Дональд Калшед

Травма и душа. Духовно-психологический подход к человеческому развитию и его прерыванию

DONALD KALSCHED

TRAUMA AND THE SOUL

A PSYCHO-SPIRITUAL APPROACH TO HUMAN DEVELOPMENT AND ITS INTERRUPTION

Перевод с английского Н. А. Серебренниковой

Научная редакция В. А. Агаркова при участии В. К. Калиненко

© Donald Kalsched, 2013

© Когито-Центр, 2015

Введение

Поиск причин заканчивается на берегу известного; за ним – бескрайние просторы, которые навевают лишь ощущение чего-то невыразимого.

Мы покидаем берег известного не ради приключений, не в поисках острых ощущений и не потому, что рассудок оказался не в силах найти ответы на наши вопросы. Мы пускаемся в плавание потому, что услышали вечный шепот волн далекого моря, когда мы склонили ухо к губам фантастической раковины – нашему разуму.

Всем нам, жителям двух миров, приходится иметь двойное подданство…

(Abraham Heschel, 1990: 1–2)

Летним вечером на закате солнца я стою на террасе своего дома в Ньюфаундленде и вдруг оказываюсь на границе двух миров. Раздвижная дверь за моей спиной открыта, и до меня доносятся звуки включенного телевизора. В новостном выпуске канадского телевидения рассказывают о новом теракте в афганском Кандагаре: 29 убитых, 50 раненых, кровь и клочья разорванных взрывом тел на стенах зданий, плач женщин и ярость мужчин, пустые глаза отчаявшихся детей – невообразимая травма. Мне едва хватает сил, чтобы выслушать все это.

Я смотрю перед собой. На юге простираются пустынные пространства Атлантического океана, длинные высокие волны обрушиваются на скалистые уступы мыса Скервинк, в глубине лазурного неба угасающего дня медленно мерцают звезды, а запоздалые морские птицы совершают свой путь на какие-то дальние острова за линией горизонта. Эхо дрожащего крика гагары отражается от воды и наполняет необыкновенную красоту этого мирного пейзажа, а звук сигнального горна, доносящийся издалека, благословляет покой. Рядом с этой красотой моя душа чувствует себя как дома, и я умиротворен.

Как возможно сосуществование этих миров? Мне требуется огромное усилие для того, чтобы мысленно удержать их рядом. Один из этих миров представляется мне профанным, жестоким и расколотым на враждующие лагеря. Существование в нем, ограниченное смертью и пребыванием в физическом теле, невозможно без человеческой трагедии и страданий, от которых цепенеет разум. Этот мир предстает передо мной как фрагментирующая реальность человеческого конфликта – деструктивная ярость, которую я просто не могу «переварить» – в ответ на это я ощущаю себя цепенеющим, мой внутренний диалог обрывается, я диссоциирую и оставляю свое тело: все это составляет основные черты реакции на травму. Другой мир ощущается сакральным, прекрасным, безграничным и вечным, открывающим путь к тому невыразимому таинству, успокаивающему душу, которое Рудольф Отто (Otto, 1917) назвал нуминозным измерением человеческого опыта. И когда я открываюсь этой великой реальности, то чувствую, как она «тихо сматывает нити с клубка забот, хоронит с миром… мои дневные тревоги и беды»[1], однако в этом прекрасном и безличном мире можно лишь одиноко бродить. В нем нет людей, только я один.

Можем ли мы жить полноценной жизнью, балансируя между этими двумя мирами? Может ли наша душа уцелеть после «кандагаров» нашего детства? Есть ли для этого какой-то иной способ, кроме использования одного из этих миров в качестве убежища от другого: можем ли мы и не избегать реалий человеческого страдания, и не обесценивать, не присваивать ранг «просто иллюзии» реальности тех бесконечных и невыразимых таинств, которые поэт Чеслав Милош (Milosz, 2004) назвал «Вторым Космосом»? Есть ли способ сохранить, как сказал Хешель, наше «двойное подданство», оставаясь гражданами обоих миров?

Эта книга

Книга называется «Травма и душа», в этом названии отражена идея двух миров (и их взаимоотношения), исследованию которых посвящены последующие страницы. Это исследование приведет нас к некоторым мистическим или духовным аспектам моей психотерапевтической работы с пациентами, пострадавшими от ранней детской травмы. Путеводной нитью, ведущей через многочисленные клинические примеры и последующие теоретические комментарии, для нас будут слова Хешеля, что мы – «граждане двух миров» и «должны иметь двойное подданство». Эта бинокулярная метапсихология поможет мне по-новому интерпретировать мои клинические наблюдения. Я полагаю, что любое адекватное теоретическое понимание личной самости[2], а такое понимание всегда является неявной основой любого психотерапевтического подхода – должно учитывать и ее бесконечную протяженность, и духовный потенциал, и ее конечность, ограничения, и материальные детерминанты.

Многие современные психоаналитики заняты исследованиями того, что уже очень давно Уильям Джемс (James, 1936: 370) описал как «мистические состояния сознания». Выдающимся первопроходцем, исследовавшим эту область, стал Шандор Ференци (Ferenszi, 1988), написавший о таинственных исцеляющих связях, которые возникают в отношениях переноса и контрпереноса в анализе пациентов, страдающих от последствий ранней психической травмы; Уилфред Бион (Bion, 1965) говорил о невыразимой реальности «O» или о божественном как основном источнике трансформации в психотерапии; Невилл Симингтон (Symington, 1993) обращал внимание на то, что человеческое переживание содержит нечто таинственное (lifegiver – дарителя жизни), имеющее отношение к бесконечному измерению бытия, и мы должны принять это для того, чтобы владеть нашими жизненными силами; Кристофер Боллас (Bollas, 1999: 195) признал «таинственный разум, пронизывающий психику», и говорил, что «если Бог есть, то он живет именно в нем». Джеймс Гротштейн (Grotstein, 2000) в одной из последних работ писал о «невыразимом субъекте» бессознательного, который посылает сновидения во благо «феноменального субъекта», то есть Эго или я. И наконец, мы упомянем страстное заявление Майкла Эйджена (Eigen, 1998: 41–42), признанного «психоаналитика-мистика», о том, что в работе психоаналитика присутствует религиозный аспект, а сама профессия может рассматриваться как «священное» призвание. Обзор трудов некоторых из этих теоретиков приведен в главе 6.

На страницах этой книги вы найдете конкретные и драматические примеры того, что психоаналитическая работа с жертвами ранней травмы подтверждает эти мистические размышления. Почти все «высокочувствительные люди» (Aron, 1996), которые упомянуты здесь в описаниях случаев, имеют опыт мистических переживаний. Многие из них сформировали глубокие эмоциональные связи с природой, животными, мифопоэтическим[3] миром кино, театра, искусства и литературы, особенно с поэзией. Иногда они говорят о том, что «спасали себя» в своем внутренним мире, полном сверхъестественного присутствия, в мире, который стал архетипическим контейнером и предоставил убежище для сбежавшей от внешнего мира невинной части их души. Часто они рассказывают об опыте «синхронистичности», который не поддается рациональному объяснению. Также многие из них описывают размывание границ между обыденной и экстраординарной реальностями, благодаря которому они получают таинственный доступ к духовной реальности, который закрыт для людей, приспособившихся к этому земному миру.

К сожалению, по мере развертывания мистической, мифопоэтической жизни человека, пережившего травму, благодатное духовное присутствие, которое, казалось бы, спасает их душу, начинает терять свою оберегающую силу. Под давлением повторяющихся разочарований и разрушений иллюзий такие внутренние объекты часто становятся злокачественными. Внутренние защитники превращаются в преследователей (см.: Kalsched, 2006), и «высшие ангелы нашей природы» замещаются демонами расчленения, телесной развоплощенности, психического омертвения и примитивных защит (см. главы 3 и 9). Это тоже духовность, но духовность тьмы и ужаса; мистика, но мистика жестокости, демонической одержимости и потери души.

В развивающейся в настоящее время области исследований на стыке психотерапии и духовности лишь немногие авторы упоминают этот темный аспект духовного мира. Однако при мучительном спуске травмированной души с небес в ад в процессе психотерапии она будет иногда обнаруживать себя среди мощных темных сил, которые сопротивляются исцелению, что представляет собой также и духовную проблему. Главное внимание в этой книге уделено преодолению этого сопротивления и тому, как благодаря сотрудничеству в диаде «пациент/терапевт» душа освобождается из своего заточения (а также парадоксальным образом внутренние преследователи обретают искупление). Мы увидим, что духовные силы, принадлежащие тому уровню психики, который Юнг называл коллективным бессознательным, по большей части, поддерживают психическую интеграцию и целостность, однако без должного опосредования и удовлетворительных отношений с другими людьми они могут обернуться своей противоположностью, выродиться в защиты, угрожающие жизни и подрывающие активную силу эго. Эффективная психотерапия дает надежду на возвращение духовных сил к их изначальной природе и цели, то есть к их надлежащему соотношению с тем, что Юнг называл центральным архетипом – Самостью.

Джеймс Хиллман мудро заметил, что люди приходят в психотерапию не только для того, чтобы облегчить свои болезненные симптомы или проследить исторические корни своих ран, нанесенных травматическими переживаниями, но и для того, чтобы обрести адекватную биографию, под которой Хиллман понимал историю, где отдается дань уважения невыразимым источникам и душевным основам их уникальной жизни (Hillman, 1996: 4–5)[4]. Кроме понимания источника своих травм и их проработки с терапевтом, они хотят обрести и новое повествование с более широким контекстом – подлинную историю двойной судьбы своей души на этом свете в качестве «гражданина двух миров». Парадоксальным образом люди, пережившие травму, находятся в уникальном положении, которое заставляет их искать более широкого видения своей жизни, потому что, как правило, они были вынуждены преждевременно вступить в «экстраординарную реальность» – духовный и часто ментализированный мир, который помогает им выдержать невыносимую боль их ранних эмоциональных отношений. Джеймс Гротштейн (Grotstein, 2000: 238) назвал таких людей «сиротами Реального», однако, как показано в случаях, описанных в главах 1 и 2, они также становятся аватарами «Сверхреального».

К. Г. Юнг достаточно быстро понял, что магический и таинственный мир, в который травмированный человек попадает через созданный диссоциацией разлом в его психе, не только является артефактом процесса расщепления, но и существовал всегда, и этот архетипический и мифопоэтический мир уже готов, если можно так сказать, принять индивида. Попадая в этот мир экстраординарной реальности, растерзанная душа становится участницей драматической истории, принадлежащей архетипическому репертуару древней психе. Юнг был очарован этими историями и их универсальными чертами. Он был убежден, что они составляют образную матрицу, которая служит ресурсом для души. Фрейд с подозрением относился к этой формулировке (см.: Loewald, 1978: 8–9; McGuire, 1974: 429–430) и предпочитал сводить мифопоэтические символы к замаскированным травмам, полученным в ходе отношений с другими людьми, всегда ограничивая значения этих символов болью и борьбой в семейной драме. Даже Рональд Фейрберн (Fairbairn, 1981), который, опережая свое время, подверг пересмотру теорию влечений Фрейда, утверждал, что персонифицированные образы сновидений представляют собой лишь интернализованные внешние отношения. В этих теориях представлен только один-единственный мир, и ничего не говорится о втором, а также о том, что в норме наша жизнь балансирует между этими двумя мирами.

Это, по сути, редукционистское понимание символов было свойственно психоанализу в течение последующих десятилетий. Мы увидим в главе 7, что даже такой знаток травмы, как Д. В. Винникотт, зашел слишком далеко в своих диагностических выводах («детская шизофрения!») относительно сновидений и фантазий, беспокоивших Юнга в раннем детстве, ограничив их смысл опытом отношений Юнга с депрессивной матерью. Критически разбирая обзор автобиографии Юнга, сделанный Винникоттом (Winnicott, 1964b), я утверждаю, что Винникотту (и другим психоаналитикам) не удавалось понять решающую роль мифопоэтического второго мира в процессе спасения души травмированного индивида от аннигиляции в межличностном мире.

Фрейд и первые психоаналитики, конечно, не ошибались, когда подчеркивали приоритет личных отношений в жизни ребенка в отличие от фантасмагорий архетипического или духовного мира даже при том, что последние часто помогали сохранить жизнь их пациентов. Первые аналитики верно подметили то обстоятельство, что травмированные люди часто переоценивают внутреннюю реальность и идентифицируются с теми мистическими силами, которые они там находят для защиты от невыносимых аффектов, обрушивающихся на них в мире межличностных отношений. Часто их необходимо «уговорить» спуститься вниз, так сказать, с небесных подмостков, на которые они забрались, и воссоединиться с жизнью «на этой земле», а также вступить в отношения, в которых они, наконец, смогут вспомнить (и, возможно, повторно прожить, но уже на другом уровне) ранние травмы, нанесенные им в отношениях с другими людьми, и, в конечном итоге, получить исцеление.

С другой стороны, исключительно секулярный психоанализ (или психоанализ «отношений») упускает кое-что важное, а именно понимание того, что история, отражающая ранний опыт отношений травмированного человека, прежде чем стать его личным нарративом, часто представляет собой мифологический сюжет, поэтому ее следует воспринимать именно в таком качестве. Один аналитик недавно сказал: «В высокой драме, которая начинает разыгрываться после психической травмы, действуют герои и жертвы, однако повествование о земной, человеческой истории этих персонажей ждет своего часа» (Trousdale, 2011: 131). Часто бывает так, что страдания травмированного человека становятся частью трансперсональной сакральной истории и требуется время для того, чтобы их можно было рассказать как обычную человеческую историю. Вот почему, обсуждая проблему психической травмы и ее исцеления, мы считаем важной тему «двух миров», обыденной и экстраординарной реальности, а также «матрицы» образности между ними.

В свете недавних открытий в сфере наблюдений за младенцами и в нейронауке то же самое можно сказать иначе: диссоциированные фрагменты опыта (телесные ощущения и первичные эмоциональные состояния) сохраняются как воспоминания только в области имплицитной памяти, и их кодирование происходит исключительно при участии филогенетически более ранних подкорковых областей или лимбической системы мозга. Они остаются недифференцированными и накапливают в себе архаичные и типичные (архетипические) содержания, которые поступают к ним от коллективного слоя бессознательного, как это было описано Юнгом, и лишь потом их можно будет интегрировать как личные воспоминания. Ларри Хеджес писал об архетипических воспоминаниях, которые часто соответствуют опыту самого раннего периода в отношениях между ребенком и матерью, который он обозначил как «период организации» в ходе раннего развития (Hedges, 2000). Согласно Шору (Schore, 2003b: 96) и Уилкинсон (Wilkinson, 2006: 147–149), воспроизведение таких неявных воспоминаний происходит не в виде личного нарратива (что характерно для эксплицитной памяти), а через мифопоэтический образный язык сновидений, метафор, поэзии и аллегорий. С помощью мифопоэтического языка устанавливается связь с психической стратой даймонов, которые относятся к одному из типичных коллективных паттернов, организующих глубинные слои психики. Эти безличные, а точнее, доличностные психосоматические слои предоставляют травмированной душе в «ином мире» структурную матрицу и ресурс до тех пор, пока она не сможет вернуться или войти в «этот мир».

Как показывают клинические примеры, пережившим травму людям часто свойственно глубокое понимание сакрального мира, поддерживающего их даже в крайне враждебном и жестоком социальном окружении. Этот мир нельзя считать всего лишь побочным продуктом нарушения отношений привязанности во младенчестве, «компенсацией» за пренебрежение базовыми потребностями ребенка или насилие по отношению к нему в диаде «мать – дитя». Этот мир – непреходящая данность человеческого опыта на этой планете, и травмированный человек знает это лучше, чем остальное большинство. На протяжении всей книги я придерживаюсь позиции, что духовный мир реален и что после травмы он используется в защитных целях. Эта позиция отличается от утверждений, что ангельское присутствие во внутреннем мире травмированных людей или одержимость демонами является не более чем галлюцинацией или «всего лишь» производным – артефактом – защитного процесса. Говорят, что в окопах не бывает атеистов. Мало атеистов, если таковые вообще встречаются, и среди людей, переживших травму, по крайней мере, среди тех, чей опыт я привожу ниже.

Два мира

Портрет, изображенный на рисунке 1.1, вырезан из китовой кости и называется «Сказитель». Он сделан неизвестным художником-эскимосом, жившим на северо-западном побережье Аляски. Один его глаз закрыт, то есть он сосредоточен на внутреннем мире сновидений и мифопоэтических образов воображения, а другой открыт и смотрит на внешний мир, на четко очерченную материальную реальность, в том числе на реалии человеческих отношений. Этот образ драматически выражает идею двух миров, которую, я полагаю, необходимо учитывать для того, чтобы поведать подлинную и убедительную историю травмированного человека. Ниже я постараюсь рассказать такую интегрированную материальную/духовную историю.

Рис. 1.1. Сказитель. Резьба по китовой кости

Нам всем хорошо знаком внешний мир, на который устремлен открытый глаз этой маски. Перед ним простирается чувственный материальный мир внешней реальности – обыденный мир, где есть время. Большую часть своего времени мы проводим в этом мире в окружении других людей, в нем мы ежедневно вынуждены решать неотложные проблемы, проживая наши жизни, суетные, направленные вовне и ориентированные на потребление. Также этому миру принадлежит наука с ее светским/материальным описанием человеческой психологии и ее трактовкой развития, то есть того, каким образом мы вступаем в этот мир как личности через самые ранние отношения. К новому повествованию, создаваемому наукой, относятся теория привязанности, современные достижения нейронауки, а также признание того, что на формирование мозговых структур влияют ранние взаимодействия между младенцем и его матерью. Благодаря этому знанию были созданы новые теории, описывающие механизмы травмы и пути преодоления ее последствий, обладающие мощным объяснительным потенциалом (Schore, 1994, 2003b; Siegel, 2007).

Рассказывать историю травмы с открытым глазом означает придавать фундаментальное значение отношениям «мать – дитя» в процессе формирования я, а также признавать решающую роль восстанавливающего, опирающегося на телесность эмоционального опыта в отношениях переноса в терапии для исцеления травмы. Тот, кто смотрит открытым глазом, настаивает на доказательствах и опирается на «прозрачные» исследования отношений в диаде «мать – дитя» (Beebe et al., 2000; Tronick, 1989) или «пациент – терапевт» (Mitchell, 1988; Bromberg, 1998). Это касается главным образом межличностных фактов истории наших отношений с их конкретными деталями, доступными наблюдению, но не «приватной самости» (Khan, 1974; Modell, 1993), которая всегда предполагает вопрос «зачем?» и более глубокий «кто?» относительно нашей внутренней жизни.

Мир, который мы видим «закрытым глазом», известен нам меньше – невидимый внешнему наблюдателю и в то же время не менее реальный, возможно, более загадочный и из-за этой самой таинственности часто неудобный для современных мужчин и женщин. Однако великие мистики всех времен нашли в этом внутреннем мире глубинное или большее я, которое дает основу внешней жизни, оживляя ее ощущением глубины и смысла. В своей книге «Глубинная жизнь: введение в христианский мистицизм» Луи Дюпре (Dupre, 1981: 24) определяет то, что видит закрытый глаз нашего сказителя, если мы знаем, как смотреть:

Мистическое сознание… предполагает… что под покровом череды привычных ощущений и размышлений, непрестанно сменяющих друг друга, находится более устойчивое я, в котором пространство и время трансформированы в измерения внутренней вселенной со своими ритмами и перспективами. Самопознание только тогда можно назвать полным, если оно достигло этого более глубокого уровня, скрытого за обыденным сознанием, с помощью которого мы работаем, общаемся и осваиваем новое.

…Для христианина именно здесь душа соприкасается с Богом, это представляет собой божественную основу, на которой покоится человеческая индивидуальность. Таулер назвал ее «основой души», а Экхарт – «малым дворцом». Екатерина Сиенская говорит о «внутреннем доме сердца»… а Иоанн Креста – о «тайном приюте… скрытом в темноте». Во всех этих метафорах присутствует мотив тайного убежища, в котором пребывает Бог, они описывают центр моего тварного бытия, в котором оно всегда находится в единении с Божественным актом творения… святилище без образов, как назвал его Плотин.

Для обозначения «основы души» Юнг использовал слово Самость, которое в этой книге я буду писать с заглавной буквы. Переживание Самости – духовное событие для Эго. Те, у кого есть такой опыт, никогда его не забудут. Яркие примеры таких встреч Эго с Самостью приведены в главах 1, 3, 4, 7, 8 и 9.

Идея второго духовного мира, лежащего рядом с нашей обыденной материальной реальностью, не нашла широкого признания в научных кругах, но все же она стара, как само человечество. Первобытные народы всего мира испытывали спорадические вторжения высших духовных сил в свою жизнь, которые часто проявлялись в необычных событиях и сновидениях (см.: Bernstein, 2005; DeLoria, 2006). Некоторые индивиды в этих ранних традиционных культурах[5] переживали визионерский «зов» или инициацию в таинства духовного мира и возвращались, получив особую мудрость и дар исцеления, после чего становились шаманами в своей культуре. Существование двух миров никогда не ставилось под сомнение аборигенами, и шаман был, пожалуй, самой важной фигурой в жизни племени именно потому, что он мог (как прошедший инициацию) быть посредником «между мирами». Было даже высказано предположение, что идея о дуализме тела и духа, присущего человеческому существу, своими корнями уходит к первоначальному экстатическому опыту шаманов (Jensen, 1963: 228–229, 284–285).

Итак, «глядя закрытым глазом», который изображен на эскимосской скульптуре, мы встречаемся с невыразимым – с таинствами души и духа, наблюдаем знаки бесконечного и вечного. Ранняя травма часто усиливает влияние этого мира, и поэтому полная история травмы невозможна без учета этой перспективы. Я полагаю, что важность такого «бинокулярного» зрения определяется тем, что оно помогает нам избежать забвения и пренебрежения по отношению к внутреннему миру, который для нас открыли К. Г. Юнг и другие исследователи. Поле новой «парадигмы травмы», которая получила развитие в современном психоанализе, можно уподобить «взору открытого глаза» эскимосской маски. Этот взгляд становится все более межличностным, все в большей степени ориентируется на результаты исследований, посвященных отношениям привязанности между ребенком и матерью, все глубже погружается в изучение ранних процессов формирования мозга ребенка и проявляет особенный интерес к проблеме интеграции психики, мозга и тела. Достижения в этой области имеют большое значение для нашей работы, являются релевантными и обоснованными. Таким образом даже не отрицается возможность возвращения к идее воплощенной души для научной психологии, в которой образовался избыток инсайтов, лишенных понимания телесной сферы, и слишком левополушарных «интерпретаций». Юнгианский анализ несет особую ответственность за это соскальзывание к абстрактному умствованию и интеллектуальным поискам смыслов. Среди прочего данные новых исследований в нейронауке (см.: Schore, 2011) подтвердили правоту наших прежних представлений о главенстве аффекта в механизмах, ответственных за изменения в психотерапии, и это заставляет нас вспомнить о ранних клинических исследованиях самого Юнга, указывающих на центральную роль аффекта при формировании комплекса (см.: Jung, 1907: par. 78).

Однако – и я убежден в этом – нейронаука только в том случае поможет нам в создании научного базиса для нашей области и реализации его возможности в терапии последствий психической травматизации, если она примет тот факт, что в психотерапии каждый момент отношений «я и другой» является одновременно и внутренним событием. При этом я не имею в виду нейронные связи или архитектуру мозговых структур. Я подразумеваю под внутренним событием формирование души – то, что юнгианцы часто называют отношениями Эго и Самости, или осью «Эго – Самость» (см.: Edinger, 1972: 1–62). Сновидения – один из способов узнать, как ось «Эго – Самость» отвечает на наши интервенции, затрагивающие то, что происходит в отношениях. Ниже я расскажу много историй о таких моментах и опишу сновидения, которые возникали после этого. Эти сновидения рассказывают нам о том, что происходит в промежуточном пространстве внутри личности. Это пространство является «переходным», но не между я и другим. Скорее, это пространство является переходным между тем, что Джеймс Гротштейн (Grotstein, 2000) называет «невыразимым субъектом бессознательного», и «феноменальным субъектом сознания». На юнговском языке это также называют пространством, или осью, «Эго – Самость».

Наше бинокулярное зрение столь важно, потому что оно объединяет два мира внутренней и внешней реальности в каком-то живом третьем. Мы можем назвать эту промежуточную реальность «аналитический третий» (Ogden, 1994: 61–95) или парадоксальное «потенциальное пространство», где мы наиболее живы (Winnicott, 1971: 104–110), или «трансцендентная функция» (Jung, 1916). Так или иначе, пространство между нашей приватной субъективностью и нашей интерсубъективностью имеет решающее значение для понимания человеческих условий существования, а также для исцеления тех областей этого пространства, пребывание в которых становится невыносимыми, и мы спасаемся бегством в один из двух миров. «Адекватная биография» любого индивида оказывается переплетением обоих миров – это всегда комбинация (внутреннего) воображения и (внешней) реальности, отчасти воображение и отчасти факт. Таким образом, наша жизнь становится ареной, на которой «различные порядки бытия пересекаются с нами, а мы – с ними» (Romanyshyn, 2002: 105). Если мы хотим пройти по пути «индивидуации» в том подлинном смысле, который Юнг придавал этому термину, то мы должны разрешить себе расти, питаясь от этих двух корней.

Пережившие раннюю травму часто сообщают, что в отсутствие поддержки со стороны хоть кого-нибудь из людей их сущностная часть укрылась в духовном мире и нашла в нем убежище и поддержку. На протяжении всей книги мы будем рассматривать некоторые волнующие примеры того, как внутренний мир сновидений открывается в ответ на аффективно заряженные моменты терапевтических отношений. Иногда этот духовный мир дает человеку, пережившему травму, привилегированный доступ к нематериальным реалиям, которые остаются недоступны для людей, живущих в основном в одном из миров. Многие из этих пациентов обладают особыми дарованиями, психической силой, получают шаманские видения или слышат сообщения, которые приходят к ним от источника, находящегося за пределами сферы Эго, они участвуют в мистических связях с животными или с природой, имеют доступ к целительной силе, они обнаруживают сверхъестественную интуитивную мудрость, художественный талант и т. д.[6] Однако порой пребывание в духовном мире оборачивается для индивида, пережившего травму, такими муками, о которых не имеют ни малейшего представления так называемые «хорошо адаптировавшиеся» люди.

К. Г. Юнг принадлежал к тем, кто был знаком с перипетиями жизни в духовном мире. Как мы увидим в главе 7, вся жизнь Юнга прошла на границе между этими двумя мирами. Страдая от значительной ранней травмы в детстве (вновь ожившей после разрыва с Фрейдом в 1911 г.), Юнг нашел убежище во внутреннем мире со всеми его красотами и ужасами, но это стоило ему очень дорого: он заплатил разрывом отношений и испорченной репутацией среди коллег-психоаналитиков. Уже ближе к концу своей долгой и плодотворной жизни Юнг обнаружил путь, который привел его к полной интеграции психического и телесного, а также к обретению полноты связей с окружающим миром, сохранив при этом необычайную мудрость, обретенную им в мире «личности № 2», как он его называл. Как и в нашей эскимосской маске, два мира наконец объединились в одной персоне, в К. Г. Юнге. На эту примечательную историю мы будем ссылаться в главе 7 и в других клинических примерах на протяжении всей книги. При этом мы попытаемся показать, до какой степени история и жизнь Юнга, которую можно понять, только исходя из существования двух миров, осталась не понята в психоаналитических кругах, даже теми, кто постиг значение травмы и суть «потенциального пространства» творческой жизни так же глубоко, как Д. В. Винникотт.

Стоит отметить, что в своих научных текстах, посвященных психологии, Юнг не решался делать какие-либо утверждения об онтологическом статусе того, что он называл «миром Божьим», последовательно придерживаясь феноменологического подхода, то есть ограничивал себя тем, что он и другие переживали субъективно. Эпистемологически он проявлял осторожность. Я постараюсь следовать его примеру на страницах этой книги. Поэтому, когда я говорю о душе, то я подразумеваю источник жизненной силы, который находится в центре нашего я, воплощенного в телесности я – определенное сущностное нечто, связующее нас (через любовь) с божественным, друг с другом, с изысканной красотой природного и культурного мира. Мы познаем душу в процессе переживаний.

Однако, познаваемая через субъективное переживание, ежедневно обновляемая в ходе наших отношений с людьми, с вещами и с чем-то невыразимым, душа остается тайной за семью печатями, что бы я ни говорил о ней на этих страницах. Невозможно дать ей объективное определение, так как она является ядром нашей субъективности. Предпочитая жить «между мирами», душа ускользает, как ртуть, как только мы пытаемся ухватить ее при помощи слов. Подобным образом, когда я стану рассуждать о духовном мире, полном «сверхъестественных» сил, которые, по-видимому, тесно связаны с жизнью души, иногда усиливающими ее, иногда ослабляющими, то речь пойдет о весьма субъективных реальностях, проявляющих себя главным образом в сновидениях или в репрезентации глубинных иррациональных аффектов в сфере воображения. В описаниях случаев, приведенных в этой книге, мы можем найти примеры того, как мифопоэтическая психе выражает в символах эту субъективную реальность через коллективные представления, «архетипические образы». Они потрясающе реальны. Однако здесь мы лишь вкратце отметим онтологический статус этих эфемерных форм или присутствий, позволив им существовать в «промежуточной» области между двумя мирами.

Юнг сам задавался мучительным вопросом о том, с какой реальностью может быть соотнесен духовный опыт. У него сложилось впечатление, что мы часто переживаем духовные энергии как mysterium tremendum, как некое таинство, внушающее трепет и почтение к чему-то находящемуся за пределами Эго. Признав эту инаковость теоретически, Юнг относил эти переживания и опыт не к сфере личного бессознательного, но к более глубокому слою психики – к коллективному бессознательному. Он также не уставал подчеркивать, что духовные реальности мифа и религии находятся там, где «была» психе до того, как психология сделала ее объектом научного исследования.

Травма и система самосохранения

Травма в ранних отношениях часто возникает от того, что на нас обрушивается такой объем впечатлений, который значительно превышает нашу способность к осознанному переживанию. Эта проблема существует всегда, однако особую остроту она приобретает в раннем детстве, когда вследствие незрелости психики и/или мозга мы плохо подготовлены к «перевариванию» нашего опыта. Младенец или маленький ребенок, ставший жертвой злоупотребления, насилия или пренебрежения со стороны взрослого, отвечающего за него, настолько ошеломлен невыносимыми аффектами, что не может их ни метаболизировать, ни понять, ни даже подумать о них. Удар по психосоматическому единству личности угрожает разрушить ребенка до самого основания. Он угрожает погасить «жизненную искру» личности, которая очень важна для последующего «ощущения себя реальным». Такое психическое потрясение в детстве может стать невообразимой катастрофой – «убийством души», как это назвал один из исследователей (Shengold, 1989).

К счастью, потрясение такого рода почти никогда не достигают убийственной силы, по крайней мере, в полной мере. Окончательной гибели души удается избежать за счет внутреннего раскола, который мы называем диссоциацией. Диссоциация предотвращает падение в бездну небытия. С ее помощью удается избежать аннигиляции я как элемента психического мира, однако за это приходится заплатить его множественностью и необходимостью прибегнуть к архетипической истории, которая имплицитно сохраняет связи между диссоциированными частями я. Тогда невыносимый аффект распределяется по разным частям психе/сомы. Эти части разделены и независимы и уже не знают о существовании друг друга, так что личность как целое уже не страдает от несказанного ужаса травмы. Мы могли бы сказать, что диссоциативные расколы в психике проходят вдоль линий врожденных «дефектов» (Balint, 1979), а в нашем переживании и опыте образуются разрывы, или «дыры». Такое разделение я необходимо для выживания, потому что сохраняет часть невинности ребенка и его живость, отделяя ее от остальной личности, «консервируя» ее в бессознательном для возможного будущего роста и погружая ее в скрытый нарратив, который в итоге выходит наружу в образах сновидения. Это позволяет жизни продолжаться, хотя и требует слишком высокой цены, то есть утраты связи с источником жизненной силы и витальности, без которой невозможно участие души в нашей жизни. Парадоксальным образом действие диссоциативных защит, благодаря которым витальное ядро я избегает уничтожения, приводит к его утрате (полной или частичной). Диссоциация сохраняет семя, отрезая его от жизни в этом мире… по крайней мере, на время. Мы рассмотрим как литературные, так и клинические примеры этого в главах 3, 7 и 9.

Свидетельства о таком внутреннем разделении травмированной психики ребенка хорошо известны из теории объектных отношений. Шандор Ференци (Ferenszi, 1933) описал у своих пациентов подобный раскол между «регрессировавшим я», отступающим в бессознательное, и «прогрессировавшим я», которое преждевременно взрослеет и берет на себя задачу охраны и защиты регрессировавшего я. Винникотт (Winnicott, 1960а) различал «истинное» я и «ложное» или «опекающее» я, предназначение которого состоит в защите «истинного» я. Винникотт полагал, что опекающее я, как правило, отождествляется с разумом, для истинного я остается лишь одно – чахнуть в узилище тела, становясь причиной психосоматического заболевания. Представления Фейрберна (Fairbairn, 1981) о внутреннем мире основаны на его идее одновременной интернализации я младенца и пренебрегающего опекуна, в результате во внутреннем мире формируется комплекс жертвы и преступника (либидинозное Эго становится целью атак внутреннего саботажника). Наконец, Гантрип (Guntrip, 1969) описал то, как невинный ребенок, взрослея в отвергающем или насильственном окружении, начинает ненавидеть собственную незрелость (идентифицируясь с «плохим» родителем), пока не происходит отщепление «утраченного сердца я», исчезающего в бессознательном, терзаемого «анти-либидинозным Эго».

Все эти исследователи пришли к выводу, что травматическая диссоциация разделяет внутренний мир ребенка на внутренние объекты – регрессировавший и прогрессировавший. Обычно регрессировавшая часть личности представлена образом ребенка или младенца, который нередко заперт во «внутреннем коконе» (Modell, 1984), «заключен в святилище» (Eigen, 1995) или скрывается в «психическом убежище» (Steiner, 1993), в то время как прогрессировавшая часть может проявляться как садистический тиран, атакующий ребенка или лишающий его свободы (Fairbairn, 1981), или как «ложный бог», часть нарциссической системы защит (Symington, 2001).

В начале своей аналитической практики я стал искать этот паттерн в материале сновидений моих пациентов – «истории» сновидений вроде бы соответствовали данной схеме, однако порой все же были очевидны поразительные отличия. В сновидениях некоторых пациентов образ регрессировавшей части личности представал не простым земным ребенком, но чудесным ребенком, который казался необыкновенно мудрым или обладал качеством «божественного», он мог быть окружен неземным светом или говорил аллегориями, или проявлял чудесную физическую мощь[7]. Иногда регрессировавшая часть принимала облик волшебного животного – говорящей птицы, дельфина или пони, представляя собой своего рода животную душу пациента. С другой стороны, прогрессировавшее я также могло быть представлено мифологическим персонажем, появляясь как ужасающий вампир, садистический демон, мучающий пациента изнутри. Иногда эта дьявольская фигура обращалась в свою противоположность, становясь ангелом-хранителем, защищающим внутреннего ребенка.

Мифопоэтическая мощь системы самосохранения хорошо представлена на вклейке 1, на которой изображены «добрый и злой ангелы» Блейка, борющиеся за перепуганного ребенка. Злой ангел скован своей пылающей тьмой, а его невидящие глаза олицетворяют мертвящий транс травматической диссоциации. Кажется, что добрый ангел освободил ребенка из хватки злого ангела или, по крайней мере, не дает ему добраться до ребенка. Оба ангела представляют собой защищающую и/или преследующую стороны защитной системы в ее даймоническом[8] виде. Каждый из них тянет ребенка к себе, к одной из двух архетипических противоположностей – к адским мукам или к райскому блаженству и забвению.

1. Уильям Блейк. Добрый и злой ангелы сражаются за обладание ребенком

Я стал понимать, что наблюдаю архаичные и типические (архетипические) диадические структуры в материале сновидений моих пациентов. Эти структуры, с одной стороны, исполняли функцию защиты, очень похожую на описания, которые мы находим в работах теоретиков объектных отношений, а с другой – включали в себя образы из коллективного бессознательного, подобные ангелам на картине Блейка. Я назвал такую диадическую структуру «системой самосохранения» и 15 лет назад написал книгу, в которой изложил свою концепцию и подтвержадющие ее факты (Kalsched, 1996). В качестве дальнейшего развития данной идеи в той книге я привел примеры того, как в критические моменты процесса психотерапии, когда в жизни пациента возникает какая-то новизна – нередко в переносе, в отношениях со мной, – «система самосохранения» часто проявляется в образах особых сновидений. Эти моменты возрождения надежды и возможной трансформации, казалось, запускали защитную активность дьявольских внутренних фигур, которые преследовали уязвимое я пациента в кошмарных сновидениях, делая внутренний мир таким же травмирующим, как и внешний. Казалось бы, предназначенные изолировать и защищать уязвимое ядро личности садистические силы этой системы начинали атаковать источники жизненной силы личности, как раз те самые, которые они первоначально были призваны защищать, что очень похоже на то, как аутоиммунное заболевание атакует здоровые ткани организма. Как если бы сделка, заключенная ради спасения уязвимой души-ребенка, оказалась фаустовским договором с преследующим дьяволом, который отделил душу от тела и блокировал ее развитие в этом мире.

В работе с этими пациентами, опыт которой послужил основой для «Внутреннего мира травмы», меня настолько потрясли тиранические негативные силы этой системы и демоническая энергия этих сил, уничтожающих надежду и вовлекающих пациентов в навязчивое повторение (Freud, 1926), что я предположил, что система самосохранения по большей части не обучаема. Сейчас я уже не столь пессимистичен. Дальнейший клинический опыт и знакомство с современными прикладными аспектами теории привязанности (Wallin, 2007; Knox, 2003), неврологическими исследованиями аффектов (Schore, 2003b; Wilkinson, 2005; Badenoch, 2008), телесно-ориентированной психотерапией (Ogden et al., 2006; Stanley, 2010), нью-йоркской школой отношений (Bromberg, 1998, 2008) и недавний опыт применения модели и методов интенсивной краткосрочной динамической психотерапии (ISTDP) в интерпретации Патрисии Кафлин Делла Сельва (Coughlin Della Selva, 1996) повлияли на то, как я модифицировал технику своей работы. Все это в совокупности привело к тому, что моя психотерапевтическая работа с этими пациентами стала более аффект-центрированной и ориентированной на телесность и отношения и, в конечном счете, более эффективной. Подводя итог, я могу сказать, что мой опыт терпии с этими пациентами свидетельствует о реальной возможности трансформации, казалось бы, непоколебимого сопротивления системы самосохранения, а также освобождения узников системы защит, то есть фигуры «внутреннего ребенка».

Психотерапия – это отношения привязанности, и поэтому многие проблемы ранних отношений наших пациентов могут быть прожиты в ней заново, но уже с иным результатом. Благодаря пластичности мозга можно переконфигурировать и исправить жесткие связи внутри нейронных сетей, служащих мозговым субстратом для защитных паттернов. Психоаналитики (и я в том числе) пришли к такому пониманию: восстановление того, что было нарушено в контексте отношений, также требует контекста отношений. Здесь необходим аффект-центрированный подход, о котором Шор говорил как о «коммуникации от правого полушария к правому полушарию» (Schore, 2003b: 49). Аналитик «настраивается на аффективную волну» тех диссоциативных «разрывов» или катастрофических обрывов контакта, в которых возникает угроза глубокой эмоциональной связи с пациентом. Как демонстрирует Бромберг, аналитик должен стать полноправным партнером в «диадическом регулировании» аффекта и совместном созидании совершенно новой интерсубъективной реальности (Bromberg, 2006: 181–182). К счастью, в этом процессе не столь важно, что говорит или делает аналитик, важна та «степень открытости, с которой осуществляется проработка происходящего с анализандом» (Mitchell, 1988: х).

В этой книге читатель увидит несколько наглядных примеров того, как жесткость системы самосохранения постепенно трансформируется в перипетиях отношений в ходе аналитической психотерапии. Подробные описания случаев, приведенные в главах 4, 7 и 9, содержат иллюстрации таких изменений. Здесь читатель сможет ознакомиться с тем, как проявляет себя система самосохранения в течение долгого времени, как она действует в переносе, а также проследить за медленным процессом преобразования ее внутренних даймонических проявлений из преследующих в опекающие. В каждом из этих случаев мы увидим то, как архетипический сюжет, первоначальной «целью» которого было спасение души с помощью ее отделения от тела, постепенно (и с большим сопротивлением) становится более чувственной и личной историей, позволяющей душе воплотиться в уникальную личность.

Принимая во внимание душу

Обнаружив, к своему удовлетворению, что внутренний мир тяжелой травмы был первоначально предназначен для защиты, я задался вопросом: «Что именно защищает эта система?» Я снова убедился, что система самосохранения защищает нечто большее, чем то, что аналитики, принадлежащие школе объектных отношений, называют «регрессивным я» или «либидинозным Эго». Что касается самих этих формулировок, то против них у меня не было возражений. Однако мне казалось, что система самосохранения оберегает и нечто сакральное – нечто в основе своей невинное, или богоданную самость, существовавшую до травмы – возможно, эта младенческая часть я была защищена от повторения страданий и, вероятно, сохранена для дальнейшего роста. Соответственно, я назвал эту регрессировавшую часть «неуничтожимым личностным духом». В сновидениях моих пациентов эта часть я появлялась довольно часто в образах пребывающего в опасности, иногда потерянного и нередко чудесного «ребенка». Главы 1–4 содержат несколько примеров из моего недавнего опыта работы с пациентами в индивидуальной терапии, касающихся того, как происходила встреча с этим «ребенком».

Сегодня, как и пятнадцать лет назад, я по-прежнему очарован этим сущностным и сакральным ядром личности, которое постоянно появляется в материале сновидений, и заинтригован его тайной. В этой книге я называю эту тайну душой, а не «неуничтожимым личностным духом». Однако как бы мы ни назвали эту искру жизни, меня утешает то, что многие психоаналитики обращают пристальное внимание на «нечто» сакральное в ядре нашей потенциальной целостности как человеческих существ.

Например, Винникотт упоминал «сакральный центр incommunicado» личности, также известный как «истинное я» (Winnicott, 1963: 187). По его словам, ему не может быть дано иное определение, кроме того, что оно «соединяет в одно целое разные аспекты переживания себя живым» (Winnicott, 1963: 148). Фейрберн называет такой внутренний объект «либидинозным Эго» (Fairbairn, 1981: 217), а Гантрип находит для него более поэтическую метафору – «утраченное сердце я» (Guntrip, 1969: 72–73). Позже многие другие практикующие аналитики внесли свой вклад в эту тему: Т. Х. Элмас, рассуждая об онтологическом присутствии в личности, называет его просто «сутью» (Almas, 1998: 76). Симингтон, на которого я ниже буду часто ссылаться, назвал этот внутренний объект «дарителем жизни» (Symington, 1993: 35). Джеймс Гротштейн говорит об «ощущении себя заложником», которое часто возникает у перенесших насилие или травму пациентов в форме «ребенка-зомби», преследующего их изнутри (Grotstein, 2000: 165). Он также описывает свои встречи с ядром «невинности» в работе с некоторыми пациентами, и однажды он заметил, что «невинность является ключевым элементом духовной природы личности» (Grotstein, 1984: 213).

Наконец, К. Г. Юнг обнаружил, насколько важно было поддержать терапевтическую регрессию его пациентов вплоть до уровня раннего детского опыта для того, чтобы они смогли установить контакт с центральной областью своего я, скрытой в бессознательном (Jung, 1912b). Юнг обнаружил, что это «утраченное сердце я» часто было окружено аурой нуминозного, что свидетельствовало о его укорененности в коллективном бессознательном и о его «духовных» свойствах:

В противоположность этому [идее, что регрессия патологична], терапия должна поддерживать регрессию и продолжать делать это до тех пор, пока не будет достигнуто «пренатальное» состояние. Необходимо помнить, что «мать» – это в действительности имаго, не более чем психический образ [не только личная мать]… Следовательно, регрессия только по внешней видимости ведет обратно к матери; <…> движение происходит далее, выходя за пределы пренатальной сферы «вечно женственного» к незапамятному миру архетипических возможностей, где «теснится переполненный круг образов всего творения», дремлет «божественное дитя», терпеливо ожидая своей сознательной реализации. Это зародыш целостности, о чем можно судить по его специфическим символам.

В темноте бессознательного лежит спрятанное сокровище, то самое «сокровище, которое трудно добыть», которое… описывается как сияющая жемчужина, или, по Парацельсу, как «тайна», fascinosum[9]. Это как раз те самые унаследованные возможности «духовной» или «символической» жизни и прогресса, которые формируют окончательную, хотя и бессознательную цель регрессии.

(Jung, 1912b: par. 508, 510)

Это открытие было едва ли не главным откровением в личной и профессиональной жизни Юнга – центральное убеждение полностью его авторства состоит в том, что существует сакральное измерение человеческой жизни, которое четко различимо в процессах символизации, протекающих в психе, при условии, если мы знаем, как его наблюдать в наших сновидениях и как его понимать. И это сакральное измерение часто обнаруживается в перипетиях индивидуации в образе ребенка… полубожественного невинного ребенка, которому вся мировая мифология уделяет немало внимания. Иными словами, богочеловеческое дитя не полностью принадлежит «миру сему». Как и мы.

Образ этого «ребенка» описан в главе 2 этой книги, ему отведено также центральное место в двух последующих главах, в которых я исследую концепцию невинности в контексте развития человека и в психотерапии. Травма подобна сокрушительному удару по источнику живого в психе – невинности в сердцевине нашего я. Пережившие травму люди нередко чувствуют, что утратили свою невинность навсегда до тех пор, пока она не появится перед ними в сновидениях в образах ребенка или волшебного животного «из другого мира». В главе 7 мы исследуем тему утраты и обретения невинности на примере клинического случая, а также книги Сент-Экзюпери «Маленький принц» (St Exupery, 2000). Глава 8 продолжает ту же тему на примере жизни самого К. Г. Юнга. Мы проследим его внутренние перемещения между двумя мирами своего детства – личностями № 1 и № 2. Мы увидим, как Юнгу в его жизненных коллизиях удаются отчаянные попытки сохранить «тайну» и невинность истинного я в самом центре жизни я и защитить ее от дальнейших жестоких вторжений «духа времени» (Jung, 2009). Он пришел к пониманию, что это вечное дитя и было его душой. Юнг также описывает личный опыт утраты и обретения собственной души.

Развитие души

Важный аспект традиционной идеи человеческой души, который нам понадобится в этой книге, тот факт, что, согласно укорененным представлениям, душа всегда является творением обоих миров – божественного и человеческого, временного и вечного, смертного и бессмертного. Душа колеблется между обоими мирами и является отражением нашей двойственной судьбы, приютом тому, что Шекспир назвал нашей «жаждою бессмертья»[10]. Душа также несет в себе то, что Юнг назвал нашим «религиозным инстинктом» (Jung, 1959b: par.653).

Более того, в нашем понимании, душа проходит путь развития, исходным пунктом которого является ее изначальное единство с божественным, однако по мере приобретения жизненного опыта в ней формируется состояние «двоичности», и в конечном итоге она приближается к «троичности», восстанавливая отношения (связь, re-ligeo, или религию) со своими духовными истоками. Много лет назад Джон Китс (Keats, 1891: 255–256) в письме к своему брату Джорджу описал эволюцию души следующим образом:

Взывайте к миру, если вы хотите «юдоли сотворения Души». Тогда вы узнаете, чего он стоит… Я говорю о «сотворении Души», различая Душу и Разум – разум и искры божественности могут быть в миллионах людей, но они не становятся Душами, пока не обретут идентичность, пока каждый из них не станет самим собой. Разум состоит из атомов восприятия, он знает, он видит, он чист, словом, он как Бог. Как же созидаются Души? Как же тогда эти божественные искры обретают идентичность, присущую им, или как они могут достичь блаженства, которым наделено каждое индивидуальное существование? Конечно, при участии этого мира – разве может быть иначе?.. Разве ты не видишь, насколько необходим Мир Боли – страдания, труд, болезни – для того, чтобы научить нас Разуму и сделать его душой? Местом, где сердце обязано чувствовать и страдать тысячью разных способов!.. Души так же разнообразны, как и Жизнь Людей, которым они принадлежат, так Бог создает человеческую индивидуальность, Души… из искр своей собственной сути. Таким кажется мне слабый набросок системы Спасения, который не оскорблял бы наше здравомыслие и человечность.

С точки зрения Китса, невинная душа, божественная субстанция, или искра, формируется страданием, по мере того как она проходит через боль и беды этого мира. Согласно этой точке зрения, мы все начинаем с единства человеческого и божественного, с состояния слияния, но процесс нашего развития как отдельной личности – это истощение или опустошение нашей «божественности» (kenosis) и обретение человеческой индивидуальности и ограничений. Наше развитие представляет собой потерю того первоначального ощущения единения в райском саду и переход к двойственности (twoness). Развиваясь, мы неизбежно становимся центрированными на себе и самосознании. Мы покидаем сад нашей невинности и теперь, познав добро и зло, живем в изгнании – «к востоку от Эдема», сознающие, но отчужденные.

Такое отчуждение от своей природной сути, видимо, является необходимой и неизбежной расплатой за становление сознания. Все же внутри нас остается частица первоначального единства, которая жаждет вернуться к той великой духовной реальности, из которой мы вышли и о которой мы забыли[11]. Этот отблеск божественного сияния мы называем душой. Памятованию души о своих истоках воздается должное во многих религиозных и мифологических историях всего мира, а также в сновидениях современных людей. Одной из самых красивых культурных версий является иранская гностическая история «Гимн жемчужине», найденная в апокрифических «Деяниях апостола Фомы» (Jonas, 1963: 112f), где главный герой покидает свое небесное жилище, низвергается в «Египет» (этот мир), утрачивает память о своем небесном предназначении. Получив послание от своего отца, он должен пробудиться и вспомнить свое божественное происхождение и участь. Он не помнил, кем он является на самом деле, пока не услышал обращенный к нему призыв из другого мира.

Аналогичный процесс может происходить в глубинной психотерапии с теми, кто пережил раннюю травму. В психоанализе люди снова и снова проживают свою историю, чтобы интегрировать разрозненные части своего прошлого я, и в течение всего этого времени они ищут новый объединяющий паттерн, новый центр, который сможет изменить их видение самих себя. Они ждут такого послания – такого восстановления воспоминаний, которое выведет их за пределы личной памяти к более глубоким основам, и через это обрести смысл своей жизни, когда все остальное уже утратило его. Иногда «послание» приходит в сновидении. Мы увидим драматические примеры этого в главах 4, 7 и 9.

На психоаналитическом языке развития объектных отношений и теории привязанности это звучало бы так: невинная душа, нисходящая в сферу реальности, ограниченной пространством и временем, при нормативном протекании этого процесса, в своем стремлении к опыту, встречает умеренно эмпатичное окружение, и тогда душа поселяется в теле, формируется надежная привязанность. Винникотт описал этот процесс как «вселение» (indwelling) психики в сому – таинство, которое происходит, когда мать «раз за разом знакомит друг с другом психику младенца и его тело» (Winnicott, 1970: 271).

В результате ребенок совершает опосредованный отказ от всемогущества в пользу принципа реальности, от невинности он переходит к опытности. Это всегда сопровождается болезненным крушением иллюзий (Kohut, 1971), но «достаточно хорошее» материнство означает, что это не происходит слишком быстро и что любая утрата всемогущества и грандиозности компенсируется структурированием психики или укреплением Эго. Наряду с психосоматическим воплощением, еще одно приобретение в ходе такого оптимального процесса – то, что Винникотт (Winnicott, 1964: 112) называет «персонализацией», при этом подразумевая становление я как когерентной структуры, как целостной личности. Целостная личность – это психосоматическое единство, которое содержит жизненную искру в центре своего интегративного духовно-телесного бытия. Глава 5 посвящена психосоматической целостности – тому, как защитная система ее искажает и как глубинная психотерапия дает надежду на ее восстановление.

Читатель заметит, что есть нечто таинственное, даже духовное в концепциях Винникотта о персонализации и «вселении». Винникотт не уточняет, что именно нисходит в сому при посреднической роли матери. Иногда он называет это «разумом» (mind), иногда «психикой» (psyche). Однажды он даже осторожно предположил, что это можно рассматривать как «самость, которая отлична от Эго [но] – это личность, которая является «мной», только мной, которая является всем… и обнаруживает себя естественным образом помещенной в тело, но может… стать диссоциированной от тела» (Winnicott, 1970: 271). В другом месте он говорит:

Неясно, как называть ту часть личности, которая у здорового человека становится тесно связана с телом и его функциями, но которая требует отдельного рассмотрения. Можно использовать слово «психе», но читателю это может показаться чем-то связанным с духом, и даже со спиритуализмом.

(Winnicott, 1969b: 565)

В некоторых главах этой книги мы по сравнению с Винникоттом сделаем в этом направлении маленький шаг вперед и станем без обиняков использовать слово «душа», чтобы обозначать ту часть личности, «которая у здорового человека становится тесно связанной с телом». И если мы обнаружим, что эта часть очень тесно «связана с духом и даже со спиритуализмом», то нам это не помешает.

Со времени публикации книги «Внутренний мир травмы: архетипические защиты личностного духа» (Kalsched, 1996) я обращал все больше и больше внимания на характерные моменты в терапии, которые мне представлялись наиболее важными для изменения и исцеления. Удивительно, но эти моменты часто имеют и духовный аспект, и аспект отношений. В психотерапевтическом диалоге бывают моменты, когда приоткрывается таинство души в самой сердцевине личности, когда пациент и аналитик могут вместе пережить его. Часто эти моменты сопровождаются сильным страданием, когда пациент находит мужество выдержать боль, связанную с его травматическим прошлым, возможно, боль, впервые пережитую в присутствии другого человека (см. главу 1). Это позволяет пациенту совершить прорыв и обрести более широкую перспективу (целостность) и с этих пор принимать себя без самообвинения или жертвенности. Возможно также, что терапевт и пациент вместе переживают эмоциональную бурю, преодолевают ужасающий конфликт и достигают области покоя и понимания, где вновь их подхватывает любовный поток. Нередко такие моменты возникают, когда нами овладевают более глубокие смыслы или нам открывается иная, более широкая перспектива, отличная от обычной позиции Эго. Сознание партнеров в терапевтической паре может быть привлечено поразительной мудростью сновидения, наполняя их чувством признательности к психе за ее глубинный разум и красоту (см. главу 7). Возможно также, «синхронистичное» событие, наполняющее обоих партнеров в анализе таинственным ощущением неявных духовных/материальных связей, которые преодолевают четко очерченные границы между я и другим.

Какими бы ни были такие моменты, они всегда приносят с собой исцеление и преображение. Они ведут к укреплению и персонализации души – к ее «вселению» в тело. Вселившаяся в тело душа дает человеку ощущение себя реальным – чувство, что у нас есть богоданное право быть здесь. Таким образом, в лучших своих проявлениях психотерапия становится в некотором смысле духовной дисциплиной, помогающей обоим участникам быть причастными этому миру. В создаваемом такой психотерапией потенциальном пространстве и материальные, и духовные энергии поддерживают друг друга на пути к той цели, которую Юнг назвал индивидуацией, то есть к реализации своего предназначения, становлению тем, кем вы являетесь на самом деле, становлению одушевленной личностью.

Травма как разрыв

Эта книга имеет подзаголовок «Духовно-психологический подход к человеческому развитию и его прерыванию». Травма ведет к прерыванию нормальных процессов, с помощью которых воплощенное истинное я обретает свое бытие. Ранняя травма, на которой мы фокусируем свое внимание в этой книге, является травмой, полученной в отношениях, потому что она происходит в самых ранних отношениях привязанности между младенцем и его матерью. Когда эти первичные отношения оказываются неудовлетворительными, в психике младенца начинают преобладать диссоциативные процессы. Это неизбежно прерывает нормальный процесс, с помощью которого ребенок мог бы прийти-к-бытию в диалоге с инаковостью реальности.

Это можно выразить по-другому, сказав, что травма закрывает переходное, или «промежуточное», пространство, в котором младенец прорабатывает отношения между внутренним и внешним миром, между аффектом и мышлением, между правым и левым полушарием мозга (Schore, 1994; McGilchrist, 2009), между телом и разумом (см. главу 5). Винникотт говорит, что голодный младенец галлюцинирует грудь (внутренний мир) и что мать, понимая потребность своего ребенка благодаря эмпатии, помещает свою грудь в пространство (внешний мир), где развернулась галлюцинация младенца (Winnicott, 1971: 11–15). В этот момент ребенок одновременно получает опыт сотворения мира (изнутри) и познания мира (вовне).

Джеймс Гротштейн полагает, что травма подобна преждевременной встрече с миром, до того как у младенца появился шанс его сотворить (Grotstein, 2000: 49). Иными словами, психическая боль невыносима для младенца и для выживания ему необходимы защиты. Медленно вселяющаяся душа больше не может отважиться на спуск в тело через переходное пространство. «Вселение» прекращается. Персонализация прекращается, и это приводит к деперсонализации. Разворачивающийся процесс воплощения души временно приостановлен, и тогда на помощь должен прийти второй мир и создать иное место обитания для души – мифопоэтическую матрицу. Однако это чревато разрушением отношений с внешним миром. Переживший травму часто описывает этот опыт как ощущение внутреннего «слома» или «утраты своей невинности навсегда» (см. случай Дженнифер в главе 1).

Когда личность оказывается подвержена такой дезинтеграции, для души наступают трудные времена. Если личность фрагментирована, то душа не может процветать и расти. В качестве временного пристанища она избирает для себя недифференцированное психосоматическое единство, в котором все качества я, в совокупности являющиеся частями целого, представлены по отдельности. При фрагментированной психике душа не может вселиться в тело и пребывать в нем как божественный/человеческий принцип внутренней устойчивости и самообеспечения. Возможно, она иногда наносит визит, как незваный гость, но при таком мерцающем и призрачном присутствии души ощущение себя одушевленным и живым в большой степени утрачивается. Так происходит, потому что душа, по определению, сама и есть источник одушевленности и жизнеспособности, центр нашего богоданного духа – жизненной искры в нас, которая «хочет» воплотиться в эмпирической личности, включенной в круг жизни внешнего мира, однако для этого необходима помощь и поддержка от близкого человека, к сожалению, такая помощь порой недоступна.

При отсутствии помощи извне психе сама отчасти компенсирует этот недостаток и предпринимает попытки исцеления травмы для того, чтобы жизнь могла продолжаться, но цена такого самоисцеления велика – это потеря души. В материале сновидений мы можем видеть, как невинная душа приносится в жертву и переносится в другой мир. Сновидения также предоставляют нам образы духовных сил, которые и защищают, и преследуют ее там. В главе 1 мы исследуем некоторые мифологические истории, пришедшие к нам из глубины веков, где представлен мотив «брошенного на произвол судьбы» и уязвимого ребенка, которого опекают или преследуют некие «силы». С точки зрения психологии эти светлые и темные силы представляют собой амбивалентность защитной системы по отношению к процессу вселения души. Пережив однажды невыносимую боль травмы, разум, по-видимому, информирует защитную систему о том, что хочет избежать страданий, необходимых для существования, необходимых, чтобы невинность смогла приобрести опыт (см. главы 7 и 8). Соответственно, разум в большей степени склоняется к интеллектуальным формам хроническиго и повторяющегося страдания, избегая непосредственного телесного страдания, без которого невозможно развитие личности.

Из литературы нам известно о различии между «невротическим» и, «аутентичным» страданием, и мы исследуем эти два вида страдания в главе 3 на примере того, как Данте и Вергилий спускаются в дантову личную версию Ада, чтобы встретить там темного повелителя диссоциации, именуемого на латыни «Dis». Собрав все свое мужество (и способность выдержать аффект), чтобы заново пережить диссоциированную боль, Данте, в конце концов, выходит из своей депрессии и вступает в контакт с более творческой и сознательной формой страдания, которая ведет его (через Чистилище) к вселению в тело и в итоге к обновлению жизни. Но это все происходит лишь после его встречи с болью, желанной и нежеланной.

В случаях, приведенных в этой книге, мы вновь и вновь будем находить подтверждение того, что травму исцеляют отношения. Но не любые. Те отношения, которые приводят к изменениям, – это трансформирующие отношения, представленные в лучших современных видах психотерапии и психоанализа. В таких отношениях один глаз открыт и глядит наружу, а другой закрыт и глядит внутрь. Такие отношения будут открывать заново как интерсубъективное, так и мифопоэтическое пространство. Они «будят мечтателя/сновидца» в пациенте (Bromberg, 2006), приглашая обоих партнеров психоаналитической диады «выстоять в пространствах» (Bromberg, 1998) диссоциированных состояний я, вместе встречая аффективные штормы, которые разражаются по мере того, как душа заново вселяется в тело, и перерабатывать их до тех пор, пока не произойдет восстановление связей между аффектом и образом, между настоящим и прошлым, между внутренним ребенком и заботящейся о нем фигурой, принадлежащей системе самосохранения. Такие отношения дают надежду, что и внутреннее, и внешнее переходное пространство может заново открыться, что нейронные связи могут быть постепенно перегруппированы, что архетипические защиты отпустят нас в человеческую интерсубъективность и одушевленную жизнь.

Заключительные размышления

В своей предыдущей книге я пришел к выводу, что травма часто оказывается духовным кризисом, требующим вмешательства мощных архетипических сил из бессознательного, и описал, как эти силы функционируют в виде «системы самосохранения». Несмотря на то, что я считал свои выводы предварительными и временными, идеи, представленные в книге «Внутренний мир травмы», явно задели за живое практикующих аналитиков и оказались полезным ориентиром в том, с чем они встречались в своей клинической практике (Bernstein, 2005; Sinason и Cone-Farran, 2007; Wilkinson, 2006). Другие коллеги сомневались в моих формулировках, считая, что они идут вразрез с классической позицией Юнга по отношению к интегративной целевой установки (telos) я в процессе индивидуации (Marlan, 2005), или поднимая вопрос о том, рассматривать ли архетипические защиты как «врожденные» или «приобретенные» (Knox, 2003: 129–132). В любом случае, диалог с этими авторами был бесценным для прояснения моих идей.

Однако мне лично большую радость принесли послания по электронной почте и письма со всего мира отправленные мне людьми, пережившими травму, которые случайно наткнулись на мою предыдущую книгу и обнаружили в ней сочувственный и обнадеживающий разговор об их собственном опыте. Во многих письмах подчеркивается духовный аспект книги, хотя я не собирался его акцентировать. Например, одна женщина, страдающая от депрессии, написала: «Когда я прочитала вашу книгу, мой внутренний незнакомец показался у окна и заплакал». Похоже, женщина хотела сказать, что некоторые места в книге взволновали ее и отразились в ее душе как в зеркале – вечно гонимая часть ее я, ставшая «незнакомцем», теперь смогла вернуться из своего изгнания к порогу между внутренним и внешним миром (окно). Это, в свою очередь, позволило ей глубже почувствовать себя и свою печаль, до этих пор ей недоступную, что стало первым шагом к исцелению ее депрессии – к восстановлению ее целостности.

Так это и происходит с человеческой душой. Видимо, нужен резонансный образ из человеческого или нечеловеческого окружения (Searles, 1960), чтобы как-то выделилось нечто, что она сможет распознать. Мы можем себе представить, что младенец снова и снова реагирует на такой резонансный образ, когда заботящаяся о нем мать находится с ним в телесном контакте, когда они обмениваются проникновенными взглядами и смотрят друг на друга, что является частью их взаимной игры и наполненных любовью отношений. Эти моменты, как мы теперь знаем, являются решающими для последующего формирования «надежной привязанности» (Bowlby, 1969) и даже для здорового функционирования мозга (Schore, 1994, 2003a). Они становятся первыми оживляющими проблесками души в самом начале ее «вселения», как сказал бы Винникотт. Позже иные резонансные образы, способствующие развитию души, станут появляться в близких контактах ребенка в его интерперсональном окружении.

Еще позже в других условиях этот резонанс будет осуществляться с тем, что приходит из источников за пределами интерперсонального мира: красота природы, потрясающие картины космоса, взгляд животного, отражающий его душу, вдохновенная музыка, высокие идеи и даже психологические описания в книгах! Для души возможна терапия во многих формах и местах, а не только в диаде «мать – дитя» или в последующем воссоздании этой диады в кабинете психотерапевта.

Но для тех из нас, кто день за днем консультирует в этих кабинетах, важно иметь теорию, которая отдает должное реальности души и глубинам духа. Такая теория никогда не сможет стать систематической или научной, потому что душа и дух – слишком непостоянные, идеалистические, невыразимые реалии, их вообще невозможно точно определить. Как местонахождение нашей субъективности душа вообще не может быть объектом исследования и научного дискурса. Подобна самому свету, она живет «между мирами» – то частица, то волна – и всегда мимолетна, недосягаема. Она выводит нас в мир и ведет обратно, в глубины нашего существа. Были бы мы мудрее, вероятно, мы молчали бы о душе и учились слушать. Но это невозможно. Мы вынуждены говорить о ней и делаем это.

