Иди. Я сама съезжу на квартиру. Что в этом такого?

– Тогда карты пусть будут у меня. – Миша уверенно встретил мой недовольный взгляд.

– Ладно, – согласилась я. – Вечером заберу.

– Хорошо. Ты давай там осторожно.

– Ты тоже.

Я пошла к метро летящей походкой от бедра. Мне казалось, что все наши проблемы скоро разрешатся. Прочитаю бумажки, найду ответы, похороним карты – и делу конец. Было немного не по себе оттого, что колода у Миши. Но ему ведь можно доверять! Еще как! Он настоящий молодец и такой милый.

– Сеня, кажется, ты начинаешь влюбляться по-настоящему, – сказала я себе и нырнула в переход метро.

Подземка быстро домчала меня до центра. Там уже пешком привычной дорогой, потом по лестнице до большой черной двери.

– Ключик, подойди, пожалуйста, – попросила я.

Лязгнул замок. Ура!

После нашей уборки квартира заметно изменилась. Даже выключатель удалось найти с трудом. Наконец свет зажегся. В прошлый мой визит я видела только кухню, поэтому сейчас без всякой задней мысли заглянула в комнату. Обои переклеили. Паркет блестел новым лаком. Вернулась в коридор. Дверцы антресоли были высоко, а стремянку молодожены купить забыли. Но меня так просто не остановить! Я продвинула тумбочку, встала на нее, подпрыгнула и, повиснув на пороге антресолей, открыла дверцу. Потом подтянулась и залезла внутрь. Было не тяжело, боялась только ноготь сломать. В подвесном шкафчике даже мне с моей миниатюрной комплекцией развернуться удалось с трудом. На стенке, обклеенной разными кусками обоев, висел старенький выключатель. Я щелкнула им, и под потолком зажглась маленькая лампочка. В ее свете были отлично видны три картонные коробки с бумагами.

«Как же все это везти домой?» – Я поморщилась от этой мысли, и тут случилось нечто непредвиденное. Заскрежетал дверной замок. Кто это может быть? В любом случае мне не место в Надиной квартире. Неизвестный продолжал возиться с ключами. Что мне было делать? Я осторожно закрыла дверцы антресолей и спряталась внутри. Громко хлопнула входная дверь. Гость вошел в прихожую. Я слышала тяжелые мужские шаги. Неизвестный не стал снимать ботинки, тихо выругался и направился в комнату. Через пару минут раздались звуки погрома. Кто бы это ни был, сейчас он методично разносил квартиру.

Мне быстро надоело сидеть тихой мышкой. Кто-то внизу снимал паркет и ломал мебель – а я чем хуже? Достала несколько листков из ближайшей коробки и начала читать. Мне сразу повезло! На первой странице тетушка Ксения расписывала значения колдовских карт. Оказывается, в этой колоде тоже были масти: жезлы, мечи, кубки и монеты. Просто художник очень хитро скрыл знаки и цифры в орнаменте. И вообще это не просто красивые картинки, а настоящие цыганские карты таро – классический вариант: пятьдесят два младших аркана и двадцать два старших. Тетушка Ксения не скупилась на хвалебные выражения по поводу мастерства художника, его посвящений в мистические традиции и тайны гадания. На второй странице было много рассуждений по поводу личности мастера. В конце концов исследовательница пришла к выводу, что мастером мог быть только румынский цыган Янко Бадя. Мол, другие художники либо умерли раньше, либо родились позже, либо использовали другие краски и технику. Я тут же записала имя в телефон. Мое сердце забилось от радости. Теперь всего-то и нужно – отыскать в бумагах сведения о втором хозяине карт! И все! С ужасом последних дней будет покончено! Я стала быстро просматривать исписанные аккуратным почерком листки. Тетушка Ксения явно не считала нужным упоминать бывшего владельца колоды. Она писала так: «Хорошо хоть благодаря хваленой немецкой педантичности этот негодяй сохранил карты». Среди бумаг все по большей части было не то. На одном листе тетушка Ксения сделала совсем уж личную запись: «Старая я совсем стала. Мерещится всякое. Вчера показалось, что видела у себя на антресолях огромного червя, а еще слышала странный звук – как будто мерзко хихикает злобный карлик. Вот допишу главу и пойду к врачу на осмотр».

Я покачала головой и отложила лист – тетушке тоже досталось от проклятия. Червь – это ведь предвестник болезни, так? За работой я не заметила, что шум внизу прекратился. Сначала обрадовалась – неизвестный погромщик закончил свое дело и скоро мне можно будет выбраться из своего убежища. Потом до меня дошло: он обыскал не всю квартиру! Вдруг этот человек ничего не нашел и сейчас полезет на антресоль?!

Стало по-настоящему страшно. Я машинально пробежала глазами очередной лист и положила его в коробку. В коридоре раздались тяжелые шаги. Что же делать?! Отсюда, из низкого шкафчика, невозможно нанести удар ногой – все мои отработанные приемы бесполезны! Сердце бешено колотилось. Казалось, неизвестный может услышать его звук. Тумбочка заскрипела под тяжестью взрослого мужчины. Неизвестный оттолкнулся и схватился за порог антресоли. Скорей всего, ему даже не пришлось подпрыгивать. Пол навесного шкафа прогнулся, доски заскрипели. От нестерпимого ожидания у меня свело скулы. Погромщик пыхтел и кряхтел, пытаясь дотянуться до ручки и открыть дверцу. С громким хрустом треснул деревянный порог. Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Неизвестный упал, вскрикнул от боли, потом выругался и встал на ноги. Под его ботинками заскрипел паркет.

«Так тебе и надо! – подумала я. – Жирдяй неуклюжий!»

Через мгновение до меня дошло: этот тип не остановится – притащит стул или придвинет кресло. К тому же дверцы несчастной антресоли немного приоткрылись, образовалась щель. Что, если погромщик увидит свет? Я потянулась к выключателю. А что, если услышит щелчок тумблера? Заметит, что между дверцами вдруг образовалась тьма? Мысли бежали слишком быстро. Паника не давала мне сосредоточиться.

– Стоп! Спокойно, Сеня, – сказала я себе и сделала три быстрых вдоха. – Ты должна что-то придумать. Как убрать этого типа из квартиры?

Судя по звуку, он двигал тяжелое кресло – паркет тетушки Ксении прямо-таки кричал от боли!

Мне в голову пришла дерзкая идея. Нужно было действовать без раздумий, чтобы не успеть струсить. Я взяла мобильник, отыскала нужный номер и нажала «Вызов». Через несколько секунд в комнате начал трезвонить старый домашний телефон. Звук был громкий, раздражающий. Даже на антресолях он был отлично слышен. Кресло замерло на паркете, погромщик выругался. Я слушала гудки и думала, что будет, когда он снимет трубку. Казалось, это длится вечно. Потом неизвестный снова протопал по коридору и вставил ключ в замок. Уходит! Я осторожно наклонилась к дверцам антресоли и выглянула в щель. Мужчина стоял спиной. Он был в джинсах и длинной черной куртке с капюшоном. Через мгновение неизвестный повернулся вполоборота, и я узнала его! Это же Влад! Пропавший, якобы похищенный муж Наденьки! Вот так поворот! Входная дверь громко хлопнула, оставив меня наедине с моим открытием.

Глава 8

Совет мастера

Минут пятнадцать я не покидала своего укрытия. Сидела в навесном шкафу и продолжала просматривать тетушкины бумаги. Просто не могла заставить себя спуститься. Вдруг Владик передумает и вернется? Время шло – стало ясно, что опасность миновала. Моя девичья память очнулась и завалила меня советами. Среди них был дельный – позвонить следователю. В больнице ко мне их много подходило с расспросам. Один из полицейских, старший лейтенант Петров, оставил свой телефон, просил позвонить, если вспомню что-нибудь важное. Я тут же взялась за мобильник и набрала номер. В динамике заиграла песня «Наша служба и опасна, и трудна…». Когда трубку подняли, заговорила быстро-быстро:

– Здравствуйте, это Сеня. Вы просили сообщить, если что-то случится. Представляете, я видела Владика! Его не похитили. Он вломился к Наде, то есть к себе домой, и все тут перевернул вверх дном.

– Стоп. Какой еще Сеня?!

Я скорчила страшную рожу и стала объяснять все с самого начала.

– Так. – В голосе лейтенанта явно звучало беспокойство. – Оставайся на месте, в своем укрытии. Жди меня. Приеду – наберу твой номер. Если в дверь будут звонить, не открывай.

– Это обязательно? – спросила я. – У меня полно срочных дел.

– Послушай меня, девочка! – холодно проговорил полицейский. – Этот ваш Владислав Ольшанский с самого начала был у нас на подозрении. Два года назад на него завели дело: мошенничество, скупка краденого, организация преступной группы. Подельников его закрыли по полной программе. Гражданину Ольшанскому повезло – прямых улик против него не было, а дружки взяли вину на себя. Так что пойми – Влад человек опасный. Если потребуется убрать свидетеля… В общем, будь осторожна и не высовывайся.

– Хорошо… – Слова лейтенанта меня шокировали. Убрать свидетеля! Вполне возможно, что это именно Влад напал на нас с ножом, а потом сбил Надю машиной. Он либо кто-то из его дружков-преступников.

После разговора с полицейским мне снова стало страшно. Оставалось только сидеть на антресоли и листок за листком перебирать бумаги. В своих записях тетушка говорила о чем угодно, только не о втором хозяине карт. О составе красок, отменном качестве немецкого картона, характерном виде каких-то особенных закорючек. Кое-что я запомнила помимо собственной воли. В тридцатых годах прошлого века Янко Бадя жил в Румынии. У него даже была своя небольшая школа рисования. Потом началась Вторая мировая война. Местные власти сотрудничали с фашистами. Цыган арестовывали и отправляли в лагеря смерти. Пожилой художник наверняка умер бы одним из первых, но один немецкий офицер заинтересовался его работами. Тетушка Ксения считала, что карты были созданы именно тогда. До освобождения лагеря советскими войсками Янко Бадя не дожил.

Чтение оказалось неожиданно увлекательным. У меня даже слезы на глаза навернулись – так жалко было художника. Опомнившись, я поняла, что при таком подходе никогда не найду то, что мне нужно. Ксения Тихоновна специально не упоминала того немецкого офицера, что заполучил карты. Не хотела марать его именем свои рукописи. Значит, нужно искать какие-то другие документы! Я продолжала рыться в бумагах, откладывая все, исписанные тетушкиным почерком. Есть! Полуистлевший желтый листок, заполненный буквами старинной пишущей машинки. Некоторые места затерлись, но текст еще можно было разобрать: «Карты гадальные, ручной работы. 73 штуки в колоде. Изъяты у военнопленного Клауса фон… перед приведением… исполнение приговора военного суда. 1946 год. Подпись: майор НКВД И.В. Владимирский». То, что нужно! Когда-то документ был согнут пополам. Это повредило бумагу как раз на фамилии немца. Я поднесла листок к самой лампочке и пристально вгляделась в полустертые буквы.

– Кажется, фон Вайкс… или Вайхс.

Зазвонил телефон. Лейтенант Петров уже поднимался по лестнице. Я схватила и рассовала по карманам самые важные листки. Наконец-то можно выбраться из антресоли. Ноги затекли и не слушались – чтобы спуститься, пришлось почти минуту провисеть на руках. В дверь позвонили. Я спрыгнула на пол и пошла открывать. На пороге стоял лейтенант Петров. Сегодня ночью в больнице он совсем не запомнился. Сейчас, без формы, полицейский оказался привлекательным молодым человеком, высоким и плечистым. Он мог бы сойти за студента-старшекурсника.

– Привет, ниндзя. Рад, что с тобой все в порядке, – сказал лейтенант с порога.

Я сделала вид, что немного обиделась. Мы прошли по коридору и остановились на пороге жилой комнаты. Там царил полнейший разгром: плинтусы оторваны, паркет местами снят, обивка дивана и кресла разрезана.

– Наш пассажир что-то искал, – задумчиво проговорил лейтенант. – Интересно, что именно.

Мне тоже было интересно.

– Так… – Полицейский достал из сумки чистый лист бумаги. – Садись пиши, как все было. Я пока понятых позову. И еще родителям позвони – пусть тебя домой заберут.

– Можно родителям не говорить? Не хочу их пугать…

Лейтенант посмотрел на меня с явным неодобрением:

– Садись пиши!

Это означало «да»?

– Слушаюсь, товарищ генерал!

В следующий час я поняла, насколько скучна и рутинна работа полицейского. Бумажки, протоколы, формальности и прочая ерунда. Потом за мной приехал папа. Я немного приврала – язык не поворачивался рассказать, что Влад уголовник и, вполне возможно, убийца, который охотится за мной и Надей.

День получился длинный. Я даже успела к концу тренировки в наш спортивный зал.

– Какие люди! – Мастер умел вкладывать в простые слова целый вагон смысла: «Почему прогуляла прошлую тренировку? Тебе заниматься нужно, а не победы праздновать».

Я тут же перешла к делу:

– У меня проблемы. Хочу подготовиться к настоящей драке.

– Подожди немного, пусть дети переоденутся.

Минут через пять зал опустел. Администратор спортивного центра выключил почти весь свет. Мы остались в полумраке.

– Снимай кроссовки, выходи на ковер, – скомандовал тренер.

Я кивнула и выполнила приказ.

– Какое твое главное оружие, Сеня? – спросил мастер.

– Не знаю… Может, удар в прыжке с разворота?

Учитель покачал головой, сделала паузу, давая мне второй шанс, а потом сказал:

– Твое главное оружие – неожиданность. Посмотри на себя. Что ты видишь?

Я глянула в зеркало, благо в зале они были большие, во всю стену, и усмехнулась:

– Красотка!

– Не без этого. – Тренер улыбнулся, а потом стал серьезен. – Все видят обычную худенькую девочку. У тебя нет ни массы, ни большой силы. Зато есть эффект неожиданности. Одна попытка вырубить противника, пока он не понял, в чем дело. – Бей! – скомандовал мастер.

Я провернула симпатичную вертушку на уровне головы не слишком высокого человека.

– Нет.

Следующий час мы усиленно тренировались. Отрабатывали серию ударов. Первый, быстрый и точный, шел под колено или в пах. После этого противнику положено было согнуться или потерять равновесие. Тут его следовало срочно добить.

– Лучше, конечно, арматурой по голове, но ногой тоже неплохо, – подмигнул учитель. Он у нас не только пятый дан, но и служил в десантных войсках.

Когда мы закончили, время близилось к десяти вечера. Но я же спала днем, так что готова была к новым подвигам. Только возле дома спохватилась – вспомнила, что отдала карты. Надя все еще в больнице, и Смерть может снова прийти за ней. Я тут же достала мобильник и позвонила Мише:

– Алло, не спишь?!

– Вообще-то я на боевом посту. Как твоя миссия?

– Все круто! Узнала имена! Правда, есть сомнения в одной букве…

– Ты просто невероятная! Идем закапывать карты?!

Я растаяла от комплимента и залепетала:

– Что, прямо сегодня? Уже поздно. Где мы сейчас найдем кладбище с освященной землей?

– Конечно сегодня! Знаешь, как мне надоела Смерть, шастающая по квартире! Уже такое мерещится! Пойдем к Троицкой церкви и закопаем.

– Там разве есть кладбище? – удивилась я – это место мне было хорошо известно.

– Смотрел сегодня в Интернете. Там похоронен какой-то монах и еще несколько исторических личностей. Так что, считай, есть.

– Ладно, – сдалась я, – идем.

Через десять минут мы встретились на улице. Миша нес большую спортивную сумку. Мы пошли к церкви и остановились возле решетчатого забора. Рядом с храмом стоял небольшой домик, где жил батюшка. В окнах горел свет. Я опасалась, что нас заметят. Миша раскрыл сумку, вытащил жестянку с картами, лопату, фонарик, лист бумаги и ручку:

– Пиши имена.

Я написала: «Янко Бадя, Ксения Тихоновна Бортникова», – и заглянула в свои заметки на смартфоне:

– Не уверена по поводу фамилии немца – фон Вайкс… или Вайхс…

– Пиши и то, и другое. Для надежности, – посоветовал Миша. Все-таки он у меня умный, я бы никогда до такого не додумалась.

Через минуту записка была готова. Я положила ее в жестянку. Миша взял лопату и фонарь. Мы выбрались из своего укрытия и осмотрелись по сторонам. Возле храма было тихо. По другую сторону небольшой аллеи стояла темная машина с включенным двигателем. Мне показалось, что кто-то сидит за рулем и следит за нами. Сразу стало не по себе. Предательский холод пополз по животу.

– Идем, – прошептал Миша. – Чем дольше стоим, тем больше шансов, что нас заметят.

– Не нравится мне все это, – ответила я, но отступать мы не могли – со Смертью шутки плохи. Прошмыгнув мимо забора, мы пошли вокруг церкви.

– Могилы должны быть где-то тут. – Миша достал фонарик и осторожно посветил.

– Вон там, – показала я. В двух метрах от боковой стены храма стоял каменный крест, на котором лежали живые цветы.

– Отлично. – Миша выбрал пустой участок земли в стороне от могилы, но все-таки не очень далеко, и воткнул лопату в землю. К счастью, сегодня потеплело, грунт немного оттаял. Я стояла и держала фонарь. Было страшно и почему-то стыдно. Вроде бы мы ничего такого не делали, но все равно как-то нехорошо. На всякий случай попросила прощения у Бога и у священника этой церкви. Казалось, Миша копает целую вечность. Пару раз мы примеривали жестянку к яме, но та оказывалась недостаточно глубокой. Наконец коробка поместилась, и Миша засыпал ее землей. А я, как велела цыганка, трижды попросила прощения у прежних хозяев карт. Сказала, что мы не хотели ничего плохого и больше ни за что в жизни чужой вещи не возьмем. Отдельно попросила вылечить Надю.

– Все, уходим, – сказал Миша.

Я еще раз посветила на дорогу, и мы пошли в сторону жилых домов. Решетка забора была уже близко. Вдруг нам навстречу шагнул человек в черном. В его руке блеснул нож. Незнакомец перекрыл нам выход. В висках бешено застучало: бежать или драться? Попробовать сегодняшнюю комбинацию ударов или не рисковать? Желтое окошко маленького домика при церкви открылось.

– Что творите? – прозвучал густой бас.

Человек с ножом быстро отступил назад и скрылся за деревьями. Из дома посветили мощным фонарем.

– Простите, – пропищала я своим самым нежным голоском. – Шли с тренировки, там дорогу строители перекопали, и мы немного заблудились.

– Стойте там, отроки, – продолжал вещать бас.

– Ну вот, попали, – прошептал Миша.

Через минуту двери домика открылись, образовав желтый прямоугольник. К нам подошел высокий бородатый батюшка. В руках у него был фонарь.

– Идемте, отроки. Провожу вас, – сказал он все тем же зычным басом. – Хулиганов в последнее время развелось!

Мы вышли в темную аллею. Я увидела, как черная машина сорвалась с места и быстро скрылась во дворах. Священник действительно проводил домой сначала Мишу, потом меня и на прощание благословил. На душе стало очень легко, все страхи ушли. Я наскоро поужинала, сказала родителям, что у меня все в порядке, и ушла в свою комнату. Через пять минут я уснула в самом отличном настроении. Очень хотелось верить, что завтра Наде станет лучше.

Глава 9

Могильная земля

Что-то мокрое и холодное ползло по моему лицу. Я отмахнулась рукой и перевернулась на другой бок. Оно вернулось. До меня начал доходить смысл происходящего. Глаза нехотя открылись. На моей подушке лежал земляной червь, толстый и красный. Другой полз по волосам. Я дико заорала и сбросила с себя эту гадость. Подняла глаза и увидела кое-что похуже. На письменном столе лежал огромный земляной ком. Из него ползли черви, на пол сыпались черные жирные крошки. Откуда он мог взяться? Сначала я подумала на отца, он у меня шутник.

– Пап, это не смешно!

Впрочем, даже для него это уж слишком. Подтверждая мои худшие догадки, земляной куб поднялся в воздух и через секунду взорвался, окатив грязной землей пол и стены. Теперь посреди комнаты висела та самая колода. Карты начали вылетать из нее одна за другой. Вокруг них распространялось неприятное зеленоватое свечение. Они окружили меня. К моему лицу приблизился Джокер. Его картинка ожила. Карлик слез со своего трона, подошел ко мне и начал жонглировать тремя предметами. Когда я смогла их разглядеть, у меня по коже побежали мурашки. Это были Смерть, умирающий Гонец и моя собственная голова. Джокер подмигнул мне, и тут же зазвонил мобильник. Карты посыпались на пол. Я стояла, не зная, что делать. Потом все-таки взяла трубку.

– Доброе утро. Меня зовут доктор Крутов. С кем могу поговорить по поводу здоровья Нади Шаховской?

У меня сердце замерло, голос стал чужим и взрослым:

– Со мной, я ее сестра.

– Можешь позвать кого-нибудь из родителей? – спросил мой собеседник.

– Нет, – отрезала я. – Наш папа давно сбежал, а мама… В общем, плохие новости могут ее убить.

И откуда только у меня появилась способность так нагло врать?

– Хорошо… – Доктор Крутов замялся. – Видишь ли, сегодня ночью мы констатировали у Нади смерть мозга, но она все еще может помочь спасти несколько жизней, если станет донором органов.

Телефон выпал из моих рук, отскочил от кровати и аккуратно лег на тумбочку. На мгновение мир поплыл перед глазами. Как же так?! Все было напрасно?! Просто легла спать и не остановила Смерть. Карты валялись по всей комнате. Прямо рядом со мной та самая – с косарем в черном плаще. Сколько вообще времени? Я посмотрела на будильник – восемь пятнадцать. Может, еще не слишком поздно?

– Алло! Вы меня слышите? – кричал мобильник.

Меня взяла злость. Вместе с ней пришла безумная надежда. Я перевернула карту Смерти и подобрала с пола еще одну, закрытую. Взяла трубку и проговорила ледяным голосом:

– Уверена, вы ошиблись. Проверьте еще раз вашу аппаратуру. В любом случае мама не скоро сможет подписать документы. Думаю, Надя поправится.

– Хорошо, – ответил доктор и повесил трубку, – ему явно уже приходилось сталкиваться с подобной реакцией.

Я открыла карту – Пустой карман. Что бы это могло значить? Деньги кончились? Украли? Потеряли? Чего-то не хватает? Вдруг меня как будто током ударило. Я бросилась собирать и пересчитывать карты. Семьдесят две. Цыганка говорила, что похоронить нужно все! А в записях тети Ксении карт было то ли семьдесят три, то ли семьдесят четыре. Я побежала в прихожую за своей курткой, там в кармане лежали самые важные листки с антресолей. Где-то в мозгу промелькнула мысль: «Столько грязи! Мама меня убьет!»

Размениваться по мелочам времени не было. Следующие полчаса я раз за разом пересчитывала колоду и перечитывала документы. Ничего не сходилось. Ксения Тихоновна писала, что в цыганских таро семьдесят четыре карты. По документам у фон Вайхса было изъято семьдесят три. А мне досталось еще меньше. Правда, всего на одну. Меня охватила дикая паника. Я готова была винить и себя, и всех окружающих в утере проклятой карты.

– Где?! Где мне их искать?! – кричала я.

Со мной случилась настоящая истерика. Все напрасно! Надя умрет. Потом карты убьют меня и Мишу. Я плакала на своей подушке минут пять. Немного успокоившись, побежала в ванную умываться. Несколько раз плеснула в лицо холодной водой. Посмотрела в зеркало и увидела Смерть. Она стояла прямо за мной. Костлявая рука легла на мое плечо. В пустых глазницах ползали светящиеся насекомые. Я заорала, выбежала из ванной и бросилась в свою комнату. Смерть уже ждала меня там. Ржавая коса поднялась в воздух. Я нырнула вниз, схватила с пола первую попавшуюся карту и открыла. Яд – большая бутылка с зеленой дымящейся жидкостью. Смерть улыбнулась черным ртом и растаяла в воздухе. Тут же зазвонил мобильник. Я взяла трубку. Ответила усталым, убитым голосом:

– Алло.

– Это снова доктор Крутов. Поразительно, но вы оказались правы. Я еще раз проверил мониторы – Надя действительно жива, но в коме.

«Ненадолго», – подумала я, а вслух сказала:

– Она обязательно поправится.

– Буду держать вас в курсе…

Как же все-таки хорошо, что мой телефон оказался первым в списке у врачей. Срочность и суматоха имеют свои плюсы. Из коридора послышался какой-то неприятный кашляющий звук. Я бросила мобильник на кровать и выбежала из комнаты. Мой кот стоял над большим куском багрового мяса. Вид у Аристарха был странный и нездоровый. Яд! Я сгребла пушистого в охапку, бросилась в ванную, открыла воду и сунула кота мордой под кран. Рот у бедняги был открыт. Аристарх попробовал вяло сопротивляться. Оцарапать мне руку – вот и все, на что у него хватило сил. Мне удалось прополоскать ему рот. Много воды попало в желудок. Аристарха стошнило. В раковину плюхнулся кусок мяса, он источал жуткую вонь и стал почти черным. Кот обмяк в моих руках, превратившись в тяжелый меховой мешок.

– Нужно к ветеринару, – пробормотала я и дальше действовала на автомате. Кое-как собралась, сложила все карты и тетушкины записи и запихала Аристарха в переноску.

Клиника для животных была рядом с домом, и уже через пять минут я ворвалась туда с криком:

– Помогите, моего кота отравили!

Меня даже пропустили без очереди. Ветеринар, доктор Настя, знала Аристарха – делала ему прививки. Котяре промыли желудок и напичкали его таблетками.

– А можно у вас Аристарха до вечера оставить? Пожалуйста, – попросила я.

Доктор Настя строго посмотрела на меня. Наверняка хотела сказать, что это клиника, а не приют для животных, но я ее опередила:

– Знаю, что у вас нельзя, но мне нужно бежать к сестре в больницу: а вдруг Аристарху станет хуже?

– Ладно, – без особой охоты согласилась она.

Я вздохнула с облегчением – хоть в чем-то мне сегодня повезло. Что делать дальше? Этот вопрос заставил меня снова запаниковать. Миша наверняка сможет мне помочь. Он такой умный. Я вдруг вспомнила карту умирающего Гонца и схватилась за телефон:

– Алло! С тобой все в порядке?! Ты где?!

– Вообще-то в школе. Знаешь, это такое место, куда вынуждены ходить люди нашего возраста, – знакомый шепот успокоил меня, от сердца отлегло.

– Слушай меня! У нас вчера не получилось. Не хватает двух карт. Сегодня колода вернулась. Все стало еще хуже. Надя ночью чуть не умерла. А потом Аристарх отравился, – тараторила я.

– Спокойно, Сеня. Встречаемся возле школы. – Миша не стал сбрасывать вызов и дальше говорил уже громко: – Валентина Сергеевна, можно выйти?.. Почему с рюкзаком? У меня там умывальные принадлежности, туалетная бумага, полотенце и шапочка для душа.

Класс заржал. Я нажала «отбой» и пошла к школе. Через десять минут мы встретились, и мне пришлось снова пересказывать всю сегодняшнюю историю.

– Может, их просто взять и сжечь? – спросил Миша.

– Думаю, не получится, – ответила я. – Они вернутся, как сегодня, и будет еще хуже. Есть идеи, как найти потерянные карты?

Миша на секунду зажмурился, прошелся передо мной туда-сюда – он так думал. Потом начал говорить, медленно, с долгими паузами:

– Ну, смотри… фон Вайхс постоянно носил с собой колоду, даже в плену, значит, очень ценил ее. Нужно искать какие-то записи, дневники этого немца и нашего из НКВД, который составлял документ. Раз карты так важны, их могли упомянуть.

– Звучит как долгая работа в архивах, а у нас совсем нет времени. – Хотелось еще добавить: «Нас с тобой в любую минуту могут убить».

– Необязательно, – ответил Миша. – Сейчас очень многое переводят в цифровую форму и выкладывают в Интернет. Часто это делают сами библиотеки.

– Ладно, будем надеяться, хоть тут нам повезет. Пойдем к тебе? У меня жуткий разгром.

– Ко мне нельзя.

– Родители?

Миша кивнул. Мы поспешили домой. Я открыла дверь. Миша перешагнул через кусок почерневшего мяса, заглянул в мою комнату и хмыкнул:

– Больше похоже на грязевую атаку.

– Не издевайся! Займись поиском ответов, – огрызнулась я, а потом добавила: – У тебя, сто процентов, лучше получится.

Миша сел за мой комп. Я сначала бросилась убираться. На кухне обнаружила оставленный мне завтрак и поняла, насколько голодна. Подогрела еду, заварила чай. Пока возилась, услышала из комнаты крик:

– Нашел!

Дальше нас ждали пятнадцать минут увлекательного чтения под омлет и бутерброды. Оказывается, майор НКВД Иван Владимирский рассказал историю фон Вайхса советскому журналисту. Все это напечатали в газете еще при Сталине. Заметка разошлась по библиотекам и архивам, в Интернет попала совсем недавно. История действительно получилась забавная. Сразу после войны в СССР осталось много пленных немцев. В основном они работали на строительстве – восстанавливали то, что разрушили несколько лет назад. Это были простые солдаты, за которыми не числилось военных преступлений. В конце 1945 года НКВД получил информацию – среди пленных под видом рядового скрывается офицер, нацистский преступник Клаус фон Вайхс. Дело поручили майору Владимирскому.

Статья была длинной. Иван Петрович во всех подробностях рассказывал, как собирал информацию и наконец вышел на след душегуба. У немецкого офицера была необычная привычка – он всегда носил с собой колоду карт ручной работы. Свидетель из заключенных концлагеря говорил, что фон Вайхс на них просто помешался. Думал, что если не будет каждый час открывать очередную карту, Германия проиграет войну. Вот по этой колоде майор Владимирский и вычислил нацистского преступника.

«И знаете что? – закончил свой рассказ Иван Петрович. – Он действительно был сумасшедшим. Тысячи людей послал на смерть, с колодой этой носился как с писаной торбой! Даже последнее желание у него было такое – похоронить вместе с одной из карт. Ну, это мы ему обеспечили!»

Дочитав статью, мы с Мишей переглянулись.

– И что теперь? – спросила я.

– Тебе ведь нужна эта карта?

Пришлось кивнуть.

– Тогда найдем, где он похоронен.

– Мы ведь не станем раскапывать могилу? – Эта мысль привела меня в ужас.

– У нас есть другой выход? Ты же сама говоришь – иначе смерть.

Я промолчала.

– Значит, придется. Сейчас еще посмотрю в Сети. Наверняка известно, где могила Клауса фон Вайхса.

– А еще одна карта? Последняя, семьдесят четвертая?

– Я не волшебник, просто очень умный молодой человек. – Миша широко улыбнулся, и у меня сразу поднялось настроение. – Может быть, она тоже в гробу у фашиста. Какая разница, если все равно умирать?

Смерть появилась возле окна, как будто специально ждала этих слов. Я тут же схватилась за колоду и вытащила карту. Открыла, но не успела разглядеть. Она вырвалась из моих рук, пролетела пару метров по воздуху и прилипла к стеклу. Смерть глянула на нее и растаяла в воздухе. Я подошла взглянуть на карту. Убийца. Человек, прячущийся в подворотне, в плаще и зловещей маске, в руках короткий, изогнутый, как пламя свечи, кинжал.

А на улице под нашими окнами стояла черная машина с включенным двигателем. У меня упало сердце:

– Он там, внизу.

Миша встал из-за компа и подошел ко мне:

– Замазал грязью номера так, что не прочитать.

– Что будем делать? – спросила я.

– Искать оставшиеся карты, – ответил он. – Они ведь все равно нас достанут, так? Даже если мы избавимся от этого, на черной тачке.

Как с мужчинами тяжело! Вроде и по смыслу все правильно, а хочется другого. Чтобы он, например, сказал: «Раз мы все равно умрем, давай обниматься и есть зефирки».

Лучше бы я спорила с этим предложением, чем соглашалась с логичным, но неприятным!

Миша снова засел за комп и усиленно штудировал какие-то иностранные сайты. Я от нечего делать попыталась навести порядок. Жирная земля пошла по моей комнате черными пятнами. Бороться с ней было слишком тяжело. Меня хватило только на то, чтобы собрать в пакет большие комья грунта, добавив к ним кусок ядовитого мяса, и завязать ручки узлом. Внезапно у меня появилась идея. Я накинула куртку, выскочила на балкон, хорошенько размахнулась и запустила мусором в черную машину. Пакет пролетел метра три и с грохотом обрушился на крышу. Автомобиль тут же рванул с места и скрылся из виду. Когда я вернулась в комнату, Миша сказал:

– Какая ты агрессивная. Кстати, я нашел нашего покойника.

– Где?

– На кладбище… – Он сделал многозначительную паузу. – В Подмосковье есть заброшенный монастырь, там НКВД расстреливал и хоронил предателей и фашистских преступников. Вот смотри, есть фотки.

На экране появился унылый пейзаж – полуразрушенные белые стены, голые низкие деревья и пустое поле с редкими табличками.

– Жуть какая, – пробормотала я. Мне это место сразу не понравилось.

– Скоро увидишь вживую, – обнадежил Миша. – Собирайся. Едем туда.

Глава 10

Дорога смерти

Сначала я думала, что он шутит, но нет – Миша достал телефон и набрал номер:

– Здоров. Мне нужен твой рюкзак для раскопок… Ну я же тебя вчера выручил, так что давай.

Через пятнадцать минут мы встретились на улице с симпатичным парнем. Он выглядел как Миша в будущем.

– Это мой брат Александр. А это Сеня, моя девушка.

– Очень приятно, – ответила я.

Саша подмигнул нам:

– Даже не хочу знать, зачем вам мои шмотки. Давай, Мих, без глупостей. Если что, звони.

Миша перекинул через плечо старый брезентовый рюкзак. Из него торчали рукояти двух саперных лопаток.

– Куда мы сейчас? – спросила я.

– Сядем на электричку до Каменки. Потом немного пешком, всего километра три, – улыбнулся Миша. Мне бы его оптимизм.

Брезентовый рюкзак как-то сразу создал атмосферу похода, приключений, песен у костра. У меня снова поднялось настроение, стало казаться, что все скоро наладится. И не важно, что одна карта в могиле у фашистского преступника, а другая неизвестно где.

До станции мы добрались на автобусе, купили в кассе билеты и вышли на платформу. Перрон был пуст, внизу на путях лежал мусор. Видно, что место здесь не слишком людное. Две электрички промчались мимо нас без остановки.

– Эта станция точно работает? – спросила я.

– Ну нам же продали билеты.

На противоположной платформе появилась Смерть. Она стояла спокойно, как будто тоже ждала электричку. Карты были у меня под рукой, и я тут же открыла одну. Поезд? Неужели в таро есть такие арканы?! Впрочем, если приглядеться, можно было увидеть, что это скорее автомобиль на паровой тяге. За рулем и на пассажирских местах сидели скелеты. Я так увлеклась разглядыванием карты, что не заметила приближающуюся электричку. Она громко засвистела, заскрежетала колесами. Порыв ветра разметал по платформе добрую треть колоды! Только не это! Я бросилась собирать карты.

– Давай скорее! Это наша, на Каменку! – Миша остановился и держал двери вагона.

Я сгребла свое сокровище в охапку и бросилась к электричке. В самый последний момент запрыгнула в тамбур, бросила прощальный взгляд на станцию – и увидела его. Человека в черном. Лицо прикрывал капюшон куртки, но я все равно узнала Влада. Тот же рост, тот же тяжелый подбородок.

– Он выследил нас! – воскликнула я, но наш преследователь уже скрылся в подземном переходе.

Мы прошли в вагон. Он был пуст. На полу и деревянных сиденьях еще лежали бумажки, пакеты от чипсов и прочий мусор.

– Хорошо хоть никого нет. Спокойно доедем, – сказала я.

Мы сели возле окна друг напротив друга.

– Знаешь, – Миша взял меня за руку, и мое сердце учащенно забилось, – все эти ужасы последних дней… Рядом с тобой они воспринимаются совсем по-другому.

Честно говоря – сомнительный комплимент, но тогда мне он очень понравился. Миша немного подвинулся вперед. Я затаила дыхание, предчувствуя поцелуй. И он случился! На несколько секунд грязный вагон электрички просто перестал существовать.

«Ура! Ура!» – пело что-то внутри меня.

Потом я открыла глаза и вскрикнула. За окном была не Москва, и даже не Московская область. Там стелился черный туман, в котором мелькали яркие картины. Вот Надя в больнице. Смерть подходит к ней и осторожно проводит ржавой косой по горлу. Девушка вздрагивает. Медицинские приборы начинают истошно пищать, по экрану ползет прямая линия.

Еще Миша. Сумерки. Удар ножом в спину. Боль в медленно гаснущих глазах.

Затем я сама. В темном тесном месте. Воздуха не хватает. Чья-то костлявая рука хватает меня за горло и душит.

Даже бедняга Аристарх был в этих видениях. Ночь. В ветеринарной клинике горит слабый дежурный свет. Кот сползает с кресла, медленно идет в коридор и видит большой кусок отравленного мяса. Аристарх сомневается, крутит головой, машет хвостом, но все-таки не может устоять и пробует кусочек, после чего умирает в конвульсиях.

– Нет! – упрямо прорычала я, повернулась к Мише. – Ты тоже это видишь?

Он видел. Парень не отрываясь смотрел в окно, на его глаза навернулись слезы.

– Что ты видишь? – спросила я.

Миша встряхнулся, встал, обнял меня:

– Ничего, Аксинья. Это все мираж.

Меня очень редко называют полным именем. Сейчас это произвело какое-то магическое действие. Я смогла взять себя в руки и решительно заявила:

– Идем в тамбур! И больше не смотреть в окно!

Так мы и сделали. В рюкзаке обнаружилось старое тонкое одеяло. Постелили его на пол и сели возле дверей. Электричка мчалась без остановок. Куда она летит? Что за окнами? Мы понятия не имели. Просто сидели обнявшись.

Поезд вдруг резко затормозил. Автоматические двери открылись.

– Каменка, – прогудел голос из громкоговорителя. Не приятный женский и не густой мужской баритон, а хрипящий, низкий и страшный.

Мы выглянули из вагона. Действительно станция с большой табличкой «Каменка».

– Выходим, – сказал Миша и взял рюкзак.

На перроне было пусто. В небольшом домике возле платформы тоже ни души – ни кассира, ни пассажиров. Мы спустились по разваливающейся бетонной лестнице и увидели Смерть. Она стояла возле дороги и показывала косой куда-то вдаль – туда, где высилась старая обезглавленная колокольня. Я тут же достала карту. Цербер. Черный трехглавый пес со слипшейся шерстью и огромными слюнявыми зубастыми пастями. Смерть еще раз взмахнула косой и растаяла в воздухе.

– Кажется, нам показывают дорогу, – усмехнулся Миша.

– Лучше бы мы сами…

Тем не менее мы пошли именно по этой грунтовке. Тем более что виднеющаяся вдалеке полуразрушенная колокольня наверняка принадлежала старому монастырю. Дорога шла через редкий лес, за которым то и дело показывались поля. Не знаю, когда за нами увязалась собака, но через четверть часа пути она уже была. Большая черная дворняга с недобрым взглядом и низко опущенной головой. Еще через десять минут к ней присоединилась другая, чуть поменьше.

– За нами хвост. – Я пыталась шутить, но голос предательски дрожал.

Миша обернулся и помахал дворнягам рукой:

– Хорошие собачки.

Черная глухо зарычала, но приближаться не стала. Минут через двадцать дорога вывела нас к заброшенному монастырю. Кажется, его собирались восстановить. Выкопали котлован, завезли какие-то балки, поставили пять метров забора и на этом успокоились. Мы прошли мимо стройки и свернули на узкую тропинку. Там нас уже поджидали. Огромная палевая собака. Сзади подоспели дворняги поменьше. Они окружили нас и стали медленно приближаться, скаля зубы.

– Отвлеки их ненадолго, – прошептал Миша, пытаясь снять рюкзак.

– Мне им что, анекдот рассказать?

Палевый вожак громко зарычал и подался вперед. Я прокрутила эффектную вертушку. Собаки чуть отступили. Видимо, им не приходилось питаться мастерами тхеквондо. Тем временем Миша справился с рюкзаком, вытащил какую-то металлическую трубку, направил на вожака:

– По-хорошему говорю, валите отсюда!

Трубка зашипела и выплюнула сгусток ярко-зеленого огня. Собаки бросились врассыпную.

– Ракетница, – пояснил Миша.

– А я подумала – джедайский меч!

Мы нервно рассмеялись и пошли дальше. На самом деле собаки напугали меня не на шутку. Обогнув высокий фундамент разрушенного здания, мы увидели широкое поле. Снег уже сошел, и оно было покрыто мертвой серо-желтой травой.

– Кладбище военных преступников, – сказал Миша.

Я увидела низкие прямоугольные таблички и спросила:

– Как будем искать могилу фон Вайхса?

– Наверное, по номерам, – ответил Миша, но как-то не слишком уверенно.

Мы начали осторожно пробираться по полю. Чтобы не споткнуться и не вляпаться в грязь, приходилось постоянно смотреть под ноги. Я смогла поднять глаза, только когда выбралась на тропинку. Сразу же заметила темную фигуру в дальнем конце кладбища. Молча указала Мише направление. Он вооружился саперной лопаткой. Дальше мы шли осторожно. Кто бы это ни был, он стоял спиной и не замечал нас. Когда до незнакомца оставалось меньше десяти метров, Миша прокричал:

– Добрый день! Мы ищем могилу одного немецкого офицера.

Из-за плеча неизвестного показалось ржавое лезвие косы. Смерть! Костлявая обернулась и посмотрела на нас пустыми глазницами. Я тут же достала колоду. Мертвец. Полусгнивший труп, выползающий за ограду кладбища. Мое движение вышло неловким, пальцы упустили две карты, и они полетели на землю. Череп и Отрубленная рука. Смерть растаяла в воздухе. Прямо за ней обнаружилась покосившаяся алюминиевая табличка. Имя разглядеть было невозможно, но что-то подсказывало мне – оно то самое. Я подобрала карты и поспешила к могиле. Так и есть – Клаус фон Вайхс, 1901–1946.

– Не нравится мне это, – сказал Миша. – Почему Смерть нам помогает?

Я пожала плечами:

– С удовольствием подумаю об этом дома, под теплым пледом, с чашкой какао в руке.

– Ладно, давай делать то, за чем пришли, – согласился он.

Мы взялись за лопаты и начали копать. Земля здесь была вязкая, пронизанная корнями мертвой травы. Очень скоро у меня заболели плечи и спина, но хуже всего было ладоням – они горели огнем. Солнце скрылось за колокольней. Заметно похолодало. Порывы ледяного ветра норовили залезть под куртку. Миша посмотрел на меня и сжалился:

– Давай лучше разведи костер. Если сотрешь руки в кровь, я себе этого не прощу.

– Ладно, – с радостью согласилась я.

– Возьми в рюкзаке розжиг и сухой спирт – загорится в одну секунду.

Турист из меня такой же никчемный, как и копатель, но все-таки мне удалось набрать веток, травы и соорудить дохлый костерок. Ветер постоянно трепал его, приходилось подкармливать чахлое пламя. Серо-синие сумерки превратили лесополосу в густую мутную чащу. Я поняла, что скоро совсем стемнеет и нужно набрать побольше топлива. Решив заполучить ветку потолще, взяла топорик. Недалеко лежало сухое дерево – как раз подходящая цель. Оказалось, что рубить не так-то просто. Три удара, и как результат – легкий порез на коре: пластырем заклеить – к лету заживет. Я увлеклась процессом. Когда что-то коснулось моей спины, решила, что это ветка, и отмахнулась. Через мгновение мне на плечо легла рука.

– Что, уже раскопал?! – воскликнула я и резко обернулась.

Это был не Миша. Серо-зеленый мертвец в истлевшей одежде. Его гнилые глаза беспорядочно вращались. К моему лицу потянулись костлявые, с кусками разложившегося мяса руки. Я завизжала, отскочила назад и отмахнулась топором. Мертвец пошатнулся и шагнул ко мне.

– Что там?! – закричал Миша.

Я сделала еще один шаг назад, услышала хруст за спиной и на мгновение обернулась. Там был еще один зомби – однорукий толстяк с разбухшим синим животом. За ним выползали из могил другие.

– Осторожно! – закричала я и рванула к нашему костру. Путь мне преградило безногое, клацающее зубами существо. Пришлось зарядить ему хороший удар с разворота. С мерзким хрустом сломалась шея. Облезлая голова отлетела метра на три, но тело продолжало ползти. Руки загребали воздух, пытаясь меня схватить. Я перепрыгнула через мертвеца и ворвалась в наш маленький лагерь.

Миша стоял, вглядываясь в сумрак. Его глаза слишком привыкли к свету костра и фонаря.

– Это правда мертвецы? – удивленно спросил он.

– Еще скажи, что не мечтал дожить до зомби-апокалипсиса. – Я пыталась шутить, но у самой дрожали коленки и стучали зубы.

Синюшный мертвец с раздутым кривым лицом шагнул к нам. Я ударила в прыжке. Простенький прямой в грудь сработал неплохо – зомби отлетел метра на три, его руки замотались, едва удерживаясь в плечах. Следующий мертвец получил с разворота. Миша тоже не стоял без дела – рубил саперной лопаткой, как средневековый рыцарь мечом. Минут через пять я выдохлась. Миша дышал тяжело, как раненый медведь. Зомби не кончались, они продолжали лезть. Отрезанные руки ползли, хватая за штаны и кроссовки.

– Нужен план Б, – прохрипел Миша.

– Придумай что-нибудь! Я этих тварей даже в компьютерных играх не убивала. Чего они не любят?

– Может быть, огня, – пробормотал он и тут же взялся за дело – принялся лить на землю розжиг из канистры и раскладывать сухой спирт. Вокруг нас образовался невидимый круг, а Миша продолжал брызгать топливом на мертвецов, потом скомандовал:

– Подпусти их поближе!

Мы отступили к костру и стали ждать. Если мертвец подходил слишком близко, я хорошенько заряжала ему в прыжке. Когда зомби оказались совсем рядом, Миша вытащил ветку из костра и поджег горючее. Пламя охватило мертвецов. Им это не понравилось. Зомби заревели, начали расходиться в разные стороны, сталкиваясь, топча друг друга. Мы стояли, не зная, что делать. То ли бежать, то ли готовиться к обороне. Наконец Миша сказал:

– Я продолжаю копать. Уже немного осталось, гроб положили неглубоко. Если мертвецы вернутся, скажи мне.

Нормально такое девушке говорить? Миша пошел к могиле фон Вайхса. Я вооружилась лопатой и взяла фонарик. Тьма была почти непроглядной. Вскоре зомби стали возвращаться. К счастью, они шли по одному и жутко смердели. У меня было время подготовиться. Я совершенно успокоилась и действовала как на тренировке – удар ногой под колено, потом острием лопаты по шее. Головы отлетали далеко. Если падали под ноги, брала за волосы и отбрасывала подальше. Меня едва не выворачивало наизнанку от отвращения, но иначе было нельзя. Если голова лежала рядом и видела нас своими лопнувшими глазами, тело снова шло в атаку. Вскоре мертвецы оставили нас в покое, хотя парочка еще бродила по кладбищу где-то в стороне. Я вернулась к Мише:

– Местность зачищена. Мертвецы бежали!

– Отлично. Я раскопал гроб. Теперь нужно ломать крышку. – Он поднял рюкзак, взял фонарик и стал искать инструмент.

В этот момент кто-то шагнул к нам из темноты и схватил Мишу. Блеснул нож.

– Нет! – закричала я.

– Отдай карты, девчонка, – прорычал Влад. Это был он. В той самой черной куртке с капюшоном.

– Что? – Я сначала не поняла, о чем речь. Странно, ведь все последние дни только об этой колоде и думала.

– Не давай ему ничего! – закричал Миша. – Беги! Он все равно тебя убьет! Ты же свидетель!

– Идиот… – процедил Влад сквозь зубы и ударил его ножом в спину.

– Нет! – закричала я. Взгляд у Миши был тот самый – умирающего Гонца, полный боли от невыполненной миссии. Он разрывал мою душу на части.

Убийца отпустил свою жертву, и парень рухнул на землю.

– Я говорю об этих цацках. – Влад достал из кармана карту. Черный рыцарь с окровавленным мечом. – Они стоят три миллиона долларов минимум. А мне как раз очень нужны деньги.

Глава 11

Король скелетов

Убийца двинулся на меня с ножом в руке:

– Скажи, где карты, и умрешь быстро.

Мой мозг отключился. Я не могла ни о чем думать и только смотрела в медленно гаснущие глаза Миши. Влад сделал еще один шаг вперед. Сработали мои отточенные на тренировке рефлексы. Удар ногой под колено – противник теряет равновесие. Второй мощный, добивающий в голову. Убийца упал прямо в раскрытую могилу. Доски гроба рассыпались в прах, явив черное жерло глубокой ямы. Влад полетел туда, в пустоту. Карта с Черным рыцарем осталась лежать у меня под ногами. Я подняла ее. Мой мозг работал все еще на автопилоте.

Миша еще дышал. Его глаза медленно гасли. Смерть вышла из сумерек и размахнулась косой. Я не раздумывая открыла карту из колоды. Джокер. Карлик злобно хихикнул, вдруг возник из ниоткуда и толкнул меня в открытую могилу. Карты в моих руках засветились неприятным ярким сиянием. Я почувствовала, что падаю, но тут же врезалась спиной в упругую сеть. Она порвалась, меня укутало липкой серой паутиной и бросило куда-то в сторону. Мир перед глазами начал раскачиваться. Ничего не соображая, я просто висела вниз головой и смотрела. Подо мной была шахта или рукотворная пещера – выскобленные стены, деревянные балки, зеленые огни в глиняных банках. Из дальних тоннелей доносился звук ударов кирки по камню. По узкому коридору два зомби тащили тело в черной куртке с капюшоном. Влад!

«Так тебе и надо!» – чуть не закричала я.

Карты в моих руках светились. Они вообще изменились – мои пальцы явно ощущали змеиную чешую. Мысли в голове безумно метались: «Где я? Нужно выбраться и спасти Мишу! Почему могила оказалась такой глубокой? Куда делся труп фон Вайхса?»

Ответов не находилось. Даже секунда ожидания казалась невыносимой. Я задергалась всем телом. Спрятала карты в карман, высвободила руки. Начала крутиться, рвать облепившие меня липкие нити.

– Тсс… Тише. Ты разбудишь мертвецов. – Голос прозвучал откуда-то сверху. Он был страшным и не человеческим.

Я подняла голову и прямо над собой увидела гигантского мохнатого паука размером с ротвейлера. Мой визг разнесся, наверное, на несколько километров.

– Я же говорил – тише, – прошептал паук. – Если Король скелетов услышит, будет только хуже. Сейчас я сделаю тебе маленький успокоительный укольчик. – Тварь прыгнула и укусила меня за ногу. По телу сразу же разлилось уютное тепло. Даже настроение поднялось – какой-то совершенно неуместный оптимизм.

– Больше не кричи, умоляю, – сказал паук. – Сейчас перенесу тебя в удобное место.

Я кивнула. Когда к тебе так вежливо обращаются, легко соглашаться. Следующие пятнадцать минут меня куда-то тянуло и болтало из стороны в сторону. Путешествие окончилось под большим каменным сводом, с которого свисали длинные белые коконы, похожие на сотканные бабушкой-великаном лодки-байдарки. Внутри ближайшего был виден выскобленный до блеска человеческий скелет. Успокаивающий укол все еще действовал, так что я не испугалась. Хотя явно стоило. Только спросила:

– Что мы тут будем делать?

– Я тебя съем, – признался паук.

– Так нечестно!

– Очень даже честно, поверь мне! Во-первых, я сделаю тебе укол и ты ничего не почувствуешь.

– Совсем ничего?

– Я уже откусил кусочек твоего плеча. Совсем маленький – только чтобы попробовать!

Подергала руками, покрутилась – не почувствовала боли, пришлось согласиться с аргументом:

– Ладно. А во-вторых?

– Во-вторых, – охотно продолжил паук, – тебе было бы гораздо хуже, окажись ты в костлявых ручках Короля скелетов. Посмотри вниз.

Я покорно подчинилась. Прямо подо мной лежал белый паутинный пол. Сквозь плотные нити был виден просторный зал, освещенный гнилостными зелеными огнями в старых горшках. В центре стоял высокий, сколоченный из грубых балок трон. На нем сидел мертвец в черной фашистской форме.

– Король скелетов, – пояснил паук. – Видишь у него на груди картинку?

Я присмотрелась и ахнула. На шее мертвец носил толстую стальную цепь, на ней висела карта в железной оправе. Та самая семьдесят четвертая из колоды Янко Бадя! Было слишком далеко, чтобы разглядеть изображение, но я уже видела эту карту раньше. Тот самый Король скелетов на троне! Он выпал мне во время святочных гаданий. Казалось, это было тысячу лет назад – в другой жизни.

– Я знаю, как его зовут! Клаус фон Вайхс! Наконец-то мы его нашли! – Меня охватила невероятная радость – последствие паучьего укола.

– Не интересуюсь человеческими именами, – ответил паук. – Вы моя еда. Боюсь, если начну вас жалеть, аппетит ухудшится.

– Тогда не ешь нас.

– Не могу. Другой добычи здесь нет, да и люди попадаются очень редко. Знаешь, сколько я тебя буду есть?

– Сколько? – не спросить показалось мне невежливым.

– Недели три, по маленькому кусочку. Я буду кормить тебя особой сывороткой из твоего собственного мяса. Потом ты умрешь и мне придется доесть все остальное.

Под действием паучьего яда я не могла понять, насколько все это жутко звучит, поэтому ответила:

– Как у тебя все продуманно.

– Спасибо за комплимент. Я много работал над этой технологией… О! Посмотри! Твоего друга тащат.

Два костлявых высохших мертвеца принесли Влада и положили на каменный стол.

– Никакой он мне не друг! Он убил моего парня! – У меня на глаза навернулись слезы.

– Тем лучше, тем лучше, – пробормотал паук. – Смотри внимательно. Король скелетов будет его мучить. Ему нравится убивать – не то что мне. Я просто питаюсь.

– Ты молодец!

Мертвецы защелкнули кандалы на руках и ногах Влада. Король скелетов захрустел костями и поднялся со своего трона.

– Кого вы мне принесли? Еще одного вора? Расхитителя могил? – Фон Вайхс говорил по-русски с сильным немецким акцентом.

Мертвяки молча мялись возле каменного стола. Казалось, они смертельно боятся своего повелителя. Король подошел к ним, остановился возле живого человека и раздраженно воскликнул:

– Просыпайся, свинья!

Костяной палец прикоснулся к голове убийцы. По лбу пробежал короткий зеленоватый электрический разряд. Влад очнулся и дико заорал.

– Хорошо, свинья! Рассказывай, что хотел украсть! – удовлетворенно проговорил фон Вайхс.

– Что? Не трогайте меня, я дам вам деньги, много денег, – лепетал Влад.

– Так тебе и надо! – вырвалось у меня.

– Подумай, что могла бы оказаться на его месте, – проскрипел паук. Он был очень доволен своей добротой.

– Не зли меня, – предупредил фон Вайхс. – Отвечай! Кто тебя послал?! С тобой были друзья?! Назови всех.

– Какие друзья?! Я был один, не собирался ничего красть.

– Говори, свинья! – Король скелетов схватил Влада за руку. Под мертвыми пальцами кожа начала чернеть и слезать. Эхо подхватило душераздирающий вопль. Через несколько мгновений мясо разложилось, обнажив кости. Влад затих и дышал тяжело, как загнанный зверь. Потом пошевелил своей мертвой рукой и снова закричал.

Видимо, действие паучьего яда подошло к концу. Я почувствовала дикую боль в плече. Ноги затекли, их начали сводить судороги. А еще меня хотела заживо сожрать гигантская тварь! Она собиралась сделать это медленно, каждый день откусывая по маленькому кусочку. Брр! Меня передернуло.

– Нужно держать себя в руках! Пусть паук думает, что на меня еще действует его зелье, – сказала я себе. – Тогда будет шанс сбежать.

– Ну-ну, успокойся. – фон Вайхс неожиданно смягчился, погладил убийцу по голове. – Расскажи все, и я не стану делать тебе больно.

– Врет, – шепнул паук.

Влад начал говорить, и от его слов у меня сжались кулаки.

– Мне были нужны позарез деньги. Из тюрьмы вышел один опасный человек, он мой долг у моих старых дружков перекупил, но это долгая история. А я одну дурочку подцепил из старой дворянской семьи. Думал, богатая – разживусь деньгами или старинными шмотками…

Влад не знал истории нашей семьи. Он понятия не имел о том, что все богатства были национализированы. Жалкие остатки во время войны обменяли на хлеб. В общем, преступника ждало разочарование, а у его кредиторов кончалось терпение. Отчаявшись, Влад придумал план собственного похищения, но действовал слишком поспешно, и в результате план провалился. Когда мы с Надей обнаружили тайную квартиру в доме напротив, неудачливый преступник решил, что мы его узнали. Он запаниковал, попытался убрать свидетелей и уже мысленно готовился к самому худшему. Тут фортуна снова повернулась к нему лицом. Один знакомый антиквар случайно увидел у него подаренную Надей карту. Оказалось, что колода имеет большую художественную и материальную ценность. Влад решил забрать ее, нагрянул в квартиру, но ничего не нашел. Вот тогда он и вспомнил про меня и про то, как я собирала что-то в жестянку на улице в ночь жуткой аварии.

– Какой негодяй, – прокомментировал историю паук. – Я бы ел такого с явным отвращением.

Висеть, не ныть и не плакать было жутко тяжело. Болело плечо, все остальное тело тоже, но меньше.

Влад стал следить за мной и параллельно наводить справки про антикварную колоду. Ему удалось узнать многое. Он даже догадался, зачем мы поехали в Каменку, и решил, что за полный набор карт ему отвалят целую кучу денег.

– Алчность до добра не доводит, – сказал паук.

– Мерзкие воры! – закричал фон Вайхс. – Эти карты мои! Никто не сможет владеть ими! Никто! Вы будете вечно мучиться в моем подземелье!

Король скелетов положил костлявые руки на грудь Влада. По телу убийцы пробежали зеленые электрические искры. Он дико завопил и продолжал орать еще минут десять.

– Ужасно, – сказал паук. – У всех повелителей подземелий жуткий характер. Слишком сильна была их ненависть при жизни.

Фон Вайхс наконец отпустил Влада. Тот вырубился и затих.

– Признай, тебе жутко повезло. Если бы я не поймал тебя, ты бы угодила прямо в лапы к Королю скелетов.

– Мне невероятно повезло! – Все мое актерское мастерство ушло на то, чтобы это звучало искренне.

Фон Вайхс прошелся по залу, с хрустом размял кости. После жуткой пытки он явно зарядился энергией. Мертвецы-прислужники все еще стояли на своих местах как неподвижные статуи.

– Пошли вон! – скомандовал Король. – Нет, ты останься! Ты щербатый, с дырой в черепе. Впрочем, не важно. Пусть останется хотя бы один из вас!

Мертвяки заметались по залу, пару раз неловко столкнулись. В конце концов один из них ушел. Фон Вайхс повернулся ко второму и начал говорить. Ответов он не ждал, так что получился монолог:

– Так много человек искали цыганские карты таро за последние годы.

– Мне кажется, этот отличается от других. Что, если он и вправду знает, где карты?!

– Нет. Невозможно!

– И все-таки…

– Если бы я смог заполучить колоду!

– С этим жалким существованием было бы покончено!

– Что еще?!

– Хороший вопрос. Кто знает… Возможно, я бы смог возродить величие арийской расы, покончить наконец с жалкими славянами!

Фон Вайхс прошелся по залу.

– Скоро у меня обед, – сказал паук. – Я начну с твоих ступней, а если будет слишком вкусно, попробую и голени. Не бойся, ты ничего не почувствуешь.

– Я и не боюсь. – Мой голос дрожал от ужаса.

Внизу снова заговорил фон Вайхс:

– Нужно разбудить эту свинью и расспросить о девчонке. Быть может, получится ее выследить.

Король скелетов подошел к каменному столу и прикоснулся к Владу. Убийца очнулся и дико закричал.

– Где она? – спросил фон Вайхс. – Где девчонка и где мои карты?

– Не знаю, – ответил Влад. – Она ударила меня по голове. Я потерял сознание и очнулся здесь.

– Ответ неверный! – Король скелетов снова ударил электричеством.

Пытка продолжалась, наверное, четверть часа. Влад действительно не знал о моем местонахождении. Фон Вайхс не отступал. Казалось, он просто безумный садист. Но нет, его действия привели к необычному результату. В какой-то момент с узником произошло нечто странное. Голос Влада изменился, стал далеким и гулким.

– Вижу. Вижу. Один из твоих друзей знает, где девчонка. Его зовут Шмидт.

Влад уронил голову на каменный стол и обмяк. Я подумала, что с ним покончено, но нет – проклятый убийца дышал, он явно пережил пытку. Паук обиженно пискнул. Фон Вайхс вышел на середину зала, поднял голову и заорал:

– Эй, Шмидт! Иди сюда, образина членистоногая!

Мое сердце сжалось в холодный комок. Король скелетов смотрел прямо на меня! Лишь через мгновение до меня дошло: наверху темно и сквозь паутину нас не разглядеть. Паук всполошился и метался по своей сети, раскачивая меня:

– Откусить кусочек сейчас или нет? Он заметит.

«Не надо, пожалуйста», – молилась я про себя.

– Нужно сделать еще один укол. Нет, не успею.

– Шмидт, не зли меня! – крикнул фон Вайхс.

Паук прыгнул вниз на сеть, добежал до стены и сполз по ней в зал.

– Где девчонка? – спросил Король скелетов.

Я начала крутиться и раскачиваться.

– Какая именно? – поинтересовался паук.

– Ты ведь подслушивал и все знаешь!

– Как можно, господин?! Подслушивать невежливо.

Я выскользнула из кокона и висела, зацепившись одной ногой за самую прочную нить.

– Хватит! – Фон Вайхс сжал кулак и ударил по каменной плите. Полыхнул сноп зеленых искр. – Говори, где она!

Мне удалось освободить ногу. Я грохнулась на паутинный пол. Он заметно прогнулся подо мной. Фон Вайхс и паук посмотрели вверх.

– Думаю, вы имели в виду именно эту девушку, – сказал Шмидт и отскочил подальше от Короля скелетов.

– Взять ее! Немедленно! – рявкнул фон Вайхс.

Мои ноги заплетались, так что я не бежала, а шаталась по паутинному полу как пьяный моряк. Сложно сказать, как именно мне удалось попасть в узкий темный коридор. Скорее всего, случайно. Фон Вайхс поднял руки. Шандарахнуло электричеством так, что содрогнулись каменные стены. Шмидт забрался на верхний ярус подземелья и погнался за мной. Я неслась вперед, ничего не соображая. В висках звенели оглушительные колокола. Казалось, сердце сейчас разорвется – и все, конец! Вот мои ватные ноги ощутили под собой пустоту. Я полетела вниз и через мгновение упала на что-то бугристое, угловатое и неприятное. Куда бы меня ни занесло, кромешная тьма была отличным убежищем. Паук проскочил надо мной, мерзко семеня своими лапками. Минут через пять по верхнему коридору прополз кряхтящий и хнычущий мертвец. Меня никто не видел, и я немного успокоилась. Смущали только странный тихий звук, медленное скрежещущее движение вокруг и отвратительный затхлый запах. Прошло, наверное, полчаса. Я успела поплакать о Мише, поныть из-за боли в плече.

«Неужели мертвецы забыли про меня?»

В любом случае нужно было осмотреться, попытаться спастись. Мне с трудом удалось принять вертикальное положение. Нечто подо мной шаталось, ползло и двигалось. Даже думать не хотелось о том, что это может быть. Сделала пару шагов, попыталась нащупать стены, но вокруг была лишь пустота. Тогда я решилась, достала телефон и посветила. Громкий крик вырвался из моего горла. Здесь повсюду были мертвецы. Вялые, полуистлевшие, копошащиеся тела. Еще руки, ноги и головы, которые продолжали жить собственной жизнью. Заметив свет, трупы оживились, заворочались, поползли в мою сторону. Дрожащими руками я заблокировала и спрятала телефон. Слишком поздно! Кто-то услышал мой крик и бессвязный гул мертвецов. Пока светил мобильник, я успела заметить далекую черную стену с массивной дверью. Сейчас оттуда доносился шум – кто-то возился со старым ржавым замком. Нужно было срочно спрятаться. Но куда? Вариант был только один. Я нырнула в гущу мертвых тел и начала закапываться. Запах гниющей плоти заполнил легкие. Меня стошнило. Громыхнул взрыв. Тьму озарили зеленые молнии.

– Где-ты, девочка?! – прозвенел голос фон Вайхса. – Можешь прятаться сколько угодно. Все равно я тебя найду!

Я не шевелилась и надеялась, что мое сердце стучит не слишком громко. Слышно было, как хрустят кости мертвецов под ботинками фон Вайхса. Через минуту ему надоело искать.

– Где она?! – закричал Король скелетов, и зеленые молнии начали хлестать направо и налево.

Мертвяки вяло закричали и стали отползать от меня. Вскоре все было кончено.

– Вот ты где! – Король скелетов подошел ко мне. – Добегалась.

Длинный костяной палец дотронулся до моего лба. Через него устремился дикий воющий холод. Он забрал все силы, наполнил меня тоской и отчаяньем.

– Кажется, ты что-то украла, маленькая свинья. – Фон Вайхс поднял руку. Карты одна за другой стали вылетать из моего кармана и ложиться в его гнилую зеленоватую ладонь. Когда этот процесс закончился, Король скелетов удовлетворенно сказал: – Хорошо. Сейчас у меня есть важные дела, но я скоро вернусь, чтобы заняться тобой. Пока привыкай быть мертвой.

Фон Вайхс ушел. Силы покинули мое тело. Попытка пошевелиться рождала мучительную боль. Мертвецы начали заполнять свободные места, и вскоре я оказалась погребенной под тошнотворным слоем мертвой плоти. Так мне и надо! За то, что не спасла Надю, погубила Мишу. Так и буду лежать и гнить заживо тысячу лет. Эти мысли мучительно долго стучались в мою голову. Так долго, что я с нетерпением стала ждать смерти.

Вдруг что-то зашевелилось у меня под курткой.

«Наверное, какой-нибудь могильный червь», – подумала я без всякого сожаления. Не хотелось только, чтобы боли стало больше.

Движение продолжалось – настойчивое такое дерганье. С огромным трудом я дотянулась до кармана. Рука горела жуткой скрежещущей болью. Что-то холодное и гладкое, как змеиная кожа, прыгнуло мне в ладонь. Это была карта! Джокер. Каким-то образом он избежал воздействия темной магии и не полетел к фон Вайхсу. Картинка светилась, так что я отлично видела шута с кинжалом. Он смотрел на меня и казался невероятно серьезным. Поймав мой взгляд, Джокер принялся что-то показывать жестами – ткнул пальцем в себя, потом в свою голову.

– Ты дурак? – спросила я без всякой нехорошей мысли.

Карлик скорчил недовольную рожу и принялся снова объяснять – пальцем на себя, на меня, на свою голову.

– Мы оба дураки… – проговорила я обреченно.

Шут заскрежетал зубами, но продолжил свою пантомиму – показал на себя. Интересно, чего он добивается? Ладно, сыграем в его игру, так боль кажется не такой нестерпимой:

– Ты. Кто ты? Ты Джокер.

Карлик довольно ухмыльнулся и велел продолжать.

– Джокер – это такая карта, которая может превратиться в любую другую.

Шут сделал сальто и поднял вверх большой палец.

– Ты хочешь, чтобы я превратила тебя в другую карту?

Одобрительный кивок.

– В какую?

Джокер стал водить рукой, как будто пытался что-то написать.

– В Пушкина? – попыталась угадать я, но это явно было далеко от истины. Следующие варианты были не лучше. – Ладно… Попробуем с другой стороны. Для чего нужна эта карта?

Тут вариантов было немного. Или он просто издевается, или хочет помочь, а скорее – поквитаться с фон Вайхсом, что для меня одно и то же.

– Превратиться во что-то, что убьет Короля скелетов?

Шут опять сделал сальто и поднял вверх оба больших пальца.

– Что же это может быть…

Додумать было не суждено. Двери нашего склепа резко отворились. Мертвяки начали спешно отползать от меня. Я спрятала Джокера в рукав. Фон Вайхс подошел и остановился надо мной. Он был очень зол. Его костлявые пальцы сжимали зеленые молнии.

– Где еще одна карта, свинья?! Одной не хватает.

«Думай, Сеня, думай». Я пошевелила губами, всем своим видом показывая, как трудно мне говорить.

– Колода моя, и только моя! – заорал фон Вайхс. – Никто не может отобрать ее! Она принадлежит мне по праву!

Тут меня осенило! Как же он ошибается, этот фашист!

– Стань художником, – прошептала я и вытащила карту.

Джокер с диким смехом вырвался наружу и тут же превратился в смуглого старика с белоснежной вьющейся шевелюрой. Он был изможден, одет в серую линялую робу, но смотрел гордо и с вызовом.

– Колода не твоя, – сказал Янко Бадя.

Китель фон Вайхса порвался, из него стали вылетать карты.

– Моя! Ты сделал ее для меня! – кричал Король скелетов.

Карты замерли в воздухе между двумя хозяевами.

– Ты вор и убийца. У тебя нет никаких прав на мой труд, – спокойно ответил цыган. Тут же за его спиной появились светящиеся призраки худых изможденных людей.

– Ты вор и убийца! – кричали они.

– Нет! – Фон Вайхс начал отступать. – Уходите!

Цепочка на его шее натянулась. В следующее мгновение она лопнула. Карта Короля скелетов вернулась в колоду. Фон Вайхс тут же рассыпался прахом. Стены зашатались. Мертвецы начали охать и засыпать, успокаиваясь навсегда. Янко Бадя взял колоду в руку и улыбнулся мне. В следующее мгновение мы оказались на кладбище в подмосковной Каменке. Я сидела на краю могилы. Влад лежал в ней поверх старого высохшего трупа.

– Вот и все, – сказал цыган. – Прости, что нападал на тебя, пока был Джокером. Такой уж у него характер.

– Это вы простите меня! – воскликнула я, вспомнив слова гадалки. – Не нужно было брать ваши карты.

– В этом не было твоей вины. – Янко Бадя снова улыбнулся. – Благодаря тебе проклятие разрушено и я обрел свободу. Теперь тебе лучше позаботиться о своем друге.

Тут до меня кое-что дошло:

– Так это вы подкинули Надину сумочку в мою прихожую?! А я все гадала, откуда она взялась.

Старый цыган подмигнул мне и растаял в воздухе. Я бросилась к Мише. Он был ранен, но жив.

Эпилог

Это невероятное чувство, когда с тебя сняли проклятие! С той самой секунды, как я попросила прощения у Янко Бадя, все стало происходить самым лучшим образом. Вызвала «Скорую», и она приехала через десять минут вместе с полицией и спасателями! Сказали, что у них как раз проходили учения в соседнем поселке. Влада тут же арестовали. Потом он попал в тюремную больницу из-за проблем с психикой – пытался сам себе отрезать руку. Меня наградили медалью за помощь в поимке особо опасного преступника. Об этом еще целый месяц весь Интернет писал. На следующий день Надя вышла из комы, но ей не стали говорить о том, кем был ее муж. Миша быстро поправился – каким-то чудом нож прошел мимо всех важных органов. Врачи долго удивлялись. Мы с ним встречаемся, и все у нас отлично. В школе, узнав о моих приключениях, стали мной гордиться и делать мне всяческие поблажки. Родители не задавали лишних вопросов, чтобы не травмировать мою нежную психику. Даже Аристарх, пока был в ветеринарке, познакомился с симпатичной британской кошечкой. А что вы знаете о проклятиях?