Вот и я на следующих страницах буду рассказывать истории о встречах с душой или духом. Эти истории бессистемны и не поддаются статистическому анализу. Тем не менее они правдивы. Они эмпирически реальны, поэтому я считаю, что они могут претендовать на научную достоверность. Все это произошло на самом деле, а иногда эти события были самыми важными в жизни человека или в ходе психоаналитического процесса. Также они оказались самыми интересными историями в мире, по крайней мере, для этого исследователя. Так почему бы нам не рассказать их? Возможно, такой рассказ на страницах этой книги позволит «незнакомцу» во внутреннем мире некоторых читателей «показаться у окна» в знак признания той мимолетной и мерцающей реальности, проявляющей себя на любой границе «между мирами». Мы называем эту реальность человеческой душой. Она причастна и вечности, и времени, так же как и мы сами.

Глава 1. Травма и спасительные встречи с нуминозным

Позвони, колокол еще звонит, Пусть отдано в жертву лучшее, Но треснуло, все треснуло Там, куда падает света луч…

Leonard Cohen, Anthem, 1992

Из минералогии нам известно: чтобы понять базовую кристаллическую структуру, мы должны изучить места ее слома. В этой главе я представлю несколько случаев, когда травматические переживания привели к разлому «кристалла» обыденной, во всем остальном размеренной жизни людей, и через этот разлом в их жизни проник таинственный свет. Места разлома или линии расслоения относятся к тому, что мы называем моментами диссоциации, и диссоциация является тем, что психика делает, реагируя на травму. Для того чтобы защитить нас от полного воздействия невыносимого переживания, различные его аспекты (ощущение, аффект, образ) фрагментируются, разделяются на части и кодируются в сегментированных «нейронных сетях» головного мозга (см.: Badenoch, 2008: 9). Таким образом предотвращается их возможное соединение в осмысленное целое. После этого мы перестаем понимать себя. Мы не можем рассказать собственную историю в виде согласованного повествования.

Эмили Дикинсон в своих стихах говорит об этом так:

Есть боль – настолько совершенна —

Что Сущность поглотит собой —

И перекроет Пропасть Трансом —

Для Памяти создав проход —

И тот, кто в обмороке, встанет

И беспрепятственно пойдет —

Там – где другой – хотя и зрячий —

Костей не соберет…[12]

(Dickinson, 1961: 599)

Травматический транс, на который намекает поэтесса, – это то, что я ранее назвал системой самосохранения (Kalsched, 1996: 4). Эта защитная система имеет свой телос, или цель, которую мы постараемся постичь на следующих страницах. Случаи, представленные в этой главе и на протяжении всей книги, доказывают предварительную гипотезу, что задача системы самосохранения состоит в том, чтобы уберечь невинную сердцевину я от дальнейшего страдания в реальной жизни, удерживая ее в другом мире ради ее «безопасности». Кроме того, эта невинная сердцевина я является сакральной сферой человеческой личности, которую часто называют душой. Защитная система, которая «покрывает бездну трансом», пытается уберечь невинный остаток я от дальнейшего влияния страданий-в-реальности. Эта защита нужна для выживания индивида в угрожающем и травмирующем окружении, но она становится проблемой в долгосрочной перспективе, потому что психологический рост зависит от качества отношений с другими, ведь именно через отношения невинная часть я постепенно приобретает опыт. Диссоциативные защиты предотвращают этот процесс и, таким образом, затрудняют развитие личности.

Изолируя уязвимое ядро я, система самосохранения использует определенные, очень мощные силы того бессознательного, которое Юнг называл «коллективным» или «архетипическим». Эти силы, в свою очередь, часто переживаются как духовные или «нуминозные»[13]. Они могут ввести человека в транс или безжалостно фрагментировать внутренний мир так, что острая боль не будет ощущаться. Эти многообразные и изменчивые силы, которые принадлежат областям, находящимся за пределами Эго, приходят на выручку травмированной психе и заставляют ее диссоциировать. Изучая их, мы получаем возможность увидеть темные глубины психической реальности, в обычных условиях остающиеся скрытыми для нас. В обычных жизненных ситуациях эти силы[14] поддерживают функционирование Эго, но в критические моменты (при травме) они мобилизуются для защиты. В отсутствие помощи извне это приводит к психопатологии и застою в развитии.

То, что я называю силами, находящимися за пределами Эго, проявляется в сновидениях и другой продукции воображения во время процесса психотерапии. Эти персонифицированные присутствия можно найти во всех случаях, описания которых приведены в этой и в последующих главах. У читателя будет возможность найти здесь подтверждение тому, что индивиды с историей детской травмы часто имеют доступ к измененным состояниям сознания, в которых они, так сказать, настроены на такие «частоты», которые большинство из нас не может видеть или слышать. Многие из них обладают подлинными паранормальными способностями (см.: Reiner, 2004, 2006). Вероятно, при обычных условиях невидимый мир духов для них более доступен, и в их сновидениях иногда разыгрываются архетипические драмы, подобные научно-фантастическим фильмам типа «Звездных войн» или мифопоэтическим сагам типа «Властелина колец». Иногда у них бывают спасительные для жизни встречи с позитивной стороной нуминозного, когда в момент острой нужды появляется «голос» или «присутствие» наподобие ангела-хранителя. Это дает им своего рода внутреннюю безопасность, которой они никогда не получали ни от кого из людей.

Однако время от времени ими овладевают темные и ужасающие энергии и образы – демонические голоса или преследующие внутренние объекты, которые могут атаковать, стыдить и унижать изнутри, ретравмируя и загоняя человека в отчаяние и полную безнадежность, иногда даже толкая к самоубийству. Позитивные или негативные, эти вулканические и безличные либидинозные или агрессивные силы являются еще не трансформированным и поэтому мифологическим выражением того, что Винникотт и другие теоретики объектных отношений называют детским всемогуществом. Но они, по-видимому, являются и чем-то бо́льшим. Они – персонифицированные представители универсальных архетипических сил и в этом качестве находятся в ведении центрального архетипа, который управляет ими с удивительной «проницательностью». В этом смысле детское всемогущество обладает своего рода «скрытым порядком» (см.: Bohm, 1980), который рождает предсказуемые паттерны.

В этой главе мы рассмотрим поразительную связь между травмой и встречей с позитивными, интегрирующими аспектами этого архетипического уровня (темные аспекты диссоциативных сил будут рассмотрены в главах 3, 4 и 9). Люди, у которых есть такой позитивный интегрирующий опыт, никогда о нем не забывают. Многие из них утверждают, что после таких переживаний у них пропадает страх смерти. Мы можем предположить, что в такие моменты на мгновение поднимается занавес, разделяющий два мира, и человек получает возможность восприятия иной реальности. Такие моменты позволяют увидеть проблески или «намеки» на существование трансцендентного или невыразимого измерения человеческого опыта.

Открытие духовного мира в глубинной психологии

Многие из первопроходцев глубинной психологии описывали «духовные» феномены, доступ к которым внезапно открывался через разрыв, созданный травмой, хотя их открытия остались на периферии психологической науки. Например, около 100 лет назад великий американский психолог Уильям Джемс писал, что опыт, который, как кажется, пробивает в нас «брешь» (травма), также «открывает» нам иное измерение переживаний, который мы привыкли называть душевным или духовным:

В двух словах, все те факты, о которых я говорю, могут быть описаны как опыт неожиданной жизни после смерти. Под этим я не имею в виду бессмертие или смерть тела. Под этим я подразумеваю завершение определенных ментальных процессов в опыте индивида, подобное умиранию, прекращение процессов, и это приводит людей в отчаяние, по крайней мере, некоторых… Феномен состоит в том, что после моментов нашего самого глубокого отчаяния раздвигаются жизненные пределы. Мы обладаем ресурсами, на которые натурализм с его буквальными и общепринятыми ценностями никогда не обращал внимания, возможности, от которых захватывает дух, иного рода счастье и сила, основанная на отказе от собственной воли, позволяющая чему-то высшему действовать в наших интересах и приносить нам благо. И в этом открывается мир, значительно более обширный, чем может себе представить физика или обывательская этика.

(James, 1977: 137–138)

Далее в этой лекции Джемс говорит о том, что собрал различные факты о разделенных или расщепленных личностях, описание которых привели в своих работах Жане, Шарко и другие, убедительно свидетельствующие о существовании связи между нами и более масштабным духовным миром или окружением, к которому мы не имеем доступа в нашей повседневной жизни. Его данные подтверждают бинокулярное видение «двух миров», которое мы используем в этой книге:

Словом, при любых обстоятельствах через свое сознание верующий поддерживает связь со всем своим внутренним миром, откуда притекают спасительные переживания. Если человек обладает таким в достаточной степени недвусмысленным опытом, то он продолжает жить в его свете, оставаясь практически равнодушным к критике этого опыта, откуда бы она ни происходила… Эти люди видели, и они знают, и этого им достаточно, что мы живем в невидимом духовном окружении, из которого приходит помощь; что наша душа таинственным образом становится единой с бо́льшей душой, целям которой мы служим.

(James, 1977: 139)

Джемс полагает, что травмирующий опыт часто потенцирует эти два мира. В заключительной части Лоуэлловских лекций 1896 г. Джемс утверждает: «Если сверхъестественные силы существуют, они проникают в нас именно через разломы фрагментированного я» (цит. по: Taylor, 1984: 110).

Позже совершенно независимо от Джемса Шандор Ференци пришел к аналогичным выводам. На страницах «Клинического дневника» он показал, что некие «изначальные силы» – до этого длительно бездействующие – «пробуждались» травмой. Он пишет:

В моменты бедствия, когда психическая система оказывается неспособной на адекватный ответ или эти специфические [психические] органы внезапно разрушены, тогда пробуждаются изначальные психические силы, и именно эти силы стремятся предотвратить разрыв… Эти размышления открывают путь к пониманию поразительно разумных реакций бессознательного в моменты сильного страдания… [в том числе] случаев ясновидения.

Разум [в таких случаях] не ограничен рамками времени и пространства, то есть является надличностным. «Орфа».

(Ferenczi, 1988: 6–13)

Орфа – имя, которое Ференци дал удивительному внутреннему объекту, который пришел на помощь пациентке по имени Элизабет Северн, обозначенной в его «Дневнике» как RN. Орфа не была обычным внутренним объектом, она объявила себя «ангелом-хранителем» Элизабет Северн. Орфа представляла собой ту часть я пациентки Ференци, в которой произошло преждевременное развитие интеллектуальных способностей, она обладала даром прозорливости и, как кажется, имела доступ к высшим силам. Ференци и его пациентка смогли реконструировать активность этого примечательного внутреннего объекта, направленную на спасение жизни. В момент невыносимого страдания, когда тело пациентки подвергалось мучениям и насилию, Орфа как бы выходила через воображаемое отверстие в ее голове, поднималась в звездную высь и становилась «астральным фрагментом», сияющим в небесах, как звезда, исполненная сострадания и понимания (Ferenszi, 1988: 206). После прекращения острой травмирующей ситуации Орфа возвращалась и помогала измученному ребенку собирать воедино какое-то минимально функционирующее я, чтобы продолжать свое существование.

Ференци размышляет о духовных аспектах Орфы:

В какой степени те, кто «сходят с ума» от боли, то есть те, кто оставил привычную нам эгоцентричную точку зрения, стали способны в силу специфической ситуации, в которой они пребывают, на своем опыте познавать ту область нематериальной реальности, которая для нас, материалистов, остается недоступной? Это направление исследования должно захватить и область так называемого оккультизма. Случаи передачи мыслей во время анализа страдающих людей встречаются чрезвычайно часто… возможно, даже интеллект, которым мы так гордимся, не является нашей собственностью, он должен быть замещен или преобразован через ритмический процесс излияния Эго во вселенную, которая одна знает все и, следовательно, разумна.

(Ferenczi, 1988: 33)

Наблюдения за творческой фантазийной продукцией некоторых тяжело травмированных пациентов в психиатрической больнице Бургхольцли в Цюрихе, где К. Г. Юнг начинал работать как психиатр, привели его к аналогичным открытиям и таким же мистическим спекуляциям. Маловероятно, что Фрейд когда-либо сталкивался в своем опыте с вычурными психотическими проявлениями, столь характерными для ранней травмы, связанной с угрозой жизни, и которые Юнг наблюдал у этих пациентов.

Юнг был глубоко взволнован сходством между мифологическими и религиозными образами, с которыми он был знаком, получив классическое образование, и архаичными и типическими (архетипическими) мотивами в сновидениях и фантазиях своих пациентов. Это сходство уже было подмечено другими исследователями, в первую очередь Фредериком Майерсом, чья работа стала в то время, пожалуй, первым большим вкладом в исследования областей разума, расположенных вне сферы сознания (Myers, 1903). Майерс говорил о мифопоэтической функции бессознательного, доступной в проблесках «иного мира», то есть о том, что в случае сильной диссоциации иногда активируется слой психики, находящийся далеко от порога осознания. И Джемс, и Юнг увидели в этом возможность того, что «иной мир» нашей реальности может «просвечивать» из этого глубинного слоя бессознательного.

Идея, что мифопоэтические образы представляют собой другой мир нашей реальности – психическую реальность, – была открытием Юнга, к которому он пришел во времена боли и отчаяния, которые для него наступили после разрыва с Фрейдом. Позднее Юнг посвятил ей свою Красную книгу (Jung, 2009). Используя технику «активного воображения», Юнг обращался с невидимыми «силами» своих сновидений и видений как с реальными. Он беседовал с ними, и они отвечали ему, часто демонстрируя такое знание и мудрость, которые Юнг не способен был осознать. Относительная автономия этих персонифицированных психических сил была отчасти известна Юнгу по работе с психотическими пациентами. Но идея, что действие этих сил может быть «организовано» мотивами, подразумевающими достижение определенной цели – порой речь шла об искуплении – в отношении души человека, стала чем-то совершенно новым.

Фрейд не мог последовать за Юнгом на эту мифопоэтическую территорию. Фрейд соглашался с тем, что нашим основным влечениям (Triebe) в психике соответствуют ментальные репрезентации, но остерегался признавать за ними какую-либо онтологическую «реальность». Напротив, он назвал эту психическую реальность «особой формой существования» (eine besondere Existenzform), которая обретает подобие реалистичности из-за неоспоримой силы бессознательного (см.: Loewald, 1978: 8–9). Однако, по его мнению, этот кажущийся «реальным» мир не следует путать с фактической или материальной реальностью, то есть с миром Эго. Таким образом, Юнг стал человеком «двух миров», в то время как Фрейд предпочитал свести психическую реальность, где это возможно, к одному миру («где было Ид, там станет Эго»). Это различие является фундаментальным при оценке относительного вклада Фрейда и Юнга в психологию религиозного опыта. Для Юнга «психическая реальность» имеет коллективный уровень и опосредует «духовный» опыт. Иметь сознательные отношения с этим миром – это хорошо для души.

Встречи с таинственным

Далее я приведу личные истории, часть которых из моей собственной практики. Они описывают встречи с таинственными «силами», пребывающими на коллективном уровне психики. Каждая такая встреча была обусловлена травматическим опытом. Первый пример – история, которую я описал в предыдущей книге (Kalsched, 1996: 41) Я повторяю ее здесь, потому что это яркий пример поразительной разумности психики и убедительно показывает соотношение между «местами разлома» и «светом».

Маленькая девочка и ангел

Эта история[15] дошла до меня косвенным путем от Эстер Хардинг, юнгианского аналитика в Нью-Йорке, которой эту историю рассказала мать шестилетней девочки.

Однажды утром мать отправила дочку в кабинет к отцу, чтобы та отнесла ему листок бумаги с важной запиской. Маленькая девочка понесла записку. Вдруг она быстро вернулась со слезами на глазах и сказала: «Мама, извини, но ангел не дает мне туда войти». Мать отправила дочку к отцу во второй раз, и все повторилось, только слез и расстройства было больше. Тут уже избыток воображения ребенка стал раздражать мать, она взяла малышку за руку и они обе пошли к отцу. Когда они вошли в его кабинет, мать увидела своего мужа лежащим в кресле, стакан выпал из его рук, и его содержимое вылилось на пол. Он умер от сердечного приступа.

Эта история показывает нам чудесные даймонические силы архетипической психики, которые стараются сохранить то, что я назвал неуничтожимым личностным духом, или душой. На картине Генриетты Уайет (Wyeth, вклейка 2), которая называется «Смерть и дитя», изображен трогательный момент: ангел закрывает глаза девочке, чтобы она не «увидела» невыносимую реальность смерти. Видимо, художнице известно, что некоторые травматические аффекты просто не могут быть переработаны теми ресурсами, которые обычно доступны Эго маленького ребенка, и поэтому необходимо задействовать более глубокие ресурсы. Винникотт называл их «примитивными защитами», но в его работах отсутствует упоминание об их чудесной природе, о том, насколько важным для эмоционального выживания ребенка может быть их «духовное» содержание.

2. Генриетта Уайет. Смерть и дитя

Есть три подхода к толкованию смысла этого события. С точки зрения обычной материалистической/редукционистской позиции ребенок просто «выдумал» ангела, чтобы справиться с невыносимым переживанием… таким образом, с этих позиций мы считаем фигуру ангела не более чем фантазией, галлюцинацией, «защитным маневром, принявшим обличье высшего духовного существа». Фрейд считал, что вся религия представляет собой производную от таких защит… фантазию, делающую невыносимые жизненные реалии более терпимыми.

С другой стороны, с точки зрения «сверхъестественного» мы сказали бы, что подлинно духовная сущность, ангел-хранитель ниспослан «свыше», он вмешивается в события земной жизни девочки в момент невозможного страдания и преграждает ей путь в кабинет отца. Христианская церковь могла бы описать такое событие как подлинное чудо «спасения».

Выводы, которые мы могли бы сделать, если бы придерживались третьего, подхода, учитывающего одновременно психические и духовные аспекты внутренних событий (между мирами), были бы следующими. Да, мы рассматриваем ангела-хранителя как защиту, но тут же возникает вопрос: а что она защищает? И каков источник его сверхъестественной мудрости и сострадания? Может быть, ангел представляет собой фактор универсальной самозащиты из коллективного слоя бессознательного (возможно, из его «небесной» или «духовной» составляющей – см.: Jung,1988: 441–444), который иногда вмешивается в дела Эго, наподобие Орфы у Френци, когда травматического переживания становится для Эго «чересчур много». Похоже, что этому фактору доступно знание о чем-то, что остается неизвестным для Эго, как будто ангел «увидел», что эта ситуация (смерть отца) грозит маленькой девочке переживанием ужаса, способным разрушить ее Эго, и он появился на пороге комнаты, чтобы вовремя остановить ее и не пустить дальше. Этот ангел ввел девочку в измененное состояние сознания («покрыл бездну трансом») и, таким образом, диссоциировал ее от невыносимой реальности до тех пор, пока не пришла помощь от матери – посредничество и гуманизация затопляющего аффективного переживания тревоги и горя девочки. Другими словами, ангел защитил душу ребенка от аннигиляции.

Так что в рамках третьего (мифопоэтического) подхода мы рассматриваем фигуру ангела как персонификацию защиты, которая осуществляется в ответ на чрезмерно интенсивное и преждевременное вторжение реальности, при этом его «целью» не является спасение в религиозном смысле, мы также не сводим это действие всего лишь к защитному использованию галлюцинации. Прежде всего, «целью» такой защиты является восстановление мифопоэтической матрицы между реальностью и фантазией, потому что именно в ней живет душа девочки и ангел играет роль хранителя этой души. Таким образом, отсюда следует, что выживание души является главной «целью» системы самосохранения.

Когда мы говорим, что человеческая душа живет в мифопоэтической матрице между реальностью и фантазией, мы неизбежно вспоминаем важнейшее понятие Винникотта – то, что он назвал переходным пространством между матерью и ребенком, между я и другим, я и миром. По Винникотту, переходное пространство – это место, в котором младенец делает решающий переход от всемогущества к принципу реальности. Этот переход включает в себя такие таинственные процессы, как «вселение» и «персонализация» некой жизненной искры в человеке, и при этом происходит нечто большее, чем тождество восприятия младенцем реальной материнской груди и ее галлюцинации (см. введение). Существует также внутренний процесс – переходное пространство между Эго и его глубинным основанием, укорененном в том, что Юнг назвал Самостью. По-видимому, это и есть то самое промежуточное внутреннее «пространство», в котором обитают ангелы и другие гибридные даймонические существа, обладающие двойственной природой.

С этой точки зрения, возможно, ангел маленькой девочки играл роль внутренней переходной фигуры – посредника – в условиях, когда отсутствовал внешний посредник. В момент диссоциации эта внутренняя реальность, вероятно, просочилась через диссоциативный разрыв во внешнюю реальность и предстала как внешнее «существо». Мифопоэтическая «кровь» загустела и покрыла рану, чрезмерную для Эго маленькой девочки, «коростой» универсальной истории еще до того, как у нее появилась возможность создания своей личной истории этого события. Так Эго девочки получает опору, которая представляет собой нечто трогательно истинное, имеющее отношение к тому, в чем ее душа нуждается в такой момент – чтобы кто-то позаботился о ней! И, видимо, этот «кто-то» является кем-то большим, чем реальная мать, или, по крайней мере, большим, чем реальная мать в этот конкретный момент.

Можно было бы спросить: «Как вообще ребенок внутренне перерабатывает реальность смерти – в нашем случае смерти любимого отца девочки – независимо от того, насколько внешнее посредничество отвечает потребностям ребенка?» Разве в этом смысле не все мы являемся «сиротами Реального»? И разве не у всех нас есть в запасе мифопоэтические (духовные) истории, составляющие матрицу смысла, помогающую удерживать наши души в бытии, на краю той пугающей бездны, которую мы называем «смертью»? Используем ли мы эту матрицу, чтобы преобразовать высшее таинство, проникшее к нам через разлом травмы, в приемлемую для нас историю? Более того – для того, чтобы сделать ее пригодной для жизни? В этой травматической ситуации девочка не могла обратиться к помощи извне, поэтому ею были востребованы внутренние, «духовные» ресурсы. Иначе бы ее душа «обрушилась».

Мы не знаем, чем закончилась эта история. Мы не знаем, стала бы эта малышка одной из «сирот Реального» Гротштейна. Если мать опосредовала этот опыт эмпатично и адекватно, помогла внутренней переработке этой травмы через игру и готовность использовать свое воображение в ответ на чувства и фантазии девочки, то присутствие фигуры ангела-хранителя, обеспечивающее мифопоэтическую матрицу для души, скорее всего, было временным. Наверное, в итоге он вернулся в бессознательное и слился с бессознательным фоном. Однако в том случае, если мать погрузилась в свою собственную тревогу и депрессию на несколько дней или недель, то ангел мог превратиться для ее дочери в постоянное психическое присутствие и заменял бы собой реальность, а не смешался бы с ней, как это обычно происходит в переходном пространстве. В этом случае фигура ангела способствовала бы инкапсуляции травматического опыта, так что ощущения, аффекты и идеи, связанные с травматическим переживанием, оказались бы изолированными от нормальных процессов запоминания. Постепенно он превратился бы в ангела тьмы и, в конечном счете, взял бы на себя управление диссоциативными процессами в психике ребенка. В главе 3, в которой мы обратимся к сюжету нисхождения в Ад в первой части «Божественной комедии», я приведу яркий пример такого «падшего ангела» и результатов его разрушительной активности во внутреннем мире.

Я вспомнил об этом случае здесь, в начале моего повествования, потому что он является хорошей иллюстрацией основной идеи этой книги о важности сохранения в поле зрения двойной перспективы – духовного и материального – в шокирующих ситуациях, подобных описанной в этом примере. Возвращаясь к нашей эскимосской маске «Сказителя» из введения (рисунок 1.1), можно сказать, что такая позиция означает одновременное сосредоточение взгляда, направленного и вовнутрь, и вовне – «бинокулярное» видение. Только оставаясь на такой парадоксальной позиции, мы можем в полной мере получить доступ к таинству, открывающемуся в подобных случаях. Винникотт настаивает на том, что когда ребенок одновременно создал образ материнской груди и обнаружил реальную грудь, то далее возникает «договоренность между нами и ребенком о том, что мы никогда не спрашиваем его: «Ты сам создал или получил это извне?» (Winnicott, 1971: 12). Мы никогда также не спросили бы травмированную девочку из описанного выше случая, «встретила» ли она ангела как фигуру внешнего мира или «создала» его во внутреннем? Такой вопрос был бы насилием над душой, потому что поставил бы под угрозу промежуточное пространство, мифопоэтическую матрицу, где человеческая душа находит посредника, помогающего ей расти и развиваться. Из этой матрицы вырастают все существенные истории, а душе нужна история – резонансный образ – то, что соответствует ее собственной биографии.

Посещения в момент умирания

В следующих примерах приведено описание околосмертного опыта двух детей, когда каждый из них решал вопрос о жизни и смерти в присутствии и при помощи удивительных существ, которые уверили детей, что у них есть выбор относительно жизни в этом мире. В обоих случаях история такого присутствия хранилась ото всех в секрете как личная тайна из опасения, что другие люди их высмеют и посчитают «сумасшедшими». Рассказ другому человеку о том, что с ними произошло, когда они были близки к смерти, сам по себе оказал целительное воздействие на них.

Дженнифер и ангел

Маленькая девочка, которую я называю здесь Дженнифер, стала моей пациенткой, будучи уже взрослой. С большой горечью она вспоминала место на школьной детской площадке, где она сидела в стороне от других детей, когда поняла, что она «разбита». Ей было всего восемь лет. В течение двух лет она подвергалась регулярному сексуальному насилию со стороны сводного старшего брата, который угрожал покалечить ее, если она скажет кому-либо о том, что он с ней делал. Она ощущала себя изменившейся, другой – поврежденной, не в состоянии принимать участие в играх, преступным образом лишенной невинности, сломанной. Мы могли бы сказать, что ее сердце было разбито. Это так и было, но она смогла почувствовать свою печаль из-за этих утрат лишь намного позже, в терапии. А пока она чувствовала себя «плохой», диссоциированной, отвергнутой и чужой в этом мире, который, как ей казалось, другие дети осваивали без труда. Это отчуждение было двойным – от людей во внешнем мире и от себя самой. Если раньше она была «в гармонии» с собой, играла и росла, как обычный ребенок, то после сексуального насилия она была «не в ладах» с собой, «отстраненной» от себя, расщепленной надвое. Одна ее часть наблюдала, упрекала, критиковала и сравнивала ее с другими, а другая была полна стыда, с тревогой пыталась быть как все. Ее сущностная часть, по которой она знала, какая она есть, – самая сердцевина ее личности – скрылась, ушла в такие глубины, что она потеряла контакт с ней. Она упорно преодолевала трудности жизни, проживаемой ей лишь наполовину, но что-то главное теперь в ней отсутствовало, и она не могла понять, что же это было, чего ей не хватало.

Когда Дженнифер выросла и начала терапию со мной, она как-то сказала мне, что когда-то давно потеряла свою душу. Она сообщила, что у нее бывали мимолетные состояния, когда душа возвращалась, если она в одиночестве рисовала в своей студии или бывала одна на природе, но большую часть времени она чувствовала себя лишенной внутренней ценности и была убеждена в своей неполноценности – в собственной «плохости». Она ужасно страдала, и большая часть этих страданий была из-за едкой самокритики и стыда за себя, которые никогда не смягчались, даже если она находила в своем окружении любовь и признание. Как будто душа покинула внутреннее пространство, и ее место занял мрачный глумливый дух, ментальная сущность, которая все отвергала, наполняя ее отчаянием и безнадежностью. Шли годы, и она чувствовала себя все более и более сломленной, все чаще и чаще «неудачницей» по сравнению с другими, обстоятельства ее жизни все чаще вызывали у нее горькую обиду и ощущение себя жертвой. Она выжила, но не жила. «Я должна постоянно придумывать себя, кем я являюсь, – сказала она мне позже, – у меня не получается просто быть такой, какая я есть на самом деле. Как будто я лишена права вести жизнь так, как это «делают» другие люди, у которых такое право есть… я всегда должна быть для кого-то или служить чьим-то целям».

Терапия предоставила ей пространство, в котором она смогла приступить к составлению и изложению своей подлинной истории, и это уже не было ложной историей жертвы-преступницы, наполненной самообвинениями, которую нашептывали ей исподтишка ее внутренние «голоса», или то, что Корриган и Гордон назвали бы «патологический ум-как-объект» (Corrigan, Gordon, 1995). Однако появление подлинной истории сопровождалось сильным сопротивлением Дженнифер из-за чувства горя, которое стало овладевать ей по мере того, как она позволяла себе чувствовать сострадание к той беспомощной и растерянной маленькой девочке, которой она была, когда началось сексуальное насилие над ней. Одно из воспоминаний, которое укрепило ее сострадание к самой себе, было связано с «посещением». Ей было 7 лет, когда она ощутила «присутствие света»; она понимала его как присутствие ангела, представляющего позитивную, интегрирующую сторону духовного мира, и как силу, поддерживающую ее волю к жизни.

Она была при смерти и лежала на каталке в шумном зале реанимации в больнице. У нее был разрыв кишечника после насильственного полового акта, совершенного сводным братом. Вдруг она услышала фразу, брошенную одной из реанимационных медсестер: «Особо не старайся, ей все равно не выкарабкаться». Она вспомнила, как теряла сознание, через силу вдыхая сладкий запах эфира, как обещала себе, что будет жить вопреки им и докажет, что они неправы. Потом она очнулась в узком коридоре больницы и ощутила, что знакомая боль, сопровождавшая ее так долго, сменилась тупой болью от плотных бинтов. Она спрашивала себя, знает ли кто-нибудь, что она находится здесь и еще жива, несмотря на их прогноз. Наконец ее переместили в палату, где находился еще один ребенок. Лежа на спине, она осмотрелась и увидела, что этот другой красивый и белокурый ребенок сидит на кровати и рисует что-то мелками из коробки, похожей на ту, которой она пользовалась в школе. Именно тогда у нее появилась мысль, что, возможно, есть еще причины продолжить борьбу. Она прикрыла глаза, но образ больших и ярких цветных мелков остался с ней, побуждая рисовать. «Можно мне порисовать? – спросила она. – Я хочу раскрашивать». Ее настойчивость впечатлила медсестер, они разрешили ей попробовать. Она стала их «маленьким чудом» и «чудесным исцелением». Но ее восстановление на этом не закончилось.

Несколько месяцев спустя в жутко холодный зимний день она была одна в мрачном пространстве вне времени, изолированная от окружающего мира лихорадкой и болью из-за рецидива перитонита. Она лежала в постели, то засыпая, то просыпаясь, зная, что с ней все не так, как надо, что ей все хуже вопреки заверениям окружающих, что она выздоравливает. Она была наедине с этой тайной. Сбоку лежало то, что осталось от Рождества, которое прошло без нее. Это была жестяная коробка с акварелью. Ей едва хватало сил держать в руках свое сокровище, но она провела утомительный день, изучая каждый цвет. Каждый из них был подобен прекрасной жемчужине, полной возможностей даже теперь, когда жизнь ее угасала. Она подумала: «Зачем это мне теперь?».

Рядом с ней, справа, появился ангел, испускающий мягкое бело-желтое сияние. Ни мужчина, ни женщина, он был одновременно и жутким, и замечательным, и каким-то удивительно знакомым. Без лишних слов, спокойно и заботливо эфирный посланник заявил: «Тебе не нужно продолжать все это; все будет хорошо, если ты уйдешь сейчас». Он сделал паузу и продолжил: «Если решишь остаться, будет нелегко».

Дженнифер помнит, что в тот момент было так заманчиво уйти и так легко: для этого нужно было всего лишь не звать никого на помощь. Но пока она мучительно размышляла, взгляд ее скользил по коробке акварели и остановился на ярко-красном цвете (роза марена). На нее нахлынула тоска. «Я должна использовать этот цвет, – подумала она. – Как я могу уйти и не порисовать им? Я должна остаться, чтобы рисовать – использовать эти краски». Не осмеливаясь взглянуть прямо в сторону ангельского сияния, она сказала своему посетителю, что знает, что должна остаться в живых.

В тот краткий миг тихого покоя и благодати Дженнифер знала, что ее нашел и поддержал благой разум, запредельный для ее я. Посещение ангела принесло с собой знание и умиротворяющее чувство принадлежности чему-то большему, чем она сама.

Теперь она знала, что ей делать, и это имело смысл и значение в большом плане мироустройства. И хотя тогда она этого еще не знала, ее страсть к цвету, которая помогла ей сделать этот выбор в пользу жизни, останется с ней навсегда и приведет ее к карьере художницы.

Несмотря на невыносимую боль в детстве и на почти полную утрату надежды, Дженнифер обладала привилегией видеть что-то «за пределами мира сего», и это все меняло. Теперь у нее был свидетель ее одиноких страданий, и это изменило ее мировоззрение. Она испытала то, о чем античный поэт Эсхил говорил в «Агамемноне» (1957: 9, строки 179–183):

Неотступно память о страданье

По ночам, во сне, щемит сердца,

Поневоле мудрости уча.

Небеса не знают состраданья.

Сила – милосердие богов.

Моя пациентка закончила свою историю и заплакала: она никому не рассказывала ее в течение 50 лет. Она помнила, как принимала решение жить, и это убеждало ее, что она способна это делать. Тот факт, что этот ангельский дух посетил ее и застал в «болезни к смерти», а потом позволил ей узнать, что есть бо́льшая история ее жизни, больше, чем то, что мог понять семилетний ребенок, а именно то, что с ней «все будет хорошо», если она перестанет сопротивляться и просто соскользнет в смерть. Это глубоко ее тронуло. Ее рассказ глубоко тронул и меня. В комнате возникла атмосфера своего рода мудрой проницательности и душевной глубины, которая изменила нас обоих.

Комментарий

Если мы попытаемся объяснить опыт моей пациентки, понимая его теоретически как мост, соединяющий «два мира», признавая реальность и психики, и духа, то получится следующее. Сексуальное насилие со стороны сводного брата Дженнифер было событием, разбившим ее жизнь на до и после, переживанием, опустошившим ее душу и, по определению, травмирующим, так как оно превосходило все интегрирующие возможности ее незрелого Эго. Ответом психе на травму сексуального насилия была диссоциация этого опыта, то есть к его исключению из непрерывного процесса развития эго-идентичности. С этого момента переходное пространство (Винникотт) становления ее личности было перекрыто. Теперь ее жизнь продолжалась, но в ней образовалась брешь, разрыв в развитии Эго (она называла это: «я была разбита»). Мы можем представить себе, что через эту брешь ушел некий живительный дух, который она называла своей «душой». Этот дух улетучился из существовавшей ранее целостности психики и тела и исчез в неизвестном направлении. Однако через тот же самый разрыв в самый мрачный момент своей жизни, когда она почти лишилась надежды, она увидела отсвет «присутствия», фигуру ангела, заботящегося о ней и участвующего в создании истории ее жизни.

Этот ангел, по-видимому, поддерживал бытие Эго Дженнифер даже в самые мрачные часы, присутствуя, когда рядом с ней не было ни одного человека. Дженнифер знала, что никто из людей не мог контейнировать ее слезы. Она не могла психологически переработать свою травму ни с кем из своей семьи или друзей. Однако при этом она чувствовала, что за ней кто-то присматривает и сопровождает ее, оставаясь на пороге другого мира, и этот кто-то будет с ней до тех пор, пока она не встретит в этом мире человека, который сможет его заменить.

Так как душа, по-видимому, представляет собой оживляющую сущность или истинное я в центре каждой личности, утрата души лишает мою пациентку всяческих жизненных сил, когда она чувствует себя полуживой, онемевшей или замороженной, не способной к активной, творческой жизни, отчужденной, фрагментированной и подавленной. В психотерапии она надеялась заново почувствовать себя живой, и мы вместе с ней пытались создать безопасное пространство для возвращения души. Это происходило постепенно, когда она ощущала себя в безопасности в созданном нами пространстве. В нем она находила в себе смелость признаться в отчаянной потребности в другом, которую чувствовала всю жизнь и всегда стыдилась ее.

Некоторые важнейшие моменты нашей работы были крайне неприятны для Дженнифер. Они были связаны с моими интевенциями, в которых я конфронтировал ее с ее защитным заискиванием, ее «взрослым» способом оградить себя от осознания того, что она на самом деле переживала в глубине себя – от чувств, которые, по ее убеждению, делали ее в глазах других раз и навсегда дефектной, неинтересной или больной. Я должен был терпеливо искать путь в лабиринте ее «предъявляемой личности» к внутреннему аффективному ядру, которое было ради безопасности скрыто от мира. Неудивительно, что за показной вовлеченностью в поверхностную беседу скрывалось ее твердое мнение о собственной дефектности, о том, что никто не может ее полюбить, и ее базовое убеждение, что она «испорченный товар». Это убеждение сохраняло свою действенность из-за сурового, тиранического интроекта, который говорил ей: «Не дай ему видеть, насколько ты больна; не говори сама – это будет ошибкой; оденься по-другому, ты выглядишь нелепо; это не может быть твоим – у тебя все равно отберут; ты слишком толстая, чтобы быть привлекательной для мужчины!» и так далее. Мы встретимся с такой внутренней фигурой – «обратной стороной» ангела-хранителя Дженнифер, в ряде случаев представленной в главе 3 в образе «демона».

Тиранические негативные голоса в системе самосохранения Дженнифер не могли быть ясно ею услышаны, потому что были эго-синтонными. Они говорили то, что, как она думала, было «правдой» о ней. Мои уверения в обратном ничего не меняли, потому что внутренний тиран всегда бил все хорошее своими козырями. Даже малейшие признаки ослабления интереса с моей стороны, если я опаздывал, отвлекался или даже если между нами возникали моменты тишины, усиливали ужас и демонические проекции. Ей казалось, что я уже «устал от нее» и «собираюсь закончить терапию с ней, потому что она мне надоела». Единственному человеку, которому она смогла рассказать свою историю, она, вероятно, «наскучила, и он отказывается от нее».

Постепенно, по мере того, как мы прорабатывали разрывы контакта и восстанавливали наш раппорт, открылось пространство между ее наблюдающим Эго и внутренней «системой» интерпретации. В этом пространстве нашлось место для печали, и она стала плакать, когда рассказывала о своих переживаниях. Что-то подлинное появлялось между нами, а ее воспоминание и рассказ о том моменте в детстве, когда ей явился ангел, и о том, как она сделала выбор в пользу жизни, привел нас к гораздо большей близости, чем все, что было в терапии до этого. Эта близость каким-то образом объединила нас вокруг трагедии ее раннего детства. Я имею в виду здесь не типичную историю жертвы и преступника, а объективную трагедию ее жизни (и, в конце концов, триумф). Разделив друг с другом эту глубинную реальность, мы прикоснулись к «Великой Истории»[16], лежащей за пределами ее личной истории: это был тот уровень ее переживания, где она участвовала в трагедии (и в триумфе) человеческой жизни как таковой с той долей тьмы (и света), которая пришлась на ее собственную жизнь.

Признать себя причастной общечеловеческой трагедии – это совсем иное, чем чувствовать себя ошибкой рода человеческого. Дженнифер теперь понимала, что есть нечто большее, чем сумма ее внешних успехов и неудач. Какая-то часть ее личности была связана с чем-то бо́льшим, и, когда она рассказывала свою историю об ангеле, это «что-то большее» было в комнате между нами. Мы знали это, потому что неописуемое чувство нахлынуло на нас обоих и пространство заполнилось чем-то благословенным. Дженнифер поделилась со мной, что ей показалось, что рассказывание этой истории каким-то образом помогло ее душе вернуться.

Подобно магниту, притянувшему другие жизнеутверждающие энергии в ее внутреннем мире, рассказывание истории об ангеле пробудило целый ряд воспоминаний о раннем детстве, о которых Дженнифер до сих пор не говорила. Среди них, например, был тот факт, что до того, как началось насилие, она была боевой девочкой – лидером в неформальной детской иерархии. Она, бывало, защищаясь от детей, которые плохо поступали по отношению к ней, щипала их. Кроме того, она любила танцевать и совсем заиграла пластинку с сюитой из «Щелкунчика», танцуя в подвале дома в балетном костюме. Даже когда насилие уже началось, она еще могла почувствовать себя в безопасности в местной церкви, где пела в хоре. Она вспомнила, как ощущала облегчение, слыша, что Иисус любит ее, даже если она плохая. Она рассказала мне о своей молитвенной жизни: когда она хотела убить себя, то молилась о помощи и часто получала ответ на свои мольбы. Она вспомнила, что ей будто было сказано: «Ты можешь убить себя, если тебе так надо, но дай себе еще несколько недель… дела пойдут лучше».

Одна история была об особом сакральном месте на покинутой ферме по соседству – на склоне холма, куда она всегда приходила в марте, в любую погоду. Дома она замыкалась в отупляющей изоляции, а в солнечные дни украдкой уходила прочь, в свое особое местечко в поле. Холодный ветер колол ей руки, но там она могла быть едина с красотой окружавшей ее природы. В это защищенное место она приносила свои слезы матери-земле, которая могла утешить ее солнечным светом и тишиной. Именно в этом особом месте она пообещала Богу, что, если он позволит ей жить, она посвятит свою жизнь помощи другим детям, которые пострадали так же, как она.

Все эти воспоминания были частями развертывающейся истории, которую Дженнифер рассказывала мне и себе. Теперь ее история содержала два компонента – «два глаза», глядящих на внутренний и внешний мир, тогда как поначалу ее рассказ был одномерным, содержал лишь факты, но не душу. Конечно, этот интегрированный нарратив возник не сразу, при этом было много обходных путей и отступлений в регрессию, но история, которая возникала в результате наших совместных усилий, в целом более соответствовала истине, была более глубокой и осмысленной.

Дженнифер также сообщила мне о своих переживаниях «выхода из тела», имеющих непосредственное отношение к духовно-психологической точке зрения, которую мы приняли в этой книге. Вот что она сказала:

Когда я была близка к смерти и парила над своим телом в палате реанимации, возникло ощущение безразличия и покоя… беспристрастности… вижу тело подо мной. Промелькнула мысль: «Почему бы не покинуть его насовсем?». Но в то же время я боялась потерять свое тело из виду… Я не хотела этого. Наряду с этим, было ощущение связанности с чем-то бо́льшим, чем я сама. Было своего рода сознание другой стороны, более широкое… я не знаю, как сказать. Я думаю, это могли быть «прошлые жизни»… возможно… как будто что-то собирает сознание из прожитых жизней… было большее понимание, подобное взрослому состраданию к миру. В ту ночь я чувствовала, как мне жаль моих родителей. Мое сострадание не знало границ.

Этот рассказ, несомненно, созвучен некоторым размышлениям Уильяма Джемса в его Гиббертовских лекциях, прочитанных в Манчестерском колледже в 1908 году. Эти высказывания были неизвестны моей пациентке. Вот что говорил Джемс:

Многочисленные факты касательно разделенной или расщепленной человеческой личности, которые добыты гением некоторых медиков, таких как Жане, Фрейд, Принц… и другие, – феномены автоматического письма и речи, медиумизма и «одержимости» – эти аномальные или сверхъестественные факты [я считаю] позволяют уверенно предполагать, что возможно существование высшей «периферии сознания» (co-consciousness). Я сомневаюсь, что мы сумеем когда-либо понять некоторые из этих фактов, если прямо не воспользуемся концепцией Фехнера о великом резервуаре, в котором собирается и хранится память землян. Когда порог снижается и клапан открывается, обычно закрытая информация из этого резервуара проникает в разум исключительных людей среди нас… Я полагаю, что можно утверждать, что случаются религиозные переживания особого рода, которые с достаточной вероятностью указывают на связанность нашего сознания с более широким духовным окружением, от которого обычно отрезан обыкновенный благоразумный человек (а только такого человека принимает во внимание так называемая научная психология).

(James, 1977: 134–135)

Впечатляет сходство между опытом Дженнифер и идеей Фехнера о том, что может существовать измерение сознания, выходящее за пределы времени и пространства и содержащее общую память наших предков. Оно также напоминает о размышлениях Ференци (см. выше) о проявлениях поразительной мудрости Орфы у его пациентки RN и согласуется с юнговской идеей о существовании коллективного бессознательного за пределами личного бессознательного.

Нарциссические черты Дженнифер в начале нашей работы, то есть ее почти полная идентификация с самопрезентацией, и то, каким образом ее заменила способность соединиться со страданием своего подлинного я, с внутренней печалью, обнаруживает некоторые интересные параллели с духовно-психологическим сочинениями Кьеркегора. Он называл нарциссическое состояние эстетическим. По его словам, эстетический индивид живет в полностью бессознательной непосредственности, «запутавшись во внешнем и временном, «в тревожном опасении, что Вечность может прорваться и напомнить ему, что вся его жизнь есть ложь» (Kierkegaard, 1972: 183). Неспособный ни перед кем раскрыться, он также не может любить; следовательно, его жизнь пронизана бесконечной меланхолией и отчаянием – «истерией духа» (Kierkegaard, 1972: 193). В таком состоянии Кьеркегор видит только одно средство спасения – акт отчаяния. Для него этот момент является началом подлинной этически-религиозной жизни. В этом акте капитуляции и с его помощью человек (как это ни парадоксально) выбирает себя или, вернее, получает себя:

И когда все вокруг человека затихает, становится торжественным, как ясная, звездная ночь, когда душа остается в одиночестве в целом мире, – тогда перед ней является не какое-то выдающееся человеческое существо, но сама вечная Сила, тогда небеса как бы раскрываются и «я» выбирает самое себя, или, точнее, получает самое себя. Тогда душа видит высшее, то, что не способен увидеть никакой смертный взор, она видит то, чего больше никогда не сможет забыть, – тогда личность получает рыцарское посвящение, которое облагораживает ее навеки. При этом человек вовсе не становится кем-то отличным от того, что он представлял собою прежде, но он становится собою; самосознание внезапно складывается воедино, и он уже стал собою.

(Kierkegaard, 1972: 181)

Этот прекрасный параграф отражает убежденность Кьеркегора, что человеческое я является синтезом конечного и бесконечного, временного и вечного, свободы и необходимости. Незнание этого приводит к своего рода «истерии духа» или «болезни к смерти», которая погружает человека в одномерную внешнюю жизнь (нарциссизм), ведущую в никуда. Парадоксальным образом акт подлинного отчаяния – трагедию безвинного человека, которую стала признавать Дженнифер, – нес в себе намеки на невыразимое – свет, теперь проникающий через разлом и полностью признанный. К. Г. Юнг прошел через подобный опыт глубинного коллапса Эго с последующим обновлением жизни. Мы проследим юнговский путь во тьме в главе 8.

Околосмертные встречи с ангелом света

Следующий рассказ об околосмертном опыте попал в поле моего зрения в 2004 году после моей лекции на тему «Травма и душа» на конференции по религии и психологии, профинансированной квакерской группой Восточной Пенсильвании. В конце третьего дня конференции я отвечал на вопросы небольшой группы участников, которые ожидали индивидуальных бесед со мной. Мужчина средних лет подошел откуда-то сзади и сказал, что моя лекция вызвала в нем воспоминания о том, что было им забыто в течение многих лет. Это случилось, когда ему было 17 лет. Он начал рассказывать историю, потом с сомнением огляделся вокруг и сказал, что его история может оказаться «слишком странной». Другие люди в нашей небольшой группе почувствовали деликатность ситуации и потихоньку отошли прочь, оставив нас вдвоем.

Тогда Р. Диксон Белл рассказал мне сокращенную версию своей истории. Когда он закончил, я спросил его, записывал ли он когда-либо эту историю, а он ответил «нет». Я дал ему свой адрес электронной почты и предложил, если он захочет, записать историю полностью – это было бы способом отдать дань уважения тому, что было очень важно для него. И это может быть важно для других. Несколько дней спустя я получил по почте историю во всех ее подробностях с разрешением частично использовать ее для публикаций. Рассказ о том, как складывалось наше взаимодействие с ним в связи с этой историей, он позже опубликовал в местном квакерском журнале (Bell, 2006: 18–19).

Когда г-н Белл был подростком, у него было острое заболевание – серьезная инфекция средней части передней перегородки правого носового хода. Инфекция разъела носовую перегородку и ослабила один из артериальных сосудов мозга, который периодически разрывался, угрожая смертью от кровоизлияния. Он был в школе, когда артерия прорвалась, и он сразу же был отправлен в больницу, где попал под опеку опытного отоларинголога, на счету которого было множество успешных операций синусового прохода. Первоначальный прогноз был благоприятным.

Помимо постельного режима и постоянного мониторинга, проводились рутинные инъекции каждые четыре часа. Дни шли, а состояние г-на Белла необъяснимо ухудшалось. Он чувствовал, что слабеет. Вот история, рассказанная им самим:

Я бы сказал, что мое состояние ухудшалось и становилось отчаянным. Я заметил, как отводил глаза мой врач, как напряженно молчали мои родители, как у медсестер вдруг пропадал голос, когда они подходили ко мне. Моя больничная койка становилась смертным одром… Внезапно я ощутил себя плывущим по бескрайней бархатной тьме, абсолютно черной и комфортной. Я плыл и видел все вокруг, ликуя от свободы. Я изучил все пространство сферы, внутри которой оказался. Она была совершенной, за исключением малюсенького пятнышка прямо передо мной. Этот, так сказать, светло-голубой пиксель мешал полноте восприятия этой тьмы как прекрасной и успокаивающей. Это пятнышко раздражало меня и притягивало мое внимание. Я ощутил, что меня тянет к нему с огромной силой и скоростью. Свет нарастал. Я понял, что это было лучом, проходящим через портал, похожий на открытую сводчатую дверь. Свет был ярко-белым с голубоватым оттенком.

Внезапно я оказался внутри, прямо передо мной был источник света. Надо мной возвышалась фигура без шеи и конечностей, и ее тело было укрыто облакоподобным одеянием, простирающимся от головы, одеянием, которое ниспадало и становилось частью облакоподобного пола. Свет исходил из «его» глаз (хотя гендерные местоимения тут неуместны). Глаза были его единственной явной чертой, и я удивился, что без боли могу смотреть прямо в них. Я моментально наполнился чувством, что объят этим существом целиком: я понял, что кем или чем бы он ни был, он любил меня безмерно, как никто на земле не может любить. Я повернулся направо, на девяносто градусов; его глаза следовали за мной. Какая-то часть меня хотела видеть портал, через который я только что прибыл. Его уже там не было. Лишь слева за фигурой был небольшой шаровидный протуберанец, который я принял за куст. Как и все остальное, он был ярко-белого цвета с голубоватым оттенком.

«ТЫ…» Слово ворвалось в меня громовым раскатом. Что-то очень новое и освежающее пришло ко мне прямо из горнил творения. Оно заполнило меня всего. Я понял, что это слово просто возникло, а не было услышано мной. Это означало, что прекрасную часть меня можно было назвать лишь этим словом «ты». Я упивался полнотой смысла этого слова, мне передавалось его совершенство. Я был слит с этими глазами…

«МОЖЕШЬ…» Снова открытие. Музыка начала времен. До сих пор я никогда не слышал ее, никогда не считал абсолютную свободу выбора самым истинным значением этого «можешь».

«ОСТАТЬСЯ…» Слоги этих слов внедрялись в мою голову. В каждом было обещание полного знания…

«…ИЛИ… ТЫ… МОЖЕШЬ… ВЕРНУТЬСЯ»

Образы моих родителей переполнили меня неописуемой скорбью. Печаль на пороге ухода нарастала во мне. Затем все поглотил гнев. Гнев был направлен на то место внутри моего черепа, где было кровотечение. Взрыв гнева, полного энергии и жара. Я знал, что именно я выбрал…

Я проснулся посреди ночи, и мне было лучше. Три дня спустя я вышел из больницы. Мой врач был поражен.

Позже (мне было всего семнадцать лет) я прочитал самоотчеты людей, имевших околосмертный опыт. Мне было знакомо то, что они видели. Я не любитель рисковать, но с того дня я больше не боялся смерти… И я никогда не забывал мгновения, пережитые мной на больничной койке, когда я был очень больным подростком в марте 1966 года.

В написанной позже статье в квакерском журнале г-н Белл размышляет о своем решении рассказать мне эту историю после той лекции.

Вообще-то я никогда не чувствовал себя так хорошо, как после того, как подошел к кафедре и поделился кое-чем личным. Тяжкий путь к кафедре доктора Калшеда привел меня к одному из самых освобождающих переживаний в моей жизни. Часть моей души, которую я прятал, смело вышла и заняла место под ярким солнцем в мире. Мир и глазом не моргнул. Самое важное, что в той духовной встрече я чувствовал, как нарастают интимнейшая безопасность и невыразимая любовь, становясь надежной и доступной частью моей персоны.

После разговора с Дональдом Калшедом я оказался слишком взволнован, чтобы уснуть, и пошел прогуляться по кампусу в Ливанской долине. Почти сразу я заметил, что шпиль часовни купался в ярко-белом свете с голубоватым оттенком. Я улыбнулся, зная, что уже бывал в таком месте, где давным-давно сияющий ангел зажег внутренний свет моей души.

Комментарий к двум предыдущим случаям: выбор жить

В двух предыдущих историях примечательным является то, что и Дженнифер, и г-ну Беллу их заботливые ангелы предложили сделать «выбор». Этот выбор, видимо, мобилизовал их волю к жизни. В случае Дженнифер это выразилось в «позитивном» стремлении рисовать ярко-красной краской, как маленькая девочка, которую она увидела в больнице. В случае г-на Белла выбор мобилизовал у него осознание глубокой привязанности к своей семье и скорби, которую будут чувствовать его родители, если он умрет. Из глубин его существа возник резкий протест против его недуга. В каждом из этих двух случаев решительный выбор в пользу продолжения жизни происходит в ответ на участливое присутствие ангелов и слов, которые они произносят, обращаясь к умирающим детям.

Невилл Симингтон, австралийский психоаналитик, подчеркивал важность этого момента выбора жить. Он называет это выбором в пользу «дарителя жизни», под которым он понимает таинственный внутренний объект, состоящий из аспектов я и внешнего объекта, поддерживающего жизнь. «Даритель жизни» начинает свое существование, только если мы выбираем жизнь. Симингтон говорит, что многие моменты в жизни ставят перед нами эту экзистенциальную дилемму – выбрать или отвергнуть «дарителя жизни». Это акт веры. Если даритель жизни отвергнут, результатом является уход в себя и некоторые формы патологического нарциссизма (см.: Symington, 1993: 3).

Симингтон имеет в виду, что решающим фактором в том, возьмут ли верх над жизнью человека примитивные психологические защиты и приведут ли они к нарциссизму, является не детская травма, а реакция индивида на травму – сможет ли он все-таки выбрать «дарителя жизни» перед лицом невыносимой боли. Очевидно, что в обоих случаях, описанных выше, этот выбор был сделан, и мы можем себе представить, что ангельское присутствие помогло им обоим сопротивляться сползанию в защитное забвение, возможную смерть, выбранную вместо жизни.

Развивая дальше эти идеи, мы можем сказать, что заботящийся ангел каждого из них, видимо, предоставил «бо́льшую» историю – матрицу смысла, которая простирается за пределы их Эго, привязанного к травме. Так, после встречи Дженнифер с ангелом у нее появилась уверенность, что она находится здесь ради бо́льшей цели, что у нее есть какая-то «миссия», до этого ей неизвестная, и переживание чистой красоты ярко-красного цвета помогло восстановить ту мифопоэтическую матрицу (включающую искусство), которая делает жизнь одушевленной. Это позволило ей выбрать жизнь, даже если это, несомненно, означало большее страдание. Больший смысл явился на мгновение и Дженнифер, и г-ну Беллу, и их души вернулись в потенциальное пространство «между мирами». Таким может быть, по крайней мере, одно из объяснений расширившегося ощущения полной смысла жизненности, появившегося после встречи с неординарной реальностью.

Дева Мария как ангел-хранитель

Молодая женщина, пережившая инцест, была у меня в анализе уже около двух лет, когда стали восстанавливаться воспоминания третьего и четвертого года ее жизни. Каждое воскресенье, когда мать уходила в церковь, отец, пьяный с утра, уводил ее из спальни в подвал, ритуально шлепал ее, а затем, мастурбируя себе, пальцами проникал в ее влагалище. Появление этих воспоминаний вызывало резкое усиление тревоги, у пациентки мутнело в глазах и возникало ощущение, будто бы комната начинала вращаться, поэтому наши возможности исследования этих воспоминаний были весьма ограничены. По мере того как мы медленно продвигались в работе с этим материалом, постепенно становилось понятно, что эти воспоминания были организованы странным образом, все они содержали описание сцен с позиции наблюдателя, находящегося «наверху», иными словами, часть ее личности была диссоциирована и, покинув тело, наблюдала со стороны то, что отец проделывал с ее телом. Однажды на сессии я произнес вслух вопрос, «где» пребывала она сама во время этих диссоциативных эпизодов. Она задумалась на мгновение и затем разрыдалась, после чего с волнением сказала: «Я была на руках у Богоматери». Затем она рассказала, что Богоматерь – она всегда была в одеянии голубого цвета – неизменно предоставляла ей внутреннее убежище в невыносимые моменты, которые ей довелось пережить в детстве.

В этом убежище то, что осталось от личностного духа моей пациентки, обретало безопасность, происходило контейнирование, которого не было в ее реальной жизни в отношениях с реальной матерью. В этих видениях Богоматерь выступала как даймоническая и нуминозная фигура, была ангелом-хранителем, одним из персонифицированных «присутствий», принадлежащих мифопоэтическому базису психе. Она принимала молитвы моей пациентки и оберегала ее целостность во время кризиса – это был трансперсональный контейнер в отсутствие индивидуального.

Мария и младенец на высоте 25 000 футов

Я рассказал эту историю группе психотерапевтов в послеобеденное время на семинаре по травме. Женщина по имени Катарина подошла ко мне в перерыве и сказала, что моя история о «Богоматери» вызвала в ней давно забытые воспоминания о детстве. Из ее глаз текли слезы, когда она кратко рассказывала мне свою историю. Некоторое время спустя я получил от нее письмо по электронной почте, которое содержало рассказ о тех событиях ее детства. Письмо начиналось так:

Уважаемый д-р Калшед, ваши слова стали долгожданным солнечным теплом, растопившим еще один покров моей души. Как вы знаете, теперь это приумножило свет во мне, мое понимание и свободу. Это очень раскрепощает и волнует. Спасибо! Я только однажды и очень давно рассказывала эту историю и была тогда поражена последующим прорывом своих чувств и ощущением освобождения. Большинство людей посчитали бы эту историю невероятной, так что я держала ее в себе. Спасибо, что Вы захотели выслушать и поверили, что это правда. Это позволило мне почувствовать себя не так одиноко.

Катарина родилась в Восточной Пруссии в начале Второй мировой войны. Ее отец ушел на войну, а матери пришлось работать в далеком городе, согласно военным директивам Гитлера. Девочка и ее старший брат жили с бабушкой по материнской линии. Оми (бабушка) была единственной постоянной фигурой в ее детстве, очень любящей и поддерживающей надежду. Вскоре бабушка по отцовской линии забрала брата к себе, и у Катарины не стало единственного товарища по играм. Когда Восточный фронт стал быстро приближаться к ним, она и Оми лишились дома. Ужасные слухи о массовых убийствах распространялись по всей Восточной Пруссии, как лесной пожар, и семья бежала на юг во Фрайберг.

Через три недели после своего прибытия войска союзников стали бомбить город. Катарина помнила свист падающих бомб, пожары, запахи и крики покалеченных и раненых людей. Три тысячи человек погибли за считанные минуты. Они спасались бегством назад в Восточную Пруссию. Беженцев преследовали русские пехотинцы, опустошающие города и села, убивая на своем пути всех немцев подряд. Три месяца спустя истощенные и бездомные, но живые они стали рабочими-мигрантами в Баварии, где могли обеспечивать себе жизнь работой на полях. Катарине было к тому времени пять лет. Война закончилась, все мужчины в семье умерли или пропали без вести. Мать нашла работу в Мюнхене, где вскоре познакомилась с американским солдатом и вышла за него замуж. А Катарина и Оми остались вдвоем в маленькой тихой деревне, где могли начать жить заново, хотя баварцы их и невзлюбили. Но это не имело значения. Им было достаточно друг друга. Вот история в ее собственном изложении:

Жизнь с Оми была прекрасной. Земля была тихой и зеленой. Запахи природы были яркими, полными надежд и умиротворения. Больше не было ни бомб, ни выстрелов из низко летящих самолетов, ни танков за нашей спиной. Больше не надо перешагивать через мертвых животных и людей. В Баварии у коров и коз, кур и свиней было много корма. Мы работали на фермах с утра до ночи. Я всегда была рядом с Оми. Она будила меня затемно, мы шли во флигель. Она подсказывала мне, как украдкой надоить немного молока у коров. Уже тогда я понимала, что она будила меня, чтобы накормить. Оми пела, пока мы собирали хмель, пока мы снимали жуков с картофеля, пока мы шили что-то для фермеров.

Где-то в это время я услышала, что моя мать уехала в Америку с солдатом. Через год меня отослали к ней и этому военному. Я не знала их обоих. Я не знала, что это означало – покинуть Оми навсегда. Я была в ужасе, но не плакала. Моей единственной ассоциацией со словом «самолет» было то, что с них сбрасывают бомбы. Мои ладошки будто примерзли к перилам металлического трапа, по которому мне надо было подняться в самолет, чтобы лететь в Америку. Человек в колючей униформе разжал мои руки и отнес меня внутрь военного самолета. Он посадил меня около окошка, где я и пробыла все 18 часов полета. Я не могла ни на кого смотреть, только в окно.

Самолет громко заревел, и меня вдавило в кресло. Я закрыла глаза и приготовилась умереть. Я не плакала, но хотела быть вместе с Оми, когда умру. Мне хотелось бы умереть вместе с ней в Восточной Пруссии. Когда я открыла глаза, то не поняла, где нахожусь. За окном были облака, и на одном из них – большом белом и с куполом – сидела Мария с младенцем Иисусом. Я не могла оторвать от нее взгляд, боясь, что она исчезнет. Она убаюкивала ребенка, прижимая его к себе, его голова лежала на ее груди. Ее одеяние было светло-синим, а ребенок, кажется, был в чем-то розовом.

Я не знаю, как ей удавалось быть вне самолета на этом огромном белом троне из облаков. Она была такой умиротворенной и так поглощена своим ребенком. Я почувствовала, как они любят друг друга. Они летели со мной всю дорогу, даже в ночной тьме я могла их разглядеть. Я думала только о них. Я старалась не спать, боясь, что они покинут меня. Я была так счастлива, что они были там. Если бы я позволила себе думать об Оми, я могла бы заплакать. Что тогда можно было сделать? Ничего. Так же, как на войне. Было бесполезно плакать о еде и тепле, когда этого не было ни у кого. Тот же самый человек, который занес меня в самолет, разжал мои руки, вцепившиеся в сиденье, и вынес меня оттуда. Я оказалась в Америке, а Мария с Иисусом остались там, на небесах, где мы ненадолго с ними встретились.

Эти образы были настолько реальными, что даже сегодня я уверена, что это был не сон или продолжение образа сновидения. Много лет спустя, когда я уже сама была молодой мамой, мой взгляд приковала к себе статуэтка в магазине «Холлмарк». Поза Мадонны и ребенка была той же самой, что и тогда. Теперь на Рождество она сидит в вертепе у меня дома в клубах ваты. Спасибо Вам за то, что Вы захотели услышать это и поняли, что это правда.

Вот замечательный пример того, как с помощью благотворных мифопоэтических сил психика удерживала замещающий образ души Катарины, когда ей угрожало полное уничтожение и всеобъемлющее одиночество во время этой болезненной, долгой ночи перелета в другую страну. Маленькая Катарина на своем пути в Америку знала, что слезы ей не помогут – она не могла разделить свою травму ни с кем из тех, кто был в самолете, и она не хотела плакать. Так что на этом опасном перекрестке ее душа, можно сказать, временно «зависла» вне ее тела, удерживалась в приковывающем взгляд прекрасном образе любви богочеловеческой матери и ее богочеловеческого ребенка.

Через разрыв, порожденный невыносимой болью, визионерскому и скорбящему я Катарины явился прекрасный образ и закрыл собой этот разрыв. Этот резонансный образ предоставил историю, «матрицу» двух миров, которая как-то сохранила ее душу живой или удерживала ее какое-то время, до тех пор, пока она не смогла создать свою новую историю в Америке, в которой было место, куда могла вернуться душа. Поддерживающая история/видение была архетипической, заменившей слишком болезненную в тот момент личную историю. Она включала в себя глубокое единение матери и ребенка, и это позволило Катарине установить глубокие отношения привязанности, пусть и с воображаемой фигурой, в тот момент, когда она была поглощена скорбью из-за отсутствия ее реальной любимой Оми.

Таким образом, через разлом, порожденный травмирующим потрясением, мы можем видеть отблеск некоторых таинственных «духовных» энергий и образы-процессы, которые и изумляют нас и наполняют благоговением. Опыт таких переживаний согласуется с убеждением Юнга в том, что мифопоэтические содержания нашего внутреннего мира (драматические персонажи бессознательного) и взаимодействия с ними являются не просто интернализацией чего-то внешнего, но присутствуют в объективной психике; иными словами, они являются гражданами двух миров – духовного и материального, коллективного и индивидуального.

Однако здесь возникает важный вопрос: являемся ли мы материальными существами, которые случайно соприкасаются с другим миром духовной реальности по ту сторону «завесы»? Или мы являемся духовными существами, страдающими в своем материальном существовании? Эта дихотомия является ложной. Ясно, что мы – и то, и другое. Именно поэтому мы пытаемся жить в том потенциальном пространстве, где находится подлинная история – между мирами, глядя открытым глазом вовне, а закрытым – вовнутрь.