Екатерина Неволина

Домик с видом на смерть

Бывают места, где не действуют привычные нам законы реальности. Места, живущие по своим собственным, странным и диким законам. Раньше именно там устраивали языческие капища и приносили кровавые жертвы древним богам, на чьих темных, высеченных из дерева лицах не было и следа человеческих чувств.

Сейчас, когда люди, походя опрокинув под ноги старых богов, вырубили леса, осушили болота и построили огромные города, заковав землю в асфальтовый панцирь, таких мест почти не осталось.

И все-таки…

Глава 1

Замечательное место

Моя мама – писатель. Думаете, это круто? Вот и ошибаетесь! Во-первых, у нее вечно нет времени на нас с папой, потому что в ее издательстве ждут очередной шедевр. Во-вторых, когда у нее все-таки находится время, получается еще хуже, потому что она берется воспитывать из меня идеального, как в книжках, мальчика – вежливого, до отвращения чистенького и всегда готового пойти в музей, на балет или куда-нибудь в этом роде вместо того, чтобы просто встретиться с друзьями. Уже несладко, правда? Но есть еще в-третьих. И в-третьих… та-да-дам!.. мама пишет романы для девочек. Мои одноклассники находят, что это очень смешно, а девчонки думают, что у нас дома нескончаемый запас этих книг, и не сомневаются, что я должен таскать их пачками.

В общем, в этом нет ничего особо хорошего. Но и особо плохого, если честно, не было тоже. По крайней мере, так обстояли дела до тех пор, пока однажды летом маме не пришла в голову гениальная идея.

– Сережа, – сказала она как-то папе за ужином, когда наша образцовая семья собралась за столом, – я подумала, почему бы нам с Максом не поехать на месяц на природу…

Макс – это я, если вдруг кто не знает. Также для полноты биографической справки сообщу, что мне тринадцать лет, я шатен, достаточно высокий для своего возраста, но, как говорит мама, пока еще слишком тощий. Любимая одежда: летом – футболка, понятно, черная, с кровавой надписью: «Hell On Earth»[4]. Это, кстати, не сатанинский призыв, как в минуты воспитания утверждает мама, а альбом группы Manowar. Крутая группа, между прочим, настоящий тру метал. Но мы сейчас не о ней. Летом кроме футболки я обычно ношу черные джинсы и здоровенные красные ботинки. В остальные времена года к этому прибавляется дутая черная куртка. А если учесть еще тот факт, что мою прическу наша добрая классная называет разоренным вороньим гнездом, то, думаю, вы уже догадались: до маминого идеала мне чуть дальше, чем до Юпитера.

Так вот, сегодня за ужином мама вдруг сообщила нам о своих новых планах.

Мы с папой переглянулись.

Мамины идеи – это что-то с чем-то. То она берется за ремонт. Неделю выбирает обои, придирчиво осмотрев все специализированные магазины во всем большом городе, а потом заявляет: «Вы что, думаете, у меня есть время этим заниматься?» А на робкие папины предложения сделать ремонт без ее участия фыркает: «Представляю, что вы без меня сделаете!», и купленные обои пылятся на шкафу не один год… То решает, что мы с ней непременно должны выучить латынь. Что каждый образованный человек должен знать латынь… Покупает стопку учебников и усаживает меня за их изучение. К счастью, дня на два-три. Дальше учебники спокойно пылятся на шкафу вместе с обоями.

Вот так мы обычно и живем.

Но вернусь к событиям сегодняшним.

– Я уже нашла замечательное место, – сказала мама, разливая по чашкам чай и не замечая офигения наиболее интеллектуальной и продвинутой части семьи. – Тишина, природа! Красота! Максу полезно побыть на свежем воздухе, а заодно хоть на время освободиться от влияния своей дворовой компании. – Тут она бросила на меня пронзающий (кажется, так говорится в ее книжках?..) взгляд. – Ну и я смогу, наконец, спокойно дописать роман.

Мне уже доводилось слышать, что писатели любят творить где-нибудь подальше от дома. Скажем, на побережье теплого моря. Я бы, в целом, не возражал против Турции, Болгарии или Египта. Но моя мама, конечно, проявила оригинальность. Ее «замечательное место», присоветованное одной из многочисленных интернет-подруг, находилось где-то в забытой чертом отечественной глубинке.

– Леночка, – ласково начал папа, – ты же знаешь, я не могу сейчас взять отпуск…

– Ничего, – мама лучезарно улыбнулась, – мы с Максиком и вдвоем справимся. Макс уже достаточно взрослый. Правда, Макс?

Вот они, двойные стандарты взрослых, как говорится, в действии. Если нужно тащиться в какую-то глухомань (в то время как большинство друзей если не за границу, то хоть к морю едут, а мне потом красней перед ними!) – я достаточно взрослый. А если я хочу пойти на рок-концерт, или прийти домой попозже, или даже совершенно безобидно посидеть после полуночи за любимой игрушкой – нельзя, я еще недостаточно вырос.

Однако если мама уже попала под власть своей очередной блестящей идеи, то легче с ней согласиться, чем возражать. Вот я и не возражал – только скорчил кислую мину, по которой мама и сама должна была догадаться, как сильно я мечтаю попасть в ее «замечательное место». Но она, конечно, сделала вид, будто не поняла.

– А может, в Турцию? – предложил папа, словно читая мои мысли. Он обычно поддерживает меня как единственную надежду оппозиции, впрочем, делает это умеренно, избегая кровавых конфликтов. – А потом я, возможно, к вам присоединюсь.

Но если уж мама что решила, она решила.

В общем, на следующий день мы уже паковали чемоданы. А на выходных папа отвез нас на машине. Встать пришлось в самую рань, чтобы выехать из города без пробок. Всю дорогу я слушал в наушниках «Мановаров» и думал о том, какой отстой и скука меня ждут. Положение усугублялось еще и тем, что диски с играми мама выложила из чемодана, заявив, что мне будет полезно, наконец, отвлечься от компьютера, подышать тем самым чистым воздухом (она столько о нем говорила, что я уже начал его всерьез опасаться) и почитать книжки, которыми папа забил половину багажника, впрочем, поглядывая на меня с искренним сочувствием.

Всего восемь часов пути в северном направлении (море, загар – пока, пока… в этом году мы с вами не увидимся!..) – и вот оно счастье, мы прибыли.

Это «замечательное место» оказалось еще хуже, чем я предполагал. Разбитая дорога, на которой отродясь не было асфальта, зато имелись огромные колеи и даже целые участки, покрытые песком. Проезжая их, папа понижал скорость до улиточной и тихо ругался под нос… Старая деревня в одну улицу с высокими, потемневшими от времени деревянными домами, часть которых давным-давно пустовала. Их крыши обвалились, а стены сложились, как в карточном домике… И ни единого признака цивилизации. На улице вообще никого не было, кроме толстой тетки в пестром платке.

– Э-э-э… – Папа, разделяя мое недоумение, с сомнением огляделся по сторонам.

– Великолепное место! – чувствуя наши сомнения, пошла в атаку мама. – А какая экология!..

Признаки этой экологии настойчиво зудели у меня под ухом, а одного из них, уже отведавшего крови, я прихлопнул на своей щеке.

Папе оставалось только вытащить наши вещи из багажника, пока мама разговаривала с той самой теткой в платке, которая передала нам ключи, велела чувствовать себя как дома и приезжать к ней за озеро, на другой конец деревни, если что-то вдруг потребуется.

В общем, мы обосновались в одном из старых домов с чудовищно скрипящими полами, обшарпанной мебелью и всякой фигней типа плетеных половичков и вязаных салфеточек, от которой мама приходила в абсолютно дикий, с точки зрения нормального человека, восторг. Ей вообще здесь очень понравилось. «Всегда мечтала жить в старом доме! – говорила она. – Только посмотри, Макс, все это сделано руками! Ну что ты куксишься? Знаешь, сколько сейчас хэндмейд стоит?»

Все это было не очень интересно.

Чтобы скоротать время, я отправился осмотреться. И тут меня поджидал большой сюрприз. Прямо за нашим домом лежал заброшенный сад, весь заросший бурьяном и покосившимися замшелыми яблонями, на которых и яблоки-то уже не росли, а если где и попадались, то все червивые… А за садом находилась ржавая (по местному обычаю) ограда, за которой виднелись сиротливо торчащие кресты. Самое что ни на есть настоящее кладбище. В двух шагах от дома! Замечательное место, что уж говорить.

От нечего делать я перебрался через ограду, умудрившись при этом разодрать штаны и оцарапаться (хорошо, что рядом нет мамы, вот было бы разговоров про столбняк и прочие ужасы!). Прилично, кстати, оцарапался – пришлось найти подорожник и приложить к ранке.

Тут-то и появился страшный старик. Высокий, сутулый, с длинными, словно присыпанными пеплом, грязно-седыми волосами и каким-то нездорово желтым, сморщенным, как сдувшийся мяч, лицом. Его левый глаз был затянут отвратительным бельмом и, очевидно, не видел, а щеку искорежили глубокие старые рубцы, изменившие рельеф лица, как катаклизмы меняют долину реки. Из-за этих рубцов лицо незнакомца стало асимметричным, а рот казался искривленным в косой недоброй усмешке. В общем, ужас! Приснится такой ночью – сто процентов проснешься с воплем.

Одет старик был в странное рубище, возможно, сделанное из мешковины, все грязное и залатанное, такие же штаны и разношенные сандалии. В довершение он сильно хромал на левую ногу.

Это чудище приближалось, и у меня возникло естественное желание бежать отсюда сломя голову, но я ему не поддался: у нас во дворе не уважают трусов.

Старик остановился в нескольких шагах от меня, и его единственный глаз уставился мне в лицо с яростью.

– Убирайся отсюда, дрянной мальчишка! – закричал старик, вытягивая вперед руку с желтыми скрюченными пальцами.

Он словно сбежал со съемок фильма ужасов. За один миг я успел разглядеть в его рту гнилые зубы, добрую половину которых уже давно «унесла мышка», как говорила моя мама, и неровные когти, гармонично дополняющие скрюченные пальцы.

– Ну?.. Или… – Он сделал ко мне еще один шаг.

И тут я все же не выдержал. Разумное поведение – это еще не трусость, и поэтому я вскочил с холмика, на котором сидел, и кинулся к ограде. Оглянувшись возле нее, я увидел, что монстр, прихрамывая, приближается – неторопливо, но неуклонно.

Не помню, как я преодолел ограду – едва ли не в один прыжок, не зря говорят, что в критических ситуациях у человека пробуждаются скрытые резервы организма и он может сидеть в раскаленной печи, развивать невероятную скорость или, скажем, приподнять целый грузовик. Вот и я проявил незаурядные акробатические способности, хотя в школе у меня по физре честный трояк.

Перескочив ограду, я, не сбавляя темпа, понесся в сторону дома. Но, пробежав через сад, увидел, что старик больше за мной не гонится, так и торчит на кладбище (вдруг он вообще не может выходить за его пределы?..). Поэтому я остановился и немного отдышался. Может, этот урод не такой уж и страшный?.. То есть, конечно, страшный, но не съест же он меня прямо так, средь бела дня?! Погода была по-летнему чудесная, небо сияло яркой голубизной, и это умаляло готический пафос того, что случилось на кладбище.

В общем, к дому я подходил уже почти успокоившимся.

А на дороге прямо перед нашим унылым пристанищем во-зился с велосипедом, у которого сорвалась цепь, какой-то светловолосый загорелый парень примерно моих лет, может, на год постарше.

Заметив его, я остановился. Раз уж придется сидеть в этой дыре, хорошо бы познакомиться с кем-нибудь нормальным. Но идти знакомиться первому было стремно, это поставило бы меня в позицию просящего. Поэтому я не пошел, а продолжал наблюдать со стороны.

В какой-то момент цепь сорвалась. Парень выругался и принялся дуть на правую руку, а затем, наконец, поднял голову и посмотрел прямо на меня.

– Привет, – сказал он дружелюбно и добавил мягко, словно извиняясь: – Никак не справлюсь. Вот оцарапался… Не поможешь? Пожалуйста!

Парень был, в общем, адекватным, непохоже, что из тех, кто много о себе думает. К тому же он заговорил первым, и я к нему подошел. Вместе мы с некоторым трудом поставили на место эту дурацкую цепь, а заодно познакомились.

Его звали Сашкой, учился он действительно на класс старше меня и торчал в этой дыре у тетки, куда был сослан на все лето.

– Скучно, и комаров много, и змеи попадаются. Я вчера вот такую видел, – сообщил Сашка, разведя руки, и печально уставился на свои измазанные чем-то черным пальцы.

Я пригласил нового знакомого в дом помыть руки. На руках у него и вправду оказались четыре глубокие царапины, словно от когтей. Мы промыли их хлоргексидином, пузырек которого всегда был у мамы в походной аптечке.

Кстати, о маме. Мама, еще не приступившая к разбору чемоданов, отнеслась к моему новому знакомому гостеприимно и покормила нас обедом, состоящим из привезенной с собой курицы-гриль и свежего помидорного салата (разумеется, не с грядки, а тоже из города, из супермаркета).

Надо сказать, Сашка здорово умел обращаться со взрослыми. За тот час, пока мы торчали у меня, он успел понравиться маме, восхитившись обстановкой дома и похвалив приготовленную еду.

– Тебе что, правда понравилось это старье? – спросил я, когда после обеда мы отправились гулять.

Новый приятель посмотрел на меня честными серыми глазами.

– Конечно, нет, – сказал он, – но это же элементарная вежливость. Твоей маме было приятно!

Лично мне не очень нравится такая вежливость, больше похожая на вранье, но я, конечно, промолчал, чтобы не ссориться с новым другом – больше тут все равно дружить не с кем. А еще у меня был к нему очень важный вопрос.

– Слушай, я видел тут рядом кладбище и такого… ну отвратительного… – Я поморщился, не зная, как лучше описать того ужасного старика.

– Повезло тебе, – кивнул Сашка, мы как раз шли по дороге к озеру, которое он хотел мне показать, – только приехать и встретиться с чокнутым Филином.

– С кем? – переспросил я, забыв про камешек, который пинал по дороге.

– Кличка у него такая – Филин. У него хоть один глаз, но все видит. А чокнутый он, сколько я сюда езжу. Он тут типа сторожем на кладбище работает. Инвалид, его жалеют и не прогоняют. Целый день между могилами бродит и что-то бормочет. А иногда у него совсем в башке замыкает, и он становится агрессивным. Тетка говорит, одних дачниц чуть до смерти не напугал.

– Да уж, – согласился я. – А как на зомби похож!

– Типичный зомби, – кивнул Сашка, аккуратно кативший велосипед в горку. – Я стараюсь от него подальше держаться. Мало ли что на него найдет – оторвет тебе голову и скажет, что так и было.

Наконец, мы поднялись на горку и сразу увидели озеро, уютно устроившееся в небольшой долине и обрамленное темной зеленью леса.

Мы сбежали по склону и подошли к воде. Такой прозрачной, что даже не верилось, что это настоящая вода, а не стекло. Глядя в эту синюю гладь, и не поймешь, где вода, а где небо, так все смешалось.

– А купаться здесь можно? – Я поплескал ладонью, поднимая тучи брызг, искорками вспыхивающих на солнце.

– Можно, только осторожно, – сказал Сашка. Он стоял в отдалении, так и не подойдя к самой воде. – Если утопиц не боишься.

– Кого?

– Утопиц, – раздельно повторил он. – Говорят, они здесь водятся и иногда утаскивают под воду парней, которые им нравятся. Слышишь, какая мертвая тишина?

Теперь я, наконец, заметил, что вокруг и вправду очень тихо.

Вода перестала казаться прекрасной, и я отступил, стараясь сделать это не слишком поспешно. Да что за место такое: и сумасшедший Филин, будто восставший из гроба, и озеро с утопицами! Просто Красная книга России со всякой нечистью. Не удивлюсь, если в лесу по соседству еще и оборотни водятся, а в подвалах полуразрушенных домов сладко чмокают в дневном сне изголодавшиеся по свежей крови вампиры.

– Обманул! Обманул! – Сашка вдруг рассмеялся и запрыгал на одной ножке. – Что, поверил?! Да не дрейфь, можно здесь купаться!

Эта шутка совсем мне не понравилась.

– Извини. – Сашка, заметив выражение моего лица, мигом перестал смеяться. – Я не хотел тебя обидеть, просто… ну само напрашивалось…

Глава 2

Кровавая дань

Мы, конечно, помирились, но впечатление об озере у меня все равно испортилось. Какое-то оно подозрительное, слишком тихое и красивое. Наверное, не к добру. Мне захотелось уйти отсюда, но возвращаться домой было еще рано – там, в деревне, скука смертная.

– А что там? – Я ткнул пальцем в сторону, где из-за деревьев едва виднелось что-то похожее на шпиль.

– Заброшенная церковь, – сказал Сашка мрачным замогильным голосом. – Говорят…

– Опять? – прервал его я. – Хватит, не на маленького напал! Пойдем посмотрим.

После того как я уже показал себя не с лучшей стороны, спасовать еще раз казалось уж совсем стыдным. К тому же я раскусил Сашку: похоже, он любит придумать что-то страшненькое, напугать, а потом радоваться, какие все вокруг глупые и наивные и каким умным он на их фоне выглядит.

– Как хочешь.

Сашка приткнул свой велосипед у дерева, чтобы не тащить его по зарослям, и мы пошли. Рельеф берега был неровный. То и дело попадались холмики, уходящие в воду большие, поросшие мхом валуны или, на худой конец, толстые, похожие на откормленных змей, корни деревьев. И всю дорогу я никак не мог отделаться от мысли, что место как раз подходящее, чтобы здесь водились какие-нибудь утопленницы, или утопицы, как назвал их Сашка. Почему бы им не сидеть вот на этом валуне, свесив синюшные ноги, и не любоваться на отражение луны, поджидая случайного путника…

«Бред! – прервал я себя. – Какие случайные путники в такой глухомани!»

По мере того как мы продвигались к церквушке, я перестал видеть ее шпиль, но Сашка шел довольно уверенно, наверняка уже бывал там. Все ближе мы подходили, и все меньше мне это нравилось. Деревья здесь были странные, скрюченные, многие засохли и выглядели как чудовищные скелеты. Как скелеты-стражники темного властелина…

Сашка посмотрел на меня, словно спрашивая, не повернуть ли… Он перестал болтать и смеяться и выглядел довольно испуганным. Или опять притворялся, испытывая меня на смелость. Нет, во второй раз в ловушку не попадусь!

– Далеко еще? – спросил я, уворачиваясь от ветки, которая попыталась ударить меня по лицу.

– Почти пришли… – Сашка вздохнул. – Если честно, я здесь пару раз был. Давно… Больше не ходил, тут как-то стремно… Только не думай, что я шучу, как на озере. Это по-чесноку.

– Ты ужастики любишь? – поинтересовался я. В этой обстановке лучше болтать – только бы слышать звуки человеческих голосов, отпугивающих зловещую тишину.

– Смотрю, если не очень противные. Как-то не мое, когда вся эта кровища, руки-ноги оторванные, – признался он. – Другое дело, когда мистические, с загадками, призраками всякими… И чтобы сюжет был позапутаннее, и до самого конца не ясно, кто злодей. А чего спрашиваешь?

– Странно, говоришь, будто смотришь ужастики, а сам не знаешь, что днем почти никогда ничего не случается. Вот если зайти в какой-нибудь одинокий домик ночью…

– Почти?.. – переспросил мой новый приятель, и я не нашелся, что ответить.

Еще немного мы прошли молча.

– Где-то здесь. – Сашка принялся обходить кусты.

Я последовал за ним, и внезапно увидел эту церковь.

Она стояла чуть в стороне и казалась очень темной, почти черной.

– Это дерево старое, – объяснил Сашка, проследив направление моего взгляда. – Она тут уже лет сто или даже больше под дождями и снегами стоит.

– Понятно, – кивнул я.

Здесь тишина стала просто оглушительной. От нее аж в ушах звенело.

И вправду нехорошее место, очень неприятное.

Одно из перил на невысоком крыльце было сорвано и валялось внизу. Ступеньки жутко заскрипели, когда я стал по ним подниматься. Но уйти было уже невозможно. Что-то словно за шиворот тянуло меня дальше. Туда, где темнела щель приоткрытой двери.

– Ничего себе! – выдохнул сзади Сашка. – Дверь открыта! Она же вроде была заколочена. Может, пойдем отсюда?..

Поздно. Я уже протянул руку. Уйти сейчас, не заглянув внутрь, было невозможно. Церковь и пугала до боли в желудке, и манила, притягивала.

Дверь то ли взвыла, то ли застонала, отзываясь на мое прикосновение, и в лицо дохнуло сыростью и еще каким-то странным острым запахом.

Я заглянул в полутьму. Помещение оказалось совсем крохотным. Первое время глаза привыкали, и я разглядывал странное возвышение в центре. Кажется, это алтарь, как обычно бывает в церквях. На нем что-то лежит…

Машинально, словно зачарованный, я сделал несколько шагов под аккомпанемент натужно скрипящего пола и двинулся вперед, к алтарю.

– Что там? – спросил от входа Сашка. Он так и не решился войти.

И тут я, наконец, разглядел, что там.

Уж лучше бы я этого не делал, потому что там была мертвая кошка с размозженной головой и вспоротым брюхом, и все вокруг было залито чем-то темным, и болтались странные ошметки.

Меня затошнило.

Я выбежал из церкви со странным воем, едва не сбив с ног Сашку, и рухнул на землю, борясь с отчаянными приступами тошноты, скручивающими желудок.

Сашка смотрел на меня с сочувствием и явно не знал, что делать.

– Тебе плохо? Может, позвать взрослых? Я сейчас!..

Этот псих всерьез собирался оставить меня одного в этом месте! Но я вовремя вцепился в его ногу, и Сашка, не ожидавший такого, дико заорал. Видно, у него тоже нервы были на пределе. Если бы я мог, то порадовался бы сейчас, видя его испуг. Но, понятно, мне было не до этого.

– Все нормально, только не уходи, – пробормотал я, все еще не отпуская его ногу. Стало чуть-чуть полегче, и я глубоко дышал, восстанавливая дыхание. – Там… там кошка. Кто-то ее убил… и положил на кафедру… на алтарь…

– Да не брошу я тебя, не беспокойся!.. – Приятель с усилием разжал мои пальцы. – А про кошку… это правда?..

– Не веришь – посмотри сам, – отрезал я.

– Верю, – выдал Сашка слишком поспешно и, почесав коленку, добавил: – Слушай, а я ведь догадываюсь, кто ее… ну того, ты сам знаешь…

– И кто? – Сашка понизил голос, и я вслед за ним тоже старался говорить тише, как будто некто враждебный мог нас подслушать.

– Ну так старик, которого ты встретил. Филин. Он в этих местах ошивается. Либо на кладбище торчит, либо здесь. Я сам сто раз его на озере видел. Сидит на камне, как истукан. Даже рыба его боится. Если ты с удочкой, а он пришел – можешь собираться домой, больше ничего не поймаешь. Ни малюсенькой плотвички! Ни самого завалящего карасика!

Над нами громко и словно насмешливо закаркал ворон. Сашка вздрогнул.

– Пошли отсюда! – Кажется, я уже мог идти, и пора было уносить ноги.

Наверное, это было самое дурацкое решение в моей жизни, но вечером мы пошли на кладбище.

– Мы его выследим и поймем, что с ним делать, – пообещал Сашка.

Старик и точно был ненормальный. Ни один нормальный не стал бы жить рядом с покойниками. А его дом стоял с западной стороны, почти у самой кладбищенской ограды. Хотя слово «дом» вряд ли можно отнести к убогой покосившейся и почерневшей от времени избушке. Зато именно так я и представлял себе жилище колдуна.

Мы с Сашкой притаились неподалеку, и вскоре наше терпение было вознаграждено.

Дверь дома открылась, показалась ужасная фигура Филина. Он остановился на пороге, словно принюхиваясь. И вдруг повернулся прямо к нам! Были уже сумерки, но я бы мог поклясться, что он нас увидел! И пошел к нам, приволакивая больную ногу.

– Вот черт! – пробормотал Сашка. Мы с ним переглянулись и, не сговариваясь, бросились в разные стороны.

Я несся, не разбирая дороги, но вдруг споткнулся о толстую ветку и полетел в крапиву. А старик был уже близко. Упал я очень неудачно, потянув ногу, и когда попытался встать, почувствовал острую боль.

Сашка уже скрылся из виду и не знал, что со мной случилось. Это было как в фильме ужасов, но гораздо, гораздо хуже, потому что все происходило не с кем-нибудь, а именно со мной. Едва соображая, что делаю, я на карачках пополз в глубину зарослей крапивы, не обращая внимания на ожоги и, как молитву, повторяя одно: «Только бы он меня не заметил! Только бы он меня не заметил!»

Я смутно видел через кусты черный силуэт и слышал бормотание: Филин что-то говорил себе под нос. Я расслышал только некоторые слова: «чертов мальчишка», «покойники» и «жертвоприношение». Собственно, других доказательств и не требовалось. Вот только как унести ноги от колдуна?.. Я задержал дыхание. Вот бы стать крохотным-крохотным!..

И чудо случилось. Я едва поверил себе, когда увидел, что Филин уходит. Не заметил! Я спасен!

Я выждал еще немного, едва ли не до потери сознания боясь, что старик вернется – вдруг выглянет откуда-то и скажет: «Ага! Попался!», как это часто случается в ужастиках. Но хоть тут закон подлости не сработал: колдуна не было, можно выползать из крапивы.

Так я и сделал. Нога ныла, я старался едва наступать на нее и шел, хромая, как старый Филин. Вот, наверное, выглядел смешно!

Сделав всего пару шагов, я вдруг увидел: совсем неподалеку на лавочке у одной из могил кто-то сидит. Сначала я подумал, что это Сашка, который заметил, что я пропал, и вернулся за мной. Но это оказался вовсе не Сашка, а незнакомая девочка, наверное, моего возраста или, может, чуть старше. У нее были длинные, до самой поясницы, светлые волосы. Одета она была в джинсы и белый свитер.

Девушка сидела на лавке и смотрела прямо на меня. Может, в другой день я бы и не решился с ней заговорить, но на сегодня мой запас страха был, очевидно, уже исчерпан. А еще где-то рядом бродил Филин, и я должен был предупредить о нем незнакомку, даже если она мне и не поверит.

– Привет, – сказал я.

– Привет, – откликнулась она. Ни тени страха, ни искры удивления, словно мы с ней договорились встретиться тут, на кладбище.

– Послушай, – я огляделся, чтобы не пропустить появления старика, – тут бродит злобный колдун. Не думай, будто я сбрендил или совсем с головой поссорился… – Я торопился высказаться, боясь, что она меня перебьет или засмеется – девчонки умеют смеяться так обидно. – Я видел, он убил кошку… Он очень опасен, это правда!

– Я знаю, – просто ответила она. – Тебе лучше уйти и никогда больше сюда не возвращаться.

Остановившись напротив нее, я смотрел на смутно белеющее в сумраке лицо. Пожалуй, она самая красивая из девчонок, которых я знаю. Вроде ничего особенного, но на нее хотелось смотреть и смотреть.

– А ты? Почему ты тогда здесь? – спросил я.

Девушка грустно улыбнулась.

– Я живу неподалеку. – Она кивнула куда-то в сторону.

Я еще плохо здесь ориентировался и не только не понял, где относительно деревни находится ее дом, но и осознал, что заблудился.

– Пойдем, я провожу тебя. – Она, конечно, все поняла по моему обескураженному виду.

– А Филина ты не боишься? – на всякий случай уточнил я.

– Пойдем. – Девушка не ответила на вопрос, а двинулась куда-то по тропинке, и я, стараясь не отстать, похромал за ней.

Она оказалась не болтлива, но по пути я все же узнал кое-что. Ее звали Аней, и ей недавно исполнилось тринадцать. У нее жила в этих местах бабушка, а родители находились где-то в отъезде, я не очень вникал. Дорога до деревни заняла немного времени, гораздо меньше, чем мне хотелось бы.

– Ну вот и пришли, Макс, – сказала Аня, указывая на мой дом, и отвернулась, собираясь уходить.

– Постой, – позвал я.

Если честно, я еще не встречался с девчонками. Некоторые из моего класса давным-давно гуляют с кем-то и никогда не упускают случая этим похвастать, а я как-то больше сидел за компом или слушал музыку. Может, дело в том, что до этого вечера я не встречал никого вроде Ани.

– Может, сходим завтра на озеро? – выпалил я. Эта короткая фраза стоила мне массы усилий.

Аня оглянулась.

– Мне нельзя уходить далеко от дома, – тихо сказала она.

Ну и ну! На кладбище ей можно, а далеко от дома нельзя? Впрочем, это озеро тоже какое-то подозрительное, все здесь очень подозрительное. Но разве это повод ставить крест на возможности моих первых романтических отношений?! Нет, по крайней мере, я был категорически против.

– Может, тогда где-то здесь встретимся? Я бы тебе свою любимую музыку поставил?..

Кажется, она заколебалась. И тут до меня дошло, что вряд ли девушка захочет встречаться с хромоножкой, у которого к тому же все лицо сейчас вздулось от крапивы. Наверняка вздулось – чешется как ненормальное! Да уж, что тут ловить. У нее, скорее всего, есть парень. «А вдруг она встречается с Сашкой? Они же должны быть знакомы!» Эта мысль совсем меня добила. Меня словно шибанули набитым камнями мешком.

– Ну ладно, извини. Хорошей ночи, – буркнул я и отвернулся, чувствуя, что еще немного, и заплачу, как маленький. Глупо, правда?

Но тут она ответила:

– Хорошо. Я буду ждать тебя вот здесь завтра вечером.

И сразу ушла. Наверное, чтобы не смотреть на мою дебильную радостную физиономию. Только представьте: темнота, неизвестно какая дикая окраина света и хромой парень с блаженной улыбкой на красном распухшем лице. Чем не романтика…

– Макс! Макс! Это ты там? – закричала со стороны дома мама. Наверное, она дописала очередную главу и, опомнившись, пошла меня искать.

А потом, конечно, были охи над моей физиономией. Меня всего намазали фенистил-гелем, перебинтовали ногу, впихнули зачем-то горячего молока с маслом и медом и отправили спать.

Лежа в незнакомой, непривычно пахнущей комнате, я вспоминал сегодняшний день. Как и все нормальные люди, самые острые впечатления я привык получать из стрелялок и фильмов. Никогда прежде со мной не происходило столько событий! Не все они оказались приятными, но знакомство с Аней этого стоило. Мне вообще показалось, эта девчонка стоит многого!

Глава 3

Какая девчонка?

На следующий день я едва дождался, когда у забора появится Сашка.

А он все-таки пришел и принялся слоняться по дороге, делая вид, будто просто так прогуливается. Я немного понаблюдал за ним из окна, потом вышел.

– Привет, – поздоровался я, – что, совесть не мучила за то, что бросил меня на растерзание Филину?

– Ну, ты же от него убежал… – Сашка избегал смотреть мне в глаза, видно, все-таки чувствовал вину из-за вчерашней трусости.

– А может, не убежал? – Я хмуро уставился на него. – Может, меня Филин поймал.

– Что, правда?! – Сашка наконец посмотрел на меня широко раскрытыми глазами. Теперь его явно проняло. – И что ты?..

– Так, – сказал я, – он собирался принести меня в жертву на озере, но потом передумал. Говорит, ты ему больше подходишь. Как приспешник темной стороны.

На горе-товарища было страшно смотреть. Он даже не побледнел, а просто побелел. И я почувствовал некую радость: вот и нечего строить из себя храброго.

– Да ладно, ладно, шучу. – Я похлопал Сашку по плечу, и ясно почувствовал, как тот вздрогнул. – Не догнал он меня, но я чуть не заблудился на кладбище. Кто-то меня туда привел и бросил, а я вчера только приехал, если ты не в курсе.

Приятель с явным облегчением перевел дыхание.

– Ну ты напугал, – признался он. – Я ведь купился, что Филин тебя и вправду отловил. Заблудиться, конечно, тоже неприятно, но ты ведь выбрался.

– Один бы не выбрался. Хорошо, что девчонку встретил.

– Какую девчонку? – Теперь Сашка прямо впился в меня глазами.

– Аню, – сказал я как можно более безразлично: нельзя допустить, чтобы Сашка понял, что она мне нравится. Еще тот гусь – обязательно задразнит.

– Аню? – переспросил тот подозрительно. – А как она выглядит?

– Обычно, – буркнул я, – как обычные девчонки выглядят. Руки, ноги, голова, волосы светлые вот посюда. – Я показал на себе, где примерно у Ани заканчивались волосы.

– А… – бараном заблеял приятель и вдруг резко сменил тему: – Пошли, я знаю место, где садовая земляника растет. Вот такенные ягоды. – Он показал ягоду едва ли не со свой кулак.

Я бы, может, и обиделся на него из-за вчерашней трусости, но дружить тут все равно, похоже, больше не с кем. А еще, если честно, я надеялся узнать у него что-нибудь про Аню.

Место, где росла садовая земляника, располагалось на склоне холма, не очень далеко от нас. Конечно, до Сашкиного кулака ягоды недотягивали, но все равно были очень крупными и сладкими. И такими спелыми, что объедение. Положишь их на язык, закроешь рот, а они сами тают, оставляя землянично-сладкий вкус. Налопались мы просто ужас как, а потом растянулись прямо на траве, на солнце, как ящерицы. Даже шевелиться после пиршества не хотелось. Мы смотрели на медленно проплывающие по небу облачка, похожие на стадо кудрявых баранов, и лениво болтали. Правда, расспросить про Аню мне толком не удалось. Едва я заводил о ней речь, Сашка тут же начинал рассказывать о новом ужастике, который видел, или о том, с какими ребятами познакомился позапрошлым летом – в общем, о чем угодно, только не об Ане.

Сначала мне это показалось очень подозрительным. А потом я сообразил, что он, должно быть, сам в нее влюбился и не хочет, чтобы я ему конкуренцию составлял. И я, конечно, не сказал, что договорился с Аней встретиться. Рано еще. Пусть он лучше в наши отношения не вмешивается. Третий, как всем известно, лишний.

Когда мы уже уходили с поляны, у самой дороги, на рыхлой земле, я заметил здоровенный отпечаток лапы. Хотелось думать, что собачьей. Но эта собака была, наверное, величиной с полноценного теленка. А может, след оставил волк или кто-то еще, похуже. Я старался не думать об оборотнях, но эти мысли лезли в голову против воли.

– Что-то нашел? – через плечо мне заглянул Сашка и выразительно присвистнул: – Ого! А я думал, это очередная легенда.

– Что за легенда?

– Так. – Сашка пожал плечами. – В этих местах легенд не счесть. Говорят, здесь что-то вроде окна в другой мир, вот с той стороны и несет всякую пакость. В местных лесах-озерах нечисть водится, люди пропадают… А еще рассказывают, появился здесь зверь – помесь волка с собакой, такой огромный и бешеный, что не дай бог встретить его на своей дороге. Вмиг шею перегрызет. Думаю, ты нашел его след, – заключил он торжественно.

Я невольно поежился.

– Сочиняешь? – спросил я с долей надежды.

– Очень надо! – Приятель сплюнул сквозь зубы и поманил меня к дороге. – Пошли от греха подальше… А еще, – сказал он вдруг, когда мы уже входили в деревню, – Филин здесь не случайно живет. В этих местах, говорят, всегда сильные злые колдуны жили. У них тут вроде династии. Перед смертью каждый черный колдун передает кому-то свою силу, и тот потом новым колдуном делается. Так продолжается лет пятьсот, а может, и тысячу. С самых-самых незапамятных времен…

Я покосился на Сашку, он казался серьезным и даже задумчивым.

– А откуда ты все это узнал? – спросил я.

Он усмехнулся.

– Да пойди к любой бабке – она тебе все в красках расскажет! И про колдунов-некромантов, и про здешнюю нежить. Никаких страшилок не понадобится.

И тут, словно подтверждая его слова, откуда-то издалека послышался дикий вой, полный такой отчаянной тоски и злобы, что сердце сжалось до размера копеечной монетки, а ноги сделались ватными.

Мы с Сашкой переглянулись и, не сговариваясь, рысью припустили к уже видневшимся домам. Береженого Бог бережет.

Ближе к вечеру я отвязался от приятеля, наврав, будто иду домой читать. Мама, конечно, приготовила мне целый список правильных книжек, которые обязательно должны прочесть все правильные мальчики, но в планах у меня было совершенно другое.

Мне очень хотелось произвести на Аню впечатление, поэтому я достал свою лучшую футболку с черепом и долго крутился перед зеркалом, зачесывая челку то на одну, то на другую сторону. Рожа после вчерашней крапивной ванны почти прошла и выглядела не так уж и позорно, но особой красоты в своем отражении я тоже не заметил. Наконец, мама выглянула из-за компьютера и поинтересовалась, что это я делаю и не лучше ли мне заняться списком литературы.

Я, конечно, пообещал рано или поздно им заняться и поспешил скрыться с ее глаз. Наконец, стало смеркаться, пора было идти на условленное место.

Ждать пришлось целую вечность, за это время меня если не съели, то весьма основательно обглодали местные летучие вампиры, называемые комарами. Как я уже говорил, они здесь, на природе, были действительно здоровенными и моему прибытию радовались явно больше других аборигенов.

Наконец, появилась Аня. Одетая точно так же, как и вчера, хотя вечер выдался очень теплым. А еще она казалась грустной и какой-то будто потерянной. По ходу, не радовалась совсем, что у нас с ней вроде как свидание.

– Привет, – улыбнулся я, – здорово, что пришла. Пойдем пройдемся?

И ни единым словом не намекнул на опоздание.

А она мне:

– Я вообще пришла только сказать, чтобы ты меня больше не ждал.

И не смотрит в глаза, куда-то в сторону проклятого кладбища глядит.

Когда Мишка Фролов на физре специально стукнул меня штангой по коленке, мне было очень больно, но, кажется, не так сильно, как после этих Аниных слов. Но я все-таки выдохнул, вдохнул и спросил очень спокойно:

– А что случилось?

По-моему, каждый человек заслуживает хотя бы того, чтобы ему объяснили, почему его к черту посылают. Что бы он плохого ни сделал, а хотя бы элементарных слов все же заслуживает!

Она молчала и по-прежнему смотрела куда-то мимо меня.

– Может, тебе твои не разрешают?

– Не разрешают, – легко согласилась Аня. А потом добавила: – Пока, Макс! Хорошо бы тебе прямо сейчас уехать, а еще лучше вообще никогда сюда не приезжать.

И пошла прочь, такая вся таинственная и готичная.

Лучше бы я и вправду сюда не приезжал. А меня кто спрашивал, хочу я сюда приезжать или нет? Взяли в охапку и привезли как чемодан.

Я стоял на месте и только глазами хлопал. А Ани уже и след простыл. Ну и ладно. Очень надо!

Разозлился я, если честно, страшно. Еще немного по округе послонялся. Такой злой, что попадись мне тогда Филин, я бы от него убегать не стал. Но он как знал – и не попался. Вернулся я домой уже затемно, есть отказался. Пошел к себе и врубил музыку. Лежал, смотрел в потолок и думал, что больше никогда с девчонками связываться не стану: себе дороже. На них, наверное, особый девчоночий бзик находит: один день вроде нормальные, а потом в мозгу что-то переклинит – и они даже разговаривать с тобой не хотят и смотреть в твою сторону унижением для себя считают.

Пока я все это думал, так жалел себя, что когда пришла мама, села на кровать, погладила меня по лбу и спросила, все ли в порядке, я чуть не разревелся, как маленький. Едва нашел в себе силы наврать, что перезагорал и переел земляники, отвернулся к стене и сжал зубы.

А мама еще долго на кровати сидела и меня по плечу гладила, словно чувствовала что-то. И я даже сам не заметил, как заснул. Снилась мне какая-то абсолютная муть, будто Сашка гонится за мной с ножом по кладбищу, я пытаюсь от него спрятаться, но тут появляется Аня, тычет в меня пальцем и на всю округу орет, где я сижу.

Хорошенький сон, нечего сказать!

Я после него проснулся и лежал в темноте, слушая, как быстро-быстро стучит мое сердце, словно я и впрямь по кладбищу бегал.

А на следующий день мама потащила меня к какой-то тетке, с которой в мое отсутствие успела договориться по поводу молока. Лично мне никакое молоко и даром не нужно, но маму, которая вбила себе в голову, что молоко (внимание!) полезно для молодого растущего организма, не переубедить. Это я-то молодой растущий организм! Умора!

После странного поведения Ани мне, если честно, было наплевать, куда идти, и я потащился с мамой на другой конец деревни.

Молочная тетка словно сошла с обложки журнала по нездоровому питанию: толстая, с тройным подбородком и отечным лицом. Конечно, мамино дело, у кого молоко покупать, но лично я все же задумался бы.

Но главный сюрприз оказался еще впереди. Сказать, что тетка была болтлива, это еще ничего не сказать! Она не закрывала рот ни на секунду, обрушив на нас целый водопад никому не нужных сведений. Главный удар приняла на себя мама. Она слушала, кивала и иногда, если успевала, даже вставляла междометия и короткие восклицания типа: «Да?», «Не может быть!», а сама страдальчески косилась на меня.

Я прислонился к стене и слушал в одном ухе плеер, даже не думая ее спасать – сама виновата, раз меня сюда притащила. И вдруг услышал:

– Жаль только, все у нас разъехались. Мальчику вашему, кроме бабы-Нюриного Сашки, и играть не с кем! У нас тут одни малыши остались!

И я, сам не ожидая от себя такого, успел отреагировать.

– Ну, девчонка-то, – говорю, – у вас есть, как раз примерно моего возраста. Аня.

Тут-то тетку перекосило. Никогда такого лица не видел. Рот у нее пополз в одну сторону, подбородок в другую, глаза выкатились. Она даже задыхаться начала.

– Марья Михайловна! – подскочила к ней мама. – Что с вами? Водички?..

А я ведь сразу отметил ее нездоровую комплекцию, от этого все беды, уж поверьте. У нас в классе один такой парень есть – даже стометровку нормально пробежать не может. Краснеет, как свекла, и задыхаться начинает.

Тетка подышала громко так, страшно, потом помотала головой и зыркнула на меня.

– Не знаю, – говорит, – кто рассказал тебе об Анечке, но это очень, очень неудачная шутка!

– Почему шутка? – обиделся я. – Я с Аней сам вчера разговаривал! У нее такие длинные светлые волосы…

Тетка опять часто задышала и схватилась за сердце, а мама взяла меня за руку, выставила из избы и плотно закрыла за мной дверь. Я, конечно, ничего не понял. Кажется, здесь происходило что-то уж совсем странное. Страшное кладбище, ужасающий Филин, жертвоприношение в заброшенной старой церкви, таинственное озеро… Но при чем же здесь Аня?! И не слишком ли много всего для одной захолустной деревеньки?

Я поскребся в дверь, чувствуя себя выброшенным за порог псом.

– Жди! – крикнула из избы мама.

И пришлось ждать, гоняя от себя любопытных куриц, которые свободно бродили по двору молочной тетки, ощущая себя хозяевами в своем курином царстве. Даже музыка, которая обычно скрашивала жизнь в самые трудные моменты, показалась мне лишней и раздражающей.

Наконец, открылась дверь, и появилась мама.

– Пойдем, Макс, – подхватила она меня под руку.

Мама заметно нервничала, и всю дорогу до дома мы прошагали, как солдаты во время марша, быстро и без лишних разговорчиков.

– Ну? – спросил я, когда мы очутились в нашем временном жилище.

– Это я у тебя, Максим, должна требовать объяснений. – Мама жестом указала мне на диван и села сама. – Скажи, пожалуйста, честно – откуда ты знаешь про Аню?

– Я же говорю: познакомился с ней! – Я не стал уточнять, где именно. Маме явно не понравится, что я по кладбищам шастаю.

– А если на самом деле? Это тебе Саша о ней рассказал? Вы сговорились всех разыграть? Ну признайся, я не буду тебя ругать. – Мама говорила с такой убежденностью, что я уже начал подозревать, не схожу ли с ума. Что, если никакой Ани нет, а она мне привиделась? Бывают же воображаемые друзья?.. А воображаемые девушки? Интересно, если твоя воображаемая девушка отказывается с тобой же встречаться, это диагноз?..

Я тяжело опустился на старый диван рядом с мамой.

– Никакой Ани нет, да? – спросил я, уже почти смирившись с визитом к доброму доктору, который подкручивает мозги съехавшим с катушек типам вроде меня.

– Напротив, – мама многозначительно помолчала, – Марья Михайловна говорит, что жила здесь неподалеку Никифорова Аня, как раз такая, как ты описал.

– Жила? И что, уехала?

Не знаю почему, но мне вдруг стало как-то не по себе. Я даже пожалел, что задал этот вопрос. Может, лучше, чтобы мама просто на него не отвечала?..

Но поздно.

– Нет, не уехала… – выдала мама и тяжело вздохнула. – Девочка умерла прошлой осенью.

Тут меня словно штангой со всей силы по голове треснули.

– Умерла? – переспросил я недоверчиво. – Как это?

– Знаешь, Максик, – мама погладила меня по плечу, – люди иногда умирают, и особенно страшно, когда это происходит с такими юными созданиями. Поэтому я и прошу тебя вести себя осторожно, не ходить одному по вечерам, не сидеть в этих ужасных пустых парках с непонятными компаниями…

– Мам, но это мои друзья! – прервал ее я, пока она опять не взгромоздилась на любимого конька. – А что, эту Аню маньяк убил?

– Максим, – мама покачала головой, – не будь таким легкомысленным! О таких вещах не говорят вот так вскользь! Нет, Аню Никифору убил не маньяк… наверное… Девочку нашли в озере. Где-то здесь, говорят, есть заброшенная церковь, так вот, совсем неподалеку от нее… Наверное, Аня упала в воду и утонула. Хотя странно, было уже довольно прохладно для игр на берегу.

– Значит, у церкви, – мрачно повторил я, вспоминая это жуткое место, при одном воспоминании о котором волосы вставали дыбом… и вдруг сообразил, что видел Аню в свитере… посреди лета… неужели правда?!.

– Мам, а как она была одета, ну когда утонула? – спросил я.

– Максим, ну откуда я знаю?!. Погоди… Ты что, был у заброшенной церкви? – Она даже не представляла, где это, но накинулась на меня коршуном.

– Нет, сидел в песочнице во дворе и лепил куличики, – вяло отмахнулся я. Все мои мысли занимали Аня и то, как я мог ее видеть, если она умерла уже почти год назад?

– Не надо дерзить! Макс, пойми, это очень опасно!

– А у них часто в это озеро совершенно случайно падают? – спросил я, продолжая обдумывать странности здешних мест.

– Ты о чем? – Мама тут же забыла о препирательствах и насторожилась, как хорошая охотничья собака.

– Так, – я опомнился, – шучу.

– Неудачно шутишь. Так с Аней тоже шутка была?

Делать нечего, бывает такая правда, в которую все равно никто ни за что не поверит.

– Ага, – согласился я.

– Ну знаешь! – Мама фыркнула. – Никогда больше не шути так! И Саша… а ведь он сначала мне даже понравился!..

– Если ты запретишь общаться с ним, можешь сразу сажать меня на поводок со списком литературы на лето, – мрачно заявил я, – все равно больше ничего не останется, раз уж мы сюда приехали.

Мама снова вздохнула.

– Я не запрещаю тебе дружить с Сашей, но имей на плечах свою голову и больше так не шути. Понял?

– Понял. – Я поспешно кивнул и побрел в свою комнату, пока мама не начала читать лекцию о том, что легкомысленное отношение к смерти прививают современным подросткам в моем лице всякие рок-группы, поющие черт знает что и проповедующие эстетику ужаса.

Но на этот раз обошлось. Судя по звуку включившегося компьютера, мама села за работу – наверстывать упущенное утро. А я опустился на кровать и думал, думал… Что, если дела здесь творятся даже хуже, чем кажется на первый взгляд? Вдруг этот Филин некромант? Не зря же он кровавые обряды проводит. Мог он сначала утопить Аню в озере, а потом вытащить из могилы и поднять в виде зомби? Мог… еще как мог…

И от этих мыслей меня буквально пробирала дрожь. Пора, пора отсюда сматываться. А Сашка догадывается, что тут происходит? Наверняка нет, он и разговор об Ане тогда замял, потому что решил, что либо я сбрендил, либо тупо шучу. Конечно, я люблю футболки с черепами и всякие надписи, вроде Hell On Earth, но это еще не значит, что я совсем чокнутый и не различаю, над чем можно смеяться, а над чем нет.

Итак, Сашка, может, и не очень хороший друг, но предупредить его нужно.

…Если он, конечно, мне поверит.

Глава 4

Некромант

Как назло, именно в этот вечер Сашка куда-то пропал. Я сбегал к дому его тетки, но она оказалась настоящей ведьмой, наорала на меня абсолютно ни за что (ну подумаешь, открыл калитку и ее куры разбежались) и послала восвояси, добавив, что не знает и не хочет знать, где этот бес (это она о родном племяннике!) пропадает.

Посмотрев на нее, я понял, откуда у Сашки склонность ко всяким страшным историям. От такой тетки любой заикой станет. Никаких ужастиков не надо.

Однако что это за странное место, где водятся чудовища, а умершие девочки непринужденно болтают с вами и даже ходят на свидания? Видимо, Сашка не наврал: есть здесь что-то необыкновенное и мистическое. Глядя на дикие заповедные леса, простиравшиеся вокруг, в это можно было легко поверить. Даже природа здесь особенная, таинственная. Деревья высокие и темные, словно нахмурившиеся. Вроде что может быть обычнее дерева, но здешние умудрялись выглядеть загадочно. Вот, например, растет елка – а ствол у нее искривленный, поросший мхом и лишайником, нижние ветки обломаны и торчат, словно кости в скелете. И небо какое-то особенное. Не такое, как везде… может быть, глубже как-то… не знаю. А может, после Сашкиных историй я все это сам выдумал.

Делать было нечего, а мысли об Ане не давали покоя, и я решил попытаться ее отыскать. Для этого я отправился на кладбище, позабыв о том благоразумии, которое посещало меня еще сегодня с утра. Увы, так случается очень часто: ближе к вечеру все утреннее благоразумие исчезает, как говорит моя мама, «как сон, как утренний туман». И в этом случае с ней даже не поспоришь.

Я действовал осторожно, чтобы не наткнуться на старика Филина. Но, обегав все кладбище, в географии которого уже начинал неплохо ориентироваться, так и не нашел девушку. Попытался ее позвать, но никто не откликнулся, и, разочарованный, пошел к калитке.

А у калитки стояла белая фигура…

Аня!

Сердце испуганно вздрогнуло. Раньше, когда я ничего не знал, рядом с ней мне было легко и спокойно, а сейчас стало как-то… стремно. А кому не стремно общаться с трупаком? Она, конечно, до сих пор не сделала мне ничего плохого, но кто их знает, этих зомби… вдруг ее на мои мозги потянет?..

На всякий случай я не стал подходить близко, а остановился шагов за пять до нее.

Аня была одета точно так же, как раньше, но сейчас я обратил внимание, какая она бледная. Бледная, но все-таки очень красивая. Я даже испугался, когда понял, что, несмотря ни на что, она мне по-прежнему нравится. Это так странно и так дико… Расскажи мне кто-нибудь о таком, я бы не поверил. Только засмеял бы его.

А она смотрит на меня огромными глазищами и спрашивает:

– Зачем искал?

Если честно, я и сам не знал, что на это ответить. Мне хотелось найти ее и убедиться, что слова молочной тетки – вранье. Но вот теперь… я даже не знал, что делать, не спросишь же у человека напрямую: «А ты, случайно, в озере не тонула? Ты, часом, не зомби?»

Некоторое время мы так и стояли, пялясь друг на друга, а потом она вдруг вздрогнула, словно услышала что-то, и мне показалось, даже испугалась.

– Пожалуйста, уходи отсюда, – сказала Аня быстро. – Я тебя уже просила. Уезжай и никогда не возвращайся!

И тут я вдруг перестал ее бояться. Ну и пусть, если она даже умерла. Наверное, это ужасно: тонуть в ледяном озере!.. Я сочувствовал ей, но не боялся. Она – жертва. В ней нет зла, это понимаешь, если имеешь храбрость прислушаться к своим чувствам и ощущениям.

– Аня! – Я подошел к ней близко-близко. – Я знаю, что с тобой случилось. Скажи, кто это сделал?

Она отступила, с ужасом глядя на меня.

– Скажи, я могу тебе помочь?

– Уходи немедленно! – повторила она. – Мой хозяин запрещает с тобой разговаривать! Уходи, иначе он тебя убьет!

– Хозяин?.. – переспросил я, но она уже побежала прочь.

Анины слова произвели на меня огромное впечатление. Хозяин – это, должно быть, некромант. Некроманты владеют магией, умеют поднимать покойников и заставлять их служить себе. Но я всегда думал, что некроманты существуют только в компьютерных играх… как и восставшие из гроба девушки. Надо признать, мир дал трещину, и изнанка у него оказалась весьма неприглядная. Прав был Сашка, ох как прав. Нечисто в этих местах.

Филин, кладбищенский старик, без сомнений, обладатель того самого черного колдовского дара. Он захватил Анину душу и мучает ее. Чтобы освободить девочку, нужно убить некроманта. Убить… человека… Я, наверное, тысячу раз делал это в компьютерных играх, но в реальности все выглядит совсем по-другому, даже если этот человек злодей. Разве можно убить кого-нибудь на самом деле?..

– Эй, Макс! – послышался Сашкин голос. – Ты что здесь делаешь?

Я вздохнул. Может, и благороднее нести весь груз ответственности одному, но как же это непросто! Как же хочется хоть с кем-то поделиться. Страшные тайны жгли меня огнем, так что даже живот сводило.

– Макс, ты что? – Сашка приблизился и теперь разглядывал меня с искренним изумлением. Я понимал, что, должно быть, выгляжу так, словно у меня поехала крыша.

Я огляделся. Филина по-прежнему не было видно. Но Аня убежала так быстро, словно он находился где-то рядом. Мысль о том, что страшный старик может быть неподалеку, скажем, прятаться вон в тех кустах, вызвала дрожь.

– Пойдем отсюда. – Я схватил Сашку за руку и потащил прочь от кладбища.

– Эй, ты чего? Что случилось?

Мы отошли на безопасное, на мой взгляд, расстояние. Я специально выбрал такое место посреди поляны, где никто не мог подкрасться к нам незамеченным, и только после этого приступил к рассказу…

Сашка слушал, разинув рот, и даже не перебил меня ни разу, что свидетельствовало о его искреннем интересе.

– Ну и история! – выдохнул он, когда я закончил. – А ты уверен, что не… того…

– Что не чокнулся? – фыркнул я. – Да уж так и говори прямо!

Сашка почесал нос, помолчал, серьезно обдумывая мое предположение.

– Если честно, – наконец сказал он, – то я подозревал нечто такое – типа у тебя не все дома или ты на солнышке перегрелся… Еще когда ты упомянул о том, что познакомился с Аней… Но теперь даже не знаю, что думать. Вроде как мы оказались в ужастике… Стремно как-то. Я во все эти штуки про колдовство и черную магию не очень-то верю. То есть, с одной стороны, вроде как верю, но это же бабушкины сказки. Мало ли что бабки сумасшедшие болтают!

Мы помолчали.

– И что делать? – спросил Сашка.

– Надо спасти Аню, – твердо выпалил я.

Приятель странно хрюкнул.

– Спасти – это убить? – уточнил он. – Типа кол в сердце и все такое?.. Или ей нужно башку отрубить? Она вообще кто: зомби, вампир, призрак?..

– Я не знаю, – пришлось признаться мне. – Но я знаю, кто с ней такое сделал.

– Допустим, я тоже это знаю. И что? – пожал плечами Сашка. – Дальше-то что?

– Мы должны поймать его и заставить отпустить Аню!

– Тю-ю-ю! – присвистнул парень. – Ты предлагаешь нам с тобой вдвоем вступить в бой со злом? Как в фильме ужасов? Ну, тебе-то еще хорошо: ты вроде главный герой, они всегда выживают. А я – друг главного героя. Вспомни, что с ними происходит в ужастиках!

И в его словах слышалась определенная правда. Тем более что ни у меня, ни у Сашки не было каких-нибудь суперспособностей или хотя бы опыта борьбы со злом. Мы даже не представляли, что нужно делать!

Неподалеку тревожно закаркал ворон, и мы одновременно вздрогнули и переглянулись.

– У магов бывают еще птицы-помощники, – пробормотал Сашка, – а ворон – как раз подходящая птица для некроманта. Вороны мертвечину любят. Знаешь, они глаза у трупов выклевывают, это для них лучшее лакомство.

Меня аж передернуло.

– Хватит пугать, и без тебя страшно, – ответил я и принялся махать руками, прогоняя противную птицу.

Но ворон и не думал улетать. Он кружил прямехонько над нами и наверняка прислушивался к разговору, чтобы передать его своему страшному хозяину… страшному хозяину Ани…

– Вот что, – предложил я, – давай попробуем поискать какую-нибудь информацию на эту тему, а потом подумаем, как действовать.

– Идет. – Сашка с тревогой косился на черную птицу, похожую на зловещую тень смерти. – Только, может, все-таки не станем в это ввязываться?

Лучше остаться совсем без помощника, чем иметь помощника-труса, который бросит тебя в любой момент, поэтому я посмотрел прямо Сашке в глаза и сказал:

– Ты прав. Это опасно. Забудь обо всем и, еще лучше, возвращайся к себе в город.

– Если бы! – хмыкнул он. – Меня, если не помнишь, на все лето к тетке сбагрили. А с ней шутки плохи. Попробуй скажи ей, что хочу домой, она с меня три шкуры сдерет!

Я сам видел его тетку и не мог усомниться в Сашкиных словах.

– Ладно, тогда просто не высовывайся.

– А ты? – спросил он робко.

– А я как-нибудь справлюсь.

Сашка помолчал. А потом вдруг отыскал на земле камень и так ловко швырнул в ворона, что немного подбил его. Ворон каркнул, резко пошел к земле, но выровнялся и стремительно полетел прочь, оглашая воздух громким возмущенным карканьем. А на землю плавно опустилось большое черное перо.

– Считай, я в деле, – хмуро сказал Сашка. – Не бросать же тебя одного. Тем более ты тут совсем чужой, приезжий.

Дома я засел за изучение вопроса, воспользовавшись для этого бесценным матушкиным Интернетом. Маме вечно требовалось проверять для книг всякие факты, поэтому я умел подключаться к Сети через мобильник. Дорого, правда, зато удобно при наличии экстренной необходимости. Сейчас случай был как раз экстренным, поэтому мелочиться и считать деньги было бы странно.

После нескольких попыток подключение удалось, и я приступил к поискам. Материала оказалось не то чтобы много, да и тот, который был, носил скорее фантастический или игровой характер. Но все-таки кое-что я для себя выделил.

Некроманты известны как минимум со времен Древней Греции. Тогда под этим словом понимали тех, кто мог общаться с миром мертвых. Они вызывали духов умерших в специальных святилищах богов подземного мира Аида и Персефоны. В те времена некромантия не считалась чем-то плохим, но в эпоху Средневековья ее стали относить к черной магии и демонологии.

Так или иначе, некромантия всегда связана со смертью, но не обязательно несет смерть. Некроманты в нынешнем понимании – это чаще всего те, кто может призвать мертвого (его дух), поднять мертвое тело из могилы и заставить его себе повиноваться или использует в своих ритуалах энергию смерти.

Интернет утверждал, что иногда некромант сам наполовину мертвец, но чаще всего это живой человек, избравший для себя темную сторону магии.

Я примерил все прочитанное к Филину и признал: похоже. И жертвоприношение кошки как раз вписывается.

– Макс, ты что там затих? – закричала из другой комнаты мама, настороженная моим молчанием.

– Читаю, – отозвался я.

От удивления она даже встала из-за своего компа и заглянула в дверь:

– Что, правда?

– Правда.

– Ну молодец! – Мама расцвела в улыбке. – Я же говорила, что отсутствие дурной компании хорошо на тебя повлияет!

Она, конечно, подумала, что я читаю ее скучные книжки из списка. А я ведь даже не соврал: она просто не уточнила.

Когда мама ушла, я принялся за дальнейшее изучение вопроса.

Нежить, по мнению большинства источников, делится на бестелесную (духов, привидений-Касперов и так далее) и телесную. Аня на привидение похожа не была. Поэтому какую-то информацию искать следовало скорее во второй категории.

Вся нежить лишена души, а вот разных видов ее может быть очень много.

Прикольно, но в старину на Руси нежитью называли всяких домовых, леших, русалок и тому подобных. Сейчас нежитью, по европейской традиции, считаются: вампиры (всяких видов, объединяет их одно – навязчивая до маниакальности любовь к чужой крови); зомби (ожившие мертвецы, изначально – обращенные вуду-колдуном, бокором); личи (умершие маги-некроманты); мавки-навки (они сходны с русалками, но, судя по описаниям, довольно противные – на спине у них нет кожи и видны все внутренности… брр!); мумии (ну, понятно – красавцы, обмотанные туалетной бумагой); стриги (ведьмы-упырицы, сродни вампирам). Ну и еще всякие.

Описания мне не понравились. Все эти существа были злобными и либо питались людьми, либо просто находили удовольствие в том, чтобы их убивать. Непохоже, что Аня такая.

В общем, я зашел в тупик.

Я заглянул в комнату к маме. Она, вопреки обыкновению, сидела не за ноутбуком, а с книгой, на старом диване.

– Можно?

– Конечно! – Она похлопала по сиденью рядом с собой.

Я сел.

– Мам, а правда, про эти места ходит дурная слава?

Она возмущенно на меня посмотрела:

– Конечно, неправда. Местным бабкам нечего делать, вот они смотрят сериалы и сочиняют сказки.

– Ага! – обрадовался я. – Значит, ты тоже что-то слышала! Расскажи!

– Нет, глупости, – смутилась она.

– Мам, ну, пожалуйста! Помнишь, как я любил, когда ты мне что-то рассказывала…

Это сейчас у меня с мамой отношения так себе. Вернее, не совсем так себе, просто у нее мало на меня времени, а то, которое есть, мама предпочитает вкладывать в мое воспитание и попытки сделать из меня приличного человека. А раньше, когда я был маленьким, мы с ней часто сидели просто так. Она обнимала меня, и я, прислонившись к ее боку, дремал и слушал сказки, которых она знала просто уйму, а некоторые, как я понимаю уже сейчас, выдумывала прямо на ходу.

Мама тоже об этом вспомнила, потому что вдруг улыбнулась и приобняла меня.

– Ну, слушай, Макс, если не боишься… – начала рассказывать она. – Говорят, в этих местах когда-то находилось древнее святилище, посвященное языческим богам. В святилище стояли ужасные идолы, а самым страшным из них был Чернобог – злое и жестокое божество, любившее человеческие жертвы. Каждое полнолуние бог получал свою дань, и потому люди могли жить спокойно, выкупив этой жертвой собственные жизни… Не легче приходилось и его жрецам. Когда они набирали силу, Чернобог забирал их к себе. Но вот в этот край пришло христианство. Жрецы Чернобога были убиты – они сражались до последнего, пытаясь отстоять свое божество, а их идола сбросили в озеро. Говорят, что там, где он упал, возникла черная воронка, такая глубокая, словно вела в саму бездну, а потом исчезла, и по воде растеклось кровавое пятно. Но это, разумеется, только сказки. Сам понимаешь, очевидцы жили очень давно.

Она замолчала, задумчиво глядя в стену.

– А что дальше?

– Ну что, не испугался? – Она внимательно посмотрела на меня.

– Нет, конечно! Я давно не маленький! Рассказывай, есть же что-то еще?

– Местные утверждают, что с тех пор Чернобог приглядывает за этими землями, которые считает своими угодьями, из-под воды. А еще рассказывают, будто здесь очень сильные колдуны.

– Колдуны?

– Да, Марья Михайловна говорила, что был здесь старик, от одного взгляда которого молоко во всей деревне скисало. А уж если он обидится на кого, человеку не прожить и недели. Мигом изведет. Рассказывают про него одну сказку. Знаешь же, всегда бывают такие истории о любви. Мол, приглянулась ему одна молодая женщина, которая приехала сюда вместе с мужем. Он ее и так, и эдак получить пытался, но не действовали на нее его чары, и тогда он сжег ее дом – и женщина сгорела, и ее ребенок. Один ее муж, говорят, спасся, но после того пожара совсем с ума сошел…

Я пришел к маме в надежде услышать именно об этом, но сейчас вздрогнул, немного испуганный тем, как гладко все складывается. Неужели она о Филине? Так о ком еще, если не о нем?!

– А что с этим колдуном сейчас? – спросил я нарочито безразличным тоном.

– Умер, уже года три как умер, – ответила мама.

Я удивился, ожидая услышать, что колдун этот до сих пор и живет на кладбище.

– Но самое странное, говорят, что он не оставил после себя преемника. Обычно колдуны не могут умереть, пока не передадут кому-то колдовскую силу, а тут умер. К нему почти неделю заходить боялись, а он, оказывается, уже давно был мертвым, но так и сидел за столом, уронив голову на сложенные руки, а перед ним стояли две чашки… Ой! – спохватилась мама. – Зачем же я тебе все это рассказываю?

– Мне интересно. И вовсе не страшно, – заверил я.

И, конечно, безбожно наврал во второй части. Страшно было. Еще как страшно. Кто-кто, а я знал, что все это не сказки, не досужие выдумки.

И тут меня точно стукнула мысль.

– Почему это он не передал дар? Передал, конечно!

Я даже понимал, кому именно, кто приходил в тот последний день к злобному старику на чай.

– Макс! Не надо относиться к этому так серьезно! – упрекнула мама. – Ты забываешь: колдовство существует только в книгах и твоих компьютерных играх.

– Ага, – буркнул я и встал с дивана. – Спасибо, мам, за сказку, а я пошел.

На следующий день мы с Сашкой обменялись добытыми сведениями. Если честно, скорее рассказывали страшилки и едва ли не насмерть напугали друг друга. А потом Сашка предложил:

– Пойдем еще раз на то место взглянем. На озеро. Вдруг что-нибудь эдакое найдем?

Я, конечно, сомневался – и времени прошло уже слишком много, но согласился пойти с ним: вдруг все же удастся помочь Ане.

День выдался очень ветреный, будто даже и не летний. Идем, а небо над головой темное-темное, зловещее, как в ужастиках. И ветер ерошит волосы, а деревья качаются и скрипят так зловеще, что аж зубы сводит. Мы с Сашкой сначала друг друга всякими шутками подбадривали, но когда ближе к озеру подошли, не сговариваясь, замолчали. Так было жутко! Вода свинцовая, а все озеро похоже на большую воронку, ведущую куда-то в бездну, преисподнюю.

– Вот где-то здесь ее и нашли, – прошептал Сашка. И по голосу было слышно, до чего же ему не по себе.

Он не уточнил кого, но я, конечно, понял, что речь об Ане.

Наверное, тогда тоже был холодный непогожий день, и по воде так же скользили тени туч, похожие на зловещих призраков… и раздавался этот ужасный скрип и шелест… словно деревья читали заупокойную молитву или служили странную мессу. Мне даже показалось, что в шуме листвы я различаю отдельные слова.

Точно, проклятое место! Я словно чувствовал на себе тяжелый нечеловеческий взгляд Чернобога. Он смотрел на меня так, словно я предназначался ему в жертву.

Хрипло закаркал ворон. Опять! Разыскал нас, вот ведь подлюга! Если вспомнить, он же с самого начала за нами следил. Я его видел, когда мы впервые пришли к церкви.

Я огляделся и заметил на сосне большую черную птицу. Сидит, нахохлившись, все перья дыбом, а сама смеется!

Подняв с земли палку, я бросил ее в ворона, но не попал, и тот снова хрипло раскаркался.

– И что с ним делать?! – Я повернулся к Сашке и вдруг заметил в озере, возле камышей, какую-то грязную тину. Ее медленно качало на волнах: туда-сюда, туда-сюда.

Странная была это тина… очень странная. Словно завороженный, я шагнул в воду, пригляделся и… заорал так, что у самого барабанные перепонки едва не лопнули! Там, в воде у камышей виднелось мертвое лицо Марьи Михайловны – той самой тетки, у которой мама покупала молоко и которая рассказала про Аню.

Следом за мной дико заорал Сашка, а ворон, сорвавшись с сосны, сделал над нами круг – низко-низко, едва не задевая крыльями по лицу – и полетел куда-то в сторону кладбища.

А мы с Сашкой, не помня себя, рванули прочь. Перед глазами все стояло это ужасное мертвое лицо и буро-пегие волосы, которые мотало на волнах туда-сюда, туда-сюда.

Когда мы рассказали о том, что видели, нам долго не верили… но ничего, пришлось поверить. Приехала «Скорая», две милицейские машины. Все вокруг озера оцепили… В общем, ужас. Нас с Сашкой вызывали на настоящий допрос, правда, в присутствии моей мамы и его тети, и долго расспрашивали, зачем мы пошли на озеро и так далее.

После допроса мама крепко-крепко, как маленького, взяла меня за руку и сказала, что завтра же мы уезжаем домой, а до тех пор она с меня просто глаз не спустит. И мало того что сказала, так и сделала: сразу позвонила папе и велела, кровь из носу, приезжать за нами завтра. Так и сказала «кровь из носу». Папа, видимо, пытался что-то возразить, сослаться на работу и дела, потому что мама вдруг побледнела и сказала таким страшным голосом, какой никаким ходячим мертвякам и не снился, что папа негодяй, желающий смерти своей семье, и нажала на отбой.

Папа, конечно, кинулся перезванивать, но моя мама, как настоящая писательница с принципами, не знает слабости и телефон отключила. Папа, понятно, перезвонил мне и сказал, что завтра же за нами приедет и чтобы мы никуда из дома не выходили, а я чтобы и не смотрел в сторону этого озера, иначе он меня выпорет. Вот тебе новости! Идея с поркой мне не понравилась, поэтому я, по маминому примеру, тоже положил трубку и не взял ее, когда папа перезвонил еще раз. Конечно, когда он завтра приедет, все пойдет совсем по-другому, но сегодня – мое законное время, чтобы чувствовать себя победителем. А завтра будь что будет!

Настроение у мамы испортилось, поэтому мы сидели по своим комнатам и даже не разговаривали. Я лежал на кровати, смотрел в потолок и думал, что мое короткое приключение кончается. С одной стороны, это даже хорошо, потому что ужастики прикольны в кино, а не в реальной жизни. А с другой, я так и не успел спасти Аню. Кто ей теперь поможет? Кто освободит ее душу? А ведь Аня страдает, не зря она ко мне подходила!.. Если бы можно было все же ее спасти… я бы отдал за это все.

И мобильник вдруг тихо тренькнул, сообщая о приходе эсэмэски.

Я взглянул на экран.

«Сегодня в десять у кладбища. Напал на след. Мы его выведем на чистую воду», – писал Сашка.

Итак, еще не все потеряно. В нашем распоряжении целая ночь, и мы еще можем разоблачить Филина и освободить Аню. А потом, когда она, вся такая в белом, растает в солнечном луче, поцеловав меня на прощание и поблагодарив за свое спасение, я уеду домой на отцовской машине и буду вспоминать обо всем, что здесь случилось, с гордостью и легкой грустью. Друзья, правда, не поверят моим рассказам про Филина и тому, что я встречался с мертвой девушкой, однако я-то буду знать, что все, до единого слова, правда!

«Придешь?» – пришла новая эсэмэска от Сашки.

Задумавшись, я забыл ему ответить.

«Приду», – ответил я, а потом подошел к окну и осторожно подергал раму. Если мне повезет, к десяти мама заснет или засядет за свою работу (что не менее эффективно), а я смогу сбежать из дома через окно.

А что, вполне годный план.

Глава 5

Охота

Полная луна то и дело пряталась за тучами, словно не хотела смотреть на то, что творилось на земле, демонстративно прикрывая бледное анемичное лицо: «Фи! Мне нет до вас никакого дела!»

А я, следуя нашему с Сашкой плану, пробирался в темноте к кладбищу. Я держал наготове фотик, который подарил отец на прошлый день рождения. План был прост: не соваться в самое пекло, не пытаться сражаться со злом, как делают это безбашенные герои фильмов, выживающие только благодаря воле режиссера. Нет, мы будем действовать по-умному. Проследим, отснимем и запишем на видео все, что удастся, а затем пойдем со всем этим к взрослым. Пусть вызывают милицию, а уж та выяснит, кто такой Филин: некромант, получивший свой дар от умирающего злого колдуна, или просто маньяк. В любом случае его упекут за решетку.

И все же, несмотря на простоту замысла, мне было не по себе. Может, дело в том, что практика охоты на злобных некромантов у меня нулевая. Впрочем, говорят, что все порой случается в первый раз. Может, из меня еще заправский охотник на нечисть получится.

Когда я добрался до условленного места и никого не увидел, то в первый момент, признаюсь, струхнул. Легко быть храбрым, сидя перед телевизором дома, когда дверь крепко-накрепко заперта, свет включен и ты можешь рассчитывать на стабильность мира и, глядя на всякие ужасы, повторять: «Такое бывает только в кино». Не мой случай, как вы уже поняли.

– Макс! Ты здесь? – послышался из кустов зловещий шепот, а потом оттуда высунулась взлохмаченная голова.

– Нет, я в другом месте. А здесь – дюжина голодных зомби! – попытался пошутить я, но Сашке шутка не понравилась. Он был испуган не меньше моего.

– Тихо, не спугни его, – предупредил приятель. – Сегодня полнолуние, самый подходящий день для обряда, и этот гад опять что-то задумал.

Мы прокрались к домику Филина. По одному его положению у края кладбища, с прекрасным видом на погосты и покосившиеся кресты, становилось понятно, что этот человек совсем сбрендил. Изба была старая, поросшая мхом, древесина аж черная, вокруг – высокая некошеная трава. Заметно, что за домом страшный старик не следил и был абсолютно безразличен к вопросам комфорта.

Мы обошли вокруг строения.

Все окна были темные, а из дома, сколько бы мы ни прислушивались, не доносилось ни звука, только тревожно поскрипывали старые кладбищенские деревья, словно вздыхали, жалуясь на что-то. И от этих звуков по спине пробегали мурашки. А еще мне все время казалось, что на меня кто-то пялится из темноты. Несколько раз я внезапно оглядывался, но, конечно, никого не видел.

– Опоздали. Ушел, – вздохнул Сашка. – Но ничего, я знаю, где его искать. Есть у него одно секретное место… Я же написал тебе, что вышел на след.

– Не у озера? – спросил я, холодея.

– Да, именно там… – Сашка покосился на меня. – Но я пойму, если ты со мной не пойдешь. Это не каждый может… Но, понимаешь, я лично знал Аньку. Она была хорошей… – он тяжело вздохнул, – знаешь, как подумаю, что какой-то гад ее убил, но даже после этого в покое не оставил, все внутри сжимается.

Я чувствовал абсолютно то же, поэтому кивнул.

– Я с тобой. Меня отсюда завтра увезут, поэтому хорошо, что мы сегодня все сделаем.

– Да, удачно. Я считаю, если все само собой складывается, то это знак, что сама судьба не против. – Приятель потер руки странным жестом, должно быть, позаимствованным из фильмов. – Ну, раз все решили, идем. Только будь осторожен, заметишь его – предупреди.

Еще бы не предупредил. Лично я не из тех, кто бросает пусть даже не друзей, а всего лишь приятелей, на растерзание маньяку и некроманту.

От кладбища мы шли молча и быстро, погруженные в свои мысли. Не знаю, о чем там думал Сашка, я размышлял, как же Филин умудрился стать таким мерзавцем. Ведь, в конце концов, злодеями же не рождаются. Наверное, был когда-то пухленьким розовым младенцем, может, мама его просто обожала… И вот что из него вышло. Почему? Знал бы я ответ и то, как сделать, чтобы такое никогда не происходило, – получил бы, наверное, нобелевскую премию в области психологии. Впрочем, бог с ней, с этой премией, просто мир стал бы лучше. Добрым, как детский рисунок, где синее небо, домик с трубой, из которой идет дым, и здоровенный цветок – мутант-переросток, ромашка какая-нибудь, скорее всего…

– Не передумал? – шепнул вдруг Сашка. Наверное, тоже думал о Филине и боялся, что тот где-то совсем рядом.

Я не стал отвечать, только покачал головой. Что тут передумывать. Если взялся, нужно доводить задуманное до конца.

Мы стали обходить озеро. Очень осторожно, прислушиваясь к чему-то. Один раз Сашка резко схватил меня за руку и приложил палец к губам. Я ничего не слышал, но послушался и следом за ним обошел какое-то место.

Прошли еще немного, и вдруг я заметил, что дерево неподалеку качнулось уж слишком сильно. Так не бывает от простого ветра.

– Он там! – прошептал я, указывая рукой.

Сашка кивнул. Мы замерли. Сердце колотилось где-то в горле. Если Филин нас заметит, нам каюк!

Наверное, прошла целая вечность. А потом послышался приглушенный хриплый кашель и закачались ветки: Филин удалялся от нас, так и не заметив добычу.

– Молодец! – похвалил Сашка, переводя дыхание. Очевидно, он испугался ничуть не меньше меня. – Уффф. Пронесло. Если бы не ты, выскочили бы прямиком на него! Спасибо.

Мне была приятна похвала.

Мы вышли к старой церкви, и я этому почему-то совсем не удивился. Самое подходящее место для логова некроманта. И языческое капище этого Чернобога наверняка как раз здесь располагалось. Готов спорить, что здесь!

В темноте раздалось хриплое карканье. Все верно. Ворон здесь, значит, и старик тоже.

– Давай заглянем, – прошептал Сашка одними губами.

Он держался неплохо, но я видел, что он тоже нервничает.

Мы обошли церковь, Сашка раздвинул ветки и поманил меня за собой. Я заглянул и с удивлением увидел небольшую дверцу. Если не знать, что она тут, ни за что не догадаешься!

– Сам нашел! – сообщил приятель гордо. – Только влезать побоялся. Вдвоем все-таки надежнее. Если я через полчаса не вернусь, не лезь за мной, беги за помощью.

От его храбрости мне стало стыдно. Я же сам хотел помочь Ане, а не прятаться за чужими спинами.

– Давай я первым, – предложил я, хотя одна мысль о том, чтобы полезть в логово чудовища, вызывала панику.

– Нет, – возразил Сашка. – Погоди пока, это все-таки наше, местное дело. Но, Макс, будь очень-очень осторожен. Помни, Филин где-то снаружи. Не дай подойти к себе незамеченным. Если что, громко ори. Понял?

– Понял, – согласился я, и Сашка скрылся внутри.

Тишина была такой оглушительной, что закладывало уши. Я думал, что рехнусь, и то представлял себе, как Филин уже схватил Сашку и, возможно, пытает его, то воображал, будто старик подкрадывается ко мне, может быть, уже дышит в затылок… Волосы и вправду шевелились, словно я чувствовал на себе чье-то леденящее смрадное дыхание.

Когда дверца скрипнула, я чуть не заорал.

– Тсс! Макс, это я. Все нормально! – зашипел Сашка. – Его нет, но я кое-что обнаружил. Пойдем!

Я еще раз оглянулся. Вроде никого… только качаются ветви деревьев, а на сердце так беспокойно, что даже подташнивает.

Взяв себя в руки и постаравшись, чтобы эти руки не слишком заметно тряслись, я спустился вслед за приятелем. Пахло в подземелье ужасно. Свежей землей, сыростью и еще чем-то неприятным. В свете Сашкиного фонарика мы осматривали деревянные своды. Чуть дальше я заметил большой стол, на нем – толстые черные свечи без подсвечников, их воск наплывами расползся по столешнице, словно протянув во все стороны отвратительные щупальца. На столе стояла большая чаша – может, глиняная, а может, деревянная, я не понял. Лежали какие-то исписанные вручную листы, стояли странные колбы…

Можно не сомневаться: мы на месте. Именно так я и представлял себе лабораторию некроманта.

– А где нож? – спросил я, оглядывая стол. – Ведь должен быть какой-то ритуальный нож?

– А нож у меня, – спокойно ответил Сашка, и в тот же миг на меня что-то рухнуло, а пол сам собой качнулся навстречу.

Я успел удивиться этому странному факту – и провалился в пустоту, словно вдруг выключили свет.

…Болела голова.

Это была хорошая новость, означавшая, что я еще жив. Плохая новость не замедлила последовать: оказывается, меня вырубили и, пока я находился без сознания, крепко-накрепко связали.

Я очутился в какой-то странной каморке. Сидел прямо на сыром земляном полу, привалившись к холодной и грязной стене. Из щелей в двери сюда проникал тусклый мертвенный свет… Но я был здесь не один. В другом углу что-то смутно белело.

Присмотревшись, я понял, что нашел того, кого искал.

– Аня! – шепотом позвал я.

– А, очнулся! Молодец, всегда думал, что башка у тебя дурная, а значит, крепкая. Если мозга нет, то нечему и сотрясаться! – Заглянувший в дверь Сашка глупо захихикал.

Я смотрел на него сквозь волны головной боли и не хотел верить в происходящее. Если бы можно было закрыть глаза, а потом открыть их и оказаться уже дома. Пусть мама грузит меня правилами хорошего поведения, пусть подсовывает нравоучительные книжки. Ну не герой я, хоть убей, не герой…

– Да-да, не пялься так. Это именно я! – Сашка снова разразился приступом мерзкого хохота. – Ловко я тебя провел, правда?!

Я молчал. Отвечать уроду – себя не уважать.

Но как же я не заметил ничего раньше? Перед глазами возникли руки Сашки с глубокими царапинами. Конечно, его не велосипедная цепь поцарапала, а кошка, которую он жестоко убил в церкви. Ну я и дурак!.. Вот, выходит, кому колдун передал свой дар! Но, постойте, три года назад Сашка ведь еще совсем мелким был?..

– Это тебе старый колдун силу передал? – решил уточнить я из странного любопытства.

– Умнеешь не по дням, а по часам! – хихикнул Сашка. – Да знаешь ли ты, что такое сила? Надо мной в школе смеялись. Я был хилым и трусливым. Но старик позвал меня – я увидел его во сне и пришел в его дом. И он сказал, что я особенный. Что я выше и лучше всех! Я взял его за руку, и меня наполнила сила. Она была как вода. Как целый поток воды, обрушившийся на меня, заполнивший каждую клеточку. О, это было непередаваемо! И я стал другим. Я показал всем этим недоумкам из школы! Не выпендириваясь, по-умному. Они сто раз пожалели о том, что на меня тявкали! А здесь, в этом месте я могу все! Ты не понимаешь, что такое сила! С ней ты тот человек, каким всегда мечтал быть! С ней ты больше, чем человек!

– Больше, чем человек? Это марионетка Чернобога? – поинтересовался я, вспомнив мамин рассказ.

– Да знаешь, что я с тобой сделаю?! – взорвался Сашка. Но вдруг успокоился и ухмыльнулся. – Узнаешь, уже скоро узнаешь.

Но кто же мог подумать, что Сашка, казавшийся в целом нормальным парнем, на самом деле – тот самый некромант, который мучает бедную Аню? Я покосился на нее. Мертвая девушка стояла неподвижно, застывшим взглядом глядя в пространство перед собой, и выглядела такой несчастной, что сердце сжималось.

– Она тебе не поможет! – объявил Сашка, проследив направление моего взгляда. – Она теперь мои приказания выполняет! А я ей велел не помогать тебе и твои просьбы не выполнять. Она целиком в моей власти. И ты тоже очень скоро станешь служить мне.

– Не стану! – не выдержав, крикнул я.

– Станешь! Еще как станешь! – Сашка опять противно рассмеялся. – Тебя никто и спрашивать не собирается. Кстати, все будет очень интересно, давай расскажу. Во-первых, ты наследил у дома Филина, а еще я взял кое-какие твои вещи и ему их подкину. Филина сочтут твоим убийцей. Правда, твое тело так и не найдут: мне оно, как понимаешь, как раз очень пригодится для новых опытов… Да, ты уж прости, не обещаю легкой смерти. Придется умирать от жажды и голода, сидя вот в этом подвале, а такая смерть, рассказывают, очень мучительная… Интересно будет посмотреть, как долго ты продержишься. Если честно, у меня не было пока подобного опыта. С Аней получилось слишком быстро. Но я тебе рад, будет интересно!

Мне хотелось закрыть уши руками, лишь бы не слышать этих чудовищных слов. Мысли с трудом ворочались в голове, а откуда-то изнутри поднималось сосущее чувство безнадежности. Передо мной – свихнувшийся садист. Он не пощадит меня, и я действительно умру в страшных мучениях, под его полным любопытства взглядом. Я умру… Что будет, когда меня не станет? Я никогда не мог представить, что могу и вправду умереть, а теперь внезапно представил. Ничего не изменится. Все так же будут светить солнце и скрипеть на ветру деревья, спешить на работу люди, застревая в извечных пробках. Ничего не изменится, только меня уже не будет. Меня вычеркнут, сотрут ластиком. Насовсем. И почти никто этого даже не заметит!

Только пара друзей, которые, конечно, быстро обо мне забудут. И родители… Мне вдруг до слез стало жалко маму. У нас с ней не всегда полное взаимопонимание, но моя смерть, вернее исчезновение, окажется для нее очень сильным ударом. Она станет винить себя – недоглядела, зря выбрала это место и так далее…

И тут в размышлениях забрезжил слабый свет. А что, если не все потеряно? Филин – он же, выходит, не виноват! Наверняка он приглядывался к Сашке и подозревал его в чем-то нехорошем. Когда Филина обвинят в моем исчезновении, он, конечно, расскажет про Сашку, меня будут искать и найдут. Может, будет еще не совсем поздно…

Наверное, надежда отразилась на моем лице, потому что Сашка фыркнул.

– Что, думаешь, Филин тебе поможет? – спросил он, с удивительной точностью прочитав мои мысли. – Ты прав, он давно за мной шляется. Может и выдать. И вот что, знаешь ли, Макс, придется не допустить того, чтобы он дожил до утра.

– И как же? – спросил я, вспоминая, что слабое место всех злодеев – тщеславие. Им обязательно хочется, чтобы кто-нибудь оценил изящество их замыслов, и они думают, что потенциальная жертва – идеальная кандидатура для этого. Все равно никому рассказать не сможет. Но в фильмах жертва обычно вырывается и останавливает злодея, воспользовавшись теми знаниями, которые получила от него же. Вдруг и в моем случае сработает?..

– Филина укусит змея. Представь, он – злодей, только что похитил и убил тебя. – Глаза Сашки сверкали азартом, и говорил он так увлеченно, словно пересказывал сюжет любимого фильма. – Так вот, он тебя убил и в землю закопал, а надпись писать не стал. Может, не успел, потому что с ним произошла досадная случайность. Несчастный случай. Змей здесь масса, так что ничего удивительного в этом не будет.

И Сашка зафыркал, очевидно, весьма довольный собственным остроумием.

– А тетку зачем в озере утопил? Тоже себе в услужение?

– Тетку? А, Марь Михайловну? Ну, это не я. Это Он. – «Он» Сашка произнес как-то значимо, с большой буквы, и я понял, что это о Чернобоге. – Ему тоже кушать хочется, вот и подкармливаю потихоньку.

– Ну и гад ты! – не выдержал я.

– Будешь выпендриваться, тебе же хуже, – огрызнулся он. – Позову своего ворона и велю тебе один глазик выклевать. – Он снова мерзким жестом потер руки. – Ладно, у меня пока дела, а ты наслаждайся обществом новой подружки. Она же тебе понравилась, вот я вас наедине и оставляю!

Дощатая дверь захлопнулась. Что-то зашуршало, а потом послышался удаляющийся шум – видимо, Сашка ушел.

В сочащемся через щели слабом свете Аня казалась похожей на куклу.

– Аня! – тихо позвал я. – Аня, ты меня слышишь?

Она молчала. Я испугался. Возможно, она даже говорить без Сашкиного приказа не может.

Печально.

Итак, что мы имеем? Во-первых, гада, который сознался в своих злодейских планах и ушел. Во-вторых, меня, то есть героя, который по сценарию сейчас разорвет веревки, схватится со злодеем в финальном поединке и, бесспорно, одержит победу. Так бывает во всех приключенческих фильмах.

Но Сашка или не смотрел таких фильмов, или, напротив, смотрел очень внимательно и учел ошибки своих предшественников. Веревки были завязаны на совесть, а ничего острого, чем можно было бы их разрезать, тоже не обнаружилось.

Надо попробовать выбить дверь. Опираясь спиной о стену, я с трудом поднялся на ноги. И, постаравшись вложить в удар всю свою силу, стукнулся об дверь. Эта бездушная дощатая дрянь даже не дрогнула. Я повторил попытку. С тем же нулевым результатом.

– В левом нижнем углу, – вдруг послышался тихий без-эмоциональный голос.

Я оглянулся на Аню. Она по-прежнему не смотрела на меня, и если бы кроме нас здесь был кто-то еще, я бы даже усомнился, что это сказала она.

– Что в левом нижнем углу? – переспросил я.

– Зря ты не уехал, – невпопад отозвалась Аня.

Я нагнулся, осматривая указанный участок двери. Доски там были темные и, кажется, немного разбухли. Подгнили? Немудрено, в подвале пахнет сыростью, тут совсем близко озеро, наверное, еще какие-нибудь подземные воды. Ну и какой мне от этого прок?.. Глупо вообще беседовать с утонувшей девчонкой, пусть даже она каким-то странным, извращенным, наверное, образом тебе нравится. Кто она? Зомби? А зомби, как известно, тупые…

И тут я сообразил, что тупой тут, похоже, именно я. Дерево от влаги разбухает и становится мягче. Что, если попробовать ударить целенаправленно именно сюда?..

Чтобы добиться максимальной силы удара, я неловко (попробуйте сделать это ловко в связанном состоянии) опустился на пол и ударил ногами в угол двери. Доски треснули. Уже лучше. Я собрался и снова ударил, потом еще и еще раз. Ноги пробили преграду, и тут же лодыжки обожгла резкая боль. Острые края досок пропороли кожу, кажется, потекла кровь. Морщась и стараясь не охать слишком сильно, я подтянул ноги к себе. Так и есть, вся брючина в крови.

Видела бы меня сейчас мама! Наверное, сошла бы с ума! Уж на кого, а на правильного хорошего мальчика я никак не походил.

Мне было больно и страшно, хотелось закрыть глаза или даже заплакать от жалости к себе. Но вряд ли жалостью тут поможешь. Пришлось вместо этого покрепче сжать зубы и повторить попытку, не обращая внимания на боль.

Удар, еще удар. Дело пошло лучше, и вскоре в двери зияла рваная дыра с угрожающе зазубренными краями. Я посмотрел на Аню. Незаметно, чтобы она как-то реагировала на происходящее. Но она же только что помогла мне, а до этого пыталась предупредить, убедить бежать из этого опасного места. Наверное, в ней еще осталось что-то человеческое.

Но размышлять было некогда. Еще неизвестно, когда вернется Сашка. Если он застанет меня за попыткой к бегству, наверняка сделает какую-то пакость. Почему-то я сразу поверил тому, что он говорил про ворона и идею приказать птице выклевать мне глаз. В любом другом случае это звучало бы как простая угроза, но только не из Сашкиных уст!

С трудом, разодрав еще и щеку, я выбрался из дыры и, чудовищно извиваясь, не в силах встать на ноги, почти ползком добрался до стола с какими-то склянками. И почему это героям книг и фильмов все дается легко? Лично мне пришлось приложить значительные усилия, чтобы разбить одну из мензурок и схватить осколок связанными за спиной руками. А перепиливание веревки и вовсе показалось титаническим трудом, достойным целой книги, причем написанной каким-нибудь классиком литературы, а не моей мамой. Взять хотя бы тот факт, что пальцы резались гораздо лучше веревки…

Когда мне, наконец, удалось освободиться, я был в крови уже весь, с ног до головы. Испугаться меня сейчас можно было скорее, чем ту же Аню. Я выглядел точь-в-точь так, как сам всегда представлял оживших мертвяков.

Опираясь на стол, я тяжело поднялся. Прежде чем уходить, оставалось еще одно дело. Я подошел к двери, ведущей в кладовку, отодвинул тяжелый засов и сказал Ане:

– Выходи, ты свободна.

Она не сдвинулась с места.

– Аня?

– Уходи отсюда, – тихо отозвалась она.

– А ты? Я без тебя никуда не пойду.

– Уходи, – повторила она без всякого выражения.

– Но почему?

Я схватил ее руку. Рука была обжигающе холодной, а на белом рукаве свитера не осталось и следа от моих окровавленных пальцев.

Просто ужастик какой-то. Неужели все это происходит на самом деле? Чего бы только я не отдал за то, чтобы вот прямо сейчас проснуться!

– Ты не можешь уйти без приказа?! – сообразил я. – Он запретил тебе уходить, ведь так?

– Мне некуда идти, – просто ответила она.

– Пойдем, я что-нибудь придумаю…

Мне хотелось ее убедить, хотя умом я понимал: ничего тут не придумаешь. Не объяснишь же маме, что привел с собой мертвую девочку, поднятую недоучкой-некромантом, и она теперь будет жить с нами. Обхохочешься.

Аня молчала. Наверное, понимала все и сама.

– Ладно, сейчас осмотрюсь и вернусь за тобой. Только ничего не бойся! Я обязательно вернусь, – пообещал я громким, нарочито бодрым голосом.

Она не ответила, а я добрался до двери и выглянул наружу.

Сияла луна, и оттого ночь казалась не абсолютно черной, а серебристо-сумрачной. Было очень тихо, только от озера доносились голоса – чей-то глухой, хриплый, и второй, который я, наверное, уже никогда не забуду, от которого стану просыпаться по ночам, после приснившегося кошмара… если, разумеется, вообще выживу.

Какое-то время я колебался. Если честно, я не герой, ну вообще не герой. Не помню, говорил уже об этом или нет. Думал, что нужно бежать в обход Сашки в деревню, к маме. Пусть она звонит в милицию, пусть менты приедут и во всем разберутся. Но потом подумал о том, что будет поздно. Сашка собирается убить Филина, он сам сказал. Конечно, старик мне не слишком симпатичен, но он же тоже человек! Могу ли я оставить его одного, обречь на верную смерть?

Да, я не герой. Но и не подлец же, в конце концов! Никогда не прощу себе, если из-за меня погибнет человек, пусть даже такой, как Филин. И вообще, может, он вовсе не плохой, просто уродливый. Нельзя судить о других по внешности. Взять Сашку, например. Никак по нему не скажешь, что гад.

Эта мысль придала мне сил. Сжав зубы и стараясь идти как можно тише, хотя израненные ноги едва меня держали, я двинулся туда, откуда слышались голоса.

– …и я скажу, где этот глупый мальчишка, – разобрал, наконец, я слова Сашки.

Они стояли на берегу озера, друг напротив друга. Филин тяжело опирался на массивную палку, Сашка выставил вперед ногу и, хотя был ниже и тщедушнее старика, казался хозяином положения.

– Мне жаль, что тебя в свое время мало пороли, – глухо ответил Филин. – И стыдно перед твоей тетей, она хорошая женщина и сильно расстроится, если узнает о твоих делах. – Старик сделал шаг в сторону Сашки, и тот невольно отпрянул.

– А она и не узнает! – сказал он очень поспешно.

И меня вдруг поразила странная мысль: неужели он на самом деле боится своей суровой тети? А что, на каждого рано или поздно находится управа, и, вспоминая Сашкину тетю, можно было не удивляться его испугу.

– Подойди-ка сюда, я тебе кое-что покажу… – заявил Сашка и сам шагнул к Филину.

А я вспомнил о его плане.

– У него змея! – крикнул я, на миг позабыв о собственном страхе и не заботясь о своей безопасности.

Сашка дернулся, где-то в ветвях рассерженно и тревожно закаркал ворон, а Филин размахнулся и стукнул палкой по земле неподалеку от себя.

– Скоропея! – взвизгнул Сашка. – Ты ее убил! Ну, ничего, вы еще оба горько пожалеете!

Он поднял руки, встал в странную позу и забубнил что-то себе под нос.

– Уходи, мальчик. – Филин заковылял ко мне. – Тебе здесь делать нечего.

И тут мне стало очень обидно. Конечно, я не герой, но почему это так заметно всем окружающим?!

– Я, между прочим, вас спас! – напомнил я. – И у меня есть имя. Меня зовут Максим, можно просто Макс!

– Это не важно, – буркнул Филин, – просто не вмешивайся, ты и так влез в неприятности по самые уши.

Его слова меня всерьез разозлили. Вот и спасай после этого всяких неприятных типов! Внешность-то не всегда, выходит, обманчива.

– Ну все! Вам хана! – вдруг закричал Сашка и принялся довольно приплясывать на месте.

Я, еще не понимая, что происходит, оглянулся.

За деревьями мелькнула (или мне это только показалось?..) смутная тень, а потом послышалось низкое утробное рычание. Негромкое, но впечатляющее.

Филин поднял палку. По его ужасному неподвижному лицу ничего нельзя было прочитать, но, кажется, даже старику стало не по себе.

– Уходи, – снова сказал он, обращаясь ко мне.

– Ну уж нет! – засмеялся Сашка. – Уже поздно! Теперь не уйдете! Я уже пригласил кое-кого составить вам компанию!

И тут из-за деревьев появился ужасный зверь.

Глава 6

При свете луны

Зверь был похож на волка, но странного волка. Очень крупного, с мощной холкой и здоровенной пастью, приоткрытой сейчас ровно настолько, чтобы можно было отлично разглядеть большие желтые клыки и капавшую с них слюну. Ярко-желтые глаза зверя сверкали первобытной злобой и безумием.

Я невольно попятился, но недалеко.

Позади был высокий берег озера, там, за обрывом, серебрилась едва тронутая ветерком темная гладь, пугающая ничуть не меньше наступающего хищника.

– Ну что, Макс, в штаны не наложил? – ехидно поинтересовался Сашка. – Познакомься с Лютиком поближе. Уверен, ты ему понравишься! Он сейчас как раз проголодался.

Почему-то у меня не возникло и тени сомнений, что имя Лютик произошло не от названия желтенького цветка, а от слова «лютый». По крайней мере, оно полностью подходило наступавшей на нас зверюге. А еще вспоминались всякие мифы про оборотней. Лютик походил и на них тоже.

– Волкособ! – процедил сквозь зубы Филин. – Вот кто кур воровал! Я его давно выслеживал!

– Лютик еще не то может! – хвастливо заявил Сашка. – И сейчас мы вам это покажем. Фас, Лютик! Взять их!

Волкособ низко припал на передние лапы, а потом прыгнул.

Я даже не успел ничего сделать. Вернее, мне казалось, что я попал в смолу, прилип и не могу пошевелиться. Но тут кто-то изо всех сил толкнул меня в сторону. С трудом удержавшись на ногах, я понял, что Филин бьется с Лютиком. Вернее, даже не бьется, а отбивается от нападающего зверя толстой палкой. На этот раз он спас меня, но сможет ли старик продержаться против такого опасного противника?

– Ну что, понял, что победить меня невозможно? – принялся хвастаться Сашка. – Вот посмотришь, Лютик сожрет твоего Филина, а потом мы примемся за тебя! Струсил? Ну, признавайся, что струсил!

– Сам ты трус! – крикнул я в ответ, чувствуя, что откуда-то из глубины поднимается бешеная ярость. Никогда не думал, что я на нее способен.

Не особенно люблю драться, но, похоже, сейчас драка стала неизбежной.

Остановить этого доморощенного колдуна – дело принципа!

Размахнувшись, я врезал ему в челюсть. Сашка замычал и принялся размахивать кулаками.

– Ты еще пожалеешь! Ты даже не представляешь, что я с тобой сделаю! – бормотал он, наскакивая на меня.

Отмахиваясь от его ударов, я краем глаза пытался посмотреть, как там Филин. Старику приходилось совсем плохо. Волкособ атаковал его со всех сторон, носился вокруг, словно смерч. Филин не справлялся. В свете луны я видел, как по сморщенному изуродованному лицу катится пот.

– Ну что, – торжествовал Сашка, – проиграл? Погоди, еще немного! Скоро Лютик подойдет! Косточек потом своих не сосчитаешь!

Он наступал на меня, держа в руке что-то странное… блестящее.

Нож! Ритуальный нож! Этот псих убьет меня, даже не задумавшись, можно не сомневаться!

Филин глухо охнул. Покосившись на него, я с ужасом понял, что старик упал, а Лютик возвышался над ним, стоя на его груди передними лапами, и как раз сейчас щелкал ужасной пастью, пытаясь добраться до горла.

– Ха! – коротко выдохнул Сашка и бросился на меня.

Словно в замедленной съемке я видел его руку с поблескивающим серебристой рыбкой ножом, нацеленным мне в грудь, видел его медленное, но неотвратимое движение… Конец! Жалкий, бесславный финал!..

Мое сознание странным образом отключилось. Я действовал как будто на автопилоте, словно это был вовсе не я, а кто-то совсем другой. Сам же я наблюдал за происходящим отстраненно, будто парил над местом действия в вышине.

Совершенно машинально я увернулся от Сашки и толкнул его – не сильно, едва коснулся, но тот вдруг споткнулся, шагнул назад, оказавшись на самом краю обрыва, и… медленно, очень медленно и страшно рухнул вниз, в темную воду.

Послышался оглушительно громкий плеск, взметнулись и осели водяные брызги…

Сам не знаю как, я оказался на берегу, заглядывая в темную гладь.

– Помоги! – Сашка нелепо махал руками и бил по воде, словно хотел взбить ее в густую пену. – Я не умею плавать! Помоги!

Под рукой была длинная палка – кажется, тонкая березка, поваленная сильным ветром. Я схватил ее и протянул Сашке. Ну нельзя было стоять и смотреть, как он тонет! Это сделало бы меня таким же, как он сам, а может, и хуже. Пусть он спасется, а там посмотрим, что будет.

Сашка ухватился за палку обеими руками.

Я потащил. Тяжело. Очень тяжело. Словно за другой конец держался не тщедушный парень, а что-то огромное, неподъемное.

– Тяни! Тяни! Помоги мне! – орал Сашка.

Его рот кривился, напоминая страшную черную яму.

Каким-то чудом он все же дотянулся и схватил меня за руку. Его прикосновение было неприятно, словно прикосновение пиявки, и все же я терпел. Терпел, накрепко сжав зубы. Он, конечно, мразь, похуже любой пиявки, но я все же его вытяну. Я делал это не ради Сашки, а ради себя, ради своей человечности, ради того хорошего, что во мне было. Предать – это значит предать себя.

И тут, в свете полной луны, я вдруг увидел чьи-то тонкие белые руки. Они легли на Сашкины плечи и потянули его вниз, в воду. Парень закричал, забился еще сильнее, но руки не отпускали.

Может быть, я ошибался и это были не руки, а всего лишь две дорожки лунного света, но в тот миг я видел их очень четко – каждый пальчик! И эти руки не давали Сашке спастись, они тянули и тянули его вниз, в бездну.

На верхушке дерева закричал, забился ворон. От этих звуков у меня едва не остановилось сердце.

Сашка тонул. Он бился, дико кричал. Никогда не забуду его скрюченные пальцы, судорожно цепляющиеся за меня, и рази-нутый в уже неслышимом крике рот…

Он едва не утянул меня за собой – его рука выскользнула из моей в самый последний момент.

Никогда не забуду, как он вдруг резко ушел под воду и больше не появился… Ничего больше не появилось из этого ужасного озера. Оно стало спокойным, словно обожравшийся хищник, только что поглотивший свою добычу и мирно переваривающий проглоченное.

Это был конец.

Чтобы не закричать, я зажал себе рот обеими руками.

Померещилось… Наверное, мне все померещилось!..

Вода оставалась неподвижной, исчезла даже легкая рябь. Озеро стало спокойным и гладким, как кусок расстеленного на траве шелка, по нему мягко скользили лунные блики…

И тут мне показалось, что на меня обрушился целый водопад. Что-то хлынуло в меня, сбив с ног, опрокинув на землю, вдавливая спиной в сырую траву, которая тут же вцепилась в меня всеми своими корешками. Голова гудела, как растревоженный колокол, и я вдруг увидел равнодушное каменное лицо, глядящее прямо мне в глаза из глубин озера, и услышал все звуки леса, все то, что наполняло эту ночь. И тяжесть вдруг отпустила мои плечи, мне стало легко, а еще так свободно, словно я родился заново.

Так вот что имел в виду Сашка! Вот она, значит, какая – сила!

Но почему, почему Чернобог выбрал меня?

Ответ был один: Сашка уже исполнил свою миссию, и языческий бог поглотил его, не раздумывая. Так будет в свое время и со мной…

Нет! Нет! И еще раз нет! Я просто не возьму эту силу! Не стану ее использовать! Она мне и даром не нужна!

Запоздало вспомнив о Филине, я оглянулся.

Волкособ уже добрался до его горла, еще миг – и страшные челюсти сомкнутся.

– Брысь! – крикнул я ему, словно кошке.

И чудовище, еще рыча, но как-то неуверенно, жалко, отступило обратно к лесу.

Филин медленно поднялся на ноги и хмуро посмотрел на меня.

Он все понял. Понял и я, что попался в ловушку и сделал именно то, чего от меня ожидал, на что провоцировал каменный идол. Я принял силу.

– Что ты наделал, парень? Ты глупый, очень глупый, – сказал Филин и хрипло закашлялся.

– Меня зовут Макс, – едва выговорил я. – И заметим, я вас снова спас.

Меня колотила дрожь, тело так и ходило ходуном, а зубы безостановочно клацали – попробуй тут поговори!

– И что ты теперь собираешься делать?

Я смотрел на него и видел, что зря поддался на провокацию коварного бога. Филин уже наполовину труп, он умрет уже очень скоро, не минет и года. Может, не нужно было его спасать?.. Я не понимал, откуда во мне эти знания, просто знал – вот и все.

И тут я всерьез на себя рассердился. Наверное, эта сила меняет человека, она уже начала влиять и на меня. Нет, нельзя идти у нее на поводу. Нужно, простите за каламбур, найти в себе силы бороться с этой силой.

– Я постараюсь не поддаться. Не знаю, получится ли, но буду очень стараться, – пообещал я старику.

И он вдруг положил мне на плечо свою тяжелую руку.

– Ты хороший парень, Макс. Глупый, но хороший.

А я внезапно понял то, что почему-то раньше от меня ускользало.

– Скажите, – я замялся, не зная, как его называть, – а вы пострадали… на пожаре? Ваша семья, случайно, не погибла в огне? Простите, вопрос бестактный…

– Еще какой. – Филин отвернулся. – Но ты прав, догадался верно. Ответ «да». Удачи тебе, Макс. Удачи и стойкости. Они тебе ой как понадобятся…

И старик, хромая, пошел прочь, не сказав мне больше ни слова.

А у меня оставалось еще одно дело. Я пошел к испоганенной церкви, которую отлично видел сейчас благодаря исходящему от нее противно-зеленому свечению.

Когда я входил в подвал, из углов церкви ко мне потянулись зеленые щупальца силы, пришлось сжаться и максимально закрыться, отгородиться от них, чтобы не впустить в себя эту гадость. Щупальца потыкались в меня, как слепые котята, я чувствовал недоумение церкви: почему я не принимаю ее дар? Не принимаю и не приму никогда, ни при каких обстоятельствах. Во второй раз меня уже не спровоцируешь.

Аня светилась бледно-голубым. Все-таки призрак, очень правдоподобный, плотный, почти телесный призрак. А я-то думал, что зомби, как в моих любимых игрушках. Она стояла у стола и смотрела прямо на меня. Выходит, все-таки вышла из той кладовки. Сама, без разрешения. Наверное, это что-то значит.

Я подошел к ней, и долгое время, кажется, целую вечность, мы стояли друг напротив друга, не говоря ни единого слова.

– Он утонул, – сказал я наконец.

– Знаю, – ответила Аня. – Я почувствовала. Теперь ты мой хозяин.

Я покачал головой.

– Нет, ты свободна. Я тебя отпускаю.

Она вздрогнула.

– Ты хочешь, чтобы я исчезла? Чтобы меня не было? – Она затравленно смотрела на меня. – Он убил меня, а потом сделал вот такой… И я уже почти привыкла, это ужасно, но все же лучше, чем ничто. А теперь ты меня отпускаешь? Ты хочешь меня упокоить? Тебя пугает то, что я такая? Что я еще почти жива? Я не успела пожить, когда была человеком, и ты теперь готов отнять у меня последнюю возможность, потому что считаешь это правильным? Так?

Она говорила, а у меня по телу шли мурашки. Наверное, она была очень умной. Нет, она осталась такой и сейчас. Но как это странно! Я думал, что мы, если повезет, попрощаемся, а потом она уйдет в луче света, возвышенная и прекрасная, похожая на небесного ангела… А теперь? Что делать теперь? Как поступить, если она не хочет уходить? Если держится за этот мир, в котором действительно пожила совсем немного! Разве я имею право ее убивать? Вторично. Против ее воли.

Как же тяжело!

– Ты убьешь меня? – спросила она, не сводя с меня взгляда. – Я должна умереть, чтобы порядок вещей оставался правильным? Жизнь живым, забвение мертвым?.. Так?

Она была такая красивая! Такая необыкновенная. Другой такой не найти, я знал это точно.

– Нет. – Слова с хрипом вырывались из моего горла. – Конечно, не убью. Но как ты будешь жить? Кто о тебе позаботится?

– Никто, – ответила Аня. – Я сама стану о себе заботиться и не причиню никому неприятностей. Никто даже не узнает, что я здесь. Никто и не догадывался до сих пор, а ведь прошел почти год! Так и будет, я обещаю.

Она хотела жить. Что же, это не удивительно, это основной человеческий инстинкт – выживать вопреки всему. Может, Ане и повезет. Я хотел бы, чтобы ей повезло.

– Хорошо. – Мой голос дрогнул. – Но мне пора идти…

За всеми этими волнениями я как-то позабыл, что мне всего тринадцать лет и, возможно, мама уже почувствовала неладное и ищет меня. Да, так и есть, ищет. Нужно поторопиться.

А Аня вдруг шагнула ко мне и крепко обняла, шепнула «спасибо» и на один крохотный миг коснулась моей щеки ледяными губами. Я почувствовал ее поцелуй и понял, что он прощальный.

Когда я уходил, я ни разу не оглянулся, хотя очень этого хотел. Очень-очень…

Потом все завертелось, словно в колесе. Рыдающая мама, которая, оказывается, заглянула в комнату и обнаружила мое отсутствие… вызванный наряд милиции… Подправленные объяснения того, что произошло. Мы с Филином, не сговариваясь, ни словом не упомянули о Сашкиных делах. Филина, правда, пытались обвинить в убийствах, но я встал на его защиту.

Кажется, Сашкина тетя все же что-то подозревала, потому что, узнав о гибели племянника, лишь всплеснула руками и хмуро сказала:

– Допрыгался. Так я и знала…

Я слышал, что озеро, где он утонул, обыскали вдоль и поперек, в него даже спускали водолазов, но тело так и не нашли. Еще бы. Ведь я лучше других знал, кто забрал Сашку к себе. Уж там-то его никогда не найдут.

Ближе к середине дня приехал отец. Все это время мама буквально не спускала с меня глаз, забыв о недописанном романе, так и ходила по пятам, даже когда я посещал туалет, стояла под дверью.

– Тебя, Макс, только выпусти из виду, обязательно куда-нибудь вляпаешься, – качала головой она. – Но странная история с этим Сашей. Сдается мне, ты далеко не все рассказываешь.

Мама, как я уже говорил, писатель, а потому считает себя знатоком в области психологии и, вправду, не всегда ошибается.

Бедному папе дали на отдых полдня. Рано-рано утром, едва только начало светать, наш нехитрый багаж погрузили в машину. Старый деревянный дом с так умилившими мою маму вязаными салфеточками оставался в прошлом. Хорошо бы вместе с этим исчезло и все остальное – то, что сейчас меня тревожило. Но нет, невольно переданная Сашкой сила останется со мной, видимо, уже навсегда. И мне всю жизнь придется от нее отгораживаться. Наверное, вдали от этих мест, вдали от проклятого озера мне будет легче…

Машина все дальше увозила меня от них, а я смотрел на проносящиеся мимо сплошной зеленой стеной деревья, мелькающие городки и деревеньки – такие крошечные и, казалось, намертво затерянные в лесах, что трудно представить, что там тоже живут люди…

– Эй, Макс, – встревоженно обернулась ко мне мама. – Ты забыл свой плеер. С тобой все в порядке?

Я кивнул. Отвечать не хотелось. За эту короткую странную поездку я изменился так сильно, как даже не ожидал.

Эпилог

Прошло шесть лет.

За это время я значительно вытянулся, отрастил длинные патлы и сорок третий размер ноги. А еще успел закончить школу и первый курс юридического института, встречался с девчонками, пара-тройка которых были вроде вполне ничего, однако не зацепили меня в такой степени, чтобы переводить наши встречи в разряд длительных, а тем более постоянных… События, произошедшие в маленькой, затерянной у черта на куличках деревне, постепенно стали казаться мне сказкой. Иногда я видел их в своих снах – хромого страшного Филина, хрипло хохочущего Сашку, грустно глядящую на меня Аню… А еще – нечеловеческое уродливое лицо Чернобога и слышал его сводящий с ума зов. Он звал меня, но я не поддавался. Я научился не слышать и не обращал внимания на многие вещи. Вот только на кладбища никогда не ходил – слишком много покойников, и каждый норовит прилипнуть ко мне, как пиявка.

Так я и жил все эти долгие годы. Не хорошо и не плохо, со своей тщательно оберегаемой ото всех тайной.

А потом, тем летом, после первого курса, вдруг взял билет на поезд, собрал рюкзак и один уехал туда, куда вели меня сны. Потому что не мог больше. Мне нужно было еще раз оказаться в тех местах.

Мне едва удалось найти дом, где мы останавливались в прошлый раз с мамой. Он весь покосился, крыша провалилась, а сад зарос высоченной травой и ядовитым борщевиком, в заросли которого лучше не соваться.

Деревня помнилась мне бедной, но сейчас выглядела почти призрачной, и только старые кресты на лежавшем неподалеку от нашего бывшего дома кладбище остались в точности такими же, как я их запомнил.

Избушка Филина тоже оказалась нежилой, окна были крест-накрест заколочены. Видимо, давным-давно, потому что доски успели подгнить, а гвозди до основания изъела ржавчина. Я притронулся к двери и вдруг понял, что случилось с Филином. Утонул – почти через год после тех событий. Как я и предполагал в нашу с ним последнюю встречу.

Еще надеясь, что ошибся и слишком доверился собственной фантазии, я нашел дом Сашкиной тетки. Несмотря на ранний час, она хлопотала в огороде. Женщина постарела, но я сразу ее узнал и почувствовал в ее теле смертельную болезнь, медленно и неутомимо пожиравшую изнутри свою несчастную жертву. Сделать уже ничего нельзя. И я ничем не мог ей помочь – мой дар, если не ошибаюсь, как раз в другом.

– Здравствуйте, я Максим, – окликнул я ее, стараясь не поддаваться мрачным мыслям.

Она посмотрела на меня с подозрением, раздраженно и пробурчала под нос нечто вреде того, что ходят тут всякие…

– Вы меня не помните. Я приезжал сюда шесть лет назад, – зачем-то сказал я, чувствуя себя очень глупо.

– А… – Она шагнула к покосившемуся забору, вгляделась мне в лицо. – Как же, помню. Ты тот мальчик, что шлялся с моим племянником.

– Его нашли? – замирая, спросил я.

– Найдешь его. – Тетка, потеряв ко мне всякий интерес, вернулась к грядкам. – И бог с ним, все равно из него ничего путного не вышло бы!

Это была очень странная характеристика, но идеально подходящая Сашке. Умная женщина его тетка. Очень умная.

– А Филин?

– Умер твой Филин, – буркнула она, даже не поднимая головы. – Год спустя после Сашки и умер.

Горько осознавать, что я опять оказался прав. Впрочем, в таких вещах я никогда не ошибался и чувствовал смерть буквально нюхом. Тут уж закрывайся или не закрывайся, все равно чувствовал.

– Спасибо, здоровья вам! – выпалил я.

Старуха посмотрела на меня, и я увидел в ее глазах страх.

Ну вот, и она, кажется, догадалась.

– До свидания. – Я поспешно пошел прочь.

А она бормотала что-то мне вслед. Кажется, отпугивающий зло заговор. Ну что же, вполне уместно. И вправду умная женщина.

Пыльная дорога привела меня к гибельному озеру.

Было ясное летнее утро, но над озером висели тяжелые тучи. Именно над ним – дальше все небо оставалось чистым. И тишина… глубокая первозданная тишина, от которой кружится голова и замирает в страхе сердце. Сколько бы лет ни прошло… сколько бы лет меня здесь не было.

По спине невольно пробежал противный холодок.

Как и раньше, я вновь ощутил пристальный хищный взгляд идола, наблюдающего за мной из-под воды.

– И не надейся! – буркнул я, отворачиваясь.

Он ничего не сможет сделать, пока я сам ему не поддамся, а уж поддаваться я никоим образом не намерен. Пусть сидит на дне озера без привычной пищи хоть целую вечность.

Осторожно, боясь потревожить обманчивый покой воды, я обошел озеро и оказался у старой церквушки. И она осталась в точности такой же, как я помнил, только на деревянных, еще прочных, несмотря на прошедшее время, ступенях лежал свежий букет ромашек.

Я смотрел на них, а потом почувствовал Аню. Она стояла за моей спиной, шагах, наверное, в десяти.

Медленно, очень медленно я оглянулся…

Она действительно была совсем рядом, полускрытая тенью густых деревьев. Девочка лет двенадцати-тринадцати, с длинными, до самой поясницы, светлыми волосами, в белоснежном свитере, к которому не приставала грязь, и аккуратных синих джинсах, а в руках у нее был недоплетенный венок из луговых цветов и трав.

Я посмотрел на нее – и словно не бывало этих шести долгих лет, школьных будней, веселых компаний и подружек, с которыми прикольно потусить на дискотеке и целоваться, сбежав от приятелей, где-нибудь в уголке двора.

– Аня, – тихо позвал я.

А она смотрела на меня с ужасом. Она испугалась, что я вернулся за ней.

На миг странная мысль действительно промелькнула в моей голове. А ведь я могу сделать так, что она станет почти живой и пойдет за мной всюду, куда я только пожелаю. Достаточно одного-единственного слова.

И я хотел, чтобы она была рядом. Она единственная девушка, которую я вспоминал. Наверное, она единственная, кого я мог полюбить… Сашка, Сашка, что же ты наделал?! Если бы не ты, мы с Аней могли бы встретиться по-другому, и все бы тогда пошло совсем не так…

Но поздно. Словно стеной между нами стояли ее смерть и моя сила.

Закрыв глаза, я сосредоточился, прогоняя искушение.

Шутишь, старый, позабытый людьми бог! Твои расчеты не верны.

Врешь! Не поддамся! Даже не пытайся соблазнить!

Аня смотрела на меня, ожидая моего решения, а потом так же молча и совершенно бесшумно отступила и исчезла.

Я отпустил ее, дал уйти, остаться в том мире, который так рано отвернулся от нее и в который – я чувствовал это ясно благодаря обретенному мной дару – она не несла зла. Пусть несчастная девочка бесконечно бродит здесь, вокруг волшебного озера, собирая цветы и хотя бы немного чувствуя себя живой. Я мог уничтожить ее, но не стал этого делать. Каждый имеет право на пускай призрачное, но счастье. Каждый, кто не причиняет другим вреда.

Вот и все. Все закончилось.

Мое прошлое ушло от меня. Теперь нас действительно ничего не связывает. И тогда я сел на землю и хрипло расхохотался.

Должно быть, я выглядел на редкость нелепо: высоченный парень с отросшими до плеч волосами, в здоровенных берцах и простой белой, без единой надписи, футболке – как-то с тех детских пор я разлюбил изображения черепов и всякие таинственные и мрачные надписи – сидит на берегу и хохочет, запрокидывая голову к небу.

Но мне не было дела ни до чьего мнения. Я знал, что выдержал испытание. Я потерял все, и у меня ничего не осталось, а значит, нужно идти дальше, за горизонт, в закат. И узнать, наконец, что там находят герои многочисленных фильмов.

Тучи над озером рассеялись.

Наступил новый день.

Бывают места, где не действуют привычные нам законы реальности. Места, живущие по своим собственным, странным и диким законам.

В одном из таких мест мне и довелось побывать…

Елена Арсеньева

Дочь мертвеца

«Куда ты глядишь? Кого ты там видишь?»

Н.В. Гоголь. Вечера на хуторе близ Диканьки

Ближе к полуночи внезапно задул жестокий ветер, и старый лес, окружавший монастырь, заскрипел под его бурным натиском.

Клочья бледных ночных облаков неслись по мрачному небу, иногда закрывая луну.

Человек в длинном черном одеянии, который брел незримой тропой через лес, гнулся и стонал, словно тоже был старым деревом. Он что-то бормотал, но и сам не слышал своего голоса в шуме бури.

И вот наконец тропа привела его на голый, безлесный холм. Только одно дерево гнулось и трещало на вершине.

Ветер ударил в лицо с такой силой, что человек чуть не упал. Однако он заставил себя выпрямиться и раскинул руки.

Издали он напоминал черный обожженный крест. Такой крест мечтает иметь на своей могиле всякая нечистая тварь, ибо он не препятствует мертвому выйти из земли, чтобы насытиться живой кровью.

Издалека донеслись мерные удары монастырского колокола.

Колокол бил двенадцать раз.

Полночь!

Ветер неистовствовал, завывая громче и громче.

Человек поднял голову к луне, ночному солнцу колдунов, упырей и оборотней, и начал произносить проклятие. Ветер вырывал слова из его рта и разносил обрывки их по округе, словно гнилые листья:

– Аминь… бысти тебе… в керсту живьем ввержену… дондеже не грянет… тварь кобную в нощь купальскую осилит… до третьего коура на могиле высокой… развезнется удолие и ра-зится бесследно… и не восстанет николиже…

Тот, кого он проклинал, слышал каждое слово, несмотря на то что находился за версту от холма. И проклятие накрепко впечатывалось в его память.

Слезы катились по его измученному лицу, но не в силах он был их вытереть, потому что стоял прикованным к стене. Все, что он мог, это стенать, молиться – и ждать годы и века.

Ждать, пока не явится тот, кому предназначено разрушить проклятие, избавить его от вечных мучений… и погубить.

Уничтожить.

* * *

То, что этот дядька был мертвый, понял бы даже пацан ясельного возраста.

Нет, само собой, на мертвецов не натыкаешься в каждой песочнице или на игровой площадке! Но у всех дома есть телевизоры, по которым то и дело идут всякие нехорошие киношки про убийства, убийц и про их многочисленные несчастные жертвы, – ну и благодаря этому невольно пополняешь образование. А маленькие цифирки 12+ или 16+, которые теперь, надо или не надо, мелькают в углу экрана, могут удержать вдали от телевизора только грудничков, и то лишь потому, что те самостоятельно ничего включить не могут, разве что свою собственную кричалку. Взросление же прочего молодого поколения происходит под диктовку телеящика – так папа Сереги Сапожникова называет телевизор, – а потому все вполне подкованы в данном вопросе и живого от мертвого отличат с полпинка.

Так что если ты – без разницы, пацан ясельного возраста, 12 тебе плюс или уже 16! – вдруг обнаруживаешь в непосредственной близости от себя невесть откуда взявшегося незнакомца, испачканного сырой землей, с желтовато-зеленоватой физиономией, закатившимися незрячими глазами, с синими губами, с черной повязкой поперек лба (эта повязка, если кто не знает, называется «венчик», или «похоронная лента»), – ты, конечно, с первой минуты понимаешь, что перед тобой самый натуральный труп.

Мертвец, короче.

Но… но эта первая минута проходит, и ты смекаешь, что ошибся, потому что мертвец – ну, труп, без разницы! – должен где-нибудь лежать: в могиле, в гробу, просто в земле, на автостраде, где произошла авария, на каталке в морге… короче, он по определению обязан неподвижно лежать. А если этот желто-зеленоватый сидит, а не лежит, и глаза у него вовсе не незрячие, а устремлены прямо в твои глаза, и сведенные судорогой пальцы тянутся к тебе, и он издает какие-то хлюпающие звуки типа такого трупного смеха, смертельно, прямо скажем, веселого! – в общем, если все это происходит, ты понимаешь, что перед тобой не обычный мертвец, а мертвец оживший. И если ты до сих пор еще не хлопнулся в обморок, как девчонка, ты орешь: «Нет! Этого не может быть!» – а потом все же хлопаешься в этот самый обморок – со слабой надеждой, что этого и впрямь не может быть, что все это глюк, а когда ты очнешься, желто-зеленого дяденьки с синими губами и похоронным венчиком в купе уже не будет.

Но знай, друг, надежда твоя – напрасная надежда! Это не глюк, это суровая реальность, и теперь неживой дяденька от тебя уже не отвяжется: ты влип в непонятную каку-бяку крепко, очень крепко, и неизвестно, вылезешь ли из нее когда-нибудь вообще!

* * *

Доктор Краев собирался уехать из своего дома навсегда и возлагал большие надежды на нынешнюю ночь. Для него очень многое должно было решиться.

Он станет богатым. Таким богатым, каким мечтал быть с тех пор, как узнал, за что на самом деле посадили в тюрьму его отца.

Он немного помечтал о том, как будет жить, когда это случится, но потом заставил себя заняться последними сборами.

Наконец он окинул прощальным взглядом комнату, куда больше не намеревался возвращаться.

Под столом валялся исписанный листок бумаги.

Человек поднял его и пробежал взглядом по строчкам:

«Аминь! За дар твой залазный бысти тебе, калугер, в керсту живьем ввержену, и стояти изъязвлену в ужах словес моих, дондеже незапу не грянет наследок твой, чадо колена седьмого, могущий зрети нежить допреж полунощи. Сей наследок мыт отвергнет, навий, упырей и прочую тварь кобную в нощь купальскую осилит без меча, без сулицы и рожна осиннаго, аще не сугнет оного орда моя, ведомая балием подхибным, отай подручником бирева нашего вельзевела.

Сие ести клятое заклятье мое нерушимое!..»

Доктор Краев поморщился. Текст довольно длинный, а читать до конца нет ни сил, ни времени.

Ну и тарабарщина!.. Сколько времени он убил на то, чтобы перевести ее на нормальный русский язык и прочесть! Ну и зачем он этим занимался?

Вот перевод, на обороте. Старинное проклятие, которое имеет значение только для того, кто был проклят. А этого опасного наследка, может, и в природе не существует!

Доктор Краев хотел выбросить листок, но тут же вспомнил, что делал на нем кое-какие интересные заметки, когда читал старинные книги по этой теме. Заметки могут еще пригодиться.

Кейс и чемодан были уже закрыты, поэтому доктор Краев сложил листок вчетверо и сунул в карман куртки.

Ну а теперь – в путь!

* * *

Есть такая пословица: «Хорошее начало полдела откачало!» Мол, если что-нибудь начинается хорошо, то и дальше все будет о'кей. При этом подразумевается: если начинается плохо, значит, и потом все пойдет наперекосяк, а то и вовсе приведет тебя к летальному исходу…

Пословицы называют народной мудростью. Серега Сапожников убедился в правоте конкретно этой мудрости на собственном печальном опыте.

Родители Сереги должны были лететь в Турцию – на международную конференцию судмедэкспертов.

Это, надо сказать, работа тяжелая и хлопотная, поэтому большую часть своей жизни Серега общался только с кем-то одним: или с папой, или с мамой. Другой родитель был в это время на дежурстве, без разницы, день на дворе или ночь, праздники или будни. Папа и мама Серегины даже друг с другом редко виделись, поэтому ужасно обрадовались, когда им выпал шанс вместе полететь в Турцию.

Сереге же предстояло отправиться в Казань, к папиной сестре тете Оле. Но он вовсе не считал себя обиженным судьбой. В Казани летом почти такая же жарища, как в Турции! Конечно, Босфора в Казани нету, и Дарданелл тоже, зато у тети Оли домик над Волгой – спустись на бережок и хоть укупайся! В саду длинные грядки клубники, заросли малины, смородины и крыжовника, яблонь и слив… И все это богатство на лето поступает в полное распоряжение любимого племянника.

Словом, Серега совсем не возражал против поездки в Казань, даже наоборот!

Отвезти его должен был отец: выпросил на службе сутки, чтобы сгонять туда-обратно и заодно повидаться с сестрой.

Сначала собирались поехать на машине, как ездили всегда сколько Серега себя помнил: до Казани от Нижнего Новгорода каких-то пять-шесть часов, – однако на изрядно потрепанном «Рено» внезапно полетела подвеска. Пришлось оставить машину в сервисе и брать билеты на поезд.

И вот, когда оба Сапожниковы, старший и младший, только вошли в свое второе купе пятого вагона, старшему позвонил его начальник.

Серегин отец выслушал то, что ему сказали, а потом остолбенел и онемел. В этом полном ступоре он пребывал минут пять, не меньше. Серега уже подустал прыгать вокруг и спрашивать, что случилось да что случилось!

Потом отец все же пришел в себя и нетвердым голосом сообщил, что в Казань ехать не может, ему приказано немедленно вернуться на работу, потому что дежурный эксперт увезен в больницу с приступом аппендицита, а необходимо срочно выезжать на место преступления.

– Вот же непруха, – вздохнул Серега, тоскуя оттого, что на неопределенный срок откладывается встреча с тетей Олей, клубникой и крыжовником, с любимой тропинкой, которая бежит от домика на обрыве к берегу Волги. Почва там глинистая, и в хорошую погоду тропинка почти горячая от солнца, а в дождик она становится невыносимо скользкой – лучше сразу плюхнуться на пятую точку и ехать, визжа от восторга и клонясь на поворотах…

Впрочем, Серега держался мужественно, ибо, имея родителей-судмедэкспертов, ты должен быть постоянно готов к перемене планов, мелким и крупным разочарованиям и всяким превратностям судьбы:

– Ну что, выходим? Теперь когда сможем поехать?

– Слушай, сын, – сказал отец нерешительно, – а что, если ты доедешь до Казани один? Переживешь это? Я Олечке позвоню, она тебя встретит… Понимаешь, я ведь свое право на служебные литеры уже использовал: если снова ехать, за билеты придется платить, а у нас с деньгами… сам знаешь, Турция эта, туда же с пустым кошельком не поедешь! Да еще в автосервисе сказали, что полетела половина агрегатов, начиная от сальников и заканчивая кулаками задней подвески… Насчитали чуть ли не полсотни тыр за ремонт…

У отца был ужасно расстроенный голос, а Серега чуть ли не подпрыгивал от восторга.

Слов нет – эти наглые пятьдесят тысяч рублей, вычеркнутые из семейного бюджета, его тоже здорово огорчали. Однако получить такое предложение от родителя, который вечно считает тебя младенцем и шагу без «держись за ручку» ступить не дает… а тут предлагает самому доехать до Казани… это просто с ума сойти! Какой дурак откажется хотя бы в течение девяти часов – именно столько идет поезд – чувствовать себя совершенно самостоятельным, можно сказать взрослым, человеком?

Хочешь – читай, хочешь – ешь взятые из дому любимые бутерброды с котлетами и пей не менее любимую «Фанту», хочешь – спи, хочешь – просто так в окошко смотри допоздна (в июне темнеет чуть ли не в одиннадцать вечера!), хочешь – выходи на каждой станции и со взрослым и независимым видом прогуливайся вдоль вагонов…

В общем, Сереге даже неудобно стало, что он так обрадовался. Когда отец обеспокоенно спросил: «Точно не будешь Захаркиным?», сын чуть не расхохотался. «Быть Захаркиным» в их семье значило – плакать и ныть.

Захаркина – это мамина девичья фамилия. Серега в далекие детсадовские годы часто маму просил: «Расскажи, как ты была маленькая!» И мама начинала: «Когда я была маленькая, меня звали Машенька Захаркина. И я была ужасная плакса!»

Серега, надо сказать, в те минувшие, невозвратные года тоже был плаксой, потому что детский сад терпеть не мог. И папа, оставляя сына в группе и слушая его истошный рев, сердито говорил: «Да у тебя, брат, наследственность дурная! Ты у нас самый настоящий Захаркин!»

Годы шли, наследственность у Сереги значительно улучшалась, прозвище Захаркин от него постепенно отлипло и стало прозвищем для плакс вообще. А сейчас-то совсем нет повода ныть! Совсем наоборот!

Он так и сказал отцу:

– Захаркины канули в Лету!

Сереге очень нравилось говорить о чем-нибудь, что оно не просто забыто, а кануло в Лету. Крутое такое выражение! Замудреное! У собеседников глаза от изумления сразу раз – и в кучку: понятно, что перед ними не какой-нибудь несчастный нуб, а, можно сказать, профи!

Серега с отцом договорились, что немного позже они созвонятся и папа расскажет, что с ним сделала мама за то, что отпустил сыночка в Казань одного.

И вот отец ушел, а поезд тронулся.

Путешествие началось!

Впрочем, не следует забывать, что во всякой бочке меда непременно окажется ложка дегтя. Об этом предупреждает еще одна народная мудрость…

Началось все с того, что проводница, которая вошла в купе, чтобы билеты прокомпостировать, пристала к Сереге ну прямо с ножом к горлу – где пассажир Сапожников Н.И., то есть Николай Ильич? Она же видела, что в вагон вошли двое! И билеты ей показывали двое! А в купе оказался один Сапожников С.Н., то есть Сергей Николаевич!

Серега изо всех сил старался разъяснить проводнице все сложности работы судмедэкспертов, которых в любую минуту может призвать служебный долг и вынудить бросить сына одного – как во втором купе пятого вагона, так и в любом другом месте.

Немало прошло времени, прежде чем она вышла из купе, но головой качала очень недовольно.

Серега тоже недовольно покачал головой, потому что проводница оставила на полу в купе какие-то грязные следы, как будто ходила по сырой земле и не вытерла после этого ноги.

Само собой, Серега ей ничего не сказал. Он просто передвинул коврик, который лежал между полками. Запах сразу исчез, да и почище стало.

Поезд отошел от станции, и теперь можно было вовсю наслаждаться свободой – ведь в купе Серега ехал один-одинешенек.

Но как-то почему-то не наслаждалось.

Серега лениво сжевал котлету и глотнул «Фанты», поглазел в окно – ну, природа, ну, солнце тянется на закат, ну, зеркально поблескивают речки среди рощ, деревень и лесов…

Стало скучно.

Серега с нетерпением ждал первой станции, но позабыл, как же она называется. Что-то такое на С… смешное какое-то слово…

Вспомнил, что в коридоре должна быть схема маршрута поезда, вставленная в специальный пластиковый кармашек, вышел из купе – и с огорчением обнаружил, что кармашек пуст.

В эту минуту из служебного купе вышла проводница и вложила листок на место.

Серега посмотрел на листок. Сама схема и названия станций: Нижний Новгород, Суроватиха, Сечуга, Арзамас-городок, Арзамас-2, Перевозская и все прочие, до Казань-пасс., что означало Казань-пассажирская, были отпечатаны типографским способом, но одно, примерно на середине расстояния между Нижним и Суроватихой, оказалось вписано от руки черным фломастером.

Серега вгляделся в маленькие, кривенькие буковки и прочитал: «Погости».

У проводницы в руках был черный фломастер.

– А что, – спросил Серега, – раньше этой остановки не было?

Проводница сердито взглянула на него, и Серега заметил, что у нее заплаканные глаза.

Сереге стало неловко. У нее какие-то неприятности? Может, начальник поезда отругал за то, что в вагоне едет несовершеннолетний без сопровождения родителей?!

Серега струхнул. А вдруг высадят?!

– Не было раньше, – сказала проводница. – А теперь есть. Там очень хорошо, на этой станции. Тебе надо обязательно выйти погулять. Слышишь? Обязательно!

– Хорошо, – сказал Серега покладисто, чтобы ее не огорчать. – Выйду.

– Стоянка две минуты, – предупредила проводница и ушла в служебное купе.

А Серега убрался к себе и достал взятый в дорогу сборник повестей Гоголя «Вечера на хуторе близ Диканьки».

Строго говоря, взять следовало «Тараса Бульбу», которого в седьмом классе будут проходить по литературе. Но Серега эту повесть уже пролистал, и ему просто ужас как не понравилось то, что он там увидел! «Вия», «Страшную месть», «Майскую ночь» и «Ночь перед Рождеством» он раз десять читал и еще столько же прочитает, а про то, как отец сына убил, – ни разу не хотел.

Конечно, этот непутевый сын связался с прекрасной полячкой и вышел сражаться против своих, но все равно… кошмар! Ну, выпорол бы Тарас этого Андрия как сидорову козу, а то застрелить своими руками… Еще бы хоть в бою, случайной пулей, а то – один на один! Зверство какое! Бесчеловечное зверство!

Между прочим, Серегины родители были с ним вполне согласны. Мама призналась, что она читала в этой повести только страницы про любовь, потому что про любовь было написано очень красиво, а самого Бульбу всю жизнь ненавидела. А отец добавил, что Тарасу не Андрия надо было убивать, а самому со стыда застрелиться, потому что это он виноват, что у него такой сын. И добавил: несправедливо заставлять детей платить за ошибки родителей!

Сереге было неохота даже думать, что эту кошмарную книгу будут изучать на уроках литературы и вдалбливать семиклассникам, мол, это так и надо: убивать детей, если они совершили в жизни ошибку. Поэтому «Тараса Бульбу» он с собой не взял.

Вдруг поезд остановился. Да так резко, будто стоп-кран сорвали!

Наверное, подумал Серега, машинист не привык, что у него появилась новая станция – Погости, – и забыл притормозить. Хорошо, если с верхних полок никто не свалился!

Серега глянул в окошко. Ну и станция! Перрона нет, вокзала тоже нет. Вдали можно с трудом разглядеть какое-то старинное здание, а рядом вроде бы развалины. Вообще такое впечатление, будто поезд встал в чистом поле!

Хотя, может, все станционные строения с другой стороны? И надо выйти в коридор и там посмотреть в окно, чтобы их увидеть?

Серега, однако, в коридор не пошел. Он немножко поду-мал, а потом взял да и залез под нижнюю полку!

Вообще никакого преступления в том, что человек остается в своем купе и не выходит из вагона, нет. Но проводница так настаивала, чтобы Серега обязательно вышел…

Это было подозрительно.

Если Тарас Бульба мог убить своего сына, то почему проводница не может не пустить обратно в вагон постороннего ей пассажира Серегу Сапожникова, за которого совершенно некому заступиться? Не пустить просто так – потому что она взрослая, а он пацан? Бывший шестиклассник?

Взрослые вообще о себе мнят – ужас! И ведь не поспоришь! С ними спорить – себе дороже!

Поэтому Серега припомнил очередную народную мудрость насчет того, что береженого Бог бережет, – и решил отсидеться в купе.

В смысле, отлежаться.

Вскоре выяснилось, что Серега не зря старался: едва поезд остановился, как дверь купе отъехала в сторону с каким-то особенным визгом, с каким отъезжают только двери в поездах, и проводница испуганно сказала:

– А его нет. Неужели все-таки вышел? Как же это я не заметила?

– Ну, посмотрим, – зло ответил незнакомый мужской голос, и дверь закрылась.

«Неужели начальника поезда привела? – ужаснулся Серега. – Меня высаживать?! Вот ужас!.. Что же, мне теперь до самой Казани под полкой лежать?!»

Поезд тем временем тронулся.

Надо звякнуть папе, решил Серега. Рассказать, как тяжело ему приходится.

Может, отец позвонит начальнику поезда и все ему объяснит? А то в самом деле – не может же Серега ехать до Казани не только под полкой, но и под этим, как его… каким-то там мечом… Дамокловым, вот каким! – не может же Серега все время под этим мечом ехать и на каждой станции трястись от страха, что его вот-вот высадят?

Телефон остался в кармане рюкзачка. Рюкзачок лежал на полке. Чтобы достать телефон, нужно было вылезти из-под полки.

Серега уже почти завершил этот процесс, как вдруг заметил, что он в купе уже не один.

На другой нижней полке сидел какой-то дядька… и не простой дядька, а с желтовато-зеленоватой физиономией, закатившимися незрячими глазами, с синими губами, с черной узкой повязкой поперек лба. От его грязной военной формы несло плесенью и точно такой же гнилостной гадостью, как от земли, рассыпанной под полкой.

«Наверное, так пахнет на кладбище, – подумал Серега. – Так пахнет разрытая могила!»

А этот… желтовато-зеленоватый… пахнет как мертвец.

Вернее, оживший мертвец!

Откуда он взялся?!

Неведомо…

Впрочем, Серега об этом-то не думал. Тупо смотрел на этого жуткого субъекта и слова не мог вымолвить.

Хотя, может, ему и следовало что-нибудь сказать. Например, поздороваться. И спросить, до какой станции мертвец следует. И сообщить, что сам он, Серега Сапожников, едет до Казани. А потом поинтересоваться, какая у мертвеца полка, верхняя или нижняя. И успокоить: мол, если верхняя, то Серега вполне может с ним поменяться, ему совершенно все равно, где спать…

Да, наверное, Сереге следовало завести такую обыкновенную вагонную беседу, как полагалось бы вежливому и воспитанному человеку… Но язык взял да и присох к гортани – самым натуральным образом присох! – и Серега никак не мог заставить его шевелиться. Зато у него на спине очень сильно шевелились целые полчища мурашек, просто-таки маршировали туда-сюда, вверх-вниз, вниз-вверх…

А мертвец все это время пристально смотрел на Серегу своими незрячими, как бы ссохшимися глазами, а потом разомкнул раздутые, спекшиеся, синие губы и начал весело так хохотать, причмокивая и прихлюпывая, да еще и приговаривая:

– Приехали, парень. Тебе же сказали – выходи на нашей станции! Чего не вышел? Думал, спрячешься от нас? Да разве от нас спрячешься!..

Это было уж слишком для Сереги. Он повалился на пол и закрыл глаза, чувствуя, что сознание меркнет, и тихо радуясь, что больше не будет видеть сине-зеленую заплесневелую физиономию этого железнодорожного мертвеца и слышать его страшный смех.

Напрасно радовался, между прочим! Они еще встретятся…

* * *

В это же самое время Серегин отец сидел в полиции, в кабинете своего начальника, и смотрел на компьютере некую видеозапись.

Когда начальник первый раз увидел эту запись, он немедленно позвонил своему эксперту Николаю Ильичу Сапожникову, приказав бросить все и прибыть на работу, где бы он ни находился. Находился же Николай Ильич в вагоне поезда сообщением Нижний Новгород – Казань.

Поскольку полковник в двух словах рассказал Сапожникову-старшему, что́ именно снято на видео, тот и онемел, и остолбенел. А потом взял да и обманул Сапожникова-младшего, то есть своего сына Серегу, сообщив, что нужно просто-напросто подменить заболевшего дежурного эксперта, а потому Сереге придется добираться до Казани самому.

Взрослые довольно часто врут детям (ничуть не реже, чем дети взрослым!). Для детей это, как правило, ложь во спасение – от наказания за двойку или замечание в дневнике. Взрослые врут по разным причинам, но, как правило, тоже во спасение – во спасение неокрепшего детского организма от столкновения с суровым миром. Именно с такой целью и преподнес Николай Ильич сыну свое незамысловатое вранье.

Он просто не мог сообщить Сереге, что одному кладбищенскому сторожу удалось снять на мобильный телефон, как из могилы сам собой, без посторонней помощи, выбирается труп человека, похороненного ровно сутки назад!

Сторож этот был человек молодой, учился в университете, на кладбище дежурил сутки через трое, к работе своей привык и очень дорожил этим уголком, где в любое время года царила такая глубокая тишина, какой нигде в городе больше просто не бывает. Соседство с покойниками его ничуть не напрягало. Фильмов про вампиров, зомби, злобных пришельцев, мутантов, монстров, годзилл, франкенштейнов, «чужих», оживших кукол-людоедок и разную прочую нечисть сторож насмотрелся за свои двадцать лет выше крыши, отлично знал, что все это выдумки киношников… но у него натурально волосы дыбом встали, когда он наблюдал невероятную картину, происходящую совершенно наяву, на его глазах.