Мистический опыт в ходе юнгианского анализа

Приведенное ниже мистическое переживание «мира, залитого светом» (Foster, 1985) примечательно тем, что случилось с женщиной за тридцать, которая зашла в тупик в ходе юнгианского анализа. Она отчаялась быть понятой своим аналитиком и приняла решение о прекращении анализа. Видимо, разрыв этих важных отношений открыл ей доступ к глубокому нуминозному переживанию. Есть признаки того, что травмирующие утраты в начале ее жизни могли сделать Женевьеву Фостер особенно уязвимой к подобным переживаниям, которые поднимались из глубин ее личности при случавшихся позже утратах. Ее очень интересное повествование, обсуждение которого приведено ниже, было опубликовано много лет спустя. В нем содержатся некоторые проясняющие рассуждения, которые приближают нас к пониманию таких переживаний и их возможной связи с травмой.

Г-жа Фостер описывает, как в раннем детстве она страдала после смерти сестры, эта смерть стала для нее травматическим событием, а потом из-за преждевременной смерти своего первого мужа, в браке с которым она была лишь три года. Она обратилась за аналитической помощью к юнгианскому аналитику, доктору Эстер Хардинг в Нью-Йорке, широко известной в то время. Первые несколько лет их совместной работы она оценивает как очень плодотворные. С помощью доктора Хардинг г-жа Фостер вновь обрела ощущение целостности своей жизни, снова вышла замуж, стала матерью двух детей и нашла работу преподавателя английского языка в местном колледже. Она также стала очень активно принимать участие в деятельности только что появившегося юнгианского сообщества в Нью-Йорке, в том числе в заседаниях Клуба аналитической психологии и связанных с ним учебных групп. Однако в ходе анализа в ее отношениях с аналитиком стали возникать конфликты, которые усиливались в течение ряда лет, пока не достигли пика непонимания. Вот как она описывает этот тупик:

Мне казалось, что некоторый материал, который я приносила в анализ, имел креативный смысл или креативное содержание, однако мой аналитик последовательно обесценивала и отвергала его… То, что мне представлялось творческим, было для нее «бредом анимуса», и, по ее мнению, я смогла бы продвинуться в анализе, только если бы пожертвовала своей убежденностью насчет креативности… Я понимала это так, что она пыталась помочь мне подчинить свое Эго в такой степени, что могла бы возникнуть более важная и бо́льшая ценность. Но этот путь был не для меня, и я сопротивлялась… Мы не ссорились, мы обе искренне пытались… однако рано или поздно я соглашалась с тем, что я сама в глубине души считала ложной интерпретацией, и это сужало мою личность, и мы уже анализировали не мою реальную, но некую гипотетическую личность.

(Foster, 1985: 7–8)

Наконец, г-жа Фостер, преодолевая внутреннее сопротивление, сказала своему аналитику, что она намерена прервать аналитическую работу с ней. Прекращать анализ было ужасно трудно, и это разрыв вызвал у нее очень сильную тревогу. Она не нашла у своего аналитика ни понимания, ни принятия этого шага. Но как бы трудно ни было, она была уверена, что этот поступок был необходим ей для сохранения ее базовой целостности как личности.

После этой сепарации в течение нескольких лет г-жа Фостер работала с другим аналитиком, который больше симпатизировал ее творчеству и оказался для нее намного более полезным. Однако спустя некоторое время, в частности после консультации с Юнгом, она решила вернуться к доктору Хардинг в надежде вернуть себе позитивные и негативные проекции, ранее сделанные на нее в переносе. К сожалению, вторая попытка была не лучше первой. Доктор Хардинг снова не одобряла то направление, куда она стремилась. Снова пришлось расставаться:

Наконец… я сказала ей во второй раз, что прекращаю свою работу с ней, в то же время выразив свою самую искреннюю благодарность за помощь, которую я ранее получила от нее… Я думаю, что как раз тогда она напугала меня, предрекая мне нервный срыв, если я прекращу аналитическую работу. У нее была очень хорошая интуиция, и, скорее всего, она ощутила мою необычную близость к бессознательному в это время, но она воспринимала лишь негативный потенциал этого.

(Foster, 1985: 35)

Вскоре после второго трудного разрыва г-жа Фостер стала переживать экстраординарные «посещения». Вот прямая цитата из ее опубликованного рассказа о том, что с ней происходило в то время:

Мы жили в Вейне, и я преподавала в колледже Брин-Мор. Должно быть, это случилось во время каникул, потому что я была дома в понедельник днем, а детей рядом не было. Я прилегла вздремнуть на диване в гостиной… Мне приснилась левитация; казалось, я висела в воздухе на высоте фута или двух над диваном. Однако в ходе моего замечательного юнгианского тренинга всегда подчеркивалось, как важно «стоять обеими ногами на земле», так что по-прежнему во сне я сказала себе, что так не бывает, и мне удалось притянуть себя обратно на диван. Потом был еще один фрагмент сновидения, что-то про то, как за спиной и вокруг меня хлопают крылья. Затем я проснулась.

(Foster, 1985: 42)

Психиатры того времени, да и сегодня многие из них назвали бы мое переживание галлюцинацией. В мистических терминах… это называют «интеллектуальным видением»… Открыв глаза, я не заметила ничего необычного, однако я знала, что в комнате со мной был кто-то еще. Вдруг я заметила нуминозную фигуру, стоявшую в нескольких футах передо мной, несколько левее. Между нами был взаимный обмен, двусторонний поток любви. Не было слов и звуков, свет заполнял все пространство. Был конец марта, всюду снаружи цвели кустарники. И в комнате, и за ее пределами мир был залит светом, сверхъестественным светом, который так часто описывают мистики и некоторые поэты.

(Foster, 1985: 43)

Видение г-жи Фостер длилось пять дней! Рядом с ней не было никого, с кем она могла бы поделиться тем, что с ней происходило тогда. Ее муж, предубежденный против религиозного опыта, подумал бы, что она окончательно спятила. Так как ее аналитик предупреждал ее о возможности психотического срыва, то все происходящее с ней вызвало у нее сильное беспокойство. Все же переживание было настолько хорошим, что она не могла не доверять ему. Она знала, что в этих обстоятельствах ей следует сохранять спокойствие и придерживаться обычного распорядка жизни, поэтому она продолжала заниматься повседневными делами, развлекалась с родственниками, ходила в кино с мужем и т. д., всегда и везде «в сиянии славы» (Foster, 1985: 44).

Насколько я помню, я спала как обычно. Как всегда, я занималась рутинными делами, хотя и была взволнована этими чудесными событиями, происходящими со мной. В детстве я была ребенком с богатым воображением, и быстро научилась скрывать свою внутреннюю жизнь от окружающих. На мое отношение к семье это практически никак не влияло. Я не стала говорить с ними иначе… но теперь я видела их [и все остальное вокруг меня] sub specie eternitatis[17], купающимися в этом божественном свете.

Даже сейчас… я могу сказать, что жизнь так и не вернулась [полностью] в свою прежнюю колею… [видение] изменило мою жизнь навсегда, и ценность того, что мне было позволено осознать в те несколько дней, для меня превосходит все остальное…

Я знала, что меня «сопровождали» и что Спутник пришел из области нуминозного. Через пять дней видение исчезло, но не полностью. С тех пор интуитивное осознание того, что меня «сопровождают», всегда со мной. Та нуминозная фигура по-прежнему здесь, я знаю, и лишь неполнота моего зрения не позволяет мне увидеть ее… я убеждена, что каждого человека сопровождает такая фигура (Foster, 1985: 45–48).

В течение года после своего нуминозного видения г-жа Фостер пыталась, как могла, понять свой опыт в юнгианском контексте. Ответ на ее письмо бывшего аналитика, доктора Хардинг, был предсказуемым: она рекомендовала «не доверять» явлениям такого рода. Обратившись к другим аналитикам, она получила в ответ больше сочувствия, но реального понимания не было. Все, казалось, считали, что ее опыт не представлял особого значения для развития ее личности – это своего рода психический курьез – тогда как сама она глубоко внутри себя знала, что это было самое важное событие в ее жизни. В то время ей больше всего помогли классические описания похожих мистических переживаний Эвелины Андерхилл (1955), так как они помогли ей поместить свой опыт в границы нормального. Позже она прочитала у юнгианского аналитика Эдварда Эдингера, что центральный архетип Самости часто проецируется на аналитика, и, когда, наконец, проекции изъяты, их обратный поток может привести к встрече с центральным архетипом как таковым (см.: Edinger, 1972: 42).

В своих более поздних размышлениях г-жа Фостер расширяет понятие Самости, или «Другого», и предлагает несколько интересных идей, имеющих отношение к теме этой книги. В соответствии с идеями Юнга об индивидуации она размышляет о том, что мы, видимо, ощущаем присутствие центрального архетипа с самого начала жизни. В качестве подтверждения этого она указывает на переживания благоговения, откровения или другие трансцендентные состояния, о которых сообщают многие дети в возрасте от трех до пяти лет (см.: Borg, 2004; Hart, 2003; Shroder, 1999; Coles, 1990). Она полагает, что этот центральный архетип является «основой души», но еще не воспринимается как нечто отдельное само по себе; напротив, он обычно проецируется на родителей, других значимых людей, наставников, священников, аналитиков и т. д.

С точки зрения Фостер, нуминозность центрального архетипа в какой-то степени отделяется от этих проекций и отбрасывает «золотой отсвет» в моменты нашей фантазийной игры, пока мы дети (Foster, 1985: 58). Однако чаще всего наша проекция образа центрального архетипа остается «приклеенной» к фигурам значимых людей или даже к неодушевленным предметам (в том числе природе в целом). Постепенно через болезненный опыт мы приходим к пониманию неполного соответствия многих этих «объектов» независимо от того, насколько они были нам дороги, нуминозной реальности центрального архетипа, которую мы проецируем (например, проекции г-жи Фостер на ее аналитика). Юнг предположил, что это часто происходит в середине жизни, когда мы готовимся к ее второй половине и, в конечном итоге, к смерти. Фостер приходит к следующему выводу:

В визионерском опыте, подобном моему, …эта главная ценность являет себя отдельно от человеческих и материальных объектов и сияет собственным светом. Когда такое происходит, она занимает центральное положение в психике, и – мы снова используем метафору Юнга – Эго вращается вокруг нее, как Земля вращается вокруг Солнца. Любая работа, которую я делала после этого, оказывалась не личным достижением, а приношением Другому, которому я теперь отдавала должное. Существует уже не столько чувство, что я делаю то или это («я живу», «я делаю карьеру»), сколько то, что жизнь проживается через меня.

(Foster, 1985: 47)

По этому поводу на ум приходит потрясающее стихотворение Рильке:

И все-таки, хоть наша жизнь течет

тесна и ненавистна нам самим,

есть чудо – мы его не объясним,

но чувствуем: любая жизнь живет.

Живет, но кто? Не вещи ли живут

несыгранной мелодией минут,

как в тело арфы, втиснуты в закат?

Не ветры ли, что над рекой шумят?

Деревья ли в своей осенней дрожи?

Одни цветы, а может, травы тоже?

Живет, быть может, тихо старясь, сад?

Иль птицы, что загадочно летят,

иль звери, что бегут? Живет, но кто же?

А может быть, Ты Сам живешь, о Боже?

(Rilke, 2005)

Удивительные «присутствия», описанные в этой главе

Тема проекции центрального архетипа Самости и того, что происходит, когда эта проекция разрушается или уходит, приводит нас к размышлениям об опыте, описанном в этой главе. Мы могли бы описать то, что происходит, когда мы проецируем центральный архетип и «другой» несет на себе эту проекцию (и этот другой может быть индивидом или группой, например, семьей ребенка), как возникновение некоего «поля» – того, что Винникотт назвал «переходным пространством», не упомянув о его мистических измерениях. Это «потенциальное пространство», в пределах которого становится возможна одушевленная жизнь, пространство, где жизненная искра глубочайшего, самого сущностного, богоданного истинного я человека получает отклик от людей и вещей во внешнем мире, где душа медленно «воспитывается» страданием, как сказал бы Китс, принимая свою индивидуальность. Этот процесс создает «два мира», которые мы пытались удержать в поле нашего зрения на этих страницах – внешний и внутренний, человеческий и божественный, временный и вечный, Эго и Самость – два мира, диалектическое взаимодействие которых определяет человечность, а их одновременное присутствие способствует становлению в-бытии, обеспечивая здоровую жизнь.

Каждый из тех людей, об опыте которых мы говорили в этой главе, в той или иной мере пережил в своей жизни событие, которое мы называем «травматическим», и это заметно задержало или прекратило (через диссоциацию) естественный ход процессов в этом «поле». Для каждого случая мы могли бы сказать, что становление матрицы истинного я было прервано или искажено. Когда такое случается, душа, видимо, утрачивает свое срединное положение между мирами. Коллапс системы «двух миров» приводит к «утрате» души. Она перестает участвовать в партнерских отношениях между психе и сомой, которое возможно благодаря переходному пространству, и уходит в глубины бессознательного, чтобы сохранить себя в безопасном убежище. Видимо, в этом отступлении она присоединяется к центральному архетипу. Или, возможно, центральный архетип Самости и душа являются различными аспектами одной и той же трансцендентной реальности.

В каждом из наших случаев травма привела к нарушению оси «Эго – Самость» и, соответственно, произошла потеря души. Однако в каждом из этих случаев возникает явление центрального архетипа с участием мифопоэтических мотивов – обозначено присутствие резонансного образа, удерживающего душу в бытии. В нашем первом примере внезапное появление ангела-хранителя защищает маленькую девочку от невыносимого переживания. Находящейся при смерти и парализованной страхом Дженнифер неожиданно предлагается спасительная альтернатива: она может рисовать определенной краской и избрать для себя жизнь художницы. Г-н Белл, уже почти оставив этот мир, вдруг слышит «музыку Вселенной». Он пользуется предоставленным ему выбором, поняв причину, по которой он должен жить. Катарине в самый мрачный час ее детства неожиданно явилась Мария с младенцем Иисусом на облаке и сопровождала ее в продолжение всего долгого и трудного пути. Женевьева Фостер была разочарована и чувствовала себя оставленной в своем анализе. Внезапно пред ней предстало «существо света», она погрузилась в поток любви, струящийся между ними. Присутствие «спутника» преобразило ее жизни во внутреннем и внешнем мире.

В каждом случае мы отмечаем присутствие мифопоэтического образа, который принес с собой некую скрытую «историю». Не все из этих людей знали, что это за история, по крайней мере, в тот момент. Некоторые вообще предпочли ничего и никому не рассказывать, так как опасались, что их примут за безумцев. Однако этот опыт придал мужества каждому из них. Это мужество, видимо, пришло из внутреннего мира, когда в их внешней жизни ресурсы, которыми они располагали во внешнем мире для поддержания жизни души, были почти полностью исчерпаны.

Во введении я предположил, что «диссоциация предотвращает падение в бездну небытия». Рана, нанесенная психической травмой и диссоциацией, вскрывает «базисный дефект» (Balint, 1979), однако через разлом этого дефекта начинает поступать расплавленная лава архетипической психики и закупоривает рану символическим «присутствием». В каждом из наших примеров момент прерывания личной истории одновременно является отправной точкой архетипического сюжета. Такая подпитка из коллективного бессознательного удерживает душу в бытии, что, видимо, и является «задачей» той замечательной разумной части психе, которую я назвал системой самосохранения. Эта система воплощает в себе своего рода всеобъемлющую мудрость, осуществляет бесстрастное, но поддерживающее целостное видение всей жизни индивида и, по-видимому, ставит своей задачей выживание души и даже реализацию ее потенциала. Так или иначе этот разум спасает душу от уничтожения через восстановление мифопоэтической матрицы, разорванной при диссоциации. Она восстанавливает нарушенную травмой ось «Эго – Самость» изнутри.

Как мы увидим в главах 3 и 9, это не окончательное решение проблемы, ведь с какого-то момента силы системы самосохранения перестают действовать во благо и причиняют ущерб. Все же благодаря действию сил системы самосохранения мы получаем возможность увидеть отблеск другого мира, приоткрывается доступ к самым глубинным источникам нашей жизни, и мы обретаем смысл, когда над нами нависла угроза его утраты.

Таким образом, сверхъестественные «присутствия» в приведенных выше примерах стремятся заполнить разрыв, возникающий при исчезновении или искажении переходного пространства. Как видно из приведенных выше случаев, когда вместе с коллапсом потенциального пространства происходит утрата всех реалистичных надежд на помощь внешних объектов, то им на смену приходит внутренняя фигура, регулирующая взаимодействие между внутренним и внешним миром. Она закрывает разрыв мифопоэтическим присутствием – посредниками, поддерживает надежду и предоставляет в распоряжение человека мифопоэтическую историю, которая становится посредником и матрицей для души, захваченной травматическим переживанием. Возможно, некоторые психоаналитики сочтут появление таких «галлюцинаторных» внутренних фигур началом нарциссической патологии – раскола психики в результате действия таких примитивных защит, как диссоциация и проективная идентификация. Это было бы правильно с материалистической и редукционистской точки зрения, но для нашего подхода к представленному в этой главе материалу это будет лишь односторонней полуправдой.

На мой взгляд, психоанализ не может позволить себе такое одностороннее видение. В нем упускается то, что Юнг называл целевым элементом, когда задаются такие вопросы как: «На какой результат направлено такое переживание?», «Что оберегают эти защиты?» И, скорее всего, ответом на этот вопрос окажется – «человеческая душа».

Завершая эти размышления, я хотел бы предложить своего рода гностическую фантазию о развитии души в жизни человека. Эта история содержит некоторые переживания, касающиеся духовного и материального мира, о которых мы говорили в этой главе, и вплетает их в повествование, такое же древнее, как сама психика.

Видимо, процесс становления собой, тем, кем человеку предназначено стать (юнговское определение индивидуации), предполагает воплощение в материальном мире чего-то духовного. Некий зачаток истинного я вынужден совершить рискованное путешествие по очень опасной территории из мира вечности в мир времени, от духа к материи, от божественного к человеческому, чтобы стать душой человека. На этом пути его ждет много испытаний, ему предстоит пережить и выстрадать великое разочарование, возможно, ему не суждено полностью завершить это многообещающее путешествие, если его страдания на самом деле окажутся чрезмерными. Он даже может быть вынужден расколоться на две части, отправив какую-то свою часть обратно в нетленный мир, из которого вышел, чтобы быть уверенным, что душа не уничтожена. Иногда он может выйти из такого диссоциированного состояния и войти в жизнь еще раз. На этом пути проблески «света» от его истоков (и его верный спутник) могут поддерживать его в страданиях. И если во всей этой разорванности человеческого существования у него будет достаточно тех солнечных дней, когда жизнь кажется возможной… достаточно резонансных образов, эмпатичных объектов самости (Кохут) и оптимальных фрустраций (Винникотт), то он сочтет любовь стоящей того, чтобы пожертвовать всемогуществом… если он сделает это, расставшись с частью своей изначальной божественности, а не сделает ложным я… Тогда, по словам Т. С. Элиота,

Мы придем в конце

В то место, из которого ушли —

Но место не узнаем[18].

Глава 2. Утрата и обретение души-ребенка

В каждом взрослом человеке скрывается ребенок, вечное дитя; нечто все еще становящееся, никогда не завершающееся, нуждающееся в постоянном уходе, внимании и воспитании. Это та часть человеческой личности, которая хочет развиваться и обрести целостность.

(Jung, 1954: par. 286)

В этой главе мы сосредоточимся на образе ребенка, который появляется в сновидениях в процессе психотерапии и постараемся привести клинические примеры, подтверждающие идею, что этот внутренний «ребенок» часто служат символом аффективного внутреннего ядра я, которое переживается как невинная (см. главы 7 и 8) и сакральная. Я также считаю, что у нас есть все основания думать о «ребенке» как об образе человеческой души. Три клинических примера, представленные в этой главе, описывают некоторые моменты психотерапии и серию сновидений, связанных с ними. В некоторых из этих сновидений обнаруживается потерянный, заключенный в тюрьму или похороненный ребенок, или, как оказывается, его заново находят после длительного периода отсутствия либо изгнания. В двух случаях мотив ребенка возникает в связи с внутренним образом какого-либо животного. Животное в паре с ребенком – частый образ в этой книге, в том числе в коллективном (мифологическом) материале в конце этой главы.

Двое из этих пациентов метафорически описывали свое переживание как «утрату души» – утрату своей искры жизни. «Искрой жизни» они называли некий самый важный, центральный элемент ощущения себя живым – то, что вернулось к ним в те моменты терапии, которые я здесь описываю. В каждом из этих случаев сновидения о потерянном и найденном ребенке или животном появились после того, как произошли некоторые события в психотерапии этих пациентов. Сюжеты возвращения «ребенка» в сновидениях этих пациентов предвещали обновление жизни и возрождение надежды.

При исследовании мотива ребенка в сновидениях важно различать символ «ребенка» и образ реального ребенка в тех случаях, когда сновидцу снится некое событие из собственного детства или он видит во сне «более молодую версию» самого себя. Это различие особенно важно для понимания глубинного смысла сновидений в клинической ситуации.

Катрин Аспер, швейцарский юнгианский психоаналитик, в своей книге «Внутренний ребенок в сновидениях» подчеркивает этот момент:

С незапамятных времен во всем мире ребенок был носителем наших глубочайших стремлений и высших идеалов. Святость, невинность, гармония, счастье, удовольствие и радость, умиротворение и вечность – все это проецируется на ребенка, и в искусстве, литературе, мифологии и религии он появляется как благословенный образ со всеми признаками божественности. Ребенок как символ не представляет собой зеркальное отражение внешней реальности, а, скорее, изображает нечто относящееся к внутренней реальности психики: желания, надежды и наши самые заветные чаяния. Таким образом, ребенок становится символом нового и того, что еще впереди… Этот духовный уровень смысла резко контрастирует с реалиями жизни земного ребенка.

(Asper, 1992: 5; курсив мой. – Д. К.)

Юнг также подчеркивал, что образ ребенка в сновидениях или в материале фантазий несет в себе нечто большее – смыслы, которые нельзя свести к кругу значений, связанных с жизнью реального ребенка. Это «нечто большее» приходит из коллективного слоя бессознательного, которым Юнг в своей модели психики дополнил личное бессознательное. Из этого коллективного слоя возникают мифологические или «духовные» качества, которыми наделен образ ребенка в сновидении.

Нелишне, вероятно, заметить, что неискушенный в психологии человек, следуя своему предвзятому мнению, всегда будет склонен соотносить мотив ребенка с конкретным опытом «ребенка», как если бы реальный ребенок был каузальной предпосылкой к существованию мотива ребенка. В психологической реальности эмпирическое представление «ребенок» является только средством выражения… не очень легко схватываемого фактического материала о душе. Поэтому совершенно очевидно, что мифологическое представление о ребенке является не копией эмпирического «ребенка»… речь идет не о человеческом ребенке…

(Jung, 1949, par. 273)

Юнг раскрыл значение образа более-чем-человеческого дитя, который являлся в его собственных сновидениях в мрачное время, наступившее для него после разрыва с Фрейдом, когда каждый вечер он делал записи в своем дневнике, пытаясь предотвратить внутренний распад. Это было отчаянное время для Юнга, когда его внутренний мир погрузился в беспросветный мрак. Сначала он испытал потрясение, когда апокалиптические видения стали вторгаться в его сознательную дневную жизнь. Однако, спустя некоторое время его усилия были вознаграждены тем, что он стал получать поддержку от некоторых позитивных, поддерживающих жизнь энергий иного мира, который ранее он связывал с его личностью № 2. Одним из центральных образов этих сновидений и фантазий Юнга был образ ребенка, в котором он распознал образ собственной души. Мы подробно остановимся на этой истории в главе 8.

Юнг рассуждал об образе или мотиве ребенка также и в своих сочинениях более позднего периода, в свои зрелые годы. Среди этих работ особенно следует отметить эссе «О психологии архетипа ребенка» (Jung, 1949). В нем Юнг развивает мысль о том, что чудесное или «божественное дитя» является зачатком целостности личности – представлением образа Бога в процессе индивидуации и что типичные темы о рождении ребенка и его борьбе указывают на это:

«Ребенок» имеет то больший аспект детского божества, то юного героя. Оба типа имеют чудесное происхождение и одну общую судьбу в младенчестве – заброшенность и угрозу со стороны гонителей.

Судьбы «ребенка» должны поэтому рассматриваться как изображения тех психических событий, которые разыгрываются в энтелехии или при возникновении самости. «Чудесным рождением» пытаются живописать вид переживания при таком возникновении. Так как речь идет о психическом возникновении, то все должно происходить вопреки эмпирическому опыту, например, как порождение от девы или путем чудесного зачатия… Мотив «невзрачности», отданности на произвол, заброшенности, подверженности опасности и т. д. старается изобразить шаткую психическую возможность существования целостности, то есть чрезмерную трудность на пути достижения этого наивысшего блага.

(Jung, 1949: par. 281–282)

Во всех мифах о ребенке бросается в глаза один парадокс, потому что, с одной стороны, бессильный ребенок отдан в руки могущественным врагам и ему угрожает постоянная опасность, с другой стороны, он располагает силами, которые далеко превосходят человеческую меру. Это тесно связано с тем психологическим фактом, что ребенок, с одной стороны, именно «невзрачен», то есть не опознан, «только лишь ребенок», однако, с другой стороны, божествен… [Из-за этой своей сверхъестественной силы] он неожиданно, несмотря на все угрозы, будет иметь успех.

(Jung, 1949, par. 289)

В последней части этой главы мы приведем несколько примеров из мировой мифологии, которые иллюстрируют эти темы, особенно тему ребенка и его/ее «заклятых врагов». Это подготовит почву для главы 3, в которой мы встретимся с главным антагонистом ребенка и всем тем, что он/она собой представляет. Эти мифологемы свидетельствуют о том, что судьба внутреннего ребенка и то, что он несет или представляет собой в психике, является главнейшей темой человеческой культуры во всем мире, включая нашу. Они также показывают, что система самосохранения, роль которой состоит в избавлении этой души-ребенка от страданий-в-реальности и, следовательно, в отделении ее от сознания, является огромным препятствием для жизни ребенка в этом мире.

Ребенок между мирами: переходное пространство у Винникотта

Как показал Юнг, ребенок как символ парит между двумя мирами, материальным и духовным, внутренним и внешним; и такая двойственность ребенка, в частности, делает его символом: в нем есть парадоксальное единство или целостность, которую мы ассоциируем с полнокровной жизненностью и, следовательно, с человеческой душой. В работах Д. В. Винникотта много внимания уделено описаниям парадоксального «потенциального пространства», с которым реальный ребенок должен установить отношения при переходе от младенческого всемогущества к принципу реальности. Несмотря на то, что Винникотт прямо не говорит о душе или о ребенке как о символе, в его концепции «истинного я» «аккумулированы разные аспекты переживания себя живым» (Winnicott, 1960а: 148). И он утверждает, что «в центре каждого человека находится элемент incommunicado, который сакрален и оберегаем как зеница ока» (Винникотт, 1963а: 187).

Рис. 2.1. Ребенок между мирами

На фотографии (рисунок 2.1) мы видим, как ребенок балансирует между двумя мирами – гравитация тянет его вниз, а матрас, пружиня, подбрасывает к потолку. Камера фиксирует его чистый восторг и игривую живость в этот момент невесомости. При помощи нашего воображения мы можем дополнить картину радостными возгласами и признаками возбуждения ребенка. Поэтическая надпись Поля Элюара гласит: «Есть еще один мир, хотя он находится в этом мире». У нас есть чувство, что в момент, схваченный этой фотографией, этот ребенок знает о со-впадении или о «со-вместности» этих двух миров и о волшебстве, которое заполняет потенциальное пространство, в котором они встречаются. Чтобы ощутить эту лиминальную область, которая не является ни тем, ни другим миром и в то же время является и тем, и другим, нужно соприкоснуться с таинственным «третьим», который есть сама суть одушевленной жизни.

Винникотту нравилось перефразировать поэта Рабиндраната Тагора, который в стихотворении «На морском берегу…» запечатлевает магию лиминального мира:

На морском берегу бесконечных миров встречаются дети.

Беспредельное небо неподвижно и беспокойные воды бурны.

На морском берегу бесконечных миров дети встречаются с криками и плясками.

…Дети играют на морском берегу [бесконечных] миров.

(Tagore, 1913: 3)[19]

Морское побережье подобно переходному пространству и обозначает территорию между водой и сушей, объединяющую две противоположные реальности в третьей области, которая одновременно и относится к каждой из них, и выходит за их пределы. Пенные волны накатывают на пляж, дети бегут играть на мелководье с пластиковыми ведерками и лопатками. Но в этом есть нечто большее. Это «большее» есть нечто невыразимое и таинственное, заключенное в винникоттовской теории здорового развития ребенка, научной во всем остальном.

По словам поэта, магическая встреча песка и воды происходит в «бесконечных мирах». Между «бесконечным небом» наверху и «беспокойной водой» внизу есть пространство, где встречаются и сообщаются не только море и песок, но и конечное и бесконечное, вечность и время. Сосуществование этих во всем остальном несоизмеримых миров делает это пространство таким живым и динамичным.

Отдавая должное этому таинству, Майкл Эйджен упоминает «область веры» в развитии личности, под которой он подразумевает переходный способ переживания, в котором участвует все наше существо (именно об этом говорится в первой заповеди): всем сердцем, всей душой, всеми своими силами (Eigen, 1981). Другие исследователи также приписывают духовные качества этому пространству, расположенному между мирами, независимо от того, как понимаются эти миры. Юнг говорил, что мы попадаем в третье пространство с помощью «трансцендентной функции» (Jung, 1916: 67–91). Он также утверждал, что сама душа занимает срединное положение «между сознательным субъектом и недоступными ему бессознательными глубинами», воспринимает содержания иного мира и передает полученное в этот мир (Jung, 1921: par. 425); Томас Огден загадочно говорит об «аналитическом третьем» как о том, что сотворено аналитиком и анализируемым, и в то же время «аналитик и анализируемый… создаются аналитическим третьим» (Ogden, 1994: 93). И Джеймс Гротштейн относится к самому акту сновидения как к диалогу между «невыразимым субъектом бессознательного» и «феноменальным субъектом» сознательной личности (Grotstein, 2000: 12–13).

Итак, вход в это «пространство» живого, где встречаются два мира, означает возможность оказаться внутри духовно-материальной матрицы, которой, видимо, принадлежат и душа, и ребенок. Если мы, вместе с Тагором и Винникоттом, говорим, что «дети играют на морском берегу [бесконечных] миров», мы также можем сказать, что

на берегу бесконечных миров, в развитии ребенка в игре проявляется (вселяется) душа, давая ему свободу жить всем его существом, всем [его] сердцем, всей [его] душой и всеми [его] силами.

Таким образом, как вселяющаяся душа, так и живой по самой сути своей ребенок занимают потенциальное пространство между мирами. Видимо, именно это сходство ребенка и души объясняет тот факт, что в сновидениях ребенок, можно сказать, символизирует душу или является символическим носителем той нематериальной субстанции, которую мы называем душой.

Когда в жизни ребенка происходит травма, одним из наиболее трагических последствий является утрата доступа к переходному пространству. Это означает, что душа больше не может присутствовать в мифопоэтической матрице между мирами, больше не может «вселяться», по крайней мере, какое-то время. Но это не безнадежно. Многие жизненные переживания вновь открывают переходное пространство. Например, когда начинается психотерапия, переходное пространство часто воссоздается в отношениях с терапевтом. После этого возможен период депрессии, преодолевая который пациент заново начинает надеяться и мечтать. Когда воображение восстанавливается, два мира, которые мы описали, потенцируются, как если бы ребенок был импульсом, проходящим по пространству синапса между этими двумя мирами, когда их присутствие становится обозначенным в отношениях. Следующий клинический пример иллюстрирует, как это было в одном ярком сновидении.

Первый случай: ребенок в клетке

Привлекательная женщина средних лет с чувственным, поэтическим складом характера пришла ко мне после периода несильной, но стойкой депрессии. Двое из трех ее детей «вылетели из гнезда», и она задавалась вопросом, что ей делать с оставшейся жизнью после стольких лет в роли преданной матери и домохозяйки. Ее всегда привлекала юнговская психология, ее ориентированность на трансперсональный смысл. Один из ее друзей сказал, что она могла бы стать хорошим психотерапевтом. Зная, что потребуется дальнейший анализ, она решила прийти ко мне.

Наши первоначальные исследования раскрыли ее болезненные ранние отношения с матерью. Контролирующая натура, высокомерность, вспыльчивость и циничная установка матери пациентки часто заставляли ее, будучи ребенком, ощущать себя «грязью». Кроме того, отец редко заступался за свою дочь и защищал ее от негативного отношения жены.

Когда мы с пациенткой начали разбираться в ее жизненной истории, она стала заново проживать некоторые давно подавленные эмоции, хранившиеся внутри, и регулярно видеть сновидения. Ее первый сон показал, что ждет ее впереди в анализе:

Я нахожусь вместе с группой матерей и детей в новом зоомагазине, который теперь является частью старой аптеки. Я брожу по проходам между клетками со щенками и вдруг останавливаюсь как вкопанная. В одной из клеток – малыш! Это ужасно! У ребенка огромные карие глаза и каштановые волосы. Он смотрит на меня… Очень печальное зрелище! Затем он сворачивается клубочком, лежит как эмбрион. Бедный ребенок! Я так расстроена, что ухожу прочь из магазина. Я иду по своим делам и стараюсь не думать об этом. Я возмущенно рассказываю об этом другим матерям, но не чувствую достаточной уверенности, чтобы показать свои чувства владельцу магазина, хоть и хочу этого.

Первое краткое появление внутренней детской фигуры – потерянного ребенка, заключенного в клетку, привело мою пациентку к инстинктивному эмоциональному всплеску и вместе с этим к осознанию того, что юная и очень важная ее часть очень давно оказалась в неволе и лишена возможности расти вместе с остальными частями личности. В ходе дальнейшей аналитической работы эта часть я пациентки была представлена различными детскими образами и фигурами животных. Эти образы людей и животных были носителями души во внутренней жизни моей пациентки – образами спонтанной жизненности внутри нее, вынужденно инкапсулированной в бессознательном. По мере укрепления наших отношений, когда мы направили внимание на спонтанный процесс ее сновидений, образы ребенка или животных демонстрировали все больше и больше жизненной силы и, в итоге, мы подошли к интеграции этой детской фигуры в ее зрелую личность и сформировали основу ее обновленного ощущения себя живой, чувства собственной витальности.

Комментарий

Потеря души/ребенка почти всегда сопровождает эмоционально травмирующие события в жизни человека. В жизненной истории этой женщины не было отдельного травматического переживания. Ее травмой стали накопленные болезненные эмоциональные переживания – несоответствия в отношениях и нарушения привязанности к матери. Как и всякий ребенок, пациентка в раннем детстве нуждалась в том, чтобы мать помогла ей научиться доверять своим ощущениям и восприятию, однако со стороны матери пациентки не было адекватного отклика на эту потребность. Когда происходит такая кумулятивная травма, ребенок частично лишается переходного пространства, о котором шла речь, места, где осуществляется процесс «становления» ребенка. Это происходит путем разделения, которое мы называем диссоциацией. Внутренняя фигура ребенка как символа живой души выталкивается психическими защитами из срединного пространства между мирами в бессознательное, в котором он мог бы быть активным и предаваться игре, где он был бы живым и играющим. В бессознательном он оказывается пойманным в ловушку или заточенным в данном случае неизвестным владельцем магазина, олицетворяющим собой контролирующие аспекты системы самосохранения. Результатом стала «потеря души». Чтобы исцелить травму, в ходе терапии необходимо найти и высвободить ту потенциальную жизненную силу, которая заключена в этом внутреннем ребенке. Это произошло у моей пациентки с восстановлением переходного пространства в теплоте и нейтральности наших аналитических отношений.

Пациентка была расстроена своей пассивностью в этом сновидении, тем, что она «уходит по своим делам, стараясь не думать об этом». Она осознала, что теперь ей придется делать выбор. Иначе она будет лишь плыть по течению. Ее выбор мог бы стать обязательством по отношению к своей внутренней жизни с находящимся там ребенком-узником. Это также означало бы, что ей пришлось бы противостоять владельцу магазина, то есть собственным защитам, направленным на отторжение фигуры внутреннего ребенка и закрытие переходного пространства. После некоторой борьбы она сделала этот выбор и придерживалась его в течение многих лет своей аналитической работы и тренинга. В терминах Невилла Симингтона (Symington,1993) она выбрала «дарителя жизни».

Второй случай: биржевой маклер и погребенное дитя

Биржевой маклер с Уолл-стрит, которому было под тридцать (я буду называть его Ричардом), пришел ко мне на консультацию по поводу депрессии, бессонницы и различных психосоматических симптомов, возникших после того, как его невеста разорвала помолвку и ушла от него к другому мужчине – «менее скучному», как она ему сказала. Понятно, что Ричард был потрясен этим, это событие он, скорее, воспринимал как удар. Он не выглядел огорченным: у него вообще был слабый контакт с собственными чувствами. Однако в его застенчивости на первой встрече, мне показалось, я увидел или почувствовал маленького мальчика, с которым я хотел бы вступить во взаимодействие.

Со временем наряду с естественными чувствами гнева и горя, связанными с предательством его невесты, к нему также пришли ощущения опустошенности, нереальности, утраты связи с окружающим миром, «внутренне мертвым». Эти чувства деперсонализации и дереализации иногда уступали место рыданиям, но Ричард говорил, что не знает, о чем на самом деле он плачет, и что слезы почти не приносят ему облегчения. Он скучал по своей невесте, но его слезы были как будто «не о ней» и, казалось, возникали из «иного места». Они пугали его, и он чувствовал себя «ничтожеством». Слушая его рассказ, я задумался, нет ли у него какого-то раннего травматического опыта, который мог быть активирован актуальным расставанием с подругой. В конце концов, мы обнаружили его раннюю травму.

В начальном периоде психотерапии мы фокусировались на его утраченных отношениях, а затем стали исследовать его личную историю. Он мало что мог вспомнить о своем детстве, которое было «до скуки нормальным, типичным для среднего класса», за исключением одного. Он никогда не чувствовал, что действительно принадлежит своей семье и постоянно фантазировал, что он – приемный ребенок. Он ощущал, что есть некая тайна в его прошлом, что была прожита какая-то иная темная жизнь. Он даже проверил свои записи о рождении и поговорил об этих своих мыслях с единственным живым родителем (с отцом). Отца, шахтера из Пенсильвании, его вопросы лишь раздосадовали, он отмахнулся от них, как от «ерунды», и уткнулся в свой футбол.

Я спросил Ричарда о смерти его матери, думая, что это могло бы дать ключ к пониманию. Она умерла от рака за несколько лет до нашей первой встречи. По его словам, ее смерть была «обычной», как и все остальное в его жизни, кроме его отношений с невестой. Смерть матери не вызвала у него каких-то сильных чувств. Казалось, никто о ней сильно не переживал. Церковный ритуал прощания и погребения был исполнена как формальная рутина. Никто не говорил, кроме священника, и он понял, что все в ее жизни было не так. Роберт не скучал по матери. Они не были близки.

Дальнейшее исследование его детской истории ни к чему не привело, и вскоре Роберту стало скучно в анализе, так же как и в жизни. В то время как его реакция паники и чувство деперсонализации немного ослабели, его депрессия продолжалась, и даже усилилась, и его работоспособность начала ухудшаться. Он принимал лекарства, но это не очень помогало. Сновидений не было. Его ответы на мои вопросы часто были односложными. Проходили недели, и в контрпереносе я начал чувствовать нечто похожее на то, что, вероятно, чувствовала его невеста – чувство беспомощности и желание избавиться от него.

Ричард начал жаловаться, что мы ничего не достигли, и мне пришлось согласиться с этим. С усилением его депрессии я все больше склонялся к тому, чтобы перенаправить его к коллеге, но чувствовал, что, сделав так, я отыграл бы свой растущий дискомфорт из-за нашего тупика. Однако, поступив так, я бессознательно вступил бы в сговор с его «вынужденным повторением», через которое его комплекс оставленного ребенка конструировал мой отказ от него.

Мы оба стали испытывать в терапии дискомфорт. Он действительно не хотел быть здесь, а я стал со страхом ждать его прихода. Так продолжалось пару месяцев – мы говорили о его работе, каждодневные навязчивые мысли, опасения, не потеряет ли он работу и т. д., все более и более уходя в поверхностный материал.

Наконец, в какой-то момент я предпринял особое усилие, чтобы привлечь своего незаинтересованного пациента. Я подался вперед и сказал приблизительно следующее:

Послушайте, Ричард, я знаю, что это трудно. Вы пришли сюда для того, чтобы получить облегчение, но ваша депрессия сейчас еще больше усилилась. Я чувствую, что терплю неудачу как ваш терапевт, но я не хочу, чтобы так было. Создается впечатление, что все вас покидают. Однако я не хочу стать для вас еще одним человеком, который вас оставил! Мы тогда упустили бы возможность понять, что же на самом деле произошло, когда вы были маленьким мальчиком. Поэтому я хочу, чтобы мы удвоили наши усилия. Вы со мной?

После того как Ричард пошутил, нет ли у меня для него какой-нибудь «сыворотки правды», он немедленно стал заверять меня, что это не моя вина – не я потерпел неудачу с ним, а просто он был не очень интересным пациентом. Но я хотел продолжить тему моей неудачи в работе с ним. Я спросил его:

А что если все-таки я виноват? Что если мне была отведена роль… как и всем остальным… потерпеть неудачу с вами? Что, если мы здесь оба – участники драмы, сценарий которой написан вашим бессознательным? Что, если бы мы смогли изменить этот сюжет, переписать финальную сцену этой пьесы?

Ричард выглядел озадаченным. Он действительно не «знал», о чем я говорил, но почувствовал что-то, потому что его глаза были полны слез. «Несомненно, – сказал он, – конечно, но вам придется помогать мне… Вы меня знаете, док, мой мозг наполовину мертв, когда дело касается моего детства».

На такой ноте мы начали гораздо более интересную фазу терапии Ричарда с большей вовлеченностью в отношения. На данном этапе мы проводили «детективную» работу – занимались поиском жизни, пропавшей без вести, особенно нас интересовала жизнь его чувств. Я стал «замедлять его» во время сессий, чтобы сосредоточить его внимание на его собственном теле и на том, что он сейчас ощущает. Это было крайне дискомфортно для него, но постепенно он начал испытывать более глубокие чувства.

Помимо большей сфокусированности на переживаниях «здесь и сейчас», мы стали пробовать все, что, как мы думали, может помочь открыть доступ к детским воспоминаниям. С моей подачи он стал вести дневник и фиксировал в нем свои мысли, чувства и сновидения, делая хотя бы одну запись каждый день, неважно о чем. Он принес фотографии из семейного альбома, и мы провели время вместе, сидя рядом на диване, обсуждая их. Он разыскал единственного друга детства, которого он до сих пор помнил, побывал в домах, где он родился, и там, где семья жила незадолго до смерти его матери. Он бродил вокруг этих домов и делал заметки.

Он связался со своими еще живыми тетей и дядей и получил от них все фотографии с ним и его семьей, которые у них были. Младшая сестра матери, его любимая тетя, рассказала ему, что его мать переживала послеродовую депрессию и была в больнице после его рождения в течение шести недель! Его отправили к этой тете, которая также сообщила, что она постепенно возвращала его к матери, и это заняло почти год, потому что мать все еще была в депрессии и не могла справляться с ним сама. Каждый раз, когда тетя пыталась ненадолго вернуть Ричарда сестре, та проваливалась в депрессию. Мальчик терял вес, и ей приходилось забирать его обратно где-то на месяц. Эта информация была шоком для Ричарда и дала нам непосредственный ответ о содержании ранней травмы, которая повторилась в актуальном страхе моего пациента, что его невеста может покинуть его. По сути, он заново переживал утрату привязанности к тете, а до этого – к своей матери, которая из-за депрессии была не в состоянии установить с ним эмоциональную связь.

Вскоре мой пациент рассказал свое первое сновидение – ему снилось, что он был в ловушке в темном месте, откуда не было выхода. Это пугающее сновидение напомнило ему о повторяющихся кошмарах в детстве (еще одно недавно возникшее воспоминание), из-за которых он боялся идти спать. В детских кошмарах он оказывался внутри помойного ведра, которое стояло в запертом чулане в подвале. Это было место, куда его прогоняла мать, когда он был «плохим». Она обычно запирала его там, чтобы какое-то время было «тихо». Это место вселяло в него ужас. Воняло мусором, он боялся тараканов и пауков. В результате моих настойчивых расспросов он вспомнил, что иногда запертый в чулане он так сильно кричал и плакал, что в итоге полностью «отключался». Он называл это место «чуланом воплей».

Надеясь, что это недавнее сновидение и активирование ранних повторяющихся кошмаров даст нам доступ к отщепленным аффектам, я попросил пациента закрыть глаза, наблюдать за своим дыханием и заново войти в сновидение, рассказывая мне, что он при этом видит и чувствует. Ранее он сопротивлялся этому, но теперь уже был знаком с тем, как я работаю со сновидениями, и у нас установились прочные рабочие отношения, в которых он чувствовал себя комфортно. Как всегда, я заверил Ричарда, что он в любой момент может «вынырнуть», прекратив сосредоточение на своем внутреннем состоянии. Соблюдая такие меры безопасности, он смог позволить себе войти в пространство сновидения. Место, где он очутился, было залом ужасов, мешаниной искаженных образов полулюдей и омерзительных призраков. Я попросил его оставаться с этими образами и рассказывать мне все, что с ним происходит, особенно то, что он ощущает в теле. Он сказал, что чувствует себя очень маленьким и ужасно испуганным. «Я начинаю терять самообладание, – сказал он. – Это уже слишком!» Тогда я попросил его открыть глаза, помог ему восстановить контакт с реальностью и постарался побудить его любопытство к тому, что он только что пережил. Мы поговорили некоторое время, и он снова обрел спокойствие.

Тяжелая тоска надвинулась на него, а затем, когда он немного оттаял, я сказал, что он, должно быть, чувствовал себя отверженным, нежеланным и брошенным в своей собственной семье, когда был маленьким мальчиком. Услышав эти слова, он зарыдал. Благодаря моей поддержке он смог позволить себе плакать, не подавляя слез. Его плач продолжался несколько минут и отличался от прежних судорожных рыданий. Теперь он оплакивал печальную реальность своего раннего детства. Наконец он привел себя в порядок и покинул сессию в сильном потрясении, но при этом глубоко тронутым. В эту ночь он записал в своем дневнике яркий сон, первое «большое сновидение» о его терапии. На следующей сессии он взволнованно прочитал мне свою запись в дневнике:

Я иду по пустынному песчаному пляжу. Я моложе своего возраста, но не знаю насколько. Неподалеку находится женщина, которую я раньше где-то уже встречал. На ней белый махровый халат с капюшоном. Она выглядит бесплотной, смутно потусторонней. Не видно даже ее лица. Назревает шторм. В песке мы видим бугорок. Она показывает, что хочет, чтобы я его раскопал. Я делаю это и нахожу живое тело маленького мальчика. Сначала я выкопал из песка его туловище, так что он смог сесть. Он также одет в длинное белое одеяние с капюшоном. Его лицо все еще в песке. Я пытаюсь очистить его, но песок снова насыпается, скрывая его глаза. Видны только лоб и подбородок. Наконец, я вытаскиваю его, и мы втроем гуляем по пляжу.

Вдруг мы замечаем дельфина, прыгающего в воде. Вскоре он удваивается и их становится два, потом четыре, потом восемь… и так, пока океан не стал кишеть этими животными. Пока мы наблюдаем это зрелище со спасательной вышки, налетает сильный ветер и опрокидывает нас.

Этот интересный сон показался моему пациенту очень странным, единственное, он знал, он как-то связан с предыдущей сессией, которая, по его словам, «сбила его с ног». Он чувствовал, что выкапывание тела мальчика, должно быть, связано с раскапыванием его прошлого и с воспоминанием о «чулане воплей». Он подумал, что женщиной в одеянии с капюшоном могла быть его матерью, потому что вспомнил, что она была в таком пляжном халате на одной из фотографий, которые он показывал мне. Он считал, что песок на глазах мальчика был похож на попытки бодрствовать, когда «глаза слипает дрема»[20]. С чем связаны дельфины, у него не было ни малейшего понятия, ну разве что он всегда любил их игривость и то, как они прыгали и переворачивались на лету.

Сновидение началось с ситуации «заброшенности», как в пустыне, и закончилось нуминозным образом жизненности. Между этими двумя состояниями личности происходит выкапывание погребенного ребенка – событие, которое явно привносит жизнь в сцену сновидения. Мне представлялось, что сновидение Ричарда было прямым комментарием к нашей предыдущей сессии и теперь его ассоциации существенно расширили этот смысл.

Поскольку он был давным-давно эмоционально отверженным, что-то внутри него было погребено, оставалось «в капюшоне», недоступным, безликим. Этот мальчик представлял собой его непрожитую жизнь, полностью живого ребенка, каким он был до травмы, энергия которого покинула его (при диссоциации) в ситуациях фактической или эмоциональной заброшенности и ужаса в его «чулане воплей», а также в другие периоды отчаяния в отношениях с матерью (в том числе его первые шесть недель жизни без нее!). Таким образом, это дитя в капюшоне, вероятно, олицетворяет утраченную и теперь вернувшуюся часть целостного, одушевленного я – жизненную искру, его душу. Женщина, которая указывает на бугорок в песке, также в капюшоне – это признак того, что она и ребенок связаны на бессознательном уровне – до настоящего момента они не могли видеть или они не могли быть ясно видны. При рассмотрении этого материала я не мог не подумать о словах из 1-го Послания к коринфянам 13: 12: «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицом к лицу…»

Когда Ричард пытался очистить лицо этого мальчика во сне, песок продолжал сыпаться на его лицо, – указание, подумал я, на травматический транс, в котором находится внутренний ребенок. «Дрема», олицетворяющая его защиты самосохранения, укрывавшие его прежде, и теперь хотела удержать его под своим покровом, на этот раз изображая внутреннее защитное действие, направленное на отвержение новой жизни, так оно угрожало возрождением его угасающего существования.

Ричард был взволнован этим сновидением и прорывом его чувств на предыдущей встрече. Мы провели несколько сессий, прорабатывая его чувства и восполняя недостающие подробности его истории, связанные с этими страшными наказаниями. Нового рода шутливость появилась в нашем диалоге. Он начал благодарить меня за то, что я «связался с ним». Ощущение неудачи в работе с ним больше не беспокоило меня, у меня появилось чувство, что мы переписываем его старый «сценарий». Депрессия Ричарда значительно ослабла, и он стал лучше спать. Последовали новые сновидения, которые тоже давали нам важные указания на тайные моменты жизни его семьи. Постепенно его настроение и работоспособность улучшались, и он снова стал ходить на свидания.

Я встретил Ричарда, когда обучался в Институте Юнга в Нью-Йорке в конце 1970-х годов. Вскоре после того, как мы обсудили его «сновидение с дельфинами», я наткнулся на параграф в юнговском эссе об архетипе ребенка, которое нужно было читать к одному из учебных занятий (Jung, 1949). В этом эссе Юнг обсуждает то, в каких разных формах предстает этот универсальный образ ребенка в мировой литературе и мифологии, часто ссылаясь на новое начало. В одном параграфе Юнг комментирует образ «одетого в капюшон»:

Фауст после смерти был зачислен в «хор блаженных мальчиков». Я не знаю, соотносил ли Гете это диковинное представление с античными купидонами на надгробьях; последнее очень даже вероятно. Образ накидок с капюшонами указывает на завуалированного, то есть невидимого, гения усопших, который отныне – в детском хороводе – опять обнаруживает новую жизнь, окруженный морскими образами дельфинов и тритонов.

(Jung, 1949, par. 177)

Эти образы почти точно совпадают с образами сновидения моего пациента, свидетельствуя о том, что архетипические реалии коллективной психики по-прежнему живы у современных мужчин и женщин. Будто часть его самого, невидимая до сих пор, давно пропавшая и погребенная, «гений» или животворящий дух «похороненной» части его я, снова попадает в сферу сознания с помощью посреднического внимания женской фигуры, также одетой в капюшон (Мать? Опекающая часть я? Ангел-хранитель?), внутренней фигуры, явно знающей о том, что оказалось погребенным. Встреча происходит на берегу моря, напоминая нам о стихотворении Тагора и о жизни, которая обретает силу в переходном пространстве между мирами.

Наша интерпретация этого сновидения также подтверждается при рассмотрении архетипического значения образа дельфина, иными словами, если мы амплифицируем образ. Амплификация была техникой, которую Юнг использовал, когда встречал материал коллективного бессознательного в сновидениях. Это похоже на собирание свободных ассоциаций к определенному образу по всему культурному канону – в мифологии, религиозной иконографии, фольклоре, литературе и т. д.

Согласно Грейвсу (Graves,1955: 291–293), с незапамятных времен в мифологических системах образу дельфина присвоено символическое значение новой жизни после «смерти». Например, в одном греческом мифе Арион, сын Посейдона и мастер игры на лире, был приговорен к смерти моряками, возжелавшими его богатства. Арион спел свою последнюю песню, прыгнул за борт корабля и его посчитали мертвым. Но дельфин пронес его впереди корабля в Коринф. Там после приема у царя он разоблачил своих неудачливых палачей, и они нашли свою собственную смерть.

Подобных рассказов очень много (см.: Tripp, 1970: 62). Говорят, дельфин спас Энала, когда тот в отчаянии прыгнул за борт, чтобы соединиться со своей возлюбленной в морских глубинах, в то время как другой дельфин, партнер первого, спас его девушку. Еще дельфин не дал утонуть Палантусу на пути в Италию, и, наконец, сам великий Аполлон, который искал подходящее место для своего оракула, приняв обличье огромного дельфина, подплыл к критскому кораблю, запрыгнул на его палубу и привел удивленных моряков в Дельфы. Там он объявил себя и приказал построить храм Apollo Delphinius, назначив их жрецами и хранителями своего оракула.

Дальнейшие ассоциации, увязывающие дельфина с возрождением и «ребенком», мы находим у Павсания, который сообщает, что полубожественное, получеловеческое дитя по имени Тарант, сын Посейдона и Сатиреи, был новогодним ребенком, восседающим на дельфине в дорийском городе Таренте. Основываясь на других свидетельствах у Павсания, Грейвс (Graves, 1955: 291–292) считает вероятным, что ритуал явления новогоднего ребенка был театрализованным представлением в Коринфе, когда реальный ребенок въезжал в святилище на прирученном и обученном жрецами солнца дельфине по системе каналов, специально вырытых для этой цели.

Эти архетипические образы дают нам представление о функции спасения жизни, которую выполняет архетипическая психика в ситуации, когда жизнь не может продолжаться «на поверхности». Ребенок погребен и сохранен – стал невидимым, одетым в капюшон – до тех пор, пока эта утраченная сердцевина я, до поры до времени отстраненная от жизненных страданий, не входит заново в поток жизни, окруженная в его сновидении прыгающими и играющими дельфинами, которые всегда были связаны с витальностью, одушевленностью и возвращением света в мир.

Рис. 2.2. Римская статуя Эроса верхом на дельфине, I в. до н. э.

На рисунке 2.2 изображена древняя скульптура – дельфин и всадник-дитя на нем, отражающая мифологический материал, цитированный выше. Эта скульптура датируется первым или вторым веком до н. э. и подчеркивает совпадение двух тем – ребенка и дельфина – в том, что оба означают новую жизнь или возрождение. Как будто подтверждая идею, что эти образы должны иметь отношение к появлению в психике обновленной витальности, всадник – не кто иной, как сам Эрос, архетипический образ психического либидо или желания. Эта тема часто повторяется в скульптурах и барельефах по всему Средиземноморью от Египта до Сирии, от Карфагена до Помпей (см.: Glueck, 1965: 30–37).

Мой современный пациент, бизнесмен и биржевой маклер, был в полном неведении относительно этих древних символических параллелей. Приснившийся ему сон о возвращенном ребенке в капюшоне, связанном с прыгающими дельфинами, – самый впечатляющий, какой только можно себе представить, пример того, что Юнг подразумевал под архаическими и типичными (архетипическими) компонентами глубинного бессознательного. Он дает убедительные доказательства того, что работа, которую мы делаем в современной психотерапии в «верхнем регистре» отношений, в то же время вызывает изнутри психики глубокие отклики, резонирующие с мифопоэтическим смыслом.

Мой пациент был не очень заинтересован этими мифологическими параллелями, которые – вместо удержания более подходящей к ситуации аналитической позиции – я взволнованно выплеснул ему в своем юношеском энтузиазме, пораженный совпадением образов его сновидения с древним мифологическим материалом. Я помню, что в какой-то момент он сказал мне: «Я вижу, вы действительно взволнованы этими мифологическими параллелями, док… но когда же я все-таки найду себе новую подругу?»

Шутки шутками, но Ричард был глубоко тронут ощущением, что каким-то образом воссоединился с потерянной частью себя с помощью аналитического исследования его личной жизненной истории. Он чувствовал благодарность за нашу совместную работу. Его жизнь ощущалась не такой опустошенной, как раньше, а тем или иным образом осмысленной и бурной. Его контакт с собственными чувствами стал лучше. Вскоре он нашел новую подругу и завершил терапию, начал жизнь заново, подарив мне прекрасный образец сновидения с его символическим богатством и разрешив мне использовать этот материал в моих публикациях.

Комментарий

Оглядываясь назад, я считаю, что мы с Ричардом прошли через процесс разрыва и восстановления отношений, довольно типичный для работы с пациентами с ранней травмой, когда в силу диссоциации ранний материал невозможно вспомнить, поэтому он должен быть прожит заново в надежде, что на этот раз финал будет иным. После хорошего начала мы зашли в тупик, мучительный для нас обоих. Этот тупик был местом взаимной диссоциации. Он чувствовал себя пустым, отрезанным и «мертвым», и сказал, что больше не «получает ничего от нашей совместной работы». Он считал себя виноватым в этой неудаче. Я чувствовал себя в равной степени беспомощным и скучающим, я терпел с ним неудачу и хотел выйти из отношений, чтобы не страдать от этих болезненных эмоций. То, что все люди, начиная с его матери и заканчивая невестой, покидают его, было предъявленной им проблемой, и поэтому мы, очевидно, «разыгрывали» его раннюю диссоциацию в наших отношениях.

Ныне покойный Пол Расселл, старший психиатр медицинского факультета Гарвардского университета, так описал эту тенденцию повторять прошлую травму:

Предположим, вы работаете с кем-то достаточно долго. Вы и пациент немало знаете друг о друге, так что смогли сделать определенную полезную работу, [и вроде бы знаете], что эти отношения обещают рост. Однако на этом пути вы неизбежно встретите нечто: это может быть серия снов, или определенные воспоминания, или какие-то провоцирующие события; это даже может быть какое-то вполне обыденное событие, которое обычно не удостаивают особым вниманием, – нечто предвещающее появление чувства, которое, по мере его усиления, будет все более явно указывать на то, что затронута область травматического опыта пациента. Тогда в отношениях с пациентом появляется атмосфера мрачности, кажется, что вы движетесь в густой плотной среде или в непроглядном тумане. Вы начинаете по-иному смотреть на то, что происходит между вами и вашим пациентом.

Так происходит потому, что для пациента необходимо разобраться прямо сейчас, прежде чем будут сделаны следующие шаги в терапевтической работе, вносите ли вы, его терапевт, какой-то вклад в новое издание его прежней травмы или, может быть, даже являетесь автором этой новой версии.

(Russell, 1999: 29–30)

Далее Расселл описывает, что пациент, видимо, требует чего-то «большего» от терапевта, чего-то еще, кроме того, к чему терапевт привык в своей работе: обычного «свободно плавающего внимания» или интерпретаций. Терапевт стоит перед дилеммой: ответить на запрос пациента и предоставить ему это «что-то еще» представляется ему безумием. С другой стороны, если он будет игнорировать ожидания пациента, то это может привести к разрушению терапевтических отношений.

В нашей терапии кризисом, угрожающим повторением травмы Ричарда, был момент, когда из-за фрустрированности от постоянной неудачи в работе с ним я хотел прекратить нашу работу и передать его коллеге, но не сделал этого. В этом случае он, лишенный воспоминаний и контакта со своими чувствами, не стал бы меня ни в чем обвинять, решив, что это его вина: он опять не смог «заинтересовать» своего партнера (меня). Когда я высказался о собственном ощущении неудачи, побуждая его к совместной работе, нам удалось избежать повторения ранней травмы и мы совместно «перезагрузили» наши отношения, перенаправив их к росту и полноте. Как говорит Даниэль Стерн, мы сообща «переписали прошлое»:

Если прошлые переживания доступны изменению, они должны быть переписаны или заменены новым преходящим переживанием, включенным в те же самые временные рамки. Переписанное должно быть прожито в своей собственной временной динамике. [Оно не может быть только абстрактным языковым выражением] – случайно вырванным из непосредственного опыта, препятствующим его временному потоку. Такое новое временное переживание переписывает не только эксплицитное прошлое, но также и имплицитно переживаемое прошлое.

(Stern, 2004: 220)

То, что произошло между мной и Ричардом, Стерн, наверное, назвал бы подлинным «моментом встречи». Он пишет, что такой момент «имплицитно реорганизует интерсубъективное поле, так что оно становится более связным и согласованным, и тогда два человека ощущают открытость отношений, что позволяет им имплицитно и эксплицитно вместе исследовать новые сферы» (Stern, 2004: 220). Однако такие моменты встречи не сводятся лишь к некоторому событию в отношениях, как это демонстрирует нам примечательное сновидение Ричарда. Происходит также раскрытие внутреннего мира в каждом из нас. Ричард не только встретился с чем-то новым, исходящим от меня. Он также встретился с чем-то новым в себе. Наш новый опыт в отношениях позволил появиться в сновидении образам погребенного ребенка и прыгающих дельфинов из его бессознательного. Эти символы его высвобожденной энергии утвердили рождение новой жизни внутри него и возвращение его души. Я тоже был вдохновлен («реанимирован») этим материалом.

Стерн говорит об этом, что в «моменты встречи» трансцендентное измерение (kairos) пересекается с тем, что в остальных случаях является одномерной линейной временной прогрессией (chronos). По его словам, kairos – это «рождение нового положения дел… момент возможности, которая обходит или превосходит поток линейного времени» (Stern, 2004: 7). В том, как Стерн описывает такое пересечение, явно присутствует нечто мистическое.

Мы могли бы сказать, что нечто из другого измерения наполнило пространство, которое мы с Ричардом создали внутри интерсубъективного поля. Два мира соединились, душа вернулась на свое законно воплощенное место в сердцевине эмоциональной жизни Ричарда.

Третий случай: Делия и Пони

Делия – художница; по ее словам, она большую часть своей жизни прожила в двух мирах. Один из них – окружающий мир реальности, социальных отношений, школы, брака и семьи. Внешне она преуспевала в этом мире. Она была яркой и привлекательной, выдающейся спортсменкой, хорошей студенткой, творческой и талантливой художницей. На поверхности все выглядело так хорошо! И она задалась вопросом: так почему же она была такой несчастной, вечно «тоскующей по дому»?

Она знала, что ответ на этот вопрос лежит отчасти в том, что она одновременно жила во втором мире. Она его не выбирала, а была изгнана туда повторяющимися эмоциональными травмами в семье, особенно в отношениях с ее нарциссической матерью, которая сбывала ее с рук то одной няне, то другой. «Нет, на самом деле у тебя не может быть таких чувств», – говорила ее мать. «Ты не можешь быть голодной, ведь я только что поела!» «Перестань быть такой ревой!» и так далее. Постепенно в психе Делии разверзлась пропасть между одной ее частью с ее неизбывной болью и постыдным бедствованием, исчезнувшей во внутреннем безопасном убежище, и другой частью – старательной, насмешливой и бесчувственной. Эта часть делала все наилучшим возможным образом в соответствии с тем, что, как ей казалось, другие хотят от нее, выживала, но на самом деле не жила.

Ее второй внутренний мир создавал столь необходимую ей альтернативу внешней жизни – приватное пространство меланхолии, где она чувствовала себя более или менее «в безопасности» от неизбежных травм, происходивших, когда она, выражая то, что чувствовала, пыталась совместить оба своих мира. В этом альтернативном мире она чувствовала себя как дома, когда бывала на природе, во время занятий живописью, вместе со своими животными, а также в интеллектуальном мире философии и теологии, где ее «проектом» было прояснение старой проблемы теодицеи: «Как любящий Бог может допустить такие страдания в жизни верующих в него?»

Пребывая в двух своих мирах, Делия будто точно знала, что имел в виду Юнг, говоря о своих личностях № 1 и № 2. По словам Юнга, номер № 2 был

…скептичный, недоверчивый, чурающийся мира людей, но близкий природе, земле, солнцу, луне, стихиям, ко всему живому, но прежде всего – к ночи, сновидениям и тому, что непосредственно пробуждается в нем «Богом».

(Jung, 1963: 45)

Делия была третьим ребенком в семье и единственной девочкой. Два старших брата регулярно дразнили и мучили ее, и это происходило на фоне эмоционально нарушенных семейных отношений. Перед тем как она родилась, у матери родилась мертвая девочка, которую мать впоследствии идеализировала. Она постоянно сетовала на эту утрату в присутствии Делии, поручая своей живой дочери как «ребенку-заместителю» невыполнимую задачу – как-то помочь своей несчастной матери снова стать счастливой. Таким образом, хотя Делия развивалась вполне благополучно, ее здоровому я был нанесен ущерб материнским нарциссизмом и материнским внутренним «мертворожденным» ребенком.