Началось все с того, что ровно в полночь его старый пес вдруг залился бешеным, истерическим лаем.

Пес жил при кладбище много лет и просто так, ни с того ни с сего, лаять не стал бы.

Сторож на всякий случай прихватил старую-престарую, заслуженную, передаваемую из поколения в поколение его предшественниками, кладбищенскими стражами, берданку, которая меткостью не обладала ну просто никакой, зато бабахала устрашающе, и вышел на крыльцо.

Светила полная луна, все было отлично видно. Пес продолжал надрывно лаять.

Сторож был уверен, что пес почуял не просто воришку, который явился стащить то, что оставляют на могилках родственники усопших, а какого-нибудь вандала – проще говоря, осквернителя памятников. А то и безбожного мерзкого сатаниста, который вознамерился принести на свежей могиле в жертву бродячего кота или собачонку, чтобы снискать себе благоволение врага рода человеческого, как испокон веков называют дьявола…

В эту минуту заслуженный кладбищенский пес перестал лаять, а начал жалобно визжать, и сторож понял, что бедолаге элементарно страшно.

И было с чего! Неподалеку, над могилой, куда только вчера опустили гроб, клубился белесый туман, обвивая памятник.

Пес умолк – видимо, лишился голоса с перепугу.

Сторож, впрочем, сначала не очень-то испугался, а даже обрадовался и включил камеру своего телефона.

Ему приходилось слышать, что иногда на кладбищах происходят удивительные явления, вызванные многочисленными химическими реакциями, происходящими в кладбищенской почве. Разложение тел, соприкосновение продуктов этого разложения с воздухом определенной температуры вызывает или свечение, или появление туманных вихрей. Под действием ветерка они начинают двигаться, принимать самые причудливые очертания, до онемения пугая случайных наблюдателей – и порождая многочисленные слухи о призраках и оживших мертвецах.

Сторож такого никогда не видел и сейчас подумал, что ему здорово повезло, потому что удастся диковинное явление запечатлеть.

Через минуту он так уже не думал, а мечтал лишь не умереть от ужаса…

Туман разметало в разные стороны, а памятник вдруг закачался. Это была обыкновенная жестяная пирамидка, которые ставят на могилках, пока не осела земля. Потом их заменяют более внушительными надгробиями.

Пирамидка подергалась туда-сюда и наконец свалилась набок.

Вслед за этим земля на могиле вспучилась. Комья полетели вверх и в стороны, как будто их кто-то нетерпеливо разбрасывал. Наконец шевелящаяся земля разверзлась, и наружу показалась крышка гроба.

В первую минуту сторожу почудилось, будто весь гроб целиком непонятным образом поднимается из могилы! Однако тотчас он сообразил, что крышка служит просто орудием, с помощью которого кто-то пытается выбраться наверх.

Наконец могила разверзлась, крышка полетела в сторону, и на поверхности возник некто в военной форме и черной похоронной ленте поперек лба.

Бывший покойник медленно повернул голову в одну и другую сторону, как бы осматриваясь. Набрал несколько горстей со дна своей могилы и сунул в карманы.

Потом он перебрался через оградку и зашагал куда-то в сторону.

Потрясенный сторож машинально вел за ним камеру телефона. И смог увидеть, куда труп столь уверенно направлялся.

Оказывается, за канавой, которая отделяла кладбище от окружной дороги, его ждал белый санитарный фургон.

Задняя дверца распахнулась. Тот, кто выбрался из могилы, легко вскочил в фургон, потом высунулся, оглянулся на кладбище и… помахал рукой, прощаясь с местом своего последнего пребывания.

Дверца захлопнулась. Машина тронулась и вскоре исчезла вдали. Направлялась она не в город, а в противоположную сторону, куда-то в область.

Сторож заледеневшими пальцами выключил камеру и вернулся в дом.

Было так страшно, что сторож запер дверь и окна и даже выключил телефон, как будто боялся, что снятая им сцена оживет.

И еще он боялся, что мертвец вернется…

Тот не вернулся.

Только наутро сторож собрался с силами и позвонил в полицию.

Само собой, сначала его рассказ всерьез не приняли. Полицейские только посмеялись, а видеозапись сочли подделкой, которую сторож скачал из Интернета. Вдобавок они начали подозревать его самого в разорении могилы и похищении трупа. И в конце концов его увезли в отделение.

Сторож провел там целый день, уверяя полицейских, что на его мобильнике запечатлена истинная правда.

К вечеру о происшествии стало известно полковнику Грушину, начальнику отдела судебно-медицинской экспертизы. Под его руководством специалисты еще раз посмотрели запись и пришли к выводу, что она ниоткуда не скачана, а сделана именно прошлой ночью и никакой подделки тут нет.

После этого отношение к сторожу мигом переменилось. Его сбивчивый рассказ о происшедшем был не только запротоколирован, но и записан на диктофон и снят на видеокамеру. Телефон с записью у него изъяли, но взамен выдали новый.

Грушин взял со сторожа подписку о невыезде и неразглашении тайны, отправил домой, а потом принялся разыскивать ведущего эксперта своего отдела Николая Сапожникова.

Дело было не только в побеге этого мертвеца!

Ведь той же ночью исчез еще один покойник – с другого городского кладбища. Правда, как именно это происходило, никто не наблюдал, а тем более не снимал на видео.

Гроб остался в могиле, а его обитатель исчез. Около могилы обнаружились следы нескольких человек, которые, судя по всему, и похитили труп. Следы вели к автомобилю, который ждал неподалеку от кладбища. Очень странно, но отпечатки его протекторов совпадали с отпечатками колес «Скорой помощи», которая увезла сбежавшего покойника!

Эти два мертвеца исчезли одновременно… однако они и умерли одновременно – неделю назад!

Беглый труп служил при жизни тюремным надзирателем. Опасный преступник (это его труп похитили неизвестные), осужденный на долгий срок, подкупил надзирателя, чтобы тот помог ему бежать. Но побег раскрыли. И сообщники были схвачены в самый последний момент, когда уже не сомневались в успехе.

Это было чудовищное потрясение для обоих!

У преступника случился инфаркт, и он умер от разрыва сердца. Надзиратель пытался отстреливаться от охраны и был убит.

Трупы спустя некоторое время выдали вдовам, которые их и похоронили. Однако еще до этого, сразу после смерти, оба тела были обследованы для установления причин этой самой смерти, как и положено по закону. Для этого трупы увезли в клинику судебно-медицинской экспертизы.

В тот день дежурным патологоанатомом был Николай Ильич Сапожников.

С убитым все оказалось ясно, а вот сердце преступника, умершего от инфаркта (разрыва сердца, как это называется в обиходе), извлекли для исследования.

И вот сейчас, снова и снова просматривая видеозапись, Сапожников ломал голову, пытаясь понять: каким же образом могли сбежать стопроцентные покойники?! Ну ладно фильмы про оживших мертвецов, ну ладно фантастика, ну ладно столь любимые его сыном повести Гоголя «Страшная месть» и «Вий», – но вообще-то такого не бывает! Это невозможно!

При мысли о Гоголе Сапожников-старший вспомнил, что его сын Серега взял с собой в Казань сборник повестей этого писателя. А также Николай Ильич вспомнил и о том, что ему давно уже следовало бы позвонить сыну и спросить, как он там вообще, одинокий путешественник.

Сапожников нажал в своем мобильном телефоне на клавишу быстрого набора с цифрой 8 – Серега родился восьмого числа восьмого месяца, то есть 8 августа, – но услышал только долгие гудки.

Сын не брал трубку.

– Ну, Серега, ты где?! – нетерпеливо пробормотал Сапожников.

Он хотел перезвонить, но в эту минуту полковник Грушин сказал:

– Интересно бы знать, почему покойников увозили на какой-то загадочной «Скорой». Надеются их оживить, что ли?

Николай Ильич засмеялся, убирая телефон и решив перезвонить Сереге попозже.

Откуда ему было знать, что именно эта загадочная «Скорая» сейчас увозит невесть куда его единственного сына!

* * *

Серега очнулся, но глаза открывать не решался.

Конечно, его можно понять! А вдруг эта жуть, которая откуда-то взялась в купе, по-прежнему рядом?!

Однако он, кажется, находился уже не в вагоне. Грохота колес по стыкам рельсов слышно не было, зато раздавался ровный шум автомобильного мотора. И лежал Серега явно не на полу, а на чем-то прогибающемся и как бы клеенчатом.

Гамак?

Нет, наверное, носилки…

На таких носилках – Серега однажды видел! – несли в «Скорую помощь» внезапно заболевшего соседа.

Противно пахло клеенкой и дезинфекцией.

«Где я? – призадумался Серега. – Неужели после того, как я потерял сознание, меня сняли с поезда, вызвали «Скорую» и теперь везут в больницу?»

Только он хотел открыть глаза и оглядеться, как рядом послышался негромкий мужской голос:

– Как думаешь, он вообще очухается когда-нибудь?

Второй, погромче и погрубее, отозвался сквозь рокот мотора:

– Откуда я знаю! Приедем, в больнице разберутся…

И вдруг заорал:

– О! Смотри! Вот урод! Даже не думал, что такое бы-вает!

– Откуда эта нечисть только взялась? – с отвращением проворчал первый голос. – Не подпускай ее близко – хлопот не оберешься. А ну, отвали, дурная башка! Отвали!

Издали донесся сердитый, захлебывающийся лай, и Серега понял, что урод, нечисть и дурная башка – это пес.

– Надо же, вот чешет! – сказал первый голос. – И не отстает! Прибавь газу!

– Я из этой рухляди уже все выжал, что мог, – пожаловался второй. – Давно пора новую машину получить.

– Да ты не болтай, ты газуй! – заорал первый голос. – Еще, еще!

– Отстал! – удовлетворенно сообщил второй. – Век бы его не видеть.

Некоторое время царило молчание.

Серегу разбирало любопытство, но глаза он по-прежнему не открывал. Изо всех сил уговаривал себя, что пора уже осмотреться, но – не мог решиться, хоть тресни.

– Осторожно! – вдруг взвизгнул первый голос. – Девчонка! Собьешь!

Послышался визг тормозов, машину занесло, Серегу чуть не смело с носилок. Какие-то ремни врезались в тело, и он догадался, что привязан.

Почему? Зачем?!

Осторожно открыл один глаз и вздохнул с облегчением, не увидев того ужасного мертвеца.

Рядом сидел какой-то маленький невзрачный человечек в замызганном белом халате, небрежно надетом поверх клетчатой рубахи, вылезшей из заношенных джинсов.

«Очень странно, – подумал Серега, – медики ведь уже не носят белые халаты. Это раньше было. А теперь у них такие зеленоватые робы… Хотя вроде бы у врачей «Скорой» синяя форма. Или нет?»

Какое-то время он тупо размышлял об этом, а тем временем человек в халате продолжал кричать, высунувшись в окно и придерживая нелепую белую матерчатую шапчонку:

– Ты ее задел! Смотри! Она упала и не двигается!

– Не знаю, – неуверенно отозвался водитель. – Может, и задел! Сама виновата – нечего было лезть на дорогу!

– Она не шевелится! Не встает! – надсаживался врач.

– Ну и что?! – рявкнул водитель. – Предлагаешь остановиться и забрать ее с собой?

– Ну, я не спятил, – пробормотал врач, отодвигаясь от окна.

Серега быстро закрыл глаза.

Это как?! «Скорая» не останавливается подобрать человека, которого сама сбила?!

Происходило что-то непонятное. И Серега почувствовал, что рано еще показывать этим людям, что он очнулся.

А тем более рано начинать с ними разговор!

Это сущие субчики-голубчики. Так Серегин папа называл всяких подозрительных и неприятных особ.

Эти двое были подозрительны и неприятны. Значит, типичные субчики-голубчики!

– Вот совпадение, – проговорил врач, – псина рыжая и девчонка рыжая. Ну прям «Союз рыжих», рассказ Конан Дойла!

И он захихикал.

«Что?! – чуть не заорал Серега. – Вы сбили человека, и вам смешно?»

Может, он и заорал бы, да от ярости в зобу дыханье сперло, совсем как у вороны в басне Крылова.

Хотя у вороны вроде дыханье сперло от радости…

Да не суть важно, главное – что всяко сперло!

– Ладно, хоть целая лежит, – буркнул тем временем водитель. – А то, знаешь, я одно время работал в команде, которая убирает трупы после дорожных катастроф. Если б я до этого не побывал в состоянии клинической смерти, непременно бы со страху снова помер. Вот работка, я тебе скажу! Это мрак… По одной тетке, помню, грузовик с прицепом проехал. Вечером прихожу домой, а она такая на кухне лежит, вся плоская, и на меня смотрит… Сам не помню, как удрал от нее, но бежал быстрей гоночной машины! Только здесь очухался. Устроился в больничке шофером, а домой с тех пор не возвращался. Вдруг она меня все еще ждет на кухне?

Сереге стало очень холодно…

– Ишь ты, чудеса! – удивился врач. – Я ведь тоже в кому впадал – но как раз после дорожной катастрофы. Давно, еще мальчишкой… Ты, между прочим, правду говоришь: от некоторых жмуров и впрямь отвязаться трудно. Я раньше в городе жил. Пошел как-то раз на кладбище – соседка попросила мужнину могилку прибрать. А как раз перед родительским днем такая грязища стояла! Я напролом лез по могилам, иначе не пройти было. Даже не смотрел, куда ступаю. Ну, убрался там, возвращаюсь, оборачиваюсь ненароком – за мной идет девка какая-то. Идет и идет. А лицо все в размазанной косметике… Я такой разозлился и говорю: «Чего пристала? Я таких нерях не люблю!» – «Сам виноват, – говорит она, – это же ты мне на лицо наступил, когда по могилам шлялся!» Только тут я понял, откуда она взялась… И сбежал сюда. Тут, конечно, свои траблы на каждом шагу и свои жмуры, но они ко мне не лезут, а ее я больше не видел, и на том спасибо! Но каждый день, честно сказать, боюсь: а вдруг она меня здесь найдет?

– Я тоже боюсь, – признался шофер.

«Куда я попал?! – в тупом ужасе подумал Серега. – Кто они такие, эти субчики-голубчики?! А может, это юмор у них такой?!»

Очень хотелось думать, что это юмор… А еще больше хотелось думать, что там, в купе, был глюк.

На Серегином месте каждому небось хотелось бы думать именно так!

– Ну, приехали! – вскоре сказал водитель. – Стоп машина!

«Скорая» остановилась.

Распахнулась дверца, и носилки с Серегой куда-то поехали. Он сообразил, что его вытаскивают из машины.

От носильщиков пахло спиртным. Похоже, субчики-голубчики были любителями выпить.

– Поосторожней! – взвизгнул врач. – Землю не рассыпь! Потом хлопот не оберешься.

– Ладно, – буркнул шофер. – Сам знаю.

Потом носилки поплыли – Серегу понесли.

Куда?!

Неведомо…

В эту минуту ремни, которые держали Серегу, отстегнули. Его небрежно свалили с носилок на холодную каталку и повезли.

Вопрос «куда?» по-прежнему стоял на повестке дня, и на него по-прежнему не было ответа.

«Ну и обращение! – подумал Серега зло. – Свалили, будто какое-то бревно бесчувственное! Или вообще как труп!»

И тут его поразила ужасная догадка: «А может, я и в самом деле труп?! Может, я умер в купе со страху и меня привезли в морг?! Хотя нет, я же слышу голоса, я чувствую запахи, я думаю… а трупы не могут думать! – попытался он успокоить себя, но тут же в мозгу обосновалась холодная и беспощадная мысль: – А кто это тебе сказал, будто трупы не могут думать? А вдруг могут? Ты же сам недавно видел – они могут даже смеяться!»

Как бы проверить, жив он или нет? Надо попробовать спрыгнуть с каталки.

Если удастся – значит, он жив. Если нет…

Между прочим, «если нет» ничего не значит. Судя по тому же Гоголю, да и по личным Серегиным впечатлениям, ожившие мертвецы вовсю шляются где им заблагорассудится и даже ездят на поездах!

«Ладно, – угрюмо сказал себе Серега, которому расхотелось ставить опасный опыт с неизвестным результатом, – пока полежу. Посмотрю, что дальше будет!»

Чтобы посмотреть, следовало открыть глаза, и Серега решил это непременно сделать, когда останется один.

Каталка в это время оказалась в каком-то помещении, где стоял затхлый, неприятный запах, словно здесь не убирали и не проветривали лет десять.

А может, и двадцать. Или даже больше!

– Баба Нюра! – крикнул гулким басом шофер. – Гони лифт!

Тишина.

– Баба Нюра-а! – надсаживался шофер.

– Чего зря разоряешься? – сердито спросил врач. – Она же тебя не услышит. Скажи в стенку – монах передаст.

– А, забыл, что у тутошних свои законы! – сказал шофер и глухо пробубнил: – Монах, слышь? Бабе Нюре сообщи, что лифт нужен.

Показалось Сереге, или здание чуть содрогнулось?..

Раздался пронзительный визг – видимо, это спускался лифт. Заскрипели, отворяясь, дверцы. Похоже, тут все механизмы заржавели во времена незапамятные! И никому до этого дела нет.

Серегу вкатили внутрь, причем ногами он уперся во что-то толстое, холодное и упругое. Это неведомое оттолкнуло его довольно сильно, даже каталка немножко отъехала.

Серега приоткрыл один глаз. В лифте было полутемно, в углу горела маленькая красная лампочка, но разглядеть хоть что-то в ее свете было трудновато.

Лифт остановился, Серегу выкатили, ни слова не сказав на прощание бабе Нюре. Впрочем, с ней и не здоровались.

– Ну, куда его? – спросил шофер. – В коридоре оставить?

– Ты спятил! – возмутился врач. – Сказано же было – ни в коем случае в коридоре не оставлять! А вдруг доктор задержится? Еще не хватало, чтобы вся эта братия до него добралась!

– Ладно, вот вроде пустая палата, – буркнул шофер.

Скрипнула дверь, Серегу еще немножко провезли, потом каталка остановилась.

– Ну что, пошли? – сказал врач. – Доктор велел, как освободимся, ехать его папашу караулить на перекрестке за станцией.

«Что ж там за папаша такой у этого доктора, что его надо караулить? – недоуменно подумал Серега. – От кого? Или это его самого надо караулить, чтоб не сбежал?»

– А сам доктор где? – сердито спросил шофер.

– Да не нашего ума это дело! – отозвался врач. – Нам главное – папашу не упустить. Как увидим, сразу доктору позвоним. У папаши «Рено», запомни.

«У нас тоже “Рено”», – вспомнил Серега с тоской.

Если бы их «Рено» не сломался, его бы здесь не было!

– А номер какой? – спросил шофер.

– Да на кой черт тебе номер? В этих местах «Рено» раз в год проедет! – усмехнулся врач. – Ты тут автомобили вообще видел? Наша дохлая «Газель» да «Хаммер» доктора, вот и весь автопарк!

– Есть охота, – проворчал шофер.

– Пока будем ждать – перекусим, – успокоил врач. – Там в рюкзаке бутеры лежат, я видел. И «Фанта».

– Живем! – обрадовался водитель.

Потом хлопнула дверь, и Серега почувствовал, что остался один.

И наконец открыл глаза…

* * *

Тем временем поезд сообщением Нижний Новгород – Казань остановился на станции Суроватиха. На перроне уже собрались пассажиры, ожидающие посадки. Однако тем, кто собрался войти в пятый вагон, пришлось поволноваться: двери не открывались, проводница не появлялась.

Пассажиры были вынуждены заходить через соседние вагоны.

Поезд тронулся, но никто не проверял у вошедших билеты.

Появился начальник поезда. Он прошелся по купе, извиняясь и успокаивая пассажиров.

Проводницы не было.

Начальник поезда расправил скомканный половичок в коридоре и неодобрительно покачал головой, увидев надпись «Погости», сделанную от руки на расписании движения поезда.

Удивился: почему Погости?! Погосты – вот как называлась старая, заброшенная, всеми покинутая станция, которую даже в железнодорожное расписание давным-давно не вносили!

Уж очень страшное у нее было название. Ведь погосты – это кладбища…

А теперь это название вписали, да еще с ошибкой. Почему? Зачем?

И еще начальник вспомнил, что недавно в пятом вагоне был сорван стоп-кран, чтобы остановить поезд на этой станции Погосты…

Он тогда попытался выяснить, кто сорвал стоп-кран, однако проводница клялась, что ничего не знает.

Начальник пообещал как следует наказать ее после прибытия в Казань. И вот теперь она исчезла.

Может, сбежала? Или заболела от страха?

Начальник вспомнил, что мельком видел машину «Скорой помощи», которая стояла неподалеку от заброшенной станции Погосты, а потом, когда поезд тронулся, двинулась вслед за ним по старой проселочной дороге, которая шла параллельно железнодорожным путям.

Может, эту «Скорую» проводница вызвала? Но почему ничего не сказала начальнику?!

– Уволю! – мрачно пробормотал он, вскрывая своим ключом запертое служебное купе.

И тихо вскрикнул…

Проводница лежала на полу.

Вокруг валялись комья сырой земли, от которой несло вонючей гнилью.

Проводница была холодна, недвижима, бледна, глаза закрыты.

Потрясенный начальник поезда поискал пульс.

Пульса не было…

– Она умерла! – воскликнул начальник.

– Все там будем! – пробурчал кто-то рядом.

Начальник поезда обернулся.

Никого.

Послышалось?..

Начальник выскочил в коридор и запер купе.

Его трясло. Он был в ужасе и от этой внезапной смерти, и оттого, что ему показалось, будто это грязная, осклизлая земля, рассыпанная вокруг проводницы, пробурчала: «Все там будем!»

Пробурчала хлюпающим мужским голосом…

* * *

Каталка, на которой лежал Серега, стояла посреди больничной палаты, находившейся в состоянии удивительной заброшенности.

Четыре кровати, ничем не застеленные, с голыми ржавыми сетками, около кроватей – пустые тумбочки с оторванными дверцами и без полочек. Шкафа нет, телевизора нет, даже туалета и душа нет.

Больница была не только заброшенная, но и очень старая. На ее преклонный возраст указывали очень толстые, какие бывают только в старинных домах, обшарпанные стены с обнажившейся кирпичной кладкой и потолок с разводами зеленоватой плесени. Штукатурка с потолка почти вся обвалилась. Деревянный пол местами прогнил. Окно, само собой, без занавесок, краска на рамах вся облупилась, приоткрытая створка висит на одном шпингалете…

И следовало еще сказать спасибо, что уже смеркалось: в солнечном свете картина казалась бы, пожалуй, более безотрадной!

– Ужас какой, – пробормотал потрясенный Серега. – От чего же тут могут вылечить, в такой-то больнице?!

Собственно, это его не должно было волновать, потому что ни лечиться, ни вообще задерживаться здесь он не собирался.

А зачем?! Он совершенно здоров, чувствует себя отлично. Вообще по какому праву его сняли с поезда и куда-то завезли?! Причем все его вещи: и рюкзак, и сумка с подарками для тети Оли, и телефон, похоже, остались в вагоне!

Нет, пожалуй, все это имущество сейчас в «Скорой»! Не его ли бутеры собрались съесть врач и шофер? И не его ли «Фанту» вознамерились пить?

Серега остро пожалел, что не съел и не выпил все сам, пока имел такую возможность.

Да, впрочем, ладно, фиг с ними, с бутербродами и с прочими вещами, но телефон… Серега собрался было позвонить отцу и сообщить, что произошло, – а теперь как звонить?

Пока он об этом думал, внизу послышался шум мотора – это уезжала «Скорая». Потом на минутку стало тихо, потом Серега снова услышал шум мотора.

Приближалась какая-то другая машина.

И вот раздался визг тормозов, хлопанье автомобильных дверей и встревоженный мужской голос:

– Врачи! Скорей! Помогите!

Серега спрыгнул с каталки, осторожно подошел к окну и выглянул.

Он увидел серый автомобиль марки «Рено», который стоял около крыльца.

«Вот, а говорили, что «Рено» тут не увидишь! – подумал он. – Нате вам пожалуйста! Совсем как наш, только серого цвета, а у нас вишневый!»

Рядом с автомобилем стоял высокий мужчина. Он беспомощно озирался, держа на руках бессильно обмякшее тело рыжеволосой девчонки в джинсовых шароварчиках и клетчатой рубашке с длинными рукавами.

Почему-то Серега сразу подумал именно так: «держал тело», а не «держал девчонку». Уж очень у нее вид был безжизненный!

«А ведь, наверное, это ее сбила «Скорая», – догадался Серега. – Субчики-голубчики говорили про рыжую девчонку… Она отлетела на обочину, а этот дядька на «Рено» ехал следом и подобрал ее.

– Эй, да есть тут кто-нибудь?! – закричал в это время мужчина совсем уж отчаянно, водя взглядом по окнам, и вдруг лицо его прояснилось: он увидел Серегу.

– Эй, парень! – позвал он. – Куда все подевались?

– Не знаю, – признался Серега. – Меня самого только что привезли на «Скорой».

– Видел я эту «Скорую», – сказал мужчина, – куда-то помчалась, водитель меня не заметил. Слушай, позови какого-нибудь врача, а? Я девчонку на обочине подобрал. Наверное, ее машиной сбило. Вроде кости целы, но не шевелится. Не то без памяти, не то… – Он перевел дыхание. – Видать, головой о бетонку сильно ударилась. Боюсь, умрет с минуты на минуту! Срочно помощь нужна! Позови врачей, слышишь, парень!

Сереге было ужасно страшно выходить из палаты, но не мог же он уподобиться тем, кто бросил сбитую девочку на обочине дороги!

Вздохнув поглубже, он приоткрыл дверь и шагнул в сумрачный коридор, освещаемый единственной лампочкой, висевшей на голом шнуре.

И невольно ахнул: в коридоре было полно народу!

Правда, народ оказался какой-то странный… Изможденные, измученные люди сидели или лежали вдоль стен, потому что никакой мебели: ни каталок, ни лавок, ни стульев – в коридоре не было.

Сначала Серега перепугался и решил было, что все эти люди мертвы, уж очень бледный вид они имели, но потом обнаружил, что они шевелятся и на него поглядывают.

– Где найти врача? – крикнул он. – Хоть какого-нибудь?!

Люди косились на него, но никто не отвечал.

Серега перебегал глазами с одного на другого и диву давался – до чего же странно они все одеты! Один мальчишка примерно Серегиных лет – лохматый, белобрысый, бледный, босоногий – был в длинной линялой рубахе в горошек, подпоясанной бечевкой, и каких-то нелепых, закатанных до колен штанах. Рубаха мальчишки была запачкана на животе чем-то темно-красным, очень похожим на кровь.

Серега передернулся и отвернулся.

Некоторые сидевшие в коридоре люди оказались в больничных полосатых пижамах, какие Серега видел только в совсем уж допотопных киношках, но большинство были прикинуты совершенно нелепо: женщины в длинных юбках и убогих темных кофтах, на головах платки; мужчины в каких-то дурацких пиджаках… Слово «пиджак», впрочем, к этой одежде не слишком подходило. Мелькали в Серегиной голове варианты «армяк» и «сюртук» – но он затруднялся выбрать, толком не зная значений этих слов.

Местная публика в большинстве своем была босая, но на некоторых оказались сапоги или ботинки, какие только в музее увидишь. Серега разглядел даже нескольких персонажей в лаптях… вот чесслово, вот чем хотите мог он поклясться, что эти люди были в самых настоящих лаптях!

«Тут, наверное, психушка, – подумал Серега с тоской. – Желтый дом! Но с какого перепугу меня сюда привезли?!»

С какого, с какого… С самого настоящего! Наверное, там, в вагоне, при виде ожившего мертвеца он так перепугался, что с испугу сдвинулся и жутко накуролесил. Вот и пришлось вызвать «Скорую» из ближайшей психушки. Не зря он был крепко привязан к носилкам!

Кажется, это называется – зафиксирован.

Вот ужас…

У Сереги слезы подступили к глазам и уже готовы были закапать, но он героическим, просто-таки сверхъестественным усилием воли загнал их обратно.

Он хоть жив, и то ладно! А девчонка, которую сбила «Скорая», умирает!

Серега тоже находился в той «Скорой». Значит, тоже отчасти виноват! Может, эти странные врач и шофер мчались так быстро именно из-за него, чтобы его без промедления доставить в больницу!

Ага, доставить – и одного оставить…

Не в первый раз явилась мысль о том, что здесь все как-то не так, происходит какая-то ерунда, но сейчас было не до размышлений – нужно искать врача.

И Серега его искал, без дураков искал! Пометался по второму этажу, заглядывая во все двери подряд, но видел только пустые, заброшенные палаты, по сравнению с которыми та, в которой оставили его, казалась хорошо оплаченным люксом.

Люди, сидевшие на полу, даже не пытались посторониться при его приближении, он перешагивал и перепрыгивал через их странно обутые ноги.

В одну дверь Серега не попал. Она была заперта. Серега старательно ломился в нее, но никто не отворял. И никто не ответил на его крики «Тут есть врач? Врач тут есть?».

Наверное, врача там не было.

В конце концов Серега выскочил на боковую лестницу и помчался вниз.

Вылетел на первый этаж, огляделся – тут вообще ни одной двери, сплошь обшарпанные стены, но кругом та же картина полного запустения и безлюдья, что и этажом выше, – и вышел на крыльцо.

Мужчина – он был примерно ровесник Серегиного отца – стоял с выражением полного отчаяния на лице.

Девчонка по-прежнему безжизненно висела на его руках.

– Здрасьте, – сказал Серега. – Знаете, тут никого нет, никаких врачей. Я бегал-бегал, но никого не нашел…

Выражение отчаяния на лице незнакомца стало не только полным, но и окончательным.

– А ты кто? – спросил он устало.

– Серега, – представился наш герой. – Сапожников. И зачем-то добавил: – Николаевич.

– Валентин, – буркнул незнакомец. – Федоров. Помолчал и уточнил: – Михайлович.

И они оба, Серега и Валентин, внимательно посмотрели на бледное лицо девчонки, усыпанное меленькими рыженькими веснушками, словно ожидая, что она сейчас откроет глаза и скажет: «А меня зовут Марина!» Или Света, Оля, Катя, Лена, Таня, Зина… ну и так далее – как там обычно девчонок зовут? Имя «Марина» Сереге больше всех нравилось, поэтому он и подумал его первым.

Девчонка, однако, глаза не открыла и не представилась…

– Надо что-то делать, – сказал Валентин. – Только что? Я вообще ни разу не врач! Я метеоролог!

Это было круто… все метеорологи, которых раньше видел Серега, жили в телевизоре на каналах Первый, Россия, НТВ и каких-то там еще, и не столько предсказывали погоду, сколько рекламировали всякую ерунду – то чай, то лекарства. А Валентин был настоящий! И ничего не рекламировал!

Интересно, он как метеоролог в курсе, будет ли в этом году тепло в июле?

Но сейчас, конечно, было не время говорить о погоде. К тому же мадам Жужу, преподавательница французского в школе, где учился Серега, вбила всем в головы, что changement de temps – entretien de sot, то есть говорить о погоде – занятие глупцов.

Нет, нынче не до глупостей!

– А у вас телефон есть? – спросил Серега.

– Конечно, – кивнул Валентин.

– Так позвоните в нормальную «Скорую»! Пусть приедут! Потому что это странная какая-то больница, тут вообще никого из врачей нет! Сидят какие-то люди, пациенты, что ли, а врачей – никого. Я… мне плохо в поезде стало, мне «Скорую» вызвали, но понять не могу, зачем меня сюда привезли!

– Точно, надо позвонить, – сказал Валентин. – Как это я сам не догадался?! Очень уж разволновался! Давай войдем, девочку положим куда-нибудь. А то у меня телефон в кармане, не достать.

Серега придержал дверь и пропустил Валентина.

На счастье, в углу стояла пустая каталка. Девчонку поло-жили.

При этом из большого кармана ее джинсовых шаровар что-то выпало. Два предмета.

Серега посмотрел вниз – и чуть не ахнул.

Одним из них была рогатка!

Если бы кто-нибудь попросил Серегу составить список того, что может выпасть из девчоночьего кармана, рогатка оказалась бы там примерно на двадцать восьмом месте. А может, ей вообще не нашлось бы места в этом списке. Тем более – такой рогатке! Практически профессиональному метательному орудию!

Серега просто-таки облизывался, на нее глядя. Это была старая, заслуженная рогатка! Симметрично расположенные рожки имели строго U-образную форму. Они были обожжены и отшлифованы, но от времени потемнели и приобрели тот благородный вид, который бывает у видавшего виды и знающего себе цену оружия. Жгут сделан из какого-то упругого серовато-желтого материала, но это был не латекс, а что-то гораздо круче! И хоть из этой рогатки явно пуляли много лет, жгут не растянулся и не ослабел.

– Резиновый медицинский бинт, – раздался восхищенный голос Валентина, и Серега увидел, что он тоже рассматривает рогатку. – Сейчас в аптеке уже не продается, но раньше можно было купить легко и просто. Самый лучший жгут из него получается. Практически вечный! А интересно, чем она пуляет? Мы камешки юзали – кругленькие. Толстую свинцовую проволоку гнули и резали. А у нее что – желуди вместо пулек?!

И правда, рядом с рогаткой на полу лежал желудь.

– Вообще, если такая штука влепится в лоб – лоб долго гудеть будет, – задумчиво сказал Валентин. – Как думаешь?

Серега только кивнул. Он просто онемел.

Вот это девчонка! Вот это оружие! Вот это пулька!

Валентин поднял рогатку и желудь и передал Сереге:

– Не потеряй, потом отдашь ей. Бедняга!.. Что ее вынесло на эту дорогу?! Эх, попался бы мне тот гад, который ее сбил и не остановился…

Серега, пряча рогатку и желудь в карман, сконфуженно покашлял, но ничего не сказал. Странно – он почему-то чувствовал себя виноватым, хотя ни в чем виноват не был!

Валентин достал смартфон и начал набирать номер. Но лицо его оставалось хмурым, и Серега понял, что дозвониться он не может.

– Наверное, тут связи нет, – сказал Валентин. – Выйду на крыльцо.

Он вышел, и Серега испугался, что Валентин сейчас бросится к своей машине и смоется отсюда. Избавится от лишних хлопот!

Вдруг сзади раздался короткий и довольно злой рык.

Серега так и подскочил!

Оглянулся – и увидел собачью голову, высунувшуюся из-за угла. Пес был лохматый, рыжий с красноватым оттенком. Необыкновенной красоты! Кажется, эта порода называлась ирландский сеттер. Красный сеттер!

Вообще-то все сеттеры гладкие, но у этого была довольно лохматая голова. Может, какой-нибудь его предок подружился с дворняжкой?

Пес сердито смотрел на Серегу своими большими карими глазами и рычал.

– Ты чего? – спросил Серега, который любил собак и ничуть не боялся их. – Чего сердишься?

Вдруг ему пришло в голову, что именно этого пса видели врач и шофер «Скорой». Они его называли уродом.

Ну и ну, слепые, что ли?! Да он же красавец!

– Иди сюда, – ласково сказал Серега, – ну иди, не бойся, я тебя поглажу! Тебя как зовут, а?

Интересно, хоть один человек получил от собаки ответ на этот вопрос?

Вряд ли… Вот и Серега не попал в число везунчиков.

Пес глянул на него с прежней неприветливостью – и вдруг уставился на стену.

Серега повернулся и тоже посмотрел туда. На стене висел старый пластмассовый градусник, которым измеряют температуру в помещении. Он был практически разбит, трубка наполовину отломана, осталась только шкала с цифрами.

Чем мог градусник так заинтересовать пса, Серега решительно не понимал.

– Ты чего уставился? – спросил он, однако пес не ответил и отпрянул за угол.

Наверное, испугался Валентина, который в эту минуту вернулся с крыльца.

По его унылому лицу Серега сразу понял, что дозвониться никуда не удалось.

– Глухо, как в танке, банке и госбанке, – буркнул Валентин. – Вообще значка сети нет! Интернет тоже не работает, а вай-фай, наверное, в этих краях считается междометием, выражающим восхищение!

Серега хрюкнул.

– Что с тобой? – забеспокоился Валентин. – Тебе плохо?

– Нет, – пробормотал Серега. – Мне смешно! Понимаете, мы в школе французский учим. А по-французски wi-fi произносится не «вай-фай», а «ви-фи». И наша учительница говорит, что это напоминает междометие, выражающее неодобрение. Ви-фи, фи-фи, понимаете?

Валентин ухмыльнулся:

– Да, правда похоже на фи-фи… Ну ладно, о лингвистических тонкостях мы в другой раз поговорим, ага? А сейчас… Вот что, Серега Николаевич. Сейчас давай поступим так. Я поеду по направлению к Нижнему и буду искать зону дозвона. Вызову помощь и вернусь!

– Слушайте, а почему мы не можем поехать с вами? – так и подпрыгнул Серега. – Положим Марин… в смысле, девочку эту на заднее сиденье, а я сяду рядом, буду ее придерживать, чтоб не свалилась. Так же быстрей будет! А то пока вы вызовете «Скорую», пока она приедет…

– Эта здравая мысль мне тоже приходила в голову, – кивнул Валентин. – Но как пришла, так и ушла. Понимаешь, я просто боюсь за девочку. Вдруг у нее перелом основания черепа? Или позвоночник сломан? Тогда ей полная неподвижность нужна! Достаточно я ее таскал, возил… Лучше пусть лежит на каталке. А ты за ней присмотри, Серега. Я мигом вернусь!

Сереге послышалось собачье тявканье. На сей раз совсем не злое, а тоскливое.

Даже с подвыванием!

Если бы Серега был псом, он бы тоже сейчас тоскливо затявкал и даже начал подвывать, потому что ему ужасно не хотелось, чтобы Валентин уезжал! Но он не был псом, это первое, а во-вторых, стыдно распускать нюни перед этим человеком, который смотрел на него с надеждой, как на равного себе, как на тоже совсем взрослого.

– Ладно, – тихо сказал Серега. – Давайте поезжайте… Только возвращайтесь скорей, пожалуйста!

– Слово даю, – внушительно сказал Валентин и выскочил на крыльцо.

Хлопнула дверца, взвыл мотор, потом он затих – и Серега остался один.

* * *

Николай Ильич Сапожников, прижав трубку к уху, в очередной раз слушал длинные гудки. Телефон Сереги не отвечал, хоть тресни! Сначала Сапожников ругался на растяпу сына, потом ругаться перестал и начал потихонечку Серегу упрашивать:

– Ну Серега, ну сынуля… ну возьми трубку! Ну возьми!

Вот уже два часа Сапожников-старший не мог связаться с младшим, и ему было очень не по себе. Николай Ильич всегда посмеивался над женой, которая сразу начинала воображать всякие страсти-ужасти, если сын где-то задерживался, но сейчас почему-то было не до смеха. Ничего не мог с собой поделать: мерещилась какая-то отвратительная ерунда.

Крушение поезда, например. Или нападение террористов, захват заложников… В общем, всякие страсти-ужасти, которые очень мешали сосредоточиться на работе.

Работа состояла в том, что Николай Ильич в двадцатый или тридцатый раз перечитывал акты вскрытия трупов заключенного и надзирателя – и снова убеждался, что не ошибся: оба были безнадежно мертвы.

Мертвы… но один был похищен из могилы, а другой сбежал…

Зачем похищен? Как сбежал?!

– За-га-доч-но… – задумчиво повторил Сапожников и только протянул руку, чтобы опять нажать на цифру 8 на клавиатуре своего мобильного, как этот самый мобильный разразился звонками, а на дисплее высветился номер.

Серегин номер!

Николай Ильич сказал радостно:

– Ага!

Слава богу, нашелся! Теперь вполне можно успокоиться и изругать Серегу за то, что заставил отца нервничать.

– Ну, попадись ты мне только… – сказал он грозно, нажав на клавишу ответа.

– И что будет? – отозвался насмешливый голос.

Голос был не Серегин. Незнакомый мужской голос!

– Кто это? – быстро спросил Николай Ильич. – Почему вы звоните с этого номера? Как к вам попал телефон моего сына?

Вообще-то он понимал, что задает дурацкий вопрос. Как-как… да вот так! Растяпа Серега где-то посеял свой мобильник (между прочим, уже третий по счету!), этот незнакомец его нашел, просмотрел адресную книгу, увидел контакт под названием «Папа» – и позвонил.

Теперь последует одно из двух.

Первый вариант – незнакомец благородно сообщит, как его найти, чтобы он мог безвозмездно, то есть даром, вернуть растяпиному папе телефон.

Второй вариант – незнакомец не захочет возвращать телефон безвозмездно, то есть даром, и назовет сумму, за которую готов с ним расстаться. А растяпиному папе придется решить, стоит ли бэушная и изрядно покоцаная Серегина «Нокия» того, чтобы выкладывать за нее какие бы то ни было деньги.

Однако Сапожников ошибся.

Незнакомец предложил третий вариант!

– Этот телефон я у вашего сына забрал, – спокойно сообщил он. – Забрал именно для того, чтобы позвонить вам. Ведь это вы – Николай Ильич Сапожников, проводивший вскрытие тела одного заключенного, умершего от инфаркта во время побега из тюрьмы?

– Что? – растерялся Сапожников. – При чем тут… вскрытие? Где мой сын?

– Ваш сын у меня, – с прежним спокойствием сообщил незнакомец. – А у вас – сердце моего отца.

– Чт-то?.. – с запинкой спросил Николай Ильич.

– Сердце моего отца, – повторил незнакомец. – Меня зовут доктор Краев. Мы с вами отчасти коллеги. Вы – патологоанатом, я – реаниматор… – Он подумал и уточнил: – В некотором роде.

Николай Ильич не понимал, как можно быть реаниматором «в некотором роде». Реанимация, как известно, – меры по спасению человека, который находится в состоянии клинической смерти. Реаниматор пытается восстановить жизненно важные функции организма… Как это делать «в некотором роде»?!

Впрочем, сейчас было не до профессиональных тонкостей.

– Я ничего не понимаю, какое сердце?! – воскликнул он. – Какого отца? Вы сумасшедший?!

– Не больше, чем вы. Скажите, вы ведь захотите похоронить своего сына целиком? Вот и я хочу, чтобы трупу моего отца было возвращено сердце. Пока у него в груди пустота.

– Похоронить сына?.. – пробормотал Сапожников, чувствуя, что у него в груди тоже образуется пустота. – Я захочу похоронить сына целиком?! – И закричал, не слыша своего голоса: – Где Серега?! Где мой сын?! Он жив?! Отвечайте, вы, как вас там?!

– Доктор Краев, – спокойно произнес голос, звук которого казался Сапожникову чудовищным. – Ваш сын жив. И цел. Пока. Вы можете забрать его в больнице неподалеку от станции Погосты. Это на полпути между Нижним и Суроватихой. Вы должны успеть приехать до полуночи. На перекрестке за станцией, рядом со старым указателем, ваш вишневый «Рено» будет ждать машина «Скорой помощи». Она сопроводит вас в больницу. Я тоже приеду туда. Вы передадите мне контейнер с сердцем моего отца – и заберете сына. Но имейте в виду: приехать вы должны совершенно один. Малейшее подозрение, что привезли полицию, да кого угодно, – и вам придется долго собирать тело вашего сына. По частям. Это понятно?

Николай Ильич хотел сказать, что да, понятно, но не смог.

Прошло несколько секунд, прежде чем он смог справиться с голосом и пробормотать:

– Хорошо, я все сделаю. Я… привезу контейнер, я…

– Повторяю: вы должны успеть до полуночи. Иначе я не гарантирую жизнь ни вам, ни вашему сыну. Это понятно?

– Понятно, – отчеканил Сапожников, изо всех сил стараясь отбросить лютый страх за Серегу, попавшего в руки какого-то ненормального.

Нужно сосредоточиться только на том, как умудриться заполучить сердце покойника.

Того самого, который был похищен из своей могилы.

Да, его фамилия была Краев. Так, может быть, доктор Краев и похитил тело своего отца? И только теперь спохватился, что сердце осталось в лаборатории морга…

Ну и что?!

Сапожников вдруг вспомнил, как Серега рассказывал: его однокласснице Юлечке Комаровой дали прозвище Пугало[5], потому что она обожала позвонить кому-нибудь на ночь глядя и страшным голосом провыть в трубку: «Отдай мое сердце!»

Сапожникова передернуло…

Странно, а откуда этот зловещий доктор Краев знает, что у него именно вишневый «Рено»? Следил за ним, что ли?!

Видимо, следил…

И только тут Николай Ильич вспомнил, что его «Рено» – вишневый! – стоит сейчас разобранный в автосервисе!

* * *

Серега остался один – не считая рыжей девчонки, которая неподвижно лежала на каталке.

И не считая пса, который снова высунул голову из-за угла.

Серега вдруг заметил, что у собаки шерсть точно такая же темно-рыжая, как девчонкины волосы.

Красивый цвет. Правда красивый. Вроде бы он называется каштановый.

– Ну, может, познакомимся? – спросил Серега. – Иди, поглажу!

Но пес опять скрылся за углом. Знакомиться он явно не хотел.

Почему? Чем ему не нравился Серега Сапожников?

Да ладно, может, еще передумает!

Серега осмотрелся.

Было как-то нелепо стоять здесь посреди коридора. Тем более что этот коридор первого этажа был куда мрачнее, чем второго! Там хоть люди сидели – пусть и странные, но все же люди. И свет горел – пусть тусклый, но все же свет. Здесь же сплошь глухие стены, безлюдье, ни одной лампочки. За приотворенной уличной дверью темнело. Вот-вот долгие июньские сумерки перейдут в ночь.

Сереге не хотелось оставаться здесь, ну просто очень не хотелось. Тишина, воцарившаяся вокруг, угнетала ужасно!

И эта темнота, которая не просто сгущалась за дверью, а словно бы подступала ближе и ближе…

– Дурак же я дурак! – пробормотал Серега. – Даже не дурак, а просто балда клиническая! Почему я не дал Валентину номер папиного телефона и не попросил заодно позвонить ему, когда связь найдется?!

Со времени отъезда Валентина прошло минуты три, не больше, однако Сереге чудилось, что он стоит здесь минимум три часа. Стоит и напряженно ждет. В ушах звенело от этого напряжения!

Вдобавок начали раздаваться какие-то шаги около стены.

Медленные, усталые, словно бы стариковские… Никого не было видно, но к Сереге явно кто-то приближался.

Кто?! Откуда, с какой стороны? С улицы? От лестницы? Или в самом деле из стены?!

Он вдруг ощутил, как вспотела шея. И тут же холодные капли побежали по спине.

Да, жарко не было – было реально холодно!

И страшно.

Серега рванул к лестнице на второй этаж. И даже запрыгнул сразу на третью ступеньку, как вдруг вспомнил про Марин… ну, про девчонку.

Как ее оставить одну?

Надо уносить с первого этажа ноги и увозить девчонку. Пока он не подошел!

Кто «он»?!

Неведомо. В этом-то и заключался весь ужас.

А если вернется Валентин? Не найдет Серегу – и отправится восвояси?

Надо вот что сделать – надо завезти каталку с девчонкой в палату, где оставляли его самого. Окно как раз на крыльцо выходит, Серега будет сверху поглядывать и Валентина караулить.

Завезти… хорошее решение! Но, чтобы его претворить в жизнь, надо вызвать лифт.

Лифт был в конце коридора. Серега мимоходом удивился, что в таком заброшенном здании вообще есть лифт! И он даже работает! Правда, он был ужасно старый и больше напоминал железную клетку, болтающуюся на цепях. Да ладно, хоть такой есть подъемник, и на том спасибо! Но вот кнопку вызова найти не удавалось.

Он сначала хотел крикнуть, как кричал недавно шофер «Скорой»: «Баба Нюра!» Но вспомнил, что на крик лифтерша не отзывается.

Что посоветовал сделать врач?.. «Скажи в стену – монах передаст».

Серега недолго думая прижался губами к стене и сказал:

– Монах, передайте, пожалуйста, бабе Нюре, что…

– Ладно, – глухо отозвалась стена.

Кто это говорит? Кто?

Тот, кто ходил там, в стене?!

Есть такой смешной мультик: «Тот, кто сидит в пруду». Здесь можно снимать новый мультик под названием «Тот, кто ходит в стене».

Только это будет не смешной, а страшный мультик. Очень страшный. Можно сказать, ужастик.

Юлечке Комаровой он бы, наверное, о-очень понравился, а нормальному человеку – вряд ли! Потому что нормальный человек трясся бы от страха, размышляя: что происходит? Что здесь происходит вообще?!

И мечтал бы удрать со всех ног…

Серега отпрянул от стены и, очень может быть, все же пустился бы наутек, но в эту минуту уютный, толстый женский голос проговорил совсем рядом:

– Вот и я!

Серега оглянулся.

Двери лифта были распахнуты.

Толстенькая – голос ей подходил идеально! – низенькая тетенька в низко повязанной на лоб косынке и грязно-белом халате велела:

– Давай завози девчонку! А пса мне сюда не надо! Пшел! – сердито махнула она рукой.

Серега оглянулся.

– Нет, – сказала баба Нюра, – удрал уже, черт рыжий. Да ты не стой, завози! Лучше до полуночи все твои дела сделать и смотаться отсюда.

– А что будет в полночь? – спросил Серега.

Баба Нюра молчала, затворяя двери.

– Что будет в полночь? – повторил Серега, начиная тревожиться.

– Да я лифт только до полуночи гоняю, – ответила баба Нюра.

– А, ну ладно, за нами еще до полуночи приедут! – сообщил Серега, от души надеясь, что не выдает желаемое за действительное.

– Хозяин этой псины, что ли, должен приехать? – спросила баба Нюра. – Он приедет, не сомневайся!

Серега только глазами похлопал.

Валентин – хозяин ирландского сеттера?! А почему оставил собаку тут, не предупредив Серегу?

Нет, баба Нюра что-то напутала. Ей-то откуда это знать, если Валентин сегодня впервые в этой больнице оказался?!

Конечно напутала! Если она до полуночи работает, неудивительно, что к концу такого длинного трудового дня у нее ум за разум заходит.

В эту минуту лифт остановился, и баба Нюра снова взялась за двери.

На сей раз – чтобы их открыть.

– Скажите, пожалуйста… – начал было Серега.

Он хотел спросить у лифтерши, где тут все же можно найти врача, но та не дала ему и слова молвить:

– Вези ее в пятый угол, понял, парень? Да не мешкай, полночь близка. Когда монах свое дело сделает, попроси, чтоб он тебя по своей лестнице отсюда вывел, иначе…

Она махнула рукой и с угрюмым выражением начала помогать Сереге вывозить из лифта каталку. Затем быстро закрыла двери, и до Сереги долетело прощальное:

– До полуночи смойся!

Лифт заскрипел и загудел – видимо, поехал вниз.

Голова у Сереги тоже скрипела и гудела.

Он даже взялся за нее обеими руками и придержал: крыша определенно съезжала, как бы не остаться совсем без нее!

Постепенно гул лифта и головы утих, и Серега вспомнил, что баба Нюра велела везти девочку в пятый угол.

Чтобы монах сделал свое дело.

А какое дело делают монахи?

Богу молятся. И… отпевают покойников!

Неужели эта рыжая девчонка уже умерла?!

Это ужас… такая хорошенькая, с веснушками… да она симпатичней всех девчонок в его классе!..

И умерла…

Серега от жалости чуть не расплакался. И вдруг его осенило: а что, если монах – это не просто слово, а фамилия? И пишется с большой буквы – Монах.

Например, это вполне может быть фамилия врача.

Тогда надо не слезы лить, а поскорей этот самый угол искать!

Серега огляделся.

Почему-то показалось, что людей, сидящих на полу, стало больше. И если некоторое время назад они смотрели на Серегу без особого интереса, то сейчас он заметил, как блестят их глаза – лихорадочно, возбужденно. Вдобавок люди потихонечку отодвигались от стен и приближались к Сереге. Но почему-то при этом не было слышно ни звука.

Стало реально жутко. И очень захотелось куда-нибудь скрыться!

Серега нашел взглядом дверь комнаты, где оставалась та каталка, на которой его сюда привезли. Она там так и стоит. Еще там есть четыре кровати и четыре тумбочки. Итого девять предметов. Если быстренько промчаться туда, можно всеми этими девятью предметами забаррикадировать дверь изнутри.

Зачем? Да чтобы эти… коридорные… до Сереги не добрались. Забаррикадироваться – и там, за этой защитной стеной, отсиживаться до тех пор, пока не вернется Валентин.

Он вернется, баба Нюра уже сказала, что обязательно вернется!

А когда Валентин приедет, Серега вполне может спуститься к нему по стенке, только чтобы не возвращаться в коридор. Наверняка на стенах такого старинного здания, как это, полным-полно кирпичных выступов, куда можно поставить ногу или за которые удастся уцепиться.

Ну да, ну да… А девчонку, которая лежит не то живая, не то мертвая и у которой, вполне возможно, перелом основания черепа, Серега, спускаясь по стене, под мышкой держать будет?

Или сам сбежит, а ее бросит на произвол судьбы?..

Он вздохнул.

Деваться некуда – придется-таки искать пятый угол. Еще бы знать, что это такое и с чем его едят!

Серега огляделся.

Коридор был прямоугольным. Прямоугольник – геометрическая фигура с четырьмя углами. Каникулы начались не так давно, чтобы Серега уже успел это забыть!

Может, за дополнительные углы сойдут углубления дверей?

Но тогда тут углов двадцать получится! Который именно из них пятый?

– Вы не знаете, где тут пятый угол? – спросил Серега севшим голосом, стараясь не глядеть на больных.

В это время один из них поднял свой костыль и с силой ткнул им в лампочку. Точно попал! Странно только, что все это произошло совершенно беззвучно. Серега думал, лампочка сейчас взорвется, вдребезги разлетится, но она только слегка качнулась – и погасла.

Самое удивительное, что темнее в коридоре не стало, скорее наоборот. Что-то как бы засветилось вокруг…

Через мгновение Серега понял, что это фосфоресцируют глаза людей.

У них, таких разных, почему-то оказались одинаковые глаза.

И вся эта толпа с зеленовато-беловатыми глазами медленно, бесшумно двигалась к Сереге.

– Вы что? – просипел он. Хотел крикнуть, но голос дал петуха. – Вы что?!

Никто не отвечал, но люди со светящимися глазами придвигались все ближе и ближе, тесня Серегу к одной из дверей.

К той самой, которая была заперта, когда Серега тут бегал в поисках врача.

Почему-то он чувствовал, что к этой двери приближаться нельзя. Никак нельзя!

Но они очень старались. Тот, с костылем, даже выставил его, чтобы подтолкнуть Серегу!

Он отпрянул назад к лифту, покачнулся – и в это время что-то тяжело упало на пол.

Серега глянул через плечо.

Оказывается, из стены рядом с лифтом вывалился кирпич. А за ним еще несколько.

Потом… потом из темного отверстия высунулась тощая рука. Длинные пальцы с обломанными черными ногтями вцепились в Серегину футболку и медленно потащили к стене.

Кричать он не мог. И дышать не мог…

Рванулся – футболка затрещала, но вырваться не удалось. Та сила, которая тащила его, во много раз превосходила его силенки!

Серега крепче ухватился за каталку, чтобы удержаться, но вместо этого подтянул ее к себе. И каталка почти прижала его к стене.

– Ты явился… – послышался из стены чей-то голос.

А потом раздался тихий довольный смех. Он становился все громче. Стена задрожала, по остаткам штукатурки пошли трещины, она начала осыпаться, потом вывалился еще кирпич и еще, еще, образовав большую дыру.

Серега разглядел, что этими кирпичами была заложена тяжелая, почерневшая от времени дверь в углу коридора.

Дверь была приотворена. На полу рядом с ней валялся ржавый засов.

– Ты явился! – выдохнула ледяная тьма, что клубилась за дверью.

* * *

– Молотов уверяет, что этой станции нет ни в одном железнодорожном расписании, – сказал полковник Грушин, кладя свой мобильный телефон под ветровое стекло и прибавляя газу. – Нигде в Интернете не нашли даже упоминания о какой-то там больнице на станции Погосты!

Молотов тоже, как и Николай Ильич Сапожников, был подчиненным полковника Грушина. Ему дали задание выяснить все, что можно, о станции Погосты и о больнице, расположенной рядом с ней.

Сапожников молчал, мертвой хваткой стиснув небольшой кожаный футляр с контейнером.

– Зря ты со мной поехал, – наконец сказал он. – Этот доктор Краев велел мне явиться одному.

– Николай, ты мне это уже третий раз говоришь, – сердито сказал полковник. – А я тебе третий раз сообщаю, что доверенности на вождение этой машины у тебя нет, а у меня есть. Еще не хватало, чтобы тебя остановил какой-нибудь ретивый гаец, который решит, что ты ее угнал! Пока будешь с ним объясняться, упустишь время. Лучше скажи спасибо, что у моей жены оказался «Рено»! Правда, не вишневый, а темно-красный, но ночью, как известно, все кошки серы. Надеюсь, и машины тоже.

– Спасибо, – тупо повторил Сапожников.

Конечно, спасибо следовало сказать не только за то, что у жены полковника оказался «Рено» и она без всяких возражений позволила им воспользоваться. Спасибо следовало сказать прежде всего за то, что именно полковник помог Сапожникову добыть контейнер с сердцем!

Совершил, можно сказать, невозможное…

Телефон зазвонил снова.

– Опять Молотов, – сказал полковник. – Ответь ему. И громкую связь включи, я тоже послушаю.

Сапожников с трудом разжал одну руку и взял мобильник.

– Товарищ полковник, – раздался голос Молотова. – Я тут кое-что вспомнил про эту станцию Погосты и про ту больничку. Мне про нее отец рассказывал. Он же врач.

– Работал там, что ли? – спросил полковник.

– На практике был после института. Лет тридцать назад. Или чуть больше. Меня тогда еще и в проекте не было.

– Ну и что он рассказывал?

– Говорил, что там творились очень странные вещи. Когда человек умирал – там почему-то часто умирали больные, – его спускали со второго этажа в подвал, в мертвецкую, на вскрытие. Спускали на лифте. Лифт работал плохо. И каталки с мертвыми ставили рядом и оставляли ждать своей очереди. И бывали случаи, когда мертвые оживали. Первым – один мальчишка, пастушок, которому бык живот пропорол. Ненадолго, правда, ожил, умер вскоре опять и уже не поднялся. Потом другие.

– Что за ерунда! – удивился полковник. – Как могут мертвые оживать? Это только в фильмах упыри, или, как теперь выражаются, зомби, шляются повзводно или даже армиями. А в жизни, извини, такого не бывает. Вот у меня тут профессиональный патологоанатом сидит – ты на сей счет что скажешь, Сапожников?

– Есть такая штука – летаргус, летаргический сон, – нехотя ответил Николай Ильич. – В тяжелой форме он неотличим от смерти. Сейчас перед вскрытием прежде всего делают энцефалограмму и электрокардиограмму, и если есть хотя бы незримые простым глазом признаки жизни, техника их фиксирует. Но тридцать лет назад в провинциальной больнице всякое могло произойти! Раньше случалось, что пациенты выходили из летаргуса во время вскрытия. Я сам этого не видел, но читал о таком.

– Отец тоже говорил: мол, из летаргического сна выходили, – подхватил Молотов. – Но самое удивительное, что это происходило только в одном месте – на втором этаже, в углу около лифта.

– Что, люди часто впадали в летаргический сон? – недоверчиво спросил полковник. – Вроде бы это очень большая редкость…

– А там как раз таких случаев много было, – продолжал Молотов. – Может, это и не летаргус был… может, мертвые оживали, настоящие мертвые! Дважды это произошло на глазах у врачей. Один с ума сошел прямо там. Другой свалился с сердечным приступом. Это как раз был мой отец. А третий врач, совсем молодой, помер от ужаса, но ожил, когда каталку с ним поставили в том самом углу. Это увидела лифтерша – и тоже со страху скончалась. В лифте двое суток пролежала – с тех пор туда никто не решался заходить. Так лифт и стоял без пользы, пока вовсе не заржавел и не перестал работать. Потом комиссия какая-то приехала из Москвы – ну, и закрыли больницу. Этот оживший молодой врач пытался бороться, чтобы больницу оставили. Но напрасно. И ее закрыли, и весь народ оттуда разбежался, и из деревни все уехали, и станции не стало.

– Любопытно, – протянул полковник. – Ну ладно, Михаил, спасибо, что позвонил. Пока!

– Погоди-ка! – вдруг воскликнул Сапожников. – Погоди, Михаил. А твой отец не называл фамилию этого как бы ожившего врача, который не хотел, чтобы закрывали больницу?

– Нет, но я могу позвонить и узнать. Может, папа еще помнит.

– Действуй, – сказал полковник.

Через несколько минут снова раздался звонок и голос Молотова:

– Вспомнил отец его фамилию! Доктор Краев его звали. Доктор Краев!

Голос раздался на весь салон, потому что громкая связь оставалась включенной.

Молотов еще что-то говорил, но тут связь прервалась.

Сапожников снова положил телефон полковника под ветровое стекло.

Оба молчали.

Сапожников крепче стиснул футляр с контейнером, в котором находилось человеческое сердце.

Покосился на полковника. Тот в это мгновение тоже повернул голову.

Они смотрели в глаза друг другу и понимали, что им обоим пришла одна и та же догадка. Догадка нелепая, неправдоподобная, невероятная, невозможная, однако они понимали, что теоретически – теоретически! – возможно все.

– Но если все это правда, – тихо сказал полковник, – мы здорово прокололись.

У Сапожникова мороз прошел по коже…

* * *

Мрак, который реял за стеной, в первую минуту показался непроглядным и бесформенным, но постепенно начинал приобретать некие очертания.

И Серега разглядел, что костлявая рука, которая не отпускала его футболку, принадлежит какому-то высокому человеку с длинными волосами и бородой, одетому в черную рясу.

Рясу носят монахи…

Монах! Тот самый монах, который передавал через стену, что нужен лифт! Монах, к которому его направила баба Нюра!

Так это не доктор…

Это и правда монах!

Монах, который живет в стене!

Живет?.. Или обитает?!

Серега пошатнулся и, наверное, упал бы, но рука держала его крепко. Вдобавок он опирался спиной на каталку, которая, в свою очередь, уперлась в стену и не сдвигалась.

Так что ни падать, ни бежать было некуда.

Захотелось зажмуриться и хотя бы на минуточку представить, что все это снится – как начало сниться в купе, так и продолжает! – но Серега не в силах был отвести взгляд от темных провалов глаз, которые неотрывно смотрели на него.

– Наконец-то ты явился… – повторил монах.

Чем дольше Серега вглядывался в него, тем лучше мог рассмотреть. Вообще как-то мимоходом стало понятно, что темнота почему-то не мешает видеть.

Конечно, можно было запросто умереть от ужаса – и Серега, кажется, чуть было не сделал этого! – но с каждым мгновением он боялся все меньше. На самом деле в монахе не было ничего пугающего!

Ну почти ничего…

Вдобавок с каждой минутой Серега все острее ощущал, что монах ему очень рад – по-настоящему, по-человечески, как другу, – и от этой радости становилось теплей и спокойней.

Вдруг вспомнилось, как прошлым летом Серега и его закадычный друг Валерка Черкизов поехали в Сормово. Это было ужасно далеко, минут сорок на маршрутке от их дома, на другом конце города, в Заречной части!

Они долго-долго там гуляли, по этим незнакомым улицам, чувствуя себя путешественниками в неведомых краях, этакими отважными львами, которые забрели в чужую саванну.

При этом они начисто забыли о времени и вообще обо всем, в том числе о том, что родители не знают, куда отправились мальчишки. Наконец, спохватившись, Серега хотел позвонить папе или маме, но оказалось, что мобильник неведомым образом выпал из кармана. А Валерка свой вообще забыл дома!

Представляя свою печальную участь, друзья возвращались уже не как отважные львы, а как побитые собаки.

Предчувствия их не обманули: Валерке разъяренный отец наподдал-таки по мягкому месту, и очень чувствительно, а Серегу встретил такой скандалище…

Но вот странно: хотя было ужасно неприятно из-за отцовских угроз, хотя Серега еле удерживался, чтобы не заплакать при виде слез перепуганной мамы, хотя ему казалось, что теперь его навсегда лишат всех радостей жизни: в тир не пойдем, в бассейн тоже, покупка нового скейтборда откладывается на неопределенный срок, очередной выпуск «Большой книги ужасов» пока останется в магазине! – все равно, Серега всем существом своим ощущал, что мама с папой не столько на него злятся, сколько безумно радуются, что он нашелся, что он дома, что он стоит тут и выслушивает с виноватым видом все упреки, что он любит родителей и точно знает: они любят его!

Практически то же самое Серега чувствовал и теперь. Все еще тряслись коленки, но страшно уже не было. Казалось, раньше, когда-то давно, он уже знал этого монаха и знал, что его не стоит бояться. Только забыл об этом. А теперь очень рад был вспомнить!

– Ты что, меня ждал? – спросил Серега удивленно.

– А то как же, – сказал монах уже не голосом клубящейся ледяной тьмы, а нормальным человеческим голосом. – Как только предрекли – мол, явится наследок неумытый, чадо из моего седьмого колена, сбросит ковы проклятия, – так и начал ждать.

Серега аж задохнулся от обиды.

Неумытый?!

Да он бы на себя посмотрел, этот монах! Судя по руке, которая вцепилась в Серегину футболку, в последний раз он мылся год назад! Если не больше!

Впрочем, Серега умывался в последний раз тоже давненько. Утром! А теперь уже почти ночь. И чего только с ним не произошло за этот длинный и тяжелый день! Так что, очень может быть, вид у него и в самом деле здорово замурзанный.

Поэтому нечего обижаться на этого монаха, а стоит попытаться понять, что он вообще изрек.

Раньше Серега думал, что у него только аудирование, то есть понимание, французской речи пробуксовывает. Нет – русской, получается, тоже!

«Чадо из моего седьмого колена…»

Это как?!

Серега опустил глаза. Насколько он мог разглядеть, у монаха было только две ноги, а значит, два колена. Не было видно не только седьмого, но даже третьего или, к примеру, пятого…

Ладно, слово «чадо» Серега раньше слышал. Это значит «ребенок».

Но чадо из колена?!

Дома у Сереги была книжка «Мифы античного мира». Из нее явствовало, что детей могут производить на свет не только женщины, но даже мужчины, только особенным образом. Например, громовержец Зевс – главный бог Древней Греции – родил Афину Палладу из головы, а Диониса – из бедра.

Про рождение из колена Сереге читать никогда не приходилось… но, видимо, это возможно, раз монах говорит!

– Седьмое колено – это значит через семь поколений, – послышался за его спиной девчоночий голос, и мальчик резко обернулся.

Рыжая девчонка сидела на каталке свесив ноги и шарила в карманах.

– У меня тут рогатка была, – пробормотала она, поглядывая на Серегу. – Не видел?

И сузила глаза с подозрительным таким выражением…

Серега извернулся зюкой и сунул правую руку в левый карман.

Нормально он это сделать не мог, потому что его по-прежнему крепко держал монах, да и каталка мешала.

Достал рогатку и желудь, протянул девчонке:

– Они у тебя из кармана выпали. Валентин подобрал и мне отдал. Чтоб не потерялись.

– Спасибо, – сказала девчонка. – Очень жалко было бы потерять. Рогатка мне от деда досталась. Я его никогда не видела, но отец передал, когда я только родилась. Это рогатка какая-то историческая, только я не в курсе, что за история. Слушай, а Валентин… Вроде бы я это имя слышала где-то…

Серега смотрел на нее во все глаза, по-прежнему стоя зюкой и чувствуя себя ужасно тупым.

Вот только что эта рыжая лежала практически мертвая – и вдруг сидит как ни в чем не бывало и, кажется, подозревает Серегу в попытке хищения ее собственности, а именно рогатки (одна штука) и желудя (одна штука).

– Валентин, – наконец ответил он, – это тот человек, который тебя подобрал на дороге, когда тебя «Скорая» сбила.

Девчонка несколько раз растерянно моргнула, сморщив веснушчатый носишко, потом лицо ее прояснилось.

– Помню! – воскликнула она. – Шла по обочине, но поскользнулась, чуть не упала, а тут «Скорая» из-за поворота. Я отскочила, но машину занесло, она боком шла на меня, я, кажется, все-таки упала… Больше ничего не помню!

– Валентин сказал, ты об асфальт головой шарахнулась, – продолжал Серега. – Он тебя сюда привез, в эту больницу. А сам поехал за врачом каким-нибудь.

Девчонка снова растерянно поморгала рыжими ресничками.

– Что-то ты гонишь! – сказала она озадаченно. – Чепуховина получается. Сбила меня «Скорая», но подобрал посторонний человек, который привез в больницу, но поехал искать врача где-то в другом месте. Это как?

– Не знаю, – сказал Серега. – Как-то так. Тут вообще все странно… А самое главное – мы думали, что ты уже совсем мертвая!

– Ну, стерво… – проворчал монах и наконец-то отпустил Серегину руку, поэтому он быстренько сменил положение зюки на нормальное. – Стерво мне не по силам.

– Стерво?! – в ужасе прошептал Серега. – Как вам не стыдно! Папа говорит, что материться при женщинах могут только последние отморозки!

Но девчонка почему-то не обиделась на монаха, а захохотала:

– Это не мат! Это очень старинное слово! Стерво – значит мертвое тело.

– Истину речешь, – пробурчал монах. – Ужли оттого столь сметлива, что мужские портки нацепила? Ну и девка нынче пошла – срамно глядеть!

– Пф! – фыркнула девчонка. – А мне слушать такое срамно.

– Востра! – одобрительно усмехнулся монах. – В кого такая уродилась, в тятеньку аль в мамоньку?

– Да говорят, я на папу похожа, хоть я его совсем не помню, – сообщила девчонка довольно равнодушно. – Они с мамой давным-давно разошлись.

– Вот оно что… – молвил монах задумчиво, а потом пояснил Сереге: – Стерво – это когда душа вовсе изошла. И коли она изошла, я ее уже не верну. Тело задрыгается, даже из могилы выйти может и отправиться по свету бродить. Да что толку? Одни страсти-мордасти. А вот покуда душа за тело цепляется, с ней сладить проще. Даже к жизни человека вернуть можно. Уразумел ли, чадо?

Чадо кивнуло, хотя, честно говоря, следовало бы покачать головой. Но монах уже обернулся к девчонке:

– Тебя, дева, нарекли как?

– Меня зовут Малинка, – весело ответила она, улыбаясь темному, исхудалому, измученному и не слишком-то приветливому лицу монаха.

Серега поразился: девчонка не чувствовала никакого страха. Сам он в первую минуту чуть дуба не дал от ужаса, а девчонка болтает так спокойно, словно всю жизнь общалась с этим монахом из стены!

– То есть на самом деле меня Мариной зовут, – объясняла бесстрашная рыжеволосая особа, – но я картавила в далекие детские годы, себя Малинкой называла. Маме нравится… так и осталось.

Серега только головой покачал.

Марина, надо же! Он угадал…

И только тут до него с некоторым опозданием дошел (нет, можно сказать – дохромал!) смысл слов монаха. Про душу, которая цепляется за тело. Про ее возвращение в тело… Это что же, имеется в виду оживление мертвых?! Или монах из комы как-то людей выводит?

Наверное, про это же подумала и Малинка, потому что она уставилась на Серегу вытаращенными глазами.

Глаза были зеленые…

Глаза были зеленые, а Серегина физиономия – он это очень остро почувствовал! – вдруг стала красной.

Почему бы это?!

– Так вот, Малинка, – спокойно продолжал монах, – хоть душу у тебя перехватило от того удара, все же она не хотела тебя покидать. Алкала, чтоб ее обратно позвали. Чуяла она, как сердце твое стучит, и ждала зова. Это самое главное – чтобы стучало сердце. Хоть потихонечку! Я сей стук расслышал – и душу твою окликнул. Остановил и возвратил… Неведомо, как сие сладить способен! Но таково присно: лишь гляну на умершего, абие вижу, стерво это или просто сиромаха впал в сон, схожий с навием, и восстанет.

– Абие… сиромаха… навием… – тупо повторил Серега. – Присно…

Проблемы с аудированием продолжались!

Однако у девчонки никаких таких проблем почему-то не было.

– Это слова из старославянского языка, – пояснила она. – Его все монахи должны знать, на нем ведь Библия написана и службы в церкви на этом языке идут. Абие – скоро, сиромаха – бедняк, навь – смерть. Присно – значит всегда.

– Старославянский язык?! – поразился Серега. – А ты откуда его знаешь? У вас в школе проходят?!

– Нет, у нас только английский, – сообщила Малинка. – Но у меня мама в педагогическом университете работает и как раз старославянский преподает. Мы вообще-то в Нижнем живем, а в Суроватихе лето проводим, у нас здесь дача. Старославянский я, конечно, не учила, это же ужас что такое, у меня уши в трубочку сворачивались, когда мама что-нибудь вслух читала, но сейчас почему-то некоторые слова легко понимаю. Может, они у меня в памяти отложились, а от удара головой вспомнились? Может, у меня вообще прорезались необыкновенные лингвистические способности? Такое бывает, я видела одну передачу… Жаль только, что не по английскому эти способности прорезались. У меня столько трояков!

– У меня тоже, – утешил Серега, но не стал уточнять, что английский у них в школе второй иностранный, а по основному языку, французскому, у него только пятерки. – Но это очень здорово, что у тебя именно старославянский прорезался. Иначе бы мы тут оба бекали-мекали. А теперь ты будешь переводчиком.

– Буду, – согласилась Малинка. – Только переводчик раньше назывался «толмач». От слова «толма» – так. Понимаешь? Переводчик говорил так, чтобы его все понимали.

– Мать честная! – вздохнул кто-то рядом. – О чем же это вы лопочете, чада?! По-аглицки они обучаются, по-франкски… Изобилен белый свет чудесами, воистину так!

Это вздыхал монах, про которого ребята совсем забыли.

– Извините, – смиренно пробормотала Малинка, – это правда, мы заболтались. Вы говорили, будто чувствуете, кто умер, а кто нет. Расскажите хоть один случай, пожалуйста! Это ведь необыкновенно интересно!

«Вот подлиза хитрая!» – чуть не ляпнул Серега.

– Ох, лиса подхибная! – проворчал монах.

– Ничуть я не льстивая! – возмутилась Малинка. – Я правду говорю!

– Так и быть, поведаю одну историю, – смилостивился монах. – Помню, одна баба чреватая разродиться не смогла, да и померла. Схоронить порешили. А муж зело по ней убивался, даже руки на себя хотел наложить с горя. Легко ли: любимой жены лишиться и чадушки долгожданного враз!

Монах по-прежнему сыпал непонятными словами, но Малинка оказалась отличным синхронным толмачом, и Серега все понимал.

– Я говорю: не спеши, подожди! Чую: и она жива, и чадо живо. Вижу: душа ее у изголовья стоит и горькими слезами заливается. Однако ни муж, ни прочая родня мне не поверили. Снесли бабу на погост, зарыли. А я покоя не знал. Спать не мог…

И не выдержал: пошел в ночь после похорон на погост, где бедняжку схоронили. Глядь – а земля словно дышит!

Схватил какую-то палку, начал ковырять землю. И вдруг прибежал муж ее – у него тоже ретивое изнылось. Он догадался заступ прихватить.

Начали вдвоем копать что было сил. Отрыли гроб, сорвали крышку – мать честная! Баба-то родила в гробу! Ребенок живой, а сама она бездыханная лежит.

Ой, как завыл, как зарыдал ее муж!.. Понял, что зря меня не послушал, жену живую похоронил. А теперь она для него словно бы второй раз умерла. Кричит: «Любушка моя ненаглядная! Воротись! Не покидай!»

У монаха прервался голос, а Малинка громко всхлипнула.

У Сереги вдруг сдавило горло.

– Ну, разозлился я, – продолжал монах, – и кричу душе: «А ну, воротись! Не можешь ты мужика и дитятко обездолить! Довольно нагулялась – поди-ка домой!» И в ту же минуту бабенка эта ожила! Глаза открыла, вздохнула… Мужик схватил ребенка, подал жене. Младенчик зачмокал, родители слезы умиленные льют…

А я оглянулся, вижу – вокруг нас на погосте чуть не вся деревня собралась, и братия монастырская, и настоятель с ними… Той ночью он меня и проклял.

– Как проклял?! – в один голос воскликнули Серега и Малинка. И тут же она вдруг взвизгнула:

– Отдай мою ногу!

* * *

– Хотя запросто может быть, что это полная ерундятина, – бодрясь, сказал полковник Грушин.

Сапожников ничего не ответил, только кивнул.

Некоторое время так и ехали – молча.

Город закончился. Вот промелькнул столб с перечеркнутым красной линией названием.

Теперь нужно было сворачивать с шоссе на боковую дорогу, идущую параллельно железной, и там искать перекресток, где доктор Краев ждет сердце своего отца.

– Останови-ка, товарищ полковник, – сказал Николай Ильич.

– А что такое? – насторожился тот.

– Ну что-что – выйти надо на минуточку, – буркнул Сапожников. – Не понимаешь, что ли?

«Рено» остановился, Сапожников вышел, сделал несколько шагов назад, встал на обочине спиной к машине.

Полковник посмотрел на контейнер, оставшийся на переднем сиденье, и вздохнул.

– Этого не может быть, – сказал он с нажимом, убеждая сам себя. – Не может!

Сапожников вернулся, машина тронулась.

– Что-то стучит, – пробормотал Николай Ильич спустя несколько минут. – Ты слышишь?

– Багажник открылся, – определил полковник. – С чего бы?

– Ты разве не знаешь? – буркнул Сапожников. – Замок на багажнике – слабое место всех «Рено». Я свой два раза менял. Закрой скорей, а то нервы измотало.

Полковник вышел, захлопнул багажник… и в это же самое мгновение автомобиль стремительно помчался вперед.

– Коля! – крикнул он изумленно. – Ты с ума сошел?!

Но вопросы задавать было уже некому и ждать ответа тоже не от кого.

Итак, Сапожников все же решил выполнить хотя бы одно условие доктора Краева – приехать одному.

Теперь Грушину придется возвращаться пешком. У него нет ни машины, ни телефона, который так и остался под ветровым стеклом.

– Вот гад! – выдохнул полковник бессильно. – Только вернись – выгоню вон со службы!

Он выругался и, сделав несколько шагов к городу, обернулся в ту сторону, куда умчался Сапожников.

– Ты только вернись, Николай! – пробормотал полковник умоляюще. – Очень тебя прошу…

* * *

Серега оглянулся – и обнаружил, что за время, пока они болтали, обитатели больничного коридора подползли совсем близко. Один из них оказался рядом с Малинкой и цапнул ее за ногу.

– Цыть! – взревел монах, взмахнул рукой – и всех размело по их прежним местам.

Он пристально посмотрел на Малинку:

– Ты их видишь?

– Ну да, – кивнула она.

Он недоверчиво покачал головой:

– Но ведь полночь еще не пробило… Чудно!

– Как же я могу их не видеть? – продолжала Малинка. – Какие-то замороченные все, бледные… Больные, что ли? Ты тоже видишь, Серега?

Серега кивнул и спросил:

– А откуда ты знаешь, как меня зовут?

Малинка растерянно моргнула:

– Но ты же сам сказал, что тебя зовут Серега Сапожников… Николаевич!

– Это я Валентину сказал, а ты слышала! – догадался Серега. – Лежала как мертвая, а слышала!

– Лежала как мертвая, а на самом деле была живая! – радостно объявила Малинка.

«Нет, это монах тебя оживил!» – Серега хотел восстановить справедливость, но промолчал, чтобы не напугать девочку.

Кому приятно знать, что он воскресший покойник?! Как бы Малинка не начала себя оплакивать!

– Живая-то живая, – сказал монах, – а на тот свет уже собиралась. Я твою душу удержал. Но это уже дело прошлое. А сейчас вам пора уходить отсюда. Не то…

– И правда, пошли скорей, – перебила Малинка, спрыгивая с каталки. – Мне давно пора вернуться. К маме должен был один человек приехать, я вышла его встретить – а тут эта «Скорая»… Мама, наверное, меня сто раз потеряла. А телефон я дома оставила. Мамочка там с ума сходит, бедная… Ой, да ведь уже совсем темно! Как же я дорогу найду?

– Утром отыщешь свою матушку, – сказал монах. – Если в ночи не заплутаешь.

Малинка покачнулась и схватилась за Серегу. Пальцы у нее стали такие же ледяные, как у монаха.

«Здорово она перепугалась!» – догадался Серега, и у него немного полегчало на душе.

Честно признаться, его здорово напрягало, что Малинка такая бесстрашная. Да еще рогатка у нее в кармане!.. В той самой книжке, где Серега вычитал, как Зевс родил Афину Палладу из головы, рассказывалось, что в древние времена жили амазонки – такие женщины-воительницы, которые были храбрее и сильнее многих мужчин.

Наверное, думал Серега, читая ту книгу, амазонки с детства были жуткие уродины, на них мальчишки смотреть не хотели, вот они и разозлились – и решили доказать, что самые крутые.

Но Малинка-то хорошенькая! Ей совсем не нужно быть амазонкой! Она должна быть просто девчонкой, которую охота защищать.

Папа всегда говорил, что сила женщины – в ее слабости. Это тоже такая народная мудрость.

Серега осторожно сжал холодные Малинкины пальцы и спокойно сказал:

– Не бойся. Он хочет нам помочь. Давай делать то, что он говорит, и все будет хорошо.

– Верно речешь, наследок, – кивнул монах. – Идите за мной, чада! По пути вам все поведаю.

Ребята послушно перебрались через поваленные кирпичи в темный провал стены.

Серега оглянулся. Коридорные обитатели снова начали сползаться со всех сторон. Их бело-зеленоватые глаза сверкали все ярче. И такой злобой веяло от них…

Серега передернул плечами: его даже зазнобило.

– Может, каталкой отверстие загородить? – предложил он.

– Каталка их не удержит, – ответил монах. – Но пока не пробило полночь, они вам вреда не причинят.

«Почему полночь? – подумал Серега. – Полночь, как говорится, время мертвецов и привидений. Но они ведь все живые! Больные, странные – но живые! Я их вижу, Малинка видит… Наверное, это все же психушка. И в полночь местные пациенты окончательно съезжают с катушек!»

Объяснение, сказать по правде, было так себе. Хиленькое такое объясненьице…

Но Сереге не больно-то хотелось обо всем этом размышлять. Довольно страшно было – размышлять о том, что тут происходит!

– Что-то я не видел тут часов, – буркнул он, – как они узнают, пробило полночь или еще нет?

– Где бы мы ни были, мы всегда услышим, как бьет полночь, ибо с ней наступает наш час! – сказал монах, и у Сереги от этих слов снова мороз по коже прошел. – Идите, идите, не медлите!

Он проскользнул в дверь.

Следом протиснулись ребята – и Серега даже ахнул, потому что в этой узкой тесной комнатушке без окон оказалось пять углов!

Два самых обыкновенных, прямых, а один острый. В этом углу валялись ржавые цепи и кандалы.

Монах посмотрел в этот угол с ненавистью, и Серега сообразил, что цепи и кандалы совсем недавно были на руках и ногах этого странного человека.

Но цепи и кандалы проржавели и истончились до дыр! Сколько же лет… или столетий? – он здесь провел?

Да кто угодно уже умер бы! Почему он жив?!

Или… он не жив? Или все здесь не живы? Серега все же умер в купе, Малинка погибла на дороге?.. А все происходящее и эти разговоры про возвращение душ – их посмертный бред? И они уже на том свете? И Серега никогда не увидит родителей, а Малинка – свою маму?!

– Погоди, – сказал вдруг монах, хотя ни Серега, ни Малинка никуда не шли, а стояли и озирались. И Серега снова поразился тому, что все отлично видит в непроглядной тьме.

Да и Малинка тоже все видела!

Каким образом?!

– Погодите-ка, – повторил монах. – Сначала мне вам кое-что дать в дорогу надо.

С этими словами монах подошел к небольшому сундуку, стоявшему в углу, поднял крышку и зачерпнул оттуда горсть чего-то тусклого, вроде плоских камешков каких-то, и велел:

– Подставляйте чпаги в портках, чада.

– Он говорит, карманы подставляйте, – перевела Малинка. – В джинсах.

– С собой возьмете, – кивнул монах. – Пригодится!

– Зачем мне какую-то грязь с собой тащить? – поежившись и глядя на камешки с опаской, сказала Малинка, озвучив заодно и Серегины мысли.

– Верно говорят: у бабы волос долгий, да ум короткий, – пробормотал монах. – У девки то же самое. Хороша грязь! Это ж серебряные монеты!

– Не хочу я эту гадость брать! – сердито буркнула Малинка.

А Серега смотрел на ее волосы.

Очередная народная мудрость, которую он только что узнал, ему понравилась, однако у Малинки волосы были не долгие, то есть не длинные, а довольно короткие. Темно-рыжие, блестящие, слегка вьющиеся.

Со смешными кудряшками на висках…

– Ну, будь по-твоему, дева, – вздохнул монах. – Не хочешь портки пачкать – не надо. Поди сюда, наследок! Эй, уснул никак? – В его голосе Сереге послышалась насмешка. – Не спи, волкодлак загрызет!

– Какой волкодлак? – озадачился Серега, исключительно из вежливости подставляя карман под чумазый и довольно тяжелый груз.

– Самый обыкновенный, – пояснил монах. – Оборотень!

– Ага… – слабым голосом отозвался Серега, который очень мечтал выключить мозг, чтобы не думалось обо всем этом – непостижимом и невесть откуда взявшемся.

Знать бы только, где найти выключатель!

– Эх, что за чпага нынче пошла?! – сокрушался монах. – Одна жменька только и помещается. Да ладно, сколько ни есть, а все богачество. Береги его, не растеряй!

Захлопнул сундук и усмехнулся:

– Вот бы настоятель локти кусал, коли бы видел, как я его добро разбазариваю! Ну, он-то безвозвратно окочурился, теперь на том свете ему черти крепко пятки смолят да огнем палят!

– Слушайте, – озадаченно сказала Малинка, – я вообще не понимаю… В ад попадают грешники, так? А настоятель – он же священник, как же он может быть грешником?!

– Все верно, – кивнул монах. – В давние времена здесь стоял хороший монастырь. И настоятелем был истинно святой человек. Отец Серафим его звали. Моя матушка хотела меня в монахи отдать, а отец Серафим противился, говорил, что я не для монастырской, а для мирской жизни создан. Больно уж, сказывал, много страстей Федьку обуревает! Меня, значит… При монастыре раньше сад был – глазом не оглядишь! Тут я и садовничал, а в деревню лишь изредка хаживал. Деревня тогда называлась Гости. Потом уже ее стали Погосты звать, ибо кладбище расползлось и всю деревню поглотило.

– Погосты! – ахнул Серега. – Погосты, а не Погости!

– В гости волей ходят, а не насильно волокут, – невесело усмехнулся монах. – Но помер святой отец Серафим от морового поветрия. Он отправился в рай, а в монастырь явился сущий аггел[6].

Был он чужой человек. По крови русский, а по нраву сущий гарип, чужак-иноземец! В то время иезуиты[7] пытались овладеть нашими душами, насадить в России свою лживую веру. Матушка-императрица Екатерина их в Россию не пускала, зато сынок ее, Павел Петрович, для них готов был двери распахнуть. Некоторые из них наползли в эти края и успели кого-то в свою веру обратить. Среди таких был и наш настоятель.

Потом пришел к власти император Александр Павлович и всю эту шушеру иноземную разогнал. Кто бежал, кто покаялся, а кто и затаился. Вот и наш настоятель затаился в монастыре…

И с тех пор пришла к нам беда. Всю братию он разогнал, оставил только своих приспешников, а когда узнал, что я мертвых насквозь вижу, испугался, что я ему помешаю морок на добрых людей наводить! Оклеветал меня перед людьми – мол, я пособник дьявола, а сам-то он и был дьявола пособник!

Он страшной силой владел… Умел горстью могильной земли упыря призвать куда угодно, хоть за версту от могилы его!..

Проклял он меня, потом насильно в монахи иезуитские постриг да замуровал заживо вот в этой келье с пятым углом. Он эту келейку нарочно приказал выстроить, ибо у них, у слуг дьяволовых, пятый угол – место встречи с их господином, врагом рода человеческого! Келью запер, да еще и кирпичом заложил.

Да только позабыл настоятель тут свой заветный сундучок. Замуровал его около меня. Вот небось бесился, когда хватился!

Монах взглянул на Малинку:

– Не передумала? Может, прихватишь горсточку серебра?

– Не хочу, – отпрянула она. – Золото я бы взяла, а это нетушки!

– Ну, будь по-твоему, – кивнул монах. – Однако же заболтался я с вами, чада мои. А ведь до полуночи уже всего ничего остается. Пора нам!

Он вышел из кельи.

Серега двинулся было за ним, но Малинка схватила его за руку:

– Ты ему веришь? Ты во все это веришь?

Голос у нее дрожал.

Сереге ужас как хотелось сказать храбрым голосом, мол, все это полная чухня и сказки, но он не любил врать без особой надобности, а потому кивнул:

– Да, а ты?

Малинка вздохнула и призналась:

– Я тоже, но это такой ужас!

* * *

Сапожников проехал покосившийся указательный столб с табличкой «Погосты» и обнаружил небольшой перекресток проселочных дорог.

– Здесь, что ли? – пробормотал он, медленно разворачивая автомобиль и пытаясь хоть что-нибудь разглядеть в темноте. – Что-то не видать встречающих…

В это мгновение зазвонил телефон. Николай Ильич выхватил трубку из кармана.

Серегин номер!

Но он знал, что звонит не Серега.

– Слушаю.

– Вы где, Сапожников? – спросил голос, который Николай Ильич слышал только раз, но запомнил на всю жизнь.

Голос доктора Краева.

– На перекрестке, – сообщил он. – Но я тут один. Никакой «Скорой» не видно.

– То есть как? – озадаченно спросил доктор Краев. – Странно… Какая-то накладка. Ладно, стойте где стоите, я буду через несколько минут. Не выключайте фары, пока я не перезвоню.

Разговор прервался.

Сапожников откинулся на спинку сиденья, пытаясь составить хоть какой-то план действий. Но это было невозможно, пока Серега в руках этого сумасшедшего.

Ему было спокойнее думать, что доктор Краев сумасшедший, чем верить хоть одному слову из того, что рассказывал отец Молотова.

Ждать пришлось недолго – буквально через пять минут телефон зазвонил.

– Выключите фары, – приказал доктор Краев.

Сапожников послушался, и тотчас рядом оказался большой автомобиль с мощными фарами, заливающими все вокруг ослепительным светом. Кажется, это был «Хаммер».

– Отлично, что успели до полуночи, – сказал доктор Краев. – Выходите из машины. Не забудьте контейнер. Давайте быстро! Надеюсь, вы один?

– Один, – буркнул Сапожников, подумав о полковнике Грушине, который сейчас блуждает где-то в темноте на выезде из города.

Сапожников заглушил мотор, взял ключи и полез из машины. В последнюю минуту он заметил телефон Грушина, так и лежавший под ветровым стеклом, и спрятал его в нагрудный карман ветровки.

Сапожников встал около машины, ожидая, что ему сейчас скомандуют что-нибудь вроде «руки вверх».

И угадал.

Правда, поднять Сапожников смог только одну руку – другой он держал драгоценный контейнер.

– Идите сюда, дайте мне ключи от вашей машины и телефон, – приказал доктор Краев, остававшийся невидимым из-за ослепительного света. – Телефон сначала отключите. И не дергайтесь, я вооружен.

Из темноты выдвинулась рука. Рука была левая. В правой доктор Краев, видимо, сжимал пистолет.

Сапожников вложил ключи и свой телефон в протянутую руку.

Разумеется, он не стал сообщать, что у него остался телефон полковника. Только мысленно взмолился, чтобы сейчас Грушину никто не позвонил.

Ключи и телефон исчезли в темноте. Рука протянулась снова:

– Контейнер!

Сапожников передал.

Контейнер тоже исчез.

Потом что-то щелкнуло.

– Полезайте в багажник, – приказал Краев. – Я отвезу вас к сыну.

Сапожников повиновался, подумав о том, что багажник нынче за ночь выходит на сцену уже второй раз. Правда, на сей раз главную роль играл багажник «Хаммера».

Он оказался загроможден двумя большими чемоданами, но Сапожникову все равно хватило места лечь, свернувшись калачиком. Он призывал на помощь чувство юмора: никому из его знакомых и даже, очень возможно, самому полковнику Грушину не доводилось лежать в багажнике столь дорогого автомобиля.

Чувство юмора не работало, тем более что дорога была ухабистая и рессоры «Хаммера» мало помогали бокам Сапожникова.

* * *

В эту минуту монах обернулся и позвал:

– Пошли, да шибче!

Он повел Серегу с Малинкой какими-то коридорами, потом начал спускаться по лестнице, предупредив:

– Бережней ступайте, как бы не рухнуло тут все! Монастырь-то еще при Елизавете Петровне построили. Году этак в тысяча семьсот шестидесятом от Рождества Христова!

Ступеньки кончились. Теперь они шли каким-то мрачным коридором. И наконец Серега решился задать вопрос, который занимал его с самого начала:

– А с чего вы вообще взяли, что я ваш потомок? Или этот… наследник?

Монах обернулся на ходу:

– Наследок, истинно! Ведь пока ты не появился в этих стенах, цепи с меня не падали! Я шевельнуться не мог! Стоял тут, стоял годы да века – ни живой, ни мертвый. О смерти мечтал как об избавлении! Монастырь постепенно забросили, долго-долго слышал я лишь клекот гавранов да волчий вой. Ну, иной раз гости с погоста забредали молить меня их души покликать… Да только все было напрасно. А потом вновь стали долетать до меня и человеческие голоса. Понял я, что в России все наперекосяк пошло, от веры отказались, безбожие воцарилось. Монастырь разрушили, колокольню разобрали на кирпичи, колокол увезли невесть куда, а в этом здании, где прежде кельи монашеские были, устроили больницу. Старинные стены продолбили – подъемник сладили, тетя Нюра его водила вверх-вниз… Только кто ж больницу ставит на погосте?! Люди тут умирали почем зря, потому что дух нежилой. Однако в ту пору вернулась ко мне прежняя моя сила, умение мое видеть, кто из больных уже мертв, а кто еще жив! Начал я кричать в стене, биться в своих цепях. Хотел людей вразумить, чтоб не хоронили живых, да только страху необоримого на всех навел. Со страху кое-кто из больничных служителей даже помер, когда увидел, как некоторые больные поднимались. Был, помню, там один пастушок – Петькой его звали, – ему бык брюхо пропорол. Я его поднял из гроба, да, беда, ненадолго… Народ вовсе перепугался, начали больницу закрывать. Однако был там один доктор, которого я тоже к жизни вернул. Он не побоялся меня послушать. Не побоялся поговорить со мной. Я ему все рассказал – и про себя, и про настоятеля. Поведал ему проклятие, которое меня на века к месту пригвоздило. Про тайную колдовскую силу настоятеля поведал. И про свою… Он живо смекнул, что за сила у меня! Понял, что я могу позвать человека из небытия! От могильной-то земли кто был упырем, тот упырем и останется, все про себя позабывшим, а от моего зова может сердце забиться и…

Монах внезапно осекся, оглянулся:

– Эй, чада, не отставайте! Напугал я вас? Ничего, все подлинные ужасы у вас еще впереди!

Малинка споткнулась.

Ей было страшно.

– И все-таки я не пойму, – упрямо сказал Серега, стараясь не подавать виду, что ему, может, еще страшней. – Почему вы уверены, что именно я ваш потомок? Может, это Малинка! Мы ведь практически одновременно здесь появились!

Монах снисходительно хмыкнул:

– Нет, это истинно ты! Вот скажи – имя фамилии твоей какое?

Имя фамилии?! Это еще что такое?!

Но тут же Серега вспомнил, как мадам Жужу на одном уроке рассказывала про «ложных друзей переводчика». Так называются иностранные слова, которые совпадают с русскими по произношению, но имеют совсем другое значение.

Например, пижон у нас – это франт, зацикленный на своей внешности. А во Франции pigeon – голубь. Компас у нас – такая штука, которая показывает север и помогает ориентироваться на местности. А во Франции compas – циркуль. Таких слов довольно много. Ну а famille у французов значит семья, а у нас фамилия – общее название для всего семейства. Имя для фамилии, значит!

– Сапожниковы мы, – солидно сообщил Серега.

Монах нахмурился:

– Сапожниковы? Не то… А еще какие прозванья в роду встречались?

– Мамина девичья фамилия Захаркина. Дедушка, ее папа, рассказывал, что у них в роду из поколения в поколение рождались только сыновья, поэтому фамилия так долго существовала, а потом родилась мама и ей пришлось сменить фамилию, когда она за моего папу замуж вышла. Поэтому я Сапожников, а не Захаркин.

– Захаркин! – хихикнула Малинка. – Хорошая фамилия! Только смешная.

– Конечно смешная, – согласился монах. – Только не Захаркины были твои предки! Не Захаркины, а Знахаркины!

– Знахаркины… – повторил Серега как зачарованный, и внезапно ему вспомнился один разговор взрослых, который он слушал вполуха, ничего не понимая и почти засыпая.

Дед, мамин отец, рассказывал, будто после революции у их семьи были серьезные неприятности, потому что в их роду были знахари, а за такое непролетарское происхождение в те времена могли и к стенке поставить…

И только теперь до Сереги дошло, что это значило. Его предкам пришлось фамилию сменить! Убрали в ней одну букву – и спаслись от неприятностей, а может, и от смерти.

– Погодите, – сказала Малинка задумчиво. – Вроде бы монахам жениться не разрешается. Как же у вас могли оказаться потомки?

– Я ж не родился в рясе да клобуке[8] – меня иезуит силком постриг, – повторил монах. – А до той поры была у меня любимая… Мать ее знахарством промышляла, на всю округу славилась, Марьюшку мою так и записали в бумаги, когда чиновники приехали перепись проводить: Марья Знахаркина. Коли я женился бы на Марьюшке, она стала бы Савельева. Так и дети, и внуки наши звались бы. Но я не успел на ней жениться: заковал меня настоятель в цепи! Родился у Марьюшки сын без отца – и его стали кликать Знахаркиным. А мне заповедал злобный колдун-иезуит стоять ни живым, ни мертвым, покуда не явится наследок неумытый, чадо мое от седьмого колена, и в ночь купальскую не…

Тут монах осекся, помолчал, вздохнул и обыденным голосом сообщил:

– Пришли мы. Прощаться будем.

Они стояли перед маленькой, низенькой дверкой. Монах протянул руку – и дверка начала медленно приотворяться.

В жизни Серега не слышал такого громкого скрипа, какой издавали петли этой двери! И открылась она всего на чуточку. Наверное, отвыкла это делать за те несколько лет, а может, десятилетий, а то и столетий, пока была накрепко заперта!

Вдруг Малинка вскрикнула и согнулась, держась за ногу.

Чуть приподняла штанину шаровар и стала озабоченно осматривать левую щиколотку.

На ней была небольшая ссадина.

– Где-то поцарапалась? – спросил Серега.

– Это меня тот поцарапал, ну, который наверху за ногу схватил, – с досадой сказала Маринка. – У него не ногти, а когти! Надеюсь, никакую инфекцию не занес, а то щиплет все сильней да сильней.

– Конечно, хорошо бы пластырем заклеить, а то носком еще больше натрешь, – сказал Серега, рассматривая тонкую загорелую щиколотку. В смысле, царапину на щиколотке… – Вот интересно, тут вообще лекарства есть? Аптечка, может, какая-нибудь завалялась?

– Тут ничего нет, – мрачно сказал монах. – Никакого зелья целебного. И врачи, и хворые, и служители давно разбежались, остался только доктор Краев…

– Краев? – повторила Малинка, внезапно насторожившись.

– А что? – быстро спросил монах. – Неужто ты его знаешь?

Малинка пожала плечами и отвела глаза:

– Просто слышала где-то эту фамилию, вот и все.

Серега подумал, что монах все же странные вещи говорит: как же больные и служители разбежались, когда в верхнем коридоре народищу полно, а лифт исправно гоняет баба Нюра?!

– Может, у бабы Нюры пластырь найдется? – пробормотал он.

– Нет, милок, – вздохнул монах, – нету у нее ничего. К тому ж супротив сего перечеса никакой пластырь не поможет. Теперь вам надо из монастырского леса убраться до полуночи. Со всех ног бегите!

Он вытолкнул сквозь узкую дверную щель Малинку, а Серегу на миг придержал за плечо:

– Послушай-ка, чадо ты мое родимое! Хоть ненадолго, а дал ты мне свободы. Я б за то в ножки тебе поклонился! А уж коли ты меня от жизни моей неживой избавишь, век на небесах за тебя молиться буду. Благодарен тебе останусь и за гробом, ты это запомни! Но… коли увидишь меня в лесу – беги от меня со всех ног! Спасайся! И от всех – от всех других. Всех берегись – знакомых, незнакомых… Понимаешь? Мы все вам чужие. Мы вам враги… Вот разве что животные людям верны остаются. Тем, кому служили раньше. И даже тем, с кем враждовали… Вообще у зверей там свои законы, нам непонятные! Собираются они в купальскую ночь к людям, из таких далей приходят, что ни в сказке сказать! Зверей не бойся, а людей – тех опасайся! А еще… а еще на нее посматривай… Дай-то Господи, чтобы я ошибся, но…

В эту минуту Малинка громко вскрикнула, и монах, прощально взглянув своими темными, мрачными глазами в глаза Сереге, толкнул его так, что он вылетел в коридор как пробка из бутылки, практически ничего не поняв из того, что только что услышал.

Тем временем Малинка уже добежала до двери, ведущей на крыльцо, и распахнула ее. И замерла, глядя на два автомобиля, которые подлетели к крыльцу один за другим, ярко освещая фарами двор и свистя тормозами.

Первым автомобилем был уже знакомый Сереге серый «Рено» Валентина, а следом за ним примчалась не менее знакомая «Скорая», при виде которой Сереге захотелось куда-нибудь деться и сидеть там как можно дольше.

Не высовываясь…

Он дернул Малинку за руку и заставил спрятаться за дверью.

Не слишком надежное укрытие, но лучше, чем ничего.

– Ты что?! – протестующее взвизгнула Малинка. – Там врачи!

– Там «Скорая», которая тебя сбила, – буркнул Серега. – И бросила на дороге. От этих… субчиков-голубчиков лучше держаться подальше.

Захлопали дверцы автомобилей, и Валентин возмущенно крикнул:

– Какого черта вам от меня надо? Зачем вы за мной гнались? Вы меня с кем-то спутали!

– Ничего мы не спутали! – отозвался голос «врача». – Сказано было – стеречь папашу. Сказано было – папаша приедет на «Рено», будет про мальчишку говорить. Ты приехал…

– Да я никакой не папаша! – перебил его Валентин. – Я даже не женат еще! Я просто искал больницу, а вас остановил, потому что сбился с дороги и хотел спросить как нормальных людей, а вы…

– С нормальными людьми тут напряженка, – ухмыльнулся шофер. – Значит, говоришь, не папаша? И парень, которого мы с поезда сняли, не твой?.. Ну и ну!

– Да, промахнулись мы, – сказал «врач» обескураженно.

– Это ты промахнулся! – зло крикнул шофер. – Ладно хоть, что доктору еще не позвонил, не обрадовал! А то бы он быстренько отправил нас к нашим теткам!

– Ну не позвонил же! – простонал «врач». – Он и не узнает, как мы лажанулись. Только бы этот не разболтал…

Он кивнул на Валентина.

– Не разболтает, – пообещал шофер. – Заходи сзади, хватай его, пока не сбежал! А я монтировочкой приложу. Чтоб помалкивал!

– Эй вы, отвалите от меня! – закричал Валентин.

И в это время раздался свирепый собачий лай. А потом «врач» и шофер истошно заорали.

Серега не выдержал и выглянул из-за двери.

Выглянул – и ноги стали совсем ватные. Он плюхнулся на пол и зажмурился.

– Ты чего? – испуганно спросила Малинка. – Тебе плохо?

– Выгляни, – дрожащим голосом попросил Серега. – Только осторожненько, чтоб тебя не заметили. И скажи, чего видишь.

Он слабо надеялся, что ему померещилось, а эта парочка со «Скорой» орет просто так. И лают они сами.

Ну вот захотелось этим странным людям таким странным образом поразвлекаться!

Как гласит еще одна народная мудрость – у каждой пташки свои замашки.

Маринка высунулась было в дверь – и в ту же секунду взвизгнула:

– Голова! Голова!

Значит, не померещилось…

– Тише! – зашипел Серега, хватая девчонку за руку.

Впрочем, можно было не беспокоиться. Тем, во дворе, было не до них.

«Врач» и шофер носились по двору больницы, истошно вопя и пытаясь руками и ногами отбиться от того самого рыжего сеттера, которого Серега уже видел.

Конечно, это не очень-то приятно, когда за тобой гоняется разъяренный пес. Но куда хуже, когда за тобой гоняется одна его… голова!

Да, самого пса не было. Голова его, лишенная туловища, лаяла и металась туда-сюда, снова и снова цапая «врача» и шофера за все доступные части тела. Причем она обладала каким-то немыслимым проворством, в один миг оказываясь в разных концах двора, и улизнуть от нее было совершенно невозможно.

Не трогала она только Валентина, который, такое впечатление, вообще не понимал, что здесь происходит.

Он растерянно озирался, пожимал плечами, глядя на прыжки преследуемых и слушая их истошные вопли.

Или он в принципе не боялся кусающихся и лающих собачьих голов, отделенных от тела, или ничего не видел!

«Не может быть! – изумился Серега. – Но мы же все видим! И я, и Малинка, и они, эти субчики-голубчики. А он не видит. Почему?!»

Впрочем, сейчас это было не главное. Куда важнее, что Валентин здесь, что он вернулся, как обещал, и что у него есть машина, на которой можно отсюда смыться.

Пес, вернее голова, им не помешает, он, вернее она, ну, в общем, они оба слишком заняты тем, чтобы побольней цапнуть этих субчиков-голубчиков.

– Вставай! – Серега дернул Малинку за руку. – Бегом давай, ну!

Ребята выскочили на крыльцо.

Валентин их сразу заметил, но Серега приложил палец к губам, чтобы он не крикнул и не привлек внимание «врача» и шофера.

Впрочем, на счастье, у тех были острые проблемы с головой.

Вернее, острозубые проблемы!

Валентин вытаращил глаза при виде Малинки, но тратить время на ахи-охи не стал. Метнулся к своему «Рено», распахнул дверцы, прыгнул за руль.

Малинка ринулась к задней дверце.

Из кармана шаровар выпала рогатка. Серега подхватил ее и заскочил на переднее сиденье.

Хлопнули дверцы, взревел мотор – и «Рено» унесся в ночную тьму, провожаемый воплями субчиков-голубчиков и отчаянным собачьим лаем.

* * *

На счастье, путешествие в багажнике длилось минут десять, не больше.

«Серега, Серега, ты где? – непрестанно думал Сапожников. – Если нам удастся спастись до того, как этот чокнутый доктор вскроет контейнер, все будет в порядке. Мы попытаемся найти машину Грушина. Или я позвоню полковнику и скажу, где мы, и тогда он пошлет за нами кого-нибудь … Черт, полковнику-то я не позвоню, его телефон у меня! Ладно, я позвоню кому-нибудь из наших, они ему передадут, а полковник всех на уши поставит и нас выручит! Точно выручит!»

Стараясь не думать о том, что произойдет, если «чокнутый доктор» вскроет контейнер в то время, когда они с Серегой все еще будут оставаться в его власти, Сапожников вылез из багажника остановившегося «Хаммера» и огляделся, потирая ушибленное плечо.

Сапожников и Краев находились перед полуобвалившимся крыльцом старинного двухэтажного дома. Неподалеку стоял изрядно побитый фургончик «Скорой помощи».

А рядом творилось что-то невероятное! Два человека – один с монтировкой в руках, другой в грязно-белом халате, надетом поверх одежды, – метались туда-сюда, подпрыгивая и размахивая руками. При этом они пронзительно орали, а иногда лаяли.

Во всяком случае, лай был отчетливо слышен!

– Что здесь происходит?! – заорал доктор Краев. – Почему вы не на перекрестке?!

В ответ раздалась какая-то околесица про другой «Рено» и другого папашу, про какую-то девчонку, про то, что кто-то смылся, а чья-то голова помешала кого-то задержать. Все эти бессвязные и невразумительные вопли прерывались оглушительным лаем, так что Сапожников ничего не понял.

Зато понял доктор Краев. И, похоже, ему страшно не понравилось то, что он понял, потому что он вдруг вскинул пистолет и несколько раз выстрелил по этим двум нелепым прыгунам.

Стрелял он отменно…

Человек в белом халате упал, сраженный пулей в голову. Следом, уронив монтировку, свалился второй – с простреленной грудью. Однако Краев еще дважды выстрелил в разные стороны, как будто незримая мишень металась туда-сюда. Лай раздавался по-прежнему, хотя и отдалялся.

– Удрал! – в сердцах выкрикнул Краев, опустив наконец пистолет с пустой обоймой. Выхватил из кармана платок, вытер лоб.

Сапожникову показалось, будто что-то белое выскользнуло из кармана куртки Краева, вроде бумажка какая-то, но он тут же забыл об этом. Да и не все ли равно, что там выпало у этого маньяка? Не хватало еще услугу ему оказывать! Да пусть хоть все потеряет, как уже разум потерял!

– Ну, его счастье, что мне сейчас не до него, – проворчал Краев. – Откуда он только здесь взялся, вроде не было здесь такого рыжего…

Сапожников стоял столбом. Краев, кажется, совершенно не был огорчен тем, что только что убил двух человек, однако исчезновение какого-то невидимого пса его удручало!

– Чего встали? – крикнул Краев. – Заходите внутрь! Все это не ваше дело!

«Серега, Серега! – с тоской подумал Сапожников. – Что же с нами будет?!»

– Наверх идите! – приказал доктор Краев. – Вон там лестница.

Длинный коридор освещался одной лампочкой, настолько тусклой, что Сапожников едва смог разглядеть облупленные стены. В конце маячило что-то вроде громоздкого лифта, и Сапожников вспомнил рассказ Молотова о лифтерше, которая умерла со страху в этой кабине.

Было неохота ехать в этом лифте… лучше уж пешочком!

Но чем выше Сапожников поднимался, тем труднее становилось дышать. И не то чтобы здесь было жарко, скорее наоборот, откуда-то несло невероятным пронизывающим холодом, – но при этом царила страшная, леденящая духота, как будто кто-то вынимал воздух из груди.

Честное слово, даже в морге, частым посетителем которого – по долгу службы! – был Сапожников, ему не было так безысходно холодно!

Поднялись на второй этаж – и оказались в еще одном еле-еле освещенном коридоре, углы которого тонули в темноте.

– Поверните налево, – приказал Краев. – Идите вон к той двери, рядом с лифтом.

Сапожников послушался – и тут начались какие-то странности.

Около стены никого не было, однако Сапожников не мог там пройти, как будто на полу плотной массой сидели люди или громоздились какие-то вещи.

– Идите посередине, – буркнул Краев. – Осторожней! Не видите, что ли?

– Чего не вижу? – изумленно оглядел Сапожников пустой коридор.

– Ах да! – буркнул Краев и усмехнулся: – Ничего, в полночь увидите. А теперь стойте!

Он осторожно обошел Сапожникова и, не отводя от него пистолета, стал отпирать какую-то дверь.

Идиот! Он что же, решил, что Сапожников сбежит, оставив Серегу в его руках? Детей у него нет, что ли?!

Хотя на какие-то родственные чувства Краев, конечно, способен. Во всяком случае, к своему покойному отцу, которого он, кажется, намерен…

Пока Краев возился с дверью, Сапожников наконец смог его разглядеть. Краев был высок ростом, с темно-рыжими, вернее каштановыми, волосами, зеленоглазый. Он был бы даже красив, если бы не нездоровая, можно сказать – смертельная, бледность и жесткое, угрюмое выражение веснушчатого лица.

Наконец дверь распахнулась.

Сапожников остолбенел.

Перед ним открылась небольшая комната с плотно зашторенными окнами. Посреди стоял стол, а на нем находилось обнаженное мертвое тело, в котором Сапожников сразу узнал труп заключенного Краева.

Грудь его, после вскрытия милосердно зашитая, теперь была снова разверста и источала запах тления.

Покойник лежал на голом столе. Комнату освещали четыре очень толстые свечи, которые, впрочем, уже почти догорели и оплыли, образовав огромные бело-желтые восковые лужи.

Если эти свечи были зажжены прошлой ночью, когда сюда доставили похищенный труп, значит, они горели почти сутки…

– Ну? – нетерпеливо воскликнул Краев. – Что стоите? Вложите его сердце туда, откуда достали!

– Но контейнер у вас, – хрипло проговорил Сапожников.

– Ах да!

Краев подал ему контейнер.

– Я не захватил перчатки, – сказал Сапожников.

– Вы что, опасаетесь занести микробы в грудь мертвеца? – хмыкнул Краев. – Не смешите меня! Действуйте!

– Не могу, – буркнул Сапожников, изо всех сил стараясь отдалить ужасную минуту, когда раскроется обман.

– Что, клятва Гиппократа[9] не позволяет? – зло сказал Краев. – Ладно, вон там под столом лежит пакет со всякой медицинской ерундой. Бинты и все такое. Перчатки тоже есть. Действуйте! Вложите сердце на место, а потом зафиксируйте повязкой, чтобы не выпало, когда он встанет.

Сапожников с трудом перевел дыхание.

Он сумасшедший, этот Краев?! Он правда верит в возможность оживления своего отца?!

Или у него все-таки есть основания верить в это?..

– Да вы, как я погляжу, не слишком удивлены? – насмешливо проговорил Краев. – Навели обо мне справки? И об этой больничке? Превосходно!

«Навели, – подумал Сапожников. – Да слишком поздно…»

Он надел перчатки, открыл контейнер и запустил руки в формалин[10].

Давно прошли студенческие времена, когда его тошнило от этого резкого запаха. Но сейчас опять затошнило – от страха.

«Пожалуй, пропали мы с Серегой, – подумал он. – Грушин, конечно, этого мерзкого Краева рано или поздно найдет, но, боюсь, будет поздно… А жене-то я так ничего и не сказал – ни где Серега, ни куда я еду. Ох, как она все это переживет?..»

– Ну, побыстрей! – крикнул Краев, задыхаясь от нетерпения.

Сапожников достал из формалина сердце с удаленным участком омертвевшей во время инфаркта мышцы и разрезом на артерии там, где ее закупорил смертоносный тромб, и вложил в разверстую грудь трупа.

– Бинтуйте, бинтуйте!

Руки у Сапожникова настолько похолодели, что он даже не ощущал холода мертвого тела.

Наконец грудь того, кто раньше был заключенным Краевым, была забинтована.

– Берите его за ноги, я возьму за плечи, – приказал Краев. – Нужно переложить его вот на эту каталку. Потом повезем в пятый угол – и…

Сапожников повиновался. Кажется, он еще никогда в жизни не поднимал груза тяжелей, чем это тело!

Наконец труп кое-как водрузили на каталку.

– Ну, давайте! Везите!

– Погодите, – покачал головой Сапожников. – Вы требовали привезти вам сердце отца. Я привез. После этого вы обещали отпустить моего сына. Ну? Где он?

Краев, напряженно смотревший на него, вдруг вильнул глазами в сторону.

Это длилось лишь миг, но чутьем, обострившимся до невероятной степени, как оно всегда обостряется у людей, находящихся на грани смерти, Сапожников внезапно понял, почему Краев застрелил тех людей около крыльца больницы.

Потому что они упустили Серегу! Потому что Серега сбежал!

Облегчение, навалившееся на Сапожникова при этой мысли, почти лишило его сил. Однако он все же сообразил, что Краев не должен догадаться о том, что он понял. И невероятным усилием сохранил на лице выражение тревоги.

– С ним все в порядке, – буркнул Краев. – Пока. Но дальнейшее зависит от вас. Давайте везите каталку сюда, ну! – И он нетерпеливо подтолкнул каталку к лифту. И вдруг вскрикнул: – А это еще что?!

Сапожников увидел, что взгляд Краева устремлен на пролом в стене. Кучка вывалившихся кирпичей валялась на полу, из стены веяло мраком и безысходностью.

Если смертная тоска может пахнуть, то Сапожников ощущал этот запах. И жалость неизвестно к кому вдруг сжала его сердце…

В это время где-то неподалеку гулко и протяжно начал бить колокол.

Сапожников невольно стал считать удары.

– Монах! – крикнул Краев. – Отзовись!

Клуб мрака вырвался из стены, и Сапожников увидел человека в рясе и низко надвинутом капюшоне, который появился из стены с двенадцатым ударом колокола.

– Аз есмь, – глухо отозвался он. – Вот я.

– Ты сбросил цепи? Ты вышел? – бормотал Краев, и Сапожников видел, что доктор так же потрясен встречей с монахом, как он сам. – Но ведь должен был явиться наследок…

– Он явился, – кивнул монах.

– Кто он?! – крикнул Краев со злостью. – Где?! Этот? – показал он на Сапожникова.

Николай Ильич изумленно пожал плечами. Бредит доктор, что ли?!

– Эва! – злорадно ухмыльнулся монах. – Наследка моего уж и след простыл. Ищи ветра в поле! Теперь конец вам всем придет! Чует мое сердце!

– Но и тебе конец тоже придет, – мрачно процедил Краев. – Найду я этого паршивца, не сомневайся! А теперь о деле. Вот, смотри! – Он двинул каталку к монаху. – Здесь лежит мой отец. Я мог бы поднять его горстью могильной земли, но тогда он так и останется беспамятным упырем. Однако мне удалось добыть его сердце! Теперь все дело за тобой! Если ты поднимешь его, он все вспомнит и сможет открыть мне все свои тайны! Ну! Начинай! Подними его! Заставь говорить!

Монах посмотрел на труп заключенного Краева, потом пожал плечами и сказал:

– Небыль-небылица! Как его поднимешь да вспомнить заставишь?! Это ж не его сердце!

* * *

– Ты жива! – наконец воскликнул Валентин, поглядывая на Малинку в зеркальце заднего вида. – Вот здорово! А то вид у тебя был хуже некуда, мы с Серегой очень переживали – правда, Серега?

– Еще бы! – согласился тот, косясь в боковое зеркало.

Вроде бы за ними никто не гнался.

Ай да голова!..

Или он чокнулся и никакой головы не было? И Малинка тоже чокнутая? А единственный нормальный человек в этой машине – Валентин?

«На литературе рассказывали, что у Чехова есть произведение про психов – «Палата номер шесть», – вдруг вспомнил Серега. – У них, наверное, тоже глюки были, как у нас с Малинкой!»

– Значит, там все же нашелся врач? – продолжал тем временем Валентин, который даже не подозревал, что его «Рено» стал филиалом «палаты номер шесть». – Или ты сама очнулась?

– Ее зовут Малинка, – уточнил Серега. – То есть вообще-то она Марина, но в детстве картавила, а ее маме нравилось имя Малинка, поэтому так и осталось.

Малинка на заднем сиденье хихикнула. Конечно смешно, что Серега так подробно излагает некоторые детали ее биографии. А он просто зубы Валентину заговаривал, чтобы не отвечать на его вопрос. Потому что все случившееся объяснить было бы трудно. Вернее, невозможно.

Поди скажи нормальному человеку про монаха из стены, который простоял там практически двести лет, да еще называет тебя наследником, то есть этим, как его, наследком… неумытым, вдобавок!

Серега потер лицо краем футболки и только сейчас заметил, что сжимает в руках Малинкину рогатку.

По-хорошему, надо бы ее вернуть.

По-плохому, Серега, сам не зная почему, сунул ее в карман.

Всякий мальчишка, хоть раз увидевший эту рогатку, поступил бы так же, это точно!

Exactement[11], как говорят французы.

– Кстати, кто-нибудь мне объяснит, что там происходило, около крыльца? – спросил Валентин. – Почему эти бандюганы со «Скорой» орали, метались и хватались за задницы так, словно их кто-то кусал?

Значит, он и правда ничего не видел!

И как ему объяснить?! Опять зубы заговаривать?

Но Серега не успел придумать как, потому что Валентин сам заговорил:

– Давно-давно, когда я был еще практически пацаном и только окончил метеорологическое училище в Новосибирске – между прочим, единственное в стране, где готовят метеорологов! – меня отправили по распределению на Дальний Восток, в поселок Элга на речке Элгакан. А оттуда я уехал на маленькую метеостанцию в тайгу – наблюдать за уровнем воды в реке, за погодой и передавать по рации показания на главный пост. Мне обещали напарника прислать, но пока предстояло полгода жить одному. В дремучем, так сказать, лесу! Думаю – хорошо бы хоть собаку завести. Да где же ее взять, думаю? И вот как-то раз иду по улице поселка, а навстречу на велосипеде едет мужик. Пьяный-пьяный! Вдруг откуда-то вылетает пес и мчится за этим мужиком. И хвать его сзади то за ноги, то за штаны! И опять! И снова! Пьяный соскочил с велосипеда – и бежать. И точно так же прыгал и орал, как эти двое со «Скорой».

– А потом что было? – быстро спросил Серега, чтобы отвлечь Валентина от новых вопросов, на которые не было ответов.

– Потом я узнал, что этот пес ничей. И он ненавидит пьяных. Как почует запах спиртного – так и бросается вслед. Мужики, им покусанные, конечно, злились и собирались его пристрелить. Но мне он очень понравился, и я забрал его с собой на метеостанцию. Назвал его Гаврюшей. Славный такой был сеттер – красный ирландский, ну не чистопородный, конечно, а сеттер-дворняжка. Но очень красивый, добрый, умный, верный и смелый.

Наверное, он чувствовал, что я ему жизнь спас, и был мне настоящим товарищем. Все понимал! Ну просто мысли мои читал! Прожил он со мной до зимы, но однажды пропал.

Я долго искал его в тайге, а нашел… только его голову. Рядом на снегу – медвежьи следы. Медведи иногда зимой из берлог поднимаются – злые, голодные! Они называются шатуны. Бродят по лесу, ищут хоть какую-то поживу. Наверное, Гаврюша почуял, что медведь около метеостанции кружит, и напал на него. Ну и… погиб. Сожрал медведь Гаврюшу.

Ох, как я плакал тогда! Будто лучшего друга похоронил… А на другую ночь этот медведь ломился ко мне в избушку. Но я уже был наготове и застрелил его. Получилось, Гаврюша отплатил мне добром за добро: он как бы предупредил меня об опасности, – но не могу описать, до чего же я по нему горевал! Потом мне напарника прислали, мы, конечно, дружили, но мне до сих пор кажется, что никто меня так не понимает, как понимал Гаврюша!

Малинка на заднем сиденье сидела тихо-тихо, будто уснула. Но Серега видел в зеркальце, как блестят ее глаза.

Может, это слезы блестели? У него у самого тоже непременно навернулись бы слезы на глаза – но в другое время. А сейчас чудилось, будто он слышит голос бабы Нюры: «Хозяин этой псины, что ли, должен приехать? Он приедет, не сомневайся!»

Собачья голова была головой сеттера-дворняжки. Красно-каштанового.

Гаврюша ненавидел пьяниц. От субчиков-голубчиков, Серега помнил, разило спиртным.

Но не это главное! Гаврюша тогда, давно, погиб потому, что хотел спасти хозяина от медведя. А голова набросилась на «врача» и шофера, когда они хотели убить Валентина!

Когда Серега впервые увидел эту голову (тогда он еще не знал, что это только голова, решил, что нормальная собака), она сердито зарычала: ведь Серега подумал, что Валентин за ним не вернется. Она обиделась за Валентина! И как она смотрела на градусник, висевший на стенке…

Уж чего-чего, а градусников для измерения температуры воздуха Гаврюша на метеостанции, конечно, навидался.

Неужели это был пес Валентина? Тот самый Гаврюша? Но как это может быть?! Он же мертвый! И вообще – это одна голова!..

Серега покосился в зеркальце над ветровым стеклом.

Малинка, очень бледная, сидела, глядя в одну точку. Наверное, думала о том же, о чем и Серега.

И тоже твердила про себя: этого не может быть…

А монах выйти из стены – может?!

А баба Нюра откуда знала, что это пес Валентина, если это не пес, а только голова? Значит, она тоже видела голову?

Почему же ее не видел Валентин?!

– Что такое? – вдруг спросил Валентин, притормаживая и останавливаясь. – Слышишь?

И тут до Сереги долетел бой часов.

Впрочем, он немедленно сообразил, что часов с боем здесь никак не может оказаться. Это был колокольный звон.

Удары были мерные, гулкие, казалось, что они раздаются очень близко – и в то же время доносятся откуда-то издалека.

Валентин и Серега шепотом считали:

– Один… три… пять…

Было в этих звуках что-то безмерно тоскливое и в то же время пугающее. Они словно замораживали душу и все вокруг.

Валентин поднял стекло своей дверцы. Серега порадовался, что окно рядом с ним оставалось закрыто: было страшно даже рукой шевельнуть.

Удары стали чуть глуше, но только самую чуточку.

– Восемь… десять… двенадцать!

Полночь. Этот колокол бил потому, что настала полночь!

Колокол?.. Но ведь монах сказал: «Монастырь разрушили, колокольню разобрали на кирпичи, колокол увезли».

Тогда откуда раздавались эти звуки?

Серега замер, сжался. Казалось, сейчас произойдет что-то ужасное…

Но вокруг по-прежнему царила темнота.

Только ветер поднялся, и деревья, подступившие к дороге, сильнее зашумели листвой.

Серега оглянулся. Маринка сидела прямо и неподвижно, но теперь она зажмурилась.

Конечно, ей было страшно.

Еще бы!

Ему тоже.

И Валентину тоже. Потому что голос его дрогнул, когда он сказал:

– Поехали, поехали отсюда!

Он завел мотор, глянул в зеркальце – и вдруг дико вскрикнул.

Серега тоже посмотрел туда – и крик Валентина «Беги!» оказался лишним, потому что и без этого Серега пулей вылетел из машины, не забыв с силой захлопнуть дверцу.

С другой стороны с такой же сверхзвуковой скоростью выскочил Валентин. При этом он успел выхватить из стояка ключи и нажал кнопку на брелоке, заблокировав все двери.

Потом схватил Серегу за руку и оттащил в сторону.

Они смотрели на машину и на то, что было внутри ее, – и не верили своим глазам!

* * *

– Как не его сердце?! – изумился доктор, а Сапожников криво усмехнулся.

Конечно, это не было сердце заключенного Краева! Даже могущественный полковник Грушин не смог бы в течение какого-то часа, который был дан доктором Краевым, добыть подлинное сердце из полицейской клиники.

Но жена полковника работала в медицинском университете. Она и взяла из кабинета анатомии учебное пособие – пораженное инфарктом сердце неизвестного и давным-давно умершего человека.

Грушин и Сапожников были убеждены, что Краев просто-напросто одержим желанием похоронить отца с сердцем в груди. Но они ошиблись: он был одержим другим желанием! Однако заставить чужое, давно остановившееся сердце биться как живое не смогло бы никакое колдовство и никакая даже самая черная магия!

Так же, как и самая белая.

Короче, Сапожников смекнул, что настало время смываться.

Он осторожно попятился, от души надеясь, что Краев слишком ошеломлен, чтобы это заметить.

Надежда оказалась напрасной…

Краев обернулся.

– Так вы меня обманули, Сапожников? – просвистел он голосом, напоминающим змеиное шипение.

– Сапожников?.. – глухо повторил монах, и Николай Ильич встретился глазами с его темным, мрачным взором, в котором внезапно сверкнула последняя искра давно погасшей жизни. – Сапожников… Знахаркин… Захаркин…

Захаркин?! Откуда монах знает…

Но тут костлявая темная рука с силой толкнула Николая Ильича в плечо, и монах воскликнул:

– Беги!

Сапожников не стал тратить время на ненужные вопросы! Он просто рванул к лестнице… и вдруг заметил, что коридор, который казался пустым, заполнен людьми! Они сидели и стояли вдоль стен – странные темные фигуры с мертвенно-бледными лицами и фосфоресцирующими глазами. И все они тянулись к нему, все хотели схватить его!

«После полуночи увидите!» – обещал Краев.

Да лучше бы не видеть!

Сапожников метнулся к середине коридора, чтобы эти люди до него не дотянулись.

В это мгновение пуля просвистела мимо головы и врезалась в окно в противоположном конце коридора.

Со звоном осыпались стекла, а потом раздался задушенный вскрик Краева и громовой голос монаха:

– В окно! Давай в окно!

Сапожников с разбегу вскочил на подоконник, схватился за ветхую раму и, прежде чем прыгнуть со второго этажа, обернулся.

Черная фигура в рясе держала Краева за горло, притиснув к стене.

В это мгновение доктор вскинул пистолет и выстрелил монаху в локоть руки, которая сжимала его горло.

Вслед за грохотом выстрела Сапожников услышал сухой резкий треск, какой издает пораженное молнией старое дерево, – и рука монаха… вывалилась из рукава рясы и упала на пол, словно сломанная ветка!

Сапожников от неожиданности покачнулся – и не прыгнул, а рухнул вниз.

Впрочем, в не столь еще далекие молодые годы он служил в ВВС, а потому сгруппировался в прыжке, приземлился, перекатился, вскочил, затравленно озираясь и потирая ушибленный бок.

У Сапожникова было полминуты, не больше, прежде чем Краев успеет добежать до окна и открыть по беглецу пальбу. И, очень может быть, оставить его здесь лежать, подобно двум другим трупам – одному в белом халате, другому с монтировкой…

Можно, конечно, броситься за ворота и скрыться в темноте, однако бегать по незнакомому лесу вокруг этого несусветного места Сапожникову совсем не хотелось.

Лучше удрать на машине! Больше свободы для маневра. И легче будет смыться отсюда вместе с Серегой – когда он его найдет.

Вопрос только, где его искать…

Впрочем, Сапожников не сомневался, что найдет обязательно!

Он метнулся к «Хаммеру», но через стекло увидел, что ключей зажигания на месте нет. Зато в стояке «Скорой» ключи торчали, это было видно через распахнутую дверцу!

Сапожников помчался к «Скорой», однако зацепился за что-то ногой и растянулся на земле. Попытался вскочить – но не смог.

«За корень задел, что ли?» – с досадой подумал он, повернул голову – и увидел…

Это был не корень.

Это был труп в белом халате.

Мертвец приподнял простреленную голову и, вытянув руку, вцепился в ногу Сапожникова.

Окровавленный рот кривился в ухмылке. Веки медленно приподнялись, и Сапожников встретил мутный взгляд потускневших глаз. Но тотчас же глаза налились ледяным зеленоватым фосфоресцирующим светом, бледное лицо искривилось в ухмылке, и труп начал медленно подтягивать Сапожникова к себе.

Николай Ильич рванулся, но кто-то схватил его за плечи. Леденящий холод от этого прикосновения пронзил Сапожникова до костей! Он чуть повернул голову – и увидел рядом второй труп, который незаметно подполз к нему.

«Все кончено, – подумал Сапожников, чувствуя неодолимое оцепенение. – Упыри… вурдалаки…»

– Не упустите его! – послышался крик доктора Краева, который высунулся в окно и навел на Сапожникова пистолет.

Щелкнул боек, но выстрела не последовало: Краев уже расстрелял всю обойму.

– Укуси его! – взвизгнул Краев. – Скорей!

Труп с силой рванул Сапожникова к себе. Окровавленный рот приоткрылся… но в ту же минуту мертвая хватка разжалась, упырь издал пронзительный хрип и метнулся прочь, а Сапожников увидел рыжую собачью голову, которая вцепилась в плечо второго ожившего мертвеца.

Сапожников начал поднимать руку, чтобы перекреститься, но собачья голова так яростно рявкнула на него, что он поспешно опустил руку.

Сапожников вскочил и ринулся к машине «Скорой помощи». Краем глаза увидел, что оба упыря поднимаются и явно намерены его преследовать. Но бесшабашная собачья голова, скаля зубы, преградила им дорогу.

Этого мгновения Сапожникову хватило, чтобы запрыгнуть в кабину и повернуть ключ зажигания.

Фургончик рванул с места.

Сапожников потянулся закрыть дверцу, но в ту же секунду в кабину влетела собачья голова и повисла над пассажирским сиденьем.

Создавалось впечатление, что на сиденье сидит пес, прикрытый знаменитым плащом-невидимкой Гарри Поттера.

Почему-то при воспоминании об этом мальчишке, фильмов о котором Серега насмотрелся до полного умопомрачения, к Сапожникову вернулись соображение и силы.

А страх исчез…

Глаза головы не светились жутким бледным светом, как у оживших мертвецов, а были темно-карими и озорно блестели.

В зубах голова держала свернутый вчетверо листок бумаги и настойчиво совала его Сапожникову.

Пришлось взять и, за неимением лучшего места, сунуть под ветровое стекло.

– Это что, доктора Краева? – пробормотал Сапожников. – Думаешь, что-то важное?

Голова одобрительно тявкнула.

– Ладно, почитаю на досуге, – согласился Сапожников. – А сейчас надо позвонить полковнику!

Он достал из внутреннего кармана ветровки мобильник Грушина – и в то же мгновение телефон зазвонил.

Сапожников нажал на кнопку ответа.

– Да, слушаю, – сказал он. – Кто это говорит? Слушаю вас, что молчите?

Ответа не было.

* * *

Валентин хотел что-то сказать, но не смог.

Серега его понимал.

Еще как!..

На заднем сиденье машины металась, била кулачками в стекла и пыталась открыть дверцы Малинка. Совершенно такая же, какой она была в больнице: рыжая, кудрявая, в джинсовых шароварчиках и клетчатой рубашке с длинными рукавами.

Минуту назад, посмотрев в зеркало, Серега видел эту рубашку. Видел рукава, которые тянулись к горлу Валентина.

Это были пустые рукава и пустая рубашка.

Малинки в них не было.

Она не отражалась в зеркале!

Но сейчас, глядя, как она бьется на заднем сиденье запертого автомобиля, они не знали, что думать и чему верить.

– Может, нам просто померещилось, что ее не было в зеркале?! – простонал Серега.

– Я бы все за это отдал, – с трудом произнес Валентин. – Но… кажется, нет, не померещилось. Смотри.

Да Серега и сам уже все видел.

Автомобиль ходил ходуном так, словно его раскачивали четыре могучих здоровяка. Но внутри была только девчонка лет двенадцати… девчонка, которая вдруг обрела нечеловеческую силу!

Стекла пошли сетью трещин, багажник распахнулся и клацал при толчках, словно жадно разверстая пасть.

Одно крыло уже стояло торчком.

Боковое зеркало отвалилось и отлетело от машины.

И вдруг ужасная догадка поразила Серегу…

Он подхватил с земли это зеркало и заглянул в него.

Оттуда смотрела знакомая перепуганная физиономия.

Нет, это не считается! Сам себя он всяко видел бы.

– Валентин! – заорал Серега. – Вы видите меня?! Да нет, не здесь, а в зеркале! Видите?!

Валентин глянул через его плечо, и глаза их встретились в зеркале.

– Я тебя вижу, – сказал Валентин и даже смог улыбнуться.

– А я вижу тебя. – Серега облегченно вздохнул и тоже смог улыбнуться.

Слава богу!

Ох, никогда не понимал он истинного смысла этих слов, считая их всего лишь расхожим выражением! А сейчас – понимал…

Слава богу, он не стал таким, как Малинка! Он отражается в зеркале, а значит, он по-прежнему – человек!

– Останемся на «ты», договорились? – предложил Валентин. – Окончания множественного числа отнимают жутко много времени!

Серега кивнул. Хоть Валентин был взрослый, но со всеми друзьями отца Серега был на «ты»: и с огромным, как памятник, Молотовым, и даже с полковником Грушиным, и называл их всех запросто – Миша, Лёша… Ну а Валентина он будет называть просто – Валентин.

– Почему ты испугался? С чего взял, что не будешь отражаться в зеркале? – спросил тот.

– Потому что Малинка была не как мертвая, а, наверное, совсем мертвая, монах позвал ее душу, но, думаю, не оживил, она осталась упы… в смысле нежитью, а я… я в поезде видел бродячего мертвеца и свалился без сознания, а потом меня увезли эти, на «Скорой», и я вдруг подумал: а что, если я тоже умер и тоже стал нежитью?! – выпалил Серега одним духом и не без опаски взглянул на Валентина: понял ли тот хоть что-то? А если понял, может, перепугался и сейчас рванет от него со всех ног?!

Но Валентин стоял на месте и задумчиво смотрел на свой «Рено», от которого между тем отлетело второе крыло и два передних колеса. Автомобиль завалился на нос, задние колеса оторвались от земли.

Стекла каким-то чудом еще держались, но видно было, что из последних сил.

– Так, давай все по-новой, – приказал Валентин, поворачиваясь к Сереге, – расскажи толком, что произошло, пока меня не было. А то я пока мало что понимаю.

– Когда ты уехал, я решил увезти Малинку на второй этаж, – начал Серега.

Никогда в жизни он еще не говорил так быстро! Сбивался, запинался, пропускал слова, возвращался к пропущенным событиям…

Когда умолк, язык стал неповоротливым, а губы пересохли. И еще было очень страшно, что Валентин не поймет, не поверит…

Но тот все понял. И поверил…

– Значит, ты думаешь, там была голова Гаврюши? – спросил Валентин дрогнувшим голосом. – И он меня защищал? Но почему, почему я не видел его?! И почему вижу Мали… ну, ее? Ее ведь тоже нет!

Серега пожал было плечами, но вдруг вспомнил, как монах удивлялся, что Малинка видит обитателей больницы. Они были призраки, они были невидимы! А она видела. И монах сказал тогда: «Но ведь полночь еще не пробило!»

Вопрос «Но почему я всех их видел еще до полуночи?!» реял над ним, будто зловещий ворон, но Серега кое-как отогнал его и сказал Валентину:

– Ты видишь ее потому, что уже пробило полночь. И значит…

Он не договорил. В это мгновение разлетелось вдребезги ветровое стекло, и Малинка вырвалась из машины.

Она приземлилась на четвереньки, но тут же вскочила на ноги, откинула с лица рыжие всклокоченные пряди и уставилась на своих бывших спутников огромными бело-зелеными фосфоресцирующими глазами.

Наверное, надо было бежать, но они не могли тронуться с места.

Малинка качнулась вперед, вытягивая руки и медленно шевеля пальцами, скрюченными, будто когти. Рот ее приоткрылся. Блеснули зубы…

– Не надо! – прошептал Серега, не слыша своего голоса. – Не надо, Малинка! Ты что, с ума сошла?!.

– Бежим, – велел Валентин. – Ты первый, а я прикрою. Не знаешь, что ее может остановить?

– Осиновый кол, – пробормотал Серега. – Или серебряная…

И поперхнулся от ужаса.

Что он такое говорит?! Осиновый кол или серебряная пуля в сердце ожившего мертвеца – да, всем известно, что это верное средство его остановить, но… разве он смог бы убить Малинку?

Даже такую, как сейчас. С фосфоресцирующими глазами. С этими блестящими зубами. Малинку, которая не отражалась в зеркале. Малинку, которая перестала быть собой и сделалась чудовищем!

С каштановыми кудряшками на висках и конопушками на носу…

Ударить колом в сердце?!

– Давай беги, – шепнул Валентин. – Ни осины, ни серебра поблизости не наблюдается. Да, честно, я все равно не смог бы ее ударить. Думал, самое трудное – медведя с одного выстрела уложить, ну так нет – есть кое-что потрудней. Давай на счет «три». Беги пока сможешь, а потом залезь на дерево повыше. Может, она меня сожрет и успокоится…

Серега сунул руки в карманы, чтоб они не тряслись, – и вдруг его словно молнией прошило!

Одна рука стиснула в кармане Малинкину рогатку. Другая зачерпнула горсть серебра.

Серебро, которое дал монах!

Он называл эти монетки богачеством. И советовал Сереге не растерять, беречь.

Да кому оно нужно, это «богачество» колдуна-иезуита?! Да пропади оно все пропадом!

Серега начал вытаскивать монетки, чтобы выбросить, и тут Малинка насторожилась, вскинула голову.

Да ведь она услышала звон серебряных монет!

А серебро, как известно…

Серега звякнул монетками снова, погромче.

На глазах Малинки показались слезы. Их фосфорический блеск померк. Руки упали, а скрюченные пальцы разжались.

Малинка стояла и плакала, и чем сильней звенел серебром Серега, тем более мученическим становилось выражение ее лица.

У Сереги аж желудок свело! Больше всего на свете он хотел, чтобы она убежала. Не только потому, что было страшно. Он просто не мог на нее смотреть, такую несчастную.

Было жаль ее до невозможности!

Ага, пожалей… а она тебя пожалеет, если что?!

Серегу вдруг осенило. Выхватил из кармана рогатку, вложил серебряную монетку в середину жгута, натянул его.

– Уходи! – крикнул что было сил. – Уходи, а то сейчас получишь в лоб! Сама знаешь, что с тобой от серебра будет!

Малинка громко застонала, повернулась и побрела прочь по дороге. Сделала несколько медленных, тягучих шагов, потом взвизгнула – и помчалась огромными прыжками, иногда зависая в воздухе, бестолково шевеля ногами, будто продолжала бежать, и снова опускаясь наземь…

Скоро она исчезла в темноте, и тогда Серега почувствовал, что воздух в горле спекся комом. Кое-как продышался…

Рядом так же судорожно пытался перевести дух Валентин.

– Лихо, – наконец хрипло выговорил он. – Вопрос только, совсем она ушла или вернется.

– Не знаю, – пробормотал Серега, водя вокруг себя рогаткой словно стволом пистолета. – Она не вернется – другие придут. Монах предупреждал, чтоб никому не доверяли. Чтоб бежали со всех ног…

– Мертвецы придут? – уточнил Валентин.

– Ну, типа, да.

– Что это им приспичило именно сегодня ожить?! – зло спросил Валентин. – Или они в этих краях каждую ночь шастают?

– Н-не знаю, – простучал зубами Серега. – Я тут первый раз.

– Я тоже, – вздохнул Валентин. – Ладно, двигаем отсюда. Машина, похоже, накрылась медным тазом, и, что характерно, в автосервис не позвонишь – все равно не приедут.

Серега так и подскочил:

– Позвонить! Надо попробовать позвонить отцу! Он приедет за нами! Он вызовет полицию! Он…

– Звони! – Валентин протянул ему мобильник. – Я так понимаю, нам главное – ночь продержаться?

Серега не слушал – набирал номер отца.

Сначала он слышал только глухую тишину.

Потом электронный голос сказал: «Аппарат абонента выключен или временно недоступен. Пожалуйста, перезвоните позже».

Позже! Ничего себе! Да будет ли Серега жив позже – вот в чем вопрос?!

Хорошо, но кому позвонить? Маме?

Нет уж… маму надо беречь. Серега точно знал, что если он выберется из всего этого ужаса живым, то ни слова не скажет маме о своих кошмарных приключениях!

Может, позвонить в МЧС? С мобильного надо набрать 112.

Но поди-ка объясни, что произошло! Кто Сереге поверит?! И даже если с ними говорить будет Валентин, ему тоже никто не поверит!

Стоп! Есть человек, который поверит сразу!

Это полковник Грушин, начальник отдела, в котором работает отец. И телефон его Серега помнит! Отец как-то сказал, что у них с начальником практически одинаковые номера. Только одна цифра отличается. У отца в середине номера 796, а у Грушина – 797. И Серега это запомнил.

К счастью!

Он набрал цифры, изо всех сил молясь, чтобы Грушин взял трубку.

Гудки… гудки, гудки…

Потом раздался голос:

– Да, слушаю. Кто это говорит? Слушаю вас, что молчите?

А Серега молчал… потому что это был голос его отца.

* * *

– Папа! – раздался такой вопль, что у Сапожникова зазвенело в ушах.