Примечательно одно из ранних воспоминаний Делии о матери. Она была на пляже в возрасте трех лет и с энтузиазмом играла с какой-то механической игрушкой, которая вырвалась у нее из рук и стукнула мать по голове. Последующая сцена была страшной и позорной. Страшным последствием стало то, что ее мать в ярости оставила дочь на пляже и убежала домой. И несколько дней мать отказывалась разговаривать и помириться с Делией.

«Что-то изменилось» в тот момент, – сказала во время сеанса Делия. – После этого я начала становиться очень-очень удобной, очень-очень хорошей, защищая себя от мамы и защищая маму от себя».

Закономерным результатом такого раннего крушения спонтанной экспрессии ребенка в отношениях с фигурой первичной привязанности является разделение психики на регрессировавшую, нуждающуюся, спонтанную часть я, несущую бремя стыда, с одной стороны, и на псевдозрелое «прогрессировавшее» я, которое стремится быть любимым, подчиняясь и делая «все хорошо», с другой стороны. Делия старалась изо всех сил, чтобы «спасти» свою мать, была «хорошей», что означало не иметь потребностей, не докучать, не быть «ее несчастьем», то есть разочаровывающей «заменой» идеализированной, любимой, мертворожденной дочери. Девочке не хватало надежной материнской любви, которая сделала бы ее внутренне сильной, и она стала неуверенным прилипчивым ребенком, мучительно стыдящимся собственных потребностей, за которые «прогрессировавшая» часть внутренне ее ненавидела. Так постепенно сформировалась связь: появление потребности вызывало чувство стыда. Она помнит, что в три года умоляла мать не оставлять ее в детском саду, не оставлять дома наедине со старшими братьями, в пять лет умоляла не заставлять ее садиться в школьный автобус, который вез ее до детского сада, несколько лет спустя умоляла не отправлять ее в школу-интернат.

Одним из парадоксов детства была ее вечная тоска по дому, которую она чувствовала, когда была вдали от семьи. Она никогда не могла понять этого. Она была наполнена этой смутной тоской по дому, но, когда оказывалась там, никогда не чувствовала себя «дома». Позже она поняла, что это ее потерянная душа не могла найти дом там, где царила ее нарциссическая мать.

По мере того как родители стали злоупотреблять алкоголем и между ними все чаще вспыхивали драки, как они все больше и больше погружались в жизнь гольф– и теннис-клуба, страх Делии показать какую-либо свою эмоцию стал усиливаться. Она перестала нуждаться в другом человеке. Когда она плакала, ей говорили «Послушай, если ты собираешься устроить сцену, выйди отсюда и попереживай там, пока не придешь в себя… потом улыбнись и возвращайся к столу». Так что Делия уходила за гараж и плакала там в одиночку возле поленницы. Это было в первые годы ее жизни, когда она еще могла плакать. Она могла также рисовать и читать. Воспитатели в детском саду видели, какой она была способной и давали ей книжки. Особенно ей нравились истории про лошадей.

Однажды, когда ей было шесть или семь лет, видимо, произошел последний трагический разрыв. Семья собиралась на короткие каникулы в Вашингтон, и Делия с ужасом узнала, что ее оставляют дома с няней. Еще ужаснее было то, что ее лучшая подруга-соседка, дружившая с одним из ее старших братьев, приглашена поехать с ними. Она была просто убита этим. Она помнит, как безутешно оплакивала свое горе, лежа на полу, как мать, идя к двери, с отвращением перешагнула через нее и не попрощалась. Она чувствовала ужасный стыд.

На той неделе случилось кое-что чудесное и невыразимое. Она вышла из дома и плакала за гаражом, когда к ней подошел красивый, маленький шотландский Пони. Дни шли, и этот воображаемый Пони стал ее более чем реальным спутником. Она воображала, как положит руку на его шею и Пони прижмется к ней. Тогда она откроет ему все свои чувства в эмоциональном и безмолвном общении, потому что Пони все поймет и без слов. Она помнит большую любовь между ней и Пони, то, насколько безопасно и спокойно она почувствовала себя, когда он пришел к ней. Она также вспомнила ощущение, что с таким особенным другом она уже никогда ни в чем и ни в ком не будет нуждаться в «реальном» мире.

Благодаря Пони, своей глубокой связи с природой и усилению внутренней жизни, Делия выжила в опустошенной безэмоциональной атмосфере своей семьи. Однако около 10 или 11 лет, в предпубертатном возрасте, она стала испытывать растущее влияние компании своих подружек, благодаря которому она стала постепенно покидать мир детства. Голос в голове настойчиво спрашивал: «Ты собираешься взрослеть или нет?» У нее возникли противоречивые чувства к Пони. Примерно в это время ей приснился очень яркий сон, который она запомнила очень живо. Это горе, как в сновидении, сопровождало ее большую часть юности.

Пони и я прекрасно проводили время, играя на чудесной зеленой лужайке. Потом я повела Пони в центр города, который весь был белым… здания были белыми, улицы… деревья, все. Я остановилась у большого здания, которое было Храмом или Школой. Мне надо было войти туда… я не знаю почему… но внутри этого здания было запрещено играть с Пони. Я знала, что должна сделать. Пони не разрешалось войти внутрь. Я знала, что это значит. Придется покинуть друга. Это было ужасно. Я повернулась и вошла в Храм. Я больше никогда не видела Пони.

Этим сновидением отмечен порог, который Делия переступила в своем самовосприятии. Раньше ей бывало больно, иногда нестерпимо, и это чередовалось с радостью, которая охватывала ее, когда она вступала в свой воображаемый мир, в котором обитала особенная часть ее я – душа-животное. Теперь у нее появилось смутное чувство, что она «выше всего этого», она стала отстраненной, бесстрастной, наблюдая за происходящим вокруг нее в позиции холодного интеллектуального любопытства, полностью разорвав связи с миром Пони, в котором были возможны и страстное воодушевление, и невинные страдания, и удовольствие, с миром, который она теперь считала болезненным и инфантильным.

Однако, вступив в подростковый возраст, постепенно взрослея, Делия осознала, что на самом деле она отрезана и от других людей, и от своих глубинных чувств. Хотя она была талантливой спортсменкой и пользовалась популярностью среди других детей, она никак не понимала, почему она чувствовала себя такой отчужденной и отделенной от всех других людей. Внутренне она ощущала себя запятнанной какой-то безымянной «плохостью» и ущербностью, не видной за фальшивым лицом. К тому времени, когда она поступила в колледж, ее внутренняя разделенность приобрела черты самодеструкции. У нее было нарушение пищевого поведения, и она мучила себя голодом так жестоко, что однажды потребовалась госпитализация. Ее страх сойти с ума усиливался, и ей стали сниться сны, в которых Бог и дьявол боролись за ее душу.

Делия вносила отчаянные записи в свой дневник, чтобы хоть как-то сохранить душевное равновесие, в то время как две ее личности все больше отдалялись друг от друга. Наконец, она оказалась в психиатрической больнице, там ее «подлатали», но не исцелили. После выписки она нашла психотерапевта – хоть какую-то небольшую опору для себя в этом мире. В то время ее дневниковые записи, обучение и художественная деятельность были для нее «даром богов» и островками душевного равновесия, где она чувствовала себя реальной. Были и другие такие островки – церковь, раннее замужество, ее дети, некоторые дружеские привязанности, в которых она могла быть самой собой, по крайней мере, отчасти. Но теперь в свои сорок лет она снова была в отчаянии. Вновь запустился старый паттерн анорексии, и она знала, что нуждается в помощи.

Как-то вечером, незадолго до первой аналитической сессии, она сидела в маленькой группе взаимопомощи в храме, была в отчаянии и чувствовала себя растерзанной и отчужденной, со старой тоской по дому. Вдруг она услышала голос, ясный как день: «Я никогда не покидал тебя… ты знаешь». Она сразу поняла, что это был Пони, ее давняя мечта вернулась к ней. Она была глубоко взволнована и в этот самый момент решилась пойти в анализ, при этом зная, что это должен быть юнгианский аналитик, потому что Юнг был единственным психоаналитиком, который открыто говорил о душе. Она инстинктивно знала, что Пони был ее душой-животным, что она много лет была отделена от своей души, поселившись в белом городе своего бесчувственного интеллекта. Она была успешной, популярной, круглой отличницей и имела «репутацию», но не могла чувствовать свои аффекты, полумертвая внутри. Она была полна какой-то безымянной вины за то, что предала и бросила на произвол судьбы свою невинность, когда стала той, какой ее хотели видеть другие люди.

Мы могли бы считать образ Пони своего рода имагинальным контейнером, в который она поместила свою детскую боль, по крайней мере, пока она еще могла переживать ее в уединении и до того, как она отделила и перенесла свой разум в белый город. Встречаясь с Пони, она становилась ближе к своим аффектам, а значит, и к своему телу. Пони напоминал ей о незаслуженном страдании, которое она не смела показывать. Когда в 11 лет она в фантазии покинула Пони и вошла в белую церковь, раскол между психикой и телом усилился. После этого она оказалась гораздо дальше от своих чувств, а анорексическая ригидность ее системы самосохранения еще более усилилась.

После нескольких лет глубинной психотерапии Делия постепенно обрела доступ к своим чувствам и к своей телесности, и это произошло во многом благодаря сильному чувству любви, которое она испытывала ко мне в переносе… любви, которую я тоже чувствовал к ней. Как будто взаимопонимание, которое приносило Делии столько радости в прежних отношениях с ее особенным другом-животным, она вновь обрела в отношениях с другим человеком, со мной. Однако эта нежная любовь пряталась в зарослях терновника. Малейший признак того, что я недоступен, рассеян или что мне не удается полно и точно отвечать взаимностью на ее чувства, мог стать поводом для ее отступления во внутреннее психологическое убежище. Мы много раз проходили через трудные периоды, когда нашим хрупким отношениям привязанности угрожал разрыв. Гордыня и упорство ее системы самосохранения удивляли нас обоих.

Однажды после одного особенно резкого спора между нами в связи с приближением моего очередного летнего отпуска, когда нам в итоге удалось восстановить нарушенные отношения привязанности, Делии приснилось такое сновидение:

Наконец-то я почувствовала, что Дон чувствует ко мне то же, что и я к нему. Между нами было теплое и приятное чувство. Он держал меня за руку, а я держала за руку юную девушку. Внезапно появилось святое чувство и заполнило все пространство.

Я полагаю, что это «святое чувство» означало тот факт, что пространство «между мирами» потенцировалось после периода, в течение которого оно было заморожено или недоступно. Это то самое переходное пространство, где живет «ребенок» и куда возвращается душа в те моменты исцеления, которые являются неотъемлемой частью любых трансформирующих человеческих отношений. Чтобы описывать такие моменты, нам нужен язык священного. Чисто «интерперсональные» объяснения необходимы, но недостаточны для этой задачи.

Большая часть важнейших результатов в нашей работе с Делией во время этой срединной фазы была достигнута при обсуждении сновидений. Они предоставили мифопоэтическую матрицу для ее подлинной личной истории. Тогда ее трепетная и застенчивая сердцевина я смогла войти в потенциальное пространство между нами. В то время у Делии было множество сновидений, образы которых отражали то, насколько глубоко ее личность поделена на два мира. Сновидение, которое я привожу ниже, было важным, потому что указывало на то, «куда» удалился Пони после сновидения о белой церкви. Также оно дало нам образ того в ее психике, что стало свидетелем этого разделения, и, может быть, даже подготовило его. Мария-Луиза фон Франц называла это фоновое «нечто» «создателем сновидения» (von Franz, 1991). Видимо, «создатель сновидений» предоставляет образы первоначального расщепления, когда начинается процесс исцеления.

Прошло четыре года психотерапии. Делия стала иначе ощущать смысл своей жизни, и ей приснилось это сновидение:

Актер Роберт Редфорд приезжает в город, где я выросла. Он сидит один с правой стороны шоссе, неподалеку от теннисного и гольф-клуба, принадлежащего моим родителям. Он пришел сюда, чтобы видеть, как все мустанги поедают своих детей. И действительно, они поедают своих дочерей, потому что «матери» (кобылы) не могут допустить, чтобы с их дочерями обращались так же, как с ними. Я могу видеть, что происходит внизу в долине. Мустанги-матери – огромные и белые. Они догоняют и убивают своих детей ударами копыт… затем поедают их. Это длится долго, и это ужасное зрелище. Я понимаю, что эта жуткая бойня происходит только здесь. За пределами запада жеребята свободны. А здесь среда для лошадей совершенно противоестественна и невыносима. То, что делают мустанги, – это акт любви. Такой печальный и такой жестокий. Я полна ужаса и сострадания.

Мы с Делией знали, что это сновидение имеет отношение к глубинному раннему разделению внутри нее на я-Пони – маленькая девочка, которая выплакала так много слез, и на ее другую часть, которая убила и поглотила этих я-Пони, потому что «здесь» (на территории теннисного и гольф-клуба, где в детстве она проводила выходные) не было никаких возможностей выразить по-настоящему свою внутреннюю жизнь, и с Пони плохо обращались. В этом сновидении представлены потрясающие образы внутреннего насилия, которое направлено на подавление истинного я, когда нет условий, способствующих его созреванию, или когда ситуация еще хуже.

Осознав это, Делия вспомнила свои стихи, написанные во время учебы в университете, которые затрагивали ту же тему:

В воде озерной мне еще видать плывущее лицо.

О ней заботилась лишь я, лишь я действительно любила,

Когда она была мала и неуверенно шагала,

А взрослые спиной к ней повернулись —

И я должна была смотреть – она пыталась плыть,

затем тонула —

Я не успела ничего понять,

Вдруг сильная рука простерлась, задержала…

Под водой озерной.

Моя рука. Чтобы спасти ее.

Благодаря воспоминанию об этом стихотворении и сновидению Делия поняла, что в какой-то момент на пути своего развития отреклась от того, что Невилл Симингтон называет «дарителем жизни». В этом она следовала какому-то врожденному «кобылиному» инстинкту, диктующему ей необходимость защиты ее уязвимой души (Пони/ребенка), выталкивая ее из этого мира – вытесняя, поедая, убивая. И все же это расщепление было не напрасным, оно давало шанс на развитие в будущем, когда жизненные условия улучшатся. Теперь, когда Делия оказалась в таких условиях, постепенно она смогла «увидеть» то, что она с собой сделала, или, точнее, то, что сделала с ней ее система самосохранения.

Это новое понимание было как-то связано с прибытием такого персонажа, как Роберт Редфорд в сновидении о мустангах. Он «наблюдал» за ужасными сценами, развертывающимися внизу, оставаясь в стороне, бесстрастный, будто снимающий сцену в фильме, эмоционально не вовлеченный. Делии была знакома такая ее внутренняя установка. Она подумала, что Наблюдатель, возможно, возник в то же время, в 11 лет, когда она рассталась с Пони. Она всегда осознавала его как преждевременную «мудрость» и зрелость в себе, так что ее иногда жуть брала оттого, что он видел. Каким-то образом она знала то, о чем другие не подозревали, могла даже «видеть» то, что происходило с ней самой, но ничего не могла с этим поделать.

Эта более мудрая часть знала, что что-то было ужасно неправильно. «Он знал, что я была фальшивой», – сообщила она.

Он мог бы сказать: «Зачем ты это делаешь?» И в этом вопросе было только негативное отношение! Все, что он мог, – указать на что-то негативное. Он не обращал внимания на боль, которую он причиняет своими вопросами, или внутренние причины моих поступков. Однако он всюду мог унюхать фальшь. Он был убийственно циничным и негативным.

«И все же Наблюдатель, должно быть, знал, что Пони не хватает, – сказала Делия, – и надо что-то делать, чтобы вернуть его. Казалось, он знал о внутреннем расщеплении, не участвуя в нем». Делия предположила: «Видимо, Наблюдатель появляется в те моменты, когда происходит отщепление части моего я».

Эта идея о Наблюдателе или Свидетеле в психике является чрезвычайно интересной и возвращает нас к Орфе, обнаруженной Ференци в сновидениях и фантазиях своей пациентки, к в высшей степени мудрому, бесстрастному и при этом сочувствующему аспекту личности. Многие клиницисты, работающие с пациентами с диссоциативным расстройством идентичности, особенно те, кто использовал гипноз, обнаружили в психе своих пациентов особую альтер-личность – «свидетеля». Эту альтер-личность также называли «внутренним помощником» (Inner Self Helper – ISH), или «проводником», или «скрытым наблюдателем» (Hilgard, 1977). Обычно эта фигура является доброжелательной и, видимо, старается способствовать интеграции, а также установлению и развитию внутренних связей. Представляется, что травма вызывает в психике определенный разрыв, но в то же время инициирует особый вид сознания. Делия сказала, что «с позиции Наблюдателя она видела, что притворяется, будто бы живет по-настоящему, и окружающие люди… принимали все за чистую монету!»

Бонни Баденох (Badenoch, 2008) подтверждает необычайную мудрость и, видимо, трансцендентный аспект «Наблюдателя». Она говорит:

Видимо, одна из функций наблюдателей в терапии состоит в том, чтобы убедить внутренних защитников не мешать углублению совместной работы пациента и терапевта. Этот процесс [вероятно, активируется] в ответ на нейроцепцию безопасности. Порой пациенты рассказывали о явных признаках активности своих внутренних наблюдателей при том, что до этого мы никак не затрагивали тему существования этих фигур. Один такой наблюдатель появился в символическом облике Робин Гуда, прохаживающегося по высокой стене. Кажется, что отчасти он был наблюдателем, отчасти – защитником. Были и другие образы: желтая птица, сидящая на дереве в песочной композиции пациента, таинственная лиса, молчаливый ангел, пара огромных глаз… Я пришла к следующему выводу, основываясь на том материале, который был в моем распоряжении. Я полагаю, что наша психика обладает естественным инструментом, предназначение которого состоит в наблюдающем присутствии. Этот инструмент подвержен влиянию событий, которые происходят в наших отношениях с другими людьми… Несколько моих пациентов сообщали, что почувствовали это наблюдающее присутствие очень рано, иногда в первый год жизни, до того возраста, когда происходит созревание мозговых структур, участвующих в процессах эксплицитной памяти, задолго до того, когда мозг ребенка оказывается готов к переживанию психического состояния заботливого наблюдения. Эти неподтвержденные данные указывают на то, что есть еще многое, что предстоит открыть.

(Badenoch, 2008: 85)

Переживание того, что неоспоримая мудрость, или разум, в бессознательном «знает» или «видит» человека, является обычным для пациентов в юнгианском анализе, где сновидениям уделяется много внимания. Пожалуй, Юнг был первым теоретиком ХХ века, который признал в своей теории психики такие переживания полноправными. Он назвал Самостью этот якобы «сверхъестественный» источник такой поразительной мудрости, центром эмпирического опыта и субъективности, предшествующим Эго. Как сказала Делия, «что-то остается целым, даже когда Эго распадается надвое».

Комментарий

В этом кратком описании клинического случая образ ребенка сначала представлен в виде маленькой девочки, которую Делия держит за руку (так же, как я держу ее за руку в ее сновидении), затем в ее стихотворении – как ребенок, которого она топит ради его спасения. Образ ребенка также неявно присутствует и в сновидении про жеребят, которых кобылы убивают и поедают из сострадания. Видимо, Пони – один из этих жеребят, объект невыразимой любви пациентки и ее собеседник, сохраняющий ее связь с самой собой. Таким образом, в детские годы Делии ее душа была помещена в фигуру Пони, который стал своего рода ангелом-хранителем, во многом похожим на тех ангелов, о которых говорилось в главе 1 в связи с историями Дженнифер и других людей. В ходе анализа у Делии было множество сновидений, изображавших действительную утрату души/ребенка, помещенного в тайное место в ее внутреннем пространстве. Однако чаще всего ее ожившее воображение использовало образы маленького и уязвимого животного, обычно кролика, для передачи темы ребенка в ее сновидениях.

Драматическое сновидение Делии об убийстве жеребят кобылами из сострадания является замечательным примером того, как действует система самосохранения. Сновидение ясно показывает, что необходимость в активации этой системы возникала только в тех случаях, когда родители надолго оставляли Делию одну в загородном клубе, куда они приезжали, прихватив ее с собой, для того, чтобы провести время досуга в общении со своими знакомыми. «За пределами запада» эта система была не нужна и Пони были «свободны». Напротив, «загородный клуб» был местом, где поэтический и художественный внутренний процесс Делии не мог реализоваться, и убийство из сострадания в том сновидении – яркий пример того, как психе пытается справиться с такой невыносимой ситуацией. Результатом является потеря души и постоянная тоска Делии «по дому».

Эмоциональная жизнь Делии, которая была очень впечатлительным ребенком, не могла благополучно развиваться в холодном климате ее родительской семьи. Необыкновенный Пони стал ее мифопоэтическим спутником, помогающим выдержать невыносимую боль, которую она чувствовала. Пони был ее внутренней реальностью, и при этом он был вполне реальным. Перефразируя высказывание Винникотта, мы бы никогда не спросили Делию, обнаружила ли она Пони «там» или создала его «здесь», потому что Пони занимал то самое промежуточное пространство между мирами, в котором все мы чувствуем наибольшую полноту жизни. Пони помог ей выжить в мире, который оказался непригодным для жизни, а затем стал пригодным для жизни снова.

Тема потерянного и вновь найденного ребенка в мировой мифологии

Во введении я цитировал Джона Китса, который сказал, что наш мир был «юдолью сотворения души» и описал, как «искры божественного», которые он назвал «разумением», постепенно «воспитывались» реальностью и становились человеческими душами. Глубоко в себе все мы носим сакральное ядро нашей потенциальной целостности, жизненности или креативности, и этот сияющий центр стремится развернуться и реализоваться в частностях нашей уникальной индивидуальной жизни. Эта идея является содержанием первого акта той драмы, которую пытается проиллюстрировать эта книга. Такое стремление к развертыванию, нацеленное на полную реализацию личности, чаще представлено образом ребенка, иногда образом животного или другого живого существа. Часто этот ребенок несет в себе нечто сакральное или божественное, раскрывая свою чудесную натуру, обновляющую жизнь. То, что он родился «между мирами», означает, что он – отчасти божественное, отчасти человеческое дитя.

Затем начинается, так сказать, второй акт пьесы – идея о том, что травма прерывает процесс становления личности, закрывая доступ в переходное пространство, в единственную область, в которой возможно «горение» жизненной искры. Прерывание процесса развития может привести в действие психическую систему, которое может быть представлено в образах нападения на ребенка, готового появиться на свет, в попытках его «убийства». В других своих работах я показал, что такая попытка «убить» душу/ребенка, как правило, нацелена не на полное его уничтожение (убийство души и, может быть, буквальную смерть), а на устранение из сферы осознания того, что связано с образом ребенка, то есть на самом деле и в конечном итоге – на его спасение. В сновидениях мы видим не уничтожение, а изгнание ребенка – мы говорим: в бессознательное, – где он остается живым, но как бы находится в летаргии, пока не наступит подходящий для его возвращения момент.

Ниже я хотел привожу дополнительные примеры этой двухчастной темы из коллективного «сновидения» человечества, а именно из мифологии. Отто Ранк проделал работу по подбору соответствующих мифов, изображающих тему чудесного ребенка и злых сил, направленных против него. Ранк был ассистентом Зигмунда Фрейда, а затем сам стал аналитиком. Позже он разорвал отношения со своим учителем и предложил собственную теорию символизма и искусства. Его знаменитая монография «Миф о рождении героя» (Rank, 2008) включает более 70 примеров такого мифа. На этой основе были выявлены его пять основных компонентов.

1. Ребенок рождается у благородных или божественных родителей либо происходит от союза божества и земной девы, иногда девственницы. В повествовании появлению ребенка предшествует описание некоторых неблагоприятных обстоятельств, например, длительное бесплодие родителей или упадок общины/племени.

2. «Необычные знамения и пророчества», сопровождающие беременность или рождение младенца, пугающие правителя страны или отца младенца, так что правитель или отец намеревается убить дитя или иным способом избавиться от него.

3. Младенец «оставлен» умирать или брошен в море в корзине, или его увозят в дальние края, или он избегает смерти благодаря вмешательству благих сил. Иногда это мать ребенка. Иногда угрозы удается избежать благодаря чудесному предупреждению, которые приходит в сновидениях.

4. Младенец спасен иногда животными, или скромной женщиной, или рыбаком и растет в другой стране.

5. Юный герой возвращается, чтобы свергнуть отца или вдохнуть новую жизнь в общину, возглавив ее.

Ранк интерпретирует эти темы исключительно в духе фрейдовской теории об эдиповом соперничестве, исполнении инфантильных желаний и детской сексуальности, и это выходит за рамки темы данной книги. Далее мы остановимся на трех мифах, приведенных здесь в кратком изложении для того, чтобы исключить детали, не имеющие отношения к теме. Два из них (история Иисуса и миф о Персее) входят в число 15 мифов, отобранных Ранком для своей книги. Третий миф (о Зевсе) пересказан Джейн Харрисон, взявшей за основу текст Гесиода. Повествование всех трех мифов содержит пять основных компонентов, описанных Ранком и приведенных выше. В них обыгрывается основной мотив, который нас сейчас интересует: «ребенок» с двойственной (человеческой и божественной) судьбой, рожденный между двумя мирами, чьей жизни угрожают «силы» царства мирской власти Эго. Во всех этих историях священное дитя нуждается в защите, эти защиты являют нам даймоническое качество, то есть они обретают свою спасительную силу неординарными способами – через божественное откровение или из сновидений.

Младенец Иисус и царь Ирод

В Евангелии от Луки (1: 26–35) описаны события Благовещения – история о возвещении чудесного рождения Иисуса (здесь приведена в сокращении). Ангел Гавриил послан Богом к деве, помолвленной с человеком по имени Иосиф. Ангел сообщает Марии, что она зачнет и родит сына, который станет великим и нареченным Сыном Всевышнего. Когда Мария спрашивает, как это может быть, если она не «познала мужа», ангел говорит о грядущем непорочном зачатии:

«Дух Святый найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим».

(Лк. 1: 35)

Вскоре рождается младенец Иисус – человек и Бог одновременно. Рождение происходит в простых условиях, в хлеву, среди домашних животных, но «слава Господня» (Лк. 2: 9–20) нисходит на пастухов, которые держат ночную стражу у своего стада неподалеку, а яркая звезда указывает путь к месту его рождения волхвам с востока (Мф. 2: 1–12). Джозеф Кэмпбелл напоминает нам, что во все времена звезду и свет ассоциировали с рождением божественного ребенка (Campbell, 1981: 32–34). Даже дата рождения Христа (25 декабря) была первоначально датой рождения персидского спасителя Митры, воплощающего в себе вечный свет, который родился, как считалось, в поворотный момент (в полночь), когда Солнце возвращается после своего зимнего погружения во тьму.

Сообщения о чудесном рождении, а также пророчества о ребенке, которому суждено быть Царем иудейским, достигли слуха царя Ирода, воплощающего в себе авторитарный «старый порядок», и очень встревожили его, ведь его власть может быть узурпирована новым чудесным ребенком. Он встречает трех волхвов, идущих к Иисусу, и просит их на обратном пути прийти к нему и сказать, где находится этот младенец, чтобы и он смог пойти и поклониться ему (Мф. 2: 8). Однако волхвы получают во сне откровение о злом умысле Ирода (в этом мы видим сотрудничество даймонов) и возвращаются домой иным путем, минуя дворец Ирода. Иосиф также видит во сне ангела Господня, который говорит ему:

Вставай, возьми Младенца и Матерь Его и беги в Египет, и будь там, доколе не введет тебя слово, ибо Ирод хочет искать Младенца, чтобы погубить Его.

(Мф. 2: 13)

Бегство в Египет – это пример защиты, необходимой в ситуации, когда на жизнь ребенка покушается жестокий правитель. Эта тема, известная фольклористам как мотив гонимого ребенка, обнаруживается в письменных источниках во всех уголках земли. В рассказе объясняется, почему требуется именно такая защита:

Тогда Ирод, увидев себя осмеянным волхвами, весьма разгневался и послал избить всех младенцев в Вифлееме и во всех пределах его от двух лет и ниже, по времени, которое выведал от волхвов.

(Мф. 2: 16)

Несколько лет спустя, когда Ирод умер, ангел Господень снова является Иосифу и говорит ему, что теперь он может вернуться в страну Израиль. Затем Святые родители вместе с мальчиком прибыли обратно в Назарет, в Галилею, где он вырос как сын плотника. Его особые силы проявляются намного позже, к примеру, когда в Храме, в возрасте двенадцати лет, он поражает ученых мужей своим разумом и ответами на их вопросы (Лк. 2: 47).

Младенец Зевс и Крон, пожирающий детей

На рисунке 2.3 мы видим изображение, относящееся к греко-римской эпохе, на котором воины со щитами, куреты, танцуют вокруг младенца Зевса, которому угрожает его отец-людоед Крон, и тем самым защищают жизнь малыша. На полу рядом с младенцем Зевсом находится его крылатый Фриз – жезл, увитый плющом, виноградной лозой или лентами, символизирующий веселье и кружение в экстазе, олицетворяющий жизненную силу. Крылья Фриза указывают на трансцендентность, выражают божественность Зевса, рожденного от титанов Реи и Крона, позднее свергшего своего отца и остальных титанов и вознесшегося на гору Олимп в качестве Бога небес и земли.

Рис. 2.3. Куреты, танцующие вокруг младенца Зевса

По Гесиоду, Крон, отец Зевса, был предупрежден, что его сын свергнет его; значит, ребенок был в смертельной опасности. Крон имел обыкновение пожирать своих детей одного за другим сразу после их рождения (см. ужасный образ, созданный Гойей, на вклейке 3). История сообщает, что Крон уже проглотил пятерых старших братьев и сестер Зевса. Однако на этот раз, как только Рея родила младенца Зевса, она убежала в пещеру с ребенком, спрятала его там, а его отцу на съедение подала камень, завернутый в пеленки.

3. Франсиско Гойя. Сатурн (Крон), пожирающий своего сына

Делая все возможное, чтобы спасти ребенка, Рея обратилась за помощью к куретам. Согласно Страбону (см.: Harrison, 1974: гл. 1), они окружали ребенка, били копьями по щитам, кричали и дико танцевали, чтобы за этим шумом хищному Крону ни в коем случае не было слышно плача малыша Зевса. В конце концов ребенок был передан им на воспитание. Мы понимаем, что куреты – это не только люди, но и даймонические танцоры и защитники, обладающие экстраординарной благотворной и целительной силой. В древнем ритуальном гимне в честь рождения младенца Зевса говорится: «И тут наставники со щитами взяли тебя, бессмертное дитя, от Реи, и с шумом и топотом прятали тебя» (Harrison, 1974: 13).

В итоге Зевс мстит за гибель своих пятерых старших братьев и сестер, вызывая рвоту у Крона. Он исторгает их из себя. Тогда Зевс и его титанические братья и сестры убивают Крона, свергают титанов, освобождая мир от их разрушительности и устанавливают новый порядок олимпийских богов.

Персей и разгневанный король Акрисий[21]

Акрисий, царь Аргоса, достиг преклонного возраста, не имея наследника мужского пола. Он обратился за советом к дельфийскому оракулу, и ему было сказано, что его прекрасная дочь Даная родит сына, от руки которого он погибнет. Ужаснувшись пророчеству и желая изменить свою судьбу, он заточил Данаю в тщательно укрепленной медной башне, чтобы ни один смертный не мог проникнуть туда, ведь ее охраняли свирепые псы. Несмотря на эти предосторожности, Зевс тайно сошел к ней, проникнув сквозь крышу в виде золотого дождя. Таким образом, Даная стала матерью «божественного ребенка» Персея.

Однажды старый уже царь услышал голос маленького Персея, доносящийся из комнаты дочери. Он не смог убить собственную дочь, но за такое предательство привел Данаю и ее маленького сына к морю, закрыл их в бочку и пустил на волю волн. Бочку прибило морской волной на берег острова Сериф, где рыбак по имени Диктис вытащил ее сетью на берег. Внутри он нашел Данаю с сыном и отвел их к своему брату, царю Полидекту, который принял их в свою семью.

Однако Полидект влюбился в прекрасную Данаю. Персей, теперь уже молодой мужчина, пытался защитить свою мать. Полидект попытался избавиться от него, отправив исполнить невозможное поручение – принести голову Медузы Горгоны. Вопреки ожиданиям короля с помощью Афины и Гермеса Персей выполнил эту трудную задачу, а также совершил ряд других подвигов. Вернувшись с отрубленной головой Медузы, он бросил ее на стол перед царем, и вместе со своими придворными Полидект тут же превратился в камень. Затем Персей отдал голову Афине, которая прикрепила ее к своей эгиде. Персей стал царем Аргоса и основателем Микен.

Комментарий и размышления о роли агрессии в этих историях

Во всех этих примерах мы видим, что ребенок, «рожденный между мирами», то есть отчасти божественный, отчасти человеческий, воспринимается как угроза «старому порядку» – царю или патриарху в его наиболее авторитарной форме, – представляющему собой деструктивность того, что я назвал системой самосохранения и ее защитного, полного страха и зависти отвержения новой жизни.

За годы своей клинической практики я неоднократно наблюдал, как такая тираническая «система» подчиняет себе личность после того, как травма прерывает естественный ход развития, в котором внутренний ребенок может развиться в здоровое Эго. Система возводит архетипическую защиту от новой жизни и стремления к индивидуации, выраженных в образе ребенка. Другими словами, она является фактором антииндивидуации, функционирующим как аутоиммунное заболевание, когда происходит нападение на здоровые клетки, которые ошибочно воспринимаются как чужие, опасные и плохие. Мы вернемся к этой мрачной теме в следующей главе, когда рассмотрим разрушительное воздействие еще одного древнего царя – самого владыки подземного мира, изображенного в «Божественной комедии» Данте.

Юнг дает красноречивые и клинически подтвержденные описания мотива ребенка и его значения, но когда дело доходит до «убийственного патриарха», столь часто идущего рука об руку с мотивом ребенка в мифологических историях, он странным образом не уделяет внимания тому, что мне кажется самым важным. Он упускает из виду то, что жестокость, присутствующая в этих сюжетах, имеет отношение к агрессии защитного процесса, обращенной на я и неизбежно угрожающей новой жизни в травмированной психике. Короче говоря, от его внимания ускользает то, что в психе, перенесшей потрясение травмы, действует жестокая патологическая (препятствующая жизни) сила, которая становится сопротивлением исцелению.

Странным образом, обходя вниманием повсеместное присутствие примитивных защит в психологической жизни, Юнг интерпретирует темы убийства с точки зрения своей общей компенсаторной модели психики, согласно которой новая жизнь всегда находится под угрозой противостоящей ей бессознательной тяги к «смерти».

В этой ситуации появляется «ребенок»… ему угрожает, с одной стороны, отрицательное отношение сознания, с другой – horror vacui[22] бессознательного, которое готово поглотить всех своих чад, так как оно их породило, лишь шутя, и разрушение – неминуемая часть игры.

(Jung, 1949: par. 286)

Здесь я хотел бы подчеркнуть, что тема агрессии, которая присутствует в мифологических сюжетах рождения необыкновенного ребенка может быть соотнесена с чем-то гораздо большим, чем просто с «игрой бессознательного». Относить повторяющееся в таком материале насилие и злонамеренность на счет «horror vacui бессознательного» значит минимизировать универсальную роль намеренной деструктивности психе, внутренне присущей защитной системе, и не понимать, как деструктивность служит системе самосохранения, когда на ребенка обрушивается травматическое переживание в ранние годы детства. Это также уводит от понимания того, что такая деструктивность пронизывает человеческие отношения в целом и что в конечном счете она может быть трансформирована. Считать, что разрушение – это лишь «неизбежная часть игры бессознательного», означает упускать взаимосвязь разрушения с реальным опытом Эго, в том числе с опытом эмоциональной травмы.

Я вижу в этом основной недостаток теоретических построений Юнга, он недооценил роль агрессии и защиты в психологической жизни и развитии. Сегодня эти идеи находятся в центре нашего внимания. В ходе наблюдений за младенцами и исследований привязанности накоплены данные о том, как выстраиваются ранние защиты. Центральное место в них занимают открытия, подтверждающие раннее расщепление между либидо и агрессией у травмированного ребенка. При таком травматическом расщеплении агрессия, в которой ребенок нуждается для защиты от внешних преследователей, обращается на внутренний мир и атакует саму потребность в отношениях зависимости, которая угрожает нарушить контроль «старого порядка». Как говорит об этом Фейрберн, ребенок, неспособный выразить ни свою потребность, ни свою ярость, «почти всю свою агрессию направляет на почти полное подавление либидинозных потребностей» (Fairbairn, 1981: 114–115).

Эти исследования четко увязывают ранние травматические переживания детей с архетипическими аффектами, используемыми для защиты, особенно с примитивным гневом и агрессией.

Одним из самых важных открытий современного психоанализа и психологии развития является обнаружение тесной взаимосвязи ранней травмы и насилия архетипического масштаба (в том числе защитной диссоциации), направленного на себя. Помимо прочего, данные этих исследований ведут нас к пониманию истоков человеческого зла и деструктивности в межличностном и ситуативном контексте, а также применительно к развитию. По крайней мере, мы должны признать эти травмирующие факторы среды и последующую патологию как часть «архетипической» истории зла. В противном случае мы останемся лишь на уровне анализа Юнгом феномена нацизма, интерпретировавшего его как прорыв архетипа Вотана (Jung, 1936), или рассуждений Хиллмана о природе злодейства Адольфа Гитлера, в которых он отводит главную роль произрастанию «плохого семени», игнорируя при этом факт ранней травмы (когда Гитлер был мальчиком, его неоднократно избивали до потери сознания) (Hillman, 1996: 215f).

Я считаю, что эти «архетипические объяснения» насилия и агрессии у конкретных личностей являются неудачным развитием юнгианской теории; может быть, даже опасным, так как оно заводит нас в тупик. Без сомнения, природа процесса формирования я состоит в развертывании архетипических потенциалов, божественного наследия, личного даймона, но также есть еще и воспитание. Если мы не учитываем этого фактора, наша теория утрачивает объяснительную силу. Хуже того, в случаях ранней травмы и последующей тяжелой психопатологии наша теория становится бесполезной для понимания клинических фактов.

Мы не можем предъявить Юнгу претензии, что он не знал о результатах исследований и наблюдений за младенцами, полученных в последние три десятилетия. И этот пробел в юнговском понимании защит и защитной агрессии не мешает нам признать огромный вклад, который он внес в наше понимание мотива ребенка в сновидениях и в мифологическом материале. Замечательное эссе Юнга «О психологии архетипа ребенка» остается, на мой взгляд, одним из самых прекрасных и трогательных текстов, когда-либо написанных о реальном или воображаемом ребенке. Резюмируя свои открытия, Юнг пишет:

Архетип ребенка имеет отношение к чуду начала всего и к чуду возобновления всего. Он ведет нас к представлению о бытии в мире как в первый день творения, к взгляду на мир как в первый раз. «Ребенок» выступает как рожденный из лона бессознательного, как порождение основ человеческой природы или, скорее, живой природы вообще. Он персонифицирует жизненную мощь по ту сторону ограниченного круга нашего сознания, те пути и возможности, о которых наше одностороннее сознание ничего не ведает; целостность, которая охватывает самые глубины природы. Он представляет собой сильнейший и неизбежный порыв существа, а именно стремление осуществить самого себя.

(Jung, 1949: par. 170)

Однако Юнг не говорит о том, что этот ребенок, которого нужно хранить как зеницу ока, так как он представляет собой человеческую душу и ее жизненность, может быть вечно гонимым со стороны защитных процессов и антижизненных сил, которые доминируют в психе после травмы в раннем детстве. Когда это происходит, душа уходит в подполье и ее «стремление осуществить себя» может почти угаснуть.

К счастью, мы начинаем лучше понимать, как работать с защитами и сопротивлениями, которые угрожают самой сердцевине нашего Я. Если это нам удается, то мы, как правило, проходим через возникающий бурный процесс и можем ожидать, что увидим «ребенка», который возвращается в «пространство между мирами».

Глава 3. Диссоциация и темная сторона защитной системы

Встреча Данте с Дитом в аду

Ложный Бог превращает страдание в насилие.

Истинный Бог превращает насилие в страдание.

(Weil, 1987: 65)

Введение

Эта книга о травме и душе, и в предыдущих главах мы рассматривали изощренную систему защит, которая часто появляется после того, как травма врывается в жизнь человека, чтобы спасти невинное ядро я. Мы обнаружили это невинное ядро личности, часто представленное образом ребенка, следуя за сновидениями людей с травматичной жизненной историей. Это становилось возможным по мере того, как они вовлекались в трансформирующий процесс психотерапии и вновь встречались со своей забытой болью раннего периода жизни. В предыдущих двух главах мы были свидетелями того, как внутренние силы собираются вокруг раны ребенка, нанесенной ему ранней травмой. Иногда они персонифицируются в сновидениях как фигуры защитников, явно доброжелательных сил – ангельских существ, обладающих удивительной интегрирующей энергией, подобно Орфе у Ференци. Они оказываются благим присутствием света, приносящим надежду, или силами, которые уводят сознание ребенка в трансовое состояние, закрывая доступ к восприятию ребенком невыносимого переживания.

В этой главе мы рассмотрим другую, темную сторону такой защиты – преследующие силы, призванные к действию защитной системой. При этом мы будем опираться на одно из классических в западной литературе описаний преисподней, где они «обитают». Речь идет об описании Ада в «Inferno», первой книге великой трилогии Данте «Божественная комедия». Поэма Данте является замечательным источником для исследования архетипического аспекта этой темы. В первой трети поэмы описан воображаемый спуск в Ад в поисках первопричины страданий поэта. Жестокий и преследующий дантов Ад – место, где в бездне пребывает ужасающий князь тьмы – это впечатляющий образ мира травмы, в котором доминируют защиты. Наши пациенты часто описывают параноидно-преследующий ландшафт своих личных вариантов ада. В этой главе мы рассмотрим общую структуру дантова ада и динамику сил, навеки лишающих свободы своих жертв. Мы рассмотрим архетипический образ спасающей жизнь/препятствующей жизни патологической структуры, которую я назвал системой самосохранения. Иногда защиты нужны нам для выживания, но иногда они навеки удерживают нас в аду.

Путешествие в преисподнюю, куда ведет нас Данте, спускаясь туда круг за кругом, ненамного отличается от психоаналитического «приключения». В повествовании Данте мы находим образы, которые мы можем использовать для описания мощных стихийных сил, исподволь действующих в интерсубъективном процессе аналитической психотерапии[23]. В этот мир аналитическому «паломнику» придется спуститься вместе с проводником (терапевтом) для того, чтобы выявить фрагменты своей забытой боли, которая преследует его изнутри, то есть заново найти диссоциированные состояния я, настолько пропитанные болью, что процесс их припоминания становится тяжким испытанием. Они застыли в том, что нейропсихологи называют «имплицитной памятью».

Там пациенту придется противостоять преследующим силам, изображенным Данте в преисподней, – бесам, демонам, ужасным монстрам, «падшим ангелам» этого царства тьмы. Эти дьявольские существа кажутся противоположностью тех защитников, что были описаны в главах 1 и 2, но как мы увидим, они являются лишь обратной (агрессивной) стороной тех же самых сил. В моем клиническом опыте негативные персонификации в бессознательном людей, переживших травму, поначалу часто являются защищающими. Но при множественной хронической травматизации в раннем детстве, когда у ребенка нет возможности прийти в себя или получить облегчение страданий, их активность становится все более и более агрессивной, так как защитное расщепление не ослабевает. Недавние публикации, посвященные расстройству множественной личности, подтверждают существование такой тенденции, препятствующей развитию. Например, в раннем детстве преследующие альтер-личности почти всегда выступают в качестве защитников, однако к подростковому возрасту, когда у пережившего травму усиливаются гнев и разочарование, эти же альтер-личности становятся агрессорами и преследователями (Goodman и Peters, 1995: 92).

В этой главе один из дантовых демонов будет занимать нас особо. Изначально он был светоносным и величайшим среди ангелов божьих – конечно, это лучезарный Люцифер. Однако в своем падении он стал противником света, то есть князем тьмы, ответственным за лишение свободы и пытки всех невинных или виновных душ, попавших в его логово. Данте описывает его как ужасающего трехглавого монстра, который грызет и пожирает трех грешников одновременно (см. рисунок 3.1, кисти мастера из Пизы, 1385). Примечательно, что поэт называет этого наихудшего демона не Люцифером, Вельзевулом или Сатаной, как мы могли бы ожидать, а «Дитом» (Dis), от латинского dis-, что означает «разделять» или «отрицать»[24].

Рис. 3.1. Трехголовый Дит, пожирающий грешников Брута, Кассия и Иуду

Поэтическая догадка Данте о том, что жестокое чудовище в центре Ада психологически эквивалентно дезинтегрирующим энергиям «того света» (бессознательного), помогает нам увязать средневековые христианские образы этой поэмы с фактами клинической ситуации, где Дит хорошо нам знаком по проявлениям диссоциации, симптомам расстройства дислоцированной идентичности (DID), отрицания (disawowal), разрывом связей (disconnection), заболеванием (disease), и даже с катастрофой (disaster) – что буквально означает отдаление от своей звезды. Травма является именно такой катастрофой, и утрата своей путеводной звезды эквивалентна потере души или богоданного духа – своего истинного, спонтанного я.

Мифическое происхождение Дита – падшего ангела – приводит нас к интересному выводу о его роли в защитной системе людей, переживших травму. В древних еврейских апокрифах, найденных в пещерах Кумрана, Дит (Люцифер) описан первым бунтующим ангелом. Он отпал от Божественности, потому что отказался поддержать Божий план войти человеком в историю человечества (воплотиться во Христе). Алан Уотс (Watts, 1954: 41–43) увлекательно и кратко излагает описание этого архетипического события:

Среди ангелов, сотворенных Богом, Люцифер был прекраснейшим, светоносным. Однажды Люцифер заглянул в сердце Святой Троицы, чтобы узнать, что Бог задумал для него. Он заглядывал в эту бездну света все глубже и глубже и увидел нечто, что привело его в ужас и отвратило. Из всего, что он увидел, его поразило, что Бог задумал спуститься в мир и воплотиться в теле человека – плотского, волосатого – почти животного. Хуже того, он увидел, что Бог задумал усадить одно из этих мерзких тел на престол небесный.

И Люцифер воспламенился тайной, называемой Злоба. Он не мог согласиться с тем, что Бог обрекает себя на «повреждение» через вселение в тело человека-животного, и поэтому решил не принимать участия в этом унизительном уклонении от такого прекрасного во всем остальном плана творения.

Многие ангелы чувствовали так же, как Люцифер. Во главе с ним все они отвернулись от Блаженного Взора, отлетели прочь от Божества и пали туда, где Бытие граничит с Не-Сущим, погрузились в вечно опускающиеся сумерки, во Внешнюю Тьму. Вот так они предпочли служение Не-Сущему служению Бытию, став таким образом отрицателями, изо всех своих сил стараясь помешать творческой работе Бога. Так, целый сонм ангелов стал сонмом бесов, и князем их стал Сатана, Враг и Вельзевул, Повелитель Мух.

Этот рассказ является интересным мифопоэтическим описанием того, как возникает защитное расщепление – как гордый отказ от воплощения в теле. Тело – наш контейнер для аффектов. Нигилистическая «сила», отрицающая жизнь и персонифицированная здесь в образе падшего Люцифера или Дита, противостоит тому, что Винникотт называет «вселением». Как мы уже видели, травма прерывает вселение, нормальное нисхождение сияющей светоносной души в тело искажается. Разверзается пропасть между «плохими» (постыдными) аффектами, находящимися в теле и «хорошими» мыслями, принадлежащими идеальной сфере разума. Так во внутреннем мире младенца возникают Небеса и Ад, между которыми невозможно никакое посредничество.

Это можно интерпретировать и так: первичные аффекты младенческого периода не были опосредованы матерью. Она не сыграла свою роль посредника, который «многократно знакомит психику младенца с его телом, а его тело – с психикой» (Winnicott, 1970: 271), что порождает невыносимую боль и тревогу у ребенка. Дит возникает, чтобы этот невыносимый аффект не был пережит. Он отказывается от воплощения. Теперь аффект отделен от образа, тело – от психики, невинность – от опыта. Жизнь продолжается в состоянии разделенности. Когда начинается процесс исцеления и возникают невыносимые воспоминания о психической боли, кодированные в телесных репрезентациях и символически представленные образом «ребенка», возвращаются, чтобы быть интегрированными в сознание, Дит становится мощным психическим фактором вытеснения и сопротивления.

Внутренний ребенок, которого Дит любит и ненавидит, обычно несет на себе все бремя отщепленных соматизированных аффектов – тех аффектов, которые теперь устранены из сознания и инкапсулированы в том, что Юнг называет «соматическим бессознательным» (Jung, 1988: 441–444). Видимо, Дит направляет свою агрессию и презрение на этого ребенка, потому что отчаянно хочет уберечь его от дальнейшего страдания в реальности, страдания, которое чуть не «убило» этого ребенка в прошлом (и, следовательно, чуть не убило и его самого). Чтобы избежать этих катастрофических (для него) последствий, он создает мир страданий – внутренний ад, а сам становится неумолимым и тираническим внутренним «голосом». Такая дезинтеграция создает мир повторяющегося страдания, которое стало не острым, а хроническим и, таким образом, приемлемым для хрупкого Эго.

Все эти страдания инспирированы Дитом во избежание другого страдания, более продуктивного, которое могло бы вывести из замкнутого, дозированного круга ада. Как выразила это Элен Люк (Luke, 1995: 60), «по-настоящему страдает невинный, а не виновный». Лишь когда невинному ядру фрагментированного я будет позволено страдать, может быть взломана адская крипта и открыт выход из нее. Пока власть Дита не будет ослаблена с помощью внутреннего и/или внешнего принятия, он остается «богом, который превращает любое страдание в насилие». В конце этой главы мы увидим, как повторяющееся, аддиктивное, невротическое страдание Ада уступает место открытому, осмысленному и подлинному страданию, которое Данте и его проводник находят в Чистилище. Это дает нам возможность обсудить эти два типа страдания и то, как они проявляются в клинической ситуации.

Дит и агрессия

Кажется, что абсолютный нигилизм Дита – он великий отрицатель, он говорит «нет» всему, что есть в психе – имеет отношение к энергиям агрессии, которые по необходимости направлены вовнутрь после того, как вследствие травмы произошел разрыв в потоке переживания ребенка. Ребенок, с которым снова и снова жестоко обращались в течение долгого времени, накапливает по отношению к своим мучителям огромный заряд гнева, который он не может направить против них. Напротив, эта агрессия отводится во внутренний мир и обращается на потребности ребенка, которые он все время чувствует и все время должен подавлять. Когда эти агрессивные энергии используются защитной системой, они превращаются в нечто чудовищное, и в результате этого процесса во внутреннем мире появляется фигура Дита.

Много лет назад Д. В. Винникотт показал, что здоровое развитие я требует, чтобы родительские объекты «достаточно хорошо» реагировали на спонтанное я ребенка, которое приходит в мир двумя путями – через любовь и агрессию, и оба эти архетипических аффекта необходимо гуманизировать в полнокровном общении с важными для нас людьми. Тогда аффекты могут быть интегрированы и мы сумеем использовать нашу агрессию ради любви, а не ради ненависти и защиты. Когда это невозможно, любовь и агрессия остаются архетипическими, сплавляются в патологическую амальгаму, что проявляется в вынужденном повторении и садомазохистских защитах, которые мы видим у Данте в образах Дита и его узников.

Пол Расселл пишет об этом:

Любовь и ненависть находятся в самом центре того, чем является травма. Насколько человек любит, настолько живет. Насколько человек ненавидит, настолько умирает… Ненависть возникает в ответ на повреждение я. Это – особый вид боли, для которой характерно желание повреждать, убивать и разрушать, которое наподобие патологической аутоиммунной реакции может стать болезнью… На каждом этапе жизни существует своя версия борьбы между желанием убивать и стремлением к привязанности… Как вообще можно ненавидеть любимый и любящий объект и при этом жить?

(Russell, 1999; 43–44)

Ответ на вопрос Расселла заключается в том, что «ненавидеть любимый и любящий объект и при этом жить» нам позволяют примитивные защиты. Они инкапсулируют «плохие» импульсы/объекты, отщепляют их от сознательного Эго и отправляют в ад, где они живут бок о бок с «невинными» и «хорошими» частями детского я, умерщвленными в ранних отношениях привязанности и подавленными аналогичным образом. И эти «плохие» (греховные) внутренние частичные я-репрезентации, и их «хорошие» (невинные) противоположности появляются в дантовской истории. Мы увидим, что они живут на различных уровнях преисподней либо за более или менее свободно открывающимися, либо за крепко запертыми воротами в зависимости от того, насколько они «плохие». Созданный Данте образ Ада является, пожалуй, прообразом современных элитных охраняемых поселков!

Проявления Дита в клинической ситуации

Время от времени в ходе психотерапии намеки на фигуру Дита и его охраняемые темницы появляются в сновидениях пациентов, переживших травму. Я нескоро забуду одно из моих самых первых переживаний этого сверхъестественного присутствия.

Анорексичная пациентка с жизненной историей, в которой было немало травм, пришла ко мне в преддверии новых, важных для нее интимных отношений с мужчиной. Эти новые отношения бросали вызов ее привычному ригидному и обсессивному контролю над собой. На второй сессии она сообщила о сновидении, которое ее беспокоило. В этом сновидении она с удовольствием проводила время в каком-то летнем лагере до тех пор, пока постепенно не поняла, что оттуда никому нельзя уйти. У воспитателей, педагогов и других людей в этом «лагере» были совершенные тела. Они прикладывали постоянные усилия, чтобы сохранить красоту своей юности, а те, у кого был лишний вес или телесные дефекты (у пациентки было очень амбивалентное отношение к собственному телу), странным образом исчезали из лагеря.

Ее ужас стал еще сильнее, когда она поняла, что «генерал-губернатор», управляющий жизнью лагеря, и его сотрудники наблюдают за ней, каждый день оценивают ее. Они делают это с помощью всевидящего ока, которое неотступно следило за ней откуда-то сверху. В панике она попыталась сбежать, но отморозки в черной униформе, которые подчинялись коменданту лагеря, поймали ее и куда-то поволокли. Вокруг она видела мужчин и женщин. Они бессмысленно таращились в пустоту, лишенные души, они находились в состоянии, подобном смерти заживо. Она проснулась, задыхаясь от ужаса и с осознанием того, что она побывала в концлагере!

Как и пациентку, меня также потрясли тяжесть гнетущей атмосферы и образы деспотизма этого сновидения Злодей-«губернатор» контролирует весь внутренний диссоциированный анклав, напоминающий «психическое убежище», описанное Джоном Стайнером (Steiner, 1993).

До этого сновидения моя пациентка не знала о фигуре тирана-перфекциониста, захватившего бразды правления в ее внутреннем мире. Его гнет был направлен на ее тело, и сновидение ясно это показывало. Такие сновидения предупреждают нас о том, что устрашающие репрессивные силы активируются всякий раз, когда человек, переживший травму, начинает ощущать изменения и возрождение. Они напоминают о существовании темной дезинтегрирующей силы архетипического масштаба, которая была приведена в действие защитами, чтобы разъединять и/или угнетать оживляющие энергии психики/тела и неизменно восстанавливать власть «тирана».

Странно, но этот сон помог моей пациентке: он дал ей страшный образ того, с чем она внутренне борется. Иногда сама по себе способность видеть такие сновидения свидетельствует о появившейся возможности осознания внутреннего конфликта. В последующие недели и месяцы анализа ее «генерал-губернатор» (Дит) появился во многих других сновидениях. Постепенно пациентка стала понимать, что эта защита (представленная в ее внутреннем мире голосом, навязывающим контроль и стандарты перфекционизма) была в действительности не ею «самой», а врагом ее развития и индивидуации. По мере укрепления нашего терапевтического альянса пациентка отважилась быть более активной и выражать себя даже перед лицом негативизма Дита. Поначалу она была напугана, но по мере того, как ее уверенность росла, защита ослабевала и стала выполнять другую функцию в ее внутренних диалогах – ближе к различению (discrimination).

Дит в психоанализе, юнгианской теории и не только

Трехголовый каннибал, Дит, хорошо известен в психоанализе, но у него спорная родословная. Похоже, что Фрейд интерпретировал его как персонификацию влечения к смерти (Freud, 1920: 35). Вероятно, Мелани Кляйн связала бы этот образ с каннибалистскими и садистскими импульсами детей по отношению к груди, которые также являются производными гипотетического «влечения к смерти» (Klein, 1952). Используя термины Биона, мы могли бы сказать, что Дит персонифицирует «атаки на связи», которые он считал аспектом деструктивного Супер-Эго (Bion, 1959). Мы могли бы также соотнести фигуру Дита с внутренним «богом», враждебным осознанию эмоциональных переживаний, «трансформациям в O» с чудовищным фактором, направленным против развития, угрожающим внутреннему миру, о чем Бион писал в своих поздних работах (Bion, 1970: 112). Винникотт описывает его как «примитивную защиту» при ранней травме (Winnicott, 1964b), а в психологии объектных отношений мы находим Дита во «внутреннем саботажнике» Фейрберна; это бессознательная формация, преследуя цель психического выживания, нападает на «невинную» оставшуюся часть регрессировавшего «либидинозного Эго» (Fairbairn, 1981). Черты Дита проступают и в описании «черной дыры» в центре психики, «поразительной силы бессилия, дефекта, небытия… которая выражается не только как статическая пустота, но и как поглощающая, центростремительная тяга к пустоте» современного теоретика Джеймса Гротштейна (Grotstein, 1990: 257). Сюда же мы можем добавить и черты персонажей нарциссической системы, представленные в работах Невилла Симингтона: «ужасный внутренний тиран» (Symington, 1993: 71) и нападающим «ложным богом» (Symington, 2001: 107). Многих других теоретиков я также цитировал в другой своей работе (Kalsched, 1996: sh. 6).

В юнгианской традиции многие практики также столкнулись с Дитом и нашли место этому феномену в своих теориях. Вероятно, Юнг понимал Дита как персонификацию дезинтегрирующего воздействия того, что он назвал автономной фрагментарной системой. Она возникает из коллективного слоя бессознательного, и овладевая Эго, вызывает эго-состояние одержимости при психических расстройствах:

…они являются психическими подсистемами. Они либо спонтанно проявляются в экстатических состояниях и при случае вызывают сильнейшие впечатления и эффекты, либо при психических расстройствах закрепляются в виде бредовых идей и галлюцинаций, тем самым разрушая единство личности.

(Jung, 1962: par. 47)

В более поздних работах Юнг рассматривал фигуру Дита и как разрушительную сторону Меркурия (Jung, 1953: par. 267), и как коллективную тень. Также Юнг назвал его «темным аспектом Самости», опираясь на библейское описание неинтегрированного садизма Яхве по отношению к своему верному слуге Иову (Jung, 1952а).

Дальнейшие юнгианские исследования защит, представленных в образе Дита, мы находим в статье Майкла Фордэма «Защиты Самости» (Fordham, 1974); в описании Шварц-Саланта аффективных бурь, напоминающих библейские описания Яхве, у его пограничного пациента (Schwartz-Salant, 1989); в образе «врожденного хищника» в психике женщин-клиенток у Пинкола-Эстес (Pinkola-Estes, 1992), в мрачной фигуре «Трикстера» – союзника других потусторонних персонажей, в том числе «человека из подполья», «изгоя», «строгого судьи» и «убийцы», описанных Линдой Леонард (Leonard, 1989). Наконец, Барбара Стивен Салливан, развивающая идеи Симингтона, говорит о внутренней психической структуре, которая организует противостояние между энергиями, противодействующими образованию связей, или нарциссическими энергиями и энергий здоровой психе, способствующих установлению связей и интеграции (Sullivan, 2010: 118).

Похоже, что Салливан является одной из немногих, кого Дит интересует как представитель внутреннего фактора диссоциации, то есть как персонификации диссоциативных защит психики. В этой главе мы придерживаемся именно такого взгляда на внутреннюю фигуру Дита. С травматическим опытом раннего детства психика справляется с помощью диссоциации, которая разделяет переживание на отдельные компоненты и устанавливает внутренние перегородки, благодаря чему жизнь может продолжаться. При этом, однако, психика остается во власти динамики, запущенной травматическим переживанием: продолжаются внутренние атаки, приводящие к диссоциации, и тогда на сцене появляется фигура Дита. Если бы не было этого активного внутреннего воздействия, рана, нанесенная травматическим переживанием, вероятно, со временем «затянулась» бы, но так не происходит. Дит бередит ее.

Влияние Дита и его борьбу за свое выживание в психике проникновенно описывает наш современник Экхарт Толле. Он считает воздействие, о котором мы здесь говорим (воздействие Дита), остаточной болью, накопленной в детстве и поселившейся в разуме и теле как поле негативной энергии. Он назвал его «телом боли» (Tolle, 1999: 29f). Толле анализирует modus operandi[25] этой системы:

Точно так же, как любое другое существо, тело боли хочет жить, и оно выживет лишь в том случае, если ему удастся склонить тебя к отождествлению себя с ним. Тогда оно сможет подняться, взять тебя в оборот, «стать тобою» и жить через тебя. Оно нуждается в тебе для получения «пищи». Оно будет подпитывать любые твои ощущения, резонирующие либо с его собственным видом энергии – все то, что способствует продолжению боли в любой ее форме: злость, тенденции к разрушению, ненависть, горе, эмоциональная драма, насилие и даже болезнь. Таким образом, когда тебя одолевает тело боли, оно создает в твоей жизни ситуацию, зеркально отражающую и возвращающую обратно к нему его собственную энергию, которой оно и питается. Боль питается только болью.

Стоит телу боли завладеть тобой, как ты начинаешь хотеть еще больше боли. Ты становишься жертвой или преступником. Ты хочешь причинять боль или страдать от боли, или и то и другое одновременно.

(Tolle, 1999: 30–31)

Толле полагает, что Дит получает энергию, соблазняя Эго к отождествлению с ним, то есть к приятию утверждаемой им негативной интерпретации реальности как истины. Такая интерпретация представляет собой «истории», объясняющие страдание в рамках сценария «невинная жертва/злодей-преступник». По мере того как эта интерпретация реальности приобретает вид самой реальности, внутренний ребенок индивида, пережившего травму, во все большей степени становится подавлен и поглощен стыдом. Так что Дит в каком-то смысле подобен вампиру, так как, не имея собственной жизненной энергии, питается жизненной силой – «кровью» хозяина. Удручающим результатом этого является подлинно фаустовский договор между невинным остатком целостного я и дьяволом.

Схождение в Ад

Мы можем рассматривать структуру «Ада», первой из трех частей великой поэмы Данте как модель топографии бессознательного страдания. Данте и его спутник начинают схождение в Ад с верхнего слоя или первого круга (лимба), узники которого невинны, их страдание невелико. Далее путь ведет их через круги, расположенные друг над другом наподобие воронки. Чем глубже расположен очередной круг, тем в больших грехах и жестокости повинны попавшие в него души людей, тем сильнее боль, которая терзает их там. Наконец, путешественники достигают финальной точки своего пути вниз – «кратера» в самом центре Земли. Здесь в окружении льда и пламени обитает сам великий Дит.

«Божественная комедия» состоит из трех частей – Ад, Чистилище и Рай, соответствующих трем областям, определенным для загробной жизни. В Аду страдание – легкое или тяжелое – продолжается «вечно». В Чистилище страдание может быть со временем «изжито» через признание и раскаяние. Здесь страдание становится осмысленным и, в конечном итоге, завершается. В Раю страдание без остатка растворяется в вечном блаженстве.

Нам сказано, что Данте начинает свое нисхождение, потому что находится в депрессии, вступив в своего рода фазу кризиса середины жизни. Первые строки гласят:

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

(Alighieri, 1978)

Иллюстрация Доре (рисунок 3.2) показывает подавленного Данте, заблудившегося в темной лесной чаще. Спуск Данте в свой внутренний мир с тем, чтобы в полной мере встретиться с реальностью своего страдания, является своеобразным гомеопатическим средством, необходимым для исцеления.

Рис. 3.2. Данте, заблудившийся в темной лесной чаще перед сошествием в Ад

Первый порыв поэта в этой ситуации – подняться на холм, вершина которого освещается солнцем (Песнь I), но на его пути встают преграды, и он направляется вниз в подземный мир. Появляется Вергилий и, как хороший проводник/психотерапевт, объясняет Данте, что если когда-либо ему суждено исцелиться от депрессии, то сначала он должен спуститься в Ад, чтобы осознать психическую боль, диссоциированную от сознания. В психотерапевтической ситуации это означает, что пациенту предстоит неоднократно обратиться при участии терапевта к отщепленным «имплицитным воспоминаниям», сохранившим живость непосредственного переживания, будучи закодированными на уровне телесной памяти, а также в состояниях я, связанных с ранними отношениями, доступ к которым долгое время был заблокирован (см.: Bromberg, 1998, 2008).

Вергилий также напоминает Данте, что путь, который его так страшит, возвестила сама Беатриче, великая любовь Данте на земле, что сама Беатриче спустилась в лимб и призвала Вергилия помочь ради ее любви к Данте (Песнь II). Таким образом, весь путь пролегает под покровом исцеляющего и любящего взора Беатриче. Итак, ободряемый и направляемый своим любимым поэтическим другом, Данте неохотно начинает путь, ведущий вниз.