– Серега! – крикнул он. – Это ты?! Ты жив?!

– Да, да! – заорал в ответ сын. – Папа, почему ты отвечаешь по этому телефону?

– Мне его полковник одолжил, – стремительно соврал Сапожников. – Серега, где ты? Около больницы?

– Ты знаешь про больницу?! – ахнул Серега.

– Только что оттуда! Меня вызвал некий доктор Краев, у которого ты был.

– Так вот он какого папашу караулил! – вскрикнул Серега. – Тебя! А я думал – своего!

– Серега, ты в порядке? – с опаской спросил Сапожников, донельзя озадаченный словами сына. – Как ты вообще сбежал?

– Меня увез Валентин, а до этого мне помог монах, а еще до этого, пап, ты представляешь… – зачастил Серега.

– Погоди, – перебил Сапожников, – сейчас не до илиад и одиссей, о своих приключениях потом друг другу расскажем. Где ты, как тебя забрать?

– Валентин, мы где? – спросил Серега у кого-то.

– Не знаю, – услышал Сапожников незнакомый мужской голос, который звучал не особенно уверенно. – Я ехал куда глаза глядят, вроде свернул от больницы направо, а может, налево… не помню…

Собачья голова тихонько заскулила и уставилась на трубку, из которой раздавался голос.

– Как же мне вас найти? – пробормотал Сапожников.

– Папа, будь осторожней! – взмолился Серега. – Здесь такие странные вещи происходят! Там был один монах… Я даже не знаю, как сказать… ты решишь, что я с ума сошел, но он был в стене! И там мертвецы оживают, в этой больнице…

– Я в курсе, – буркнул Сапожников. – Видел этого монаха. Он меня спас от Краева. А от двоих упырей я кое-как отбился и «Скорую» у них угнал только благодаря собачьей голове, которая, между прочим, сейчас находится у меня в кабине. Ты не поверишь, но…

– Верю, я знаю, она нам тоже помогла, эта голова! – воскликнул сын.

– Это Гаврюша! – снова раздался голос Валентина, и голова залилась восторженным тявканьем.

Она то подпрыгивала к потолку кабины, то снова припадала к сиденью, то валялась по нему, то пыталась лизнуть мобильник… Если Сапожников не знал прежде, как ведет себя абсолютно счастливая собачья голова, то сейчас он получил об этом полное представление.

– Сидеть! – приказал он строго. – Или лежать, сама выбирай! Ты мне мешаешь!

Голова послушалась, улеглась на сиденье, но продолжала блаженно подвывать и умильно поглядывать на телефон.

– Выпустите Гаврюшу! – крикнул Валентин. – Он меня найдет. А вы поедете за ним.

– Разумно, – согласился Сапожников, притормаживая и открывая дверцу.

Гаврюшина голова с восторженным лаем вылетела вон – и тотчас повернула назад, устремившись в обратном направлении.

– Да, я и в самом деле еду не туда, – сказал Сапожников. – Сейчас развернусь.

Дорога была узкая, и развернуть «Скорую» одной рукой оказалось непросто. А оторваться от телефона Сапожников не решался – вдруг не сможет потом связаться с Серегой?!

За спиной, внутри фургончика, что-то падало, гремело и дребезжало; даже, наверное, разлилось какое-то лекарство, потому что резко запахло чем-то противным и как бы гнилостным, но Сапожникову сейчас было не до тонкостей: боялся, что Гаврюшина голова чесанет с невероятной прытью к этому своему Валентину и он потеряет ее из виду.

Однако голова по имени Гаврюша оказалась умна! Поняв, что машина отстает, она вернулась и носилась по дороге взад-вперед, нетерпеливо ожидая, пока Сапожников снова не нажал на газ.

В свете фар Гаврюша мчался впереди со всех своих незримых лап, иногда оборачиваясь и взлаивая. Мотор ревел, Сапожников не слышал лая, но видел, как блестят зубы Гаврюши.

Чудилось, пес радостно улыбается…

А может, и не чудилось!

– Папа, ты уже едешь? – спросил Серега. – Скорей приезжай! А ты как вообще узнал, что я здесь?

– Говорю же, меня доктор Краев вызвал. Он позвонил с твоего телефона. Я так понимаю, он взял тебя в заложники, хотя на самом деле ему был нужен я, потому что именно я вскрывал тело его умершего отца. Краев хотел его оживить с помощью монаха, – быстро говорил Сапожников, – я должен был привезти его сердце…

– Чье сердце? – не понял Серега. – Отца доктора Краева?! С ума сойти!

– Такой любящий сын? – раздался издалека насмешливый голос Валентина.

– Вряд ли! – усмехнулся и Сапожников. – Отец Краева в свое время работал на закрытом прииске в Якутии, где добывались уникальные, очень крупные алмазы. Карьер был, конечно, огражден, все рабочие на выходе тщательно проверялись охраной, вплоть до просвечивания рентгеном. Казалось, вынести что-то невозможно, однако старший Краев придумал уникальный способ кражи! Он улучал момент – и отправлял камни за ограду с помощью самой обыкновенной рогатки.

– Рогатки! – вскрикнул Серега, а Валентин только ахнул. – Ну и ну!

– Он заранее набил на этом руку и стрелял с невероятной меткостью – в одном и том же направлении, попадая с большого расстояния в дупло высокой сосны, которая росла довольно далеко за оградой. Через год он собрал невероятную коллекцию крупных камней и уволился с прииска. Достал из дупла свою добычу и уехал. Вскоре его арестовали при попытке сбыть несколько необработанных алмазов, но он так и не признался, где спрятал камни. Потом получил большой срок и долгие годы провел за решеткой. У него был сын, который давно жил отдельно. Я думаю, старший Краев, у которого было больное сердце, стал бояться, что умрет в тюрьме, и пообещал сыну отдать богатство, если тот устроит ему побег. Доктор Краев подкупил надзирателя, который должен был помочь его отцу и бежать вместе с ним, однако в самый последний момент все раскрылось. Оба погибли. Но доктор Краев не успокоился…

Сапожников осекся.

Мерзкий гнилостный запах становился все отчетливей.

Сапожников покосился назад. Посреди салона была какая-то черная лужа. Хотя нет, не лужа…

– Папа, ты чего молчишь? – встревоженно спросил Серега.

– Да я тут какую-то землю нечаянно рассыпал, воняет – сил нет, – с отвращением проворчал Сапожников. – Ну натурально как разложившийся труп!

В следующее мгновение рассыпанная земля вдруг с невероятной стремительностью собралась в кучу. Поднялась под полом, образуя подобие человеческой фигуры, – и бросилась на Сапожникова.

* * *

– Папа, папа, ты где? – кричал Серега. Подул в трубку: – Папа!

Ответа не было.

Серега пожал плечами:

– Связь почему-то прервалась.

Дрогнувший голос выдал его страх.

– Да ну, ерунда, – бодрясь, сказал Валентин, стараясь скрыть, что и ему не по себе от того, как внезапно прекратился разговор. – Перезвони.

Серега снова набрал номер и проворчал с досадой:

– Все время занято.

– Значит, он сюда звонит, – успокоил Валентин. – Подожди, потом наберешь.

Серега подождал, перенабрал – все то же: короткие гудки.

– Наверное, он попал в полосу, где связи нет, – предположил Валентин. – Здесь такие полосы сплошь и рядом.

Серега кивнул. Его трясло так, что зуб на зуб не попадал.

– Да ты что? – Валентин взял его за плечи, встряхнул: – Сейчас он объявится! Все будет хорошо!

– Ага, – сказал Серега, – конечно… Но только он сказал, что рассыпал какую-то землю… Когда меня везли на «Скорой», эти двое очень боялись рассыпать землю! И в моем купе была рассыпана вонючая земля! И монах говорил про горсть могильной земли…

Он умолк, чувствуя, что понять его трудно, но он неминуемо разревется, если произнесет еще хоть слово.

– Погоди! – воскликнул Валентин. – Уже слышен мотор! Вон оттуда!

Серега повернулся в ту сторону, куда убежала Малинка. Но еще раньше, чем звук мотора, до него донесся отчаянный лай, а потом на дорогу вылетела Гаврюшина голова.

Она металась из стороны в стороны, иногда оборачивалась и огрызалась на догонявший ее фургончик «Скорой». Шерсть на затылке вздыбилась.

Водитель, низко пригнувшийся к рулю, казалось, задался целью непременно сбить Гаврюшу, однако тот был неописуемо проворен.

«Что папа вытворяет?! – испуганно подумал Серега. – Ведь Гаврюша за нас!»

Завидев Валентина, голова метнулась к нему и залаяла, завыла, и в этих звуках слышалась отчаянная радость, смешанная с отчаянным страхом.

– Гаврюша, – тихо сказал Валентин да так и сел на обочину. – Ой, не могу…

Ну да, он ведь в первый раз увидел такого Гаврюшу!

А Серега неотрывно смотрел на «Скорую». Сейчас дверца откроется и выскочит папа!

Но дверца не открывалась.

Серега сунул руки в карманы и стиснул кулаки, чтобы так не трястись.

Одна рука сжала горсть серебряных монет, другая – Малинкину рогатку.

Что-то мелькнуло в голове, связанное с этой рогаткой. Малинка рассказывала, она ей досталась от деда…

Он не успел додумать.

Дверца машины распахнулась.

Гаврюша взвыл, и в этом вое собрался весь ужас тоски, безнадежности и безвозвратности из тех темных миров, куда живому человеку заглянуть не дано… к его счастью!

Валентин вскрикнул.

А Серега онемел, уставившись на выпрыгнувшего из кабины незнакомца, испачканного сырой землей, с желтовато-зеленоватой физиономией, закатившимися, незрячими глазами, с синими губами, с черной повязкой поперек лба… эта повязка называется «венчик», или «похоронная лента»…

Нет! Серега узнал его! Этого «незнакомца» он уже видел! Это был тот же самый мертвец, который возник в его купе из горсти рассыпанной земли!

Упырь!..

На долю секунды мертвец замер, чтобы распялить в улыбке свои синие, будто резиновые, губы, но этого мгновения Сереге хватило, чтобы выхватить рогатку, вложить монетку в жгут и выстрелить в чудовище.

Может статься, он и не попал бы алмазом в дупло сосны, как отец доктора Краева, однако в лоб упырю вмазал без промаха!

Лоб разворотило, и открылась чернота, из которой пахнуло тленом. Но Серега уже успел выхватить вторую монетку и отправить ее в цель. Потом третью, четвертую…

После пятой, угодившей упырю в левую сторону груди, тот подпрыгнул, с пронзительным, устрашающим стоном разваливаясь в воздухе на части. Одна рука взлетела и, зацепившись за ветку, болталась там, бессильно перебирая скрюченными пальцами. Другие куски упырьего тела рухнули наземь – и тотчас рассыпались той же самой землей, из которой мерзкая тварь была воссоздана злой магией.

Однако сейчас земля эта была подобна праху – серая, тусклая, лишенная запаха, и Серега понял, что победа осталась за ним.

Но где папа?!

Серега забрался в «Скорую», заглянул во все углы.

Отца не было. Телефон валялся на полу, около педалей управления.

Серега подобрал его и положил в карман.

Уже вылезая из кабины, заметил какой-то листок, заткнутый под ветровое стекло.

Взглянул на него – и аж голова закружилась, такая мутная невнятица предстала перед глазами:

«Аминь! За дар твой залазный бысти тебе, калугер, в керсту живьем ввержену и стояти изъязвлену в ужах словес моих, дондеже незапу не грянет наследок твой, чадо колена седьмого, могущий зрети нежить допреж полунощи…»

Серега углядел в этой сумятице парочку знакомых слов: насчет наследка и чада колена седьмого, – но сейчас было не до расшифровок какой-то ерунды, сейчас его терзало беспокойство: где папа?!

Он отшвырнул бумажку на дорогу.

– Может, твой отец успел выскочить из машины и ищет дорогу к нам? – предположил Валентин, подходя с Гаврюшей на руках.

Голова лизнула его в щеку и тихонько завыла.

– А может, он спрыгнул неудачно, ногу сломал и лежит где-нибудь беспомощный? – всхлипнул Серега. – Я пойду посмотрю! Надо его найти!

Гаврюша взвыл громче.

– Что? – спросил Валентин, глядя в глаза головы, словно в глаза человека. – Что с ним, ты знаешь? Он…

Валентин осекся.

Серега понял, что Валентин хотел спросить: «Он погиб?» – но не решился.

– Нет, папа жив! – закричал Серега сквозь слезы. – Скажи, Гаврюша, он жив?!

Гаврюша закрыл глаза, продолжая тихонько подвывать.

– Слушай… – Валентин, одной рукой прижимая к себе голову пса, другой осторожно обнял Серегу. – Сейчас надо собраться с силами. Чтобы помочь твоему отцу, мы должны быть сильными, понимаешь? Надо подумать, что с ним могло произойти. Я больше всего боюсь, что этот, – он мотнул головой в сторону серого праха, – успел его ранить. Ты понимаешь, что это значит?

– Ты думаешь, мой отец стал… – Серега не смог выговорить. – Нет, с моим папой этого не могло произойти! Не могло!

– А с Малинкой могло? – тихо сказал Валентин.

– Она была уже мертвая! Понимаешь? Ее монах оживил, а потому она…

– А может, и нет, – перебил Валентин. – Помнишь, ты рассказывал, что Малинка слышала наш разговор, она знала твое имя? Она тогда была жива, но без сознания! Может, даже в коме. Но живая! А монах ее просто подтолкнул к жизни. Но потом ее поцарапал кто-то из коридорных обитателей. А они уж точно упыри! И монах тебе сказал, что против этого перечеса ничто не поможет! Малинка именно после этой царапины стала такой страшной! И если твоего отца ранил упырь, то и он… Я, конечно, во всей этой мистике мало разбираюсь, но… давай надеяться на лучшее, а предполагать худшее, понимаешь?

Серега вздохнул.

– Давай, – прошептал он, не в силах говорить громче, чтобы не разреветься. – Но все равно надо его пойти поискать.

– Нет слов, надо, – кивнул Валентин. – Обязательно! Но пойду я один, а ты останешься.

– Ну конечно! – возмутился Серега.

– Ну конечно, – холодно повторил Валентин, и это прозвучало так, что Серега понял: его не переубедить. – Прежде чем спорить, башкой подумай, о’кей? Вместе нам трудней будет убежать, если на них нарвемся. А так я уйду – и вернусь ну, там, через полчаса.

– А если они тебя тоже цапнут? И ты придешь, а я не буду знать, что ты тоже упырь? – жалобно спросил Серега.

– Резонно, – задумчиво кивнул Валентин. – Давай сделаем так…

Он подошел к своей машине, по-прежнему стоявшей уткнувшись носом в землю, и вытащил из багажника чемодан. Порылся в нем и выдернул галстук, который немедленно заискрился в лунном свете, словно был усыпан бриллиантами.

– Ух ты… – протянул Серега. – Красотища!

– Да нет, ты не думай, я не попугай какой-нибудь, – засмущался Валентин. – Это мне невеста прислала. В подарок. Днем он просто черный, а при луне сияет – видишь как?

– Невеста? – изумился Серега. – Так ты что, на свою свадьбу ехал?!

– Ну, может, все свадьбой и кончилось бы, – усмехнулся Валентин. – Я с одной женщиной по Интернету познакомился. Она живет не так далеко отсюда – в Суроватихе. Имя у нее очень красивое – Ольга Солнцева. И она сама, по фоткам судя, красивая. Вообще я ей уже сделал предложение, но она пока не дала согласия. Решили встретиться и посмотреть друг на друга. Она боялась, мне не понравится, что у нее дочка есть. А чем это плохо, не понимаю? Я даже рад был… Ну, я к ней ехал, когда Малинку подобрал и влип в эту историю. Ольга, наверное, решила, что я раздумал приезжать. Даже не знаю, как теперь оправдываться буду.

– Ничего, – пробормотал Серега. – Главное – в ночи не заплутаться.

– Хорошо сказано, – одобрил Валентин.

– Это монах говорил Малинке, – пояснил Серега.

– Хорошо сказано, – повторил Валентин. – Слушай, если вся эта заварушка благополучно закончится и я женюсь на Ольге, пойдешь ко мне свидетелем?

– Ты что? – засмеялся Серега. – Я же еще маленький!

– Да, правда, я и забыл, – засмеялся и Валентин, повязывая на шею свой «бриллиантовый» галстук.

– Зачем это? – озадачился Серега.

– Это будет наш знак, – пояснил Валентин. – Если мне повезет, если я вернусь нормальный, то я галстук заранее сниму – договорились? Если же они меня сцапают… думаю, я про это забуду. Так что смотри внимательно, каким я буду подходить, ладно? И если я окажусь при галстуке, то, значит, я ушел и не вернулся. К тебе иду уже не я! Понимаешь?

– Понимаю, – кивнул Серега уныло.

До чего же ему не хотелось, чтобы Валентин уходил! Если бы еще с Гаврюшей остаться – туда-сюда, но, судя по целе-устремленному виду головы, Гаврюша не собирался покидать любимого хозяина, с которым был так долго разлучен.

И вот высокий мужчина, сопровождаемый весело скачущей рыжей собачьей головой, пошел под дорожке, ярко освещенной луной, и скоро скрылся из виду.

А Серега остался один…

* * *

Накатили такой страх и такое отчаяние, каких Серега в жизни не испытывал. Он схватил телефон Грушина и начал набирать номер Валентина, который остался во входящих вызовах, но связи не было.

Серега походил по дороге, выбирая место, но связи не было нигде.

Постоял, вслушиваясь в лесную тишину.

Никогда, еще никогда в жизни ему не приходилось оставаться в лесу одному, и сейчас казалось, что это стало самым страшным испытанием за весь этот невероятный, полный самой изощренной чертовщины, фантастический и ужасный вечер.

Все время чудилось, будто кто-то хихикает сзади и тихонько, едва касаясь, ерошит ему волосы.

Серега оборачивался, оборачивался, пока шея на заболела.

Но сзади никого не было, и он постепенно успокоился.

Есть такая народная мудрость: «У страха глаза велики». Наверное, там, сзади, хихикал его страх с великими глазами.

Ну и пусть хихикает!

Серега обхватил себя за плечи, пытаясь унять дрожь.

Прислушался.

Было тихо. Откуда-то издалека-издалека, словно с другой планеты, доносился свист машин, пролетавших по шоссе. Как был бы счастлив Серега, если бы этот свист слышался погромче и почаще!

Он походил по дороге туда-сюда, но шаги так громко отдавались в тишине, что снова стало жутко.

Слабый ветерок лениво шевелил посреди дороги какую-то бумажку…

Да ведь это та самая записка, которая лежала под ветровым стеклом! В которой, вспомнил Серега, есть слова про наследка и седьмое колено.

Странная бумага, странные слова… А что, если это то самое проклятие, о котором говорил монах?

Может быть, там найдется что-то полезное? Например, как избавить монаха от этого проклятия? Или какой-нибудь заговор, чтобы отогнать упырей?..

Фургончик «Скорой» так и стоял с зажженными фарами, но Сереге ужасно неохота было подходить к нему, даже чтобы просто прочитать загадочный листок. Тогда он встал посреди дороги и развернул бумагу, лишний раз удивившись, что в темноте отлично различает каждую букву.

И вдруг Серегу осенило, почему он обладает такой способностью и почему видел мертвецов до полуночи. Это родство с монахом наделило его невероятным даром! Но почему все-таки их видела Малинка, если была жива?!

Ну, может, когда-нибудь это выяснится…

Он начал читать.

Впрочем, чтением этот процесс назвать было сложно, потому что Серега запинался даже не на каждом слове, а на каждой букве.

«Аминь! За дар твой залазный бысти тебе, калугер, в керсту живьем ввержену и стояти изъязвлену в ужах словес моих, дондеже незапу не грянет наследок твой, чадо колена седьмого, могущий зрети нежить допреж полунощи. Сей наследок мыт отвергнет, навий, упырей и прочую тварь кобную в нощь купальскую осилит без меча, без сулицы и рожна осиннаго, аще не сугнет оного орда моя, ведомая балием подхибным, отай подручником бирева нашего вельзевела.

Сие ести клятое заклятье мое нерушимое!

Оче ж наследок той плищей упыриной не всполошится, оче ж клюка набдит оному гонзати нави и оный донде третьего коура на могиле высокой и нагой древо Иудино сыщет, и крестом станет, и воскличет то клятое заклятье тутним гласом от кончания оного, от остатнего глагола до первого, то развезнется удолие, идеже обитель бе, и абие, до брезгу, разится бесследно и монастырь, и стерво, и упырье, и мужи яры, и муж мудры, и мужи лют, и не восстанет сызнова николиже. Жив будет ино овый, коего смерть не имела и коего наследок сей по имени прибавит, числом три.

А зати сего леть, ино самого наследка в стерво обратити.

Рех! О ветре яр и буйен, прими те мое клятое заклятье, и разнеси словеса заветные семо и овамо, во все страны света…»

Ну, осилил наконец! Если сначала Сереге было холодно, то теперь от напряжения стало жарко. И он практически ничего не понимал, кроме отдельных слов. А общий смысл был покрыт, как говорится, мраком неизвестности.

И даже отдельные понятные слова выглядели совершенно нелепо!

Например, «высокая могила». Да как могила может быть высокой?! Ну, глубокая, ну, широкая – но высокая?!

А наследок прямо вот так неумытым не назывался. Но ему предстояло отвергнуть какой-то мыт.

То есть ему что, мыться предложат, а он откажется?!

А «семо и овамо» что за ужас?! А почему слово «аминь» написано в самом начале, хотя, всем известно, оно должно стоять в конце?!

Чушь несусветная!

Серега раздраженно перевернул листок – да так и ахнул, обнаружив, что на обороте тем же самым почерком написан тот же самый текст – на сей раз нормальным русским языком.

«Аминь! За дар твой опасный быть тебе, монах, в могилу живьем помещену и стоять измученному в оковах моих слов, пока внезапно не придет потомок твой, дитя из седьмого поколения, умеющий видеть нежить до полуночи. Этот потомок подкуп отвергнет, призраков, оборотней и прочих колдовских тварей в купальскую ночь победит без меча, без копья и кола осинового, если не настигнет его орда моя, возглавляемая колдуном лукавым, тайным пособником господина нашего дьявола.

Это проклятье мое нерушимое!

Если же тот потомок крика оборотней не испугается, если хитрость поможет ему избежать смерти и он до третьего петуха на холме высоком и пустом Иудино дерево найдет, и крестом встанет, и прокричит проклятье громовым голосом с конца, от последнего слова до первого, то разверзнется яма там, где монастырь стоял, и тотчас, еще до рассвета, исчезнут бесследно и монастырь, и мертвые, и оборотни, и храбрецы, и мудрецы, и злодеи, и не восстанут вновь никогда. Жив будет лишь тот, коего смерть не брала и коего потомок этот по имени призовет, числом три.

А спастись можно, лишь самого потомка убив.

Я сказал! О ветер яростный и буйный, прими мое проклятье и разнеси заветные слова туда и сюда, на все стороны света!»

После этого шло еще несколько заметок, сделанных тем же почерком:

«Всякий, кто действительно умер, но был поднят могильной землей или другими средствами, теперь лишен души и становится зомби (то же, что упырь в русской демонологии). Некоторые упыри подчиняются более сильным собратьям. Отдельные личности являются лидерами среди них.

Если кто-то пребывал в коме или летаргическом сне, но был разбужен, то он остается с душой и впоследствии ничем не отличается от обычного человека.

Пораженный, но не мертвый, а лишь принявший облик упыря, – безвинная жертва, а значит, может быть спасен».

Тоже, знаете, не слишком-то понятно, сердито подумал Серега. Да вообще непонятно!

Впрочем, Серегу эти заметки не слишком заинтересовали. Он глянул на них одним глазом – и снова уткнулся в перевод старинного текста.

И чем больше он в этот перевод вдумывался, тем страшней ему становилось.

Еще бы! Ведь, если верить проклятию, выходило, что именно ему, Сереге, наследнику монаха из седьмого поколения, предстояло этой ночью купальской – а ночь на Ивана Купалу, как известно, не простая, а чудесная ночь, вот почему именно нынче творятся в лесу всякие невероятные вещи и даже оживают мертвецы, про это и монах говорил! – отвергнуть подкуп и разрушить проклятие, которое тяготеет над монахом и остатками старого монастыря.

А какой подкуп? Монетки серебряные, некогда принадлежавшие игумену-колдуну? Да, Серега их однозначно отверг, на ветер, можно сказать, пустил!

И еще он сможет спасти каких-то троих, выкрикнув их имена. Но чьи имена кричать?!

А сначала следовало найти высокий холм (оказывается, слово «могила» – это холм, а сама могила – керсть, с ума сойти!) с каким-то Иудиным деревом (такого по биологии не проходили!), встать крестом (то есть руки в сторону развести, что ли?!) и прочитать проклятие задом наперед.

Что характерно, успеть все это сделать предстояло до третьих петухов.

Ладно, крестом встать любой дурак сумеет. Высокую могилу, в смысле холм, найти, наверное, тоже реально, тем более что время до третьих петухов пока что есть. С Иудиным деревом сложнее: кто знает, что это за дерево такое?! Но самое невыполнимое – прочесть всю эту несусветную нелепицу-невнятицу с конца до начала…

Если будешь стоять крестом, то заглянуть в бумажку не получится: руки-то в стороны разведены! Значит, надо выучить этот ужас наизусть?!

Да ну, глупости, это невозможно. Тут не то что до третьих петухов – тут до третьего тысячелетия не управишься!

Ладно бы еще учить на нормальном русском! Но это вряд ли прокатит! По закону всемирной подлости антипроклятие, конечно, надо произнести на этой же тарабарщине.

Каким это языком написано, что там говорила Малинка? Старославянским?

Спасибо, хоть не старофранцузским…

А может, провались оно пропадом, все это? Главное – чтобы отец был жив, а остальные…

А остальные что, пусть пропадают?!

И Валентин? И Малинка? Плюнуть на них? А потом все время вспоминать – и с ужасом отворачиваться от этих воспоминаний?! Стыдиться самого себя всю оставшуюся жизнь?

По идее, жить еще Сереге – при условии, что выберется отсюда, – довольно долго, лет шестьдесят, а может, даже и семьдесят. И все это время его будет грызть совесть?! Да она его не то что загрызет – косточки обглодает!

Нет, надо что-то делать.

Но сначала – дождаться Валентина с Гаврюшей. И, очень может быть, отца. И посоветоваться, что делать дальше. Может, и обойдется без героических подвигов Сереги Сапожникова…

Ну где же они?! Почему так долго не возвращаются?!

Серега огляделся, вслушиваясь в тишину, – и вдруг уловил в ней приближающийся рев мотора.

Серега еле успел отскочить с дороги, как небольшой светлый автомобиль вылетел из-за поворота – и резко затормозил, потому что дорога была загорожена осевшим «Рено» Валентина и фургончиком «Скорой». Машину – это была бледно-зеленая «Лада Калина» – даже занесло на обочину!

Дверца с силой распахнулась, из кабины выскочила женщина в джинсах и цветастой блузке:

– Что здесь такое?! Авария?! Мне надо проехать, срочно надо! Мальчик, где водители этих машин? Их надо убрать с дороги!

Она тараторила со страшной скоростью и, сразу видно, была ужасно взволнована.

– Здрасьте, – сказал Серега. – Я не знаю, где водители этих машин. Я их сам жду.

Он старался говорить как можно спокойней, понимая, что его волнение еще больше напугает эту женщину.

– А ты давно тут? – спросила она уже чуть тише.

Серега пожал плечами:

– Ну, не очень…

– А ты не видел тут девочку? – спросила женщина. – Девочку лет двенадцати, в клетчатой рубашке и джинсовых шароварчиках? У нее волосы такие… каштановые, вернее рыжеватые, а глаза зеленые.

Серега онемел.

– Ее Малин… в смысле Маринкой, зовут, – продолжала женщина. – Это моя дочь. У нас дача тут неподалеку, на окраине Суроватихи. Мы ждали в гости одного человека, ну, Малин… в смысле Маринка, пошла на дорогу посмотреть, едет он или нет, – и пропала. И тот человек тоже не приехал…

Женщина всхлипнула.

– Я ждала-ждала… потом подумала, может, Малинка… в смысле Маринка, попала в аварию и ее отвезли в больницу? Здесь есть одна старая больница… ну что же ты молчишь?!

– А вас как зовут? – наконец-то обрел дар речи Серега.

– Ольга, – сказала она. – Ольга Владимировна Солнцева. А тебя?

Серега таращился на нее во все глаза.

Ну и ну!!!

Мама иногда смотрела сериалы про любовь и всякие там встречи-разлуки. Серега их тоже поглядывал – просто от нечего делать. Так что он немножко разбирался во всяких поворотах любовных сюжетов. И понимал, что сейчас перед ним разворачивается один из них.

Ведь Валентин ехал к Ольге Солнцевой, когда подобрал Малинку!

Правду говорят, что жизнь покруче всяких выдумок.

Покруче – но и пострашней…

Как сказать Ольге Владимировне про ее дочь?!

Никак не сказать…

– Меня Серега зовут, – угрюмо представился он и хотел было соврать, что не видел никакой рыжей девчонки, но тотчас сообразил, что Ольга Владимировна отправится искать дочь в больнице. А там такое творится…

– Я видел Малин… в смысле Маринку! – быстро сказал Серега. – Примерно полчаса назад. Она как раз прошла по этой дороге, пошла вон в ту сторону!

Он указал туда, откуда только что примчался автомобиль.

– Нет, серьезно?! – просияла Ольга Владимировна. – Как же я ее не заметила?! Главное, я то и дело останавливалась и звала ее, даже на какой-то холм поднялась, чтобы лучше видно было… жуткое место, там один пень из земли торчит, старый-престарый!

– Холм? – насторожился Серега. – А дерева там не было?

– Только пень, – покачала головой Ольга Владимировна.

– Странно… – протянул Серега. И тут же подумал, что ничего странного нет. За столько лет и даже веков дерево вполне могло упасть, сгнить, а пень остался. Вопрос только, от какого дерева этот пень?!

Иудино дерево… что ж это такое?!

И вдруг Серега вспомнил старую книжку «Библейские сказания», которую мама ему когда-то читала.

Иудино дерево… Да ведь это же осина! Иуда на осине повесился! Значит, она и есть его дерево!

– А где этот холм, вы помните? – спросил осторожно.

– Да где-то недалеко, – пожала плечами Ольга Владимировна. – Зачем он тебе?

– Надо, – сурово сказал Серега.

– Ну, если надо, я могу тебя туда отвезти, только имей в виду, там очень страшно, – предупредила Ольга.

«Здесь тоже», – хотел сказать Серега, но не успел.

Рядом послышался знакомый лай.

– Господи! – взвизгнула Ольга Владимировна, а потом раздался грохот захлопнувшейся дверцы, свист колес машины, развернувшейся практически на одном месте, и стремительно удаляющийся рокот мотора.

«Лада Калина» умчалась, и Серега снова остался один.

* * *

В общем-то, Серега не слишком винил Ольгу Владимировну, потерявшую собственную голову при виде Гаврюшиной головы, которая неслась по дороге, отчаянно взлаивая. Зрелище, конечно, не для слабонервных, а тем паче не для слабых женщин!

А Серега ужасно обрадовался возвращению головы.

– Гаврюша! – закричал он. – А где Валентин? Вы моего папу нашли?

Гаврюша, само собой, не отвечал. Но вообще-то он вел себя довольно странно: лаял на Серегу так, что тот невольно попятился.

– Ты меня не узнал, что ли? – спросил обиженно. – Угомонись! Успокойся!

Но Гаврюша не успокаивался – напротив, лаял все громче, все злее. Казалось, он во что бы то ни стало хотел, чтобы Серега убежал!

Но он не собирался бежать – тем более что в это мгновение увидел Валентина.

Валентин был без галстука!

– Уффф! – облегченно вздохнул Серега. – Слава богу!

Значит, с Валентином ничего не случилось! Ура!

Правда, у него какая-то странная походка. Ногу подвернул, что ли? Идет повесив голову и на каждом шагу как бы спотыкается и водит руками из стороны в сторону, будто хочет схватить Гаврюшу, а тот уворачивается и… и лает на Валентина с такой злостью, как совсем недавно лаял на субчиков-голубчиков перед крыльцом больницы и на жуткого упыря, который выскочил из «Скорой».

Почему? Почему Гаврюша на него так лает?!

Или он не на Валентина лает? Или он лает на огромного бурого медведя, который идет вслед за Валентином?

– Ой, мамочка… – выдохнул Серега, глядя на голову зверя, развороченную чьим-то метким выстрелом…

Гаврюша лаял, лаял, Серега и сам понимал, что надо бежать, да только ноги не слушались.

Медведь с окровавленной мордой, со свалявшейся, местами облысевшей шкурой, шел на задних лапах. Он обогнал Валентина и приближался к Сереге, волоча в передних лапах вывороченную из земли вместе с корнями молоденькую березку, на ветке которой болталось что-то блестящее в лунном свете, словно бы усыпанное бриллиантами…

Галстук! Это был галстук Валентина, который зацепился за ветку!

Значит, Валентин его снял не сам! Значит…

Валентин остановился и стал медленно поднимать голову.

Глаза его были закрыты, лицо – мертвенно-бледное, неподвижное, и только посиневшие губы шевелились, шевелились, словно пели, или смеялись, или кого-то звали – но беззвучно, совершенно беззвучно!

Серега почувствовал, как страх дергает его за все волоски на голове.

Невозможно было выдержать эту жуткую тишину и беззвучное гримасничанье!

Серега хотел позвать Валентина, но только что-то жалобно прохрипел.

Вдруг Валентин открыл глаза – они налились зеленоватым фосфоресцирующим светом! – и кинулся к Сереге на своих заплетающихся ногах.

Но на его пути встали Гаврюша и медведь.

Может, это был тот самый медведь, который задрал Гаврюшу и которого застрелил Валентин, но монах не зря говорил, что у зверей там свои законы, нам непонятные! И не зря предупредил, что не зверей надо бояться – надо бояться людей.

Гаврюша лаял, медведь рычал, и они вдвоем защищали Серегу, не давали Валентину приблизиться к нему.

Тем более что это был уже не Валентин…

Слезы ужаса и отчаяния жгли глаза Сереге, но сейчас у него не было времени горевать, поэтому он сердито вытер лицо локтем и достал из одного кармана рогатку, а из другого – серебряную монетку.

Медведя и Гаврюшу словно ветром размело на обочины! Как это Серега не подумал, что серебра боятся и они!

Теперь путь к нему был открыт… но, на счастье, Валентин тоже испугался серебра.

Он замер – и вдруг, широко открыв рот, завыл, глядя на луну, которая в это время забежала за белесое ночное облачко и теперь казалась тусклым пятном в вышине.

Потом Валентин умолк и поднял голову, словно вслушиваясь в какие-то звуки.

Серега тоже прислушался, держа рогатку наготове.

Начал завывать далекий ветер.

Серега мельком удивился – он не чувствовал никакого дуновения, воздух был неподвижен, и ветви деревьев, стоящих обочь дороги, не шевелились… Но ветер завывал – то низко, на буревых басах, то высоко, пронзительной вьюгой, – и постепенно до Сереги дошло, что это не ветер воет – это воют люди!

Медведь и Гаврюша метнулись к Сереге и припали к земле у его ног, прижавшись друг к другу. Им было страшно, невыносимо страшно!

Ему тоже.

Потому что они появились.

Они.

Сначала из тьмы возникло фосфоресцирующее сияние. Это светились глаза мертвецов. А потом вышли они сами: шагали в ногу, не касаясь земли, хором испуская этот странный, надрывающий душу звук – не то вой, не то пение.

Серега уже различал в толпе знакомые лица: вот баба Нюра в своем замызганном халате и низко надвинутой на лоб косынке, вот белобрысый мальчишка в линялой ситцевой рубахе с кровавым пятном на животе – там, где его пропорол рогом бык.

И монах!

Монах в своей черной рясе, в капюшоне, скрывавшем его лицо…

«Коли увидишь меня в лесу – беги от меня со всех ног! Спасайся! И от всех – от всех других. Всех берегись – знакомых, незнакомых… Понимаешь? Мы все вам чужие. Мы все вам враги…» – вспомнил Серега его слова.

Он и рад был бы последовать этому совету, но мог только стоять и смотреть на приближающиеся жуткие фигуры. У них были белесые, мутные лица, подобные белесым ночным облакам.

Субчики-голубчики со «Скорой» тоже оказались здесь: один с продырявленной головой, другой с простреленной грудью. Рядом с бывшим врачом тащилась какая-то бледная до синевы женщина с сильно накрашенным лицом. Вся косметика растеклась; кроме того, на лице был виден отпечаток подошвы не то сапога, не то кроссовки, и Серега понял, что это та самая женщина, на могилу которой наступил «врач». А рядом с шофером… рядом с ним тоже была женщина, но она не шла, а волочилась по земле на переломанных ногах, цеплялась за своего спутника раздавленными руками с нелепо торчащими в разные стороны пальцами.

Серега тихо вскрикнул.

Упыри насторожились и замерли. Потом, словно услышав какую-то команду, они начали расходиться на обочины дороги, а к одиноко стоящему Валентину тем временем приблизились еще несколько упырей.

В середине шел высокий человек с темно-рыжими волосами. Он держал то, что сначала показалось Сереге ярко горящим факелом… но через миг он понял, что это полуистлевшая человеческая рука, которая источает то призрачное свечение, которое можно видеть в лесу над гнилушками.

Серега понял, кто был этот человек с рукой мертвеца.

Доктор Краев!

Он шел, приобняв за плечо девчонку с такими же рыжими, как у него, волосами, девчонку с веснушками, которые казались особенно яркими на бледном неживом лице.

Малинка!

Малинка, которая насторожилась, услышав фамилию доктора Краева! Малинка, которой досталась рогатка от деда – такая старая рогатка… Малинка, которая не помнила своего отца, – и теперь с ним встретилась! Сереге стало понятно, почему она могла видеть нежить до полуночи – девочка унаследовала это умение от Краева, который и сам был нежитью.

А с другой стороны от доктора Краева шел еще один упырь.

Это был отец Сереги…

* * *

Папа…

Такой же, как все остальные мертвецы!

С такими же светящимися глазами и белесым неживым лицом.

Серега захлебнулся рыданиями.

Душа его рвалась к отцу, а ноги сами собой попятились, пытаясь унести тело прочь.

– Стой! – крикнул доктор Краев голосом ледяным и пронизывающим, как зимний ветер.

Он уставился на Серегу, и тому показалось, будто кто-то бросил дартс, попавший ему прямо в горло и остановивший дыхание.

– Возьмите его! Ну!!! – скомандовал доктор Краев.

Фигуры Сапожникова, Валентина и Малинки послушно качнулись вперед, но Гаврюша стал так жалобно и вместе с тем отчаянно лаять на них, что они замерли, словно испугались или заколебались.

Тогда к Сереге двинулись баба Нюра и субчики-голубчики с их размазанными, изуродованными женщинами, но на пути встал медведь. Он расшвырял упырей в разные стороны, и они уже не поднялись. Бывшего шофера медведь подбросил вверх, и тот угодил головой в развилку на дереве. Застрял там и повис, вращая глазами и быстро-быстро перебирая ногами, словно пытался убежать.

Но Сереге было не до него, потому что доктор Краев в ярости швырнул своим призрачным факелом в медведя – и шкура зверя вмиг занялась таким же мертвенным пламенем, каким горел факел.

Через миг огонь погас, но медведя на дороге уже не было.

– Взять! – проревел Краев.

И снова жутко завыл Гаврюша, и снова качнулись вперед – и замерли Сапожников, Валентин и Малинка…

Тогда на дорогу вышел мальчишка в линялой рубахе с кровавым пятном на животе. Он шел к Сереге, расставив руки, безжизненно улыбаясь, и от этой улыбки мучительно болела голова и начиналась ломота во всех костях.

«Его зовут Петька, – вспомнил Серега. – Он такой же мальчишка, как и я. Да разве я смогу в него стрелять?!»

Гаврюша бросился на Петьку, но тот сильным пинком отшвырнул голову на обочину.

Голова осталась лежать неподвижно.

– Гаврюша! – в ужасе закричал Серега и вскинул рогатку.

Мальчишка покачнулся, услышав серебряный звон.

– Отда-ай рога-атку-у-у! – громко завыла Малинка.

– Отдай мне! – подхватил доктор Краев.

Петька бросился вперед, руки его, удлиняясь, тянулись к Сереге…

Он выстрелил Петьке в лоб, и упырь свалился наземь, страшно взвыв.

Теперь Серега уже не колебался. Он выпускал монету за монетой, и вдруг с ужасом понял, что у него осталась только одна серебряная пуля.

На счастье, Петька больше не шевелился. Но теперь Малинка, которую толкнул доктор Краев, ринулась к Сереге.

Тот навел на нее рогатку, но в последний миг рука дрогнула, и монетка ударилась о землю под ее ногами.

Малинка с воем отпрыгнула, не удержалась и упала.

Тогда вперед бросился сам доктор Краев.

Серега попятился, но поскользнулся. Его шатнуло на обочину. Он ударился спиной о какое-то дерево, и доктор Краев уже подскочил к нему и протянул к его горлу пальцы, которые показались Сереге невероятно длинными, словно подползающие черви…

Но в это мгновение с закачавшегося дерева свалилась давно уже висевшая там рука мертвеца – и угодила на плечо доктора Краева. И тотчас впилась в его горло! Похоже, этой руке было все равно, кого душить: своих, чужих, живых, мертвых…

Краев пытался оторвать ее от горла.

Серега не стал смотреть, кто победит.

Он вылетел на дорогу и обернулся.

Толпа упырей, лишившись своего предводителя, бестолково топталась на месте, а отец беспомощно поводил головой и руками.

– Папа! – не сдерживая больше слез, заорал Серега, и отец при звуке его голоса вдруг закрыл лицо руками и тоскливо взвыл, а остальные упыри насторожились и медленно, как бы нащупывая ногами дорогу, двинулись к Сереге.

Он стоял тяжело дыша, не в силах убежать от отца.

И вдруг из сдавленного воя упырей, почуявших поживу и жаждущих ее, послышался громкий стон:

– Спаси нас, наследок! Спаси души наши!

Это был голос монаха.

Серега повернулся и кинулся прочь. Никогда еще он не бегал так быстро, как в эту ночь!

* * *

Наверное, он бы задохнулся уже метров через сто, однако внезапно на его пути вспыхнули яркие огни, а через миг поперек дороги со свистом затормозил автомобиль.

«Лада Калина»!

Ольга Владимировна высунулась в окно.

– Садись быстро! – крикнула она. – Прости, что я тебя бросила! Очень испугалась, совсем обезумела! Хорошо, быстро спохватилась: что ж я делаю?! Этой собаки… головы… ну, в общем, этого больше нет?

– Нет, – всхлипнул Серега. – Его больше нет…

– Ты по нему плачешь? – изумилась Ольга Владимировна. – Что это вообще было? Может, мне почудилось?!

– Он был, – выдохнул Серега. – Он спас мне жизнь. Разворачивайте машину, пожалуйста, разворачивайтесь. Нужно искать высокую могилу.

– Что?!

– В смысле холм, – крикнул Серега. – Поехали! Вы хотите найти свою дочку?

– Ты ее видел? Где она? – недоверчиво спросила Ольга Владимировна.

– Она будет ждать вас на холме, – сказал Серега.

Не хотелось даже думать о том, что случится, если он все неправильно понял! Да и не было времени. Ночь шла и шла, и если тут, в лесу, не было слышно петушиных голосов, то это не имело ровно никакого значения. Они ведь все равно пели, эти петухи, и, наверное, время их третьего крика уже приближалось!

– Вон холм! – показала Ольга Владимировна, и Серега увидел впереди лысую возвышенность – и разлапистый пень посреди.

– Где Малинка? – спросила Ольга Владимировна, вглядываясь в белесый лунный полумрак.

– Пойдемте, – сказал Серега, – надо идти.

Они вышли из машины и поспешно поднялись на холм.

«А если это не то дерево?! – вдруг ужаснулся Серега. – Может, это береза?! И надо искать другой холм?! А где его искать? Успеем ли мы? Или они нас перехватят на дороге, и тогда мой отец… и Малинка свою маму… они превратят нас в таких же чудовищ?!»

Задыхаясь от быстрой ходьбы, он упал на колени рядом с пнем и принялся тупо осматривать его кору, пытаясь найти хоть какой-то признак того, что это осина.

Как будто он смог бы отличить кору осины от коры дуба!

И вдруг… вдруг Серега заметил тонкий-претонкий прутик, торчавший из голого старого корня, вспучившегося из-под земли. Это был молодой побег, а на нем кое-где трепетали крошечные бледно-зеленые листочки, в лунном свете похожие на серебристые монетки.

Осина! Он узнал ее листья. А этот побег – наследок осины… может, чадо ее от седьмого колена… вернее, корня!

Серега поднялся и достал из кармана бумагу с пророчеством.

– Слушайте, Ольга Владимировна, – сказал он. – Вы должны мне помочь. Вы должны мне подсказывать слова… вот отсюда и до самого начала.

Он подал ей заветную бумагу, изрядно скомканную, отчеркнув ногтем конец проклятия.

– Что это?! – ошеломленно прошептала Ольга Владимировна. – Я видела эту бумагу у своего бывшего мужа! Он страшный человек! Я убежала от него через год после свадьбы и с тех пор видела только раз, когда он появился у меня на работе и попросил перевести какой-то ужасный текст. Я так испугалась, что он решил вернуться, что быстренько исполнила его просьбу – и он снова исчез. Откуда это у тебя?!

– Пожалуйста! – жалобно попросил Серега. – Прочитайте!

– Не буду! – Ольга Владимировна отшвырнула бумагу. – Где моя…

Она, видимо, хотела спросить «Где моя дочь?» – но онемела.

Можно было, конечно, онеметь при виде рыжей собачьей головы, которая стремительно приблизилась, приветственно тявкнула, глядя на Серегу, а потом схватила зубами листок и подала Ольге Владимировне.

Женщина тихонечко застонала – и послушно взяла бумагу.

Голова пристально смотрела на нее, перекатывая в пасти негромкое, но весьма угрожающее рычание.

– С какого слова читать? – слабым голосом спросила Ольга Владимировна. – Где отчеркнуто?

– С конца, – сказал Серега и встал около пня Иудина дерева, широко раскинув руки. – Ну?!

Ольга Владимировна молчала, не в силах вымолвить ни слова. Но Гаврюша опять нетерпеливо тявкнул, и она начала читать, но так тихо, что Серега едва разбирал слова.

Он страшно боялся ошибиться и что-нибудь перепутать, но при этом точно знал, что не ошибется и ничего не перепутает!

Он просто не имел на это права. Потому что от него сейчас слишком многое зависело! Не для того монах стоял в своих ржавых цепях годы и века, ожидая спасения от проклятия, которое обрекло его на муки вечной не жизни и не смерти, чтобы его наследок, чадо седьмого колена, что-нибудь напутал в самый ответственный момент!

И Серега во весь голос, четко и раздельно говорил, стараясь даже не думать о том, что за околесицу несет:

– Нерушимое мое заклятье клятое ести сие! Вельзевула нашего бирева подручником отай, подхибным балием ведомая, моя орда оного сугнет не аще, осиннаго рожна и сулицы без…

Казалось, это никогда не кончится!

Луна крадучись ползла по небу, таращась на холм с нескрываемым любопытством случайного свидетеля удивительных, невероятных событий.

Нет, оказывается, все когда-нибудь кончается!

– …вержену живьем керсту в, калугер, тебе бысти залахный твой дар за. Аминь!

Так вот почему «аминь» стояло в начале проклятия! Чтобы потом быть произнесенным в самом конце!

Земля содрогнулась. Послышался громкий треск, и осиновый пень раскололся. Потом он вспыхнул огнем, земля содрогнулась вновь, и Серега упал.

Рядом повалилась Ольга Владимировна, и они вцепились друг в друга, словно удерживались на плоту, который плясал на гребне высокой волны.

Кругом все тряслось и грохотало. Луна панически дрожала в небе.

Гаврюша, прощально сверкнув глазами, исчез, и Серега понял, что сейчас исчезают в разверзшейся земле все призраки старого монастыря и старой больницы, удерживаемые проклятием и освобожденные в эту минуту. Монах, доктор Краев, баба Нюра, Петька… – все! Они нашли упокоение в смерти, они погребены и больше не опасны для людей.

Нет, Серега кое-что забыл! Он забыл о последней строке из заметок доктора Краева: «Пораженный, но не мертвый, а лишь принявший облик упыря, – безвинная жертва, а значит, может быть спасен».

Только теперь Серега понял смысл этих слов.

Малинка, Валентин, папа – они были живы, когда их ранили мертвецы. А значит, их еще можно спасти!

Серега кое-как поднялся на ноги и, дрожа от страха – вдруг опоздал?! – выкрикнул, пытаясь перекричать стоящий кругом грохот и треск:

– Марина! Папа! Валентин!

В ту же секунду его ожгло ужасом: а что, если нужно было назвать отца по имени?!

И он торопливо поправился:

– Николай Ильич Сапожников!

Внезапно наступила тишина – упала с небес, будто огромное темное облако. И, нарушая ее, где-то далеко-далеко прокричал петух…

– Ой, Малинка! – закричала Ольга Владимировна, бросаясь с холма. – Это ты?!

Это была не только Малинка! Они все стояли там, у подножия.

Все трое – безвинных и спасенных.

* * *

Потом, гораздо позже, когда уже закончили наконец обниматься и вытирать слезы, кто украдкой, а кто и открыто, Серега попросил:

– Пап, давай заведем собаку? А? Красного сеттера. И назовем Гаврюшей.

– Поддерживаю обеими руками, – серьезно ответил отец.

– И я заведу красного сеттера и назову Гаврюшей! – воскликнул Валентин.

– И я, – подхватила Малинка. – И мы, да, мам?

– Мне кажется, нам на троих вполне хватит одной собаки, – усмехнулся Валентин и повернулся к Сереге: – Пойдешь ко мне в свидетели?

– Да я ж еще маленький, – пожал плечами Серега.

– Маленький, да удаленький, – сказал Валентин.

Эдуард Веркин

Цвет страха

Стрекоза

Два часа я потратил на то, чтобы убить комаров. С усердием я очищал комнату от кровопийц и готовил ее ко сну.

К сожалению, отправляясь в провинцию, мы не додумались прихватить с собой антикомариные пластины. К нам на одиннадцатый этаж комары не залетали, и поэтому мы, как типичные городские и бестолковые существа, не догадывались, что это может стать проблемой. Комаров было много. Они терпеливо сидели на стенах.

Галка предложила бороться с кровососущими техническими средствами и сбросила мне на телефон особую программу-зуммер. По уверениям создателей, программа была незаменима в полевых условиях и сбивала навигационные системы москитов, комаров, сколопендр, фаланг, кротов и других мелких вредителей. Понадеявшись на технику, я оставил открытой форточку – чтобы меньше пахло пылью, а когда вечером включил телефонную программу, само собой оказалось, что она ни на что не годится. Возможно, сколопендр и кротов она повергала в пищевой ступор, но на комаров, кажется, действовала противоположным способом – аппетит их только увеличился.

Пришлось справляться своими силами.

Комната мне досталась обычная. Обычная захламленная комната, такие есть во всех старых домах. Рассохшаяся щелястая мебель, люстра – винтажная, сделанная из консервных банок, мешки окаменелого цемента в углу, настолько окаменелого, что слиплись в один монолит и провалили пол. Комод со старинным тряпьем, полка с журналами «Подвиг», старая ржавая раскладушка. На подоконнике старый приемник и кожаная аптечка. Жить можно, однако антикомариный потенциал у комнаты был невелик – рама окна щелястая, в потолке щели вообще в ладонь толщиной. Я планомерно заткнул их тряпьем из комода, тем самым ограничив подход комариных подкреплений.

Вторым этапом было истребление всех уже прибывших. И здесь я тоже действовал последовательно – соорудил из газеты мухобойку и за час перебил всех, кого смог обнаружить.

Третьим этапом было сооружение полога. Здесь пришлось проявить технический гений, я его проявил – доломал раскладушку, разогнул трубки, натянул на них простыню, эту конструкцию установил над надувным матрасом. Получилось приемлемо. Хотел еще пожечь лебеды, но вставать и идти за ней во двор не хотелось. Поэтому я немного пожег старую шариковую ручку и лег спать.

Уснул быстро, проснулся оттого, что чесалась рука, левая, на локтевом сгибе. Чесалась так сильно, что сопротивляться этому не было никакой возможности, и примерно минут пять я чесался. Остановился, только когда запахло кровью и под ногтями набралось содранной кожи, а место расчеса раздулось и заболело. Надо было срочно протереть спиртом или перекисью, лучше спиртом, я вспомнил про аптечку на подоконнике и поднялся. Разогнал свернутой майкой комарье и прошлепал к окну. В аптечке не нашлось ничего аптечного, только много пузырьков с высохшими снадобьями и пластмассовый солдатик – из старых. Не пластмассовый, а капроновый, красного цвета, с гранатой и в папахе. Он вывалился на подоконник, я поставил его лицом к стеклу – теперь он смотрел во двор и собирался кинуть гранату туда.

Полог из раскладушки оказался неэффективным, так что пришлось завернуться в пододеяльник и спать мумией.

Но уснуть толком так и не получилось. Мне мерещился комариный писк, мне чудилось, что они кружатся вокруг и выбирают местечко, чтобы опуститься и насладиться свежей кровью. Когда я выглядывал из кокона пододеяльника, то обнаруживал, что так оно и есть – надо мной жужжали целые эскадрильи и воздушные флоты, голодные и настойчивые. Комарам можно позавидовать в одном – они очень настойчивы. Это из-за отсутствия мозга: настойчивость – это либо от избытка мозга, либо от его недостатка…

Второй бич комариной ночи – это мысли. Когда ты расчесываешь себе руку и не можешь уснуть, то начинаешь думать, а ночью думать вообще не стоит. Я неосторожно уступил мыслям, и они не отпустили.

Кроме того, в моей защите то и дело возникали бреши, то тут, то там комары до меня добирались, так что под конец я решил было прибегнуть к методу удовлетворения комариной насущности – откинуть полог, лечь и терпеть минут двадцать, пока все крылатые вурдалаки не напьются. Напьются – и оставят меня в покое, рассядутся по стенам брусничными гроздьями и будут ждать утра…

Я уже почти откинул полог, но потом вспомнил, что комары каким-то образом внутрь все-таки пробрались, а значит, когда я накормлю одну партию, потом проникнет другая.

Мучительная ночь продолжилась. Светила луна, потом стало темно, потом опять светло, потом я все-таки уснул – под утро, наверное, от злости уснул, такое случается.

Разбудил меня звук, странный такой звук. Неприятный, но знакомый. Я прислушался и понял, что в моей комнате кого-то едят. Я прислушался к своим чувствам и порадовался, что едят все-таки не меня, во всяком случае нигде не болело. Хотя вполне могли есть и потихоньку, с помощью обезболивания: есть такие твари – сначала впрыскивают токсин, от которого ты ничего не чувствуешь, а потом едят себе потихоньку.

Но нет, ничего такого не обнаружилось. Я хлопнул в ладоши, но звук упрямо продолжался. Определенно кого-то жевали.

Я попытался отвлечься от этого крайне неприятного звука, но он, казалось, заполнил всю комнату – жирный, чавкающий, отвратительный, точно еж ел змею.

Когда звук меня окончательно разозлил, я поднялся с койки и подошел к подоконнику.

Синяя стрекоза ела голову пластмассового солдатика. Того, что с гранатой.

Мне это совсем не понравилось. Более того, это выглядело страшно. И странно. Зачем стрекозе есть пластик? Нет, я знал, что стрекозы хищники и питаются другими насекомыми, а когда в стадии личинки, то и рыбой и лягушатами, но не думал, что они способны на поедание пластика. Возможно, эта стрекоза просто безумная.

Безумная стрекоза, приехали…

Вдруг я увидел. Стрекоза вовсе не была безумной, стрекоза была попросту другой. Я видел до этого синих стрекоз, целых две разновидности: тощая синяя стрекоза – такие любили виться над ручьями и реками и были похожи на ожившие лепестки искусственных цветов, и обычная синяя стрекоза – мордатая и толстая.

Эта была другая. Приглядевшись, я обнаружил, что у этой стрекозы другие глаза. То есть не такие, как у остальных – у обычных стрекоз они выпуклые и большие, а у этой… Они были обычные. Как у мыши, например, – с веками, с ресницами, со зрачками. Какой-то новый вид стрекоз. И жрет пластмассу. Голова… Сама стрекоза была ярко-синего цвета, а голова у нее была гораздо более светлая, и если бы не тяжелые насекомьи жвала, я бы подумал, что голова у нее немного человеческая.

Я поднял мухобойку и протянул ее к стрекозе.

Стрекоза на меня посмотрела. Не просто повернула голову в мою сторону, а именно посмотрела, я почувствовал это – она смотрела именно на меня.

Пожалуй, больше всего она походила на скорпиона с крыльями и немного человеческой головой с нечеловеческими челюстями. Меня затошнило от всех этих ножек и челюстей, осуществлявших сосредоточенное одновременное движение. Стрекоза оставила солдатика и поползла по стеклу, лапки ее скрипели, крылья волочились как плащ.

Вдруг стрекоза рывком расправила крылья и оказалась в воздухе прямо перед моим лицом. Я отпрянул назад, зацепился за обломки раскладушки и упал.

Когда я поднялся, стрекоза уже исчезла.

Тварь довольно премерзкая, к тому же, кажется, таких не бывает. Я вдруг подумал, что комары заразили меня малярией. Дикая идея, но все же – рука на сгибе локтя болела и несколько распухла, – а вдруг действительно малярийный?

Нет, скорее всего, обычный недосып. Переутомление. Восемь часов в дороге, могло и укачать, после долгих путешествий сон с явью часто путаются.

Нет. В стекле поблескивало круглое отверстие. Пол комнаты был усыпан мертвыми комарами. Их было много. И странно – они совсем не выглядели свежими. Скорее жареными. Сухими – дружно издохли и рассыпались в мелкий коричневый порошок.

Какая-то дурь. Кошмар. Возможно, мне приснился кошмар, да, скорее всего. Дырка в стекле, я пропустил эту дырку с вечера, когда готовился к комариной обороне, и через эту дырку забралась эта самая стрекоза, через эту дырку проникли впоследствии мертвые комары, то есть они проникли, когда были живыми. Кошмар. Кошмар на новом месте – к чему это?

Таких стрекоз не бывает. Значит, все-таки сон. Интересно, к чему снится стрекоза?

Да, солдатик валялся на полу. Голова у него была отгрызена. Интересно, Галку тоже кусали комары?

Черемуха

Колья я изготовил самостоятельно. Сходил к машине, нашел топорик, разобрал старый штакетник, четыре штакетины. С одной стороны отрубил подгнившие концы, с другой заострил. Это потребовало определенного умственного напряжения, поскольку заточка кольев оказалась непростым делом, совершить это аккуратно с первого раза не получилось, потратил на это почти час. Итогом своих трудов остался доволен – колья получились достаточно острые, во всяком случае в землю втыкались.

Я спрыгнул с обрыва, съехал по песку к воде.

От берега шарахнулись мелкие пескари и задремавший окунь размером с палец. Вода прозрачная, я мог видеть, что происходит там на середине. Ничего интересного. Дно реки было усыпано галькой и местами песком. А совсем недавно еще было глубоко, дна не видно, а теперь так, курица вброд перейдет. Хотя уже не недавно, лет восемь…

А теперь мель.

Я немного подумал, утопил колышек в песок, затем шагнул в воду прямо в кроссовках.

Во-первых, жарко, пока будем добираться до дома, кроссовки просохнут. Во-вторых… Нет, мне все-таки не нравилось это дно. Сквозь разноцветную гальку проступала неровная острая порода черного цвета, даже с виду острая, инопланетная такая порода, точно из-под песка выглядывал какой-нибудь Антарес.

Вода оказалась вдруг теплой, и я, ожидавший встретить холод, удивился:

– Теплая вода. Забавно, речка быстрая…

– Ничего удивительного, – усмехнулась Галка. – Тридцать километров вверх по течению – атомная электростанция, у них рабочий сброс как раз с утра, поздравляю. Я тебе говорила: не пей из козьего копытца – козленочком станешь.

– Ага, два сброса, – отмахнулся я. – И два козленочка. И мальчики кровавые в глазах. И человек-мотылек. И старуха Годзилла. И еще…

– Знаю-знаю, – ухмыльнулась Галка. – Посмотри в глаза чудовищ, начитанный юноша. В твоем возрасте вредно читать так много.

– Чья бы мычала…

– Я говорю, слишком много читаешь. И неправильные книги, больно умные, в них сплошное вранье.

– То есть?

– Вот то и есть. Умные писатели пытаются формировать реальность – и тем ее искажают, а графоманы ее просто предчувствуют. Они смелы и не скованы логикой. Поэтому в паршивых книгах будущее точнее и ближе.

Галка любит порассуждать.

– Надо читать дрянную фантастику, – сказала Галка. – Про попаданцев, пришельцев и апокалипсис. Мир на краю апокалипсиса, ты в курсе?

– Он последние пятьсот лет на краю, – ответил я. – Во времена Гуттенберга ждали конца света каждую неделю, но так и не дождались.

– Ни в каком Средневековье апокалипсис был вообще невозможен, – возразила Галка. – Хотя бы из-за того, что не было дорог. Каждый городишко был изолирован от других, распространение чумы можно было сдержать кордоном на дороге и известью. Сейчас чума разойдется по миру за считаные недели. Дороги, самолеты, экспресс-почта – никто и не заметит заразу.

– Ты тоже слишком много читаешь, – сказал я Галке. – Читать надо меньше, но лучше, у нас в классе один парень вот тоже про попаданцев читал-читал, а потом все.

– Что «все»?

– Сочинять начал. Сейчас полностью деградировавшая личность. А ты говоришь – апокалипсис…

Я зашел в воду по колено, наклонился, зачерпнул со дна горсть мелкой гальки.

Галка осталась сидеть на крутояре. Она кроссовки не надела – как раз из-за жары, надела сандалии, а в сандалиях Галка по песку ходить просто ненавидела, пальцы натирало. Зато в сандалиях можно вполне пальцами пошевеливать и их же растопыривать. Галка растопыривала пальцы и читала книгу, найденную на чердаке бани, там вообще оказалось много книг, фамильная библиотека, но ничего ценного, конечно.

Галка читала Мериме, «Локиса».

– Как тебе? – поинтересовался я.

– Неплохо, учитывая время создания. Свежо, можно сказать. А главное, непонятно, что все-таки произошло, я такое как раз люблю. Граф стал медведем и задрал свою невесту? Или попросту свихнулся?

Я пожал плечами. Похоже, что задрал.

– Кино, кстати, тоже ничего, – сказала Галка. – Один из первых фильмов ужасов. Опять же учитывая время, даже очень.

– Может быть, – пожал плечами я. – Лично мне больше всего понравилось начало.

– Когда очки едут?

– Ага. Начало и финал, конечно, если правильно смонтировать, то вообще здорово получится. А середину можно смело выкинуть.

– Возможно, – согласилась Галка. – Но никто тебе классику выкидывать не позволит. А вообще ничего, хорошее произведение. Одно «Убейте зверя» чего стоит!

Галка закрыла глаза, сосредоточилась и проревела:

– Убейте зверя!

Совсем как в фильме. Талант. Молодец. Даже страшнее.

– Убейте зверя!

И снова с талантом – так, что у меня холодок по загривку.

Зашел в реку поглубже.

Галька неплохая. В меру обкатанная, ровная, каждая, наверное, в три горошины, и по цвету разнообразная, камешки цветные и по цвету глубокие, такую гальку можно собирать и вполне продавать аквариумистам, настолько красивая. Захотелось набить карманы.

– Что ты там ковыряешься? – спросила Галка, захлопнула «Локиса», спрятала в рюкзак.

Я наклонился и набрал еще гальки, стал пропускать между пальцами скучные камешки и оставлять интересные. Вообще-то я больше люблю белые. Или прозрачные. Если побольше найти таких камешков, положить их в аквариум, залить соляным раствором и провести светодиодные лампы, то получится просто здорово.

Ага! Забавная какая штука… На ладони у меня лежала небольшая кремневая пластинка, мастерски оббитая по краям. Я взял пластинку пальцами и ойкнул – на указательном пальце остался тонкий красный след. Но не больно, точно лезвием кожу рассекло.

– Ну что, может, начнем уже? – спросила сверху Галка. – Чего тянуть, время идет.

– Тут первобытные стрелы. – Я вытянул ладонь со стрелой. – У самого берега нашел. Интересная штука, а?

– Да? – Галка сощурилась.

Она рывком поднялась, стояла на самом краю песчаного крутояра, смотрела на реку. Молоток она закинула за плечи, так что издали было похоже, что Галка тащит ведра с коромыслом, только ведер нет, а коромысло странное.

Настроение у нее хорошее, подумал я. А это плохо. Потому что если у Галки хорошее настроение в начале, то почти наверняка у нее будет противное настроение в конце. Правило железное.

– Точно, стрелы. Представляешь? Им, наверное, по сорок тысяч лет, а они тут валяются…

Интересно, сколько такие штуки стоят?

– Да я тебе таких стрел в любой канаве наберу, – отмахнулась Галка. – За нами, братец, семьдесят тысяч лет неолита, так что этих стрел куда ни плюнь, ты в огороде покопай, еще не столько найдешь. И вообще, хватит булыжники перебирать, залезай сюда лучше.

– Да мне показалось, тут белемниты неплохие…

Белемнитов в последнее время все меньше и меньше находится. Они, как и вся старина, входят в моду, поделки разные из белемнитов клеят, так что их еще поискать надо. Помню, что здесь их немало было раньше, однажды, лет в шесть еще, я целое ведро набрал. Потом не знал куда девать, выкинул все в огород. Так что да, если в огороде покопать…

– Сам ты белемнит, – сказала Галка. – Выбирайся давай уже.

Галка оглянулась в лес.

– Боишься? – ехидно осведомился я.

– Чего? – хмыкнула Галка.

– Боишься. – Я спрятал в карман наконечник стрелы – мало ли, инсталляцию какую поклею, из древностей.

– Ерунда, – еще пренебрежительней хмыкнула Галка. – Я вообще ничего не боюсь. Ну, разве что твоей глупости. Она меня содрогает.

Содрогает ее, хмыкнул про себя я. Опять новое словечко придумала. Молодец. Хорошее слово, кстати, «содрогает». Меня вообще все подряд содрогает.

– А ты уверен? – спросила она.

– В чем?

– Это точно то самое место? – спросила Галка.

– Точно, – сказал я. – Мне отец его показывал. А ему дедушка.

– Странно… – Галка сощурилась. – Все это странно. Как тут можно язей ловить? Тут же мелко. Насколько я знаю, язь глубину уважает.

– Река сильно обмелела. – Я снова достал наконечник и стал разглядывать через него Галку. – Отец говорил, что здесь раньше баржи ходили. А сейчас только пескари. А место точно то самое. Слева ручей, здесь зеленый камень, место то. И лес настоящий. Все как положено.

– Там церковь старая на том берегу быть должна, – указала пальцем Галка. – На фото она есть. А здесь…

Галка опустила киянку и стала вглядываться в противоположный берег.

– Здесь нет никакой церкви.

– Ну и что? Она, скорее всего, развалилась, вот и все. Или заросла, вон лес какой.

– Ну, может быть. Ладно, давай влезай сюда.

Я попробовал взобраться наверх, не получилось, песок на склоне осыпался, и я съехал обратно к воде.

– Все верно, – сказала Галка.

– Что верно?

– Прадед тоже долго не мог подняться. Минуты три. За три минуты можно убежать на километр.

Я поймал торчащий из песка сосновый корень, ухватился за него покрепче и вытащил себя на косогор. Оказалось, что это довольно нелегко, кстати.

– На километр за три минуты по лесу не убежишь, – сказал я. – По стадиону и то не каждый пробежит, а по лесу-то… Ноги, короче, поломаешь. О корень споткнешься, или в нору, барсуки нынче в беспределе.

– Я тоже так считаю, – согласилась Галка. – Это бестолковая мысль. Но прадед наш как-то за нее цеплялся.

– От отчаянья, – сказал я. – От отчаянья за что только не уцепишься. Взвоешь вообще.

– Кстати, о взвытье, – ухмыльнулась Галка. – Ты слышал, как сегодня ночью на чердаке завывало? Кошки, что ли, дурные?

– Тут кошек вообще нет, кажется. Это баньши.

– Баньши?

– Наверное, у нас баньши на чердаке завелся, – сказал я. – Всю ночь рыдал и головой о трубу бился – бум-бум-бум…

– Ветер, скорее всего, – возразила Галка. – В доме шесть труб, может, просто в трубе свистит, вот и все дела.

– Это он, – упрямо сказал я. – Зловещий баньши Николай. Застрял в трубе и тоскует.

– Баньши может быть только женского пола, – заметила Галка. – Поэтому говорить «у нас завелся баньши» неправильно. Неграмотно. Некультурно. А мы ведь культурные люди, да?

Я поморщился. Галка любит давить культурой и самообразованием. Да и вообще давить любит.

– Надо смотреть на вещи шире, – сказал я. – Двадцать первый век на дворе. И потом, этим ирландцам нельзя доверять, они все склонны… – я покачал головой и продолжил: – мистифицировать реальность. Вспомни хотя бы Стокера…

– Ты моего Стокера не трогай, – строго заметила Галка. – Стокер велик и славен, и вообще основоположник.

– Брехло твой Стокер, – возразил я от жары. – Читал я сдуру про ваших вампиров, я думал, там хоть страшно немного, а там сопли зеленушные…

Галка угрожающе покашляла.

– Или взять вашего хваленого ирландского волкодава, – продолжал я. – Вот у нас технолог в школе завел такого волкодава, отправился с ним на охоту… кстати, тоже Стокером назвал, в честь твоего основоположника. Так этот Стокер как волка увидел, так на дерево взобрался, потом втроем его оттуда стаскивали.

Я зевнул.

– Ясно все с тобой, – сказала Галка. – Ты темная бесперспективная личность. – Галка почесала спину рукоятью киянки, приставила кол к земле, размахнулась. – Ну? – нахмурила брови.

– Правее, пожалуй. – Я сощурился. – Правее на два метра.

– С чего вдруг правее? До камня ровно девять метров, значит, это здесь. Ты мне голову не морочь, я сама кому хочешь заморочу.

– Там написано «под березой», – возразил я. – Ближайшая береза в двух метрах.

И указал пальцем. Мне нравилось спорить с Галкой, с ней интересно спорить, но тут и спорить нечего – написано «под березой».

– Березу могло и смыть, – возразила Галка. – Ветром повалило в реку и унесло. Четкие же указания – «девять метров от камня».

– Под березой. Ладно, – махнул рукой я. – Ладно, пойдет, вбивай, будем считать, что он сидел здесь.

Галка ударила киянкой по колу, вогнала его в мягкий грунт.

– Он сидел здесь, и здесь все и произошло, – сказал я. – На этом самом месте. Есть же, кстати, и фотографии, я помню…

– Черно-белые, ничего не понятно, – капризно заметила Галка и еще раз ударила по колу.

Сильно. Звук улетел и вернулся эхом.

– Это кому как.

Я подошел к Галке.

– Наш дед сидел здесь. – Я потрогал расплющенную верхушку кола. – Именно на этом месте. Прямо напротив него возле донок сидел его отец, то есть наш прадед. Там, где я оставил первый колышек. Поля собирала шишки…

– Кстати, зачем она собирала шишки? – перебила Галка.

– Варенье варить собиралась. Варенье из зеленых сосновых шишек, кстати, очень неплохое получается. У нее корзинка была, корзинку, как ты знаешь, нашли… Двадцать метров от берега.

Я отобрал у Галки киянку и направился в лес, считая шаги, на тридцать пятом остановился.

– Мог бы и по навигатору замерять.

– Двадцать метров – ровно тридцать пять моих шагов, – отмахнулся я. – К тому же аптекарская точность здесь не нужна.