«Оставь надежды, всяк сюда входящий…»

Путешествие Данте начинается у врат Ада, где он и его поэт-проводник видят надвратную надпись: «Я увожу к отверженным селеньям… Входящие, оставьте упованья» (Песнь III). Данте потерял надежду, но, если он хочет получить какой-либо шанс заново обрести реальную надежду, он должен отказаться от своих ложно понимаемых надежд. Этот парадокс Данте применим и к клинической ситуации. На самом деле вернее будет сказать, что для того, чтобы восстановить надежду, Данте должен погрузиться в бездну отчаяния. Однако это должно произойти по его собственной воле и в полном сознании, в сопровождении проводника Вергилия – древнего поэта и свидетеля. На психологическом языке место оставленных надежд означает то место и время, где были разбиты надежды ребенка, где произошло крушение переходного пространства, и для того, чтобы спасти душу ребенка – ядро его жизненных сил, – на помощь были призваны примитивные защиты (Дит). Внутри системы Дита жизнь покинутому ребенку отчасти сохраняют ложные надежды. Однако в конечном счете от них придется отказаться.

Вступив в области невыносимой боли, необходимо двигаться медленно, проходя за раз не более одного круга. Данте было бы мало пользы, если бы он в мгновенье ока достиг самой последней бездны Ада. Одна его часть должна осознавать происходящее с ним, усваивать и перерабатывать. Это часть в поэме представлена тенью Вергилия, в анализе – ростом участия сознания в происходящем. Сначала эта функция осуществляется аналитиком, затем постепенно принимается на себя пациентом.

Когда поэты вступают в пределы Ада, они понимают, что здесь надежды должны быть оставлены, потому что страдания в Аду вечны – они продолжаются без передышки, без надежды на утешение, освобождение или избавление от них. Для Данте ничего не может быть хуже такой вечной боли в наказание за греховную земную жизнь. Видимо, человеческое воображение не может породить ничего ужаснее вечных страданий без надежды на их прекращение. Такое страдание нам хорошо знакомо по клиническим ситуациям с людьми, пережившими раннюю травму, которым приходится использовать диссоциацию как защиту. Их страдание никогда не прекращаются. Они продолжаются снова и снова – «вечно». Почему это так происходит?

Фрейд и Юнг называли этот тип повторяющегося страдания «невротическим» в отличие от подлинного (аутентичного) страдания, необходимого для индивидуации. Юнг прямо пишет об этих двух типах страдания в своем эссе «Психотерапия и жизненная философия»:

Важнейшей целью психотерапии является не перевод пациента в какое-то невозможно счастливое состояние, напротив, его нужно укрепить духом и научить с философским терпением переносить страдания. Целостность и полнота жизни требуют равновесия радости и печали. Последнее неприятно, и люди, естественно, стремятся не думать о тех бедах и заботах, на которые обречен человек. Поэтому раздаются успокаивающие речи о прогрессе и движении к максимуму счастья. В них нет и проблеска мысли о том, что и счастье отравлено, если не исполнена мера страдания. За неврозом как раз очень часто скрывается естественное и необходимое страдание, которое люди не желают претерпевать.

(Jung, 1943: 81)

Почти полностью наше понимание психопатологии вращается именно вокруг этого различия между реальным и невротическим страданием. Обнаруживается, что невротическое страдание никогда не прекращается, так как подпитывается изнутри неким фактором, помимо всего прочего, этот внутренний фактор не позволяет завершиться нормальному аффективному циклу. Все остается в подвешенном и замороженном состоянии и продолжается вечно. Этот факт впечатлял и Фрейда, и Юнга.

Фрейд писал о некоторых особо сопротивляющихся пациентах: «Несомненно, в этих людях есть что-то такое, что противодействует их выздоровлению» (Freud, 1966: 49). В 1906 году Юнг писал о своей пациентке Сабине Шпильрейн и упоминал о «болезненной» части личности, или комплексе, в ее психе, «предрасположенности, суждения и решения которой направлены только на желание болеть» (цит. по: Minder, 2001). Такая перверсная вторая личность, говорит Юнг, «пожирает то, что осталось от нормального Эго и низводит его до роли вторичного (подавленного) комплекса» (Jung, 1906, цит. по: Minder, 2001: 45).

В дантовской вселенной «болезненная», или «перверсная», вторичная личность, о которой упоминают Фрейд и Юнг – это не кто иной, как Дит. Он представляет собой персонифицированный внутренний фактор, который препятствует выздоровлению. Этот «бог» превращает страдание в насилие и создает при этом внутренний ад, в котором не могут возникнуть реалистичные надежды. Результатом становится тяжелая депрессия.

Дит и демон депрессии

Данте начинает свой путь, потому что подавлен, и в этой истории он нуждается во встрече с «демоном» этой депрессии. Депрессию часто описывают как «демона», который отнимает у человека его душу. Эндрю Соломон в своей книге «Полуденный демон: атлас депрессии» (Solomon, 2001) описывает два важных аспекта большой депрессии, которые показывают, что происходит, когда Дит царит во внутреннем мире. Во-первых, он отмечает, что депрессивное настроение полностью подчиняет себе внутреннюю жизнь индивида и обладает собственной автономией, не зависит от чего-либо и начинает жить своей собственной жизнью. Во-вторых, Соломон указывает на постоянную игру депрессии на слабостях индивида и неустанные атаки на любое проявление его душевной жизни, что заглушает в человеке искру жизни. И то, и другое имеет отношение к теме этой главы.

Соломон пишет:

Моя депрессия нарастала во мне [как лиана, которая медленно оплетает старый дуб и душит его]. Эта высасывающая соки жизни тварь обвивалась вокруг меня, отвратительная, но более живая, чем я сам. У нее не было ничего своего, поэтому она капля за каплей выцедила из меня мою жизнь.

В самые худшие времена… у меня были состояния духа, о которых я точно знал – они не мои: они принадлежали депрессии.

(Solomon, 2001: 18)

Соломон полагает, что депрессия обретает качество автономного существа, «присутствующего» во внутреннем мире наподобие призрака в силу того, что эмоциональная боль отделяется от своих причин и становится чем-то большим, чем-то, похожим на даймона. На юнгианском языке мы сказали бы, что связь между эмоциональной болью и ее источниками в личной сфере психе оказывается разорванной (это может произойти из-за высокой интенсивности боли или из-за незрелости Эго), поэтому она попадает во власть даймонических факторов коллективного слоя психе или активирует их. Здесь мы встречаем аспекты психе, напоминающие фигуры титанов и монстров, среди которых Дит занимает главенствующее положение. Этим энергиям нечего противопоставить, они «больше, чем жизнь»[26].

Большая депрессия настолько велика, говорит Соломон, что может быть описана только метафорами и аллегориями:

Когда Святого Антония-пустынника спросили, как он отличал ангелов, приходивших ему в смиренном обличье, от бесов, являвшихся в пышности, он отвечал, что различать их можно по тому, что чувствуешь после их ухода. Когда тебя покидает ангел, ты чувствуешь, что его присутствие придало тебе силы, при уходе беса ощущаешь ужас. Печаль – смиренный ангел, после ухода которого остаешься с крепкими и ясными мыслями, с ощущением собственной глубины. Депрессия – это бес, демон, оставляющий тебя в смятении.

(Solomon, 2001: 16)

Важным моментом у Соломона является то, что его депрессия, отделившись от своей первоначальной причины – оплакивания смерти матери, стала вести собственную жизнь, кормясь его жизнью. Этот пугающий образ внутренней сущности, паразитирующей на своем «хозяине», аналогичен вышеупомянутому «болевому телу», описанному Толле.

По Соломону, «депрессия – это недостаток любви» (Solomon, 2001: 15). Под этим он подразумевает, что депрессия – это наша неспособность горевать об утрате того, кого мы любим. В депрессии отрицается эмоциональная боль утраты. Депрессия забывает о том, что ее происхождение связано с травмой и после того, как другая боль усиливает, она становится защитой от каких бы то ни было чувств – «небытием», которое Фрейд назвал «тенью объекта» (Freud, 1917), а Юлия Кристева назвала «до-объектом» (non-lost object) или «вещью», которая «погребена заживо» (Kristeva, 1989: 46). Эта потерянная душа, в свою очередь, «замурована в крипте невысказанного аффекта» (Kristeva, 1989: 53) – подходящий образ для дантовского закрытого города Дита.

Эти примеры показывают, что полюбить – это ужасный риск для каждого, а особенно для людей, которые выросли в эмоционально обедненной среде. Действительно полюбить кого-то (без симбиотической привязанности к нему посредством идентификации) означает рисковать потерять его, потому что мы живем в небезопасном, непредсказуемом мире, в котором смерть, разлука или покинутость – это неизбежная реальность. Так что Дит не может позволить потребности в любви и отношениях зависимости как-то проявить себя, потому что однажды любовь уже привела к невыносимой потере в ранней жизни ребенка, после которой любая привязанность впоследствии напоминает человеку, страдающему от депрессии, о катастрофах в его ранних отношениях любви. Поэтому Дит создает «крипту», узники которой – жизненная искра и потребности в отношениях зависимости. Этому дьяволу «продана» душа в обмен на ложную и неполноценную жизнь.

Позже в одном из интервью Эндрю Соломон рассказал, как «полуденный демон» лишил его души. Увязывая начало своей депрессии с неспособностью горевать о смерти матери, он сказал:

Переход от горя к небытию был очень тревожащим и очень странным. Я все еще мог бы сказать, что ужасно расстроен смертью матери, и все такое прочее… Но чувства улетучились из этих слов. Я думаю, именно поэтому, когда чувства возвращаются, мы думаем: это душа. Это дух. Что-то глубокое и живое вернулось ко мне после того, как покинуло меня и отсутствовало какое-то время.

(Tippett, 2010: 228)

Таким образом, роль Дита во внутреннем мире депрессивного человека – это атаки на связи между эмоциями и мыслями, то есть разрушение способности чувствовать и ограждение души диссоциативными барьерами. В этом процессе он соблазняет человека, пережившего травму, предлагая сделку – замену острого, болезненного страдания, ведущего к трансформации, на более терпимое, но непрекращающееся – хроническое, «вечное» страдание. (Человек в депрессии не осознает этой замены.) Мифологически это классическая фаустовская сделка с дьяволом, то есть отказ во внутреннем мире от творческой работы скорби – от процесса, который в конечном итоге выведет из депрессии к обновлению жизни. Это сделка с «богом», который превращает страдание в насилие.

Альтернативой этой дьявольской сделке является более острое страдание, что, соответственно, предполагает способность справляться с более сильными аффектами. Как правило, для этого необходимо сочувственное участие другого человека. Только тогда становится возможна реальная работа горя, при которой страдающий от утраты человека позволяет одновременное присутствие в своем сознании чувства любви к тому, кого он лишился, а также всей полноты реальности своей утраты, испытывая при этом острую боль, которая сопровождает такое осознание. Очевидно, что психологически это одна из самых трудных задач, которые нам приходится решать. Догадываясь об этом, мы прикладываем колоссальные усилия, чтобы этого избежать. Гораздо проще и легче позволить взять верх демону депрессии («недостатку любви»), анестезирующему острую боль. Но если мы отказываемся от работы горя, благодаря которой скорбь могла бы прийти к творческому разрешению, диссоциация (Дит) снова и снова повергает нас в состояние отчаяния, пожирающее само себя, ведущее собственную жизнь, вновь и вновь, «до бесконечности», возвращая нас к себе, удерживая в своем плену отчужденную душу.

В работе «Печаль и меланхолия» Фрейд объясняет, что утрата любимого объекта постепенно прорабатывается в процессе горевания, и если этому процессу, в том числе активному воспоминанию и тоске по утраченной любви, не удается отвести необходимое для его завершения время, то человеком, страдающим от утраты, одолевает депрессия (Freud, 1917). Джон Боулби наглядно описал, что происходит с детьми, когда они не находят в своем окружении никого, кто оказал бы им помощь в совершении такой трудной внутренней работы. В своем монументальном трехтомном труде «Привязанность и утрата» он показал, что при отсутствии участия сочувствующего человека, который исполнил бы роль медиатора в регуляции сильных аффектов, сопровождающих работу скорби, процесс поначалу проходит естественные фазы от первоначального оцепенения к протесту, тоске и поисковой активности, однако затем наступает дезорганизация, ребенка охватывает отчаяние и он становится отчужденным (Дит) (Bowlby, 1969–1980). В поэме Данте мы находим ужасающие образы, которые мы можем использовать для описания внутреннего мира такой нетрансформированной скорби.

Клинический пример: случай Элен

Молодая женщина, студентка школы искусств, назовем ее Элен, пострадала от многократного физического и сексуального насилия со стороны своего отца-алкоголика и не получила поддержки от отсутствующей матери. Она приехала на первую терапевтическую встречу на мотоцикле, вся в черной коже, и потратила час на циничные нападки на свою соседку по комнате, которая недавно вышла замуж и родила ребенка. Она была жесткой и презрительной по отношению к другим, циничной по отношению к жизни вообще и очень сильно защищалась от любого осознания своей боли. Она страдала от ряда психосоматических проблем – хронических болей в спине, изматывающего предменструального болевого синдрома и рецидивирующих эпилептоподобных симптомов, во время которых она «выключалась» на несколько минут. Ее внутренняя жизнь была заполнена преследующим болезненным ощущением, что она – «живой мертвец», и ужасающими «художественными» образами переполняющей ее ярости – образами увечья и расчленения с отрубленными кистями, руками, головами.

Эта пациентка периодически впадала в отчаяние, которое сопровождалось суицидальными мыслями, ее одолевала тревога дезинтеграции. В таких состояниях ее внутренние демонические объекты приказывали ей жечь или резать себя. Ее терроризировали квазибредовые убеждения, что она – ведьма или была ведьмой в прошлой жизни, что у нее несколько раз был опыт «восприятия» опыта ее прошлых жизней, которые подтверждали идею, что в этой жизни она должна искупить некий ужасный кармический долг, возникший из-за дьявольского убийства ребенка в одном из ее предыдущих существований. Она даже мучила себя фантазией, что в своей прошлой жизни она была в отчаянных обстоятельствах, голодала, и, возможно, съела того ребенка (вспомним Дита на рисунке 3.1).

Первые два года ее терапии были бурным процессом постепенной стабилизации. Пациентка была полна паранойяльной тревоги, страха преследования, в связи с моим влиянием на ее контролирующие защиты и у нее была постоянная потребность в сверхконтроле поля между нами. Я должен был уделять особое внимание моментам разрыва в переносе, вызванным, как правило, моими неудачами в эмпатии, изъянами в моей памяти, моим «безответственным планом отпусков» и т. д. Сначала, когда случались такие микротравмы, она просто разрывала внутреннюю связь с переживанием и «выключалась». Позже она стала чувствовать свой гнев, и это привело к крайне неустойчивой атмосфере в анализе, при которой внутренняя фигура Дита проецировалась в переносе на меня, и она становилось паранойяльной по отношению к моим «намерениям».

Любые попытки с моей стороны что-либо интерпретировать, а иногда даже лишь перефразировать то, что она говорила, чтобы выявить ее чувства, могли привести к потоку сатанинских образов, связанных со мной или с ней. Внезапно могли прорваться ее всемогущие фантазии о своей силе причинить мне ущерб или сделать меня больным, и после этого она чувствовала себя виноватой, старалась окружить себя золотым нимбом, чтобы уравновесить демоническую фантазию ангельским сиянием. Несколько раз ее охватывала такая сильная ярость от того, что она чувствовала себя непонятой, что она уходила до окончания сессии. Однажды Элен призналась, что ее мучила демоническая фантазия, что она «подстраивает» авиакатастрофу самолета, на котором я летел в отпуск. А позже в момент рефлексии она сказала: «Эти сатанинские образы я не чувствую своими! Они ощущаются как визит дьявола». Это действительно был инсайт, потому что нечеловеческие аспекты ее отношений со мной в переносе на самом деле прорывались с даймонического уровня ее архаической системы самосохранения. В эти моменты Дит заявлял свои права на контроль над ней изнутри. Эти прорывы продолжались, пока у нее не развилась некоторая толерантность к тревоге и способность говорить о своем гневе. Так или иначе, но мы справились с деструктивностью того периода анализа.

Постепенно гнев моей пациентки становился более связным и мог быть выражен словами, вместо того чтобы прорываться изнутри в виде демонических образов. Даймонические энергии отчасти гуманизировались и, соответственно, в ее внутреннем мире несколько уменьшилась тревога преследования. Дит всегда был рядом и мог снова все заморозить одним взмахом своих ужасных крыльев. Однако теперь за гневом Элен скрывались зачатки связи со мной, которую она могла себе позволить чувствовать, по крайней мере, иногда.

Элен всегда была раздраженной и вспыльчивой, но теперь случались интерлюдии теплоты и связи между нами. Например, иногда она смотрела на меня и начинала плакать. Я спрашивал о ее чувствах, и она не всегда могла мне ответить. Но однажды (я никогда этого не забуду) она сказала, что ощущает, как внутри движется наверх капелька благодарности. Я улыбнулся и повторил это слово с вопросительной интонацией: «…благодарности?» «Да, – сказала она, – за то, что я могу так злиться на вас, а иногда быть совершенно несносной, а с вами все нормально… вы не покидаете меня. По крайней мере, до сих пор вы не ушли в себя».

Однажды в период такого оттаивания в наших отношениях я поднял пациентам оплату на пять долларов, в том числе и Элен. В течение сессии она настаивала на том, что у нее нет никакой особой реакции на это (все было «прекрасно», просто надо послать ей счет, и она «даже не хотела думать об этом»). Через час она позвонила мне во взвинченном состоянии и отменила следующую встречу. Элен была в ярости и не хотела больше иметь дело с терапией и ее «грубыми деловыми договоренностями». «Да пошел ты! Я тебя ненавижу!» – прокричала она в трубку и бросила ее. Прошло несколько дней. Я решил не звонить ей. Позже на той неделе я получил по почте письмо с извинениями за гнев, где она выражала желание возобновить наши встречи. Когда перед следующей встречей я встретил ее в холле, она робко спросила, все ли у меня «в порядке». Элен призналась, что была переполнена своей яростью и гневом, и рассказала о панике, когда почувствовала, что полностью «разрушила» наши отношения. Затем она упомянула о том, что увидела во сне в ночь после ее «взрыва» по телефону.

В этом сновидении она и неизвестный мужчина должны были выполнить некое задание. Они совершали путь по дремучему темному лесу и, наконец, подошли к глубокой пещере, у входа в которую были две каменные колонны. Внутри у самого входа, на краю всеохватной тьмы, съежившись за одной из колонн, пряталась маленькая девочка – оборванная и грязная, похожая на «диких детей», обнаруженных во Франции. На этом сновидение закончилось, так как пациентка в страхе проснулась. У Элен было инстинктивное ощущение, что этот сон имеет большое значение. Что-то в ней откликнулось и расшевелилось в ответ на образ этого «дикого ребенка» – нечто пугающее, но захватывающее и привлекательное. Она ассоциировала неизвестного мужчину в сновидении со мной и думала, что ее страх во сне при встрече с дикой девочкой был похож на ее страх, как бы весь ее дикий гнев не вырвался из нее.

Комментарий

Этот момент Рональд Фейрберн мог бы описать как ужасающее «высвобождение плохого объекта» из бессознательного – то, что некоторых пациентов пугает больше всего на свете. В контексте нашей истории эти «плохие объекты» живут в царстве Дита. Фейрберн говорит:

В настоящее время я не сомневаюсь, что высвобождение плохих объектов из бессознательного является одной из главных целей, которые психотерапевту следует ставить перед собой, даже если это потребует работы с «тяжелым неврозом переноса»… так как безопасное высвобождение плохих объектов возможно только в том случае, когда аналитик уже стал достаточно хорошим объектом для пациента; [поэтому] можно сказать обо всех психоневротических и психотических пациентах, что если Святая Месса служится в алтаре, то черная месса служится в склепе. Таким образом, отсюда следует, что психотерапевт является прямым наследником экзорциста и что он имеет дело не только с «отпущением грехов», но также и с «изгнанием бесов».

(Fairbairn, 1981: 69–70)

Ранее Элен никогда не рисковала настолько показывать мне свою ярость. Она «дитировала» меня в недвусмысленных выражениях. Все же в этот момент из ее бессознательного был освобожден не только старина Дит, но и ее детское я, содержащее опыт оставленности, как будто ярость, связанная с диссоциацией, должна была быть высвобождена из внутреннего мира и направлена вовне, помещена в контекст реальных объектных отношений, прежде чем мы смогли «встретиться» с фигурой потерявшегося ребенка, спрятанного в пещере. Такие потерянные невинные дети в психике Элен были инкапсулированы в той части ее внутреннего мира, которая была недоступна для ее надменного Эго, отрицающего потребности в отношениях зависимости. В течение последующих нескольких месяцев нашей работы было много других сновидений, в которых снова появлялся покинутый ребенок. Часто это было связано с теми моментами в наших отношениях, когда нам удавалось прорваться от оскорбления и непонимания к большей близости. В этом процессе Дит медленно ослаблял свою хватку.

Спуск продолжается: лимб

Переправившись через реку Ахерон, Данте и его проводник оказались в самом верхнем круге Ада. Лимб изображен в поэме как замок, окруженный стеной. За стеной находится мир, полный бесконечных причитаний – не воплей от боли, наполняющих нижние круги Ада, а безнадежных вздохов. Все обитатели этого круга относятся какой-то из двух групп душ неповинных в тяжких преступлениях людей: это либо добродетельные язычники и мудрецы (в том числе ветхозаветные патриархи-праведники), которые жили на протяжении веков до пришествия Христа и поэтому не смогли получить благодать спасения после крестной муки Христа (см. иллюстрацию Доре на рисунке 3.3), либо младенцы и малыши, которые жили до пришествия Христа или же были взяты смертью до своего крещения (Песнь IV, 25–28).

Сквозь тьму не плач до слуха доносился,

А только вздох взлетал со всех сторон

И в вековечном воздухе струился.

Он был безбольной скорбью порожден…

(Alighieri, 1978: 92)

Рис. 3.3. Лимб – невинные души. Праведные патриархи и другие души безвинных людей, затерявшиеся в пещере лимба: «И здесь, по приговору высшей воли / Мы жаждем и надежды лишены» (Ад, IV, 41–42)

Безвинные страдальцы в лимбе, такие как праведные патриархи и невинные дети, страдают от хронического ощущения несчастья. Но психологически они избавлены от более острого страдания, которое привело бы к действительному контакту с внутренним и/или внешним мирами. Если мы вспомним о том, что задача системы самосохранения состоит в том, чтобы оградить уязвимое ядро я от повторения ужасных страданий, то нам становится понятным архетипическое «обоснование» того круга Ада, в котором страдание является терпимым и в котором невинность ограждена от переживаний. На рисунке 3.4 мы видим невинных детей, оказавшихся в ловушке лимба.

Рис. 3.4. Невинные дети в лимбе

В лимбе Данте охвачен печалью, понимая, что его гид сам был одним из тех добродетельных язычников, застрявших здесь, потому что жил и умер до рождения Христа. Он спрашивает у Вергилия, удавалось ли кому-нибудь когда-либо высвободиться из круга этих стен, и Вергилий отвечает ему (Песнь IV, 52–63):

«Я был здесь внове, – мне ответил он, —

Когда, при мне, сюда сошел Властитель,

Хоруговью победы осенен.

Им изведен был первый прародитель;

И Авель, чистый сын его, и Ной,

И Моисей, уставщик и служитель;

И царь Давид, и Авраам седой;

Израиль, и отец его, и дети;

Рахиль, великой взятая ценой;

И много тех, кто ныне в горнем свете.

Других спасенных не было до них,

И первыми блаженны стали эти».

(Алигьери, 1978: 92–93)

Мифическое «событие», на которое Вергилий ссылается в этих строках, известно средневековым богословам как «Сошествие во ад» (см.: Macculloch, 1930; Kalsched, 1981). Упоминания о спуске в ад Христа и «пребывании в темнице» часто встречаются в трудах отцов церкви и в апокрифах первых трех веков. Согласно преданию, Христос сошел в лимб после своей смерти на кресте и до своего воскрешения. Сокрушив врата ада и одолев Дита в трехдневной борьбе, он вызволяет души Адама, других праведных патриархов, а также младенцев, рожденных до Его пришествия. Эти во всем остальном невинные души не заслуживали жутких мук глубинного пламени ада («боли смысла»), но, с другой стороны, они унаследовали первородный грех Адама и, оказавшись лишенными таинства крещения, вынуждены были страдать от меньшей «боли утраты» (видения райского блаженства). Такая «потерянность» была своего рода вечной безнадежностью и отчуждением от Бога – психологически речь идет о разрыве оси «Эго – Самость», то есть о коллапсе потенциального пространства, внутренней изоляции невинной части я и, следовательно, утрате надежды.

В средневековом искусстве IX–XV веков эту тему часто изображали как одну из сцен страстей Христовых. На этих картинах обычно изображен молодой Христос с крещатым нимбом[27], разрушающий врата лимба. Латунные врата сорваны с петель, разбиты на части и лежат на земле, придавив собой скованную фигуру сатаны (Дита), в то время как сияющий Христос над адской бездной протягивает руку Адаму, Еве, Авелю, Иоанну Крестителю и другим душам безвинных людей, в том числе детям, и все они будут освобождены (см. вклейку 4, картина из Сиенского собора). На некоторых картинах (см. вклейку 5) эта адская крипта представлена в виде пасти монстра, «проглотившего» души невинных.

4. Дуччо ди Буонинсенья. Сошествие во ад

5. Хайме Серра. Христос выводит праведников из ада

Следующий отрывок из «Слова Епифания на Великую Субботу» описывает Христа, спасающего Адама – первоначальную форму или первообраз человека:

Вошел Господь, и в руках Его был Крест – побеждающее оружие Его. В трепете Адам воскликнул: «Господь мой – со всеми». Христос ответил: «И с духом твоим». И взяв его за руку. Он возставил его, сказав: «Возстани спяй, и воскресни из мертвых, и осветит тя Христос… возстани спяй, потому что Я не для того тебя создал, чтобы ты содержался во аде; воскресни из мертвых, Я жизнь мертвых; воскресни, подобие Мое, сотворенное по образу Моему; встань, выйдем отсюда; ты во Мне, и Я в тебе составляем нераздельное лице.

(MacCulloch, 1930: 195[28])

Комментарий к лимбу

Психологически сошествие Христа во ад представляет собой проникновение в склеп шизоидных защит или «психическое убежище» (Steiner, 1993), где невинная часть личности находится в заточении, пребывая в состоянии «приостановленной одушевленности» – не живая, но и не мертвая. Мы наблюдали такое состояние во всех случаях, описанных в главе 2, где одушевленное ядро личности было утрачено и в конце концов, несмотря на сильное сопротивление, восстановлено.

В ходе психотерапии наши пациенты часто сообщают о таком состоянии внутренней самоизоляции, когда они чувствуют себя «застрявшими» в жизни, а иногда и застрявшими в анализе, не будучи в состоянии обнаружить искомый источник своей одушевленности. Состояние отчужденности и отчаяния, когда Эго, по сути, отрезано от общения с «внутренним человеком», или «истинным я» (Винникотт), является, по мнению Фейрберна, «самым глубоко укоренившимся из всех психопатологических состояний», то есть «шизоидным расстройством» (Fairbairn, 1981: 3). Шизоидное расстройство формируется как результат резкого травматичного отказа или постепенного накопления событий, которые приобретают значение отказа со стороны питающей среды, создаваемой матерью ребенка, «убедить ее ребенка спонтанными и подлинными выражениями любви, что она любит его как личность» (Fairbairn, 1981: 13). Это вызывает у ребенка сильнейшую боль и страдания, которые, в свою очередь, становятся причиной разделения между эмоциональным ядром личности ребенка (я – невинный «первочеловек» или «Адам») и функционального «ложного я», ориентированного на внешний мир. Следствием этого разделения является то, что индивид чувствует себя не вполне реальным и не в состоянии всецело посвятить себя кому-либо или чему-либо, всю свою жизнь проводя в лимбе, оставаясь в промежуточной позиции, проживая, так сказать предварительную жизнь[29]. До тех пор пока внутренняя, первоначальная часть я – носитель души – не найдет себе места внутри личности, у пациентов вновь и вновь возникает ощущение, что они никогда и никуда не «вписываются», никогда ничему не «сопричастны», никогда не ощущают себя в мире как «дома».

История, рассказанная Данте, говорит нам, что трансформация такой инкапсуляции происходит в момент, когда установлен контакт между темницей лимба, подконтрольной Диту, и верхним миром эго-сознания. Это установление связи и наступающее с этим восстановление надежды происходит (в мифологических понятиях), когда фигура заступника спускается и освобождает пленников адского подземелья. Эта фигура в истории Данте – Иисус Христос, посредник (отчасти человек, отчасти божество), который благодаря этому своему качеству может перемещаться между мирами – из сознательного мира в бессознательный, с небес в ад и обратно. В этом смысле он, как аватар глубинной психологии, оказывается в хорошей компании вместе с ее покровителем, Гермесом/Меркурием, осуществляющим ту же «службу» в греческой мифологии (см.: Kalsched, 1995).

Как спаситель безвинных душ Христос сам также является, по мифологическим понятиям, «невинным», добровольно идущим на смерть на кресте. Тем самым он полностью «высвободил» себя от своей божественности и выстрадал всю полноту реальной человеческой смертности – его и нашу «болезнь к смерти», как это назвал Кьеркегор. Этот добровольный выбор – подвергнуть свою невинность жестокому страданию (мифологически) – открывает возможность новой жизни (его воскресение), а также освобождения душ, томящихся в темнице Дита. Это, в свою очередь, приводит, как гласит история, к возможности жить как «неразделенный человек», к которому вернулась потерянная душа изначального (Адамова) я.

По Вергилию, такого проникновения сверху раньше никогда не случалось, и оно представляет собой открытие вертикального измерения в одномерном горизонтальном мире, возникшем в ходе диссоциации и созданном князем тьмы. Мы также можем понимать это «заступничество» как восстановление того, что Юнг называл символической или «трансцендентной функцией» психики, или как то, что Эдвард Эдингер описывал как восстановление оси «Эго – Самость». Такого рода духовное спасение «свыше» происходит редко, но следующая история показывает, что такое случается даже в нынешнее секулярное время.

Пример прорыва, повлекшего духовные последствия

В газете «Нью-Йорк таймс» 23 июня 2011 года Бенедикт Кэри опубликовал историю американского психолога Марши Линеган, творчески вдохновившую на новый подход к психотерапии людей с тяжелыми психическими расстройствами (Carey, 2011: 1). Недавно в свои 68 лет доктор Линеган решила рассказать одну историю друзьям, членам семьи и врачам Института жизни в Хартфорде, штат Коннектикут, куда она была ранее госпитализирована. Она решила раскрыть мрачные тайны своего тяжелого страдания, потому что один из ее пациентов спросил ее: «Вы ведь такая же, как мы?» Любознательный пациент также сказал, что если бы доктор Линеган честно призналась в этом, это изменило бы очень многое. Это дало бы ее пациентам надежду.

В истории, которую д-р Линеган имела мужество рассказать, речь идет о том, как она, будучи молодой женщиной, страдала от тяжелых обострений шизофренического расстройства и «пограничного расстройства личности», в том числе неоднократно совершала попытки самоубийства. В 1961 году в возрасте 17 лет Линеган была госпитализирована и помещена в специальный изолятор, так как неоднократно наносила себе телесные повреждения – жгла запястья сигаретами, резала руки, ноги и живот любым острым предметом, который попадался ей под руку. В изоляции ее желание умереть только усилилось, она стала биться головой о стены и пол. В связи с темой, которая обсуждается в этой главе, мы могли бы сказать, что она была полностью во власти Дита, одержима им.

В целом я переживала в эти моменты, что кто-то еще, а не я делает это; это было похоже на мысли: «Я знаю, что это находит на меня, мне ничего не подвластно, кто-нибудь, помогите мне; Боже, где ты?» Я чувствовала себя совершенно пустой внутри, как Железный Дровосек. У меня не было возможности сообщить кому-нибудь, что происходит со мной, не было возможности понять это.

(Carey, 2011: А17)

Не зная, что бы еще сделать, врачи института прописывали ей лекарства, проводили психоаналитическую психотерапию, шокотерапию и т. д. Однако ничто из этого ей не помогало. Ее по-прежнему одолевали глубинное отчаяние и доминирующее ощущение собственной негодности, приступы неодолимой ярости и чувство абсолютной внутренней пустоты, а также импульсы самоповреждения. Она действительно чувствовала себя заложницей личного ада, из которого не было выхода. Казалось, лишь ее страстная забота о других противостояла ее одиночеству. «Я была в аду, – сказала она, – и дала обет: когда выберусь, вернусь опять и заберу других» (Carey, 2011: А17).

После выписки Линеган была отчаявшейся 23-летней девушкой, которая с трудом выживала за пределами больницы. Попытки самоубийства продолжались, затем была еще одна госпитализация и очень знакомое состояние сокрушительного отчаяния. Однажды вечером, пребывая в таком отчаянии, она молилась в небольшой католической часовне в Чикаго. Тогда Марша Линеган пережила свой личный опыт «сошествия во ад» и освобождения из его объятий безвинной части своего я. Вот как она описывает это:

Я сидела в комнате прямо напротив часовни… которую я никогда не забуду, поскольку именно в этот момент всю меня охватило абсолютное и беспросветное отчаяние, а эта монахиня шла мимо, повернулась в мою сторону, посмотрела на меня и сказала: «Могу я что-нибудь сделать для вас, как-то помочь вам?». И я поняла, что вообще никто не может мне помочь. Ни-кто. Я не поблагодарила ее, и она ушла. А я встала и вошла в часовню. Там я просто стояла на коленях, смотрела на крест над алтарем, потом взглянула на синее небо – такое синее, – и вдруг все вокруг исполнилось золотого сияния. Я неожиданно почувствовала, как что-то приближается ко мне. Распятие стало мерцать, и все помещение мерцало, и у меня было это невероятное переживание, что Бог меня любит. Я вскочила и выбежала оттуда, прибежала к себе в комнату, остановилась там и громко сказала: «Я люблю себя!». И в ту минуту, как раз когда слово «себя» было у меня на устах, я поняла, что полностью изменилась. Потому что до этого момента я ни за что не смогла бы так сказать. Я сказала бы «я люблю тебя», потому что у меня не было никакого ощущения себя. Я думала о себе как о «тебе». В ту минуту, когда я произнесла слово «себя», я уже знала и с тех пор всегда знаю, что никогда не пересеку ту линию снова, не сойду с ума.

(Carey, 2011: А17)

Эта трансформация, отмечает репортер, продолжалась почти весь год, пока не пришли к своему концу романтические отношения. Затем вернулось чувство опустошенности, но теперь она смогла справиться с саморазрушительной бурей. Позже Марша Линеган получила докторскую степень в университете Лойола и стала разрабатывать собственный психотерапевтический подход, позже получивший название «диалектическая поведенческая терапия» (DBT), который включает в себя различные техники поведенческой терапии и особенно ее собственные находки – то, что помогло когда-то ей самой. Например, в ДПТ внимательно исследуют глубинные чувства, продуцирующие негативные мысли, которые, в свою очередь, приводят к разрушительным действиям. Благодаря дзен-медитации, к которой прибегала Линеган, ей удалось привести в сферу осознания эту автоматическую цепочку и впоследствии разорвать непрерывное воспроизведение негативизма и актов саморазрушения, которые находились под контролем ее внутренней фигуры Дита. И то, что она назвала «радикальным принятием», играет все более важную роль в ее работе с пациентами (Carey, 2011: А17).

Как в пересказе Данте предания о схождении Христа в лимб, так и опыте, пережитом Маршей Линеган в часовне, прорыв в закрытую область ада совершается через раскрытие измерения безусловного принятия самого себя и «любви». В обоих случаях, видимо, это событие произошло в наихудший, наиболее ужасный момент, когда были утрачены все надежды. (Это было, как если бы в момент тотальной беспомощности и отчаяния, когда душа может быть полностью уничтожена, даже старец Дит не может больше это выдержать, и вдруг трансформируется в изначальное, светоносное люциферовское я!) В дантовской истории и в рассказе Марши Линеган за прорывом адских преград следует описание явления света, который был сияющим, мерцающим, золотым. В случае Линеган это изменило ее жизнь навсегда.

Застрявшие в лимбе: злокачественная невинность

Страдание Марши Линеган было преобразующим и искупительным, но есть немало пациентов, которым, видимо, никогда не избежать мучений, приносимых им Дитом, у которых вообще нет возможности трансформировать в опыте детское всемогущество и невинность. Они остаются в лимбе навсегда. Как мы увидим ниже в клиническом случае Дианы, можно укрыться в своем психическом убежище, и, видимо, тогда невинность становится «злокачественной» (Bollas, 1995: 200–201), то есть вступает в порочный сговор с инвертированной агрессией и становится оправданием для всякого злоупотребляющего поведения личности-хозяина. У такой личности детская невинность и угнетающая ярость взаимосвязаны в динамике «жертвы и преступника». Кристофер Боллас различает злокачественную и доброкачественную невинность. «Доброкачественная невинность очень важна для формирования личности каждого человека». Она обеспечивает необходимую иллюзию абсолютной безопасности – «веру в „золотой век“, когда все было прекрасно» (Bollas, 1995: 200–201). Доброкачественная невинность позволяет медленно накапливать опыт и постепенно гуманизировать всемогущие психические энергии.

Если же травма наносит свой удар и примитивные защиты берут верх, то невинность отщепляется, остается в бессознательном (в лимбе) и становится «абсолютной». Боллас считает, что невинность является злокачественной, когда человек настаивает на своей абсолютной невинности на протяжении всей жизни и всегда ищет кого-то другого, чтобы обвинить его в злоупотреблении по отношению к нему:

Ребенок, переживший насилие, теряет свою доброкачественную невинность навсегда. Это большая трагедия. Люди, которые участвуют в современном фестивале виктимологии, низводят трагические последствия насилия до банальности, когда настаивают на абсолютном и безоговорочном доказательстве невинности человека, а не на исходной доброкачественной невинности… Некоторые люди, обладающие злокачественной невинностью, могут претендовать на свою абсолютную невинность всю свою жизнь и назначать определенные объекты (матерей, отцов, мужчин, гомосексуалистов или кого-либо еще) на роль вечных злодеев, выторговывая сочувствие к себе. Они хотят заставить нас всех уверовать в их невинность.

(Bollas, 1995: 201)

После того как нетрансформированная «абсолютная» невинность оказывается запертой в крипте лимба и изолированной от реальности тиранической и демонической, расчленяющей фигурой по имени Дит, во внутреннем мире человека, пережившего травму, начинается процесс дезинтеграции. С позиции клинических понятий формируется адская пара инфантилизма и грандиозности, то есть, с одной стороны, потребности в зависимых отношениях, а с другой стороны, тиранического праведного гнева (если эти потребности остались неудовлетворенными). Такое состояние хорошо известно в психоаналитической литературе как пограничное личностное расстройство. Многие клиницисты, мыслящие в рамках теории объектных отношений, основываются на гипотезе, что центральное место при этом расстройстве занимает садомазохистская внутренняя диада (см.: Kernberg, 1975: 226–229; Masterson, 1976, 1981). Она вносит значительный вклад в трудности, возникающие в ходе психотерапии таких пациентов, которые могут одновременно быть высокомерно праведными и паразитически инфантильными.

Диана: злокачественная невинность

«Диана» пришла ко мне за помощью в связи с ее новыми любовными отношениями и острыми паническими реакциями, наступающими при мысли о возможной потере этого нового мужчины. У нее уже была череда трудных отношений с частыми вспышками гнева, после которых «народ как ветром сдувало». Вскоре обнаружились ее ранние воспоминания о себе как об экспрессивном и живом ребенке. Видимо, ее эмоциональная жизнь претерпела серьезную катастрофу в возрасте около четырех – пяти лет. В то время родился ее младший брат с органическим поражением мозга, и ее родители с головой ушли в заботы об этом неполноценном, но во всем остальном «прекрасном» мальчике. Его нужно было часто возить в далекий город для специального лечения в больнице, и Диану отодвинули на второй план. Диана помнит чувство близости с матерью до рождения брата, но потом «все изменилось». То же касалось ее отца.

Диана описала своего отца как вспыльчивого водителя грузовика, приверженца правых взглядов. Он часто впадал в ярость из-за матери или из-за Дианы и унижал ее за то, что она была толстой или за ее «тупость». Время ужина в его присутствии было жутким: он словесно нападал на мать за то, что она не контролирует как следует сына-инвалида, или унижал Диану за ее «привычки есть как скотина», за ее «уродское свиное тело», за то, что она говорит «глупости» и т. д. Эти унижения со стороны отца были несказанно болезненными для Дианы. Обычно она начинала плакать, уходила из-за стола в свою комнату, чтобы успокоиться.

Когда она пошла в школу, стало еще хуже. Она не могла сосредоточиться на уроках, заработала репутацию «тормозной», другие дети дразнили ее, а соседский мальчишка регулярно избивал ее и стал приставать к ней с сексуальными намерениями. Диана вспоминает, что в то время все стало еще более «мрачным». Она вспомнила опыт внутренней отключенности, когда этот мальчишка жестоко обращался с ней. Это было чувство онемения, отстраненности, наблюдения себя со стороны. Дит вступил в ее внутренний мир.

Мать Дианы, преследуемая мужем, уделяла мало времени потребностям дочери, и Диана начала ожесточаться, чтобы выжить. Постепенно ее «отсоединенность» от матери усиливалась и стала отстраненностью от самой себя и от своего тела. Одушевленный, невинный ребенок, которым она была раньше, исчез из внешней жизни Дианы и поселился в ином мире, в лимбе потерянных душ. Он мог покидать это внутреннее убежище только в определенных безопасных зонах ее жизни, когда, например, она играла в куклы или с любимой кошкой, когда наслаждалась природой, а позже за чтением поэзии, а еще позже – в ее анализе.

В молодости Диана стала все больше и больше вкладывать свою жизненную энергию в активную профессиональную жизнь, стала трудоголиком и перфекционисткой, внешне очень успешной. Однако у нее внутри была хаотичная смесь горечи, страха и ненависти к себе. Очаровательная, привлекательная и располагающая к себе внешне, она ненавидела свою внутреннюю девочку – подлинное я – за ее потребности и зависимость. Также она стала ненавидеть несовершенное, униженное «жирное» тело, в котором она жила. Вскоре у нее развилось расстройство пищевого поведения и появилось желание быть мальчиком. Она впала в депрессию, ее изолированность нарастала. Когда я встретил ее тридцать лет спустя, она стала очень успешным корпоративным юристом, стройной и привлекательной, безупречной внешне и отчаявшейся внутренне.

До того как Диана, наконец, решилась на терапию, она пыталась перенести свое внутреннее страдание на различные внешние ситуации. Она стала активисткой движения по защите прав животных и проводила немало времени, спасая невинных животных, пострадавших на дорогах в окрестностях ее дома, возила их к местным ветеринарам. Она впадала в ярость по отношению к некоторым ветеринарам из-за их якобы бесчувственного отношения к ней и к животным и даже дошла до того, что подала судебный иск на одного из них. Она также вошла в католическую общину весьма консервативного толка и стала активно участвовать в движении «Право на жизнь», где она выступала за права невинных нерожденных младенцев, которым угрожает аборт. В рамках церковной деятельности она нередко принимала участие в демонстрациях перед клиниками, где делают аборты, и однажды была арестована за громкое и сердитое препирательство с полицейским.

Короче говоря, первоначальная детская невинность Дианы стала злокачественной. Она стала абсолютной, превратилась в топливо для ее ярости и желания мстить. Ее внутренний мир стал преисподней, описанной Данте в «Аду». У нее больше не было доступа к своим потребностям в отношениях зависимости, она могла лишь проецировать их на невинно пострадавших животных или на нерожденных младенцев. Обо всем, что происходило в мире, она судила, не выходя за рамки представлений о «невинных жертвах» и «злодеях-преступниках», при этом осознание своих собственных потребностей в зависимости всегда сопровождалось сильным чувством стыда. Она также не осознавала гнева, обращенного вовнутрь и подавляющего эти потребности. Она жила в мире своих собственных проекций, в котором обе стороны ее внутреннего ада – Дит и его невинные узники – могли были найдены только «там», в мире нерожденных младенцев или «злодеев-врачей, делающих аборты».

Через несколько месяцев после начала нашей совместной работы произошел следующий инцидент. Кризис возник из-за того, что Диану раскритиковали двое ее самых близких друзей. Ее лучшая подруга назвала ее «мелочной и поверхностной», а новый мужчина, с которым она стала встречаться, пожаловался, что он все еще недостаточно хорошо знает и чувствует ее, что она «прячется» от него.

Диана пришла на одну из наших сессий «в адской ярости» на поверхности, но была глубоко задета этими замечаниями и чувствовала несвойственную ей печаль. Как всегда, она отклонила мои первоначальные вопросы о чувствах и попыталась скрыть их за черным юмором. Но к концу этой сессии она смогла побыть со своей болью и печалью несколько мгновений. Я спросил ее, где была расположена в ее теле эта печаль. Она указала на сердце, и в этот момент ее глаза наполнились слезами. Исходя из этого заново обретенного аффекта, мы смогли связать болезненную критику со стороны ее друзей с паттерном непрекращающегося позора и унижения со стороны отца.

По мере того как приходили воспоминания деталей этих переживаний, полных стыда, у Дианы началась паника и ей стало трудно дышать. Разворачивался паттерн приближения/избегания чувств. Слезы подступили к глазам, затем она заплакала. Это был какой-то зажатый, судорожный плач. Оправившись, она пыталась пошутить, что ее случай – «пропащий». Она сидела и нервно кусала костяшки пальцев, пока ее глаза снова не наполнялись слезами. Каждый раз, когда во время этой сессии ее состояние приближалось к «коридору устойчивости», я мягко поощрял дальнейшее исследование ее чувств, предлагая ей сосредоточиться на том, что с ней происходит, проделать дыхательные упражнения и более подробно рассказать о том, что она вспомнила. На этой сессии ей удался серьезный прогресс, она оставалась в контакте со своими чувствами, хотя и постоянно непроизвольно «отсекала» их, извиняясь, что использует мои салфетки, и отпуская мрачные едкие шутки. Наконец, к ее явному облегчению, сессия подошла к концу.

Я был тронут происходящим на этой трудной сессии, хотя и был обеспокоен тем, что, может быть, я был слишком активен, поощряя ее. Выходя из офиса и спускаясь по ступенькам, она с иронией сказала: «Не волнуйтесь… Я больше никогда не приведу сюда это тошнотворное хныкающее существо, если сама смогу помочь ему!» Я был шокирован таким заявлением моей пациентки, которая, как я чувствовал, была, так же как и я, рада тому новому, что открыли нам обоим ее чувства – чувства, которых, как оказалось, она стыдилась.

В ту ночь ей приснился следующий сон:

Вместе с молодыми девушками я заперта в плавучем доме, который находится в какой-то системе каналов. Ночь безлунна. Тьма кромешная. Капитан, одетый в черное, пытается убить нас одну за другой. Он ужасный злодей, как Ганнибал Лектер в «Молчании ягнят». Мы с юной девушкой пытаемся бежать. На моих лодыжках цепь, которой я прикована к ней. Девушка слаба и не поспевает за мной. Она соскальзывает в воду, мы не можем идти, так что в конце концов мы оказываемся в ловушке. Эта девушка лежит на мелководье. Я снова пытаюсь вытащить ее за цепь, чтобы она могла дышать, но она снова падает в воду. Капитан наблюдает за всем этим с удовольствием. Он подошел, злорадно взглянул на меня и пнул сапогом девушку в горло, толкнув ее под воду. Я переполнена горем и гневом, когда вижу, как она тонет. Я беспомощна.

Моя пациентка знала, что это сновидение было прямым ответом ее психе на сессию накануне, когда она отважилась допустить в сознание болезненные воспоминания раннего детства и обнаружить свою потребность в моем сочувствии, которая способствовала этим воспоминаниям. То, чего она не знала, – насколько неизвестная часть ее самой «ненавидела» ее потребности в зависимости и насколько глубоко она была отделена от позорных аспектов своего прошлого. Ее сновидение изображает это расщепление, как злонамеренного Капитана, садистски избивающего и убивающего юную девушку, прикованную к сновидящему Эго. Здесь мы видим архаичную биполярную структуру системы самосохранения – невинную жертву и жестокого преступника, Дита, и его закрытый лимб, полный невинных душ.

В этом сновидении напоминание о невинности прежде целостного я (молодая девушка, прикованная к сновидице), видимо, указывает на дотравматический аспект ее истинного я, заключающего в себе потребности в отношениях зависимости. Этот личностный дух является таинственной сутью одушевленности личности, ее невинным ядром, которое Винникотт называл таинственным «истинным я» и которое я назвал нерушимым личностным духом, или душой. К сожалению, для человека, пережившего травму, этот невинный носитель жизненной искры находится под дьявольским заклятьем. Видимо, Дит хочет, помимо прочего, чтобы это одухотворенное внутреннее я навсегда осталось невоплощенным (бессознательным).

Мы видим это в сновидении пациентки. Борьба за воплощение представлена ее усилиями вытащить свою юную спутницу из воды, чтобы она могла дышать. Мы оба поняли, что этот образ связан с ее трудностями с дыханием на предыдущей сессии, когда ее печаль «поднялась» из бессознательного. Очевидно, некоторая ее часть (Капитан) не хотела, чтобы чувства, связанные с травмой, которую пациентка получила в контексте ее ранних отношений зависимости, поднялись на «поверхность» осознания. Его задачей было «убить» эти чувства и прервать доступ к ним. Таким образом, Капитан олицетворял собой сопротивление пациентки воплощенному аффекту, и его парализующее воздействие на ее тело буквально приостановило дыхание.

На сессии, предшествующей сновидению, я просил пациентку «вдышаться» в свою возникающую боль, чтобы на поверхность поднялось больше аффекта, но она смогла выпустить из себя лишь несколько приглушенных всхлипов, а затем «Капитан» (Дит) вновь схватил ее за горло, и вернулось ее психическое оцепенение. Здесь мы видим важную черту архетипической защиты. Как фактор, препятствующий воплощению (вспомним, что причиной бунта Люцифера были божественные планы воплощения), архаическая защита действует против естественного процесса, посредством которого происходит воплощение души и который Винникотт называл «вселением», или «персонализацией» (Winnicott, 1970: 261–270). При травме происходит процесс, обратный вселению – отщепление аффекта от образа и соответствующее отщепление психики от сомы; душа отправляется назад в бессознательное, где она, как мы можем себе представить, остается в лимбе до тех пор, пока воплощение не станет вновь возможным.

Этот сон является прекрасным примером мифопоэтической природы сновидений в целом. Он использует образы для двух конфликтующих сторон во внутренней жизни Дианы – травмированная часть, сосредоточившая в себе потребности в отношениях зависимости (юная девушка), и жестокая установка «убивать» (Капитан) – и создает историю, в которой сновидящее Эго оказывается между этими крайними противоположностями в центре напряженной драмы, развязка которой еще впереди.

Конечно, этот сон можно рассматривать по-разному. Вполне вероятно, что сновидение подтверждает мое беспокойство, что я «слишком торопился», поощряя контакт Дианы со своими чувствами. Так что, вполне возможно, что фигура темного Капитана в ее сновидении также изображала и меня как ее терапевта при всех моих намерениях помогать ей удерживать в сознании чувства, связанные с потребностями в зависимости. Интерпретируя этот сон, приняв во внимание вышесказанное, мы могли бы также сказать, что в результате моего вмешательства она испытывала сильное чувство стыда, я был для нее тем, кто «толкал под воду», а затем бесстрастно наблюдал за ее борьбой, готовый унизить и «утопить» ту часть ее я, которая связана с потребностями в отношениях зависимости.

Однако ни в поведении, ни в материале пациентки на следующей сессии не было ничего, что подтверждало бы предположение, что я заставил ее испытать сильный стыд в прошлый раз. В действительности, она много размышляла о том, что происходило на той сессии, и поняла, что и в самом деле боялась своих чувств и подавляла свои рыдания на протяжении всей сессии – пыталась «толкать их под воду», как это делал Капитан в сновидении.

Наше совместное понимание этого сновидения и продолжение терапии помогло моей пациентке с большим терпением относиться к своему зависимому внутреннему детскому я. По мере продвижения нашей работы она приобретала все больше уверенности в отношении проживания воплощенных аффектов, постепенно отказываясь от чрезмерного использования «брони» своей защитной структуры, представленной в образе бдительного и деструктивного Капитана. Ее способности регуляции аффекта возрастали. Внешний мир (в том числе перенос) и ее личный, наполненный чувством стыда внутренний мир стали более доступны друг для друга, и ее ранее «злокачественная» невинность начала трансформироваться. Это в итоге привело к тому, что из ее жизни стало постепенно уходить то, что обладало качеством вынужденного повторения.

Дит и воплощение

Важным аспектом приведенного клинического случая является то, каким образом ответ на мой простой вопрос, где находятся ее чувства, пациентка пережила в своем теле, раскрывая более глубокие чувства и диссоциированные состояния сознания. Действие ментальной защитной структуры системы самосохранения направлено главным образом «сверху вниз». Вот почему аффективно заряженные вопросы, адресованные феноменам телесной сферы, могут избежать пристального внимания контролирующего демона ментализации (Дита). Это дает шанс для выражения мимолетных чувств, связанных с потребностями в зависимых отношениях, которые глубоко коренятся в телесности.

Дит является частью патологической структуры «ум-как-объект» (Corrigan, Gordon, 1995), а фигура «ребенка» в этой системе, как правило, является персонификацией аффекта в теле, поэтому психотерапевтический подход, обращенный к воплощенному аффекту оказывается очень полезным в таких случаях, как у Дианы. Подход, в котором телесным ощущениям уделяется много внимания, исходит из того, что травматический опыт и соответствующие защиты кодированы в имплицитной памяти и воспроизводятся в актуальных физиологических состояниях – в дыхании, в мимике и телодвижениях, мышечном напряжении, например, когда человек отводит взгляд в сторону и т. п., а не как воспоминания в эксплицитных отделах памяти, в формировании которых участвуют корковые отделы головного мозга (Schore, 2003a, b). Когда мы находим способы работы непосредственно с этой по большей степени телесной, имплицитной памятью, мы помогаем таким пациентам, как Диана, лучше осознавать свои внутренние ощущения и восприятия.

Среди многих исследований, внесших свой вклад в новый способ работы с травмой, я хочу отметить книгу Бонни Баденох (Badenoch, 2008) «Как стать терапевтом, знающим мозг», в которой она приводит множество примеров и размышляет о практическом значении исследования Даниэля Зигеля «Интерперсональная нейробиология» (Siegel, 2007); а также книгу Пэт Огден с соавт. «Сенсомоторный подход» к психотерапии (Ogden et al., 2006), в которой приведено описание того, как техники работы с телесными ощущениями могут быть эффективно включены в традиционный психоанализ; кроме того, работу Шэрон Стэнли (Stanley, 2010), которая описывает способ доступа к травматическим воспоминаниям, закодированным на соматическом уровне через осторожные переходы от состояний сильной тревоги к состояниям гомеостатического баланса и безопасности и обратно.

Все эти новые методы исходят из понимания «имплицитной» природы паттернов отношений привязанности, которые действуют в «инвариантных моделях» в бессознательном ребенка. Эти ментальные модели того, что Боулби называл «схемами», располагаются ниже порога сознания и влияют на наше восприятие мира и на наши отношения (Bowlby, 1969). Человек, переживший травму, обладает особенно ригидным набором таких ментальных моделей. В его мозговых структурах сформированы стойкие нейронные сети, в которых закодирован повторяющийся травматический опыт отношений с тем, кто опекал ребенка, так что, например, «состояния» стыда становятся стыдливостью – «чертой» характера (Siegel, 2007).

В норме благодаря участию интегрирующей активности мозговых структур и в особенности гиппокампа[30] в процесс кодирования воспоминания подключаются «высшие» кортикальные отделы, таким образом, имплицитное воспоминание также становится достоянием и эксплицитной памяти. Далее левополушарная интеграция приводит к формированию нарратива, в котором запечатлена способность соотносить с прошлым новый эмоциональный опыт и выражать его в вербальной форме как свою личную историю. Этот процесс является частью гуманизации архетипических энергий, которую Винникотт называет «персонализацией».

Однако у травмированных лиц психические защиты, особенно диссоциация (Дит), препятствуют этой «высшей» дифференциации и интеграции. Это происходит из-за того, что нервная система испытывает сильнейшее воздействие гормонов стресса (адреналин, кортизол и др.), которые блокируют нормальную интегрирующую функцию гиппокампа (см.: Siegel, 2007), поэтому телесные ощущения и примитивные эмоциональные состояния остаются кодированными в правом полушарии (Schore, 2011) и в пределах имплицитной памяти, вне нормальной интегрирующей активности, которая способствовала бы их «переводу» в высшие кортикальные регистры, в состояние равновесия между левым и правым полушариями и, следовательно, в эксплицитную, а затем в нарративную память. Поэтому, когда имплицитное воспоминание прорывается, как флэшбек, из прошлого, то это переживается в качестве некого актуального события, поскольку для имплицитных воспоминаний характерно отсутствие связи с пространственно-временным контекстом и модулирующего влияния высшей кортикальной интеграции, которая дает ребенку ощущение, что его переживания включены в контекст и целостны.

В дополнение к изменению функционирования мозга, в том числе ослабление его интегративной активности под влиянием гормонов стресса, вбрасываемых в кровеносную систему в больших количествах во время травмы, диссоциация (Дит) действует путем расщепления внимания, когда ребенка охватывает чрезвычайно сильный аффект, так что его целостное переживание разбивается на обособленные фрагменты. Например, ребенок, которого в семье сексуально эксплуатируют, может сильно сконцентрироваться на локальном объекте в поле его зрения (например, на узоре обоев), так что следствием этого может стать состояние самогипноза (транса). Таким образом, ощущение боли уходит из фокуса внимания и, следовательно, из сферы осознания. Вместо него остается только рисунок на стене (Siegel, 2007). Переживание насилия и/или его смысл отходит на второй план – в «имплицитную память». Таким образом, при травме фрагменты опыта размещаются только в имплицитной памяти. Эти фрагменты остаются недифференцированными и открытыми для подкрепляющих влияний из архаичных и типичных (архетипических) слоев психе. Они усиливаются коллективными паттернами, организующими глубинные слои психики и становятся все более мощными, действующими полностью бессознательно.

Эти представления о нейробиологических процессах, протекающих во время травмы, помогают нам понять, почему интерпретации – интервенции, опирающиеся исключительно на вербальные средства выражения, – часто не «достигают» имплицитных воспоминаний, содержащих опыт ранней травмы, полностью кодированной в правом полушарии, недоступном для рациональной речи. Это подчеркивает важность более интенсивной проработки телесного компонента аффектов в психотерапии. Кроме того, травматические воспоминания, кодированные в правом полушарии как телесные реакции, будут более доступны благодаря близости эмоциональных отношений между пациентом и терапевтом, по мере того как они создают и воссоздают нарратив истории своих отношений – свое собственное воплощенное повествование.

Согласно исследованиям Шора (Schore, 2003b: 96), Уилкинсон (Wilkinson, 2006: 147–149) и других, телесные компоненты аффектов, закодированные как имплицитные воспоминания о ранней травме, будут более доступны на мифопоэтическом образном языке сновидений, метафор и поэзии, чем на рационально-интерпретирующем языке понимания (левого полушария). Это язык правого полушария, и мы теперь знаем, что только правое полушарие задействовано в первые месяцы жизни ребенка. Следовательно, именно здесь кодируется ранняя травма. Этот мифопоэтический язык открывает даймонический или коллективный пласт психики – тот, где обитают описанные Диотимой и Сократом «посредники» – существа и процессы, «на полпути» между человеческим и божественным, между Эго и бессознательным, между левым и правым полушариями, на полпути между внутренним и внешним мирами, где обитает реальная истина всех историй, глядя одним глазом наружу и одним вовнутрь.

Как я уже подчеркивал в этой книге, это промежуточное пространство между психикой и телом также оказывается единственным местом, где, вероятно, «живет» душа человека. Это значит, что при работе с травмой нам необходимо научиться говорить на языке души, потому что именно человеческой душе грозит уничтожение при ранней травме. Я приведу еще немало примеров такого «мифопоэтического» внимания и мечтаний в клинических примерах на протяжении всей книги.

Продолжение спуска в преисподнюю

Вернемся к великой поэме Данте: далее в Аду, в кругах со второго по пятый, начинаются пытки. По мере того как поэты проходят по кругам неумеренности, сладострастия, обжорства и гневливости, они видят тени тех, кого мучают различными способами. На грешников струится ледяной дождь, с них «кожу с мясом рвет» чудовищный зверь. Другие корчатся в бесконечной муке в темных, отвратительных водах Стикса.

После четвертого и пятого кругов паломник и его гид, наконец, пересекают реку Стикс и прибывают к вратам Дита. Врата башни охраняют падшие ангелы, сопровождавшие Люцифера в его падении с небес. Вергилий пытается договориться с ними, но они захлопывают врата прямо перед его носом – обоим поэтам запрещено идти дальше. Они должны ждать божественной помощи. Затем появляются фурии и угрожают выпустить Медузу, тогда Вергилий заслоняет глаза Данте, чтобы он не окаменел.

Наконец появляется ангел. На рисунке 3.5 отражено, каким Уильям Блейк видит прибытие Небесного Посланника – с «грохотом ревущим», как «ветер всемогущий». Это подчеркивает трансперсональность сил, которые должны вмешаться, чтобы открыть врата нижнего Ада. Этот блистательный ангел отбрасывает демонов, и врата открываются.

Рис. 3.5. Ангел, открывающий «Врата Дита»

Отступление: ангелы у врат Дита

В первой главе этой книги я рассказал примечательную историю об «ангеле у врат Дита», у врат диссоциации.

Это была история о маленькой девочке, которую мать попросила отнести записку отцу, который был в своем кабинете. Она вернулась к матери в слезах и сообщила, что «ангел» не позволил ей войти. Мы могли бы сказать, что этот «ангел» надзирал за ее диссоциацией в тот момент, потому что нельзя было полностью «впустить» в ее эго-сознание реальность смерти отца от сердечного приступа, то, с чем ее незрелое Эго еще не могло справиться самостоятельно.

Эта история с ангелом у врат диссоциации иллюстрирует примечательные даймонические силы, которые задействованы защитной системой для спасения от травмы сущностного ядра жизненности человека. Появление ангела в тот решающий момент в жизни маленькой девочки прекрасно показывает «мудрость» психики. Я отношусь к этому маленькому чуду как к подтверждению того, что работа, которую мы делаем в терапевтическом кабинете, связана с великими символическими системами, которые несут в себе все мировые религии.

Рис. 3.6. Задумчивый Дит – таким увидели Данте и Вергилий «повелителя царства скорби»: Иудекка[31] – Люцифер. «Вот Дит, вот мы пришли туда, / Где надлежит, чтоб ты боязнь отринул» (Ад, XXХIV, 20–21)

Однако Данте утверждает, что у врат Дита находятся два ангела. На рисунке 3.6 мы видим созданный Доре образ величайшего нигилиста, сердито взирающего вокруг из своего ледяного кратера по ту сторону врат. В качестве «мысленного эксперимента» мы могли бы задаться вопросом, что за великий ангел открывает врата диссоциации? Ангел света, что на рисунке 3.5, или темный падший ангел, что на рисунке 3.6? Конечно, это один и тот же ангел. Светлый и темный ангелы – это светлая и темная стороны одной и той же архетипической защиты. Великий «защитник» системы самосохранения также является «преследователем», как я уже подчеркивал это в другой своей книге (Kalsched, 2006), и оба являются даймоническими существами, относящимися к духовной реальности. Оба принадлежат коллективному слою психики с его архетипическими образами и аффектами.

Спуск продолжается: встреча с Дитом

Итак, вернемся к нашей истории: с помощью Небесного Посланника поэты вошли в город Дита. Там они оказались на великой равнине, покрытой раскаленными могилами еретиков, пугающие призраки которых восстают из них. На седьмом круге они находят насильников, варящихся заживо в собственной крови. Других убивают молнии. Сводников и обманщиков бесы хлещут бичами, а льстецы барахтаются в лужах экскрементов. Чудовищные рептилии переполняют рвы, воров пожирают монстры, вырастающие из их собственных тел. В круге восьмом зачинщиков раздора обезглавливают (см. рисунок 3.7). Везде мы видим образы расщепления и расчленения.

Рис. 3.7. Образы расщепления: обезглавленный грешник рассматривает свою отрубленную голову

Наконец, поэты достигают девятого круга и спускаются в кратер преисподней к ледяному озеру Коцит – в нем находятся души предателей, вмерзшие в лед. Коцит, «река скорби», является четвертой великой рекой Ада. Там, ниже всех кругов Ада, ниже огня, в центре утраченной души и затерянного города находится тишина и жесткость вечной мерзлоты.

О своей встрече с Дитом Данте восклицает:

Как здесь во мгле встававшая громада.

Я хоронился за вождем, как мог,

Чтобы от ветра мне была пощада.

Мы были там, – мне страшно этих строк, —

Где тени в недрах ледяного слоя

Сквозят глубоко, как в стекле сучок.

Одни лежат; другие вмерзли стоя,

Кто вверх, кто книзу головой застыв;

А кто – дугой, лицо ступнями кроя.

В безмолвии дальнейший путь свершив

И пожелав, чтобы мой взгляд окинул

Того, кто был когда-то так красив,

Учитель мой вперед меня подвинул,

Сказав: «Вот Дит, вот мы пришли туда,

Где надлежит, чтоб ты боязнь отринул».

Данте отвечает:

Как холоден и слаб я стал тогда,

Не спрашивай, читатель; речь – убоже;

Писать о том не стоит и труда.

Я не был мертв, и жив я не был тоже;

А рассудить ты можешь и один:

Ни тем, ни этим быть – с чем это схоже.

(Alighieri, 1978: 285)

Начиная с этой глубокой бездны, у поэтов осталась одна последняя задача на пути. Они должны вскарабкаться по мохнатому телу Дита и пройти через его пах в самый центр Земли. Оттуда путь ведет наверх, и они оказываются в скалистой пещере, идут вдоль потока Леты, пока он не выводит их на остров. Там находится гора Чистилища, где была «оставлена» надежда, когда они вошли в Ад. Надежда восстановилась, когда они приняли добровольное страдание Чистилища. Они освободились от Бога, превращающего их страдание в насилие, и теперь оказываются в царстве Бога, который превращает их насилие в страдание. Их путь лежит в Чистилище, и начинается вторая книга «Комедии». На соответствующей иллюстрации Доре (рисунок 3.8) поэты появляются в верхнем мире, чтобы впервые увидеть звезды. Надежда возвращается, и вместе с этим изменяется страдание – оно становится другим, «переносимым». Мы раскроем значение этих двух типов страдания в заключительном разделе этой главы.

Рис. 3.8. Поэты возвращаются в светлый верхний мир

Встреча и приближение к Диту в переносе

В этом примере пациентка – депрессивная женщина средних лет с историей серьезной ранней заброшенности и жестокого обращения, чей тиранический внутренний «голос» (Дит) постоянно принижал ее и нападал на нее даже за малейший творческий импульс или движение к самовыражению. «Дура ты набитая… идиотка… пора тебе в уже дурдом, дорогуша… дебилка… ты еще не покончила с собой?» и т. д. Когда я узнал об этом внутреннем агрессоре, я вспомнил предупреждение Невилла Симингтона (Symington 1993: 71):

Любой шаг к дарителю жизни приносит знание. Если затронуто детское я, спонтанное и эмоциональное, если установлен какой-то контакт, то придется встретиться и со страшным тираном, который душит это я и не позволяет ему контактировать ни с чем из того, что поддерживает жизнь. Часто это приводит в отчаяние.

Нередко моя пациентка приписывала эти нападения мне или другим людям, которых она идеализировала. Каждый раз, когда звучал этот голос, нам удавалось обнаружить ту часть тревоги, которая была связана с надеждой или потребностями в отношениях зависимости, на проявление которых она, наконец, отваживалась. Истязающий ее «голос» сразу же принимал «боевую стойку» против надежды, которая только-только начинала нарождаться. Мы могли наблюдать это и говорить об этом. Она стала понимать, как срабатывает защита и развивать наблюдающее Эго, которое уже не было полностью идентифицировано с голосом самоуничтожения.

Нижеследующее сновидение пациентка рассказала в конце второго года ее анализа перед моим длительным летним отпуском.

Я случайно наталкиваюсь на мужчину, который борется с женщиной. Я вроде бы не боюсь за женщину, потому что сцена видится почти ритуальной. Мужчина отрезает левый указательный палец женщины до костяшки, затем собирается сделать то же самое с правым указательным пальцем. В этот момент эта женщина – я, и чувствую, как нож этого человека режет мой палец, при этом я не испытываю сильной боли, и доходит до сухожилия, соединяющего первые две фаланги, которые он пытается отделить от пальца и от остальной руки. У него явно это не получилось, потому что в последнем образе сновидения был отрезанный палец, висящий на сухожилии. Была мысль, что его можно присоединить обратно.

У пациентки не было никаких ассоциаций ни с образом мужчины, ни с образом женщины. Она связала появление в сновидении указательного пальца с выражениями «обратить особое внимание», «донести основную мысль», «высказать соображение» и рассказала, что на самом деле она теперь стала более уверенно высказывать свое мнение и выражать свою точку зрения в различных социальных и профессиональных ситуациях. А потом она совершенно спонтанно сказала: «Да, как только я становлюсь увереннее насчет своих чувств и действительно хочу с ними поработать, вы опять уходите!» После некоторого молчания я ответил: «И отрезаю вас?» Она засмеялась и сказала: «Да, причем во второй раз! Прошлым летом вы тоже отсутствовали очень долго».

В этом кратком диалоге мы с пациенткой интерпретировали ее сновидение как изображение действия защиты, уже знакомой нам по образам расчленения в ее сновидениях. Большую роль здесь сыграло спонтанное остроумие, поскольку пациентка не привыкла скрывать, что наша работа и возникшие в процессе нее трансферентные отношения были важны для нее на уровне чувств. Это проявилось в ее невольном замечании, которое раскрыло смысл сновидения. Затем она признала и боль, и злость, которые она испытывала в связи с ее фантазиями о моем предстоящем отъезде, какой «курицей» она себя ощущает, когда говорит об этом, из-за потребности защитить меня. После этого также впервые в открытую выяснилось, как ей будет не хватать меня и нашей совместной работы и что на этот раз мой уход видится ей не таким ужасным, ведь сухожилие уцелело, удерживая сустав, который иначе был бы отрублен. Это соответствовало ее чувствам, что теперь связь была глубже и между нами, и у нее с самой собой, и это поможет ей пережить длительный перерыв.

Таким образом, в этом сновидении нам снова представлен Дит – незнакомый человек отрезает части ее тела, нападая на сухожилия (связки, связи), которые она ассоциировала с самовыражением. Человек с ножом является «незнакомцем» (пока не персонализированным), с которым она борется и бередит свою рану. Мрачные намерения этого незнакомца, очевидно, заключаются в том, чтобы отделить от нее проявление чувств, в том числе чувств ко мне в переносе (хотя теперь он позволяет остаться некоторой связи в сухожилии).

Ответив на ее острое[32] замечание, я как бы совпал в ее восприятии (через механизм проекции) с образом ее архетипической фигуры – так у нее появилось краткое ощущение в переносе борьбы со мной. Таким образом, архетипическая защита, уже смягченная настолько, что она смогла рискнуть и сделать спонтанное замечание, была еще больше персонифицирована. Расчленяющий Дит теперь мог быть признан, так как был спроецирован на меня, а затем реинтегрирован. Теперь она могла позволить себе осознать чувства, связанные с потребностями в зависимых отношениях. Тот гнев, который направлялся обратно во внутренний мир, на ее чувства любви и «нужды» во мне, мог быть высвобожден вовне и найти свое выражение в искреннем признании гнева на меня за то, что я «покидаю ее». Таким образом, архетипический аффект и энергии были «очеловечены» и стали более эго-синтонными.

Этот пример показывает, как создание пространства игры в переносе восстанавливает переходное пространство, которого пациентка была лишена в ранние годы, что вызвало к жизни архетипическую систему самосохранения с ее расщепляющими и инкапсулирующими защитами. Мрачному незнакомцу с ножом, чья задача состояла в том, чтобы «отрезать ее» от ранящего ощущения своей потребности в другом и в зависимости, нападая на связи (связки, сухожилия) ее самовыражающейся индивидуальности, больше не нужно было разрывать все связи. Он оставил связку (ligament), которая может быть заново присоединена. Вспомним, что этимологически латинский глагол ligare означает соединять, привязывать или связывать и идет после префикса «re» в латинском слове religio, из которого возникает слово «религия». Можно предположить, что воссоединение с истоком-основой наших чувств означает воссоединение с внутренним ребенком-душой, которая была отрезана и изгнана в «психическое убежище» (Steiner, 1993), и что это является одушевлением личности.

Это этимологическое совпадение неслучайно, так как в проработке ранней травмы и архетипических защит мы, по сути, медленно освобождаем сверхъестественные силы коллективного бессознательного от их мрачной роли «павших» расчленяющих демонов, для того чтобы в результате трансформации их энергия в большей степени обратилась на поддержание жизни, а они сами – в интегрирующих, восстанавливающих связи «высших ангелов нашей природы».

Выводы: два типа страдания

Встретившись с Дитом лицом к лицу, Данте и Вергилий достигли в своем пути в бездны Ада самой нижней точки. Наступил критический момент, когда может произойти подлинное изменение. Этот художественный образ может служить метафорой встречи с ужасающим аффектом, который когда-то привел к диссоциации и омертвению всей жизни пациента. Данте говорит, что охватившие его чувства, когда он оказался в самом сердце Ада, невыразимы. Вид Дита делает его ни живым, ни мертвым, и именно такой эффект оказывает диссоциация на эмоциональную сферу травмированного человека. Задачей психоаналитического «паломника» является повторное шаг за шагом посещение Ада немыслимой травмы, переживание заново невыносимого аффекта в условиях, которые помогут пациенту справиться с этим аффектом благодаря сочувственному присутствию и пониманию, передаваемому пациенту через интерпретации аналитика. Когда этот болезненный процесс происходит, страдание меняет свой характер.

Элен Люк описывает это изменение через образ перехода поэтов из Ада в Чистилище:

В такой момент мы переживаем полную трансформацию самой природы тьмы или, вернее, нашего отношения к ней. Пока мы стремимся спастись из своих «кругов Ада» и освободиться от боли, мы остаемся безнадежно связанными; мы можем избавиться от адских мук, только принимая иное страдание – очищающее, а не бессмысленные вечные муки. Души в Чистилище страдают от тех же мучений, что и в Аду, но делают это с принимающей готовностью, а не с горьким ощущением обреченности.

(Luke, 2003: 49)

Далее Люк развивает идею двух типов страдания:

Подлинное страдание принадлежит невинности, а не вине… Глубоко укорененным в инфантильной психике является сознательное или бессознательное допущение, что депрессию исцеляют приятные переживания счастья, в то время как единственное действительное средство исцеления любой депрессии – принятие реально существующего страдания.

(Luke, 1995: 57)

Здесь Люк говорит о развитии толерантности к его собственным аффектам, особенно тем, которые связаны с ранней травмой. Когда моя пациентка Диана стала в некоторой степени переживать невыносимое унижение, от которого она страдала из-за отца, и посмела «вступить в это переживание» вместе со мной как с «проводником», то ей открылась вся панорама ада – преследующий тиран (Капитан) и ее порабощенное невинное девичье я, ощущающее такую невыразимую боль в связи с унизительными нападками ее отца. Ее «невинная» часть стала страдать. Это может происходить при условии, если защитная «система» ослабит свою хватку, ведь ее «цель» состоит в том, чтобы сохранить невинную часть я – ядро души – отделенным от страдания, необходимого для трансформации.

При подлинном страдании и переживании этих болезненных аффектов адская крипта открывается и невинные узники Дита, до этих пор оберегаемые в лимбе, постепенно познают невыносимую боль, которая изначально отделила их от остальной части личности. По иронии судьбы, когда это происходит, Дит тоже освобождается, хотя мы не находим отображения этого клинического факта в сюжете истории Данте. Главное предназначение Дита состояло в том, чтобы уберегать невинное ядро я от повторения страдания ранней травмы. Теперь же невинность начинает переживать страдание, у Дита остается все меньше «дел». «Покинуть ад» означает ослабить защитную структуру системы самосохранения – преодолеть самого Дита, то есть освободить его от выполнения его обычной функции фрагментирования. «Ложный бог, превращающий страдание в насилие» теперь постепенно замещается или трансформируется в «истинного бога, превращающего насилие в страдание». Вот почему в чистилище нет Дита и отсутствует привычная динамика «жертвы и преступника», столь явная в атмосфере осуждения и наказания в аду. В чистилище нет объяснений, оправданий во имя признания невиновности или обвинений других в преступлении. Вместо этого появляется искреннее принятие всех аспектов человеческого существования, ставшее возможным благодаря предыдущему долгому путешествию с партнером-свидетелем.

Принять условия человеческого существования – очень трудная задача для травмированного человека. Эти реалии довольно трудны даже в «поддерживающем окружении» (Винникотт), а для человека, пережившего травму, они являются шокирующими, превышающими его способности переработки интенсивных негативных аффектов, почему и потребовались диссоциативные защиты. Возник сущий ад, и нечто от жизненного потенциала сохранялось в его крипте и защищалось от дальнейшего страдания, но ценой жестокого разъединения внутреннего мира. При этом весь опыт оказывается дезинтегрирован, а душа «продана дьяволу». Таким образом, переживший травму человек избегает реалий человеческого существования и становится, по терминологии Гротштейна, «сиротой Реального».

Когда такой «сирота Реального» посмеет в сопровождении свидетеля совершить спуск в свой внутренний ад и сознательно возьмет на себя ответственность за ненависть к себе, примет стыд и глубинное ощущение «первородного греха», которое заражает бедных грешников в их внутренних лимбах, тогда все переменится. Он найдет свой путь из тьмы к возникающему свету. Это духовный опыт. Такая духовность присуща самой реальности, реальности того, что значит быть человеком. И такое прежде никогда не удавалось выдержать. Элен Люк говорит об этом так:

В ту минуту, когда мы принимаем объективно вину и стыд, наша невинная часть начинает страдать, бремя становится оружием. Мы истекаем кровью, и энергия возвращается к нам на более глубоком и более сознательном уровне. Более того… всегда есть скрытый универсальный смысл, даже когда мы претерпеваем мелкие невзгоды. Каждый раз, когда человек заменяет невротическую депрессию на реальные страдания, он хотя бы немного разделяет ношу страданий человечества, выдерживая толику тьмы этого мира. Такой человек освобождается от своих маленьких личных хлопот и прикасается к смыслу… Таким образом, малое деяние может «оказать влияние, как сказал китайский мудрец, на расстоянии в тысячу миль».

(Luke, 1995: 59; курсив мой. – Д. К.)

Элен Люк заканчивает свое примечательное эссе комментарием о большой важности такого сознательного страдания в наше время:

В те дни, когда средства массовой информации ежедневно доносят до нас картины и отголоски ужасных страданий невинных людей, у всех нас есть большая потребность помнить о том единственном способе, которым мы можем в наше время внести вклад в исцеление страшного раскола между бедствием и блаженством.

Поэты и великие сказители всех времен приходят нам на помощь. Когда человек берет на себя ответственность за свою слепоту без ложной вины, даже по небольшому поводу, то жалость к себе и проекции вины на других или на Бога прекращаются и блаженство, преодолевающее крайности, укрепляется в нашем окружении. Это кажется бесконечно малым, но, по словам Юнга, это может стать тем, что «склонит чашу весов»… Это происходит не вследствие наших волевых усилий по улучшению мира, какими бы прекрасными и правильными они ни были на другом уровне, а в той мере, в которой бедствие и блаженство были пережиты сознательно как таковые в психике индивида. Как писал К. Г. Юнг в «Mysterium coniunctionis», такого опыта может достичь «развитая личность, представляющая собой смысл мира».

(Luke, 1995: 61–62)

Глава 4. Травма, трансформация и трансцендентность

Случай Майка

Бог хочет родиться в пламени сознания человека, поднимаясь все выше и выше, и что же будет, если оно не укоренено на земле, если оно – не каменный дом, где может пребывать огонь Божий, а жалкая соломенная хижина, что вспыхнет и исчезнет в огне? Может ли тогда Бог родиться? Человек должен быть способен выстрадать Бога. Это высшая задача для носителя идей. Он должен быть адвокатом земного… Бог нуждается в человеке, чтобы стать сознательным, так же как ему нужно ограничение во времени и пространстве. Поэтому давайте будем для него ограничением во времени и пространстве – земной скинией.

(Jung, 1973: 65)

Введение

В этой главе я хотел бы увязать клинические примеры и образы сновидений, представленные в предыдущих главах, с новым материалом из шестилетней аналитической работы с пациентом, которого я буду называть Майком[33]. В предыдущих случаях мы видели тему внутреннего ребенка/души как отдельные «кадры», здесь же возникает целый «фильм», последовательность снов, ясно показывающая эволюцию этой темы по мере прогресса в психотерапии. Жестокие негативные силы, известные нам по предыдущей главе как Дит, видимо, трансформируются и становятся более доброжелательными и гуманизированными. В целом этот случай показывает, как отдельный человек нашел в себе мужество «выстрадать Бога», то есть бороться с мощными демоническими силами собственной системы выживания до тех пор, пока эти силы не оказались перестроены в интересах его подлинной, хотя и ограниченной, жизни.

Я попытаюсь рассказать эту историю «глядя наружу одним открытым глазом и всматриваясь закрытым глазом вовнутрь», отдавая должное метафоре бинокулярного зрения, о чем упоминалось во введении к этой книге. По ходу своего рассказа я постараюсь показать то, как интегрирующий центр, который Юнг называл Самостью, вселялся в «земную скинию» души этого человека на протяжении шести лет анализа; как этот опыт привел его (и меня) к глубинному переживанию человеческой/божественной основы, которая всем нам служит опорой, когда мы находимся «между мирами».

Эта борьба отражена в примечательной серии сновидений, изображающих внутреннюю и внешнюю ситуацию Майка. На каждую аналитическую сессию мой пациент приносил не менее одного сновидения. Сны давали нам доступ ко всем важным темам в его истории и повседневной жизни, включая немалое количество диссоциированного материала из его травматического прошлого. Юнг писал:

В каждом из нас есть другой, которого мы не знаем. Он говорит с нами через сновидения и сообщает нам, насколько иначе он видит нас по сравнению с тем, как мы видим себя. Вот почему, когда мы оказываемся в трудном положении и не видим из него выхода, он может иногда представить ситуацию в ином свете, что радикально изменит нашу установку.

(Jung, 1933: par. 325, p. 153)

Для обозначения этого «другого, которого мы не знаем» Юнг использовал слово Самость, которое позаимствовал из индуистской концепции Атмана, что означает «реальное я» и «высший духовный принцип», согласно Оксфордскому энциклопедическому словарю английского языка, Самость представляет собой потенциальную целостность личности и является «невыразимым субъектом бессознательного» (Grotstein, 2000: xvii). Ее диалектические отношения с Эго, или с «феноменальным субъектом сознания» (Grotstein, 2000: xvii), формируют ось «Эго – Самость», которая направляет процесс индивидуации. Эти диалектические отношения могут привести к формированию нового и более глубокого центра личности, и мы будем свидетелями такого развития в сновидениях Майка.

Очевидно, что в пределах одной главы я могу лишь кратко обрисовать то, как развивался диалог между Эго и Самостью и как в ходе анализа утверждался новый центр его личности. Однако, если я не ошибаюсь, я наблюдал процесс, состоящий из двух четко различимых этапов. Первый этап включал в себя опустошение (кенозис) архетипической – и, следовательно, всемогущей – защитной структуры, которая предотвращала всякий плодотворный диалог Эго и Самости. По мере того как сознание пациента получало доступ к блокированным прежде воспоминаниям о ранних травматических событиях через эмоционально заряженные образы сновидений, в его сновидениях раскрывалась защитная структура, сформированная в мире его внутренних объектов, наполненном мучениями и жестокостью. Из-за масштабов ранней травмы в жизни моего пациента эмоции были взрывными в тот период и страдание, которое он испытывал на том этапе, было подобно крестной муке. Его раздирали на части противоположные силы – любовь и ненависть, слабость и сила, пассивность и активность, маскулинность и фемининность.

Это, как представляется, необходимое жертвование на алтарь архетипических антиномий и есть то, что Юнг понимал под процессом, подобным агонии, в котором человек может «выстрадать Бога». В образах сновидений того периода появлялись драматические добровольные жертвоприношения, в которых сновидящее Эго отказывалось от героической роли и покорно принимало свою «смерть», иногда это сопровождалось мученическими страданиями во имя спасения потерянного ребенка.

Затем наступил второй этап консолидации трансперсонального центра личности моего пациента. Неделю за неделей, месяц за месяцем, год за годом мы оба старались изо всех сил, чтобы помочь ему воплотить, персонализировать и интегрировать мучительные бури эмоций, которые постоянно угрожали уничтожением его внутренней целостности. Постепенно стало понятно, что мы не одиноки в этой борьбе. Что-то глубинное в психе пациента и нечто живое в пространстве между нами, казалось, также приветствует моменты интеграции. По мере укрепления этой глубинной, центрирующей силы в психе Майку стали сниться сны, в сюжете которых, по-видимому, находило отражение намерение этой силы.

Например, теперь вместо войны между соперничающими группировками мог быть заключен мирный компромисс, часто опосредованный женской фигурой. Стали появляться образы храмов, создающие сакральное пространство, где разворачивалось действие сновидения. Все большую роль играла женская фигура – блондинка по имени Симпатия. Эти интегрирующие темы или образы часто были окружены аурой нуминозности, и сновидения, в которых они появлялись, были особенно яркими и запоминающимися. Мой пациент почувствовал поддержку от этого сновидческого процесса, когда мы поместили его в рамки нашего диалога. Пациент стал задаваться вопросом, кто в принципе мог бы быть творцом его сновидений? Он называл «его» просто «создателем сновидений». Теперь в трудную минуту он просил его о сновидении, так же как в детстве каждый вечер молился Богу.

Если первый этап процесса центрирования был «претерпеванием Бога» и Майка раздирали на части титанические крайности божества, то вторая стадия была тихим откровением – принимающей встречей не только с болезненной тьмой и трагичностью человеческого существования, но и в равной степени с пронзительной радостью и искупительным светом. Одним из признаков этого нового самоощущения было восприятие красоты – красоты Земли, его жены, его мальчиков, жизни в целом. У Майка возникали проблески более глубокого понимания своего жизненного опыта – истории, воплощающей его подлинную биографию. Теперь она охватывала пространство между двумя мирами, а не только события во внешнем мире. Такой бинокулярный проблеск нового смысла имел духовный характер, подобный смиренной молитве и «встрече с Богом».

Юнг описывал такие моменты следующим образом:

На пике жизни, когда бутон распускается и из малого рождается великое, тогда, как сказал Ницше, «одно становится двумя» и великий образ, который всегда присутствовал, оставаясь невидимым, является незначительному человеку с силой откровения. Тот, кто в действительности безнадежно мал, всегда по своей мерке умаляет явление большего и не понимает, что пришел день суда над его ничтожностью. Но внутренне великий человек знает, что, наконец, пришел долгожданный бессмертный друг его души, «чтобы пленить плен» (Ефес. 4: 8), то есть чтобы его захватил этот бессмертный, узником которого был он сам, и направил его жизненный поток в русло новой великой жизни.

(Jung, 1939: par. 217, p. 121)

Первая встреча

Появление Майка в моем кабинете было подобно вихрю – его бьющая через край энергия вызвала у меня образ дикого жеребца. Прекрасно сложенный и ощущающий себя в своем теле как «в своей тарелке», он устроился, как Адонис, в кресле напротив меня и стал расспрашивать об анализе сновидений, которым, как он слышал, я занимаюсь. По его словам, сны были одной из дорог на его духовном пути по «Нью Эйдж», на которую он еще не пытался вступить. Он думал, что это может пойти ему на пользу, потому что в последнее время его охватывал сильный страх и паника без видимой причины. Эти тревожащие чувства заставляли его чувствовать себя отделенным и одиноким, отчужденным от духовного покоя, который он ощущал в другие периоды своей жизни, особенно в ашраме в Индии. Он был женат, у него был четырехлетний сын Вилли и вскоре должен был родиться еще один ребенок. Он очень любил своего сына и проводил с ним много времени. Сам он был средним ребенком из трех детей, у него еще были младший брат и старшая сестра. Майк вырос в подавляющей атмосфере немецкой католической семьи. Его отец был тираном, отставным военным, а ныне покойная мать – более эмоциональной и близкой ему. В настоящее время он работал тренером и консультантом[34] в средней школе.

«В детстве я хотел умереть», – сказал Майк, прерывая многозначительное молчание.

Когда мне было два года, родился мой брат, и это событие, видимо, повергло меня в отчаяние… Я был безутешен, когда мои родители уходили – я начинал капризничать, у меня были вспышки гнева. Они стыдили меня за плач и крики и называли «малявкой». Я стал плохо себя вести. Я был упрямым и ленивым. Они пытались сломить мою волю. Они сажали меня на собачью цепь во дворе. Однажды моя мать побрила мне голову, чтобы преподать мне урок. Они вынуждены были приплачивать няням дополнительные деньги, чтобы те соглашались сидеть со мной. Хуже всего было по выходным, когда мои бои с ними усиливались. Они угрожали всеми карами. Затем они собрали мои вещи и отвезли меня в детский дом! Я орал так, что не мог дышать, а затем терял сознание или впадал в оцепенение. Позже я не мог сдержать своей ярости. Дети дразнили меня, и я всегда дрался. Я был «взрывным». Я мог драться с ребенком, который был в два раза больше меня, и победить. Школа была кошмаром. Моя неспособность учиться сделала школу невыносимой. Я хотел читать справа налево! Я «провалил» первый класс. Я не мог учиться. Я списывал на тестах – подделывал свои табели успеваемости. Всегда чувствовал себя тупым… Я стал воровать, когда мне было 10. К 15 годам за уголовные преступления я был арестован больше 50 раз – в основном, за кражи. Я мог ночью вломиться в школу и ходить там по коридорам, а иногда гадил на учительских столах. Я ненавидел их. Я был настоящим преступником. По сей день мой отец ни разу не говорил со мной об этом. Моя мать, которая всегда выручала меня из тюрьмы, каждый раз тащила меня к какому-нибудь священнику на исповедь. Я ненавидел этих священников.

Затем Майк перевел дух после этой почти безучастного перечисления перечня негативных «достижений» и продолжил:

Я направил свой гнев на спорт… и на девушек – бокс, борьба, американский футбол, трах. Меня отправили в военное училище. Я был хорош в спорте – 177 фунтов веса и полузащитник года!.. Я получал много травм, играл, не замечая боли. У меня была потрясающая нечувствительность к боли. Даже мой тренер был под впечатлением. Это у меня от отца. Бывало, отец ставил меня и брата перед собой для его регулярных экзекуций: один удар палкой за каждую оценку ниже «отлично» в моем табеле. Мой брат никогда не выдерживал и плакал. Я завидовал ему. Я никогда не плакал. Я не позволил ему добраться до меня. Я даже затевал драки, чтобы преодолевать свой страх и боль… никогда не мог доверять никому, кроме себя. Сверстники называли меня Рокки.

Меня выгнали из военного училища за то, что в моей комнате обнаружили девушку. Меня направили во Вьетнам, но затем я повредил спину – несчастный случай на логроллинге[35]. После этого я поехал в Индию, вечно был в поиске, жил в пещерах в ашраме, нашел гуру, обманувшего меня, был ограблен и избит в Иране, прошел часть маршрута восхождения на Эверест, оказался в Афганистане, попался на деле на черном рынке, я действительно мошенничал, был брошен в тюрьму. Красный Крест все еще ищет меня там, а я, наконец, вернулся домой спустя два года, чтобы попасть на свадьбу сестры. Мать сказала, что откажется от меня, если я этого не сделаю. Это было нечто: я весил около 110 фунтов и мои волосы стояли дыбом в разные стороны, словно кто-то включил меня в розетку! Священник принял во мне участие – нашел мне работу с бездомными детьми в Хейт-Эшбери, Сан Франциско! Я действительно сочувствовал этим несчастным детям и сделал там много хорошей работы. Моя половая жизнь была хаотичной в то время – я перетрахал всех в округе. Секс был навязчивым, ненасытным… я должен был трахаться каждую ночь с новой женщиной – я сошел бы с ума, если бы этого не было. Позже я встретил свою жену – она работала в том же районе, что и я. Позже она помогла мне устроиться на работу в сфере образования и коучинга. Я осел на одном месте, 5 лет назад переехал сюда. Появился малыш Вилли… невероятно, я так сильно люблю этого ребенка… это делает меня действительно уязвимым… неприятно.

Когда Майк ушел после этой первой сессии, я понял, что только что провел час с очень необычной, почти мифической личностью – с кем-то, в ком жизненный огонь горит очень ярко, даже слишком ярко, чтобы суметь его удержать в том внутреннем контейнере, которым он располагает на данный момент. Тогда я написал в своих клинических заметках:

Что за великий Дух! – не вмещаемый в пределы реальности – маниакальный и раздутый архетипической энергией – своей яростью и неистовством похож на ирландского героя Кухулина, который мог бы победить целую армию в одиночку. Почему я чувствую такую сильнейшую связь с этим человеком? Он – истинный искатель… такой живой! Где его боль? Надеюсь, что доберусь до нее!

Комментарий по поводу базисного расщепления при ранней травме

Из этого краткого описания мы видим, что роковое сочетание предрасположенности ребенка к повышенной чувствительности и гиперактивности, с одной стороны, и незаботливого, нечувствительного или даже карательного родительского отношения – с другой, приводит к травме. Травма, по определению, – это невыносимая боль, иными словами, аффект, который не может быть переработан при помощи нормативного символического процесса психе. На межличностном уровне это означает разрыв в тех опосредующих процессах, в которых взрывной аффект ребенка (любовь и ненависть) гуманизируется, подвергается переработке и выражается в речи теми, кто заботится о ребенке. Если эти аффекты слишком сильны или «способность к холдингу» у родителей слишком слаба, как это очевидно в случае Майка, возникает угроза коллапса психической жизни. Это следует предотвратить любой ценой, и поэтому активизируются примитивные защиты, которые «отключают» способность Эго воспринимать боль и депрессивную тревогу, с чем психика не в состоянии справиться. Как отметил Рональд Фейрберн, чтобы этого достичь, психика, видимо, использует архаичную агрессию как фактор расщепления я (Fairbairn, 1981: 115). Это неизбежно влечет за собой «атаки на связи» (Bion, 1965; Grotstein, 1981: 91–107), приводит к диссоциации либидинозных и антилибидинозных элементов внутреннего мира и к соответствующему обеднению Эго. Различные элементы целостного переживания, то есть аффект, ощущение, рациональное знание, от которых зависит гибкое функционирование Эго, становятся отдельными фрагментами. Отныне защиты предотвращают интеграцию чувства в переживании.

В итоге архитектура внутреннего мира раздваивается на грандиозную всемогущую (архетипическую) защитную структуру, которая агрессивно преследует (при этом защищая) полумертвое, униженное, раненое «невинное» детское я, чтобы удержать его «внутри», то есть предотвратить его непосредственное участие в жизни. Эта биполярная структура, которую я назвал системой самосохранения, одновременно является инфантильной и инфляцированной, божественным ребенком и божественным хранителем, слабой и сильной, мужской и женской, жертвой и преследователем. Что бы мы ни говорили о ней, эта структура появляется для того, чтобы трансперсональные факторы коллективной психики спасли сокрушенный дух жертвы травмы.

Один из неизбежных результатов этого расщепления я при ранней травме – то, что Эго оказывается как бы подвешенным между божественными силами, светлыми и темными, и ему приходится самоопределяться через идентификацию с этими энергиями, которые то раздувают его всемогущество, то покидают, оставляя в полном бессилии, вместо того чтобы обрести опору в себе самом. Именно это подразумевал Юнг под выражением «претерпевать Бога» или «выстрадать антиномии в Боге» – его ярость и милость (Jung, 1952а). Результатом такого положения является то, что «переживающее Эго», по определению Юнга, скачет, как пинг-понговый шарик, попеременно становясь то инфляцированным, то депрессивным (Jung,1991: par. 204, p. 98). Вместо доступа к гуманизирующим энергиям, опосредованным динамическими взаимодействиями с любящими, но проявляющими определенную твердость родителями, уделом Эго травмированного ребенка остается поочередная идентификация с биполярными архетипическими энергиями, которыми оно становится «одержимо». В случае Майка его переменчивая эго-идентичность была мучительной. Переполненный внутри чувствами стыда и униженности от ощущения своей неполноценности, он тем не менее отождествлял себя с компенсаторными жесткими «Рокки-образными» энергиями своей агрессивной защиты от чувств, а также с нарциссическим «кайфом», который эти энергии приносили с собой.

Пропуская сквозь свое мощное тело энергии демона гнева, он добивался сверхчеловеческой ловкости в спорте, а иногда это приводило к жестоким выплескам ярости, если его провоцировали на драку. С женщинами это означало сверхчеловеческие половые акты, но без умения уступать, необходимого для плодотворных отношений. Поскольку в ходе его взросления отсутствовали нормальные пути становления самооценки, которые есть в отношениях, наполненных любовью, то Майк поддерживал самооценку за счет своей героической идентификации с «божественными» энергиями. С одной стороны, это можно определить как проявления классического нарциссизма; с другой стороны, глядя через призму юнгианской теории, это был один из способов, обеспечивающих выживание души после травмы в рамках системы самосохранения, хотя и за счет утраты гибкости Эго и стабильной регуляции самооценки. Таким образом, травма превращает нас в «детей Божиих» и оставляет нас в пожизненной борьбе за то, чтобы снова стать человеком. Для того чтобы здоровье было полностью восстановлено, в конечном счете необходимо принести в жертву эту архетипическую идентичность; однако этому жертвованию сопротивляются все те же силы выживания, которые первым делом выставляют защиту… и мы увидим это в серии сновидений, описанных ниже.

Первые сессии и возвращение потерянных детей

На нескольких сессиях в начале терапии Майк напоминал мне зверя в клетке. В кабинете он не мог усидеть на месте и кругами расхаживал по комнате, рассказывая о своей жизни. Иногда он буквально «бил копытом» по ковру, как разгорячившийся дикий жеребец. Через пару месяцев, когда он уже мог сидеть на месте, он стал вспоминать сны, и понемногу стала показываться его боль. Наши отношения в переносе/контрпереносе и общий раппорт были очень позитивными. Он с трудом верил тому богатству содержания, которое стало открываться в его сновидениях. Его благодарность за наше совместное пространство и углубление отношений между нами было очень трогательным для меня. Он по-настоящему начал нравиться мне, и в то же время я немного боялся его.

Мы также обсуждали «мужские дела», и Майку стало легче говорить о своем невероятном внутреннем ощущении ничтожности, о стыде и неудовлетворенных потребностях или о том, насколько уязвимым он себя чувствовал из-за любви к своему сыну-малышу. Оказалось, что мы оба были страстно увлечены строительством своих домов. Мы с женой купили участок за городом, и по неизвестным мне причинам я чувствовал, что мне надо построить дом с нуля, используя только пиломатериалы и камень с нашего участка. Майк делал то же самое менее чем в 50 км отсюда. Майк бросал все дела и проводил все выходные на строительстве дома, и я делал то же самое. У каждого из нас были все инструменты и «игрушки для мальчиков», необходимые для этого процесса. У меня был трактор «John Deere» с передним погрузчиком и обратным скребком для формирования рельефа. У него был более современный трактор «Kuboto» с передним погрузчиком и обратной лопатой. И, конечно, его трактор был больше, чем мой! Поэтому он нещадно поддразнивал меня этим и очень радовался тому, что я тоже шутил в ответ. Мы много смеялись на эту тему, и это помогло развитию раппорта и доверия.

С самого начала терапии у Майка было много сновидений. В ответ на мое предложение, чтобы он детально их записывал, он купил компактный диктофон, и каждый раз нашептывал в него свои сны прямо посреди ночи. На каждую еженедельную сессию он приходил с записью, мы слушали одно-два сновидения и затем могли их обсуждать. Каждый раз казалось, что контекст сновидений, ассоциации к ним и отрывки соответствующих воспоминаний Майка легко и непринужденно появляются в ответ на звук его сонного и почти потустороннего голоса, доносящегося из диктофона.

Вскоре я заметил, что он регулярно включал диктофон на запись после того, как мы прослушали сновидения, другими словами, он стал записывать, намеренно или случайно, значительную часть наших сессий. Это было мне неприятно. Я чувствовал себя уязвимым и выставленным напоказ. Я задавался вопросом, что именно может сделать с записями этих сессий мой новый, относительно малознакомый клиент, особенно если что-нибудь пойдет не так в его анализе. На одной из ближайших сессий я сказал ему, что заметил, что он поставил диктофон на запись, и спросил, намеренно ли он это сделал. Это привело к первому неловкому моменту между нами.

В дальнейшей беседе Майк «признался», что на самом деле потом он слушал записи наших сессий, что ему нравилось это делать каждый день во время долгой поездки на работу и обратно. Наш процесс, по его словам, стал для него чем-то важным, и таким способом он поддерживал аналитическую работу живой и концентрировал свое внимание на том, что происходит у него внутри. Он сказал, что часто не мог переработать то, что происходило на сессиях, в то время, когда был у меня в кабинете, но потом у него был шанс подумать о об этом, слушая запись. Особенно ему нравилось, как мы шутили. «Музыка» сессии иногда была так же важна, как ее содержание, сообщил он. Кроме того, по его словам, он мог позволить себе приехать на терапию лишь один раз в неделю, так что это был его способ получать больше «кайфа за свой бакс».

По ходу этого разговора мы исследовали эту тему вдоль и поперек, а во мне шла борьба с собственной тревогой. Такой заход, безусловно, напрягал рамки анализа, но у меня не было сомнений, что мой пациент был полностью искренен в желании через этот «параметр» углубить наш совместный процесс. По мере того, как мы с ним говорили об этом, я успокаивался, мое чувство уязвимости и выставленности напоказ уменьшалось. Стало ясно, что Майк творчески использовал записи сессий, и я подумал, что эта новая «техника» может даже ускорить наш процесс. После того как он заверил меня, что сохранит конфиденциальность этих записей, я согласился на эту необычную процедуру и больше не возвращался к этой теме.

Все это было незадолго до того, как мы обнаружили свидетельства его детских ран. Доверия между нами стало больше, и он уже мог «отпускать себя» на сессиях и больше переживать те чувства, которые, видимо, вызывали у него стыд, когда он был мальчиком. Его сны отображали аффекты и события, которые он не осознавал. Одна из повторяющихся в то время тем – потерянный человек, часто ребенок. Например:

Я захожу в темную комнату. Сверху, с чердака, я слышу голос молодого человека, который кричит: «Помогите!». Кажется, что никакого пути на чердак нет. Я слышу, как его тело тащат по полу. Этот человек побежден, в отчаянии, в одиночестве, в изоляции.

Я спросил, каковы ассоциации Майка к чувству поражения и отчаяния в этом сновидении, и он со слезами вспомнил, как мать запирала его в чулане. Темнота наводила на него ужас, и все же в определенный момент его рыдания прекращались, на самом деле он чувствовал, что находится там в безопасности. Чердак тоже был одним из его «безопасных мест».

Вскоре тема «потерянного ребенка» уступила место более явным образам того, почему его я-ребенок чувствовало себя таким поверженным во внутреннем мире. Например:

Четырехлетнего мальчика пытают великан и его «помощник». У великана был нож, и он наносил им двухдюймовые глубокие раны на ягодицы мальчика, но мальчик не реагировал. Тогда помощник стал сыпать соль на эти раны… мальчик опять не отреагировал. Наконец, великан взял раскаленную кочергу и начал клеймить мальчика, все время ожидая его криков. Я почти почувствовал запах горящей плоти, но по-прежнему мальчик отказывался реагировать.

Майк не мог сдержать слез, рассказывая этот сон. Он вернул ему память о том, как отец систематически избивал его палкой, но на этот раз это воспоминание вернулось вместе с первоначальными чувствами, связанными с эти событиями. До сих пор он помнил только факты об этих жестоких наказаниях. Теперь он вспомнил чувство стыда. Он сочувствовал мальчику из этого сновидения, с которым так жестоко обращались, мальчику, которым был он сам.

«Поначалу я был вечным плаксой, – сказал он, – когда кто-то ругал меня, я плакал, и это всегда ужасно смущало меня. Мой отец говорил мне, чтобы я не вел себя как неженка – я плакал еще больше, но позже я уже не плакал. Я прекратил это. Я не показывал свою боль и тренировал свою выдержку. До пяти лет я отказывался с ними разговаривать. Они думали, что я аутист. Я думаю, что защищал то, что они не могли забрать у меня. Когда ты мал, единственная сила, которая у тебя есть, – это не доставить удовольствия твоему преследователю.

Защита от зависимости в сочетании с упрямой гордостью теперь проявилась в переносе. Майку было очень трудно показать свою ранимость, особенно другому мужчине. Хотя наш раппорт углубился, как только возникал риск ощутить стыд и боль, его система самосохранения реактивировалась и внутренний ребенок снова мог быть пристыжен или атакован. Однажды он расплакался, чувствуя облегчение в связи с возможностью выразить свои чувства, но потом вдруг его накрыла волна стыда, и он испугался. Шокированный своими чувствами, на следующей встрече он сообщил, что в тот момент на сессии он хотел от меня «чего-то еще», но побоялся попросить. Он вообразил, что, возможно, мне были отвратительны его слезы. В ту ночь Майку приснился сон, который отразил этот момент в сюжете мифопоэтической драмы и дал нам образ его защит, ожесточенных гордостью.

Я участвую в военном вторжении в страну типа Афганистана. Происходит перестрелка. Затем сцена меняется на храм, полный людей. Судят одного из местных боевиков за попытку убить меня. Он стоит впереди со своим адвокатом. В какой-то момент я встаю и иду к нему. Все затихли… такой момент пробирает до самого нутра. Мы смотрим в глаза друг другу. Я чувствую свою силу и жду его признания в чем-то… возможно, его вины – что он станет просить у меня прощения. Его жена стоит рядом с ним. По ней видно, что она с почтением относится к такому безмолвному общению, происходящему между нами. Все утихомирились. Как будто возникает согласие и взаимопонимание. По мере того как это происходит, его жена немного расслабляется. Я все еще жду от него чего-то еще. Затем он дерзко качает головой – нет!.. Я снова смотрю ему в глаза. Теперь на его лице вызов. На лице его жены ужас. Она кричит: «Ты никогда не нарушишь перемирие!.. Только сегодня утром ты в слезах говорил мне, что не хочешь умирать, зная, что этот человек держал твою жизнь в своих руках, но теперь нет надежды». Я в последний раз смотрю в глаза этого человека, чтобы увидеть, насколько он привержен своему «нет», и возвращаюсь на свое место. Я чувствую себя сильным в своей позиции. Он не мог отказаться от своей гордости.

В этом сновидении момент, когда Майку было что-то нужно в переносе, обрел форму противостояния воли между внутренними фигурами. Как если бы гордый, жестокий и «благородный» афганец – та его часть, которая борется и защищает свою «родную» страну от вторжения – стал приближаться к «взаимопониманию» со сновидящим Эго (одобряемым фемининной фигурой в его сновидении), но может позволить этому зайти только до тех пределов, которые обозначены в этой сцене сна. Затем гордость и дерзость берут верх, перемирие нарушено (на сессии он был шокирован своими чувствами, представив себе мое отвращение). Сновидящее Эго, «ожидающее чего-то еще», также оказывается слишком гордым и убежденным в своей правоте. Жена афганца, фемининное присутствие, напоминает про обещанное примирение. Ее лицо отражает то, что происходит, без слов – подобно лику самой психе. Оно отражает ужас в связи с происходящим расщеплением и страстно выступает за примирение, настаивает, что оно должно быть сохранено.

Работа горя

Одной из основных эмоций в нашей первоначальной работе было горевание и оплакивание потерянного времени, упущенных возможностей и утраченных связей с людьми. Часто сновидения показывали эти утраты так, что вызывали необходимые ему чувства горя и скорби. Иногда казалось, что сновидения изображали утрату всего детства:

Я нахожусь в Колорадо. У меня такое чувство, что случилась какая-то катастрофа. Я беру дельтаплан и парю над долиной, разглядывая ее. Постепенно я вижу, что весь город завален оползнями. Он разрушен, а его жители погибли. Я возвращаюсь и иду на почту, где отправляю телеграмму Ронни, моему близкому другу в этом городе, спрашивая, все ли с ним в порядке… хотя я знаю, что это не так. Я переполнен горем и ору на телеграфиста. Он ведет меня в заднюю комнату, где я могу увидеть подробности катастрофы по телевизору. Я ухожу оттуда и направляюсь в медитационный центр, похожий на собор. Мне очень одиноко, я в изоляции. Отсутствие друзей рядом со мной почти невыносимо!

Ронни из этого сновидения был старинным школьным приятелем Майка. Он был очень «милым ребенком», музыкальным и поэтическим. Майк подумал, что телеграфист – это я, и ассоциировал экран телевизора с экраном сновидений, на котором мы оба видели детали той «катастрофы» его раннего детства. В то время его собственное «милое, музыкальное, поэтическое» альтер эго было похоронено под защитами. Вместе с этим сновидением с его «оползнями» вернулись болезненные воспоминания о прозвище «Рокки». Дети насмехались над ним и сердили его. Он «бил им морду». Он выказывал им все свое презрение… не давал им добраться до него. Когда он «срывался», то всегда был в ярости. «Ярость всегда замыкала мой ум накоротко, – сказал Майк. – Я терял рассудок». После молчания, полного слез, он тихо сказал: «Я так давно перестал касаться этого, что во мне возникла мертвая зона». Какими болезненными ни были бы эти знания, они открывали Майку новую точку зрения (с дельтаплана) на его опустошенную жизнь в раннем детстве. Постепенно шло развитие «медитационного центра», это был первый признак консолидирующего центра в нем – внутреннего пространства, где он мог проживать свои чувства, пространства «между мирами».

Восстановление потерянного мальчика/ребенка

Прошло уже около шести месяцев аналитической работы. У Майка начались проблемы со сном. Его одолевали чувства, с которыми ему было трудно справиться. Однажды он проснулся в 3 часа утра из-за смутного сновидения о жизни странного мальчика, о котором он не хотел вспоминать. Встав с постели, он спустился вниз, и его взгляд приковали к себе красные угли дровяной печи на кухне. Память вернула его к жизни в Индии, где в Варанаси он следовал за похоронной процессией вниз к Гангу. Там он видел, как на гатах, священном месте для кремирования, огонь поглощал женское тело. Он ворошил угли в печи и вспоминал, как тогда раскаленный череп как бы тоже смотрел на него. И он ощутил, каким потерянным был тогда – кожа да кости, один-одинешенек, космы до пояса. Он стал плакать, был переполнен какой-то безымянной печалью и забрел в комнату Вилли. Он медленно гладил волосы своего мальчика, полный любви и горя, отбиваясь от образов того сновидения. Сидя у огня, он кое-как по частям записал этот сон, рыдая в перерывах. Он был поглощающим, слишком мощным, чтобы его можно было выдержать.

«Этот сон привлекает и отталкивает меня», – сказал Майк на следующей сессии. Он о жизни этого мальчика.

Мы находимся в огромном отеле. Я – телохранитель этого ребенка, который кажется священным или каким-то особенным, почти как Младенец Христос. Он в соседней комнате. Почему-то ребенок не знает, кто он такой. Я чувствую присутствие некоего злого человека, который пришел за мальчиком, и он где-то совсем рядом. Я усилил бдительность… я начеку! Затем происходит взрыв, организованный «злодеем». Я бегу в комнату ребенка. Ему 5–7 лет. Взрыв произошел по соседству. Ребенок в шоке. Я узнал его и знаю, кто он… образы его жизни вспыхивают во мне (единственное, что помню – образ этого маленького светловолосого мальчика в школе, как он невинно крутит свой вихор). Я сажусь рядом с ним и знаю, что взрыв был, только чтобы попугать. Если они действительно хотели бы убить этого ребенка, они сделали бы это. Я также знаю, что в соседней комнате среди обломков они найдут изуродованное тело девочки, которая знала этого ребенка, и взрыв убил ее. Они мучили ее, пытаясь добраться до мальчика, но следы этого (они знали это) уничтожены в результате взрыва. Она стала мученицей, чтобы спасти мальчика.

Теперь я начинаю трясти мальчика. «Кто ты! – кричу я. – Ты знаешь, кто ты?» Его глаза смотрят в одну точку, затем он их закатывает. Мой гнев нарастает. Я швыряю его на землю, вижу слабую улыбку на его лице. Вероятно, я установил с ним контакт. Но он не взглянул на меня. Я сильно расстроился. Выхожу из комнаты, плача от бессилия.

Затем в финальной части я пытаюсь рассказать этот сон человеку в моей голове. Присутствующая женщина поручила мне рассказать ему всю историю, и я чувствую облегчение в преддверии этого, но я скован… будто после электрошока или амнезии… Не могу вспомнить историю его жизни. Думаю, возможно, я должен вернуться к его истории, но если я это сделаю, мне никогда не удастся избавиться от «злодея». Я чувствую, что вынужден проснуться.

Майк был потрясен этим сновидением, но при этом жаждал разгадать его смысл. У него было несколько ассоциаций с мальчиком, крутящим вихор; он вспомнил свою фотографию в возрасте трех лет, на которой он стоит на стуле рядом с раковиной, играя со своим локоном. Он почувствовал сочувствие, когда понял, каким «невинным» он тогда был. Он также почувствовал, что образ девочки, отказавшейся сотрудничать со злодеем, может иметь какое-то отношение к его отказу сотрудничать с родителями, пытавшимися сломить его волю. С аутичным ребенком он ассоциировал своего сделавшегося бесчувственным внутреннего ребенка – ту часть своего я, пребывающую в трансовом состоянии, которая не допускала привязанности к кому-либо. Но этот ребенок, как явно указывало сновидение, имел в себе что-то «божественное» – сохранял свой трансцендентный дух – и теперь Майк был в роли опекуна этого ребенка. Он считал, что взрыв, подстроенный злодеем, был похож на частые вспышки его гнева, скрывающие боль и защищающие от мучений его ранней жизни. Если взрыв был достаточно мощным, шрамы от мучений могли бы быть уничтожены. Здесь мы имеем дело с классическим примером архетипической биполярной внутренней структуры, описанной ранее как травматическая защита или система самосохранения, то есть злодей и аутичный (здесь «божественный») ребенок.

Когда мы с Майком анализировали это сновидение, то оба были поражены совершенством действий психики, направленных на самосохранение. Как будто одна его часть отдала свою жизнь ради другой части, чтобы защитить сущность этого аутичного «божественного» ребенка. Казалось, здесь произошло жертвоприношение девственной женственности, чтобы утихомирить дьявольских злодеев-убийц, замышлявших убить аутичного мальчика. Мы вместе с Майком задумались, почему эти злодеи-убийцы так активизировались в этот момент анализа. Майк считал, что это происходило из-за переживаемого им чувства уязвимости. Он также думал, что эти инфляцированные злые бомбисты были обеспокоены тем, что их контроль над его человеческой уязвимостью оказался под угрозой. Это звучало правдоподобно, и я задался вопросом, как можно было бы изменить внутреннюю ситуацию расщепления между архаичными «злодейскими» защитами и «божественным» ребенком, погруженным в состояние транса. На том этапе не было ничего, кроме ярости и страха; это своего рода паранойяльно-персекуторная структура, которая отражена в образах мифологических сюжетов, о которых говорилось в главе 2, например, реакция Ирода на рождение Иисуса или реакция Крона на рождение малыша Зевса.

Ребенок во внешней и внутренней реальности

Во время первого года нашей совместной работы родился Джереми, второй сын Майка. Роды были трудными, одной из первых проблем была желтуха с неопределенным прогнозом. Майк и его жена Карен не находили себе места. Проводя бессонные ночи у кроватки Джереми, Майк, испытывая сильную безусловную любовь к своему малышу, вместе с тем страдал от полной беспомощностью. Ему оставалось лишь удерживать эту любовь и беспомощность вместе, так долго, сколько он мог, не отщепляя свой гнев и не возвращаясь к привычному контролю. Потом посреди ночи он шел колоть дрова.

Вскоре состояние Джереми улучшилось, но горе и печаль не оставили Майка. Вскоре стало ясно, что «внешний» мальчик Майка теперь доволен и здоров, а внутренний – нет. В это время ему приснилось сновидение:

Я захожу в магазин игрушек и вижу там маленького мальчика с женщиной. Я шутливо беру нож и бросаю его над головой мальчика. Он поворачивается и в ярости бросает нож мне обратно. Он отбегает и берет свою миску. Все еще шутя над ним, я беру горсть овсянки и бросаю ему в миску. В бессильной ярости он готов расколотить ее. В этот момент мое сердце просто разрывается, потому что я понял, что это все, что есть у мальчика из еды. Он сирота, которому негде спать, и, что еще хуже, каким-то образом он – мой сын! Я погнался за ним по пустырю. Мне ужасно стыдно. Я проснулся, безудержно рыдая.

Этот сон напомнил Майку то горе, которое он переживал, работая в школе с родителями, чей ребенок только что умер от болезни или погиб в результате несчастного случая. Он не мог себе представить, как можно психологически пережить такую утрату, и всегда очень сочувствовал скорби этих родителей. Теперь он начал понимать, что сам был одним из таких родителей в своем внутреннем мире. Он тоже «потерял» ребенка, хотя эта потеря не была фактической смертью. Скорее, это было убийство или изгнание его раненой части с помощью защитной инфляции, направленной на выживание. «Мне так жаль этого малыша, которым я был когда-то!» – сказал Майк на следующей сессии. «Внутри меня так много горя. Но на прошлой неделе внутри появилось место для него. Раньше я задерживал дыхание и отключался от своих чувств, а на этой неделе я не избегал слез».

Как будто углубляя чувства Майка, его бессознательное все больше снабжало его тем, над чем нужно было горевать.

Я складываю огромную стопку белого белья. В это меня очень напрягает. Я беру верхнюю и нижнюю часть цветного бикини и складываю его; очевидно, оно принадлежит женщине, которая там находится, и это приводит меня в смущение. Мы говорим… о том, кто как жил. «Ты когда-нибудь любил?» – спрашивает она. «Да, очень», – отвечаю я. «Ты когда-нибудь любил и терял?» – снова спрашивает она. «Нет», – говорю я. Она заглядывает мне в глаза и говорит: «Нет – до сегодняшнего дня, когда я вижу слезы в твоих глазах». Ее слова поразили меня как громом. Я подумал о своих мальчиках.

Проснувшись, Майк ощутил тоску по всем тем, кого он любил и потерял. Он понял, что никогда не оплакивал утрату этих людей. А теперь женщина с цветным бикини (все остальное белье в стопке было белым), казалось, хотела, чтобы он сделал это. Он чувствовал сострадание к своим потерянным друзьям, но дело никогда не доходило до горевания. Теперь у него было мужество почувствовать себя беспомощным относительно своих утрат, и он стал ощущать свою любовь глубже. «Скорбь – часть любви, и любовь – часть скорби, я думаю», – сказал он. «Каждая эмоция бесценна – это сокровище, в том числе горе». Сердце Майка открывалось разноцветной и многогранной чувственной жизни, которой он боялся (цвета часто символизируют эмоции). Будто поддерживая его в этом деле, его сын Вилли сказал ему: «Папа, раньше я как-то не любил тебя, а теперь люблю».

Восстановление утраченной фемининности

Хотя толерантность Майка к аффектам усилилась и ему больше не нужно было отщеплять ощущение своей ранимости, его старые тиранические защиты ни в коем случае не отказались от попыток контроля над ним. Фактически его заново обретенные чувства даже повышали их активность, как в следующем сновидении:

Маленькая девочка была кем-то захвачена. Я иду ее искать, но меня поймали те же люди, которые похитили ее. Они посадили меня в тесную камеру со стальным полом и обмотали все мое тело ремнями с электродами. Пол проводит электричество, и когда они его включают, я получаю удар током. Я кричу и корчусь. Наконец, они снимают их с меня. Человек в камере рядом со мной говорит, что единственный человек, которому удалось выбраться отсюда, сделал это, перепрыгнув через стену. Когда они возвращаются и несут еще электроды, я перепрыгиваю через стену, бегу в город и встречаю там женщину – мать девочки. Мы разговариваем с ней. Она говорит мне: как же сильно, должно быть, я заботился об этой девочке, что смог пережить столько боли. Я отвечаю: «Да». Я не понимаю, как же это никто не осознает, что камера пыток находится в самом центре этого города. Никто ее не замечает! Это же так очевидно!

И опять фемининность берет инициативу в сближении его любви и его страха. Это сновидение напомнило Майку, что всю свою жизнь он был зависимым от боли, он настойчиво искал ее, чтобы справиться с ней, и это было своего рода мачо-ритуал, раздувающий инфляцию для предотвращения переживания психической боли в связи с его невыносимой травмой. Здесь мы видим совсем иную драму «жертвоприношения» по сравнению с предыдущим сновидением об «аутичном мальчике». Сверхчеловеческие злодеи все еще здесь со своими высоковольтными электрическими силами, но теперь Майк действует в сновидении на стороне юной женственности. Теперь ясен масштаб мучения, которому его защитная система подвергала уязвимую часть его я, хотя «никто не замечал этого». Очевидно, что это теперь стало доступно для сознания Майка.

Еще одно сновидение иллюстрирует ярость, которую вызывает у контролирующих защит Майка то, что сновидящее Эго обращает внимание на уязвимую часть я Майка. Здесь эта часть я еще более явно занимает сторону женственности, вплоть до добровольной жертвенности:

Я направляюсь с визитом к молодой подруге, которая является членом религиозной общины или какого-то культа. Она живет под псевдонимом и, защищая себя, создала ложное представление о том, кто она такая. Теперь каким-то образом я понял, что она хочет «разоблачить себя», то есть пользоваться реальным именем и сказать людям, кто она на самом деле. Как только я вышел на сцену, приходит «мать-настоятельница», руководительница культа. Я выкладываю, что настоящее имя женщины Пэм, и, желая помочь ей, также говорю, что она «ассистент». Вместо того чтобы оценить мою помощь, моя подруга в ужасе! Она не хотела бы, чтоб ее настоящее имя было известно, по крайней мере, пока. Настоятельница думала, что она принята в члены культа, и у моей подруги ушло много времени на то, чтобы подтвердить ей свою идентичность. Я очень тревожусь, а она все больше убеждается, что ее предали.

Теперь «Пэм» ведут к лестнице на виселицу. Она – обманщица и должна быть принесена в жертву как символ во имя других культовых фигур. Я надеваю монашескую рясу, чтобы скрыть свою собственную идентичность и спасти ее. Я чувствую, что теперь я несу ответственность за ее жизнь. Я преждевременно разоблачил ее. Мы добрались до верха. Они надели петлю ей на шею. У всех охранников вокруг есть автоматы. У меня нет шансов. Но должен быть какой-то выход. Напряжение растет. Должен ли я схватить настоятельницу и приставить к ее горлу нож? Или я должен сдаться? Возможно, если я это сделаю, они убьют меня, а ее отпустят. Тут я просыпаюсь с колотящимся сердцем.

Этот сон иллюстрирует дьявольскую внутреннюю систему под руководством «матери-настоятельницы», похожей на ведьму, которая блокирует доступ к внутренней женственности, удерживая ее во «внутреннем заточении». Здесь структура сновидения перекликается с мотивами многих сказок, например, со сказкой братьев Гримм о Рапунцель[36], в которой мы находим образы уединенного убежища и заключенного в нем ребенка-узника. В сновидении Майка негативный образ «матери-настоятельницы» реагирует так же, как ведьма в сказке «Рапунцель», когда узнает, что у прекрасной девушки были тайные свидания с принцем. Аналогичным образом сновидение Майка указывает на то, что произошло проникновение во внутреннее убежище. Его юная подруга Пэм теперь озабочена тем, как ей освободиться от ложной идентичности, и сновидец ощущает новую ответственность за нее, «разоблачив ее преждевременно».

В заключительном сновидении того периода сновидящее Эго отождествляется с эксплуатирующими защитами, представленными образами невольничьего рынка, на котором продают женщин в сексуальное рабство, затем отказывается от своего нарциссизма и не эксплуатирует сексуально юную женскую фигуру:

Я нахожусь рядом с двумя-тремя черными мужчинами, кажется, торгующими рабынями. Они расхваливают свой товар – эту молодую женщину, такую жаркую и очень искусную в исполнении орального секса. Мне любопытно, и я чувствую приятное возбуждение. Входит эта черная девочка, не достигшая пубертата, с полностью развитым взрослым телом, но в подгузнике! Я испытываю очень противоречивые чувства! Внешне она очень аппетитна сексуально, но я чувствую ее ранимость и боль. Я решаю не предаваться удовольствиям, но с сочувствием отнестись к ее боли. Я закутываю ее в большое полотенце, держу и укачиваю ее, пока ей не становится лучше.

По мере того как мы работали с этим сновидением, Майк понял, что, подобно зависимости от ярости, которая помогала ему избежать осознания душевной боли, у него была зависимость и от сексуального удовольствия, и разрядки. Отказ от такого защитного поведения означал бы принесение в жертву высот его защитного мачизма, но теперь у него был доступ ко всей области творческих «благочестивых» чувств по отношению к женщинам, которые раньше всегда его очень страшили. «Я думаю, я стал бы геем, если бы рано не отщепил свое ощущение женской уязвимости, – сказал Майк. – Но теперь все иначе. Теперь и с Карен это не трах, а занятие любовью – оргазм всего тела, а не только гениталий».

Средняя фаза анализа: новое отношение к агрессивной энергии

Наряду с усилиями по интеграции своей уязвимой «фемининной» части личности, Майк также пытался проявлять свою агрессивную энергию более приемлемым образом. Ранее его агрессия была инфляцирована, и «его несло»: он был будто одержим демоном. Это было особенно явно в периоды его безрассудства, когда он каждый раз оказывался на грани «бессмертия», будь то в драках в барах, в автогонках, прыжках в воду со скал или боксе. Теперь его агрессивность была более управляемой, однако все же время от времени у него случались неприятности из-за своего агрессивного повеления. Занимаясь бодибилдингом, он всегда поднимал слишком большой вес, так что иногда травмировал спину. За рулем своего автомобиля он, как правило, «поджимал» сзади более медленных водителей и часто затевал рискованные споры с ними.

Однажды он «сел на хвост» грузовому пикапу, и, когда водитель отказался пропустить его, Майк подрезал его. Мужчина съехал на обочину. Майк с визгом затормозил позади грузовика, вне себя от ярости. Водитель пикапа также пылал гневом. В этот момент до Майка дошло, что происходит. Он понял, что опять был «одержим». Он закрыл дверь, сжал кулаки и склонил голову. Мужчина обрушил на него всю свою ярость, пиная ногами его дверь. Тем не менее Майку удалось сдержать свой гнев. Позже он сообщил об этом инциденте с гордостью, и я подтвердил ему, что это была победа над его внутренним демоном ярости. 1500 $ за ущерб его машине было небольшой ценой за такой урок самоконтроля и смирения.

Вскоре после этого инцидента у Майка был сон о его демоне гнева:

Я бегу, и меня преследует злая сила. Я меняю одну личину за другой, меняю много имен, и мне еле-еле удается удрать. Теперь я отделился от того парня, что убегает… будто я вижу своего двойника. Я сочувствую его тяжелому положению… Я хочу, чтобы у него была более полная жизнь. Мы говорим с ним, и я ему очень сочувствую. Затем картина меняется. Так или иначе через это сострадание мы снова стали одним. Теперь я – этот человек в бегах, но теперь я знаю, что должен вернуться туда, откуда убегал, где все это началось, и найти первопричину.

Я вхожу в большой двор, где много зданий. Я подхожу к центральной штаб-квартире, откуда это все направляется. Я начинаю тревожиться – как я пойду в это львиное логово! Везде вокруг меня компьютеры и электроника, огромные картотеки, и вот я вижу центральную фигуру – Нациста. Он демонический и сильный. Он всю свою жизнь преследовал меня, а я от него убегал. Он в шоке! Не может поверить, что я здесь. Он взволнован, что видит меня, потому что провел всю свою жизнь в погоне за мной… однако сейчас он выглядит не так уж грозно! Мы начинаем говорить о том, что вся наша жизнь прошла в погоне. Я говорю ему: «Я знаю, как много значила эта погоня в твоей жизни»… Он отвечает: «Да, но теперь я тебя поймал!». Он хватает меня, трясет, плюет в лицо. Он говорит, что вся эта картотека, все эти ящики заполнены моими псевдонимами, картами и ключами к моему местонахождению. Он говорит, что однажды упустил меня лишь на 14 минут!

Теперь он ведет меня в комнату. Рядом находится пожарный выход, так что я уже планирую, как снова сбегу, но иду добровольно. Я знаю, что бы ни случилось в этой комнате, это будет кульминацией нашей совместной жизни. Я должен был вернуться сюда, чтобы встретиться с этим лицом к лицу. Комната пуста, валяются сломанные стулья, дохлые жуки и кости животных. Он входит за мной и запирает дверь. Он открывает кран, чтобы помыть руки. Я чувствую, что он собирается меня отыметь! Быть изнасилованным в задницу другим мужчиной, как в фильме «Избавление»[37] – мой самый неописуемый страх и ужас, это абсолютное унижение. Но когда он открывает кран с водой, труба лопается. Струя вырывается с огромной силой, опрокидывая его навзничь и обливая нас обоих, пока мы не промокаем до нитки. Прорыв воды будит меня!

В этом сновидении Майк добровольно отдает себя в руки демона гнева, который всю жизнь мучил его. Это напоминает классическое толкование Юнгом того, как в библейском сказании Иов добровольно предстает пред гневом Господним (Jung, 1952a). Видимо, это следует из его сострадания к своему тревожному я. Он хочет жить более полной жизнью и знает, что это означает преодолеть страх, которым питался его демон. Пускаясь в бега, он, так сказать, «давал Нацисту работу», однако теперь, добровольно жертвуя собой, он «бросает вызов» своей собственной яростной защите. Хотя это не превращает фигуру Нациста в доброжелательно настроенного компаньона, все же это объединяет их – они оба промокают до нитки в потоках прорвавшейся воды. Вода часто символизирует жизнь и чувства.