Я вбил в мох третий кол, он проникал в землю туго, как в мясо. Наверное, из-за корней.

– А ну-ка, сядь на берег, – попросил я.

– Что? – не поняла Галка.

– Сядь на берег спиной ко мне, говорю.

– Ну ладно.

Галка опять села на берег. Я спрятался за сосну, позвал:

– Эй!

– Ну и что? – спросила Галка. – Я тебя не вижу, но это ничего не объясняет. Хотя ход твоих мыслей мне, в общем, понятен – ты хочешь сказать, что Поля спряталась за деревом.

– Да.

– Хорошо. Вот она спряталась за деревом – а дальше что? Наш дед обернулся, не увидел ее, подумал, что его сестричка решила поиграть в прятки. Он бы ее нашел в два счета. Улавливаешь мысль? Если бы она спряталась, то он бы ее нашел. А он ее не нашел.

Я выступил из-за сосны.

Галка так и не повернулась.

– Она исчезла, – сказала Галка. – И никто никогда ее больше не видел. Никогда. Никогда.

Она не поворачивалась, продолжала сидеть ко мне спиной, и мне вдруг стало страшно. Наверное, это всегда так. Человек будет всегда бояться леса, пусть и через тысячу лет. Потому что в лесу слишком много мест, где можно спрятаться. За каждым деревом. За каждой кочкой. Человек, особенно городской, не приспособлен к лесу. То есть совершенно. Он ничего не слышит, не видит и не знает, как себя вести. Поэтому ему всегда кажется, что за спиной кто-то есть. И хочется оглянуться.

Вот так и рождаются легенды о леших, о тех, кто всегда стоит у тебя за спиной.

Я не удержался, оглянулся сам.

Никого.

Само собой.

Галка обернулась. В руках фотоаппарат, навела на меня. Щелк-щелк, сейчас вылетит птичка.

Вообще-то мы с Галкой не часто видимся, может, пару раз в год. В последний раз мы встречались на Крещение, когда наши семьи дружно ныряли в прорубь, а после растирались валенками. Тогда у нас с Галкой дружбы, как обычно, не случилось, Галка была физически закалена турпоходами, байдарками и секцией спортивного ориентирования, окунулась в прорубь, растерлась войлоком, выпила полсамовара чаю с имбирем и медом и сильно оздоровилась. Я оздоровился не так кардинально, даже напротив, едва не получил воспаление легких и долго кашлял. Галка иронически прокомментировала мое фиаско во всех разновидностях соцсетей, не забыв снабдить свои комментарии фотографиями меня в жалком соплистом виде. Это не способствовало укреплению родственных связей, и я никаким образом не собирался со своей сестричкой общаться в ближайшие двадцать тысяч лет, но непредвиденные и роковые обстоятельства снова свели нас.

Случилось так, что моя мама и мама Галки на фоне крутого весеннего авитаминоза синхронно увлеклись оздоровлением посредством травоедения и съездили на фестиваль любителей здорового образа жизни, и вот в июле, когда травы вступили в буйный сок, они вспомнили об Октябрьском. Здесь некогда проживали наши предки, они строили узкоколейку, ведущую к дегтевым ямам, а потом работали на дороге машинистами и обходчиками. На окраине поселка Октябрьский они поставили небольшой домик из узкоколейных шпал, который со временем оброс сараями, флигелями, пристенками, мансардами и в конце концов совершенно утратил свой первоначальный облик и стал похож на такой гиперсарай. Последние тридцать лет в домике никто не жил постоянно, иногда на лето наезжала родня, а на зиму заглядывал наш дядя Антон, любитель снегоходного экстрима.

Мамами увядшее родовое гнездо было выбрано не случайно. Узкоколейная дорога пришла практически в негодность, составы по ней курсировали раз в три дня, последняя промышленность в районе захирела еще в восьмидесятые годы, население разбежалось, так что экологическая обстановка держалась на высоте. Кроме того, моя мама вспоминала, что в детстве вблизи нашего старого дома произрастала чудесная сныть. Тогда ее использовали при приготовлении свинячьего кушанья и считали сорняком, а сейчас она стала популярной среди сторонников ЗОЖ. Помимо сныти в окрестностях водилось много всякой прочей зверски полезной растительности: заячья капуста, щавель, хвощ, дикий лук, одуванчики, крапива, сладкий осот – есть, короче, где разгуляться. И мамы решили пожить в близости к матери-природе. А чтобы им было не так уж скучно, они прихватили меня и Галку.

Я сопротивлялся, но был принужден к поездке отцом, который велел мне присматривать за дамами – местность-то глухая. Каким образом в этот дебрянск удалось затащить Галку, я не представлял, вполне может быть, родители ее подкупили будущим путешествием в какую-нибудь теплую сторону. Так или иначе, мы встретились с ней в Октябрьском.

Галка, как и я, не придерживалась высоких идеалов травоедения, однако, как оказалось, выбора у нас было мало, наши матери опрометчиво решили, что в Октябрьском остался магазин, где можно запастись продуктами, и с собой взяли только несколько банок морской капусты и корейской моркови, ну, еще большой пакет овсяных хлебцев. Но выяснилось, что магазин давно сгорел, а автолавка запаздывала, поэтому о макаронах и консервах оставалось только мечтать.

Первые два дня пребывания в Октябрьском я валялся в раскладушке под яблоней, маялся голодом и тоской. Галка бродила вокруг дома и явно хотела мне что-то рассказать, но я, памятуя о ее январских выкрутасах, не собирался с ней мириться, и когда Галка приближалась, обидно икал. Галка держалась. Но после двух дней на диете из моркови и чеснока и отсутствия Интернета Галка, видимо, получила сенсорную перегрузку и решила вступить в контакт, невзирая на икание. Спросила, не силен ли я в рыбалке.

Я ответил, что рыбы в реке все равно толком нет, но я знаю полянку, на которой водятся виноградные улитки, можно пойти их насобирать и запечь в чугуне. Галка ответила, что к улиткам она еще нравственно не готова.

– А вообще, конечно, скука страшная, – сказала Галка.

– Согласен.

– Сколько мы здесь проторчим, не знаешь?

– Недели три.

Вообще-то я на две недели рассчитывал, но не хотел облегчать Галке страдания.

Галка зажмурилась:

– За три недели я… не знаю, что со мной будет… Я посинею. И озверею от голода.

– Ничего, привыкнешь, – утешил я. – У меня в комнате полведра гороха сушеного, я на ночь замочу, завтра пюре сварим. Надо только дров набрать в лесу.

– Горох будоражит воображение… Точно, посинею. Тут не только Интернета нет, тут и телевизор, кажется, мыши съели.

– Не переживай, я в бане «Господа Головлевы» нашел. Будем по вечерам читать при лучине, ты же любишь.

– Да…

Галка поглядела на меня с сомнением.

– При лучине, – повторил я. – Под стон клопов и свист северного ветра.

– Стон клопов, само собой, вдохновляет, но я…

Она поглядела на меня с еще большим сомнением, но потом вздохнула и поинтересовалась:

– Скажи-ка, Тим, дружочек, а что ты знаешь про то, что здесь произошло с Полей? Сорок три года назад которая.

– А что? – спросил я.

– Так ты знаешь или нет?

– Да все знают, – ответил я. – Поля исчезла. Наш дедушка оглянулся, а ее уже нет. Растворилась.

– Странно, что я узнала про это совсем недавно, – сказала Галка. – Да и то случайно, папаня с чего-то проболтался…

– Ничего странного, – ответил я. – Мрачная фамильная тайна, мне про нее еще в садике рассказывали, в воспитательных целях. Видимо, ты была послушной девочкой, тебя миловали.

– Что же в этой истории воспитательного?

– Ну как же, все просто – не ходите дети гулять в лес, пропадете, потеряетесь в овраге, волки рыщут в буераке, то-се. А ты откуда узнала?

– Нам в школе задали проект, – объяснила Галка. – Название, как всегда, стремное, конечно, «Страницы семейной летописи», но все равно. Я принялась изучать – что там у нас по части семейных летописей, вот и наткнулась. То есть отец рассказал, конечно. Что наша двоюродная бабушка Полина пропала без вести в раннем детстве. На ровном месте. И ее не нашли. Никогда-никогда. А прадедушка разыскивал ее почти десять лет, и летом и зимой, но тоже так и не нашел… а потом…

– Потом он и сам потерялся, – напомнил я. – В конце концов. Где-то тут исчез, в этих местах.

Я обвел рукой пространство за упавшим огородом.

– Да, в конце концов, он тоже потерялся, – кивнула Галка. – По непроверенным данным. Конечно, информации найти почти не удалось, но… – Галка оглянулась с таинственным видом. – Но кое-что накопалось, – сказала она.

– Слухи, – предположил я. – Газетные вырезки.

– Какие газетные вырезки? – Галка постучала себя по голове. – Это семидесятые годы, тогда про такие штуки не писали, тогда все секретно было. Но ты прав. Слухи, городские легенды, я проанализировала и обобщила.

– Ну, покажи.

Галка сощурилась:

– Зачем тебе?

– Как – зачем?! – удивился я. – Ты же сама вспомнила! Проект «Скелеты в шкафу», все такое. А потом, все равно скучно, делать нечего, почитал бы, что ли.

Галка задумалась.

– Да не переживай ты так, – успокоил ее я. – Я не собираюсь твой проект присваивать, у меня свой есть, я про леденцовые коробки пишу, мне пропавшие без вести не очень интересны.

– Ну, хорошо, – сказала Галка. – Хорошо. Только… только надо пойти на место.

– На какое место? – не понял я.

– На то самое. Ну, где Поля пропала.

Я поморщился:

– Так это… километров пять отсюда.

– Три, – перебила Галка. – Три километра отсюда.

Она поглядела на меня… Ну вот как тогда, когда фотографировала мое зимнее фиаско.

– Знаешь, я не очень точно знаю где, – попытался отбрыкаться я. – Мне давно уже показывали, да там и заросло все, наверное. И комары опять же. Может, ты мне свой проект тут прочитаешь, не усугубляясь?

– Да не, – помотала головой Галка. – Давай прогуляемся лучше, чего уж… Если мы уж тут, то надо сходить, прочитать там.

– Почему именно там?

– Для создания настроения, – пояснила Галка. – Рассказывать о событии на месте самого события – это шикарно. Без этого проект выглядел бы неполно. А так все как полагается, с реконструкцией, по-серьезному. Кстати, для реконструкции нужны какие-нибудь палки – чтобы местность разметить. Приготовь пока, а я сейчас.

Галка убежала в свою комнату, а я стал рубить колья из штакетника и чувствовать себя дураком. Впрочем, это недолго длилось, дураком ведь себя можно чувствовать, только если кто-то уличит тебя в том, что ты дурак, – а здесь кто меня мог уличить? Народу в Октябрьском полтора человека, да и те престарелого возраста, так что можно безумствовать. Потом, мы для местных городские, а городские всегда с придурью, городским прощается.

Показалась Галка, ожидаемо пошутила про Ваню Хельзина, я не ответил, чтобы не вдаваться в препирательства, все равно переспорит, я в споре не богатырь.

Галка успела к походу подготовиться – надела туристические ботинки, рубашку в клетку, рюкзак. На боку у нее болтался фотоаппарат со здоровенным объективом, это она у мамки своей позаимствовала, у тети Ани. Тетя Аня пишет книгу про травоедение и сама же снабжает ее фотографиями своего излюбленного силоса.

– А фотик зачем?

– Все надо фиксировать, – ухмыльнулась Галка. – А вдруг что-нибудь…

– Что?

– Вдруг ты исчезнешь?

Я насторожился. Подумал, что такая особа, как Галка, вполне могла бы устроить мне какую-нибудь хитроумную ловушку, в очередной раз подстроить, чтобы я выглядел дураком, а потом выкладывать в Сеть живописные фото моего позора.

С другой стороны, дома действительно скучно – будешь сидеть на крыльце, нюхать, как мама и тетя Аня томят на кухне в чугуне похлебку из лебеды, рассуждая о необычайной легкости организма, которая от этой похлебки образуется. Можно радио еще послушать, тут есть старинный такой приемник, который после пятиминутного разогрева начинает выдавать передачи областной радиостанции, причем какие-то странные передачи – про торфоразработки, будни леспромхозов и реконструкцию железнодорожного моста, построенного еще в девятнадцатом веке, – никакой музыки, никаких анекдотов. Так что, немного поразмыслив, я решил сходить с Галкой – какое-никакое, а развлечение. Просто надо быть наготове, чтобы она не смогла меня поймать.

– Да не переживай, – махнула рукой Галка. – Это я шучу. Ты что таких кольев настрогал, вампиров, что ли, бить собираешься?

Я ее проигнорировал, и мы отправились к реке.

Я в Октябрьском уже бывал, причем в детстве довольно часто. На реку меня, конечно, одного не пускали, но вокруг поселка я обследовал почти все и ничего интересного не обнаружил – лопухи, овражки, камней много, но интересных нет, в основном розовые булдыри, глубоко вросшие в землю.

Сегодня Октябрьский уменьшился. Когда-то в нем было домов пятьдесят, сейчас чуть больше десятка, да и то все на южном конце. Но улица центральная сохранилась, хотя и заросла по краям из-за того, что ездили по ней теперь редко. Да и ходили тоже редко, так что мы шагали почти по колено в свеженькой траве. Домики вокруг стояли одновременно ветхие, но аккуратные, видно, что в Октябрьском живут в основном старушки, малосильные, но до сих пор аккуратные. Во всяком случае, наличники на почти всех уцелевших домах крашеные, причем некоторые весьма кислотной краской.

Метров через триста единственная улица депрессивного поселка Октябрьский плавно трансформировалась в лесную дорогу; лес на северной оконечности поселка был тоже северный: чистые сосны, почти никакого подлеска, белый мох и просторы. Дорога песчаная и сухая, и, что характерно, никаких следов от машин на ней не присутствовало, так что выглядела эта дорога совсем древней. Прошли по ней метров пятьсот, после чего свернули направо, в сторону реки. Раньше тут водилась тропинка, я помнил, мы ходили с бабушкой за смолой, но теперь тропинки никакой уже не нашлось, и мы двинулись просто через лес.

Галка шагала уверенно, я не стал спрашивать, откуда она так хорошо знает дорогу, может, и она с бабушкой за корой ходила, не знаю. Но то ли она ходила давно, то ли у меня память вильнула, но скоро мы немного заблудились и выбрели к кривому лесу, к соснам, которые росли неправильно, вбок, в кольцо и вообще в виде разных букв и знаков.

– Чертовы скачки! – обрадовалась вдруг Галка. – Ничего себе, а я и не знала, что у нас такое бывает…

И тут же сняла с боку аппарат и принялась щелкать.

– Чертовы скачки я вообще никогда не видела, только по телику…

Галка щелкала.

– Пляшущая роща, – поправил я. – Раньше тут побольше было деревьев, теперь погнили.

– Вот уж не знала… – Галка упрямо фотографировала сосны. – Это редкое явление довольно, до сих пор неизученное, между прочим.

– Бабушка рассказывала, что здесь беса закопали, – вспомнил я. – Мужики рыбу ловили, а водяной им мутил – то корягу подсунет, то камней в морды набьет. Так потом он им попался в невод сдуру, рыбаки разозлились, поколотили его и зарыли в лесу. Водяной и выбраться не может, и помереть тоже не может, поскольку нежить, вот он сидит в земле и корни крутит, поэтому деревья такие и вырастают уродливые.

– Бабушка рассказывала… – передразнила Галка. – Мне бабушка зубную боль скамейкой, помню, лечила.

– Как – скамейкой? – не понял я.

– А вот так. Народное средство, лечение зуба с помощью ремня и скамейки. Тот, у кого больной зуб, ложится на скамейку и лежит на ней примерно час. После этого встает, а доктор хорошенько порет скамейку ремнем.

– Тебе помогло?

– Ага, – кивнула Галка. – Я так смеялась, что о боли забыла. А потом в магазине мне этот зуб продавщица дверями вырвала. А что касается этого… – Галка кивнула на исковерканные деревья. – Это из-за паразитов, – сказала она. – Когда деревцо маленькое, в нем поселяется личинка, которая мешает ему расти. И дерево растет косо. Но все равно интересно.

– Тут лучше долго не находиться, – сказал я. – Голова болеть начинает, и сны потом.

– Да, я знаю.

Галка убрала аппарат, и мы отправились дальше. Галка первой, с интересом глядя по сторонам, я тащился за ней. Если честно, мне это не нравилось. История про исчезнувшую Полю попортила мне крови еще в детстве. Не помню точно, кто мне рассказал всю эту жуть, но я вдохновился ею не на шутку, мне даже снились соответствующие сны. Ну и, само собой, мне было до одурения жаль эту маленькую девочку, пропавшую…

Короче, я все время представлял себе, что стало с этой несчастной Полей, моей двоюродной бабушкой. Придумывал, прикидывал. Закончилось это тем, что Поля мне приснилась.

Неприятный такой сон был, и почему-то железнодорожный в придачу. Я очень не люблю железнодорожные сны, потому что они все одинаково нехорошие. В них я всегда застреваю где-то под вагонами и выбраться не могу никак, а поезд вот-вот должен тронуться…

А в тот раз мне приснилась Поля. Она стояла на другой стороне линии, перед составом, и лицо у нее было печальное-печальное. И хотя я никогда в жизни не видел даже ее карточки, я ее почему-то узнал. Такое часто бывает во сне, ну, когда ты не догадываешься, не понимаешь, а просто знаешь. И я знал, что это Полина. Моя двоюродная бабушка, исчезнувшая непостижимым образом еще давным-давно. И мне надо во что бы то ни стало ее спасти.

Тогда я полез под вагон.

Это была обычная ошибка в моем железнодорожном сне, под состав было лезть нельзя, ничем хорошим это не заканчивалось. Никогда ничем хорошим это не заканчивалось, ни разу, но я все равно туда лез. И в этот раз полез.

Она хотела что-то мне сказать. Но каждый раз у нее не получалось, каждый раз, когда она открывала рот, голоса не получалось.

Я перекатился под вагоном, протянул к ней руку.

Поля закричала. Так же беззвучно, как и говорила. Я знал, что поезд сейчас двинется. Надо было спешить. А Поля кричала. Я дернулся – и как всегда почувствовал, как капюшон моей куртки зацепился за крюк под днищем вагона. А потом почувствовал, как дрогнул состав.

Обычно для меня ничем хорошим это не заканчивалось. Но в этот раз все было гораздо хуже. Я зацепился за крюк, а Поля попыталась мне помочь. Она нагнулась и тоже забралась под поезд, протянула руку и стала меня отцеплять.

Состав тронулся.

На лице Полины промелькнул ужас, но она тянула меня и тянула, и никак не могла, и я тоже дергался и обнаруживал, что блестящее стальное колесо уже наехало на ее ногу и начало наезжать мне на бок…

Я начинал орать – просыпался. Да, в этом месте я всегда просыпался и обнаруживал, что умудрился свеситься с софы и больно упереться ребрами в диванный каркас. Все было объяснимо, бытие, как всегда, определяло сознание. Однако осадок от этого сна всегда оставался нехороший. Неприятный.

Да, с тех пор этот кошмар снился мне довольно часто, иногда чуть ли не раз в неделю, постепенно я привык. Я рос и взрослел, в школе началась физика, а потом и химия, и мои кошмары стали совсем другие, и Полина лишь иногда приходила ко мне. Она менялась. Теперь она смотрела на меня уже не с надеждой или отчаяньем, а просто так, как бы сквозь…

– Стоп!

Галка остановилась. Как-то вдруг остановилась, точно наткнувшись на препятствие. Я подумал, что это она специально, решила устроить мне какую-нибудь мелкую пакость, так, чтобы не расслаблялся.

Поэтому я осторожно приблизился к ней и спросил:

– Что стоим?

– А ты не слышишь?

Ничего я не слышал.

– Попробуй.

Галка присела и… Она опустила ладонь и потрогала пальцем что-то невидимое, так осторожно потрогала, точно кипяток, и тут же ладонь отдернула.

Я опустился рядом и тоже потрогал.

Холод. По земле тянуло холодом, точно между деревьев текла невидимая и прозрачная студеная река.

– Забавная штука, – сказала Галка. – Интересно, откуда тянет?

– Сквозняк обычный. Перепад температур, вот холодный воздух и стекает…

Галка достала зажигалку, чиркнула, погрузила ее в холод. Язычок пламени наклонился.

– Туда. – Галка указала пальцем.

– Зачем тебе зажигалка нужна? – спросил я.

Галка не ответила.

Прозрачный воздушный ручей струился вдоль речного берега, мы шагали вдоль него. Наверное, это чем-то напоминало Гольфстрим, океаническое течение, только тут была совсем не вода, а воздух.

Неожиданно запахло. То есть не запахло, а по-другому надо сказать: мы неожиданно вошли в облако необычного горького аромата, который был такой плотный и резкий, что у меня зачесались глаза. Я не удержался и стал их чесать, а когда перестал и проморгался, то обнаружил, что запах уже исчез. Но я успел его распознать. Черемуха. Черемуху я помнил хорошо, мама активно использовала черемуху в пирогах, чаях, настоях и салатах, так что ее вкус я опознал.

– Черемуха, – сказал я. – Черемухой же пахнет.

– Показалось, – ответила Галка. – Откуда тут черемуха? Сосны кругом.

– Нет, я же слышал…

– Черемуха в мае цветет, – напомнила Галка. – И вообще, я ничего не чувствую.

– Как? Пахло же очень сильно, у меня глаза от этого запаха зачесались…

– Будь осторожен, – усмехнулась Галка. – Те, кто слышит странные запахи, плохо заканчивают.

– Это как?

– Это так. Это, милый друг, верный признак.

– Чего верный признак?

Галка постучала себя пальцем по лбу:

– Подростковая шизофрения. Ничего, не расстраивайся особо, иногда это само проходит.

Я снова понюхал воздух. Да, холодную черемуховую волну унесло, но след ее еще висел в воздухе, во всяком случае мне так казалось. Может, действительно казалось.

– А иногда и не проходит, сказала Галка.

Включая версии

Мы разметили кольями место на берегу реки, хотя я не очень понимал зачем. Но Галка была последовательна. Она сфотографировала колышки и начертила в блокноте какую-то схему со стрелками. Колышки были обозначены флажками, а стрелки вели в глубину леса. Я терпеливо перетерпел все это безумие. В конце концов, нам тут три недели сидеть.

– Ты скучный тип, – сказала Галка. – Кажется, ты хочешь на экономический поступать?

– Я еще не знаю, – ответил я. – А ты?

– Я? Я тоже еще не знаю. Но не на экономический, это точно, может, на филологический.

Галка подошла к сосне, подпрыгнула и повисла на руках, ухватившись за низкую ветку.

– Тебе бухгалтером пойдет, – продолжала Галка. – Ты зануда, лентяй и слизень, будешь денежки считать…

И в очередной раз не стал с ней спорить. А потом, денежки считать не так уж и плохо.

– А ты что, училкой будешь? – спросил я. – Русский и литература? Или физкультура еще?

– Русский и литература – это наше все, – ответила Галка. – А ты что, литературу не любишь?

– Нет, люблю. Но математику больше.

– «Математику больше», – передразнила Галка. – Эх ты, космополит безродный, нет у тебя корней.

Интересно, она долго сможет так провисеть? Сильные какие пальцы. Да еще не просто так висит, а с рюкзаком. Может, мне тоже начать руки тренировать? Мало ли когда пригодится. Уметь висеть на руках выгодное достоинство.

– С нашей семьей вообще все очень интересно, – Галка продолжала висеть, укрепляла запястья. – У нашей семьи тоже нет никаких корней, так что ты тут не исключение. Я не поленилась, написала в областные архивы, и выяснилось, что у нас отсутствуют всякие предки. То есть неизвестно, откуда приехал наш прадед и откуда приехала наша прабабушка, а дедушка и бабушка не помнят.

– После войны многие потерялись, – заметил я. – Так что это ничего не значит.

– Верно, – согласилась Галка. – Это ничего не значит, но как-то обидно. Сейчас ведь модно искать свои корни, вот я стала искать – и не нашла.

Галка спрыгнула, отряхнула руки, а я отметил, что на ладонях у нее мозоли. Видимо, на самом деле тренируется на турнике.

– Именно поэтому я стала расспрашивать об истории нашей семьи подробнее: интересно ведь – а вдруг я какая правнучка Кутузова, все бывает. Стала расспрашивать, и отец разболтал мне про Полю. А потом я стала уже копать по-настоящему, и…

Галка стянула рюкзак, достала из него папку, довольно толстенькую, кстати. А то, что она стала копать, я не удивился, Галка любит всевозможные тайны, если почувствует тайну, так вцепится, что уже не отпустит. У Галки по части любопытства мощные челюсти, как у гиены: раз вцепится, уже не отпустит, выгрызет до крошки.

– Я тут изложила все, что удалось разузнать. – Галка приложила папку ко лбу.

Я протянул руку, Галка вручила папку – не сразу, покривлялась немного.

– Все, что я смогла найти не выходя из дома, – уточнила она. – Интернет – великая вещь, рано или поздно он погубит мир. А еще всех родственников обзвонила, всем мозги вынесла, четыре раза меня посылали в самые дальние дали. Но результат был. Так что здесь в основном все. Включая версии.

– Какие еще версии?

– Рабочие. У нашего прадеда имелась всего одна версия, а я придумала минимум пять. Почитай, это интересно.

Я начал читать.

Ничего чтение, действительно интересно, у Галки имелся определенный талант, она вообще оказалась талантливой, мне бы никогда не пришло в голову раскапывать старинные секреты, меня больше будущее интересует.

Я рассказываю не совсем так, как было написано у Галки, немного все-таки своими словами, потому что у нее было множество красивостей, описаний природы и внешности людей – если она, к примеру, описывала человека, то всегда рассказывала, какого цвета у него глаза и какой длины волосы.

Про глаза и волосы я опускал, про чудесные краски рассвета тоже.

Значит, так.

В начале июля тысяча девятьсот семидесятого года наш прадед отправился на рыбалку со своими детьми. Обычно он брал только старшего – соответственно, нашего дедушку, потому что ему надо было учиться ловить рыбу, но в этот раз наша прабабушка отправилась в район, так что прадедушка прихватил с собой и дочку. Полину. То есть нашу бабушку.

Прадед ловил только донками, так что он садился на одно и то же место, закидывал в реку три лески и подтаскивал рыбу. В тот день клева не было совершенно, прадед предположил, что это из-за давления, рыба ушла в ямы и стояла в одуревшем состоянии, поэтому он не настаивал, чтобы дед сидел рядом с ним, отпустил его погулять по берегу.

Полина взяла с собой корзинку. Ни черника, ни брусника пока еще не созрели, но кое-где по опушкам встречалась земляника, наверное, ее Поля и собиралась поначалу набрать.

Место было спокойное и безопасное. Лес чистый, редкий и прозрачный, настоящий олений бор. Обрыв к воде пологий и песчаный. Козья Речка впадала в реку примерно в трехстах метрах вверх по течению. Ничего угрожающего. Абсолютно ничего.

Дмитрий, так звали нашего деда, сидел на краю обрыва над берегом, Поля бродила за его спиной. Дмитрий точно знал, что она там бродила, потому что Поля пела песенку.

Она пела песенку и собирала шишки в корзинку, иногда кидала шишки в спину своего брата. Иногда в лесной чаще заводился дятел, он начинал выдавать длинные трели, точно это был не дятел, а соловей.

Этот дятел смешил Полю, и она по ходу меняла слова в своей песенке и пела уже про дятла, у которого застрял язык в дереве и он не может его выковырнуть.

Потом песенка прекратилась. Дима сразу не обернулся, подумал, что Поля хочет поиграть в пряталки. И он не оборачивался, специально, нарочно, чтобы ее подразнить, он думал, что она потихоньку подкрадывается к нему на цыпочках, чтобы напугать.

Но Поля не подошла, и тогда Дима обернулся.

Он увидел только лес. Лес – и все. Пустой, светлый, равнодушный.

Дима усмехнулся и решил подождать еще.

Это было ошибкой. Очень дорогой ошибкой, если бы Дима знал, насколько дорогой!

Но он, конечно, не знал. Он снова сидел на бережку, махал ногами и насвистывал. Но Поля не подходила, и Дима заволновался. Он поднялся с берега и отправился искать сестру.

Он совсем не тревожился, полагая, что все это шутка. Поля на самом деле любила играть в прятки, любила устраивать сюрпризы, вот и сейчас Дима думал, что это игра. Что Поля прячется где-то, стоит за деревом, готовится выскочить со страшным лицом и завопить.

Но Поля не выскакивала. Дима ходил между деревьями, потом Дима между деревьями уже бегал. Сначала он просто звал, потом уже кричал. Но ее не было. Она исчезла, буквально растворилась в летнем утре, в солнечном свете.

Дима нашел только корзинку. Она валялась между двумя огромными соснами, а рядом с ней лежали шишки.

Тогда Дима испугался уже по-настоящему. Он поднял корзинку, она была пуста. Тогда он позвал отца.

Прадед сидел у донок, у самой воды. Сначала он отмахнулся, решив, что Дима балуется – поверить в то, что с ребенком что-то случилось, он не мог. Но когда Дима уже крикнул, прадед тоже заволновался и попробовал забраться вверх по склону. Получилось не сразу – откос песчаный, а прадед был в высоких сплавщицких сапогах, поэтому он увяз и долго не мог выбраться, и получилось это у него, только когда он ухватился за торчащий из земли сосновый корень.

Прадед выбрался на берег, и они стали искать вместе. Они искали упорно, однако первое время несколько бестолково. То есть вместо того, чтобы бегать между деревьями и кричать, надо было планомерно прочесывать участок леса, метр за метром. Но тогда они еще не понимали всей сложности ситуации, думали, что Поля просто заблудилась. Ничего страшного в этом они не видели, опасных диких животных в лесах тогда почти совсем не осталось, и в случае, если бы Поля заблудилась, то, скорее всего, ее бы нашли. Через день, через другой, но нашли бы. К тому же все дети, выросшие в далеких поселках, знали, как себя вести, если заблудятся в лесу. Ни в коем случае не стараться выйти самостоятельно, сидеть на месте, ждать, пока тебя найдут. И Поля тоже про это знала.

Наверное, через час прадед послал Димку в Октябрьский, в надежде, что Поля каким-то способом сумела убежать домой и теперь просто дожидалась их. Димка побежал. Он бежал так быстро, как только мог, никаких сомнений.

И здесь надо отметить интересное обстоятельство. На обратном пути Димка сбился с дороги. Первый раз в жизни сбился и блуждал по лесу. То есть, конечно, не бродил, а бегал, стараясь выбраться на дорогу. Когда отец пытался добиться, почему это произошло в солнечный день, Димка объяснял, что не знает, солнце исчезло, он потерял направление и выбрался с трудом. До дома он добрался почти к полудню, и Поли там, конечно же, не было.

Димка побежал обратно.

К этому моменту отец успел обыскать участок леса между дорогой, рекой и Козьей Речкой и почти плакал. Потому что найти дочку не удалось.

Козья Речка в тот год была маловодна и медленна, прадед и дед поднялись по течению до того места, где ручей пересекался с дорогой, и не нашли ничего. Полина исчезла.

Прадед не знал, что делать. И не знал, что думать, он был растерян и перепуган. Дед предложил продолжить поиски, но прадед сказал, что надо действовать по-другому. Они направились в поселок. В Октябрьском жил старый охотник, у него было две лайки. На охоту он не ходил, просто любил снаряжать патроны, ну и собак тоже по привычке держал. Они вернулись к реке вместе с охотником и собаками.

Собаки не взяли след. Если сказать точнее, они просто отказались искать. Более того, они сорвались с поводков и убежали, что выглядело странно, поскольку собаки были рабочие, а одна из них, старая лайка, в свое время ходила на медведя. Охотник был удивлен, но сколько он ни свистел, сколько ни старался подозвать собак, все было бесполезно.

Они стали искать втроем, прочесывая лес уже по квадратам.

И снова ничего. Вернее, почти ничего. Старый охотник недалеко от места, где лежала корзинка, обнаружил некоторые следы. Правда, он так и не смог определить, какие именно, какому именно животному они принадлежали.

Мох оказался примят. Жаркое лето, мох сухой, и этот сухой мох оказался слегка подломлен, точно по нему прокатился огромный мешок. Кроме того, охотник заметил еще кое-что необычное. В частности, на одной из сосен он обнаружил некие задиры. Старик не поленился и, несмотря на преклонный возраст, взобрался на дерево и рассмотрел порезы внимательнее. Довольно глубокие и абсолютно свежие, выполненные как бы смолорезом, но не обычным, а шестипалым, причем порезы глубокие и узкие и какие-то аккуратные, смолорезом так не продрать. И свежие, на них едва успела выступить смола.

Они были сделаны на высоте почти трех метров.

Установить, чьи эти следы, не удалось, да на них и не обратили внимания, никто не связал эти порезы с исчезновением девочки, только охотник долго морщился, но так ничего толком и не сказал.

Тогда прадед снова вернулся в Октябрьское и связался с властями.

Масштабную поисковую операцию организовать не удалось, потому что на севере области горели торфяники и основные силы пожарных, лесников и солдат внутренних войск были задействованы там. Получилось собрать только пятерых рабочих с узкоколейки, нескольких из лесхоза и участкового. Был определен сектор поиска, и в течение четырех дней команда прочесывала лесной массив, вплоть до болот на севере.

На пятый день из области добрались водолазы, которые обследовали дно реки в районе происшествия. Они, разумеется, ничего не нашли, хотя и сказали, что поиск в реке с таким сильным течением результата обычно не приносит.

Открыли уголовное дело, которое, однако, не закончилось ничем.

Через неделю старый охотник, который участвовал в поисках с самого начала, организовал облаву. Ему удалось собрать около десяти других охотников, и они устроили облаву, которая ни к чему не привела. Не было поднято ни одного хищного зверя, ни волка, ни медведя, ни даже кабана. Лес был пуст. Звери исчезли, причем как-то радикально, не осталось даже мышей и птиц.

Разумеется, найти никаких следов Полины не удалось.

Я читал это и чувствовал, как у меня по спине ползут самые настоящие мурашки. Вообще-то у меня мурашки случаются чрезвычайно редко, пару раз, может, всего. А здесь я ощущал вполне ощутимые мурашки. Во-первых, потому, что это происходило с моей семьей. Пусть и когда-то давно, но все равно я ощущал понятную причастность. А во-вторых…

Во-вторых, я почему-то чувствовал, что история эта живая. Не знаю, несмотря на то что прошло уже много-много лет, но от нее мне делалось не по себе.

Так вот, дальше. Охотники устроили облаву, но лес был пуст, звери исчезли, и птицы тоже, кажется, исчезли, во всяком случае молчали, попрятались и затихли, а может, ушли – понять было трудно.

Прадед, само собой, не собирался успокаиваться. Он продолжал искать сам, в одиночку прочесывая раз за разом этот кусок леса, и так продолжалось до осени. Наша прабабушка, сначала поощрявшая поиски, постепенно от них устала, однако прадед и не думал останавливаться. Каждое утро он закидывал на плечо ружье, заряженное жаканами, и уходил в лес. Каждое утро.

Его скоро уволили с работы, и жил он теперь только тем, что находил в своих скитаниях по лесу – грибы, ягоды, целебные травы. Иногда он уходил в лес на несколько дней, не возвращаясь домой даже в дождь и заморозки. Прабабушке было тяжело оставаться в Октябрьском, и она уехала в город. А прадед остался.

Постепенно он перестал рассматривать версию дикого животного. И в то, что Поля заблудилась и умудрилась уйти куда-то далеко, он тоже не верил. В силу того, что участок леса, где пропала Поля, был со всех сторон так или иначе ограничен. Леспромхозовской дорогой, узкоколейкой, рекой и ручьем. Фактически, толком здесь заблудиться негде. Именно поэтому прадед начал подозревать, что происшествие не было несчастным случаем, а было настоящим преступлением. В исчезновении он начал видеть определенный злой умысел.

Он сделался раздражителен. Жители Октябрьского, которых он стал подозревать в причастности к случившемуся, его не любили и частенько жаловались на него участковому. Сам прадед тоже регулярно посещал отделение милиции, где писал заявления на своих односельчан, которые, по его уверению, воровали у него капусту и инструменты.

Он зарос бородой, и одичал, и почти ни с кем не разговаривал. Он бродил по Октябрьскому и окрестностям, бормоча что-то невнятное и ругаясь со всеми встречными, а на некоторых кидаясь даже с палкой. Закончилось это для прадеда не очень хорошо. В один из дней он пришел к дому одного из жителей Октябрьского, выбил в нем окна и гонялся по огороду за хозяином. С топором. Прадеда удалось скрутить, после чего его отправили в сумасшедший дом, в котором он лечился почти всю зиму.

Вернулся в Октябрьский он в тихом состоянии и остаток зимы и весну почти безвылазно просидел в своем доме. Односельчане опасались к нему приближаться, а общаться перестали совсем. За прадедом прочно закрепилась репутация ненормального. Когда наступило лето, он снова отправился в лес, искать, и возвращался в поселок только для того, чтобы купить продукты. Он искал.

Он искал каждое лето. Каждую весну. И до каждого первого снега. Он ночевал на берегу реки, он даже жил там, пытаясь понять, пытаясь услышать.

Лес молчал.

Потом наш прадед угодил в психиатрическую лечебницу второй раз, но на этот раз это получилось весьма и весьма странно. После очередного своего возвращения из леса он уехал в город, а вернулся с большим бидоном краски. Установил этот бидон на старую коляску, взял кисть на длинной ручке и отправился гулять по поселку. Но он не просто гулял – он закрашивал все, что ему попадалось синего цвета. Когда он попытался перекрасить коричневой половой краской ворота участкового, его, конечно же, взяли. Прадед сопротивлялся, но не сильно, кричал, что надо убрать весь синий цвет, пока не поздно, убрать, убрать, убрать.

Вернулся наш прадед в Октябрьский уже не скоро, через год с небольшим, в сентябре. Его не сразу узнали. Он постарел. То есть не просто постарел – он сделался совсем стариком. Седым, горбатым и с трясущимися руками. Он проболел всю осень и почти не показывался на улицу. Он не появлялся и зимой, причем жители поселка частенько замечали, что зимой прадед не топил печь, и вокруг его дома не видели следов. Несколько раз односельчане решали, что прадед умер, и, собравшись, шли его проведать, но каждый раз прадед отзывался из глубины дома.

Весной прадед, конечно, отправился в лес, весна была теплая и сухая.

Он почти совсем перестал возвращаться, так что тропинка, ведущая к его дому, постепенно заросла, вдоль забора расселился шиповник и репей, и постепенно дом нашего прадеда отделился от остального поселения. Жил прадед в основном тем, что добывал в лесу, а еще рыбой. Он продолжал рыбачить. Причем это его умение только возросло. Несмотря на то что река мелела, прадед продолжал приносить рыбу. Лещей, сомов, щук, крупных, мясистых, тяжелых. Местные рыбу у него покупали неохотно, не понимая, откуда эта рыба, однако проезжающие мимо по узкоколейной дороге брали. Рыбное непонимание возникло отчасти и потому, что очень часто прадед предлагал своим односельчанам странную рыбу. Невиданную, с острыми зубами и мелкой голубоватой чешуей – прадед уверял, что она не только съедобная, но и вполне себе вкусная.

Иногда к нему все-таки приезжала наша прабабушка, ненадолго, на день. Она пыталась уговорить его уехать из Октябрьского, но, конечно, так и не уговорила.

Через три года история получила некоторое продолжение.

Старый охотник, тот самый, что помогал искать Полю, простудился. Чистил колодец, простудился и заболел, увезли его в больницу, а вскоре вернули обратно, домой. Помирать. Стал старый охотник помирать и перед самым концом велел позвать нашего прадеда.

Прадед явился. К его удивлению, охотник выглядел весьма неплохо, однако сам охотник заверил, что протянет он совсем недолго, от силы дня два-три, да и то если тараканы позволят. Но перед тем как тараканы возобладают над ним окончательно, он хочет кое-что прояснить.

И старый охотник рассказал. Что такие отметины на деревьях он видел и раньше, почти тридцать лет назад. Причем он видел их не просто так, а при схожих обстоятельствах – тогда тоже было долгое и мучительное жаркое лето, и тогда тоже пропала девочка. Что Козья Речка совсем не обычный ручеек, и вокруг нее частенько происходят странные вещи, необъяснимые. А еще старик сказал, что прадеду не следует больше искать свою дочь, ничем хорошим это не закончится, можно пропасть самому…

У меня заболели глаза. То ли от напряжения – Галка умудрилась распечатать свое исследование совершенно мелким кеглем, – то ли от той черемухи, не знаю.

– Понятно, – сказал я. – Роман получился на славу. Таинственные исчезновения и мистические зубастые рыбы. Что дальше?

– А дальше он опять на дурку заехал, – сказала Галка. – Причем в этот раз по-другому, на односельчан не кидался. Явился в магазин и стал скупать сладкое. Все, что было: конфеты, печенье, пряники, зефир, сухари, сушки и березовый сок. Покупал и улыбался, покупал и улыбался. Все были привычны к тому, что он запасается только хлебом да чаем, поэтому продавщицы поинтересовались: кому все эти угощения? И наш прадед ответил, что это для его дочери. Потому что он встретил в лесу свою дочь и теперь хочет напоить ее чаем, она очень соскучилась по ирискам и сахару…

– Одним словом, односельчане не выдержали, – подвел я итог.

– Примерно так. Стали бояться, что он их или подожжет, или отравит, – сам знаешь, психи очень любят все поджигать и всех отравлять. Его увезли, но он очень быстро явился обратно, где-то недели через две. Все подумали, что он сбежал. А прадед опять наведался в магазин и опять скупил все сладкое, после чего, не заглядывая домой, ушлепал в лес…

– И конечно, его никто больше никогда не видел, – перебил я.

– После заезда в дурку никто его больше не видел, точно.

А я подумал, что она на самом деле собирается на филологический факультет поступать, хорошо говорит, колоритно, наверное, хорошим преподавателем будет все-таки.

– Кстати, я попыталась разузнать, в какой именно он психушке пребывал, но дохлый номер, психушек у нас гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Такая вот история.

– Да уж. Прадеда, конечно, искать никто уже не пытался? – спросил я на всякий случай.

– Кто станет искать сумасшедшего? Конечно, не искали.

– Прекрасный получится реферат. – Я вернул Галке папку. – Слухи, сплетни, расследования. Миром правят рептилоиды, я всегда это подозревал.

Галка почесала подбородок.

– Легенда, конечно, красивая, – сказал я. – Но всего лишь легенда. Тебе любой охотник такого понарасскажет – волосы зашевелятся.

Галка уставилась на меня пристально. И я понял, что она приберегла еще кое-что. И как-то настроение у меня немного испортилось. Не люблю я такого. Вот живешь-живешь, и все твои проблемы заключаются только в том, что мама решила удариться в травоедение и под это дело испортила тебе половину лета, а тут бац – и Галка. Изволит расковыривать древние раны любопытными пальцами. А раны явно не стоит расковыривать.

– Слухи, значит? – спросила она.

– Слухи, – повторил я неуверенно. – Наш прадед действительно потерял в лесу дочь Полину и сошел с ума, это все знают. А остальное…

– А вот это уже не слухи. – Галка достала из рюкзачка свернутую трубкой тетрадь.

Сначала папка, потом тетрадь. Может, я отравился какой-нибудь там спорыньей? В семействе травоедов это, наверное, распространено.

– Что это?

– Разверни.

Я сдернул резинку, развернул. Это оказалась половинка древней тетради в клеенчатой обложке, с желтыми и явно хрупкими по виду страницами. Листы были исписаны старомодными чернилами, не шариковой ручкой, а именно пером, по краям листа кляксы, буквы кое-где размыты, а сами чернила фиолетовые и, кажется, чуть желтые, лимонного цвета.

– Судя по всему, он написал это, сидя в дурдоме, – пояснила Галка. – Возможно, это была терапия, ну или как-то так. К сожалению, вторая часть утеряна.

Ну да, как всегда.

Я стал листать дурдомовский дневник.

Почерк у моего деда был красивый, хотя вернее сказать – аккуратный. Это, наверное, не удивительно, он ведь тут инженером работал на узкоколейке, так что писать его, наверное, учили. Помимо записок и фотографии места, в тетради имелись и схемы. Схема участка у реки, на котором все произошло, видимо, эту схему мы и воспроизводили на берегу. Схема местности с расстояниями и возможными векторами движения. Карта крупного масштаба с отметками крестиком. Непонятные диаграммы, которые вовсе не были никак обозначены, и что собой они представляли, понять возможным не представлялось. Списки фамилий. Сначала я не очень понял, что это за списки, потом догадался, что это перечень подозреваемых. По-видимому, наш прадедушка подозревал каких-то людей, живших в Октябрьском и в окрестностях, и пытался проверить их на причастность к этому происшествию. Возле большинства фамилий стояли синие минусы, а вот напротив трех фамилий располагались крестики, подписанные чернилами красными. Но потом эти красные крестики были перечеркнуты синим карандашом.

Тетрадь выглядела обстоятельно, не тетрадь, а настоящее исследование. Интересно, где Галка на нее наткнулась?

– Тоже читать? – спросил я.

– Там все то же самое, что у меня, – сказала Галка. – Можно особо не углубляться… Да и неприятно это читать, если честно. Крыша едет.

Я был согласен, читать эти записки мне совсем не хотелось.

– А потом, наш прадед, мне кажется, был слишком хорошим инженером.

– Что ты имеешь в виду?

– Он пытался решить задачу инженерными методами. Он пытался ее просчитать, а тут нужен совсем другой подход.

– Какой?

– Нестандартный. Совсем нестандартный. В семидесятые годы прошлого века вряд ли могли про такое подумать.

– Про что? – не понял я.

– Потом расскажу, – отмахнулась Галка. – Посмотри, там в конце, кстати, интересно.

Я перевернул страницу. Она была исчеркана карандашом. Активно так исчеркана, со злобой, с душой, кое-где бумага оказалась прорванной.

– Нервничал? – спросил я.

– Наверное. Ничего не замечаешь?

Я вгляделся в свалку черточек и штрихов на странице. И так поглядел, и сяк поглядел, даже способом стереоскопического зрения, когда глаза рассинхронизируются и открывается трехмерное пространство. Но ничего там не оказалось, просто обычная черкотня, без смысла и формы.

– Не замечаю, – признался я. – Ничего вроде нет…

– Ясно все с тобой, – махнула рукой Галка.

Не очень поверил ей, вполне могло случиться, что таким образом Галка старается выглядеть умнее, чем есть на самом деле. Вроде как видит то, чего не видят остальные обыватели, зрит в корень, короче. Но если скажешь, что тоже видишь, Галка тебя непременно высмеет.

Перевернул еще одну страничку.

Опять интересное. Страничка тоже была исписана, но, казалось, она исписана совсем другим человеком. Изменился почерк, он сделался крупным и размашистым, буквы поссорились со строчками и выдавливались из них, как тесто из кастрюли, иногда шли вверх, иногда опускались вниз. А иногда они просто вылезали за границу листа.

Два слова.

«Синяя Осока».

На три страницы. Синяя осока, синяя осока, синяя осока.

– Интересно, – сказал я. – А наш прадед действительно… – Я постучал себя по лбу. – А я думал, это… нервный срыв. А в психушку его на всякий случай посадили. Но он, похоже, на самом деле… И серьезно.

– Трудно сказать, – ответила Галка. – До инцидента, разумеется, он был в норме. Потому что вряд ли на должность инженера узкоколейки назначили бы откровенно сумасшедшего. Так что, думаю, да. А потом… История тяжелая, боюсь, он не остался в совершенно здравом уме. Но…

Галка пожала плечами.

– Что-то подсказывает мне, что с рассудком у него на самом деле случались неудачи. – Я потряс тетрадкой.

– Не буду спорить. Вполне может быть. – Галка отобрала у меня дневник. – История темная, – повторила Галка. – История странная. Но очень занятная. Ты не находишь?

Ничего интересного, если честно, я в этой истории не находил. Более того, историю считал страшненькой. Но рядиться с Галкой не хотел.

– К тому же все не так просто…

Галка придала голосу многозначительности.

– А что такое Синяя Осока? – спросил я.

Козья Речка

– А версии? – спросил я. – Ты обещала версии.

Галка кивнула.

– Версии есть, – сказала она. – Правда, их не очень много, но есть. Изложу в порядке… Просто изложу, потому что если в порядке невероятности, то мы тут по брови закопаемся и выше… – Галка остановилась, уставилась на меня в полтора глаза. – А у тебя как? Никаких идей по этому поводу не приключилось?

Я почесал в затылке.

– Есть, – сказал я. – Есть кое-какие. Самая простая – яма.

– Яма?

– Яма. Козья Речка весьма странная речка, ты, наверное, заметила. Она не похожа на обычный ручей, она как будто разрез. Будто землю тянули в стороны, и она в конце концов разошлась, треснула по шву.

– Допустим-допустим.

Галка ухмыльнулась, так, как она умела, – противно и гадковато.

– Так вот, если предположить, что земля могла вдоль разорваться, как на Козьей Речке, то она могла и вертикально разойтись. Как колодец. Там на берегу могло этих колодцев несколько штук быть. Расщелины. Их могло сверху затянуть мхом, вот и получились волчьи ямы. Поля провалилась, а мох потом сошелся, и никаких следов.

– Интересная теория, – сказала Галка. – Интересная теория, но, в сущности, бред сивой кобылы. Если бы яма, то прадед бы ее нашел. И собаки…

– Колодец мог быть вполне себе глубоким, – возразил я. – И потом, там периодически черемухой почему-то пахнет, вот собаки и рванули.

Галка помотала головой.

– Думаю, прадед эту возможность ямы даже не рассматривал, – сказала она. – То есть он все там проверил, каждый метр, каждый сантиметр. Нет, ямы там не было. Еще какие идеи?

Какие там идеи еще, я эту-то еле-еле придумал.

– Побег? – тупо предположил я. – Она подготовила пищу, еду и одежду и сбежала к индейцам. Тогда, кажется, все бегали к индейцам.

– Ей было семь лет, – напомнила Галка.

– Не знаю тогда. Рассказывай сама.

Галка отвернулась.

Нет у нее никаких версий, понял я. То есть она придумала то же самое, что я, – яма и побег, а когда я угадал, напустила многозначительности. Обычный ее ход.

– Ладно, – сказала она. – Интеллектуальный штурм, как я погляжу, тебя испепелил. Ладно, пойдем уж.

Галка заложила руки за голову и направилась прочь. Я двинул за ней, отстал специально и шагал чуть в стороне, Галка утомила меня своим фанфаронством, пребывание рядом с ней утомляло. Не утомляло – отнимало силы и иссушало мозг. Поэтому я чуть приотстал, слушал тишину, весь этот лес, весь этот бор, воздух, я не любитель всех этих пейзажей и дебрей, я люблю диван и пиццу, но отсюда деваться некуда. Впрочем, долго покой не длился.

– Эй, Тим, а ну-ка, сюда подойди, – позвала Галка справа.

– Ну что еще?

Не собирался я к ней подходить, у нее такая манера вредная: увидит какую божью коровку или соплю окаменевшую – и зовет меня восхищаться. А когда я сам что-то найду интересное, например те же древние наконечники стрел, то только фыркнет – какую, мол, ерунду отыскал, забудь и выкини.

– Нет, тут на самом деле интересная штука. – Галка сняла с шеи фотоаппарат и принялась выставлять настройки, сверяясь с солнцем.

Ладно, подошел.

– И что? – спросил я.

Галка указала пальцем себе под ноги.

Сначала подумал, что это камень. Тут по части камней интересная местность, можно найти редкие экземпляры, а если судить по реке, то и окаменелости. У отца дома до сих пор хранится найденный в детстве отпечаток зубастой головы, оставшийся на твердой породе, рыба, кстати, редкая, и папке предлагали за нее немалые деньги, однако он не отдал.

– Интересная штука…

Это точно. Синий камень размером с два кулака, чуть торчащий из мха. Не совсем синий, а только по поверхности, а просвечивающее через синеву нутро белое. А по краям прозрачные ягоды, наполненные синим соком, да не просто синим, а чуть, как мне показалось, сверкающим. Непонятная вещь: если камень, то чересчур уж причудливый, вряд ли геология могла такое наваять.

Я начал наклоняться, но Галка немедленно схватила меня за воротник.

– Стоп, – сказала она. – Не торопись.

– Камень хорош, – заметил я. – Только необычный…

– Это не камень, – перебила меня Галка. – Это гриб.

– Гриб?

– Похоже на кровавый зуб. – Галка потерла висок пальцем.

– Кровавый зуб?

– Ага. – Галка сфотографировала находку. – Весьма, между прочим, ядовитый…

Она уселась на мох рядом с грибом, выставила на фотике «макро» и сделала несколько кадров. Галка разбирается в грибах. Вот уж не думал. Хотя она во многом разбирается – в серфинге, в собаках, в археологии. Но в грибах…

– Я такой примерно уже видела, – сказала Галка. – Недалеко от нашей дачи. У нас в прошлом году смерч прошел, так потом грибы всякие расти начали, видимо споры занесло. А так в России он не очень встречается. Но кровавый зуб красный. А этот синий. Хотя с виду очень похож…

– Значит, это синий зуб, – сказал я. – Или как-то так.

– Синих зубов не бывает, – покачала головой Галка. – Это странно.

Она принялась фотографировать гриб.

– Зачем? – поинтересовался я. – Хочешь стать первооткрывателем нового гриба?

– Это тоже неплохо, – сосредоточенно ответила Галка. – Первооткрывателем… Но вообще это странно…

– И что же тут странного опять?

– Да вот. – Галка взяла палочку, ткнула в синий грибной глазок.

Сок брызнул в разные стороны.

Капли разлетелись фонтанчиком, крупная попала мне на тыльную сторону ладони, и я ее немедленно стряхнул, а вот Галка помедлила. Несколько брызг на запястье, они засверкали на коже и почти сразу слились в одно пятно. Галка смотрела на него с интересом.

Я достал из рюкзака бутылку с водой.

– Промой, – посоветовал я. – Мало ли…

Галка полила руку газировкой, но синее пятно неожиданно не смылось.

– Смотри-ка ты…

Галка потерла руку о штаны, но пятно только расползлось, стало больше, хотя и бледнее.

– Потом бензином попробуем, – сказал я. – Я там бутылку в сарае видел.

– Бензин – это то, что надо…

Галка понюхала руку.

– Я вот что сказать хочу, – сказала она. – Это ведь все не просто так. Не случайно.

– Что не случайно?

– Между тем, что случилось с Полиной, и этим грибом есть связь.

Опять. Опять мою двоюродную сестрицу глючит на дедуктивном методе.

– И что это за связь?

Галка уставила палец в небо.

Понятно, опять отвечать не собирается. А связи никакой на самом деле нет.

– Связь есть… – Галка поскребла пальцем висок, как бы в задумчивости. – Связь… Может, ручей проверим? – предложила Галка.

– Что?

– Ну, ручей. Козью Речку то есть. Кстати, ты в курсе, почему Козья Речка?

Я помотал головой. Что я, маньяк – знать, в честь какой козы какую речку поименовали?

– Крапива тут хорошая росла, – предположил я. – Может, из-за этого? Козы любят крапиву.

– Крапива тут действительно хорошая. И козы ее, наверное, действительно любят. Но дело в другом. Козы там гибли часто, поэтому так и назвали.

– Обпивались до смерти? – поинтересовался я.

– Непонятно почему, – мрачно сказала Галка. – Вряд ли. Но их частенько находили в ручье. Дохлыми, разумеется.

– Забавно, – сказал я. – Может, надо на самом деле посмотреть?

Смотреть на козьи скелеты мне совсем не хотелось, но взглянуть на сам ручей показалось интересным. Вдруг там камни какие необычные попадутся? Если в реке встречаются наконечники стрел, то что же в ручье можно отыскать? Хорошо бы череп динозавра. Или еще какую окаменелость, я люблю окаменелости собирать.

Отправились к Козьей Речке. Найти ее совсем несложно, надо просто шагать вдоль берега реки, и рано или поздно к ручью придешь.

Так мы и поступили. Шагали не торопясь по-над берегом, через десять минут вышли к Козьей Речке.

Тут я тоже был в детстве, но, если честно, не очень запомнил, что тут и как, ходили с дедушкой резать сабельник, раньше его тут много росло. А сейчас другая какая-то трава, вроде тоже как сабельник, только стебли тоньше и зеленая очень. И на бамбук похожа.

Галка шагнула в эту траву, но я ее поймал, схватил плечо. Галка остановилась и тут же спросила строгим голосом:

– И что это было?

– Осторожнее надо, – сказал я. – Дедушка предупреждал, что тут опасно.

– Дедушка аццки предупреждал, бабушка надвое сказала… – передразнила она. – Где ручей-то?

– Тут он и есть, – указал я в траву. – Только к нему лучше со стороны реки подходить.

– Вот это и есть Козья Речка?

– Ага.

– Забавно как. Погоди-ка…

Галка огляделась, хрустнула плечами и направилась к ближайшей сосне. Под деревом она сбросила рюкзак, потянулась, подпрыгнула, прилипла к стволу, замерла, как бы вслушиваясь в древесину. Я подумал, что сейчас она отлипнет – дерево было ровным, ветки начинались высоко, и как на него залезать, я не видел совершенно, но у Галки имелось свое мнение. Она полезла. Вверх, двигаясь по стволу как настоящий ниндзя. Быстро и ловко, что опять навело меня на мысли о том, что Галка какая-нибудь там спортсменка, гимнастка или даже скалолазка, кажется у нас в городе есть такая секция. Она быстро добралась до первых веток, а потом дело пошло еще быстрее – моя двоюродная сестра вскарабкалась по ним как по лестнице. Минута – и она на самом верху.

Нет, действительно ловко, я бы так не смог.

– И что видно? – поинтересовался я.

Но Галка мне не ответила. Как обычно.

Я стал ждать. Ломал шишки, пытался отчистить прилипшую к штанам смолу. Галка не возвращалась минут, наверное, двадцать, а потом бац – и спрыгнула, я и не заметил, как она спустилась. Упала в мох, по-спортивному перекатилась на бок, поднялась на ноги.

– Там здорово, – сказала Галка. – Воздух совсем другой. И видно далеко.

– А как ручей?

– Течет ручей, бежит ручей… Пойдем к Соти.

Закинула рюкзак за плечо и направилась к реке, сказала только:

– Не зря тут козы гибли. Возможно, тут действительно какое-то… – Галка задумалась, – аномальное место. Или это из-за этих грибов странных. Вполне могло быть, что эти бестолковые козы как раз объедались вот этими самыми кровавыми зубами, потом у них разыгрывалась жажда, и они…

Галка сделала рукой пикирующее движение.

– Ничего здесь удивительного нет, – сказал я. – Что козы тут гибли. Наверху там самая свежая и сочная трава, она притягивает коз, они подходят к круче, срываются и падают в ручей, ломают ноги и погибают. Никакой мистики.

– Ага, – согласилась Галка. – Кроме самого ручья. Ручей очень и очень необычный, это сверху хорошо видно. Он очень извилистый, на самом деле как змея. Красиво очень.

Тут Галка права, ручей необычный. Сверху его почти не видно и не слышно, шагаешь по лесу – чистый звенящий бор, сосны мачтовые, мох из-за жары хрустит под ногами. И вдруг трава вокруг. Густая, сочная, ароматная. И никаких признаков, что вот где-то внизу вода течет, просто трава…

Несколько шагов – и вниз. А там высота метра три, не меньше, загремишь по полной.

Подошли к реке, спустились к воде по косогору.

Место, где ручей впадал в Соть, тоже выглядело необычно, точно кто-то взял и разрубил огромным топором высокий берег, отчего образовалась узкая, проросшая корнями расщелина, похожая на вход в пещеру.

Галка попробовала воду ладонью:

– А тут холодная…

Вода действительно холодная, скорее всего из-за ключей. Но сам ручей особо полноводным не был, глубина небольшая, до колена не доставало. А вода да, ледяная.

Камней вокруг интересных никаких, все затянуто песком, да и в реку песка намыло изрядно. В таких местах можно искать золото и самоцветные камни, разумеется если ты находишься где-нибудь на Урале.

– Внутрь полезем? – уточнил я, хотя и так знал, что Галка не отвернет.

Через минуту мы пробирались по узкому, похожему на ущелье разрыву, по дну которого тек ручей, называемый Козьей Речкой. Тут было… Опять же странно. Солнечный свет пробивался сверху через корни и траву острыми лучами, отчего над ручьем то и дело вскипали радуги и стоял непонятный туман. Путешествие в центр земли получалось довольно-таки мистическим.

Довольно часто мы останавливались, чтобы Галка сфотографировала очередной корень или красивое шевеление тумана.

– Вообще-то Козья Речка так по другой причине называется, – прошептала Галка после очередной фотоостановки. – Козья Речка так называется потому, что в этом районе частенько видели черную козу.

– Так я и знал, – сказал я. – Черную козу. И белого крокодила. И лысого печального черта Кондратия – Кондратий придет за тобой. Знаю-знаю.

– Черная коза, между прочим, очень нехороший знак, – как ни в чем не бывало объявила Галка. – Очень.

– Само собой, – кивнул я. – Тот, кто увидел черную козу, умрет в течение трех дней, не успев попрощаться с родственниками, это всем известно.

– С такими вещами не шутят. – Галка принялась скептически смотреть на меня через видоискатель фотика. – Можно накликать…

– А можно и накаркать… Я вот, кстати, тут утром видел стрекозу…

Галка рассмеялась. Ее смех улетел далеко по ручью, в темноту, отскакивая от воды и от стен и рассыпаясь квакающими звуками. Галке, кажется, понравился этот звук, и она специально посмеялась еще. А мне вот не понравился. Как-то он нехорошо звучал.

– Ты видел стрекозу? – переспросила она.

– Странную стрекозу, – уточнил я. – Синюю.

– Синюю стрекозу, – кивнула Галка. – Это, без сомнения, ужасно…

Всплеск. Где-то там, впереди, по воде, за поворотом. Галка повернулась с фотоаппаратом в сторону всплеска.

– Что-то я замерзла, – поежилась Галка. – Может, дальше не пойдем?

– Испугалась? – осведомился я.

– Нет. Просто… Ног почти не чувствую. Воспаление легких не хочу получить – знаешь, на фоне одуванчиковых котлет это можно в два счета…

Снова всплеск.

– Налим, скорее всего, – сказал я. – Заблудился.

– Налим? Может, налим…

Галка замолчала.

– Что? – спросил я.

– Не знаю. А вдруг там… котенок провалился.

«Котенок провалился». Звучало так глупо, что едва не рассмеялся уже я.

– Котик провалилсо́, – сказал я. – Наверное, ми-ми-ми, сейчас сидит на коряге и плачет горячими слезами.

– Горючими, – поправила Галка.

– Горючими, – согласился я.

– Я серьезно. – Галка попыталась быть серьезной. – Какой-нибудь котик мог вполне сбиться с дороги и теперь…

Ага, котик. Совсем не хотелось мне встречаться с этим котиком. Сидит на коряжке, обливается горючими слезами, в воду падает – и поднимается, падает – и поднимается, бедненький.

– Надо его выручить, – кивнула Галка.

– Ладно. Сейчас схожу посмотрю на котика.

– Пойдем вместе!

– Боишься одна оставаться? – усмехнулся я.

Галка попалась. Если честно, я сам боялся. Идти одному по этому ручью… Да никто не захотел бы. Но если мы влипнем куда-нибудь вдвоем, то шанс, что нас найдут, будет невелик. А так Галка сможет сбегать за помощью.

– Постой тут, – повторил я. – Мало ли… Если там что, вытащишь меня на себе. Главное, вперед ногами не тащи.

– Это как получится.

Спорить с Галкой было бесполезно, спорить она любит. Поэтому я молча направился вверх по течению. Ручей стал глубже, почти по колено, но вода оставалась прозрачной, было видно песчаное дно, желтый песок и маленькие белые камешки. Солнечные лучи здесь уже напоминали скорее лазеры, они опускались и резали воздух, отчего в нем плясала бриллиантовая пыль. Темноты было тоже много, она таилась по краям, таяла по центру, пряталась под корягами.

Снова всплеск. Уже ближе, во тьме за ближайшим поворотом, совсем рядом, даже волна прошла.

Вода блестела, вспыхивала ртутными каплями, я присмотрелся – точно по воде плыло серебро. Я зачерпнул воду горстью, в ладони оказались круглые штуки, похожие на конфетти. Не сразу понял, что это чешуя, слишком крупная была и слишком блестела. Иди по чешуйному следу.

Я еще немного продвинулся. Ручей уходил вправо, я аккуратно заглянул за поворот.

Небольшая отмель или островок, намытый течением. На островке лежала рыбина. Не налим, а… не знаю, в рыбьих породах я не очень, возможно голавль. Явно, что этот голавль водился не в ручье, явно его притащили из реки. Выдра, наверное. Днем сидит в ручье, а по вечерам выбирается на охоту в реку. Хотя как выдра могла вытащить такую огромную рыбу? Рыба на самом деле немалая, не знал, что в Соти до сих пор такие водятся, речной монстр настоящий, метра полтора. Рыба валялась на спине, брюхом вверх.

Пожалуй, выдра не смогла бы притащить такую здоровенную из реки – значит, бобер. Или бобр, жестокая водная крыса… Бобры вегетарианцы, я вспомнил это совершенно точно, поскольку видел соответствующую передачу. Бобры жрут березу и не жрут рыбу. Опять же, вряд ли этот бобр убил эту рыбину в целях самообороны.

Кто-то притащил…

Бульк опять. Рыба поползла в воду. То есть ее потянули. Охотник. Я сделал еще несколько шагов. Сначала мне показалось, что это осьминог. Вокруг головы рыбины шевелился синеватый клубок, точно синяя леска, вернее сеть. Нити, они окружали голову, впивались в кожу, в мясо и волокли.

Рыба вдруг шевельнула хвостом, а потом вдруг выгнулась и попробовала подскочить, и синие нити тут же опутали ее до половины. Голавль забился, но с каждым ударом хвоста нити все сильней врезались в него, проникая внутрь. Рыба успокоилась.

Я стоял и глядел, как рыба постепенно исчезает, опутанная этими волосами. Никакой не бобер, никакая не ондатра. Нитевик, такое название образовалось у меня в голове. Нитевик, точно.

Это выглядело отвратительно. Рыба шевелила хвостом и плавниками, а голова ее уже исчезла в шевелящемся облаке, одна часть ее была еще жива, а другая уже сожрана.

Октябрьский, конечно, странное место, и животные тут тоже… Что-то я не припомню, чтобы в наших реках водились вот такие медузы. Может…

Сверху упал камешек. Возможно, это был заблудившийся котенок. Он бродил по крутому берегу ручья и столкнул камень, камень упал и…

Рыба замерла, нитевик уставился на меня. У него отсутствовали глаза, но все равно уставился, и нити неожиданно жадно побежали ко мне, точно вдруг увидели добычу гораздо выгоднее и калорийнее рыбины.

Я сделал шаг назад. Вода тут же заполнилась движущейся синевой, быстрой и какой-то… осмысленной. Нити. Я вспомнил. Норвежский фильм «Паразит». Там моряк рыболовного сейнера падает за борт недалеко от Гренландии, заражается редким морским червем, который постепенно распространялся по организму, проникал в органы и в конце концов добрался до мозга, превратив рыбака в кровожадного зомби. Так вот, тот скандинавский паразит весьма и весьма напоминал этого самого нитевика.

Правда, тот фильм был фантастическим. А этот нет. То есть это вообще не было фильмом, это направлялось ко мне. И шустро.

Я шагнул назад. Дальше было как в том норвежском фильме – я споткнулся, упал в воду и ударился головой о корягу. Правда, там они бились затылками о мрачные скалы фьордов.

Падая, я потерял сознание. Коснувшись воды, я пришел в себя. Это длилось, наверное, полсекунды.

Очнувшись, я тут же вскочил на ноги. Вокруг не было никого, ни нитевика, ни рыбы. Была только Галка. Она стояла на песчаном островке, на том самом, где недавно лежала рыбина.

– Решил искупаться? – поинтересовалась Галка.

Я не ответил, осматривался по сторонам. Вода чистая, прозрачная. Хотя нет, чешуя – она лежала на дне, пошевеливаемая течением.

– Чего орал-то? – спросила Галка.

– Я?

– Ну не я же. Орал как ненормальный.

– Поскользнулся…

– Понятно.

Я потрогал затылок – шишка. Нечего о корягу биться, сам виноват. И вообще неприятно. А вдруг этот нитевик уже забрался мне под кожу, вдруг он распространяется по кровеносной системе и скоро, через минуту, попадет в мозг…

– Ты чего озираешься? – спросила Галка.

– Да тут все… Показалось, что пиявки.

– Не бойся, – успокоила Галка. – Вряд ли они успели к тебе присосаться. Когда я сюда прибежала, ты только-только упал.

– А где рыба? – спросил я.

– Какая еще рыба? Не было здесь никакой рыбы…

Ага, так, значит. Нитевик почувствовал, что кто-то появился, и быстренько утащил добычу в свою нору или еще куда, в потайную расщелину. Следовательно, вряд ли он успел оккупировать мой мозг. И потом, это все-таки фантастика…

– Тут нет никакой рыбы, – повторила Галка. – И вообще тебе, похоже, мерещится разное. То какая-то стрекоза, то рыба…

– Стрекоза была, – попытался поспорить я. – И рыба…

– Синий зуб, – перебила меня Галка. – Все просто. Мы отравились австралийским грибом и теперь во власти галлюцинаций. Тебе мерещатся синие стрекозы, мертвые рыбы и фиолетовые собаки.

– Собаки мне не мерещатся, – поправил я.

– Мертвые рыбы – это не к добру, – сказала Галка. – Мне кажется…

Котик провалился, вот уж действительно.

Галка опустила ладонь в ручей. И я за ней.

Вода изменилась. Вот только что она была не просто холодная, а почти ледяная, а теперь сделалась теплой. Конечно, не теплой, конечно же, это был всего-навсего эффект контраста, вода сделалась всего лишь чуть теплее, но все равно.

– Теперь точно надо уходить, – сказала она.

– Да почему? Вода же нагрелась вроде… И даже рыбы нет…

Но я почти сразу понял почему. Правую ногу начала сводить тугая судорога. Ясно. Контраст температур слишком резкий, такое часто происходит с пловцами. Конечно, тут не утонешь, но сидеть здесь, пока не отпустит, тоже приятного мало…

Ногу заклинило. Мышцы задеревенели и сжались, так что колено перестало сгибаться вообще, а нога сделалась точно чужая.

Галка пыталась мне помочь, но только мешала, к тому же вместе шагать по ручью оказалось неудобно – мы цеплялись за торчащие корни и то и дело едва не падали. Я представил, что случится, если судорогой прихватит еще и Галку, и велел ей выбираться к реке.

– Если еще ты застрянешь, вообще не выберемся, – сказал я. – Будем тут сидеть, пока совсем не околеем.

Галка, конечно же, отказалась, она, видите ли, не могла бросить друга в беде, пришлось хорошенько рявкнуть.

Но Галка отказалась и после этого, упрямая очень. Тогда я сказал:

– Иди. Я скоро. Есть один старый казацкий способ… помогает наверняка!

– Ну так используй твой способ! – почти крикнула Галка.

– Не могу, – помотал головой я.

– Почему?

– Этот способ неприличный, – сказал я. – То есть я не могу его использовать, пока ты тут!

– Да что это за способ-то?

– Надо помочиться на судорожную конечность, – вздохнул я. – И сразу опустит. А пока ты тут, я не могу.

– Я отвернусь, – пообещала Галка.

– Я не могу… Понимаешь, в присутствии дам… Короче, вали отсюда по-быстрому!

Я сделал вид, что расстегиваю штаны, Галка фыркнула и отправилась к реке, напевая что-то постороннее.

Никакого, конечно, казацкого способа я не знал, просто надо было Галку отсюда изгнать, потому что это действительно было опасно. Зато я знал другой способ. Снял кроссовку, потянул за большой палец на ноге, сильно-сильно – так, что хрустнуло. Тянул и тянул, чтобы кровь пошла по ноге, чтобы отпустило.

Но не отпускало долго, почувствовал, как мышцы расслабились, только через пару минут. Осторожно опустил ногу в воду.

Я остался один. Хотелось, если честно, бежать.

Синяя голодная дрянь с проворными нитями все еще стояла перед глазами, нет, редкая дрянь, просто удивительная, забыть поскорее…

И вообще противное место. Я развернулся и поспешил обратно, к свету.

Галки, конечно же, уже не было. Ни на берегу, ни в лесу. Я взобрался по откосу, перемазался весь в песке, вылез, а Галки не обнаружил – спряталась.

– Галка! – позвал я.

Сейчас шишкой кинет.

– Галка, я сейчас плюну и домой уйду, – пригрозил я. – Считаю до трех. Раз…

Галка спрыгнула откуда-то сверху, на дереве, видно, сидела, не зря она, Галка, любит деревья, как я погляжу.

– Живой? – поинтересовалась она ехидно. – Чудодейственное средство помогло?

– Помогло.

– Теперь сто лет проживешь, – усмехнулась Галка.

– Сто пятьсот…

– Однако этот дурацкий пёрдюмонокль пробудил мой зверский аппетит, – выразилась Галка. – Пойдем-ка домой, там, наверное, уже каша готова.

– Какая каша? – без энтузиазма спросил я.

– Мама крупеник обещала. По старинным рецептам. С дровами.

– Всегда мечтал.

– Тогда радуйся.

Мы отправились домой.

Галка шагала веселая, точно рубль николаевский в ручье обнаружила. У меня такого радужного настроения не было. Синий зуб и Козья Речка произвели на меня гнетущее впечатление, кроме того, болела нога и я никак не мог шагать вровень с Галкой. А сама Галка поглядывала на меня ехидно.

Дома нас ждал неприятный сюрприз. Пшенника с дровами не было. Впрочем, как и пшенника без дров. Вообще никакого пшенника.

Оказалось, что при попытке приготовить кушанье в мешке с крупой обнаружилась мумифицированная мышь. Так что обеда не случилось. Но мамы утешили нас, объявив, что в принципе сегодня удачный день – день мотолавки. Поэтому если мы хотим вкусить канцерогенной тушенки, диабетической сгущенки и непропеченного хлеба на машинном масле, то нам стоит поспешить, рюкзаки в сенях, деньги на столе. Галка была за тушенку и сгущенку руками и ногами, мы схватили рюкзаки и поспешили в центр поселка, туда, где проходила узкоколейка.

Никогда в жизни не ждал мотолавку. Нет, я читал в книжках про такие явления, как «сельсовет», «автолавка» и «Клава-фельдшерица», но наяву с такими серьезными вещами не сталкивался. Галка, кажется, тоже. Местные, все без исключения старушки, ждали мотолавку с воодушевлением, я с интересом. Галка бурчала животом. Все смотрели на кривую линию, откуда должна была явиться дрезина, все испытывали некое воодушевление, или, скорее, предвкушение.

И вот свершилось.

Не скажу, что это было грандиозное зрелище – сначала послышался лязг, потом грохот, потом натужное стенание мотора, над лесом поднялся черный дым, и на рельсах показалась машина, немедленно напомнившая мне дизельпанковские иллюстрированные романы. Дизель представал во всей красе ржавым, дымящим и чадящим двигателем, панк тоже присутствовал – во множестве болтавшихся железин, в проклепанном моторном отсеке, в пассажирской кабине, выкрашенной в латунный цвет, в тросах и цепях, зачем-то волочащихся по земле за этой зловещей колесницей. Особенно меня потрясло устройство, которое, насколько я понял, выполняло роль экстренного тормоза – на платформе был смонтирован небольшой кран, к которому крепилось что-то вроде полураскрытого зонтика, сваренного из ржавых обрезков рельс и скрещенных колесных пар.

Якорь.

К самой дрезине был прицеплен вагончик, показавшийся мне игрушечным. На нем практически отсутствовала краска, однако надпись «Мотолавка» читалась вполне.

– Уже не зря сюда пришли, – констатировала Галка и взялась за аппарат.

Дрезина умудрилась остановиться своим ходом, без участия якоря, правда едва не завалившись на бок. Капитан корабля огласил окрестности гудком, оповещая о прибытии.

– Есть такой сайт – «Узкоколейки России», – сообщила Галка. – Отправлю им, может, заплатят…

Но, как я успел заметить, фотографировала она не только вагон – из дрезины вышли три здоровых мужика в камуфляжной форме, с ружьями в чехлах на плечах и патронташами на поясе, эта компания явно заинтересовала Галку, и она постепенно приближалась к ним.

Вокруг мотолавки мгновенно сосредоточились старушки с тележками, рюкзаками и сумками, торговля началась. Мой нюх, обострившийся от затяжного эфемерного питания, почувствовал человеческий запах. В смысле запах настоящей еды. Причем слышал я не только хлеб, который пах наиболее сильно, но слышал, кажется, даже макароны, которые не пахли совсем. И кильку сквозь банки я тоже, кажется, слышал.

Возникла очередь, старушки суетились, и я решил пока посмотреть, как там дела у Галки.

Она фотографировала охотников и с умным видом записывала что-то в блокнот. Я приблизился и успел услышать что-то о медведях и австрийских пулях, но едва я попробовал подойти поближе, как Галка нахмурилась в мою сторону, и я вернулся к мотолавке.

Лично я мечтал наварить макарон с тушенкой, залить их кетчупом и майонезом и есть все это большой ложкой, заедая, само собой, хлебом. Галка предлагала вместо макарон приготовить плов с тушенкой, морковью и луком, а потом тоже залить его кетчупом и майонезом. Однако, как оказалось, надеждам нашим сбыться было не суждено. Нет, макароны и гречка имелись в наличии, но тушенки не оказалось никакой вообще, ассортимент рыбных консервов имелся, но вся рыба была самого простецкого сорта, в городе я таких и не встречал: лещ, сазан, толстолобик, все в томатном соусе. Я поинтересовался у продавщицы, что лучше взять, толстолобика или сазана, кто из них помясистее, но продавщица решила, что я над ней издеваюсь. Поэтому я на всякий случай взял и того и другого, и еще налима, и пять кило риса. Ну, и для души – чай, сахар, печенье, круглое и с виду как будто нарезанное из черенка лопаты.

И три буханки маслянистого черного хлеба.

Местные быстренько закупились и разбрелись, а дрезина с мотолавкой постояла буквально десять минут, потом, издав прощальный пронзительный звук, отправилась дальше по рельсам, а возле узкоколейки остались только мы с Галкой, ну, да еще одна старушка. Такая типичная довольно старушка, в платке и в старой кофте, старушки они всегда такие, в любое время.

– Что за стрелки? – поинтересовался я.

– Охотники, – скептически поморщилась Галка. – Едут в верховья Соти вроде как.

– За утками?

– За медведем. Там медведи в овсы повадились, фермера помяли.

– Не помяли, а разорвали, – поправила старушка.

Галка скосилась на бабушку.

Старушка задумчиво глядела на свои многие грузы.

Галка строго пошевелила бровями, я спохватился и кинулся на помощь. Бабушка не стала капризничать и с удовольствием вручила мне рюкзак. Он оказался не очень тяжелый, то есть даже легкий, ну банки только неудобно втыкались в спину.

– Мужика того медведь порвал, – повторила бабушка. – Вот охотников и отправили. Вообще тот медведь давно уже овсы мял, но людей не беспокоил. А сейчас порвал до смерти.

– А своих охотников что, нет? – спросила Галка.

– Откуда тут свои-то? Последний уж и не помню, когда помер.

– А вы тут давно уже живете? – поинтересовалась Галка.

– Давно уже, – ответила бабушка. – Всегда.

– Тут красиво…

– Кому красиво, кому две машины дров на зиму, – ответила старушка.

Но Галка, конечно, это пропустила мимо ушей и принялась расспрашивать о своем. То есть о нашем.

– А мы на неделю приехали всего, у нас тут дом, там, с краю.

– Да знаю уж, – кивнула старушка. – Все знают.

– Да-да, живем. Ягоды собираем, грибы там всякие. Вот пошли в лес грибов поискать, а их и нету.

– Рано еще для грибов, сыроежек еще не наросло. Да и год сухой. Лисички, может, потом будут.

– А мы вот нашли грибы очень необычные. Только они, кажется, ядовитые.

– Да мало ли всяких грибов поганых, – пожала плечами бабушка. – Лето жаркое, вот всякая дрянь и лезет, и лезет.

– А вот такие вы видели? – Галка вывела изображение на фотик, подсунула его бабушке.

Старушка остановилась и долго морщилась, то поднимая, то опуская глаукомные зеленые очки.

– Мы думали, что это кровавый зуб, но кровавый зуб розового цвета, а этот совсем другой, синий…

– Тьфу! – Старушка плюнула себе под ноги. – Тьфу, где вы только эту гадость нашли?

– Там, у Козьей Речки… – ответила Галка.

– Опять…

Бабушка замолчала, принялась протирать очки, хотя они у нее были и без того чистые.

– Что «опять»?

– Опять жуки всю картошку сожрали, – ответила бабушка. – Посадила-то два гребня, а тут понавылазило…

– А что за гриб-то? – продолжала расспросы Галка.

– А кто его знает, – отмахнулась бабушка. – Все испортилось. Раньше и жуков таких поганских не было, и грибов таких не росло, а те, что росли, все не червивые. У меня грузди за забором росли, а теперь там только лебеда да улитки.

Из-под покосившегося забора показался довольно лохматый, но явно неопасный пес, на нас поглядел с равнодушием, а на старушку с надеждами. Бабушка их тут же оправдала, достала из сумки пакет с печеньем и принялась пса кормить. Впрочем, бобик проявил сознательность, съел пять овсяных печенек и вернулся в заросли.

– Вы, ребятки, туда не ходили бы. – Бабушка отряхивала ладони. – За Козью Речку. Лучше туда не ходить.

– А нам сказали, что тут не опасно, – сказал я.

– В лесу всегда опасно. Вон медведи – жили-жили, а тут как сбесились… А к речке тоже не ходите.

– Почему? – немедленно поинтересовалась Галка.

– Змей там полно, – ответила старушка. – Низины высохли, болота высохли, сыров нет уже. А в сырах гадючницы всегда жили, а теперь у них высохло все, они по всему лесу и расползлись. Укусят, так тащить некуда, медпункт у нас уже не работает.

– Мы сами любую змею загрызем, – сказал я.

– Загрызете… Змею загрызете, а вот если…

Бабушка замолчала, закашлялась, кашляла долго, потом достала бутылку масла, сорвала колпачок и отхлебнула изрядный глоток, вытерла рот рукавом.

– А если хотите гулять, то лучше там гуляйте, – махнула бабушка рукой. – Там, где поле футбольное было. Там хорошо гулять, спокойно.

Я представил, как мы сосредоточенно гуляем по старому футбольному полю…

Но старушке эта идея понравилась, и она пустилась рассказывать, как хорошо они там гуляли в молодости, и остановить это было совсем нельзя. Мы проводили старушку почти до дома, но больше свернуть бабушку на разговор про Козью Речку и непонятные грибы у нас не получилось, старушка оказалась не такой простой и уворачивалась от неудобных тем ловко, то вспоминая молодость, то пускаясь ругать районное начальство.

Погода, между тем, кажется, пыталась испортиться. Над рекой зависла туча, не туча – самый настоящий облачный фронт, и, судя по косым световым полосам, на другом берегу вовсю шел дождь. А здесь продолжалась жара и жара. Хотя, кажется, ничего удивительного в этом совсем не было, Соть всегда отсекала дождевые фронты и держала на нашем берегу свой климат. Кстати, отчасти из-за этого Октябрьский и вымирает, лес сохнет, река обмелела, колхозы вокруг захирели, а торфоразработки прекратились, поскольку сам торф выгорел.

Тучи привлекли внимание и старушки, она поглядела в небо, плюнула, сказала, что дождя опять не будет и ей все это надоело, кадка из-под воды совсем рассохлась, лук завял, огурцы засохли и вообще.

– А что такое Синяя Осока? – спросила вдруг Галка.

Бабушка вздрогнула и поглядела на Галку как-то исподлобья.

– Синяя Осока, – повторила Галка. – Где находится Синяя Осока?

Лицо у старушки сморщилось, к ее морщинам добавились глубокие складки, подбородок выставился, а нос как-то втянулся, она, кажется, хотела сказать что-то злое и неприятное, но отчего-то не сказала. Только вздохнула.

– Так все-таки? – продолжала наседать Галка. – Это деревня или что? Знаете, мы с братом в кружке юных краеведов занимаемся, так там есть записки земского врача…

– Нет никакой Синей Осоки, – сказала старушка. – И не забивайте голову ерундой!

Бабушка отобрала у меня рюкзак и пошагала к своему дому. Галка на всякий случай ее сфотографировала.

– А врать нехорошо, – сказал я.

– Ты это о чем? – ухмыльнулась Галка.

– О земских врачах.

– Да ладно, – отмахнулась она. – Тут наверняка был какой-нибудь земский врач в пенсне, ему со скуки мало ли что могло примерещиться. А бабушка недоговаривает.

– Зловещая бабушка, – согласился я.

– Что?

– Зловещая бабушка, – повторил я. – Во всех фильмах есть такая зловещая бабушка… Ну, или зловещий дедушка на автозаправке, который говорит, что не надо ехать в хижину в лесу, не надо ходить под стрелой, не надо поворачивать направо. Но бестолковые герои все равно не слушаются. И ничем хорошим это для них не заканчивается.

– Жизнь вообще несправедлива, – изрекла Галка.

Синяя Осока

– Ты заметил странную штуку, кстати? – спросила Галка.

– Я заметил сорок странных штук, – ответил я. – Тут легче сказать, что тут не странное…

– Это да, – согласилась Галка. – Но все равно. Вот вспомни, когда мы ходили за продуктами, ты ничего не заметил?

Заметил.

– Мясных консервов тут совсем не продают, – сказал я. – Только рыбные.

– Да?! – удивилась Галка. – Как интересно… А я на это внимания даже не обратила. Кстати, это тоже, наверное, признак…

– Это признак того, что рыба дешевле, – возразил я. – Кстати, рыбные консервы тоже не из самых дорогих. А у тебя что необычное?

– Вот смотри.

Галка вручила мне планшетник, запустила галерею:

– Я снимала, как всегда. Загрузила фотосы, смотри.

Я стал смотреть.

Это был обычный Галкин набор. Она фотографирует всегда и везде, думает, что фотохудожник. Иногда на самом деле получаются удачные кадры, но обычно так, ничего оригинального – «я и колбаса», «котэ сердитца», «пицца недели» и все в том же духе. Октябрьский она тоже нащелкала соответственно – дома, бурьян, тусклые склоны, старость не радость. Улицы, зелень, автолавка с разных ракурсов, старушки, дома, около сотни снимков. Пролистал.

– Ну и что? – спросил я.

– Синего нет, – ответила Галка. – Вообще нет синего цвета.

– И что? Краска дорогая, особенно синяя…

– Его вообще нет. То есть совсем.

– Небо есть, – возразил я.

– Только небо – и все. Я три раза все снимки просмотрела – и никакого синего цвета. Конечно, может, случайность. Но если вспомнить, как наш прадед пытался закрасить ворота участкового… Наводит на размышление.

Галка валялась на надувном матрасе. Рядом на полу лежал фотоаппарат, шнуры, фотопринадлежности, в которых я не очень хорошо разбирался.

– У тебя с собой планшет или ноутбук? – спросила она.

– Что? – не понял я.

– Планшет или ноутбук? Планшет не тянет, нужно помощнее что-нибудь, желательно с графическим редактором. Я тут еще кое-что нашла.

– Кое-что… – начал было я.

Но Галка поглядела на меня пристально и исподлобья:

– Я когда узнала историю про Полину, решила разузнать обо всем этом поподробнее. Не то чтобы подробнее даже, а скорее пошире. И о географии, и о биологии, и карты нашла. Про Генеральное межевание помнишь?

– Ну да, что-то…

С историей у меня всегда проблемы, так что не особо помнил, если честно. Землю, кажется, мерили.

– Я нашла карты восемнадцатого века, – сообщила Галка. – Они доступны, можно легко посмотреть. Сделала копии.

Галка достала из рюкзачка еще одну папку, на этот раз зеленую. Расшнуровала, достала из нее стопку бумаг.

– Октябрьского там не должно быть, – напомнил я. – Это же узкоколейка…

– Верно, – согласилась Галка. – Октябрьский – это рабочий поселок, на старых картах его нет. Но Козья Речка должна присутствовать. Слишком необычный ручей, глубокий, странный, такие отмечали. А его нет. При том что карты межевания подробные, там есть и родники, и совсем маленькие ручейки, и колодцы, и даже крупные камни. А Козьей Речки нет.

– Возможно, ее и не было, – предположил я.

– Возможно. Все возможно. А вот карты начала двадцатого века. В областном архиве добыла. Как видишь…

– Тоже ничего.

На картах начала двадцатого века никаких ручьев, правильно.

– Для привязки – на другом берегу реки церковь, она обозначена крестиком. И село Подвязово. А на другом берегу, на нашем то есть, ничего. Никакой речки, никакого ручейка, вообще даже намека.

– Ладно, – кивнул я. – И что? Ты не обижайся, но я все равно никак не могу понять. Карты, что они доказывают?

Галка протянула мне очередной листок:

– Двадцать восьмой год, карты Генерального штаба.

– А здесь она есть, – удивленно сказал я. – И здесь она явно шире, чуть ли не приток…

– Ага. Отмечена как река, которая при определенных условиях может представлять сложности при переправе. То есть тогда она была отмечена не как ручей, а как река. А вот следующий шаг, пятьдесят второй год.

Карта тысяча девятьсот пятьдесят второго года была выполнена в цвете. Зеленые леса, синяя река, узкоколейка, похожая на лесенку. Коричневые болота. Октябрьское очень подробно, вплоть до колодцев. А Козьей Речки на карте не было.

– Забавно, – сказал я. – Весьма и весьма. Хотя, в принципе, объяснимо. Это зависит все от гидробаланса местности, наверное, это так называется. В некоторые, в водные, годы ручей течет, превращается в маленькую речку. В другие, маловодные, водный баланс нарушается и ручей уходит. Ничего сверхфантастического.

Галка извлекла из папки следующую порцию карт. На этот раз они были совсем свеженькие, напечатанные на глянцевой бумаге. Один снимок был сделан со спутника и, скорее всего, был найден Галкой в Интернете. Обычный интернетный космический снимок, Козья Речка есть. Течет, ясно различим каждый изгиб, каждая петля, видно, что в месте впадения в Соть ручей совсем другого цвета, он гораздо темнее и кажется даже гуще, чем обычная вода.

Следующий снимок был произведен не со спутника, а, видимо, с самолета, не с такой четкостью, как предыдущий, но зато гораздо более яркий, что ли, насыщенный. Разумеется, была выхвачена все та же местность, все тот же Октябрьский, все та же узкоколейка, река, все это я знал уже, кажется, досконально, однако еще не очень хорошо совмещал в голове с тем, что виделось глазами.

На этом снимке Козья Речка снова отсутствовала.

– То, о чем я и говорил. – Я постучал пальцем в снимок. – Все зависит от воды. В болотах накопился избыток влаги, ручей прорезался. Болота пересохли – ручей исчез…

– Эти фото сделаны в один год, – сказала негромко Галка. – Более того, в один месяц. Между ними четыре дня, если быть совсем точной. И лето было сухое.

На это я не знал что ответить.

– Она то появляется, то исчезает, – сказала Галка. – Иногда она есть, иногда ее нет.

– Почему… почему никто не обратил на это внимания?

– Глушь, – объяснила Галка. – Стратегических объектов никаких – кому нужен какой-то полоумный ручей?

– Но ведь они должны были сравнивать старые карты с новыми…

Галка только рукой махнула.

– Россия большая, – сказала она. – Ничего удивительного, что не заметили. – Галка хмыкнула. – А теперь самое главное. Я почему у тебя ноутбук спрашивала – у меня на планшете фоторедактор совсем паршивенький, а камера… – Галка кивнула на фотоаппарат, – камера полноматричная, к тому же пикселей немало, должно получиться неплохо было, а планшет не вытягивает. Видишь ли, я всегда стараюсь работать с камерой. Потому что сразу многое не видишь, а потом, уже дома, можно в спокойной обстановке все рассмотреть. Иногда это приносит свои плоды. Конечно, по этой пластмасске не видно, но все равно попробуй.

Галка вручила мне планшетный компьютер и открыла галерею.

В начале там были обычные фотографии: река, небо, я, мох в «макро», кстати, мох в «макро» похож на инопланетные джунгли, лес. Леса было больше всего, целые серии по несколько фотографий, Галка снимала его с каким-то остервенением и упоением, хотя я и не мог понять, зачем это требовалось. Много леса. Видимо, успела нащелкать, пока я боролся с судорогой в ручье.

– И что? – спросил я. – Деревья. Ты нащелкала деревьев. Хоть тресни, не вижу ничего необычного…

– Начинается со сто седьмого кадра, – подсказала Галка.

Я перещелкал до сто седьмого.

На сто седьмом кадре был лес. Такой же, как на сто шестом кадре… почти такой.

Тут что-то было с перспективой. Она словно сдвинулась. Если с передним планом было все более-менее понятно, то план задний…

Сложно объяснить. Такой эффект бывает при киносъемке, его можно добиться с помощью определенной оптики, когда задник начинает резко приближаться, отчего кажется, что плоский кадр приобретает неожиданную глубину. Только как это получалось на статичной фотографии, я понять не мог.

– Как это…

– Не знаю, – ответила Галка. – Не знаю, не знаю, не знаю. Видимо, тот же эффект. Это как-то воздействует на матрицу камеры… Не знаю. Но не это важно. Ты смотри лучше, ты главного не замечаешь.

Я стал смотреть внимательнее.

Деревья шагнули и как бы оказались вокруг, сплелись ветвями, образовав… И опять я не мог понять. Этот дурацкий стереоэффект продолжал путать мои глаза. Изображение не только погружалось внутрь экрана, как в аквариум, но еще и выпячивалось вовне, создавая некое подобие голографического эффекта. То есть этот эффект, конечно, присутствовал только у меня в голове.

На снимке был все тот же берег и все тот же лес, но он изменился, из него убрали простор, так что казалось, что деревья стоят почти впритык друг к другу. Там, в глубине сосен, темнела фигура. Сначала я не понял, я решил, что это всего лишь игра теней, дрожание воздуха, собравшееся в полуденный морок, в конце концов, в лесу ведь часто что-то мерещится, лес он лес и есть. Но, вглядевшись, я обнаружил, что это все-таки не фантом. Фигура была вполне человеческая, высокая, в длинном плаще с капюшоном, она наполовину выступала из-за дерева, опершись на ствол рукой.

– Кто это? – спросил я.

Галка пожала плечами:

– Не знаю. Я не знаю, не знаю… Посмотри на его руку. Ничего не замечаешь?

Я сощурился. Галка была права, разрешение планшетника не позволяло толком рассмотреть, что было у этого человека на руке. Что-то красное. Красное пятно.

Я попробовал подрастянуть изображение, однако, само собой, ничего не получилось, изображение растянулось в пиксели, и ничего, кроме разноцветных квадратиков, я рассмотреть не смог.

– Бесполезно, – махнула рукой Галка. – Но кое-что у меня есть.

Галка достала из карманчика кофра диск.

– Камера. – Галка похлопала по фотоаппарату. – Она снимает в двух форматах. Если без технических терминов – в сжатом и несжатом. Сжатый формат доступен для беспроводного сброса на планшет. В силу механизма сжатия теряется некоторая информация, примерно так. Несжатый формат остается на карте памяти. Эти фотографии обычным просмотровиком не пролистать, надо спецовый. А он только на ноутбуке запустится.

– У матери есть ноутбук, – сказал я. – Сейчас схожу.

– Сходи-сходи.

Добыть ноутбук труда не составило. У матери он действительно мощный, и графическая карта солидная – неудивительно, мама дизайном занимается. Зачем он нужен, мать и не поинтересовалась, читала старинный травник, найденный за печкой. А мама Галки вообще медитировала, сидела на коврике, вывернув ступни, закатив глаза, мычала что-то тантрическое. Я взял ноутбук, кормивший мух на подоконнике, и оттащил к Галке. Она установила программу с диска, воткнула сбоку флешку.

– Ну, посмотрим.

Галка запустила просмотровик и перелистала до сто седьмого кадра. Теперь стало видно гораздо лучше. Темная фигура, сосна, фигура опирается на сосну. Рука тонкая, узкая кисть, а красное пятно…

Язык у меня слегка прилип к нёбу. А ногу снова стало скручивать судорогой, которая, как оказалось, до конца не исчезла. Потому что, к моему ужасу, я узнал это красное пятно.

Я его уже видел.

Конечно видел. И не один раз. Во сне. В том самом, в котором я застревал под вагоном. И в котором Полина пыталась меня вытащить. Она протягивала мне руку, и у нее на запястье алел браслет из ярких коралловых бусин.

Я не помню, откуда я про него узнал. Скорее всего, про него рассказывала мне бабушка, да, скорее всего бабушка, этот браслет привезли то ли из Германии, то ли еще откуда. Вот именно так я его и представлял.

– Это… – Галка приблизила глаза к экрану. – Это ведь то, что я думаю?

– И что ты думаешь? – спросил я.

Мог бы и не спрашивать – Галка не ответила, завалилась на матрас и стала кусать губу.

– Нет Интернета, – беспомощно произнесла она через минуту. – Так что проверить сложно, а у меня, к сожалению, отрывочные сведения.

– О чем?

– Об этих. – Галка кивнула на планшет. – О тех, кто с той стороны. Они любят детей. Насколько я понимаю.

– Кто «они»?

– Те. – Галка снова указала пальцем на планшет. – Я читала про это, – рассказывала она. – В очень редкой книге…

– «Некрономикон», – перебил я.

Галка поморщилась:

– Тебе, Тим, кин смотреть надо реже. А то когда много смотришь кин, голова деревенеет. Тук-тук. – Она постучала по своей голове. – «Некрономикон» – голливудская выдумка, – презрительно объявила Галка. – Плод больных фантазий, отголосок необратимых деменций. Короче, бред сивой кобылы, я такое не читаю. А у меня как раз серьезная книжка была, ее издали в тысяча девятьсот четырнадцатом во Владимире. Называется «Сокровенные легенды Владимирской земли». Так вот, один любитель фольклора объехал почти весь современный Нечерноземный район и записал разные сказки. Не те, что обычно записывают, а редкие, которые не любят рассказывать.

– Почему не любят? – поинтересовался я.

– Потому что сказки – это сказки, вранье, короче, Иван-царевич и Серый Волк, вымысел. А есть другие сказки, как бы тайные, которые не очень принято рассказывать.

– Да почему? – не мог понять я.

– Потому что они настоящие. Истории, которые произошли с настоящими людьми. Если их рассказывать, то можно накликать…

Галка перешла на шепот.

– Да ладно, – отмахнулся я. – Хватит уже… Ну какие такие настоящие истории?

– Разные. Про свистуна, например.

– Свистун?

– Свистун или там бесова поляна.

– А это-то хоть что? – поморщился я.

– Поляна такая особая. Все лес-лес, а потом раз – и неожиданно полянка. Она совсем неожиданная, может где угодно встретиться, хоть возле дома. Небольшая, но вся усыпанная ягодами, черникой или земляникой. Дети как видят такую поляну, так сразу память просто теряют. Едят себе едят, а потом все – ни полянки, ни ребенка. Бесова поляна, короче. Ее можно легко по запаху узнать – там слишком уж сильно ягодами пахнет, воздух такой пьяный, что голова кружится.

– А свистун?

– То же самое. Дети играют во дворе, вдруг слышат свист, веселенький такой, забавный. Они идут посмотреть – и все, никто опять ничего не видит.

– Свистун – он кто? Человек?

– Не, – помотала головой Галка. – В книжке он описывается как человек, только очень сухой, как дерево. Он подманивает детишек, угощает их медом и уводит.

– Куда?

– Туда, – махнула рукой Галка.

– Зачем они детей-то сманивают? – не понял я.

– А кто его знает? – пожала плечами Галка. – Вроде как у них своих нет. Кстати, потом многие своих детей вроде как встречают, только они уже выросшие совсем.

– Как встречают? – не понял я.

– Просто. В лесу. Как будто ниоткуда появляются, улыбаются, показывают грибные места. Но домой никогда не возвращаются, как их ни зовут. А те, кто их искать пробует, сами пропадают.

Галка явно нагнетала. Она любит понагнетать, это я тоже знаю. И стараюсь не поддаваться, стараюсь держаться.

– Слышал выражение «леший водит»? – спросила Галка.

– Ну да. Но это на самом деле попросту эффект «левой ноги».

– Не все так просто. – Галка скептически помотала головой. – Просто есть странные места, в которых происходят странные вещи… Местность не стабильна, причем это происходит…

Галка задумалась, почесала голову.

– А кстати, – сказала она. – Тогда было новолуние.

– И что? – спросил я. – Она же… Полина то есть, пропала днем. Вернее, утром. А теперь кто-то по лесу с ее браслетом ходит.

– И что? Новолуние – оно и днем новолуние.

– Ты на что намекаешь? – перебил я. – На оборотней-вампиров, что ли? Зачем им браслет?

Галка пожала плечами:

– Это было бы слишком просто. Если бы Полину утащил оборотень, то, скорее всего, это был бы кто-то из местных, из октябрьских. А значит, наш прадедушка его бы вычислил.

– Ну… – засомневался я.

– Оборотни, как правило, охотятся рядом с местом своего обитания – в силу определенных физиологических причин, – им попросту нужно логово. А потом…

Галка скептически поморщилась:

– Оборотни, вампиры, это все бабские сказки. Я ведь так про них рассуждаю, теоретически.

– Ну…

– Не «ну», – оборвала меня Галка. – Никаких «ну». Оборотни и вампиры не могут существовать в пределах нашего физического мира, это противоречит закону сохранения энергии, а значит, это бред. Если бы существовал хоть один действующий оборотень, его можно было бы использовать в качестве атомной электростанции.

Галка любит поговорить, ей, пожалуй, надо поступать не на филологический, а на педагогический, у нее явный талант. И говорить умеет – не хочешь, а как-то слушаешь, слушаешь.

– Погоди, – сказал я. – Оборотни ведь активизируются в полнолуние, а не в новолуние…

– Что лишний раз доказывает смехотворность этой легенды.

– Почему?

– Потому что именно в новолуние Луна оказывает наибольшее влияние на Землю.

– В смысле? Почему в новолуние, в новолуние же Луну-то еле-еле видно…

Галка сделала терпеливое лицо. С таким лицом объясняют малолетним азбуку, ну или рассказывают мне про Луну. А что мне Луна, я исхожу из того, что в полнолуние Луна большая и висит низко, а в новолуние наоборот.

– Новолуние – оно новолуние потому, что Луна оказывается примерно на одной линии между Землей и Солнцем. То есть именно в новолуние происходит самое мощное гравитационное воздействие, в это время как раз самые сильные приливы.

– И что? – продолжал не понимать я.

– Ничего. Есть одна теория…

Убейте зверя.

– То есть это не теория, а вполне уже доказано. Гравитация искажает пространство – поэтому лучи света скругляются вокруг звезд, это еще Эйнштейн доказал. А если предположить, что пространство уже искажено? То гравитационные колебания в новолуние могут вызвать определенные деформации…

Галка сделала загадочное лицо, посмотрела на меня с неким вызовом.

– Границы между измерениями растягиваются – и местность меняется, – сказала Галка. – Миры как бы…

Галка сложила пальцы рук в замок.

– И ты хочешь предложить мне проверить эту теорию на практике, – заключил я.

– Если ты не боишься. Но если ты боишься, я могу и сама сходить.

Я промолчал.

Я не боялся, просто мне совершенно не хотелось бродить по ночным лесам, да еще и в новолуние. Если новолуние, то, значит, темно, а в темноте можно на пень наткнуться, да и Козья Речка как-то настораживала, свалиться в нее совсем не хотелось, конечно.

Да и мамы. Мамы любили ввечеру сыграть в бадминтон пара на пару, наше с Галкой отсутствие без внимания не осталось бы.

– Я уже договорилась, – предупредила мои возражения Галка. – Скажем, что пойдем за смолой. Смола удивительно бактерицидна, наши мамочки желают ее жевать и заваривать.

– Ладно, – сдался я.

– Ну, пойдем тогда, – улыбнулась Галка.

– Сейчас? – удивился я.

– А чего тянуть?

– Ну, пойдем…

И мы опять поплелись к Соти. Опять по дороге, но в этот раз поворачивать на лесную тропинку не стали, решили пройти подальше. Если верить спутниковой карте, которую загодя распечатала Галка, примерно в трех километрах от Октябрьского дорогу пересекал ручей, который дальше превращался в Козью Речку. К этому месту мы и направлялись. Что там собиралась проверить Галка? Ну, увидим. Если честно, я в этот бред не верил.

Но почему-то все равно пошел.

Мы довольно бодро шагали по дороге. Солнце висело еще высоко, но приближающий вечер тоже чувствовался. И есть хотелось. Вчерашний рис с лещом и толстолобиком мы доели еще с утра, а в обед, поленившись мыть котел и готовить рис, поели налима в томатном соусе, по банке на персону. Но на свежем воздухе налим лишь раззадорил аппетит, так что пришлось еще съесть на двоих буханку черного хлеба. Галка, как всегда, поступила по-свински, пока я выбирал кусочком хлеба из банок с налимом последние косточки, она обрезала с буханки все корки, натерла их чесноком и слопала. А потом объявила, что она любит корки, а я могу довольствоваться мякишем, он полезнее. Спорить не хотелось, и я стал жевать мякиш, назло чесночной Галке я заедал его резаным луком.

После буханки черного у меня разыгралась изжога, и я выпил, наверное, полведра воды, из-за чего особо мобильным себя не чувствовал. Галка благоухала чесноком, я луком, мы шли по вечерней лесной дороге.

Я размышлял о том, что налим рыба неплохая, питательная, зря я взял всего три банки, до следующей автолавки неделя, а мы уже почти все съели. И хлеб почти весь съели, еще немного – и придется тоже на всякую ботву переходить, ботву можно запарить с овсом, я видел мешок в сенях…

Не, нужно остановиться. Сейчас начну мечтать о похлебке из ботвы, и приду в сумеречное состояние духа, и не удержусь, брошусь в поля, наемся щавеля. Или недозрелой смородины, кстати, в конце огорода я нашел три куста, рядом с шиповником, который запоздало цвел, благоухал и приманивал пчел. Пчел там кружилось много, а если много пчел, то у кого-то наверняка есть ульи, а ульи – это мед, если прикупить трехлитровую банку…

– Погоди. – Я остановился.

– Что еще?

Галка сделала еще несколько шагов, потом все-таки остановилась и оглянулась. Ага, никуда бы она в одиночку не пошла, бестрепетность ее в моих глазах поколебалась.

– А как же медведь? – поинтересовался я.

– Какой еще медведь?

– Ну, тот, про которого охотники рассказывали? – Я кивнул в сторону узкоколейки. – Который колхозников заломал?

– Ерунда, – отмахнулась Галка. – Медведь – он, как и оборотень, любит на одном месте сидеть. А потом, охотники же сказали, что напал медведь на овсах. Почитай классиков – медведя с овсов калачом не выманишь. Ты, братец Тим, как я погляжу, довольно лишайная личность. Ничего не знаешь, к самообразованию не стремишься, как жить собираешься?

– Нормально, – ответил я.

– Ну-ну, давай живи. Отсюда до того места, где медведь безобразничал, почти сто километров. Так что суши штаны и двигаем дальше.

Хорошо, что она не моя родная сестра, если бы была родная, мы бы, наверное, без конца дрались. А так терплю. Правда, руки чешутся, но терплю.

Похлопали дальше.

Я смотрел под ноги, изучал дорогу. В городе редко удается походить по земле, асфальт везде, а по земле ходить – это совсем по-другому, сначала вроде мягко, а потом ноги отваливаются. А еще на земле следы остаются. Особенно на старой песчаной дороге. А я боялся увидеть следы. Идешь-идешь – и вдруг поперек дороги следы, и не какой-нибудь заяц пробежал, а…

Не знаю кто. Следы лап огромной собаки – тьфу ты, не хватало еще здесь этого.

А Галка, кажется, ни о чем таком не думала, шагала себе, расслабленно улыбаясь, руки в карманах, воздухом дышала. Мы удалялись от Октябрьского. Не скажу, что местность как-то менялась, лес как лес, но чем дальше оставалась деревня, тем сильнее я это ощущал.

Неожиданно Галка сорвалась с места и кинулась бежать. Не сказав ни слова, просто рванула по дороге, только лопатки засверкали.

– Ты куда?! – крикнул я в спину.

Растерялся немного, оглянулся, нет ли кого за спиной – никого, чего она тогда побежала?

– Галка?!

Но она не оглядывалась, так и бежала, даже, кажется, еще быстрее. Ну, и тут у меня, само собой, сыграли инстинкты, я плюнул и побежал за ней.

Глупейшая ситуация. Бежим по лесной дороге, и непонятно зачем. Я, конечно, некоторое время бежал просто так, чтобы Галка не очень от меня отдалилась, но потом мне это надоело, и я прибавил. Особо спортом я не увлекался, однако бег мне морально близок, разогревшись, я пустился Галку догонять. Она некоторое время держалась, но постепенно стала выдыхаться, выдыхаться, и я ее догнал.

Километр, наверное, пробежали.

– Ну что? – спросил я. – Долго еще бежать будем?

Галка не ответила.

– Как скажешь, – сказал я.

И побежали дальше, думаю, еще полкилометра. Остановились так же резко, как и побежали. Галка сдохла.

– Ничего, – кивнула она, задыхаясь. – Скорость реакции у тебя медленная, ты не охотник, конечно. Охотники сначала бегут, потом думают зачем, а ты, наоборот, сначала подумал, потом побежал.

– Ты совсем невменяемая? – поинтересовался я.

– Местами. – Галка вытерла лоб.

– Зачем бежать-то надо было? Может, все-таки объяснишь?

Но Галка не объяснила, она достала распечатанную карту и принялась сверяться с ней.

– Тут должен быть мостик, – сказала Галка. – И ручей. А тут ничего нет.

Тут действительно ничего не было, просто дорога, Галка пнула ее, вспыхнула пыль.

– Ошиблась, – предположил я. – Бывает. Не ту карту распечатала…

Галка вручила карту мне.

Действительно странно. Карта была подробная, в высоком разрешении, я легко различил Октябрьский, единственную улицу, узкоколейку, даже наш дом, который с орбиты напоминал букву «Ж». Совсем недалеко от Октябрьского протекала Соть, почти параллельно ей тянулась дорога, по которой мы сейчас шагали, эту дорогу пересекала извилистая Козья Речка. Она пересекала дорогу, и над ней действительно был построен небольшой мостик. И на самом деле по всем прикидкам мы уже должны были до мостика добраться.

– А? – Галка хитро поглядела на меня.

– Бывает, – пожал я плечами.

– Как это может бывать?

– Не знаю. Оптика у спутника барахлит, или на Солнце вспышка как раз. Надо еще немного пройтись, только давай без бега, а?

– Давай.

Пошагали дальше. Галка шагала уже не так беззаботно, то и дело поглядывала в небо, видимо, стараясь определить, с какой стороны висит новая луна. Я тоже начал поглядывать в небо, хотя мне хотелось не в небо глядеть, а за спину. Потому что мне совсем не хотелось выглядеть перед Галкой трусом.

– Смотри, – Галка остановилась. – Смотри, что с дорогой.

Дорога действительно поменялась. Она заросла по сторонам, лес подступил близко-близко, а еще исчезла двойная колея. Она и как-то незаметно сложилась в одну, и больше походила уже на тропу, идущую сквозь чащу.

– Дорога заросла, и что? – сказал я. – По ней просто никто не ездил долго. Я не пойму, мы чего ищем? Пытаемся убедиться в том, что ручья здесь нет? Галка, я не пойму, что вообще происходит? При чем здесь браслет?! Мало ли кто носит красные браслеты? Что ты пытаешься доказать?

– Ничего. То есть… Если это правда, то ты не представляешь, какое это открытие!

Солнце опустилось ниже. Оно садилось за реку и светило через редкие сосны, так что поперек дороги ложились тени и мне то и дело хотелось через них перешагивать. Тянуло прохладой, но не вечерней, а какой-то другой, вечерняя летняя прохлада всегда мягкая, а эта совсем не такая, резкая и острая, что ли.

Дорога вильнула вправо, а затем вырулила вниз, к ручью.

– Никакого мостика нет, – заметила Галка. – Вообще ничего нет.

Ручей действительно пересекал дорогу просто так, бесхозно, ни трубы, ни перехода, ни балки поперек.

– Мост снесло по весне, вот и все, – предположил я.

– Ну-ну.

Мы приблизились к ручью.

Не знаю, ручей этот совсем не походил на мрачную Козью Речку, обычный такой ручей, прозрачный. Течение не сильное, дно песчаное, ничего необычного. Я сорвал ромашку, запустил в воду, цветок медленно поплыл.

Галка резко разбежалась, перепрыгнула на другой берег.

– Теперь в прыжках будем состязаться? – спросил я.

Галка опять промолчала, уселась на кочку, закинула ногу на ногу.

Я прыгать не стал, сел на кочку на своем берегу. Ладно, посидим. Интересно, откуда у той фигуры с фотоснимка браслет? В принципе, откуда угодно он мог взяться. Полина могла потерять его в лесу, а эта фигура его подобрала. Да тысячи причин, вплоть до того, что и этих браслетов, наверное, тысячи, если не больше, я уже говорил про это. При чем тут новолуние? При чем тут идеи Галкины?

– Ты видел?! – вдруг подпрыгнула Галка. – Видел?!

Она подскочила к самой воде, вытянула руку.

Да, теперь видел. Теперь я видел. По воде плыла ромашка. Та самая, которую бросил я. Правда, когда я ее бросил, она плыла слева направо, в сторону Соти, все как полагалось.

А теперь она плыла наоборот.

– Течение поменялось… – прошептал я.

– Я же говорила!

Ромашка продолжала уплывать, постепенно ускоряясь и закручиваясь вокруг оси.

– Это как? – глупо спросил я.

– Пойдем!

Галка перепрыгнула обратно ко мне:

– Надо посмотреть!

– Погоди, объясни хотя бы…

Но Галка уже схватила меня за руку и поволокла вдоль ручья в лес. Я примерно ориентировался на местности, от этого места до реки тоже километра три, не больше. Но мы шагали не в сторону реки, мы шагали в глубь леса, в ту сторону, где тайга простиралась почти до Ледовитого океана.

Вообще не хотелось блуждать вдоль этого ручья и выяснять, отчего он вдруг поменял течение. Хотя на самом деле – отчего?

Я попытался припомнить, имелись ли такие случаи в истории, и кое-что припомнил – кажется, Волхов. Бывали случаи, что Волхов начинал течь вспять. А вот тут… Ручей обычный, и при чем тут новолуние? Ну не всякая же фантастика с гравитационными аномалиями…

А Галка продолжала тащить меня по берегу.

Ручей оказался извилист сильнее, чем я думал, Галка тянула меня вдоль него, не выпуская из виду ромашку. Причем ручей тек пока не по ущелью, а по неглубокому овражку, почти по поверхности. Ромашка белела на поверхности воды, но она очень хорошо проглядывалась, поскольку неожиданно резко стемнело. Неожиданно наступила темнота, не сумерки, а непосредственно темнота, я как-то и не заметил когда, точно мы вошли в полосу ночи, и не вошли, а как бы сразу оказались внутри, и почему-то меня это не сильно удивило.

А Галку и подавно.

– Может, ты все-таки расскажешь, что тут происходит? – в очередной раз попытался воззвать я к сестре.

– Может, – уклончиво ответила Галка. – Скоро все станет ясно…

– Хватит вилять – почему течение поменялось?

Ромашка замерла.

Галка тоже остановилась.

– Это не простое место, – негромко произнесла она. – Очень непростое место, я еще по снимкам поняла. Такие места уникальны…

Галка замолчала и уставилась в лес.

И я тоже уставился.

Там что-то явно происходило. Перед нами лежал ночной сосновый бор. Весной наткнулся в школе на альбом художника Куинджи, он пейзажи рисовал. Я живопись вообще-то не очень люблю, вернее не понимаю, то есть обычно мне про картины кто-нибудь объясняет, что нарисовано и что хотел сказать художник своей работой, а тут мне как-то и подсказывать не понадобилось – эти картины точно мне в мозг сами по себе влетели и в нем осели. Странные эти краски, тревожные, пугающие, потусторонние, точно он рисовал не тот лес, который он видел, а другой…

Так вот, этот лежащий лес был точно нарисован Куинджи.

Это было что-то невообразимое.

Вокруг нас тянулись в небо сосны, ровные, как карандаши, и светящиеся, словно с одной стороны их выкрасили серебристой краской. Под ногами был мох, однако он каким-то образом трансформировался, наполнившись мелкими сияющими искрами, в нем зажглись голубые огоньки, живые, похожие на снежинки или на капли росы. И воздух – он не утратил прозрачности, но приобрел некое другое качество, волнистость, что ли. Воздух стал почти водой, лесная роща приобрела акварельность и смазанность, и луна…

Откуда здесь луна, если сейчас новолуние? Никакой луны быть не должно. И свет этот…

Откуда-то сбоку светила синеватая и невидимая луна, причем светила непонятно, точно через тонкую прорезь, свет падал наискосок и придавал окружающему облик марсианского ледника.

И в этом синем цветовом безумии что-то двигалось. Нет, я не мог увидеть движения, это было и не движение вовсе, а какое-то ощущение движения, точно смещался сам свет, точно шагали там, в глубине лесного пространства, хрустальные тени.

– Что это? – прошептал я.

– Это то, что… я не думала, что это настолько…

Голос Галки звучал восторженно и счастливо, точно она нашла клад. А у меня совершенно неожиданно заболела голова, причем так сильно и резко, что я на некоторое время ослеп, на секунду.

Ослеп и покачнулся, Галка поймала меня за руку.

– Стоять! – прошептала.

Я стоял, глядя, как лес вокруг меня погружается в медленное мельтешение. Галка протянула мне платок. Я подумал, что она совсем уже рехнулась, но потом увидел, как с кончика носа у меня капает кровь. Видимо, в носу у меня лопнул сосуд, причем немаленький, потому что кровь текла почти ручейком, так что мне пришлось свернуть Галкин платок в жгутик и заткнуть им ноздрю.

– Бред… – выдохнул я.

Голова у меня стала болеть меньше, кровь сбросила давление, и стало как-то терпимо, я стал смотреть дальше.

Свет, воздух, лес, все это переливалось, перекатывалось, жило, меняло цвет. А еще мне казалось, что там что-то есть. Живое.

Что-то снова сместилось в небе, каким-то резким щелчком, и неожиданно свет стал падать сразу с двух сторон.

– Как это…

– Я тебе говорила! – воскликнула Галка. – Я говорила, и я была права! Надо теперь окончательно…

Снова ударило в голову, на этот раз в область затылка, точно кто-то треснул мне по голове кулаком, и кровь тут же брызнула из второй ноздри. В этот раз боль не ушла, а растеклась внутри под черепом равномерным жаром, отчего казалось, что голова вот-вот взорвется. Почему-то мне представлялось, что эта головная боль и это мельтешение перед глазами как-то связаны.

А у Галки с головой, кажется, все было нормально.

Хрустнуло.

Сбоку, метрах в пятидесяти, слева. Негромко, скорее всего ветка, однако этот хруст отозвался в моей голове настоящим взрывом, точно мне в ухо выстрелили из винтовки. Наверное, я снова на несколько секунд ослеп, вернее перед глазами у меня лопнула белая вспышка, а когда глаза проморгались, то я увидел медведя.

Медведь. Он нюхал воздух. В мою сторону нюхал воздух. Я понял почему. Кровь. Вся моя куртка была пропитана кровью, медведь ее чувствовал.

Я думал, что медведи выглядят совсем по-другому. Что они толстые, неуклюжие и смешные, примерно такие, как в нашем зоопарке, сидят жуют брюкву да пузо чешут. Но этот медведь был совсем другой. Тощий, злой, с вытянутой мордой. На бультерьера похож, подумал я. Да, бультерьер. И глаза горят неприятным огнем. Голодным. Он очень хотел есть, черника еще не поспела, малина не поспела, а дичи в наших лесах немного, и никакого овса в округе, с овса его согнали. А тут мясо. Много беззащитного мяса.

Медведь глядел на нас, и у него из пасти текла длинная тягучая слюна, которая блестела на лунном свете как медленная ртуть.

– Мишка пришел, – произнесла Галка совершенно беззаботно.

Мишка. Наверное, тот самый, который помял фермера на овсах. А Галка уверяла меня, что никакой мишка сюда не доберется, ведь восемьдесят километров и все такое.

А мишка добрался. И явно собирался перекусить.

– Не шевелись! – прошептал я. – Смирно стой!

Я попробовал схватить Галку за руку, но она вырвалась:

– Ты ведь видишь?!

Она указала пальцем. Не на медведя, а куда-то вперед, в лес. Там, впереди, рядом с серебряными стволами сосен в воздухе пошевеливалась…

Я не сразу понял, что именно. Острые, похожие на изогнутые рапиры стебли, точно там висел в воздухе огромный фиолетовый еж.

Синяя Осока.

Боль в моей голове достигла ослепительных высот.

– Я была права! – прошептала Галка. – Права! Ты же ее тоже видишь!

Я повернул голову в сторону медведя.

Он направлялся к нам. Не спеша, косо выбрасывая перед собой тяжелые лапы. Расстояние сокращалось.

– Бежим! – заорал я.

Я дернул Галку за руку, но Галка стояла как каменная, не шелохнулась.

– Бежим!

Я сделал несколько шагов, Галка продолжала стоять, глядя на эту переливающуюся в воздухе синеву.

Надо было бежать. Я знал, что от медведя не убежать, медведь догонит кого хочешь, хоть оленя. Но в моей голове возникла мысль, мерзкая такая мысль, подлая мысль, худшая мысль в моей жизни.

Если я побегу, а Галка останется, то он, конечно, сначала нападет на нее. И пока будет длиться перекус, я смогу оторваться. Смогу, точно.

Поэтому едва я так подумал, я сразу понял, что никуда я убежать не смогу. Не смогу просто. Поэтому я остановился, а потом вернулся к Галке и встал рядом с ней.

А медведь был уже совсем близко. Но он почему-то уже не бежал, он стоял. Он глядел на нас…

То есть на Галку.

Наверное, именно тогда я понял, что такое ужас. Не испуг какой-нибудь там, не страх, который человек чувствует, глядя в ночную темноту, а ужас. Ужас – это то, что человек чувствует, когда темнота рассеивается.

Когда ты встречаешь того, кто рассматривает тебя только в одном виде. В виде еды.

А она, кажется, ничего не понимала. Ее совсем не пугал медведь, она вообще глядела в сторону, в синеву, в марево.

И медведь медленно повернул голову туда же.

Появился звук. Тоже необычный, как и все здесь. Словно заработала трещотка. Я слышал такие трещотки и раньше, правда не в реальности, а по телевизору, в программе про животных. Такой звук издавала загнанная в угол гремучая змея. Только это была очень большая змея.

Медведь встопорщился, как испуганная кошка, не думал, что так возможно, шерсть на его загривке поднялась дыбом, оскалились клыки, медведь зарычал, но в рыке его слышался испуг.

И вдруг медведь исчез.

Его точно слизнуло огромным ленивым языком.

– Да! – вскрикнула Галка.

Медведь завизжал. Именно завизжал, никогда не предполагал, что медведь может так верещать, его голос раздался откуда-то издалека, точно он находился в погребе, точно его схватили за шкирку, как шкодливого котенка, и теперь тыкали носом в совершенные безобразия.

Неожиданно медведь показался. Он проявился в нескольких метрах над землей, вися в нелепой позе, точно что-то держало его поперек туловища действительно как котенка. Затем зверя что-то подбросило, он перекувырнулся в воздухе несколько раз, упал на спину, подпрыгнул и рванул прочь.

И тут же между медведем и нами точно потекло мелкочешуйчатое прозрачное стекло, нечто двигалось непостижимыми стремительными урывками, будто возникая в одном месте и исчезая в другом, а длинные изогнутые синие иглы, на самом деле похожие на стебли осоки, двигались вместе с этим нечто. Трещотка становилась то громче то тише, но не замолкала ни на секунду.

Медведь удирал широкими скачками, отрывисто всхрапывая и приволакивая заднюю лапу, кажется, она у него была сломана, во всяком случае вывихнута. Он отчаянно старался спастись и снова на секунду исчез из виду, а когда снова возник, он уже перекатывался по земле, снова сбитый с ног, а происходило все очень и очень быстро.

Медведь больше не побежал. Да он и не мог бежать, задняя лапа сделалась совершенно непригодной, она была не вывихнута, а вывернута и болталась сбоку как мочалка.

Да, все это происходило удивительно быстро, и я успевал все это понимать с большим опозданием, но при всем этом с удивительной ясностью, все происходило как будто в фильме с избыточной контрастностью и яркостью и на необычайно широком экране, я видел как-то сразу все, все в мельчайших деталях. Но понимать катастрофически не успевал.

Была видна лишь задняя часть медведя. Она висела в воздухе примерно в двух метрах над мхом и совершала странные движения, точно медведь собирался влезть куда-то, но никак не мог. Он шевелил лапами, дергался и начинал извиваться, снова дергался, вздрагивая, и вдруг я понял.

Его пережевывали.

Переднюю часть медведя пережевывали. Невидимая тварь не спеша жевала медведя, хрустела его костями, перемалывала. Не переставая трещать.

Галка смотрела на то, что происходит, восхищенными глазами.

Я хотел снова сказать, что пора уходить, но не сказал. То, что происходило, как-то завораживающе на меня подействовало, как-то гипнотически и дурманяще.

Потом медведя отпустили. То есть бросили, отпустить можно только живое.

Туша со шмяканьем упала как безвольный меховой мешок. Я не заметил крови, но вся передняя половина медведя стала бесформенной и вялой, там не просматривалось ни головы, ни лап.

– Готов, – сказала Галка.

Треск прекратился, и стало тихо-тихо.

Свет, проистекающий сразу из двух лун, сломался и скрестился под невообразимым углом. Робкий свет молодой луны слился со светом другой луны, с мощным и белым, как свет прожектора. И в свете этого прожектора она проявилась.

Тварь, так легко убившая медведя.

Это продолжалось всего мгновенье. Короткую вспышку. Секунду. Миг.

Я до сих пор не могу понять, на кого она походила. Она не напоминала ни одно животное, которое я хоть когда-либо видел. Даже в кино. Даже в фантастических фильмах. Я не смог понять, к какому виду принадлежало это существо. Я успел заметить у него лапы, но не успел пересчитать их количество. Его туловище на первый взгляд показалось мне безразмерным, но, пожалуй, на самом деле ростом оно было не выше слона.

Шкура его была не гладкой, не пупырчатой, а неравномерно покрытой синими шипами, на самом деле весьма напоминавшими синюю осоку.

Синюю осоку.

Галка смеялась.

– Бежим! – снова заорал я.

В этот раз я все-таки сдернул ее с места. Галка подчинилась. Мы побежали.

Удивительно, но я почему-то знал, в какую сторону надо бежать. Я не думал об этом, просто бежал, волоча за собой Галку. Она не сопротивлялась, только смеялась иногда, по-моему совершенно невменяемо.

Галка споткнулась, я не успел ее поймать, Галка наткнулась на сосну, зацепилась за нее рюкзаком. Молния разошлась, и из рюкзака вывалилось содержимое – папки, тетради и, неожиданно для меня, фотографии. Но не современные глянцевые, а старые, с дурацкой перфорацией по краям. На карточках были разные люди – мужчины, женщины – с такими лицами, которых сейчас уже не встретишь. Со спокойными и веселыми. Но я смотрел не на эти карточки, а на одну, лежащую чуть в стороне. Нужно было бежать, но я никак не мог оторваться от этой фотокарточки.

Она была совсем небольшая, наверное такие раньше клеили в паспорт, пожелтевшая и потрескавшаяся.

На ней была девочка. В каком-то дурацком платье. То есть оно мне сейчас показалось дурацким, а тогда оно, наверное, выглядело совсем нормальным. Длинное, в каких-то цветочках. Она улыбалась. А на руке у нее был модный коралловый браслет.

Это была Полина. И она как две капли воды походила на Галку.

Хотя нет, не как две капли воды, конечно, Полина была меньше ростом, и у нее были длинные волосы, и смешные оттопыренные уши. Но лицо…

Я поглядел на Галку. Галка лежала на мху. Кажется, она была без сознания. Наверное, я был очень испуган. Я подскочил к ней, подхватил и неожиданно легко закинул ее на плечо. Я даже успел сделать несколько шагов. Я даже успел увидеть ее руку. Сок синего зуба разъел кожу, и на руке у Галки синела плоская широкая язва.

А потом тварь оказалась рядом.

Ничего страшного

Я провалялся почти неделю. В горячке, если использовать старинное слово. В беспамятстве, в снах, в бреду, в состоянии, когда реальность смешивалась с вымыслом и рождала чудовищ.

А Галку нашли уже через два дня.

То есть, конечно, не нашли, она сама вышла, к деревне Сумароково, утром.

Хотя Галку, конечно, искали. Все как положено: добровольцы, спасатели, солдаты из части ПВО, два вертолета и егери на квадроциклах, охотники с собаками, водолазы и дайверы. Бесполезно. А потом она вышла к Сумароково, к столовой лес-промхоза, ее накормили макаронами, напоили какао, выдали лесорубный комбинезон и сапоги.

Она вышла из леса в ста восьми километрах от Октябрьского.

Потом в Сумароково прибыла машина МЧС и Галку переправили в больницу, хотя она сама ни в какую больницу не собиралась, уверяя, что чувствует себя превосходно, только немного устала. Но ее все равно, конечно, отправили.

Впрочем, никаких серьезных повреждений в здоровье Галки выявлено не было, кроме небольшого истощения и синяков под глазами.

Конечно же, возникли вопросы. Например – как ей удалось за два дня преодолеть сто восемь километров? Или как она умудрилась обойти полосу болот, которую обойти в принципе невозможно? Или почему ее комары не покусали?

На эти вопросы Галка отвечала просто и как-то беззаботно. Как ей удалось преодолеть такое расстояние, она не знает, потому что она совсем не думала, что прошла столько. Просто шагала, стараясь держаться за солнцем, вот и все.

Про болота Галка тоже ничего путного сказать не могла, отвечала, что да, болота были, но ей удалось найти сухой перешеек, так что она умудрилась даже ноги не замочить. А комары – да, были, но они почему-то Галку кусали мало, наверное, она просто невкусная.

Когда распросчики стали досаждать особенно сильно, Галка просто уснула.

Ее продержали еще два дня, а потом отпустили.

А еще через пять дней она навестила меня. К этому времени меня еще не выписали, я лежал в палате, смотрел на зелень за окном и чихал от тополиного пуха. Меня кормили здоровой пищей, преимущественно кашей с фруктами и орехами, и пичкали пилюлями, укрепляющими нервную систему, потому что насчет моей нервной системы у моих родителей имелись серьезные опасения. Потому что первые два дня, пребывая в бессознательном состоянии, я бормотал про синюю осоку, синюю осоку, синюю осоку.

Галка пришла незаметно, явилась, когда я спал. Я проснулся, а она сидит в кресле, читает.

– Привет, – сказал я.

– А, очухался, – усмехнулась Галка. – Молодец. А то лежишь как полено. Как настроение?

– Живой.

– Рада за тебя.

– Я сам за себя рад.

Галка захлопнула книгу. «Локис». Проспер Мериме. Книга, в которой нет ответов.

– Убейте зверя? – спросил я.

Галка не ответила.

– Мама сказала, что в Октябрьский они больше ни ногой, – сообщила она. – Пусть там все сгниет и развалится – ее туда не заманишь.

– Пусть сгниет и развалится, – согласился я. – Моя мама тоже так и сказала. Я вот хотел спросить…

– Не надо, – перебила Галка. – Не стоит.

– Но я все-таки спрошу. Почему наш прадед не мог перешагнуть порог? Новолуние ведь случается каждый месяц?

– Новолуния бывают разные, – ответила Галка. – Новолуния бывают совсем разные, если бы ты хоть что-то понимал в новолуниях…

Даже не загадочность, даже хуже. Теперь она разбирается в новолуниях и еще в тысяче вещей.

– Может, туда попадает только тот, кто очень хочет? – то ли спросила, то ли сообщила она.

– А ты туда хотела?

– Ай-ай-ай!

Галка покачала головой и погрозила мне пальцем.

И что-то произошло. Что-то случилось. В голове моей вспыхнула резкая ледяная боль, она пробила меня от затылка до коренных зубов и оттуда, от челюстей, разбежалась по сторонам, точно на макушку мне опрокинули ведро ледяной воды. Палата поплыла, закружилась и качнулась в синь. Галка исчезла, и вместо нее я увидел…

Не знаю, что это было.

На пустой койке напротив сидела…

Одним словом, это была уже не Галка. Черты ее лица изменились, заострились и сделались посторонними, как будто Галка исчезла и вместо нее в палате обнаружилось существо другого, чужого мира. И глаза у нее были холодные, глубокие и синие. Впрочем, это наваждение длилось совсем недолго, меньше секунды. Я вдохнул, и все стало как прежде, только Галки не оказалось на койке, она оказалась у окна.

– Душно тут у тебя, – сказала Галка. – Как ты только живешь?

Она попыталась открыть окно, но раму заело, Галка потянула, и рама вдруг треснула со звонким звуком лопнувшего алюминия и слегка перекосилась. Галка отскочила от окна и с удивлением поглядела на свои руки.

– Ерунда… – Она усмехнулась. – Все ерунда какая-то…

– Что с тобой случилось? – спросил я.

Галка пожала плечами:

– Это сложно объяснить. Новолуние, знаешь ли, ночной прибой, его песня…

Она снова улыбнулась. Неприятно, губы разошлись слишком широко, и мне показалось, что десны у нее слегка отдают синевой.

– Ничего страшного. Просто я бы советовала тебе забыть. Забыть и не лезть в мои дела, ясно?

– Ясно.

– Молодец.

Десны отливали синевой…

Дверь палаты открылась, и вошла мама Галки.

Она вошла. Я сделал приветливое лицо, хотел поздороваться и сказать какую-нибудь бессмысленную необязательную чушь, обязательно позитивную. Но не смог сказать. Потому что мать Галки…

Она вошла в палату до середины комнаты, повернулась, подошла к стене и встала лицом к ней, почти касаясь лбом штукатурки, а затем она начала двигаться мелкими полушагами вдоль и добралась таким образом до угла. И остановилась там.

– Мама, – сказала Галка. – Не беспокойся, мы уже заканчиваем.

Но мать ее даже не кивнула. Она была как… Как ходячая одежда. Сыроедение и без того произвело на нее деструктивное воздействие, но здесь дело было не в сыроедении. Ходячая одежда осеннего цвета, она продолжала стоять лицом в углу, ссутулившись и не шевелясь.

И это было страшнее всего. Страшнее всего, что случилось со мной за последнее время, страшнее всей этой истории. Потому что именно в этот момент я окончательно понял – это не Галка. Прежней Галки больше нет, и, наверное, никогда не будет. Она ушла, она вернулась. То есть не она. А зачем все это…

Откуда мне знать – зачем? Может, время пришло? Может, мы ослепли настолько, что уже не видим? Мы не видим, а они потихоньку пробираются, пробираются. А нам не до них, мы заняты своими делами, мы ослепли и оглохли.

– Нам пора, – сказала Галка. – Мама, нам пора.

Мама Галки сделала шаг назад, повернулась ко мне спиной и вышла. То есть она попыталась выйти, она попыталась выйти в закрытую дверь и стукнулась о стекло.

Наверное, в этот момент мне захотелось закричать.

– Мама, надо осторожнее, – сказала Галка.

Мама снова попыталась выйти в закрытую дверь.

Галка приблизилась к матери, взяла ее за локоть, открыла дверь и вывела наружу, а сама вернулась ко мне.

И уставилась на меня, смотрела долго. То есть недолго, но мне показалось, что долго, потому что это все длилось и длилось, длилось, как будто в тридцать секунд легло полгода. Потом она спросила:

– Надеюсь, ты понимаешь?

– Понимаю.

– Молодец. Понятливый. Это отличное качество. Я рада, что мы друг друга понимаем.

Галка приблизилась и вдруг чмокнула меня в лоб. Холодными сухими губами. Вот уж не ожидал.

– Выздоравливай.

И ушла.

И после нее еще долго висела неуловимая мелкая взвесь синего цвета. Пока Галка находилась в палате, я этого не замечал, а теперь видел – синева. Она некоторое время держалась в воздухе, перекатываясь, как алмазная пыль, а потом, когда внизу хлопнула дверь, рассеялась.

А я еще лежал на койке, смотрел в потолок, на паука. Здесь у меня тоже есть паук, меня почему-то любят пауки. А в воздухе палаты еще долго висел запах. Холодный запах горькой майской черемухи.

Потом паук убрался.

Синий зуб. Это действительно синий зуб. Мы пошли в лес, нашли чудовищный гриб, обладающий мощнейшим нейротоксином, его сок попал нам на кожу, отключил чувства и разрушил мозг, и теперь мы лежим в перманентной коме. И видим сны, преимущественно страшные. Я стряхнул сок быстро, а вот Галка промедлила…

Я достал из-под подушки дневник. То есть не дневник, тетрадь, описание того, что со мной случилось. Правда, моя тетрадь отличается от тетради моего прадеда, она не в клеенке, обложка бумажная, а страниц девяносто с лишним. Писал мелким почерком, в каждую строку, труда потрачено…

Труда, одним словом, потрачено. Только непонятно зачем.

Сел в кровати. Голова нормально, не болела, не кружилась, хорошо. А еще хорошо, что не стал вбивать всю эту историю в компьютер, по старинке работал, от руки.

Она в чем-то права. Галка. Чем меньше про это будут знать, тем лучше. Я не хочу, чтобы кто-нибудь нашел мой дневник. Чтобы захотел узнать, почему Козья Речка течет в разные стороны. Узнать, куда исчезают люди. Узнать, что такое синяя осока.

Меньше знаешь – крепче спишь.

В больнице было пусто. Лето, отличная погода – кому охота болеть в такое время? В такое время хочется купаться, гулять и радоваться жизни. Поэтому коридоры были безлюдны, я прошел до лестницы, ведущей на задний двор, спустился.

Задний двор у больницы большой и неухоженный. Когда-то здесь цвел сад, потом он разросся и одичал, превратившись в настоящие джунгли, приют больничных курильщиков и прочих нарушителей режима. По поводу жары сад был пуст, я пробрался в дальний уголок и достал из-за пояса тетрадь.

Видимо, в промежутках больничной жизни язвенники и прочие остеопорозники баловали здесь себя вредной пищей, поскольку тут имелся небольшой мангал, а вокруг валялись обрезки от колбасы и шкурки от сала.

Сначала хотел поджечь всю тетрадку сразу, потом подумал, что, наверное, стоит по-другому. Стал вырывать по листу, комкать, так что через минуту в мангале собралась хорошая кучка. Поджег.

Бумага отчего-то горела не очень, пришлось подуть. После этого огонь развеселился, и мне только оставалось, что подбрасывать в него смятые листы. Признаюсь, мне было жаль. Все-таки столько труда, почти неделя трудов, мозоль на среднем пальце наросла, как в начальной школе.

Но с другой стороны, я чувствовал и облегчение. Как будто с каждым листком приключившаяся со мной история превращалась в теплый воздух и вместе с ним рассасывался мой страх.

Когда сгорел последний листок, я поднял с земли прутик и размешал побелевший пепел. Все. Кошмар закончен.

И рассказ мой закончен. Точка. Я ставлю точку.

Я улыбнулся, набрал воздуха и дунул. Пепел взлетел и рассеялся в воздухе.

Кошмар не закончен. Возможно, он только начинается. Возможно, Галка права, время пришло…

У меня в голове вдруг возникла яркая выпуклая картина. Галка, которая не Галка, которая пропала, а потом вдруг вернулась ни с того ни с сего и… Не Галка. Галка свою маму любила, а эта…

Я не знаю, что случилось с Галкой. Наверное, она слишком близко подошла к черте, отделяющей наш мир от другого.

От того, где живут пропавшие без вести. Те, кто исчезает, навсегда заблудившись в солнечных днях. Те, кто решается пройти по тропкам, по которым не стоит ходить. По тропкам мира, где воздух синего цвета, мира, где растут синие грибы и течет Козья Речка. От того мира, где бродит странная и жуткая, похожая на ожившую ночь, тварь.

Галка скользнула туда, в мир синей луны, и вернулась оттуда. Я не знаю, что она видела там и кого там встретила. Не хочу знать. Но я видел.

Видел ведь, и это мне не почудилось, могу ручаться – в конце концов, я нахожусь в здравом уме и твердой памяти.

Я видел, как сегодня на запястье левой руки Галки вспыхнул ярко-красным коралловый браслет. Думаю, тот самый.

Да, тот самый. Еще вопросы?

Почему сейчас?

Почему Галка?

Почему?

Почему вдруг сейчас? Почему они ждали столько лет, жили там, за своей Козьей Речкой, и почти никого не трогали? И почему это изменилось сейчас? Может, Галка права? Самолеты, экстренная почта, все остальное? Мир стал мал и тесен, мир как никогда готов к тому, чтобы пасть.

Почему Галка? Откуда я знаю? Возможно, это как-то связано с нами. С нашей семьей. С исчезновением Полины и с исчезновением моего прадеда. Возможно, мы им подходим. Возможно, мы – это заблудившиеся они. Когда-то им стало тесно здесь, и они ушли к себе, в свою тихую прохладу, в свою Синюю Осоку. А сегодня они решили вернуться.

И теперь Синяя Осока…

Теперь она будет и здесь.

Примечания

1

Дан — мастерская степень в восточных единоборствах.

2

Чаги — удары ногой в тхеквондо.

3

Рома — самоназвание цыган.

4

«Ад на Земле» (англ.).

5

О приключениях Юлечки можно прочитать в книге Е. Арсеньевой «Большая книга ужасов. Самые страшные каникулы» («Эксмо», 2014), в повести «Ночь на французском кладбище» (Прим. ред.).

6

В отличие от ангела, служителя Бога, аггел – служитель дьявола.

7

Орден иезуитов — основанный Игнатием Лойолой орден римско-католической церкви, печально известный своей жестокостью. После упразднения ордена в 1773 году иезуиты намеревались закрепиться в Пруссии и России, но безуспешно.

8

Клобук — монашеский капюшон.

9

Клятву Гиппократа дают все врачи перед тем, как официально приступить к медицинской практике. Она названа в честь великого врача древности – Гиппократа. Один из ее принципов гласит: «Не навреди!»

10

Особый технический раствор, который, в частности, используется для бальзамирования трупов и сохранения извлеченных органов.

11

Точно, аккуратно (фр.).

Content

Большая книга ужасов. Коллекция кошмаров (сборник)

Сергей Охотников Игра с кошмаром

Глава 1 Святочные гадания

Глава 2 Свадьба

Глава 3 Звонок

Глава 4 Смерть с косой

Глава 5 Больница

Глава 6 Ритуал

Глава 7 Тайны старой антресоли

Глава 8 Совет мастера

Глава 9 Могильная земля

Глава 10 Дорога смерти

Глава 11 Король скелетов

Эпилог

Екатерина Неволина Домик с видом на смерть

Глава 1 Замечательное место

Глава 2 Кровавая дань

Глава 3 Какая девчонка?

Глава 4 Некромант

Глава 5 Охота

Глава 6 При свете луны

Эпилог

Елена Арсеньева Дочь мертвеца

Эдуард Веркин Цвет страха

Стрекоза

Черемуха

Включая версии

Козья Речка

Синяя Осока

Ничего страшного

Примечания