Читатель, возможно, заметил параллели между темой этого сновидения – необходимым возвращением, чтобы встретиться с Нацистом-демоном, который является «первопричиной его бегства», – и девятым кругом спуска Данте в предыдущей главе, где должен состояться действительный контакт странника и его проводника с телом Дита. Только после этой встречи прояснится, где выход из ада. В словах Майка Нацисту: «Я знаю, как много значила эта погоня в твоей жизни» – сновидение передает мудрую мысль (выраженную в несколько насмешливой и шутливой манере) о том, что фигура Нациста (Дита) питалась – и, возможно, была создана – энергией тревоги Майка и его бегства от невыносимых аффектов. Иными словами, страх Майка и лицо Нациста являются двумя личинами одной и той же динамики, двумя сторонами одной медали.

Гнев в переносе

Кроме того, что Майк старался контролировать свою драчливость вне терапии, он работал над своим гневом в переносе. Через 18 месяцев аналитического процесса я взял продолжительный летний отпуск. Когда мы вернулись к нашему процессу, он сообщил, в какой ярости он был во время перерыва. Возобновилась его детская астма и вместе с ней чувство беспомощности, зависимости и ярости. «Вы не в состоянии принять на себя ответственность за то, что начали, – сказал мне Майк. – Я был абсолютно не готов потерять вас… к счастью, вы дали мне кое-что почитать во время перерыва[38], и это было для меня символическим контейнером, но я должен сказать вам, что когда я плавал туда и сюда вдоль Атлантического побережья, я вас проклинал. Вода кипела!»

Однако этот момент оказался felix culpa[39] – разрывом, который мы вместе устранили. По мере того как я слушал Майка и принимал его гнев, я понимал обоснованность его претензий ко мне. Мне удалось распознать за его гневом неподдельную боль и рану, которую нанес ему долгий перерыв в нашей работе, так что я был поставлен перед необходимостью найти какое-то внутренне решение этой проблемы: с одной стороны, моей потребностью в таких длительных перерывах для отдыха, а с другой – тем, как это сказывалось на людях, за которых я нес ответственность, согласившись быть их терапевтом. Фактически тут была ответственность, от которой я уклонялся отчасти при его содействии, то есть до этого события мы оба не осознавали всей степени его глубинной зависимости в переносе. Мой недосмотр «промыл ее», показав, какой она была, а также дал ему значительное преимущество для выражения его закономерного гнева. То, что происходило между нами, стало более «реальным», и теперь обе стороны его внутреннего мира – любовь (фемининность) и агрессия (маскулинность) – стали сосуществовать, теперь уже не как жертва и преследователь, но в более интегрированной истории. Например:

Я захожу к себе домой и обнаруживаю там много мужчин, все раскладывают себе на тарелки стейки из моего холодильника! Все эти ребята сидят и едят мое мясо! Голодная орда! Меня все это крайне возмущает, и я хожу по комнатам в поисках главаря этой банды, чтобы выгнать его. Наконец я нахожу его в своей спальне – в моей постели!.. с женщиной. Оба выглядят расстроенными. Когда я вижу это, вся моя агрессия куда-то девается. Я спрашиваю его, что не так. Он говорит, что все дела в женщине. Ей больно от чего-то. Я говорю ему: «Послушай, женщин иногда надо коснуться там, где им больно… тебе нужно быть терпеливым с ней и если ты будешь таким, все изменится к лучшему, и она сможет веселиться с тобой, станет возможной настоящая глубокая радость».

Этот сон не нуждается в интерпретации. Лидер «поедающей мясо маскулинности» (прежние защиты) теперь заботится о раненой женщине, и сновидящее Эго выступает посредником между ними.

Пекарь с пирогами и витражных дел мастер

Иногда это посредничество проходило не так гладко и зависело от заступничества имаго его жены Карен и детей, как произошло в следующем забавном сновидении, которое мы с Майком часто вспоминали в ходе дальнейших сессий:

Я еду по нашей дороге, а внизу через открытую дверь видно, как старуха и ребенок устраиваются на ночлег. Карен разрешила им там жить, не советуясь со мной! Я вне себя от злости. Мы спорим об этом… наконец, я сдаюсь и решаю, что мы можем устроить им комнату в гараже. Я иду вниз по дороге и понимаю, что там стоит старый дом, в котором я давно не был. Там какой-то парень делает пироги! – печет, напевая и никуда не торопясь. Снова я чувствую вторжение! Он занял весь нижний этаж. Я иду наверх к дому и снова достаю Карен: «Он должен уйти!» – кричу я. Карен в замешательстве от моего гнева и умоляет его оставить. Я начинаю сожалеть, что хочу выгнать его взашей. Я веду Карен и Вилли вниз в дом с пирогами. Вилли действительно любит это место – и пекаря. Я говорю парню, что не чувствую себя признанным и оцененным по достоинству… он говорит, что я всегда могу спуститься и есть пироги в любое время! «Но я не услышу запаха пирогов, там, наверху на холме», – отвечаю я. Затем приходят другие дети и едят пироги. Вилли тоже. Теперь Вилли хочет жить в этом месте!

Теперь я узнаю, что есть гараж, связанный с этим домом, который я сдал в аренду еще одному парню! Там он делает витражи! Везде лежат красивые куски стекла. Он, видимо, ремонтирует окна 200-летней церкви по соседству! Этот парень очень приветлив с Вилли. Я снова пытаюсь преодолеть чувство обесцененности, а потом тоже разрешаю ему там жить.

Майк признался, что это сновидение приснилось в минувшие выходные – после того, как он сорвал себе спину, таская камни, и был практически «вынужден» отдыхать. «Я выключил свой двигатель, – сказал он, – у меня был день блаженства, я читал и просто валялся на солнышке… Интересно… что же, мне надо ранить себя, чтобы стать восприимчивым?»

Это сновидение стало своеобразной точкой отсчета в нашей совместной работе: мы могли сослаться на «пекаря» и «витражных дел мастера» как на более интегрированные образы на фоне тогда еще односторонней агрессивной/маскулинной ориентированности Майка. Все новые «незваные поселенцы» его сна были творческими, более фемининными фигурами. Их любили Карен и его ребята. Они становились его частями, несмотря на протест его старых защит. «Витражных дел мастер», казалось, приближал его к забытой духовности (церковь), которая теперь ремонтируется, как сообщает сновидение. Витражное стекло многоцветно, то есть соотносится с более дифференцированными чувствами. «Белый свет» из его предыдущего одномерного сознания теперь «преломляется» страданием в нечто прекрасное и восстанавливающее.

Открытие этой «потерянной церкви» и ее связь с коренной перестройкой его защит были отмечены следующим коротким сновидением:

Я с женщиной нахожусь в горной местности. Огромные валуны вокруг нас падают вниз. В любой момент мы могли бы быть уничтожены. Но по мере того как гора избавляется от валунов, обнаруживается огромный шпиль в центре. Сначала я думаю, что это похоже на Крайслер-билдинг[40], но потом понимаю, что это храм.

Это сновидение напомнило нам другой его сон про оползни в Колорадо, приснившийся ему на начальном этапе работы. В новом сновидении присутствует женщина и постепенно из каменной массы появляется храм. Камни, представляющие его «Рокки[41]» – защиту, медленно «падают», подвергая опасности этот духовный «центр», о который Юнг называл Самостью, а Эдвард Эдингер затем развернул как концепцию оси «Эго – Самость» (Edinger, 1972: 3–7).

К этому времени мы с Майком были на полпути нашего аналитического приключения. В «претерпевании Бога» был достигнут значительный прогресс, то есть ему удавалось выдерживать напряжение между его расщепляющей яростью и соединяющей любовью. Появлялось все больше и больше посреднических фигур (пекарь, витражных дел мастер), и его собственная установка сознания теперь была все чаще сопереживающей и понимающей.

В переносе также стало больше близости. Однажды Майка приехал навестить отец. Майк был поражен тем, что не мог рискнуть что-либо почувствовать рядом с этим человеком, по сравнению с тем, что он чувствовал со мной в терапии. Тем не менее он больше не винил себя за разрыв с отцом, как раньше. «Теперь у меня внутри есть папа, – сказал он. – Вы со своим смирением стали его примером для меня». На эту сессию он принес сон, который прояснял мою роль в анализе:

Мы с вами сидим за столом, вы получаете медицинский отчет обо мне – анализ крови и т. д. Входит Карен. Я говорю: «У Дона сложились прекрасные отношения с создателем сновидений, но у него руки коротки, чтобы боксировать с Богом».

С помощью этого шутливого сновидения Майк понял, что я был достаточно скромен в своей аналитической позиции и что было бы вполне достаточно, если бы я продолжал быть внимательным к сообщениям его «создателя сновидений» и не раздувался от инфляции в нашей совместной работе.

Храмы как священные убежища для интеграции любви и ненависти

Продолжалась тема храма как священного убежища, контейнирующего внутренние противоположности Майка. Ранее в храме разворачивался сюжет «афганского сна», но в нем процесс интеграции был прерван. В приведенном ниже сновидении связи приобретают устойчивый характер. Оно приснилось Майку после того, как он вышел из себя с Джереми, который утром разбудил его, ударив по лицу носками:

Я убил кого-то – мужчину. В том, что я сделал, мне нет оправданий… и я не могу «отмазаться». Меня посадят в тюрьму на долгое время, но я не хочу, чтобы меня арестовали, и я скрываюсь, уходя окольными путями. Со мной люди, в том числе двое детей. В этом городе меня прячут добрые люди. Они хотят взять меня с собой в храм! Я неохотно соглашаюсь. Они возвращают меня в тот же город, где я совершил убийство! Мне очень тревожно. Я стараюсь рассказать им, что со мной случилось… но они думают о смягчении наказания. В храме находятся судья и семья погибшего. И Джереми тоже. Не могу в это поверить! Джереми у меня на коленях. Я просто глажу его, он засыпает. Я пытаюсь вытерпеть напряжение и тревогу из-за того, что я там. Я борюсь с собой: бежать ли мне или остаться с Джереми и быть арестованным. Я смотрю в глаза Джереми и вижу, какой он невинный и хороший. Я не могу оставить его… Во мне огромная печаль из-за моего положения, но я готов явиться с повинной.

Здесь снова возникает тема «невинности», которую мы подробнее исследуем в главах 7 и 8. Вполне вероятно, что в этом сновидении образ «Джереми» следует интерпретировать не только как сына Майка, но и как носителя его ранней травмы – его души-ребенка. Видя то, какой Джереми «хороший», и наполняясь любовью к своему мальчику, Майк теперь выбирает быть видимым и уязвимым в любви вместо прежней защищенности с ее страхом перед властью «Нациста» и бесконечным бегством. Его способность делать такой выбор, то есть его вновь обретенная толерантность к аффектам, обнаруживается в сновидении в посредничающей энергии «добрых людей», которые рассматривают «смягчение вины» за его преступление и настаивают на том, чтобы привести его в то же священное убежище, где находятся и его жертвы, и его судья. Опять же он готов сдаться, чтобы остаться вместе со своим невинным «мальчиком».

Ближе к концу четвертого года анализа у Майка произошла главная интеграция. Это проявилось во многих мелочах: он стал осторожнее водить машину, поднимать меньший вес, стал внимательнее к своему телу (его мануальный терапевт сказал, что он намного дольше «держит» тело ровно); он стал больше читать и слушать музыку. Самое важное, что он стал более осознанно ценить свою семью: любовь к семье помогала ему справиться даже со своим страхом потери. Обретение связи между Эго и Самостью также принесло с собой ощущение опоры, которую создавало сплетение смысла и целостности, хотя и не им созданное, и это давало ему ощущение большей безопасности.

Однажды по дороге на сессию он увидел стаю канадских гусей, взлетающих с глади пруда. Они, перекрикиваясь, поднимались в небо и выстраивались клином. Пока он смотрел на них, один из гусей встал во главе стаи, а Майк поймал себя на мысли «Ведет ли он сам или следует невидимому маяку?» И далее мы говорили о том, насколько легче ему теперь стало «следовать» «тихому голосу» Самости. Пожалуй, до сих пор он всегда полагал, что направление выбирает он сам и что он всегда за все в ответе, это нельзя назвать иначе, как тщеславием его Эго.

Откровение, слеза Будды и появление симпатии

Одно из примечательных сновидений на этом плодотворном этапе анализа было снова связано с его любовью к своей семье и с его новообретенной способностью поддерживать контакт с чувствами, исходящими от его фемининной части. Вот оно:

Солнечным утром я нахожусь на улице незнакомого города. Я перехожу через дорогу к старому особняку, перед которым лежат десятки крупных амфор самых разных размеров. Их достали с античных кораблей, потерпевших крушение около 4200 г. до н. э. По форме они напоминают женское тело и еще хранят внутри остатки вина, которое залили в них тысячи лет назад.

Затем я стою в очереди с группой людей внутри этого дома. Несомненно, они выстроились в ожидании короткой аудиенции у Далай-ламы, живого Будды! У каждого человека есть около 5 секунд чтобы подойти и присесть рядом с Учителем, затем встать и отойти – будто бы он дает им сосуд Шакти.

Теперь моя очередь. Я немного запинаюсь. Все остальные двигаются так плавно. У меня подгибаются колени, когда я сажусь. Он пока ни на кого не смотрит, затем глядит на меня с лучезарной улыбкой! Он покачивает головой, видя мою сущность «понимающим взглядом». Большая слеза катится по его щеке. Я вижу свое отражение в этой слезе. Я не знаю, что делать. Он предлагает мне взять листок бумаги и нарисовать схему из двух линий, делящих лист на три части: прошлое, настоящее и будущее. Он чертит ее в воздухе. В конце он говорит, что «это должно позволить тебе чувствовать себя более безопасно». Я просыпаюсь глубоко взволнованным.

Это прекрасное сновидение стало для Майка началом его понимания того, что Юнг подразумевал под Самостью. У него было много глубоких ассоциаций. Амфоры в форме женского тела он связал с увлекательной телепередачей о найденных сокровищах древних кораблей, затонувших в Средиземном море. С Далай-ламой, живым Буддой, он ассоциировал свое духовное путешествие в Индию и неудачные попытки найти гуру, которому он мог бы доверять. Теперь он доверял процессу своей терапии и собственному бессознательному. С «понимающим взглядом» Будды он ассоциировал то, как он ночами часто стоял, глядя на своих спящих мальчиков, и чувствовал такую переполняющую его любовь, что слезы наворачивались на глаза. Сияющее зеркало этих слез – теперь пролитых в сострадании великим Богом/человеком – вернуло его себе (отразило его), вернуло ощущение, что он любим, находится в безопасности, и он был глубоко тронут этим.

Схема Далай-ламы в конце сновидения озадачила нас в то время и до сих пор остается загадкой. Две вертикальные линии, определяющие прошлое, настоящее и будущее, кажется, заключают настоящее в центр, чтобы выделить его и связать эту область с ощущением безопасности. Прочитав книгу Даниэля Стерна «Момент присутствия в психотерапии и повседневности» (Stern, 2004), я задним числом склонен думать, что, возможно, это отсылка к «вечному сейчас», которое бывает доступно нам в такие моменты истины, когда kairos пересекается с хронологическим временем. Стерн отмечает, что греческий chronos является «объективным и количественным» видом времени, используемым в науке и психологии. В нем «настоящий момент всегда в движении. По мере своего движения настоящее пожирает будущее и оставляет за собой прошлое… По сути, настоящего нет» (Stern, 2004: 5). С другой стороны, kairos обозначает субъективность настоящего – некий неопределенный момент, ускользающий от хода линейного времени или трансцендентный ему. Он соотносится с нужным или подходящим моментом (высшим моментом) для «действия, которое должно быть предпринято сейчас, чтобы изменить судьбу этого человека» (Stern, 2004: 7). Мы могли бы думать о kairos как о том благоприятном моменте, когда открывается то, что «между мирами». Тот момент в сновидении Майка, когда он увидел себя отраженным в слезе живого Будды, вероятно, был как раз таким.

По мере продолжения нашего аналитического приключения образы фемининности все чаще появлялись в сновидениях Майка. В частности, этот сон привлек наше внимание:

Я за рулем, съезжаю вниз по проселочной дороге, которая выглядит знакомой. На переезде через реку стоит огромный экскаватор, который углублял русло, чтобы дать место потоку воды, вода коричневая от поднятой рытьем мути. Я заметил, что на обоих берегах реки есть бетонные основания для моста и намечена новая дорога. Справа от меня недавно построенная автозаправка, и вся она белая, кроме одной разноцветной стены. Пока я сижу и наблюдаю, к разноцветной стене подходит женщина. Она выводит на стене слово «СИМПАТИЯ». Она прекрасна, блондинка двадцати с небольшим лет, и она мне смутно знакома. Она проходит мимо меня, и я говорю ей: «Извините, что вы имеете в виду под симпатией?» Она смеется, и мы начинаем разговаривать. Подходит еще одна женщина (ее сестра?) и мы смеемся и доброжелательно разговариваем. Мне очень нравится то, что происходит. Затем Симпатия говорит: «Мы как раз потратили 500 долларов на обновки, потому что знали, что встретимся с тобой сегодня… между прочим, с твоей семьей все прекрасно». Они смеются и продолжают разговор. Я просыпаюсь, понимая, что скрытая интрига состоит в том, что когда-то в прошлом я, должно быть, сделал эту женщину беременной, и она растит моего неизвестного ребенка. Я был глубоко тронут этим.

И Майк, и я были заинтригованы этим сновидением. Он нашел слово «симпатия» (sympathy) в словаре и обнаружил, что оно однокоренное со словами «страдание» (pathos) и «сострадание» (compassion). Кроме того, сообщил он, словарь описывает его как «близость между людьми, гармония, согласие… способность вникнуть в страдания других и их психическое состояние… в физике это вибрации, которые одно тело вызывает в другом, как магнит с железом». При обсуждении сновидения мы заметили, что действие происходило там, где прокладывается «новая дорога» и строится мост, – это явное указание на новые внутренние связи. Кроме того, наше внимание привлекло то, что Симпатия написала свое имя на разноцветной стене автозаправки, что напомнило нам более раннее сновидение о цветном бикини в стопке белого белья. Это подтверждает ее роль как фигуры, связанной с его растущей способностью чувствовать.

Мы также отметили, что новая автозаправка находится на перекрестке (новый источник энергии?), и то, что Симпатия была матерью забытого ребенка Майка. Это вскрыло для исследования целый пласт ранних «воспоминаний» Майка о его матери. Он знал, что где-то было давнишнее место его «блаженства» с матерью, давно и накрепко забытое и покинутое. Иначе отчего же он был так безутешен, когда она оставила его в одиночестве? Он стал переживать утрату матери, и на него нахлынули «благочестивые» чувства к жене. Его эмоциональная связь с Карен теперь стала, по его словам, «более чувственной и глубокой».

Стоит подробнее остановиться на идее, что Симпатия – это мать «забытого ребенка» Майка. Если мы представим, что Симпатия и вновь обретенные «благочестивые» чувства Майка по отношению к матери могут отражать образ надежной ранней привязанности к матери в детстве, то это означает, что в такие «моменты» «ребенок», который теперь заново появился в материале сновидений (по крайней мере, в потенции, что означает беременность), получает поддержку. Если, как советует Юнг, мы будем думать об этом забытом ребенке не только как о детском я Майка, но и как о таинственном и нерушимом личностном духе или душе, то сможем сказать, что процесс сновидения возвращает потерянную душу Майка обратно в его тело – назад к его психосоматическому единству. Как и в мифах, рассмотренных в главе 2, где полубожественный/получеловеческий ребенок покинут или в изгнании ввиду угрозы со стороны мужской фигуры, наделенной властными полномочиями, он тем не менее остается в целости и сохранности (скрываясь в Египте, закрытый щитами даймонических танцоров или возвращающийся к жизни в рыбацкой сети). В сновидении Майка ребенок был в целости и сохранности, подрастая в утробе «Симпатии».

Эта тема потерянного мальчика, которого он зачал в прошлом с женщиной, возникала несколько раз. Одним из наиболее запоминающихся был сон, который мы потом стали называть сном о «блудном сыне», имея в виду известную притчу из Нового Завета (Лк. 15: 11–32). В ней Иисус рассказывает о двух сыновьях, один из которых является послушным и «хорошим», а другой тратит свое наследство на разгульную жизнь, а затем ведет одинокую нищенскую жизнь в изгнании. Тем не менее отец в этой притче (отображающей страстное стремление психики к интеграции и целостности) ждет его обратно и приветствует по возвращении домой. Майку приснился такой сон:

Я в составе подразделения полиции, преследующего юношу, которому примерно 8 или 9 лет – возраст моего сына Вилли… Он выглядит как афганский ребенок, отверженный, голодающий, потерянный. У него в руке старая газета. Этот мальчик ускользает от нас в течение многих лет, но теперь, когда мы схватили его, я в замешательстве. Он смотрит на меня умоляюще и говорит: «Пришло время?»… – неуверенно протягивая мне газету. На первой полосе статья об этом потерянном мальчике и о том, как сильно его отец хочет его возвращения… он был потерян или брошен, или похищен! Газета рассказывает его историю. В тот момент я вглядываюсь ему в глаза и понимаю, что это мой сын! (Как будто он был ребенком моей старинной подруги, которая забеременела от меня.) Я переполнен чувствами. Все, что я могу сказать, это: «Я люблю тебя». Я тянусь к нему и просыпаюсь на моменте этого объятия, глубоко взволнованный.

Главной темой этого сна является мотив возвращения домой. Майк очень волновался, когда рассказывал его, понимая, что возвращение мальчика после долгой разлуки представляет собой возвращение потерянной части его самого – открытого, нуждающегося, ранимого и полного стыда восьмилетнего внутреннего ребенка, который был в изгнании в какой-то истерзанной войной чужой стране, полной угнетения и насилия, подобной Афганистану под властью талибов. «Новость», которая передается в сновидении через образ газетной заметки, что отец этого мальчика (недавно интегрированное Эго Майка) хочет вернуть его из этой «другой» страны (из бессознательного). Подразумевается, что он ждал в течение долгого времени этого возвращения, но только недавно была написана «история» о его бедственном положении, то есть только недавно Майк это осознал. Опять же старинная подруга (ранняя встреча с фемининностью) является «источником» этого ребенка. Очевидно, что жизнь была не та без него, но Майк не знал, как много он потерял, пока эти сны не донесли это до него во всей полноте.

Регрессия и восстановление старой защиты

В конце пятого года нашей совместной работы произошло совершенно новое «перераспределение» энергии в личности Майка. Однажды он пришел и сказал: «С прошлой сессии я был как в миксере. Меня „подключили“… усилились вибрации на клеточном уровне: если я думаю об этом, я сильно взбудоражен. У меня ощущение погружения в нуминозное. Что-то воссоединяется – возможно, Эго и Самость… подобно энергии кундалини. Я чувствую, будто могу ходить по воде». Короче говоря, Майк переживал состояние инфляции.

На волне этой энергии он запланировал особое и экстравагантное путешествие для них с женой и приложил значительные усилия, чтобы организовать этот сюрприз для Карен. Когда наступил ее день рождения и Майк подарил ей эту поездку, Карен была шокирована экстравагантностью его затеи и не смогла ответить на это в духе той любви, с которой он планировал подарок. Он был подавлен и в гневе удалился. Вернулись старые защиты от зависимости с их гордостью, гневом и ужасом перед уничтожением ранимого я. Ему приснилось сновидение:

Я проник в группу людоедов. Они используют кровь, чтобы создать это огромное чудовище, подобное Супер-Франкенштейну. Они выкармливают этого монстра, обладающего сверхъестественными способностями. Он питается жизнью других, но сам себя поддерживать не может.

Шли дни. Майк вернулся в свою прежнюю позицию «Рокки», предоставляющую ему защиту от зависимости.

Однако, так же как это было показано в его сновидении, на этот раз защита не могла «поддерживать саму себя». Наконец он смирил свою гордость и признался Карен со слезами на глазах, как много значила для него запланированная поездка и какую глубокую боль он ощутил, как сердит на ее нейтральную реакцию. Это не оттолкнуло Карен, а вызвало в ней глубокое сострадание. Поездку перепланировали, на этот раз с ее участием.

Возвращение Симпатии

Сны Майка немедленно откликнулись на эту последовательность событий:

Блондинка снова со мной. У меня есть большая круглая кровать. Она очень устала и нуждается в отдыхе, и я впервые не сексуализирую наши с ней отношения, то есть могу позволить ей отдохнуть. Ее тело постоянно двигается по кругу, как стрелки часов. Я продолжаю смотреть на нее (так же как я смотрю на своих мальчиков). Теперь мы дружим.

Майк понял, что после длительного отсутствия вернулась Симпатия. Нас обоих интересовало, что ее тело показывает время на его круглой кровати как стрелки часов – как будто каким-то образом время в жизненном повествовании Майка отменяется фемининной фигурой. Затем Майку приснилось: «Симпатия – мой агент по недвижимости. Она ищет для меня место получше, чтобы я жил там с семьей».

В это время, когда присутствовала Симпатия, Майк осознал, что его чувства к Карен стали глубже. Теперь в разговорах с ней он позволял себе проявлять свою ранимость, что прежде он стыдился делать. Он больше не прятал эту свою часть. Он признал, что никогда не переставал думать, что появится какая-то другая женщина – та, которая его по-настоящему «поймет». Это означало лишь частичные обязательства по отношению к своей жене и к его жизни с ней. Затем был такой сон:

Я собираюсь жениться на Карен. Мы вместе уже в течение действительно долгого времени. Мне трудно принять окончательное решение – действительно ли мне нужно жениться… Я иду рядом с большим бассейном, в котором плавают дельфины… Затем я понимаю, что я все-таки действительно хочу жениться на Карен. Она появляется именно в этот момент. Я обнимаю ее, и мы сливаемся в долгом поцелуе, это возбуждает меня. Позже мы восхитительно занимаемся любовью.

Как это обычно бывает с архетипическими защитами, старая система самосохранения активизировалась в ответ на каждый шаг вперед в процессе интеграции личности Майка. Вскоре после позитивных событий, упомянутых выше, ему приснилось следующее:

Появляются какие-то террористы и берут женщину и ребенка в заложники. Я подхожу и прошу их: «Пожалуйста, не делайте этого!.. Возьмите меня вместо них». В меня дважды стреляют, попадают в грудь, и я падаю на пол. Я опять встаю, и они снова стреляют в меня. Все три пули попали в левую часть груди, но ни одна не попала мне в сердце. Наконец, приезжает «скорая», и врач начинает заниматься мной.

Хотя в этом сновидении старая защита снова угрожает поместить его внутренний мир в заточение в замкнутом пространстве, сновидящее Эго вновь жертвует собой, но остается живым. Глубинная мудрость, которую передает это сновидение о перипетиях Эго на этом этапе внутренней динамики Майка, состоит в том, что «террористы» получают всю свою энергию от противостоящего им Эго, фактически они сами каким-то образом являются этой борьбой. Окончательно «истинность» этого толкования была подтверждена одним из последних сновидений в аналитическом приключении Майка. Это было «великое» сновидение со многими архетипическими коннотациями.

Добровольное жертвоприношение и игра на обезглавливание

Я нахожусь на этом алтаре с двумя другими мужчинами. Перед нами великан с громадным мечом или скипетром. Мы все должны быть принесены в жертву. Я третий по очереди. Я смотрю на первого человека и очень сочувствую ему. Он склоняет голову и не готов умереть. «Терминатор» прохаживается сзади и вот-вот отсечет ему голову. Он видит, что я смотрю на этого человека, и идет ко мне. Он поднимает мою голову, нежно придерживает мой подбородок, затем приподнимает и вытягивает мою шею. Он подходит ко мне сзади. (В тот момент, когда он коснулся меня, мое хладнокровие улетучилось. Когда я выпрямил шею, я вошел в другой поток сознания… Теперь я приветствовал смерть… Я соединился с миром иным.) Он берет свой меч и опускает его, однако моя шея всего лишь оцарапана им. Он возвращается и становится передо мной. Часть меня все еще не здесь, но сейчас я вернулся в свое тело, голова кружится. Он поднимает меня и поворачивает лицом к храму, а я даже не знал, что я был в нем. Здесь целая группа людей, они очень уважают меня и радуются за меня, как будто я прошел какую-то инициацию. Он ведет меня к этому сакральному месту – священному убежищу, похожему на сад. Сейчас его меч в ножнах. Он говорит: «Кто-то будет очень хорошо заботиться о тебе».

К этому моменту Майк мог сам интерпретировать собственные сны. Об этом он сказал следующее:

Нужно суметь принять смертность и смерть, чтобы соединиться с Духом. Теперь я гораздо больше могу принять свою ранимую часть, и это позволяет мне полно чувствовать печаль жизни – полную скорби тоску по целостности… все, что мы можем сделать, – это быть с другими людьми в их горе и радости – выдерживая это… выдерживать любовь к Карен и моим мальчикам. Если я выдерживаю горе, то жизнь возвращается и радость вместе с ней. Если я не могу выдержать это напряжение, я незаметно покидаю реку, и оказываюсь на мели на берегу. Переживание теперь заземлено. Перед этим во всем потоке энергии Кундалини я не был заземлен. Это было похоже на незаземленную электрическую цепь, будто я трепыхаюсь, оказавшись на спицах крутящегося колеса. А теперь я будто нахожусь около ступицы. Моя индивидуальность трансформируется. Мое ощущение отрезанности исчезает: мы все одно, все взаимосвязано.

В тот раз я не сказал Майку, что был поражен невероятным сходством между его «обезглавливающим» сновидением и средневековым английским рыцарским романом «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь», в котором рассказана история о необходимости принесения в жертву гордости (Campbell, 1988: 152–153): при дворе короля Артура появляется огромный Зеленый Рыцарь и призывает всех к «игре на обезглавливание». Сэр Гавейн принимает вызов и отрубает секирой голову этому рыцарю, но тот забирает свою отрубленную голову и объявляет, что Гавейн получит его ответный удар в Зеленой часовне ровно через год и один день. Прибыв в часовню в назначенное время, Гавейн видит там рыцаря (Бертилака) и его жену, которые всячески его соблазняют (чтобы проверить его правдивость). Гавейн проходит все эти испытания, кроме одного, он оставляет себе зеленый шелковый пояс жены Бертилака, который, как ему было сказано, способен сделать его неуязвимым. В момент испытания Зеленый Рыцарь царапает его шею топором, а затем раскрывает себя – это переодетый Бертилак. Гавейн со стыдом признает свое малодушие и соглашается носить зеленый пояс как символ своей человеческой слабости и как предостережение против гордости.

Сон Майка и история из цикла о рыцарях короля Артура несут одно и то же послание. Если Эго отождествляется с инфляцирующими энергиями Самости и становится «героическим», ему придется разотождествиться с ними в ходе человеческих страданий и добровольно отказаться от своих претензий. Этот поступок не только изменяет Эго, но, видимо, изменяет и Самость (в ее темном проявлении), то есть ранее ужасающе негативная энергия (головорез) теперь открывает свою «обратную сторону», и не только милует сбившееся с пути Эго, но (в сновидении Майка) разворачивает его и показывает ему закрытое священное пространство, в котором оно все время находилось.

Как бы подтверждая эти инсайты в преддверии завершения нашего аналитического приключения, Майк увидел сновидение, которое, похоже, увязывает его страдание со страданием Бога.

Открытость боли – это открытость Богу

Я нахожусь в каком-то духовном святилище. Люди молятся вслух по очереди. Когда очередь доходит до меня, я не знаю, как молиться. Я думаю про себя: «Ведь я могу рассказать о своем переживании Бога». Затем я, исполнившись молитвенного настроения, говорю, что «открываясь жизненной боли и любви, я касаюсь Бога как Бог… и что, осознавая это, я покорно принимаю великие страдания всего человечества и принимаю Божью волю».

Когда мы с Майком приблизились к завершению нашей работы, мы оба скорбели о том, что необыкновенное время, которое мы проводили вместе, завершается. Он все больше говорил о прекрасных моментах своей жизни с мальчиками, с женой, с учениками в школе, говорил о природе и о том, как ему грустно от понимания, насколько все это мимолетно. Он понял, что травма очень затрудняет и жизнь, и любовь, и горевание, потому что когда утрата была травматической, одновременно удерживать в осознании своей уязвимости, и боль утраты означает преодолевать невероятное сопротивление, то есть проходить через архетипические защиты. И преодоление защит больше уже не казалось ему бессмысленной тратой сил. Он увидел «Бога» в этих защитах, их таинственный смысл и цель, и понял невероятное – то, чем они стали в его жизни, в конечном счете они спасли его от психологического срыва.

Проблема появилась, когда сурового Бога, который помог ему пережить ужасное детство и наполнил его до предела героическими, волнующими душу энергиями, попросили «отпустить» его к другим его уязвимым чувствам. Это было, когда «страдания Бога» были единственным реальным переживанием Майка и единственным путем через обжигающее пламя его непомерно раздутых идентификаций к более заземленной связи с его собственной смертностью. Майк не знал, сам ли он принес эту жертву или принес себя в жертву тот Бог, с которым он был идентифицирован. Он только знал, что, соглашаясь с тем, что у него, как у всякого смертного человека, есть пределы во времени и пространстве, что принимая ужас осознания этого, он бросает вызов этой системе защит. Он должен вступить с ней в схватку и в конечном итоге отказаться от нее, так как в противном случае эти защиты вечно удерживали бы его от всего того, что составляет полноценную человеческую жизнь. Так это или нет, но, казалось, что какая-то часть Бога не хотела, чтобы он стал человеком. По своему болезненному личному опыту Майк знал, что Юнг имел в виду, когда говорил:

Решение Яхве стать человеком – это символ того развития, которое должно начаться, когда человек осознает, с каким образом Бога он оказался лицом к лицу. Бог действует из бессознательного человека и побуждает его согласовать и объединить противоположные импульсы, входящие в его сознание со стороны бессознательного. Бессознательное хочет того и другого – и разделять, и объединять. Поэтому, в своем стремлении к единству человек всегда может рассчитывать на помощь метафизического заступника, как об этом недвусмысленно говорит Иов. Бессознательное хочет влиться в сознание, чтобы достичь света, но в то же время постоянно противодействует в этом самому себе, потому что предпочитает оставаться бессознательным, а это означает: Бог хочет стать человеком, но сдерживает себя.

(Jung, 1952а: par. 740, р. 456)

Хотя здесь Юнг не говорит об этом прямо и у него отсутствует модель для описания этого аспекта динамики, но выражение «сдерживает себя» – то есть видимое предпочтение психикой тьмы – указывает на защиты, неизбежную часть неопосредованной травматической истории. Мы с Майком боролись с этими защитами и вначале терапии эти столкновения были бурными, с непредсказуемым исходом. Так или иначе наши отношения и раппорт помогли преодолеть «активные попытки» безличных защит по срыву его индивидуации. Первоначальное сопротивление Майка воплощению было очень мощным, вернее, это было сопротивление охраняющих его защит. Удерживая его в своих оберегающих руках с всегда готовой к использованию иглой психической анестезии или инфляции, архетипические защитники Майка должны были быть уверены, что если они «отпускают» его в отношения, то там будет место, где к нему отнесутся с состраданием. Прежде чем он подставит свою шею внутреннему палачу, он должен был подставить ее мне и обнаружить, что то, чего опасались его защитники, не произойдет. Он сделал это. И тогда он построил для себя «земную скинию», где мог быть рожден истинный Бог любви.

А кто или что есть этот «Бог»? Является ли Он лишь доброжелательной, «хорошей» стороной той злой «силы», которая продолжала безжалостно взрывать и убивать током внутреннего ребенка Майка в начале анализа? Это было позицией Юнга, которую я также принял для себя при написании «Внутреннего мира травмы». Теперь я не так уверен в этом (и, возможно, Юнг не был уверен). За столкновением противоположностей, кажется, нас «ожидает» что-то еще, и ожидает, сделаем мы выбор или не сделаем. Выбор в пользу того, что Симингтон называет «дарителем жизни». Этот трансцендентный Другой – «метафизический заступник», на которого ссылается Юнг, появляется лишь тогда, когда мы его выбираем, и это возможно, видимо, лишь в отношениях. Этот выбор каким-то образом освобождает нас от борьбы противоположностей ради таинственного «третьего», которое появляется и присутствует как внутри (в символическом пространстве), так и снаружи (в переходном пространстве).

Согласно Юнгу, таинственный Другой, о котором мы ведем речь, это:

…живое третье – не мертворожденная логика в соответствии с принципом tertium non datur[42], а движение из состояния подвешенности между противоположностями, рождение жизни, которая ведет на новый уровень бытия…

(Jung, 1916: par. 189, р. 90)

Мы видели это «живое третье» в различных формах в клиническом материале предыдущих глав. Иногда это внутренний ребенок, часто необыкновенный или «божественный», выступающий символом человеческой души. Иногда оно видится особым охранителем этого ребенка. Иногда это особое животное – воображаемый компаньон. Для Майка недостающим «третьим» был забытый ребенок, которого Симпатия вернула в его сновидения, а тем необходимым фактором, который, по-видимому, приводит отсутствующее «третье» к существованию «между мирами», является таинство человеческих отношений.

Резюме

Прошло уже более 25 лет с тех пор, как мы с Майком пустились в наше аналитическое приключение. Заново оглядываясь на этот «случай», я понимаю, что он может показаться аналитически подготовленному читателю «сказочным». Отчасти это так, потому что я отобрал сновидения и ситуации таким образом, чтобы они соответствовали паттерну, который я пытаюсь проиллюстрировать, и убрал остальное. Если можно было бы представить сколько-нибудь полный отчет о нашем с Майком процессе, то этот анализ предстал бы гораздо более хаотичным. Тем не менее, описанный здесь паттерн – тот, который реализовался. И, по-моему, он нередко встречается в аналитических случаях.

Материал Майка изображает процесс развития, в ходе которого всемогущие защиты, возникшие из травматических истоков и несущие в себе как злонамеренные, так и доброжелательные энергии, постепенно утрачивали свою навязчивую власть над Эго и были гуманизированы через накопленный опыт в отношениях как в анализе, так и за его пределами. Следствием этого было медленное и последовательное центрирование личности – появление «оси», по которой я получало поддержку изнутри. Символы этой поддержки проявилась в сновидениях о храмах как священных убежищах, где разворачивалась драма сновидения, в образе шпиля, который постепенно освобождался из-под завала после оползней по мере того как ослабевали защиты пациента. Это было видно и в тех снах, которые показывали релятивизацию Эго по отношению к Самости, например, в снах о Будде и «обезглавливании». В субъективной жизни Майка эта новая «ось» проявилась в том, что возросла его толерантность к аффекту и он стал более живым – увеличилась его воплощенная душевность.

В ходе профессиональной жизни аналитика всегда найдутся один – два пациента, которые больше, чем другие, способствовали формированию его профессиональной судьбы и самопонимания. Конечно, Майк был для меня таким исключительным пациентом. В течение прошедших 20 лет с момента завершения его анализа мы поддерживали контакт, и меня не удивило бы, если бы в ближайшее время он рассказал эту историю своими словами. Через экстаз и агонию своей интенсивно прожитой жизни (в том числе в анализе) он явно нашел свой путь к тому, что Джеймс Хиллман называл «адекватной биографией» (Hillmann, 1996). Он даже и предположить не мог, что искал этого, когда начал свой путь. По правде говоря, возможно, его «призвание» искало его. В любом случае, заново открывая его для себя, он также помог и мне найти мое собственное «призвание».

Глава 5. Целостность и защиты от целостности

У каждого есть свое кривое зеркало, в которое он смотрится, и кажется себе самому то огромным великаном, то крохотной малюткой, то необыкновенно толстым, то тощим как спичка… Тому, кто постиг, что судьбой можно управлять, откроется, что нет необходимости слепо следовать по колее, оставленной первыми впечатлениями в восприимчивой детской душе, что нет необходимости кроить себя и свою жизнь по лекалам первого жизненного опыта. Когда кривое зеркало разлетится вдребезги, появится возможность обрести цельность, и тогда ты сможешь познать радость.

Anais Nin (цит. по: Speerstra, 2005: 508–509)

Введение

В этом эпиграфе говорится о том, что наше ощущение целостности затмевается или заслоняется «кривыми зеркалами» «впечатлений» раннего детства – нашими образами в часто искаженном восприятии родителей или других значимых для нас людей. Отсюда также следует, что то, как нас видят другие, становится нашим видением себя – внутренним кривым зеркалом. После травмы, чему посвящена эта книга, что-то происходит с нашей душой и мы остаемся с множеством таких «кривых зеркал» и с ощущением, что мы стали отличаться от себя реальных и в каком-то смысле стали менее значимыми. Это происходит, потому что после травмы во внутреннем мире возникают диссоциативные защиты и искажают то, что мы видим в себе и в других. Они становятся факторами антицелостности в психике. Они дезинтегрируют и фрагментируют нас. Чтобы хотя бы мельком увидеть потенциал нашей целостности, необходима трансформация кривых зеркал, созданных этими защитами, чтобы мы обрели возможность «разглядеть сквозь» диссоциативные барьеры аутентичную часть нашего я, сердцевину нашей личности – сокровенную жизнь души, цель которой состоит в реализации паттерна целостности в процессе индивидуального развития. Как мы видели в материале предыдущих случаев, замена кривых зеркал – нелегкое дело. Мы привыкаем к собственному образу, который в них отражается, иногда даже оказываемся зависимыми от него. Защитные кривые зеркала, возникшие однажды в условиях тяжелого страдания при травме, увековечивают хроническую, но терпимую форму страдания. Такое страдание является своего рода хроническим повторением, известным в психоанализе как «вынужденное повторение». Оно происходит и происходит и никогда не прекращается. Каждый новый виток такого страдания «подтверждает» (для системы самосохранения) «правдивость» того искаженного образа себя, что отражается в кривом зеркале.

Иногда нужен другой человек, который предложил бы нам более правдивое зеркало, в котором мы могли бы разглядеть потенциал нашей целостности. Наиболее распространенный способ подвергнуть сомнению и проверить искаженный образ самих себя – обратиться за альтернативными интерпретациями к тому, кто воспринимает нас совершенно иначе по сравнению с тем, как мы привыкли видеть самих себя. Иногда эту задачу исполняют психотерапевты, подвергая проверке все то, что произносит внутренний голос системы самосохранения, очень привычный пациенту. Если такая интерпретация оказывается эффективной, пациент может неожиданно увидеть себя иначе, без искажений зеркалами своего детства. Тогда неожиданно открывается возможность для жизни здесь и сейчас.

Иногда освобождение от наших кривых зеркал приходит благодаря внутреннему опыту. Например, хорошая литература, кино, музыка, «эпифания» красоты природы, переживание нуминозного видения или сновидения могут разбудить в нас что-то более глубокое и истинное. В такой момент мы можем мгновенно освободиться от деформирующих образов, усвоенных нами, можем позволить себе заглянуть глубже в самих себя и увидеть скрывающуюся там правду о себе и своей потенциальной жизни… о своей потенциальной целостности. Иногда самые важные изменения к лучшему в терапии происходят не только за счет процессов, протекающих в интерперсональном поле, но и благодаря внутренним личным ресурсам пациента.

В психотерапии сновидения играют особенно важную роль, потому что часто являются «неискаженным» зеркалом, отражающим больший потенциал я. То, что мой пациент Майк (глава 4) называл своим «создателем сновидений», часто открывало ему более широкую перспективу по сравнению с узкой точкой зрения Эго. Эта расширенная перспектива часто включала в себя духовное измерение, которое само по себе было целительным. Внимание к сновидениям, пожалуй, является единственным фактором, который наиболее заметно отличает глубинно-психологический подход от интерперсонального или от подхода, ориентированного на отношения. В главе 1 я привел несколько примеров того, как духовное присутствие может послужить «зеркалом» для заточенного во внутреннем убежище я, приглашающего душу обратно, к воплощению.

В этой главе мы рассмотрим клинический случай и несколько сновидений, которые были ответом на происходящее в переносе/контрпереносе. При этом мы увидим то, как действовали защиты от целостности. Они отстаивали существование собственного «искажающего зеркала», отражающего жизнь пациентки. Они противодействовали росту сознания и ее более широкому видению себя, которое могло бы привести к интеграции болезненных аффектов, связанных с ее травмой.

В дополнение к клиническим примерам в этой главе мы рассмотрим тему целостности в свете недавних исследований представителей нейронаук, особенно работу Иэна Макгилхриста (McGilchrist, 2009) и Аллана Шора (Schore, 1994, 2003a, 2003b). Их разносторонние исследования показывают, насколько важна взаимообратная коммуникация между полушариями головного мозга для достижения целостности в ходе ментальных процессов. Накоплены доказательства того, что полушария человеческого мозга опосредуют очень разные миры переживаний и что оптимальное функционирование мозга предполагает интегрированную совместную работу обоих полушарий. Эти исследования головного мозга являются научным обоснованием идеи «двух миров», которая является фундаментом нашего психо-духовного подхода.

Результаты этих исследований также проливают свет на то, как возникающие после ранней травмы защитные процессы дезинтегрируют целостное функционирование мозга, что наносит значительный ущерб правому полушарию. В свою очередь, это может привести к постоянному дефициту интегрирования и переработки эмоций и к преждевременной и чрезмерной опоре на левое полушарие. Вследствие этого прогрессирует расщепление между телом и психикой. Эти данные очень важны для психотерапии травмы.

Быть увиденными в целостности

Когда я писал эту главу, меня вдохновляла история, рассказанная мне пациенткой, теперь уже коллегой, которую я буду называть Сандрой. Эта женщина, сама психотерапевт, стала встречаться с мужчиной и еще только знакомилась с ним поближе. Ее новый друг был художником-натуралистом, пережил множество травм, причем причиной некоторых из них был он сам. Он рос в бедности, в атмосфере тотального родительского пренебрежения. Подростком он отыгрывал свои чувства вовне, злоупотребляя наркотиками и алкоголем, несколько раз женился и разводился, пережил череду неудачных коммерческих проектов. И все же этот человек казался Сандре очень живым, чего она никак не могла найти в более «подходящих» мужчинах.

Через несколько недель после их знакомства они решили вместе пообедать. Они сидели за столом, когда этот человек наклонился к ней и сказал: «Послушай, моя жизнь сейчас – полная неразбериха. Мне почти нечего тебе предложить… Я едва зарабатываю себе на жизнь. А ты – женщина, успешная в своей профессии. Чем же я тебе интересен?»

Сандра опешила. Она была тронута такой искренностью и подлинной борьбой человека за себя и свою жизнь. Она взяла его за руку, вгляделась в него и сказала: «Я знаю… Но я могу видеть твою целостность». Наступило долгое молчание. Она видела, что ее друг-художник не знал, как ответить на ее слова, и внутренне метался. К его глазам подступили слезы. Он смущенно опустил глаза, стараясь, чтобы эмоции его не затопили.

«Никто никогда не говорил мне ничего подобного», – ответил он. Позже он сказал, что даже не совсем понял, что она имела в виду. Но что-то в нем распознало смысл ее слов, и когда он их услышал, то почувствовал искреннюю благодарность. Она затронула его душу и дала надежду. «Я могу видеть твою целостность».

Эта история очень впечатлила меня и не выходила у меня из головы. Я размышлял о том, что мы, психотерапевты, призваны удерживать образ целостности наших пациентов в те моменты, когда они чувствуют себя совершенно фрагментированными и раздробленными на части или когда они так переполнены стыдом, что они теряют из виду собственный личностный потенциал. Возможно, такое более широкое видение аналогично тому, что Бион подразумевал под материнским «мечтанием» и способностью матери контейнировать и трансформировать то, что в противном случае останется невыносимой болью ее младенца (Bion, 1962). Этот процесс является ключевым для развития аутентичного я младенца и его надежной привязанности к матери.

Моя пациентка Сандра знала, что значит предложить другу свое видение его целостности. В ее личной истории было много «искажающих зеркал», на ее жизненном пути ей встречалось очень мало людей, которые видели ее целостно. Ее тревожная мать держала перед ней очень кривое зеркало, так же как и католическая церковь, внушавшая, что за свои мысли она попадет в ад. В такой атмосфере было трудно найти свою целостность. В конечном счете, эта борьба за себя привела ее к личной психотерапии и профессиональному психоаналитическому тренингу. Она стала одаренным клиницистом, помогающим другим людям видеть сквозь свои «искажающие зеркала». На этом пути она обнаружила, что поиск своей целостности неизбежно выводит к определенным духовным аспектам психологии. Она убедилась, что поиск собственных подлинных и сущностных чувств и ценностей является также поиском более глубокой жизни своей души.

Целостность и наше духовное наследие

Один случай из детства Сандры ярко иллюстрирует тесную связь между целостностью и «духовным наследием» человека – богоданной способностью истинного я к самовыражению.

Вот как это было. Сандре четыре года, она взволнована и полна надежд, так как семья собирается переехать в свой первый настоящий дом, где ей обещана отдельная комната и двор с песочницей и качелями. Прекрасным весенним днем вся семья находится на улице, приветствует соседей и знакомится с ними, пока из фургона выгружают вещи. Полная творческого вдохновения, маленькая Сандра собирает букетик цветов и с энтузиазмом протягивает его своей маме в ознаменование этого праздничного момента.

Я предлагаю читателю здесь ненадолго остановиться и всмотреться в то, что в этот момент поставлено на карту… маленькая девочка с цветами в руке, полная любви, тянется к своей матери – в момент полной незащищенности и энтузиазма. Корень этого слова «en-theos» означает, что человека охватывает Бог или дух. Мы можем сказать, что нечто от уникального, богоданного личностного духа или души этого ребенка проникло через порог в ожидании принятия со стороны реальности. Это был внутренний акт любви, ожидающий ответа извне. Но такого ответа не было. Порыв Сандры не нашел отклика, поэтому ее дух в тот момент не смог «воплотиться» – не смог стать реальным.

Ее мать посмотрела на цветы, затем бросила взгляд на соседний двор и начала тревожно отчитывать свою дочь: «Нет-нет, Сандра! Что с тобой? Как ты могла? Ты рвала цветы в саду миссис Смит! Теперь ты пойдешь и извинишься перед ней!» Схватив ее за руку, она потащила девочку к соседке, заставила извиниться и тем самым сильно огорчила ее. Она разрушила надежду, присущую такому творческому акту, перекрыв доступ к переходному пространству, в котором целостное я Сандры искало актуализации.

Переживания такого рода – не редкость в детстве многих людей, и они не всегда достигают масштаба травмы. Мать Сандры не была «жестокосердной». В семейной атмосфере, во всем остальном поддерживающей, случайные крушения, подобные этому, не будут иметь такого большого значения, не будут разрушать дух ребенка, потому что такие раны могут быть залечены эмпатией и пониманием. Но мать Сандры постоянно беспокоилась, что подумают другие, и между ней и Сандрой часто случались эмоциональные нестыковки – было много «искажающих зеркал». В тот раз мать Сандры была гораздо больше озабочена тем, чтобы произвести надлежащее впечатление на соседей, чем сильными чувствами своей дочери. И пятьдесят лет спустя Сандра не может забыть то свое переживание в четыре года. Ей до сих пор стыдно. И этот стыдящий «голос» остается беспощадно карающим – внутренним «кривым зеркалом», которое повторяет: «Нет-нет, Сандра! Что с тобой?» Этот голос доказывает, что за всем ее внешним успехом и личными достижениями прячется глубинное ощущение собственного несовершенства, отраженное в этом кривом, теперь уже перфекционистском зеркале.

Видимо, стыд является нашей эмоциональной реакцией на то, что оказывается неприемлемым то, кто мы есть, а не просто то, что мы сделали. Если кто-то критикует наши действия в конкретной ситуации, это может вызвать чувство вины, но не ранить до глубины души, как то унижение, которое вызвала мать Сандры в тот момент. Оно было травмирующим, потому что источником спонтанного, полного любви порыва Сандры было что-то невинное и хорошее в ней, то, что мы связываем с потенциальной жизнью души. В этот момент внутри ее матери не было никакого резонанса, ничто не откликнулось на выражение души ее дочери. Вместо этого дочь отразилась в кривом зеркале. Когда такое происходит многократно, душа не может вселиться, актуализироваться в пространстве между я и другим, чтобы стать внутренним ресурсом самоподдержки. Напротив, в таких условиях жизненная искра в человеке должна скрыться в убежище, чтобы выжить, и в осуществлении этого ухода в убежище существенную роль играет диссоциация.

Как мы видели в предыдущих случаях в этой книге, диссоциация не уничтожает душу, а, скорее, расщепляет ее, чтобы уберечь и сохранить. К сожалению, это расщепление делает сущностное ядро я недоступным для функционирующего Эго, удерживая его в угнетенном и бессознательном состоянии. На юнгианском языке мы говорим: нарушена ось «Эго – Самость». Прерывается связь с источником внутренней поддержки. Между тем жизнь продолжается, но божественная искра истинной самости не в состоянии изнутри разжечь ее в полную силу. Идентификация с вызывающими чувство стыда отражениями кривых зеркал укрепляет ложное/функциональное я, отвечающее за отношения индивида с внешним миром, которое постепенно начинает доминировать во внутренней жизни. Это ложное я – часть целостного я, которая говорит «Нет!» спонтанным порывам, идущим изнутри.

Позже, в психотерапии или в теплых и сочувствующих отношениях душа-искра может быть заново найдена. Сандра восстановила свой жизненный энтузиазм и, переживая свою целостность, стала помогать другим людям приближаться к их собственной целостности. Она открыла для себя, постепенно начиная видеть поверх своих кривых зеркал свое подлинное отражение, «что есть возможность обрести свою целостность, что можно испытывать радость от того, что живешь».

Целостность, кривые зеркала и личный нарратив

Когда пациент приходит в психотерапию, он приносит свою личную историю, которая, как правило, очень фрагментирована и больше «не имеет смысла». В центре этой истории находится внутренняя божественная искра личности – богоданная суть я, которая ищет своего воплощения в этом мире. Часто бывает, что эта искра подлинной жизненности не получает достаточного признания в разнообразном положительном и отрицательном опыте-через-общение, который привносит в жизнь любого человека и радость, и страдание. Следовательно, в личной истории существуют пробелы или «дыры». Эти дыры заполняют «кривые зеркала» – защиты, вступившие в игру, когда страдание, возникшее в моменты непринятия, стало невыносимым и не могло быть пережито сознательно (травма). В эти моменты непринятия интеграция тела и психики нарушается, и ядро я не может воплотиться. Нарушена способность к созданию нарративов, потому что важные части жизненной истории становятся бессознательными. Они не исчезли. Они лишь остаются недоступными для сознательной переработки, пока не появится наблюдатель и аффект не сможет быть заново пережит телесно.

Кроме того, дыры в ландшафте души заполняются ментальными интерпретациями. Частично эти интерпретации происходят из коллективного слоя психики и поэтому стереотипны и карикатурны: с их помощью заполняются пробелы для того, чтобы придать осмысленную форму пережитому опыту. Это лучшее, что может создать ребенок для того, чтобы придать хоть какой-то смысл своим страданиям, однако, как правило, в результате получается искаженная картина, далекая от того что происходило в реальности. Иначе говоря, такая история является безличным, архетипическим сюжетом, а не повествованием, точно передающим личностный смысл произошедшего. У Сандры была именно та история, как у всех детей, чьи спонтанные порывы были отвергнуты миром. Она думала, что «с ней было что-то не так», что в ней скрыты дефект или недостатки, которые неизбежно делали ее жизнь «неудавшейся» и были причиной ее несчастий. Она не знала, что это за дефект, но была убеждена, что это «ее изъян» или «вина».

В главе о «Дите» мы видели, в какой личный Ад может ввергнуть нас такая история. Интерпретации, которые Дит навязывает своим пленникам, лишают их какого-либо желания что-либо менять в их положении. Как великий нигилист «он» безжалостно и неумолимо негативен – великий противник, великий обвинитель. Он держит перед нами кривое зеркало и, чем больше мы смотрим в него, тем больше убеждаемся в том дефекте, который он видит в нас. То, как Дит интерпретирует нашу жизнь, – это архетипическая карикатура на нашу подлинную индивидуальную жизнь, негативная, искаженная и примитивная интерпретация. Но, как правило, мы верим в нее.

Когда начинается психотерапия, терапевт предлагает пациенту новые, альтернативные интерпретации его страданий. Защитная система приходит в замешательство и сопротивляется этим новым формулировкам, но зрелое Эго пациента оказывается заинтересовано в них. Кроме того, внутренний ребенок пациента, который находится под очень мощным внутренним гнетом защитной системы, начинает привязываться к терапевту, а отражение терапевтом объемного видения потенциальной целостности приобретает для пациента все большее значение. Эта новая привязанность восстанавливает более глубокую аффективную связь между бессознательными центрами эмоционального я, укорененного в теле (правое полушарие), и более сознательными «высшими» аспектами мозга, осуществляющими функционирование Эго и процессы осмысления (левое полушарие). Новые, более широкие интерпретации начинают обретать смысл на чувственном уровне.

По мере углубления терапевтического процесса в сновидениях могут начать появляться образы утраченных или осиротевших частей я, которые исчезли в «дырах», появившихся в результате действия защит. Одному пациенту приснилось, что он нашел брошенного голодного щенка под кусками старого утеплителя, когда делал ремонт в доме. Другому пациенту приснилось, что в его пересохшем дворе из-под груды камней внезапно прорвались источники с водой, о существовании которых он и не подозревал. Когда такие утраченные аспекты переживаний я появляются в зоне внимания, «вспоминаются» и воссоединяются с я, то новые интерпретации личной истории также оказываются интегрированными в сознание. По мере того как кривые зеркала трансформируются с помощью горевания и проработки, появляется более целостный, эксплицитный личный нарратив, заменяя собой прежнюю историю – стереотипную, карикатурную, искаженную и имплицитную.

Юнг: восстановление целостности с помощью сновидения

У некоторых авторов «целостность» предстает как довольно абстрактная идея, – всеохватная и в то же время довольно туманная, но у Юнга это понятие означает нечто уникальное, имеющее отношение к психодуховной интеграции. Пожалуй, нет ничего важнее идеи целостности в юнговском понимании человеческой борьбы – нашего пожизненного стремления к целостности – и, возможно, ее пожизненного стремления к нам. Как известно, по Юнгу, целостность является универсальным стремлением или желанием человека осуществить все, что в нем заложено – все его возможности, все аспекты своего я, которые могут быть реализованы или заблокированы в зависимости от того, что предлагает нам наше окружение. Юнг называл индивидуацией развертывание этой потенциальной целостности изнутри: это «сильнейшее, самое неизбежное желание каждого существа, а именно желание реализоваться» (Jung, 1949: par. 289).

Во всех своих трудах Юнг снова и снова уделяет внимание диссоциативности психе. В самой природе психе заложена способность разделяться на части в ответ на сильную тревогу. Эти части (известные как комплексы), стремятся к самовыражению в образах сновидений как частичные личности. В своих предыдущих работах я описал типичную констелляцию таких частичных личностей как систему самосохранения и попытался показать, как она, выполняя защитную функцию, спасает регрессировавшее я во внутреннем мире и разрушает жизнь пациентов, пострадавших от травм в раннем детстве, во внешнем мире (Kalsched, 1995, 1996, 1998). Ярким примером диссоциирующей активности этой системы и ее «цели» является случай Майка, описанный в предыдущей главе.

Если моя интерпретация воздействия этой «системы» на личность является верной, то в психике людей, переживших травму, возникает своего рода вечный «двигатель диссоциации», бесконечно отталкивающий дезинтегрированные части психики друг от друга и тем самым являющийся фактором антицелостности, антиинтеграции в бессознательной психе. Эти защиты действуют автономно и запускаются страхом приближения к болезненным аффектам, угрожающим душе уничтожением, по сути, страхом «катастрофы, которая уже произошла» (Winnicott, 1974).

Однако это не единственная «сила», действующая в психе. Еще одна тенденция, сопоставимая по силе или даже сильнее упомянутой выше, – стремление к интеграции и целостности. И если Юнг прав, в нас есть «тоска» по этой целостности, инстинктивное стремление к ней. Юнг полностью согласился бы с Самуилом Кольриджем, который однажды посетовал, что многие люди не замечают «ничего, кроме частей», для них вселенная является лишь «массой мелочей». У самого Кольриджа душа «болела и жаждала созерцать и знать нечто большее – единое и неделимое… нечто Великое и Целое» (см.: McGilchrist, 2009).

Как мы можем понять эту тоску по «Великому и Целому»? Здесь, я думаю, мы подошли к вопросу, на который не может быть исчерпывающего ответа, – к тайне в самом центре работы глубинных психотерапевтов. Юнг понимал под целостностью нечто «большее», чем собирание личностью воедино всех своих дифференцированных частей и их интеграцию новым способом. Несомненно, это тоже цель, заслуживающая всякого внимания, к которой мы стремимся в течение многих лет анализа, особенно если у пациента есть травматическая история. Однако тайну спасения Юнга, когда он оказался в сложной внутренней ситуации, нельзя свести к одной лишь борьбе за дифференциацию и интеграцию частей я, за осознание своих отщепленных фрагментов. В своем переживании целостности он нашел нечто большее, чем просто сумму частей.

Полная реализация этого «большего» пришла к нему из невероятного источника – непосредственно из хаоса бессознательного. В этом хаосе он обнаружил скрытый порядок и определенный центр, который каким-то образом «видел» его более точно, чем то, как он отражался в кривых зеркалах своих коллег по психоаналитическому движению. Этот «образ» вернул ему глубинное доверие себе и позволил ему снова почувствовать себя целым. Об этих открытиях он сообщает в главе «Встреча с бессознательным» в книге «Воспоминания, сновидения, размышления» (Jung, 1963) и в «Красной книге» (Jung, 2009).

В «Красной книге» живо описано, как в период с 1912 по 1920 гг. после разрыва с Фрейдом Юнг страдал от отвержения и поношений со стороны своих коллег по психоаналитическому движению. Вокруг него было много «искажающих зеркал» и вечерами, когда он вглядывался в свой внутренний мир и свои фантазии, его снова наводняли высмеивающие голоса. Он понимал, что стал объектом высмеивания и унижения со стороны своего ментора, а также тех мужчин и женщин в психоаналитическом движении, которые ранее его ценили. С ним оставались лишь несколько верных последователей. Теперь и внешний, и внутренний миры наполнились жестокостью и атаками на я. В его фантазиях лились реки крови и весь внутренний ландшафт от ужаса «покрывался льдом». Он думал, что сходит с ума.

Посреди этого водоворота страха, одиночества, отчуждения и унижения он сделал то, что требовало огромного мужества. Он «позволил себе спуститься» (Jung, 1963: 179) в свой внутренний мир, к чувству стыда и рождающимся в нем фантазиям. Возможно, он полагал, что такое отступление откроет ему путь, чтобы он мог вернуться к более целостному и аутентичному я.

Сначала Юнг был поражен нахлынувшими жуткими видениями (см.: Jung, 2009, особенно Liber Primus). Тогда он применил метод вовлечения видений в диалог, активно представляя разговор с появляющимися воображаемыми фигурами и внимательно слушая то, что они говорили. Странные фигуры его фантазий становились ему более близкими и знакомыми. И вместо уничтожения, психической смерти или растворения Эго-личности он вовлекся в интересные диалоги с ними.

Наконец, появилась благожелательная фигура, видимо, наделенная высшей мудростью – своего рода гид, который противостоял Юнгу, призывая его «смотреть правде в лицо» без предвзятости, возникающей из-за страха и тревожных ожиданий. После встречи с этой фигурой, назвавшейся Филимоном, Юнг сказал: «Я понял, что во мне есть нечто, способное говорить то, чего я не знаю и не собирался сказать… то, что может даже быть направлено против меня». Филимон стал живым присутствием для Юнга. Он стал «прогуливаться с ним по саду» (Jung, 196 3: 183).

Открытие в своем бессознательном источника разумности и руководства дало Юнгу чувство целостности, которого ранее у него не было. К концу этого периода борьбы со своими внутренними образами ему приснился сон, который еще больше поддержал Юнга и «привел его в порядок». Позже Юнг нарисовал главный образ этого сновидения и назвал его „окном в вечность“» (Jung, 1963: 197–198).

В своем сновидении он оказался в темном, задымленном городе. Была зимняя ночь, шел дождь. Он понял, что находится в Ливерпуле. Несколько других швейцарцев сопровождали его. Чтобы добраться до «настоящего города», они должны были подняться вверх от гавани, где они находились, на возвышенность:

Там была большая площадь, тускло освещенная уличными фонарями. Много улиц выходило на эту площадь, разные кварталы города радиально расходились от нее. В центре находился круглый бассейн, посреди которого был островок. В то время как все вокруг было смутным из-за дождя, тумана, дыма и тусклого освещения, островок был залит солнечным светом. На нем стояло одно-единственное дерево – магнолия, усыпанная красноватыми цветами. Казалось, что дерево стоит в потоке солнечных лучей и в то же время само источает свет.

Те, кто был с Юнгом, жаловались на ужасную погоду и в упор не замечали дерева. Они говорили о другом швейцарце, который поселился в Ливерпуле, и удивлялись, что же заставило его это сделать. Сам Юнг был увлечен красотой цветущего дерева и островком солнечного света. Он подумал: «Я очень хорошо знаю, почему он поселился именно здесь» (Jung, 1963: 197–198).

Об этом сне Юнг сообщает:

Это сновидение отражало мою ситуацию в тот период. До сих пор у меня перед глазами легко возникает воспоминание о серо-желтых плащах, блестящих от дождевой воды. Все было крайне неприятно, мрачно и смутно – так я тогда себя чувствовал. Но у меня было видение неземной красоты, и именно поэтому я вообще смог жить дальше. Ливерпуль – это «водоем жизни».

Юнг продолжает:

Согласно старинным воззрениям, в «печени» (liver) находит себе место сама жизнь, которая «что-то делает, чтобы продолжать жить». Это сновидение принесло с собой ощущение завершения. Я видел, что в нем проявилась цель. Нельзя уходить от центра. Центр является целью, и все направлено к центру. Благодаря этому сновидению я понял, что Самость – это принцип ориентации и смысла. В этом и заключается его исцеляющая функция. Для меня это понимание означало приближение к центру и, следовательно, к цели. Отсюда возник первый намек на мой личный миф. Без этого видения я мог бы потерять ориентацию и был бы вынужден отказаться от своих начинаний. После разрыва с Фрейдом я погрузился в неизвестность. Я не знал ничего, но сделал шаг во тьму. Когда так происходит, а потом появляется такое сновидение, это ощущается как манна небесная.

(Jung, 1963: 199)

Похоже, будто в период самого большого мрака и фрагментированности Юнг каким-то образом нашел в себе мужество быть открытым тем своим отчужденным частям, которых он больше всего опасался. И в этот момент какая-то высшая мудрость из глубины бессознательного, обладающая огромным репертуаром универсальных образов, сказала ему во сне:

Я вижу твою целостность… и чтобы убедить тебя в этом, я представлю тебе образ твоей целостности в универсальных образах жизненности, красоты, цвета и света. И все это вокруг сияющего центра, в котором есть все для тебя и только для тебя. Чем ближе ты будешь к этому центру своей частной, индивидуальной, уникальной жизни, включая твою бездонную печаль, тем ближе ты будешь ко мне.

Чувство, что его знают и видят именно так, дало Юнгу ощущение существования чего-то объективно «знающего» в психике, названного им Самостью. Неудивительно, что позже, когда он стал читать алхимические тексты, его вдохновляли описания алхимиков – то, как происходила их внутренняя трансформация после того, как их увидело «око». Оно смотрит из душевных глубин – один или пара глаз, сияние которых возникает из «приготовленной» prima materia.

Например, Юнг нашел у Герхарда Дорна, ученика Парацельса, такое описание:

Ради жизни, свет человека блистает в нас, хотя и смутно, как бы во тьме. Он не является «экстрактом» из нас, но все же он есть в нас, а не «получается» из нас, он – Его, принадлежит Тому, Кто соизволит сделать нас его сосудом… Он привил этот свет нам, так что мы можем видеть в его свете… его свет… Таким образом, истина состоит в том, что следует стремиться не к себе, а к образу Божьему, который внутри нас.

(Jung, 1947: par. 389)

Эго-ориентированность Юнга был «переломлена», но в этом разломе он успел заметить свет высшей целостности, лежащей в основе личности. Подобно Данте, он спустился в свой ад, встретился с Дитом и заново нашел свой путь к свету.

Юнг: описание целостности в поздних работах

Позже Юнг развил свое понимание целостности в недавно обнародованном письме к Рут Топпинг, видной общественной деятельнице из Чикаго (Jung, 1959а). Его попросили разъяснить высказывания, опубликованные в чикагской газете:

Все мои пациенты во второй половине жизни… чувствовали себя больными, потому что утратили то, что существовавшие религии в любую эпоху давали исповедовавшим их, и ни один из них не исцелился по-настоящему, пока не вернул себе религиозное мировоззрение.

Мисс Топпинг задала вопрос, что Юнг имел в виду под «религиозным мировоззрением». Вот ответ Юнга:

Изучая мировую интеллектуальную историю человека, мы видим, что с незапамятных времен у людей было общее учение, или доктрина, о целостности мира. Изначально и до наших дней это считалось священной традицией, которой обучали молодых людей при подготовке к их будущей жизни. Так было и в первобытных племенах, и в высокодифференцированных цивилизациях. Обучение всегда имело «философский» и «этический» аспекты.

В нашей цивилизации эта духовная основа «сбилась с пути». Христианская доктрина утрачивает свое влияние ужасающими темпами, в основном потому что люди ее больше не понимают. Таким образом, важнейшая инстинктивная деятельность нашей психики утратила свой объект.

Когда такая точка зрения имеет дело с миром в целом, она также создает целостность личности. Эта связь настолько сильна, что, например, первобытное племя утрачивает свою жизненную силу, если лишается своего специфического религиозного мировоззрения. Люди перестают быть укорененными в своем мире и теряют ориентацию. Они лишь плывут по течению. Во многом это то, как мы живем. Потребность в осмысленности своей жизни остается неудовлетворенной, потому что рациональные, биологические цели не в состоянии выразить иррациональную целостность человеческой жизни. Таким образом, жизнь лишается своего смысла. Такова вкратце проблема «религиозного мировоззрения».

Сама эта проблема не может быть разрешена через провозглашение нескольких лозунгов. Она требует пристального внимания, большой умственной работы и, прежде всего, терпения, редчайшей вещи в наше суетное и безумное время.

Я выделил курсивом самые важные предложения в этом высказывании. Первое: «Таким образом, важнейшая инстинктивная деятельность нашей психики утратила свой объект». Что Юнг подразумевает под этим? Чтобы ответить на этот вопрос, нам необходимо помнить, что в психоаналитическом понимании все влечения, желания или аффекты «удовлетворяются» определенными «объектами». Голод удовлетворяется продуктами питания, половое влечение удовлетворяется желанным сексуальным объектом, инстинктивное стремление младенца к формированию отношений привязанности находит удовлетворение в поведении надежной фигуры матери, которая адекватно откликается на потребности ребенка и т. д. Но что, если у личности есть инстинктивная потребность в духовном удовлетворении? Каким образом она может быть удовлетворена?

Юнг пришел к убеждению, что у всех людей есть религиозное влечение, которое также сильно и значимо, как и другие влечения. «Объектами» этого влечения являются таинственные нуминозные переживания, лежащие в основе всех существующих мировых религий. Юнг пишет: «В случае физического голода человеку нужна реальная пища, а в случае духовного голода – нуминозный элемент» (Jung, 1959б: par.652). Фактически Юнг говорит, что стремление к целостности и единству является «важнейшим из фундаментальных инстинктов» (Jung, 1959б: par.653). Однако он играет ничтожную роль для сознания современного человека, потому что разлагается двумя гораздо более очевидными влечениями: сексуальностью и властью. Таким образом, влечению к целостности «для своей достоверности необходимы более или менее утонченное сознание, благоразумие, способность рефлексировать, ответственность и некоторые другие добродетели» (Jung, 1959б: par. 653). В противном случае стремление к целостности останется непроявленным в нашем светском, материалистическом мире.

Второе утверждение в письме Юнга, подчеркнутое мною, – то, что «рациональные, биологические цели не в состоянии выразить иррациональную целостность человеческой жизни». Здесь в краткой форме выражена главная претензия, ставшая одной из причин радикального отхода Юнга от научно-рациональной психологии Фрейда и его последователей. Фрейд, как «биолог психики» (Sulloway, 1979), обосновал свою теорию биологическими стремлениями тела и психики, в том числе влечениями, связанными с биологическими потребностями организма, и тем, как они были покорены и отвергнуты высшими рациональными способностями, привитыми человеческой психике цивилизацией, в том числе интернализованным родителем, Супер-Эго. Как мы увидим, аналитическая точка зрения Фрейда была «левополушарной», в то время как у Юнга его личный опыт с «личностью № 2» (см. главу 8) и весь его мифопоэтический подход – «правополушарным». Фрейд настаивал на существовании одного мира. Юнг принимал оба.

Вклад нейронаук в концепцию целостности

Отсылка Юнга к «иррациональной целостности человеческой жизни» ведет нас к недавним исследованиям нейронаук и к пониманию относительного вклада правого полушария головного мозга по сравнению с левым в наше представление о двух отдельных «мирах», которые составляют нашу целостность и являются частью бинокулярного видения, поисками которого мы заняты в этой книге.

Иэн Макгилхрист

Иэн Макгилхрист в инновационной работе, суммирующей последние исследования нейронаук, описал два мира, представленные правым и левым полушариями, а затем подробно изложил то, как эти два различных способа переживания были отражены в философии, литературе, искусстве и науке последних двух тысячелетий развития западной культуры (McGilchrist, 2009). В результате у нас появился новый глубокий и многое объясняющий способ видения. С его помощью мы можем увидеть нашу историю, в том числе историю психоанализа, как будто бы мы, надев специальные очки, смогли воспринимать третье измерение в 2D-фильме.

Макгилхрист описывает миры, вызванные к жизни активностью каждого из полушарий, как различные способы фокусирования внимания при восприятии реальности. Это важно, поскольку «вид внимания, которое мы направляем на мир, фактически изменяет его: мы буквально партнеры в процессе творения» (McGilchrist 2009: 5).

Мозг должен присутствовать в мире двумя совершенно разными способами, таким образом вызывая к жизни два разных мира. В одном мире [опосредованном правым полушарием] мы переживаем – это живой, сложный, воплощенный мир индивидуальных, всегда уникальных существ, вечно меняющийся в сети взаимозависимостей, формирующий и трансформирующий целое, мир, с которым мы глубоко связаны. В другом мире [опосредованном левым полушарием] мы переживаем наш опыт особым образом: его повторную «ре-презентацию», теперь уже содержащую статические, отделяемые, сопряженные, но, по сути, фрагментированные сущности, сгруппированные в классы, на основе которых могут быть сделаны прогнозы. Такой вид внимания изолирует, фиксирует и делает каждую вещь эксплицитной, помещая ее в центр внимания.

(McGilchrist, 2009: 31)

Признавая эти две отдельные и дополняющие перспективы, Макгилхрист избегает слишком простого дуализма, который часто закрадывается в исследования дифференциации полушарий в популярных статьях, например, что «левое полушарие – это все о словах, а правое – о визуальных образах». Все не так просто. Каждое полушарие имеет дело и со словами, и с образами, но разными способами. Полушария головного мозга не разделены по дискретным и контрастным функциям, а дополняют друг друга во всем спектре человеческой деятельности и требуют от нас, чтобы мы участвовали в мире «одновременно двумя способами» (McGilchrist, 2009: 30). Оба полушария задействованы практически во всех психических процессах, и каждое вносит свой очень существенный вклад в наш целостный опыт при условии, что между ними существует адекватная коммуникация.

Однако Макгилхрист утверждает, что на уровне опыта каждое полушарие обладает собственным способом опосредования/понимания мира (McGilchrist, 2009: 10). Правое полушарие, которое созревает раньше, чем левое, и находится «онлайн» в раннем детстве, обладает неким преимуществом в эволюции и развитии нашего вида. Будучи полушарием, которое больше взаимодействует с примитивными центрами ствола мозга и лимбической системы, оно, видимо, «более раннее» и онтогенетически, и филогенетически. Следовательно, это действительно ведущее полушарие, а левое полушарие – его агент. Однако исторически частично за счет глубокого влияния науки на протяжении последних 400 лет левое полушарие стало доминировать и узурпировало роль «ведущего», утверждая свое видение мира как единственно верное. Оно забыло свою зависимость от правого полушария и претендует на истину. Но эта претензия не подкрепляется более сбалансированным широким пониманием. Таким образом, мы живем в мире, где доминирует левое полушарие.

Макгилкрист демонстрирует, что правое полушарие мозга склонно видеть объекты целиком, а не по частям. Оно видит, как нечто встроено в контекст и соотносится со всем прочим (McGilchrist, 2009: 49). Его внимание шире, чем у левого полушария, и оно может воспринимать конфигурационные аспекты целостного гештальта (см.: McGilchrist, 2009: 4, 46, 60). В этом смысле оно более интегрирующее. Оно находится в постоянном поиске паттернов в воспринимаемых явлениях и часто его понимание мира опирается на осознание сложных паттернов (McGilchrist, 2009: 47). В связи с этим оно способно удерживать внимание на нескольких неоднозначных возможностях без преждевременного сведения их к конкретному результату или интерпретации в большей степени, чем левое полушарие. Такая толерантность, даже предпочтение новизны и неопределенности приводит к тому, что правое полушарие предпочитает метафоры буквальному значению (McGilchrist, 2009: 82). Оно опосредует понимание мира, основанное на эмпатии, интерсубъективности и метафорах, а также фокусируется на индивидуальности и уникальности явлений (McGilchrist, 2009: 51), а не на обобщениях или безличных категориях.

Вот почему неудивительно, что правое полушарие больше озабочено смыслом как чем-то целостным, а также связями с контекстом (McGilchrist, 2009: 70). Правое полушарие задействовано везде, где есть небуквальное значение, например, метафора, ирония или юмор. Соответственно, оно понимает косвенный, коннотативный язык поэзии, в то время как левое полушарие специализируется на денотативном языке науки (McGilchrist, 2009: 71). Правое полушарие специализируется на невербальной коммуникации, имея дело с имплицитным – с тем, что подразумевается. Это полушарие опосредует бессознательное, в том числе сновидения. Оно отдает должное переживанию, «проживанию в настоящем (Presencing)[43]» нового, прежде чем левое полушарие начнет его представлять – «ре-презентировать» (McGilchrist, 2009: 50). Это «проживание в настоящем» включает в себя ощущение невыразимого, благоговейного, таинственного, «инаковости» природы (McGilchrist, 2009: 56) и парадоксов – всего того, что заводит в тупик левое полушарие, склонное «редуцировать» эти сложные или неоформленные переживания к тому, что уже известно. Например, мистический опыт или так называемое океаническое чувство, которое не является проблемой для правого полушария, может получить поверхностное объяснение со стороны левого полушария.

Правое полушарие больше имеет сродство с эмоциями и телесными ощущениями, с тем, что называют образом тела или «я-концепцией». Оно в большей степени связано с лимбической системой – древней подкорковой системой, задействованной в эмоциональных переживаниях. Кроме того, оно больше, чем левое полушарие, связано с другими подкорковыми центрами, такими, как ось «гипоталамус – гипофиз», являющаяся нейроэндокринным средством взаимодействия между телом и эмоциями. Оно сильнее вовлечено в бессознательную переработку, в организацию функционирования вегетативной нервной системы, то есть телесной основы эмоционального опыта (McGilchrist 2009: 58–59). Короче говоря, оно тесно связано с воплощенным я. Только правое полушарие имеет целостный образ тела (McGilchrist, 2009: 66). Именно правое полушарие интерпретирует выражение лица, произношение, жестикуляцию и невербальные аспекты коммуникации (McGilchrist, 2009: 59), в том числе обусловливает раннее ощущение идентичности у ребенка в ответ на переменчивость выражения лица матери при ее взаимодействии с ребенком (McGilchrist, 2009: 60). Правое полушарие созревает раньше и больше задействовано, чем левое, «почти во всех аспектах развития психического функционирования в раннем детстве, в том, как мы становимся социальными и эмпатическими существами» (McGilchrist, 2009: 88).

Из-за своего сродства с эмоциональной жизнью правое полушарие также опосредует наше переживание музыки. Музыка укоренена телесно и очень полно передает эмоции, – конечно, она опосредуется правым полушарием. Музыку невозможно «слушать» без правого полушария, которое обусловливает восприятие ритма, гармонии (McGilchrist, 2009: 75), а также взаимосвязи между дискретными нотами в потоке мелодии: «Музыка полностью состоит из отношений, „промежуточности“» (McGilchrist, 2009: 72).

Итак, правое полушарие видит предметы в контексте – в соотношении со всем тем, что их окружает (McGilchrist, 2009: 49) и, следовательно, в виде целостных гештальтов. Напротив, левое полушарие отделяет предметы от контекста и анализирует их как «единицы», присваивая им слова и организуя их по категориям, которые могут быть описаны денотативным языком. Будучи тесно связано с эксплицитными и более сознательными элементами нашей ментальной жизни (McGilchrist, 2009: 71), левое полушарие сфокусировано, в первую очередь, на том, что уже известно. Правое же полушарие сфокусировано на том, что переживается (McGilchrist, 2009: 78).

В качестве «полушария абстрагирования» (McGilchrist, 2009: 50) левое полушарие склонно к дистанцированию от мира, что постепенно приводит к созданию все более механистично фрагментированного мира, лишенного контекстов (McGilchrist, 2009: 6). В то же время это очень мощный мир, в котором знание о том, как все это работает, ведет к манипуляции миром в целях действующей власти и контроля. Цивилизация была бы невозможна без участия левого полушария и его языка:

Левополушарная переработка привносит ясность и фиксированность, что дает нам возможность контролировать мир, манипулировать им, использовать его в наших целях. Для этого внимание направляется и фокусируется; целостность разбивается на части; имплицитное становится явным; речь используется как инструмент последовательного анализа; объекты распределяются по категориям и становятся узнаваемыми. Аффект не принимается в расчет, предпочтение отдается когнитивной абстракции; решение ситуации достигается с опорой на сознательный разум; мысли направляются в левое полушарие для их словесного выражения, а метафоры временно утрачены или отстранены; теперь мир «ре-презентирован» уже в статической и иерархически организованной форме. Благодаря этому у нас есть знание, которое делает наш мир понятным, но то, что мы знаем, оказывается лишенным естественности и контекста.

(McGilchrist, 2009: 195)

Подлинная целостность

Из этих описаний мы могли бы сделать вывод, что правое полушарие отвечает за опыт целостности, что «тоска» по целостности, описанная Юнгом и другими авторами, является лишь стремлением вернуться в правополушарный мир переживаний, который остался позади в детстве, после того как были освоены язык и речь и левое полушарие стало доминировать. Тогда у нас получается нечто, напоминающее фрейдовскую теорию регрессии, – что мы хотим вернуться в начальное недифференцированное состояние младенчества и детства. Но это не так. Реальная «целостность», к которой мы, видимо, стремимся, предполагает равновесие между полушариями, то есть между мирами после их дифференциации.

(McGilchrist, 2009: 195ff)

Макгилхрист подчеркивает, что

…правое полушарие имеет дело с миром до того, как сепарация, разделение, анализ превращают его в нечто другое, до того, как левое полушарие создаст его ре-презентацию. Нельзя сказать, что правое полушарие соединяет, потому что оно имеет дело с тем, что еще не было разделено; оно не синтезирует то, что еще не было разъединено на части; оно не интегрирует то, что еще не было нецелым.

(McGilchrist, 2009: 179)

Описанное Юнгом переживание целостности, по которой человеческая психе испытывает вселенскую «тоску», относится к той целостности, которая следует за разделением и дифференциацией, опосредованной левым полушарием. То, что берет свое начало в цельном мире переживаний правого полушария, «„отсылается“ в мир левого полушария для обработки, но должно быть „возвращено“ в мир правого полушария, где возможен новый синтез» (McGilchrist, 2009: 195). Когда это происходит, все обретает смысл, заново оживает. Однажды дифференцированные части снова суммируются в целое, так же как музыкант должен разобрать произведение на отдельные партии, чтобы вновь объединить их при исполнении (McGilchrist, 2009: 195).

Макгилхрист говорит, что нам позволяет это делать способность человеческой психики к творческому воображению. У пациентов с расщепленным мозгом[44] существуют проблемы с воображением и видением снов, ведь они не могут «передавать информацию» туда и обратно между полушариями:

Правое полушарие нуждается в левом, чтобы иметь возможность «распаковать» опыт. Несомненно, без его дистанцирования и структурирования не было бы, например, искусства, переживание оставалось бы лишь переживанием. Это подтверждает знаменитое определение, сделанное Вордсвортом: поэзия – это «эмоция, которая вспоминается в спокойствии»… Сходным образом, непосредственное и еще неосмысленное ощущение благоговения может получить свое развитие в религии только с помощью левого полушария: однако, процесс может там застрять, все равно будет ли это в теологии, социологии или в выхолощенном ритуале. Видимо, после усилий по разделению, проделанных левым полушарием, должен быть найден новый союз. Для того чтобы это произошло, процесс должен быть возвращен в правое полушарие, и тогда он будет живым.

(McGilchrist, 2009: 199)

Опыт целостности является результатом трехкомпонентного гегелевского процесса (тезис – антитезис – синтез) и Макгилхрист поясняет, что силы интеграции и объединения в психике, видимо, преобладают над силами разделения:

Существует асимметрия между принципами разделения (левое полушарие) и объединения (правое полушарие) в конечном счете в пользу объединения. Хайдеггер не был одинок в понимании того, что красота заключается в объединении резко контрастных противоположностей, соединении в гармоничный союз. Потребность в окончательном объединении разделения и соединения – важный принцип любой сферы жизни; это потребность не только в существовании двух противоположностей, но и в том, чтобы их оппозиция была бы в итоге гармонизирована.

(McGilchrist, 2009: 200)

Травма и защиты от целостности

Макгилхрист приводит убедительные данные, подтверждающие, что в отсутствие функционирования правого полушария (иногда его называют «эмоциональным мозгом») мы становимся эмоционально обедненными. Правое полушарие вовлечено, главным образом, в нейронные процессы, связанные с эмоциями, в том числе с ним связаны нейронные цепи регуляции аффектов. Оно опосредует специфически человеческую способность «выражать печаль в слезах» (McGilchrist, 2009: 61). Видимо, правое полушарие в целом больше настроено на печаль, чем на гнев.

В отличие от левого полушария, которое, видимо, специализируется на отрицании (McGilchrist, 2009: 85), правое полушарие эмоционально более «компетентно» и сосредоточено на страдании и переработке реальной эмоциональной боли – на том, что составляет существенную часть проработки травмы: «На возглас короля Лира „Есть ли в природе причины, которые делают сердца черствыми?[45]“ – мы могли бы ответить „Да“. На определенном уровне – это дефект префронтальной коры правого полушария» (McGilchrist, 2009: 86). Иначе говоря, повреждение правого полушария приводит к доминированию примитивных защит, что, в свою очередь, ведет к «очерствению души» и далее к целому ряду различной психопатологии, включая ригидный образ я и внутреннюю фрагментированность. Нарушения образа тела при повреждении правого полушария приводят к тяжелым расстройствам типа дисморфофобии и нервной анорексии (McGilchrist, 2009: 66). Недостаточная способность к осознананию частей воплощенного я всегда связана с дефицитом функционирования правого полушария» (McGilchrist 2009: 68).

Более того, уточняет Макгилхрист, к определенным формам психопатологии приводит не просто дефицитарность правого полушария, а именно его недостаточная коммуникация с левым полушарием. Например, при алекситимии, когда у человека нет слов для описания своих чувств, «проблема возникает из-за неспособности [возбужденного] правого полушария сообщать информацию левому полушарию» (McGilchrist 2009: 62). По его словам, доказано, что тяжелые депрессии сопряжены с относительной межполушарной асимметрией с преобладанием правого полушария (McGilchrist 2009: 84).

Эти данные подтверждают существование нейронной основы защит, которые я описал как систему самосохранения. Отсюда следует, что либо диссоциативные защиты как-то препятствуют интегрированному функционированию полушарий так, что оптимальный «поток» между полушариями затруднен, либо, может быть, диссоциация на самом деле нарушает функции правого полушария, препятствуя нормальной циркуляции, посредством которой правое полушарие передает свои сообщения высшим центрам головного мозга.

Аллан Шор

Каково же влияние таких нейронных процессов на уровне головного мозга? Посредством каких механизмов травматический опыт ребенка (и последующая диссоциация) в начале жизни влияет на центральную нервную систему и ведет к защитам от целостности?

В поиске ответов на эти вопросы мы находим кладезь информации в объемных исследованиях Аллана Шора, который сопоставил и обобщил данные, имеющие отношение к обсуждаемой нами теме, по всему спектру психологического и нейробиологического знания. В трех основных книгах Шора (Schore, 1994, 2003а, b) и многочисленных статьях мы находим подтверждения того, что диссоциация после травмы, которая обычно определена как разделенность психических процессов (мыслей, эмоций, памяти и идентичности), неизбежно влияет на интегрирующие функции мозга в целом и правого полушария/«эмоционального мозга» в частности (см.: Schore, 2011).

Шор пришел к такому выводу, сделав исчерпывающий обзор недавних открытий в рамках теории привязанности. Он показал, что результаты научных исследований дают основания для объединения психодинамической теории травмы и диссоциации, с одной стороны, и современных нейробиологических открытий, с другой. Аллана Шора иногда называют «американским Боулби», так как он внес значительный вклад в возвращение теории привязанности Боулби на ее законное центральное место в современной психоаналитической психологии развития. Анализируя буквально сотни исследований, Шор убедительно доказывает, что отношения ранней привязанности младенца к матери, в том числе тонкие невербальные процессы, такие как взгляд, особенности звучания голоса и касания, непосредственно влияют на раннюю организацию лимбической системы и на правое полушарие мозга младенца (Schore, 2003a: 73). Оптимальный опыт привязанности ребенка к матери – основа «эмоциональной регуляции в диаде» (Schore 2003a: 64ff), которую позже ребенок интернализирует как способность к саморегуляции. Напротив, опыт ненадежной или дезорганизованной привязанности ребенка к матери ведет к задержке аффективного развития и нарушению эмоциональной саморегуляции (Schore 1994: 373ff).

По мнению Шора, этиология травмы прямо соотносится с такими событиями в отношениях, когда ребенок, всецело зависящий от матери, терпит неудачу в поисках эмоционального резонанса с ней ради интерактивной модуляции и регуляции своих негативных аффективных состояний, так что он оставлен в пугающем его состоянии перевозбуждения, что приводит к диссоциативным состояниям, которые, в свою очередь, оказывают влияние на развивающееся правое полушарие. Интенсивные состояния перевозбуждения и страха в результате травматического опыта в ходе ранней привязанности оказывают пагубное воздействие на правое полушарие в критические периоды его развития. В результате возникает хроническая дефицитарность в нейронных цепях, связывающих лимбическую систему с отделами вегетативной нервной системы, которые принимают участи в регуляции эмоциональных состояний.

Таким образом, опыт ранней привязанности младенца к тому, кто о нем заботится, определяет процесс созревания мозговых структур, особенно правого полушария, которое доминирует и находится в состоянии «онлайн» в течение первых 18 месяцев жизни. Шор также отмечает то, что правое полушарие более непосредственно связано с филогенетически более древними центрами ствола головного мозга и лимбической системы, отвечающими за эмоциональные реакции, а также с автономной нервной системой, регулирующей состояния гипер– и гиповозбуждения. Поскольку правое полушарие тесно связано со стволом головного мозга, а значит, с телом и бессознательным, то именно оно поддерживает у растущего ребенка связь с сильными эмоциональными переживаниями и служит «клеем», на котором держится целостность имплицитной я-системы – выступает в качестве «биологического субстрата человеческого бессознательного» (см.: Schore 2011: 81; Schore, 2003b: 276). При отсутствии такого «клея» интегрирующих функций правого полушария пропадает ощущение внутренней связности и согласованности я. Защиты от целостности начинают доминировать и либо препятствуют интеграции, либо активно действуют против уже достигнутого интегрированного состояния, теперь ставшего невыносимым.

Шор склонен считать, что в период раннего формирования именно в правом полушарии (в том числе в «высшей» орбитофронтальной коре) локализуются последствия травмы и следующей за этим диссоциации (см.: Schore, 2009: 9). Однако ранняя травма явно имеет билатеральные последствия. По моему опыту, сходному с выводами других психоаналитиков, таких как Ференци (Ferenczi, 1988), Винникотт (Winnicott, 1949), Корриган и Гордон (Corrigan and Gordon, 1995), многие дети латентного возраста с историей ранней травмы были резко выброшены из своего эмоционального и воплощенного я и стали преждевременно опираться на «высшие» рациональные психические функции (левое полушарие). При этом они получили возможность контролировать и/или отрицать в полной мере последствия травматического опыта или давать ему альтернативные «интерпретации». Как отмечает Макгилхрист, левое полушарие – это полушарие отрицания (McGilchrist, 2009: 85).

Данные Шора отчасти подтверждают эту гипотезу:

Хотя диссоциация запускается подкорковыми механизмами, она регулируется высшими кортико-лимбическими центрами. Патологическая диссоциация является следствием неэффективного функционирования фронтально-лимбической системы, которая не может регулировать начало диссоциативной реакции и затем осуществлять ее корректирование. Напротив, в течение длительного времени расторможенные низшие подкорковые центры, особенно правая амигдала, поддерживают диссоциативную реакцию.

(Schore, 2009: 15)

Итак, в терминах концепции системы самосохранения, тиранические внутренние «голоса», которые высказывают негативные обвинения, и интернализованные «объекты», которые являются носителями этих голосов, по-видимому, могут быть левополушарными внутренними объектами, обладающими отрицательной валентностью. Установив тиранический контроль, они дают уничижительные и вызывающие сильное чувство стыда «интерпретации и комментарии» каждому переживанию ребенка, тем самым провоцируя и усиливая диссоциативные реакции, поддерживаемые амигдалой (правым полушарием), и препятствуя ее коррекции более позитивными переживаниями. (Любому, кто пытался помогать людям, пережившим травму, предлагая позитивные и успокаивающие интерпретации, известна эта фрустрирующая реальность.)

Также возможно, что негативные интроекты системы самосохранения представляют собой «высшие» правополушарные внутренние «объекты», которых мучают травмированного человека своими примитивными архетипическими энергиями и аффектами. Несмотря на то, что они персонифицированы, «универсализированы» и «ментализированы» левым полушарием, они могут получать «инструкции» из имплицитной процедурной памяти, кодированной в высших орбитофронтальных энграммах правого полушария. Как я понимаю, это может объяснять даймоническую природу внутренних объектов, которые терзают или благословляют внутренний мир системы самосохранения. В любом случае механизм диссоциации, скорее всего, использует билатеральное разделение мозга. Эту идею косвенно подтверждает ДПДГ-терапия (десенсибилизация и переработка движением глаз) Фрэнсин Шапиро, которая бывает эффективна при лечении пациентов с ПТСР (Shapiro, 2001). Эта терапия стимулирует оба полушария (с помощью движения глаз, аудиостимулов или похлопывающих касаний) при воспроизведении в памяти диссоциированного материала.

Исследования Аллана Шора важны не только для понимания этиологии травмы. Они также подчеркивают важность коммуникации между терапевтом и пациентом «от правого полушария к правому полушарию» (Schore, 2003b: 263; 2011: 78) для прекращения действия защит, направленных против целостности, которые мы рассматриваем в этой главе. Восстановление целостности оказывается возможным благодаря пластичности мозга. Однако это зависит не столько от инсайтов (левое полушарие), сколько от переживаний-в-теле (правое полушарие); не столько от технической терминологии, сколько от метафор; не столько от абстракций, сколько от погружения в детали переживания; не столько от прошлого, сколько от текущего момента; не столько от анализа эксплицитных воспоминаний, сколько от имплицитных переживаний в сновидениях и другой продукции воображения; не столько от отдельной психики пациента, сколько от парадоксального «потенциального пространства», возникающего «между» психоаналитическими партнерами.

Следующий клинический пример моей работы с одной творческой, высокообразованной и профессионально успешной женщиной демонстрирует воздействие защит от целостности, возникших вокруг болезненных воспоминаний из ее прошлого. Он также показывает, как эти защиты трансформировались по мере того, как отчасти бессознательные эмоции, связанные с травматическим опытом, были реинтегрированы в процессе психотерапии с помощью терапевта в позиции сочувствующего свидетеля. Наконец, завершающее сновидение вносит то самое «нечто большее», что часто является маркером переживания целостности, как это переживал Юнг в сновидении о Ливерпуле.

Случай Синтии

Я буду называть эту пациентку Синтией. Эта разведенная женщина в возрасте около пятидесяти лет пришла ко мне на консультацию после того, как ее предыдущий аналитик заболел болезнью Альцгеймера и впоследствии умер. Многие годы Синтия работала с этим великодушным и по-отечески заботливым человеком, который специализировался на биоэнергетическом анализе. Понятно, что после его кончины она была в депрессии. Он дал ей очень много, и она глубоко восхищалась им и его работой. Синтия начала анализ, когда ей было за тридцать, после того как ее муж завел роман с другой женщиной. Она чувствовала, что отчасти несет ответственность за его неверности ввиду своих сексуальных ограничений (она использовала слово «фригидность»), и подумала, что лучше что-то с этим делать, или ее брак так и будет разрушаться.

К ее радости, ее сексуальная жизнь изменилась к лучшему довольно быстро после короткого периода биоэнергетического анализа, сфокусированного на соматизированных аффектах. Эта терапия помогла ей ослабить многие из ее защитных ограничений, направленных против здоровых приятных ощущений. Однако прошли годы, ее неудачный брак давно закончился, и она стала задаваться вопросом, почему же она продолжает анализ со своим быстро стареющим аналитиком, которому она была так предана. Когда он умер, она стала горевать, но в то же время, как это ни странно, вздохнула с некоторым облегчением. Это напомнило ей о таких же смешанных чувствах, которые возникли у нее после кончины отца, задолго до этого. Она хотела в этом разобраться.

В начале нашей работы, собрав данные о личной истории, я предложил Синтии запоминать свои сновидения и кратко записывать их в блокнот, в который также можно было записывать свои размышления, в том числе все то, что возникало после наших встреч – чувства и реакции. За все годы своего предыдущего анализа она никогда не работала непосредственно со сновидениями. К ее удивлению, она начала регулярно видеть сны. Она была поражена тем, что ей предлагало бессознательное. На второй год нашей работы она принесла такое сновидение:

Я в постели с моим бывшим любовником, мы жадно целуемся. Я замечаю, как люстра на потолке начинает испускать какой-то лиловый пар. Я боюсь, что это может быть смертельно опасно, но не уверена в этом. Мы собираемся уходить. Затем я еду на машине неподалеку от фермерского дома, где прошло мое детство от 7 до 17 лет. Я не могу найти руль, но машина, кажется, сама едет прямо к моему старому дому, притормаживает и въезжает на дорогу к нему. За мной следует еще одна машина. Неожиданно из нее высыпала группа мужчин в черном. Они стреляют в меня острыми дротиками и начинают злобно издеваться надо мной. Их поведение становится угрожающим. Они окружают машину, и я не могу выйти из нее. Так или иначе, но, кажется, я попалась.

У Синтии было мало ассоциаций к этому, по ее словам, «странному» сновидению. Мы вернулись к истории ее отношений с бывшим любовником, к прежним сексуальным проблемам и т. д. Одновременное присутствие сексуального желания и страха некой смертельной угрозы снова указывало на ее прежние сексуальные ограничения, но мы не понимали, почему ее сексуальное удовольствие оказалось связанным в сновидении с образом смертельной угрозы. Источником «пара» была люстра, в быту – источник света, в сновидении – символ сознания. Может ли осознание чего-то сексуального быть связано со смертельной угрозой? А как насчет людей в черном? У Синтии была единственная ассоциация в отношении людей в черном: они похожи на «мафию», банду, которая преследует очевидную цель – не дать ей выйти из машины.

Когда мы с ней сидели и обдумывали сновидение, у меня появилась мысль, что «автопилотируемая» машина может «знать» то, чего она сама не знает. Казалось, она ехала сама, как если бы ею владело некое намерение или направление, неизвестное Эго, но важное для бессознательного и, возможно, для какой-то потенциальной целостности, которая может быть связана с восстановлением утраченной части ее детства. Про себя я предположил, что какова бы ни была эта утраченная часть, для мужчин в черном это может быть страшной угрозой, от которой они хотят уберечь Синтию. Они, видимо, не хотят, чтобы Синтия встретилась с чем-то в доме ее детства, к которому ее подвезла автоматически движущаяся машина.

Я сказал об этих предположениях, но, казалось, они ни к чему не привели. Затем я спросил у Синтии более целенаправленно: произошло ли что-то в этом доме, и если да, то что это могло быть, о чем какая-то ее часть не хочет, чтобы она мне рассказала. Ее взгляд на мгновение стал пустым, а затем она вспыхнула от смущения и осознания. И рассказала свою историю.

Это началось, когда ей было около 10–11 лет. По воскресеньям ее мать уходила в церковь. Пока ее не было, отец приходил в комнату дочери и напоминал о каком-нибудь ее проступке на прошедшей неделе, стягивал с нее штаны и шлепал по попе. Это было ритуалом, который явно возбуждал его. Это продолжалось годами, даже когда у нее уже начались месячные, пока она, наконец, не остановила его.

Рассказывая об этом на сессии, она осознала, что никогда не позволяла себе по-настоящему почувствовать влияние всего этого на нее. Умом она знала об этих ритуальных шлепках, но до сих пор никогда не переживала эмоциональное воздействие этих событий. Теперь аффект, неразрывно связанный с этими воспоминаниями, полными стыда, получил выход в сознание. Это стало возможным после того, как в анализе она ощутила безопасность и контейнирование. В какой-то момент «транспортное средство» в сновидении, двигающееся на автопилоте, вернуло ее к месту преступления. Такая интегрирующая активность психики оказалась чрезмерной для людей в черном, которые, будучи дезинтегрирующими силами психики, попытались предотвратить появление новых связей.

Синтия почувствовала, как ее внезапно переполнили чувства стыда и негодования. Она ощутила себя глубоко преданной! И это сделал человек, которого она – маленькая девочка – обожала! Ее красивый артистичный отец, который руководил местным театром и блистал во многих главных ролях, который летними вечерами читал ей пьесы на веранде, с которым они как самые близкие люди прогуливались по окрестностям города по выходным… Как только он мог так с ней поступить! И это были не просто отношения с отцом, которые ее ранили. Огромный разрыв произошел в непрерывности всего ее существования как личности. Теперь она приняла к сердцу то значимое прерывание ее жизни… «Девочку прервали» – сказала она.

Шлепки стали ритуальными. Затем ее отец захотел, чтобы она отшлепала его. Она отказалась. Позже, прямо перед смертью, он вспомнил о шлепках и спросил ее, были ли они ей тоже приятны. Она почувствовала отвращение и ярость, но не смогла позволить себе их проявить. Она сказала «нет» и вышла из комнаты.

Раскрытие детской тайны, которую люди в черном из ее сновидения явно хотели помешать ей вспомнить, привело к целому пласту ранее скрытых детских воспоминаний. Теперь Синтия вспоминала, как одиноко ей было после того, как это началось, какой отчужденной от себя и своих друзей она тогда была, какой дистанцированной от родителей она себя чувствовала, как одна бродила по лугам и брела до старой мельницы через дорогу под грузом какой-то безымянной печали и меланхолии. Все шло не так. Она недоумевала, как после всего этого она сможет спуститься к ужину? Она была какой-то запятнанной, загрязненной – переполненной мучительной тоской. Это был конец ее детства.

После этой сессии мы продолжали исследовать детское травматическое событие, и вечерами моя пациентка стала ощущать внезапные наплывы тревоги, чувствуя себя незащищенной, уязвимой и очень юной. Ощущение, что ей сделали ужасно больно, будто она снова стала маленькой девочкой, чередовалось с отвращением к себе и яростью «до белого каления» на своего отца. Она была сердита на себя за то, что за многие годы такой хорошей заботы со стороны ее предыдущего аналитика она так и не добралась до этого материала.

Синтия постепенно отказывалась от использования диссоциативных защит, и это влекло за собой возвращение в сознание ощущения «смерти» той себя, какой раньше себя знала, той, какой она раньше была. Филипп Бромберг заметил, что при этом возникает особого рода горе:

Диссоциация… фактически прекращает, по крайней мере, на время существование того я, с которым могла случиться травма, так что в каком-то смысле это можно назвать «квазисмертью». Восстановление связей, возвращение в жизнь сопряжены с болью, как при работе горя. Возвращение жизни означает признание смерти и встреча с ней лицом к лицу; не просто признание смерти своих ранних объектов, как реальных людей, а смерти тех аспектов я, которые были тесно связаны с этими объектами… Боль, сопровождающая это горевание, является очень сильной. Это одно из самых болезненных переживаний в нашей жизни. Все же мы идем на это из-за огромной психологической цены, которую мы вынуждены платить, если продолжаем избегать этого.

(Bromberg, 1998: 173)

В это время у Синтии в переносе возникает фантазия-желание уменьшиться в размерах настолько, чтобы поместиться в моем кармане и чтобы я смог носить ее с собой. На какое-то время мы увеличили частоту сессий. Она позволила себе осознанное переживание здорового чувства зависимости, которое принадлежало девочке внутри нее, с которой она надолго утратила связь, так как эта девочка когда-то была вынуждена уйти в полную внутреннюю изоляцию, чтобы защитить себя от невыносимых воспоминаний. Этот период проработки занял пару месяцев. Было много горя и печали, и вновь найденная агрессия помогла ей утвердиться в решении жить полной жизнью. Постепенно появлялись другие чувства – хорошие чувства и ощущение освобождения от депрессии. Больше не было мучительной тоски. Ей больше было не нужно выпивать два бокала вина, чтобы заснуть.

Это сновидение показало, как функционируют архетипические защиты (люди в черном). Они персонифицируют дезинтегрирующие факторы психе (см. главы 3 и 9), предотвращающие восстановление связей для воссоздания целостной жизненной истории, потому что некоторые ее аспекты очень болезненны. По существу, это защиты «от целостности», и они были, так сказать, «созданы» из агрессии, обращенной на себя, – той агрессии, которую Синтия в подростковом возрасте не могла выразить ее настоящему объекту. Они демонстрируют, как психе повторяет раннюю травму. Предательство отца теперь становится предательством самой себя, то есть какая-то ее часть становится внутренним предателем, внутренним антагонистом. «Люди в черном» препятствуют исцелению, не позволяют ей стать целостной.

Говоря на мифопоэтическом языке, эти люди в черном подобны Мефистофелю. Они заключили тайный бессознательный договор с Эго Синтии по поводу ее страдания. По сути, они согласились защитить ее от полного переживания страдания, если только она приостановит свое осознание, то есть не станет чувствовать того, что связано с тем, что происходило в том доме. Это означало частичную потерю души, т. е. собственной витальности, живости. В каком-то смысле Синтия отвернулась от полного осознания страданий своей ранней жизни. После пережитой травмы бывает невозможно подлинное страдание, необходимое для индивидуации, и его замещает другой тип страдания – хроническое аддиктивное страдание «под присмотром» защитной системы, представленной этими людьми в черном.

В терапии Синтия отказалась от бессознательного договора с темными силами (мужчинами в черном) и с полным осознанием переживала свое страдание. Благодаря ее сновидению, мы теперь понимали, с чем имеем дело. Синтия осознала, что саморазрушительные силы в ее сновидениях были не такими уж страшными. Они – лишь ее собственная агрессия, от которой она отказалась и которая оказалась обращенной на нее саму. Они были не ее виной, а ее ответственностью.

Несколько месяцев спустя она увидела еще одно сновидение:

Я еду по улице с тремя полосами движения. Машина старая – родстер DeSoto, 1940 года, похож на старый автомобиль моей матери, но с прекрасным интерьером – все в красном. Верх открыт, в машине я одна.

Похоже, мне надо рулить, но я закутана в шерстяное одеяло… машина очень хорошо едет сама. Я решила, что так не пойдет. Я выбралась из одеяла и положила руки на рулевое колесо, поставила ногу на педаль газа.

Этот сон мне не нужно было интерпретировать. Синтия осознала повторяющуюся тему автомобиля с «автопилотом», которая уже присутствовала в сновидении с людьми в черном. Она была довольна, что теперь приняла вызов, повела машину сама, то есть стала играть более активную роль в своей жизни. Она подумала, что «шерстяное одеяло», в которое она была закутана, представляло собой утешающие иллюзии о «счастливом детстве», которые убаюкивали и уводили прочь от травмирующей жестокости ее отца. Эти утешающие иллюзии были частью ее непреходящей бессознательности, поддерживаемой опять же людьми в черном. Они стали ей больше не нужны, когда она утвердила свою силу и инициативу более воплощенным, активным способом.

Завершающее сновидение из этой серии возвращает нас к юнговскому образу целостности как «чего-то большего», чем простая интеграция частей личной истории. В аналитической терапии процесс рассказывания личной истории, которая обычно упрятана за личными комплексами и защитными конструкциями, постепенно приближается к «более правдивой» или более аутентичной истории или, может быть, только к «расширенной» истории. Наоми Ремен в своей книге «Мудрость кухонного стола» подчеркивает, насколько нам важно рассказывать свою историю снова и снова, слушать истории наших предков, родителей и друзей, потому что, по ее словам, за этими личными историями всегда стоит «одна история» (Remen, 1996: xxvii) – архетипическая драма. Видимо, это изначальная человеческая мечта о целостности.

Позже в анализе мы с Синтией прикоснулись к «великой истории» с помощью сновидения, указывающего на разрешение ее отцовского комплекса. Сновидение Синтии поместило проблему с ее внутренней отцовской фигурой в более широкий контекст. Оно было на ее любимом французском языке, на котором, как она выразилась, «обо всем говорят красивее, чем на английском». В юности она говорила по-французски и провела восхитительное лето в Париже, когда была там по студенческому обмену. Она почти все забыла. Но что-то в ней помнило этот язык! Вот тот сон от первого лица:

Я лицом к лицу с мужчиной. Он младше меня. Я представляюсь: Je m’appelle Cynthia. [Меня зовут Синтия.] Я не вполне одета. Я чувствую приятную теплоту в области гениталий. Затем я говорю по-французски: J’ai oublie mon père. [Я забыла своего отца.] Мы смотрим друг другу в глаза. Он отвечает: Je connais votre père. [Я знаю вашего отца.] В нашем общении есть сексуальный подтекст.

Он заинтересован. И я нахожу его интересным.

Мы оказываемся на свежем воздухе, на цветущем поле.

Цветы золотые, среди них много голубых. Я пытаюсь выразить в словах необычность и красоту этих цветов, чтобы рассказать об этом людям, которые находятся со мной. Это трудно сделать по-французски, но у меня получается.

Моя пациентка сразу ощутила важность этого сновидения. Оно ее взволновало. Оно было на «иностранном» языке, более красивом, чем язык ее Эго, но тем не менее знакомом ей с детства. Ей также казалось, что в сновидении забытый отец был не только ее реальным отцом, что сон отсылает к чему-то более «духовному». Эта бо́льшая реальность была «забыта», как будто трагический разрыв с ее реальным отцом также разрывал ее связь с Отцом, с тем, кто стоит за личным образом отца – с «Великим Отцом», как его называли американские индейцы, или на юнгианском языке – с центральным архетипом Самости (в его патриархальной форме). Забыть этого Отца означало страдать от разрыва ее сущностного духа, от нарушения оси «Эго – Самость». Сновидение показало, что восстановление связи с этим Отцом вернуло ей здоровую сексуальную реакцию, и это стало возможным благодаря фигуре посредника – мужчины в сновидении, с которым она позволяет себе полностью погрузиться в потоки эротического чувства.

У Синтии не было никаких ассоциаций по поводу этого мужчины, хотя она задалась вопросом, мог ли этот персонаж соответствовать ее чувствам ко мне в переносе, ведь я помогал ей восстановить связь с забытой травмой, связанной с отцом. Мы обсудили это, однако стало ясно, что этот образ сновидения ощущался как нечто «большее», чем отношения в переносе. Поразмыслив, она почувствовала, что ее партнер-мужчина во сне был более похож на нового внутреннего партнера, на того, кто, как она сказала, «оживляет меня изнутри». Юнг назвал бы этот образ из бессознательного творческим анимусом – образом души, отстаивающим жизнь как таковую. Этот образ объединил в себе ее сексуальность (тело) и дух (разум).

Завершающим образом сновидения является прекрасное поле голубых и золотых цветов, которое она пытается описать людям рядом с ней. Синтия сказала:

Эта сцена была настолько прекрасной, что даже сердце защемило. Иногда такая красота просто настигает и лишает дара речи. Однако я пыталась сказать что-то именно по-французски – кажется, важно, что я нахожу слова… мне трудно передать, насколько прекрасным был этот сон… это касается той стороны жизни, которую я иногда чувствовала, когда ребенком бывала на ферме… золотой свет, цветущие поля, вечерняя песня лугового жаворонка… это та суть жизни, которая доступна детям, а потом теряется – и вдруг это снова появилось здесь. Это ощущается целостно, как возвращение домой.

Обнаружение присутствия чего-то большего – невыразимого, но глубоко личного – может все изменить в процессе исцеления травмы. Когда Синтия нашла в себе мужество принять свою очень мрачную тайну и предаться чувствам, которые до этого были невыносимыми, то в ее глубинном бессознательном, где находится широчайший спектр архетипических образов, констеллировалось то, что в сновидении как бы говорило ей:

Я вижу твою целостность. И чтобы убедить тебя в этом, я покажу тебе, что знаю о твоей целостности, покажу тебе твою целостность в универсальных образах переживания Отца, покажу всю их красоту, жизненность и чувственность. И я волью их в твой сон через ту самую рану, которую нанес отец.

Заключение

Моя работа с Синтией показывает, что наша рутинная практическая психотерапевтическая работа, шаг за шагом собирающая забытые фрагменты личной истории пациента в общую картину, проявляет целостность, трансцендирующую частное – что-то вроде вертикальной оси, пересекающей горизонтальную. В сновидении это было в виде нового для нее ощущения – эротической оживленности рядом с незнакомым мужчиной – человеком, который «знал» ее отца.

Опираясь на приведенные выше данные исследований из сферы нейронаук, мы можем себе представить, что травматическое переживание Синтии насилия со стороны ее отца было диссоциировано. Эта диссоциация была закодирована в тормозных нейронных цепях правого полушария мозга, которое обычно помогает интегрировать компоненты опыта аффекты, интеллект, память, идентичность. Подобные тормозные нейронные цепи могли также мешать коммуникации между полушариями, поскольку, по словам Синтии, у нее было эксплицитное интеллектуальное знание о своей травме (левое полушарие), но не было имплицитного эмоционального знания (правое полушарие). Другими словами, перед внутренним взором Синтии все время находилось «кривое зеркало» ее травматического опыта в отношениях с отцом. Затем она смотрела в это кривое зеркало, когда пыталась самоопределиться, то есть оно стало интроецированным зеркалом и источником искажений ее собственной идентичности – ее представлением о самой себе, сильно нагруженным стыдом.

Работая с амбивалентным отношением Синтии к ее предыдущему аналитику, мы обнаружили более глубокую бессознательную амбивалентность по отношению к ее отцу и вскрыли ее причины. Мы также вскрыли способ действия ее интрапсихических защит, которые удерживали разрозненные различные части ее жизненного опыта от их полного осознания (люди в черном). Имплицитное знание об отношениях, возникшее в нашей работе со сновидениями, было кодировано где-то в ее теле/разуме в виде некоего смутного осознания, которое стало более явным в ходе нашего процесса коммуникации «от правого полушария к правому полушарию» (Schore, 2011). Правое полушарие мозга опосредовало бессознательные процессы и, вступая в диалог с левым полушарием, открывало в сновидениях смысл переживаний. Кроме того, этот смысл не был доступен ни Синтии, ни мне по отдельности. Он был «открыт» в нашем диалоге.

Одна из тайн психики, открывающихся нам в нашей работе с травмами, – почему неведомый создатель сновидений в бессознательном одаряет нас своим исцеляющим присутствием через сокровенные особенности наших травматических ран? Трансцендентное измерение целостности, кажется, проникает в нас именно через то, что является глубоко личным, особенно через те места разломов, где непрерывность нашей жизни была нарушена и не была опосредована межличностной поддержкой.

Именно там, где во внутреннем мире прошел разлом, мы можем получить в дар переживание целостности. Но если это произойдет, нам придется позволить себе заново оказаться в местах, где мы были разбиты, которые теперь окружены терновником защит – например, мужчин в черном, которые кричат нам: «Входа нет! Запрещено! Никогда больше не открывать!» – и стреляют в нас отравленными дротиками, если мы все-таки пытаемся это сделать. Иногда наше мужество подводит нас, и мы не отказываемся от того, чтобы вступить в область этих переживаний. Тогда жизненные трагедии продолжаются, чтобы вновь вынудить нас открыться, позволяя мельком увидеть свою утраченную целостность, как бы мы ни были амбивалентны по отношению к ней. Иногда с особым компаньоном, другом, аналитиком благодаря искусству или поэзии, которые могут привести нас к более высокому уровню осознанности, мы можем, подобно Синтии, открыть то, что было закрыто, и это больше уже не закроется. Тогда мы можем быть одарены присутствием Ангела или Сновидения.

Глава 6. Психоаналитические подходы к внутреннему миру

Приложение теорий к клиническим случаям

Нам всегда следует арендовать теории, а не покупать их.

(Комментарий Алена Роланда в беседе со стажерами-психологами, Манхэттенский госпиталь, Управление по делам ветеранов, 1972)

Пациентка постепенно освобождалась от своих шизоидных защит, действовавших на протяжении всей ее жизни. Подобно вылупившемуся птенцу, она высунула свою голову из скорлупы, в которой так долго жила. Однажды она с опаской спросила: «Где же я была все это время?» Этот вопрос привел меня к некоторым любопытным размышлениям относительно природы внутреннего мира и особенно о том, что в нем происходит после ранней психической травмы с последующим защитным расщеплением Эго. Чем же является внутренний мир – тюрьмой или священным убежищем, а может, и тем, и другим?

В книге «Внутренний мир травмы» я сделал акцент на тиранических, насильственных «присутствиях» в системе самосохранения и показал, что под их присмотром внутренний мир становится преследующим и негативным, пока не появятся благоприятные жизненные обстоятельства или не будет оказана терапевтическая помощь (Kalsched, 1996). Негативизм и деструктивность, которые берут верх во внутреннем мире, видимо, являются результатом естественной агрессии ребенка, которую он не мог выразить вовне или переработать с помощью своих объектов любви. Вместо этого, как показал Фейрберн, агрессия перенаправляется вовнутрь, где становится энергией диссоциации и расщепления (Fairbairn, 1981: 115).

Невинный и творческий «ребенок», обитавший во внутреннем мире до травмы, оказывается под сильным гнетом, погребенным или заточенным в бессознательном, он больше не принимает участия в последующем развитии Эго (потеря души). И, что еще хуже, эта зависимая, регрессировавшая и уязвимая часть личности, теперь скрывающаяся в соматическом бессознательном, подвергается дальнейшим нападениям со стороны преждевременно повзрослевшего, ложного или «прогрессировавшего я», как правило, отождествляющегося с разумом. Отсюда берет начало архетипическая тема, которую мы рассматривали в главе 2: ребенок под угрозой смерти – изгнанный, «брошенный на произвол судьбы» или отверженный.

В этой главе мы рассмотрим взгляды некоторых теоретиков психоанализа на внутренний мир и их оценки того, что им там открывается. Когда в 1996 году я писал книгу «Внутренний мир травмы», мне был неизвестен вклад этих теоретиков в психо-духовное понимание травмы, за исключением Фейрберна. Разделы этой главы резюмируют труды некоторых теоретиков, имеющие отношение к предпринятому мной исследованию, и дополняют мои собственные мысли по этой теме. Как мы увидим, у всех аналитиков, работы которых мы здесь рассматриваем, есть собственная особенная установка по отношению к природе и функционированию нашей внутренней жизни. Некоторые рассматривают главным образом необходимые человеку защитные функции внутреннего мира. Для других главным в нашем внутреннем мире является его способность быть истоком нашего творчества. Они видят именно в нем источник нашей личностной аутентичности. Фейрберн и Гротштейн склонны считать сновидения главным способом отображения нашего внутреннего ландшафта. Работы этих аналитиков оказали заметное влияние на мой способ формулирования мыслей о травме и системе самосохранения. Теоретики, работы которых мы будем здесь рассматривать, предлагают нам широкое разнообразие подходов, из которых следуют разные ответы на вопрос моей пациентки о том, где же она была все это время.

Рональд Фейрберн и внутреннее преследование

Новаторские работы Фейрберна, недооцененного гения, положили начало нашему пониманию внутреннего мира и его «шизоидной динамики». Он составил свою карту различных частей я на основе сновидений нескольких пациентов (см.: Fairbairn, 1981: 98–112, 216–222). У одной пациентки с ранней травмой в связи с врожденной аномалией гениталий была серия ярких сновидений, которые она назвала просто «сны о положении дел» (Fairbairn, 1981: 99, 197–222). В этих сновидениях постоянно присутствовали два персонифицированных образа (1) «мальчик-озорник», которого пациентка ощущала как свою мятежную детскую часть, и (2) «критиканша», которая, как правило, была «серьезной, суровой пуританкой, агрессивной женщиной средних лет». (Fairbairn, 1981: 216). Была еще и третья фигура – наблюдающее Эго пациентки, которое иногда было на стороне озорника, а иногда – на стороне критиканши.

Фейрберн соотнес эти фигуры с фрейдовской тройной структурой психики: Ид, Эго и Супер-Эго. Однако в сновидениях этой пациентки стала появляться четвертая фигура, которую она описывала как «маленькую девочку» (Fairbairn, 1981: 217). Видимо, эта фигура представляла собой невинное природное дитя, которым пациентке никогда не позволяли быть в ее реальном детстве. И, наконец, появилась пятая фигура, названная пациенткой Фейрберна «мученицей».

На основании этих «снов о положении дел» Фейрберн пришел к выводу, что персонификации в сновидениях отражают актуально существующие эндопсихические ситуации и структуры, которые следует рассматривать как типичные:

Предварительно я сформулировал мнение, что все фигуры, появляющиеся в сновидениях, представляют собой или части личности сновидца (понимаемые в терминах Эго, Супер-Эго, Ид) или же идентификации с какими-то частями Эго. Дальнейшее развитие этой точки зрения ведет к пониманию, что сновидения, по сути, являются не исполнением желаний, а драматизацией или «короткометражкой» (в кинематографическом смысле) ситуаций, существующих во внутренней реальности.

(Fairbairn, 1981: 99)

Фейрберн далее отмечает, что «актеры» в этих короткометражках представляют собой

…или части Эго, или интернализованные объекты; а ситуации, отображенные в сновидениях, представляют собой отношения, существующие между эндопсихическими структурами; то же самое относится к ситуациям, появляющимся в дневных фантазиях.

(Fairbairn, 1981: 99)

Одна из самых важных идей Фейрберна относится к его понятию эндопсихической структуры. Речь идет о первоначальном расщеплении Эго и его объектов (ведущих к [возникновению] внутренних фигур), которое происходит, если ранняя любовь младенца ощущается им как отвергнутая. Такое переживание приводит к резкому разделению исходного объекта/матери на принимающий и отвергающий объекты, а также к соответствующему расщеплению Эго, связанному с этими объектами. Ребенок приходит к выводу, что его любовь – это «плохо», в результате чего детская часть собственной психики («озорник» в приведенном примере) неизбежно отвергается той частью, которую Фейрберн называет внутренним саботажником («критиком»). Еще одна сторона амбивалентного отношения ребенка к тому, кто о нем заботится, – это «маленькая девочка», представляющая собой дотравматическую невинность пациентки, и «мученица», которая, видимо, представляет собой нетрансформированную часть младенческого всемогущества и идеализацию «хорошего» объекта/матери.

Фейрберн пришел к убеждению, что травмированный ребенок интернализует свои переживания, связанные с «плохими объектами», чтобы (1) контролировать их и чтобы (2) сохранить свои внешние объекты идеализированными и «хорошими», то есть достойными его любви. Как это понимал Фейрберн, в результате защитная внутренняя система, состоящая из частичных объектов, воспроизводит внешние объектные отношения и увековечивает их в виде внутренних психических структур.

Итак, если любовь ребенка была травмирующим образом отвергнута, его/ее внутренний мир будет содержать расщепленную репрезентацию я («озорник»/«маленькая девочка»), преследуемую и/или защищаемую расщепленной объект-репрезентацией («критиканша»/«мученица»). Таким образом, динамика внутренних объектных отношений повторяет травматический опыт прошлого в отношениях с внешним объектом. Фейрберн считал, что его представления о внутренней системе объясняют чувства стыда и ощущения себя плохими у детей – жертв насилия, когда они вспоминали о своих страданиях, которые им пришлось вынести во время психотравмирующих ситуаций, хотя они не совершали ничего плохого. Их чувства стыда и вины возникали из того факта, что из-за травмы они ощущали несостоятельность своей любви. Они пришли к выводу, что их любовь отвергли потому, что в них самих с самого начала было что-то «не так». Впоследствии отщепленные и вытесненные «плохие объекты» во внутреннем мире подкрепляют это ощущение собственной априорной «негодности». Таким образом, терапия направлена на то, чтобы с помощью высвобождения в переносе плохих объектов из бессознательного в присутствии «хорошего» объекта, помочь осознать эту систему. Случай, иллюстрирующий, как это происходит, описан в главе 3 (случай Элен).

Фейрберн, развивая свои идеи о воссоздании во внутреннем мире внешних травматических отношений ребенка, продолжает линию, начатую в ранних работах Ференци и Анны Фрейд, посвященных «идентификации с агрессором» у детей (см.: Ferenczi, 1933; Freud, 1967). Вектор агрессии, который изначально естественным образом был направлен вовне, на внешнего обидчика, изменяет свое направление на противоположное, что приводит к атаке на внутреннего ребенка, который является носителем души, а также к развитию психического эквивалента аутоиммунного заболевания. Как метко выразился Фейрберн, «ребенок использует максимум своей агрессии, чтобы подавить максимум своих либидинозных потребностей» (Fairbairn, 1981: 115).

Внутренний мир остается, главным образом, преследующим, а его функция, в первую очередь, является защитной.

Это означает, что его аффективная тональность в основном негативная («плохой») и преследующая. Тем не менее, как мы видели в некоторых описанных выше случаях, это не всегда так. Также внутренний мир нередко может быть священным убежищем для позитивного, «невинного» детского состояния я (моя пациентка и ее сновидение о «ребенке в клетке» в главе 2; отсутствовавшие долгое время блудные «сыновья» Майка в главе 4) или местом, в котором защита, спасающая душу, исходит от «ангелов-хранителей» (Дженнифер и Женевьева Фостер в главе 1), от спасительных видений (Катарина в главе 1) или от поддерживающих душу мудрых животных («пони» Делии в главе 2).

Вот почему подход Фейрберна в рамках теории объектных отношений оказывается ограниченным и односторонним. По его мнению, в психике нет ничего, чего поначалу не было бы в мире. Это утверждение полностью отрицает мифопоэтическую природу психики. Юнг и его последователи предлагают альтернативу, а именно, что психика спонтанно персонифицирует свои аффекты (и хорошие, и плохие) на основе формообразующих «структур», которые являются всеобщими. Несмотря на то, что внутренние «лица» психики могут быть констеллированы на основе личного опыта в реальном мире, они не сводятся только к внешним лицам[46]. Вот почему образ «ребенка», который мы исследовали в последних четырех главах, является и фактом (из детства сновидца), и чем-то «бо́льшим», то есть символом всего того, что когда-либо олицетворял собой «ребенок» в человеческой культуре. Ребенок одновременно представляет собой как этот, так и другой, невыразимый мир. Ребенок одушевляет наш опыт с помощью чего-то бо́льшего, чем наши воспоминания. Он обретает свою истинную жизнь «между мирами».

Джон Стайнер и психические убежища

Идею Фейрберна о внутреннем мире как деривате или транспозиции внешнего мира поддержал Джон Стайнер, написавший книгу, озаглавленную «Психические убежища» (Steiner, 1993). Стайнеровское описание психических убежищ и их взаимосвязи с травмой похоже на мои собственные формулировки относительно системы самосохранения, хотя я не был знаком с его работой на момент написания «Внутреннего мира травмы». Однако есть важные различия между его и моими идеями, на которых я хотел бы остановиться.

Стайнер описывает группу, включающую в основном пограничных или психотических пациентов, чьи защиты создали своего рода аутистический анклав, прибежище или укрытие, в котором они могут спрятаться от тревоги и боли и нередко эмоционального контакта с аналитиком. Стайнер пишет, что «иногда можно наблюдать, как с большой осторожностью они появляются [оттуда], подобно тому как улитка высовывается из своей раковины и как она снова прячется, если контакт приводит к боли и тревоге» (Steiner, 1993: 1). Стайнер говорит о том, что в сновидениях убежища представлены либо образами таких «мест», как пещеры, крепости, острова, либо образами, связанными с особыми группами людей, такими, как бизнес-организации, религиозные секты, тоталитарные правительства или мафиозные банды (Steiner, 1993: 2). Я могу подтвердить, что встречал такие образы сновидений во многих случаях в собственной практике и именно поэтому использовал слово «система», чтобы охарактеризовать эту травматическую защиту.

По Стайнеру, система внутреннего убежища предназначена главным образом для того, чтобы избежать страдания, однако впоследствии ее изолирующее воздействие и присущая ей насильственная, садомазохистская природа вызывают новые страдания. Так же как и Фейрберн, он вносит важный вклад в теоретическое осмысление того, как «система» выполняет функцию связывания, нейтрализации примитивной деструктивности и ее контроля:

Травмирующее переживание насилия или пренебрежения со стороны окружения ведет к интернализации жестоких нарушенных объектов, которые в то же время служат индивиду подходящим вместилищем для проекций собственной деструктивности.

(Steiner, 1993: 4)

Стайнер считает, что такие патологические организации являются универсальным аспектом защитных конструкций, который присутствует в психике всех людей. Они отупляют личность и становятся основными силами сопротивления росту и развитию как в анализе, так и вообще в жизни.

Хотя Стайнер и признает, что психическое убежище может служить своего рода «островком безопасности» для более «позитивной» зависимой части личности, у него есть большие сомнения по поводу того, что такая защита играет положительную роль в жизни человека: он нигде явно не упоминает о том, что эта «зависимая часть» может обладать ценностью для личности в целом. По его словам, убежище, в котором можно укрыться от требований реальности и в котором нет ничего, что «противостояло бы фантазии и всемогуществу», может стать для индивида соблазном и даже аддиктивным уходом (Steiner, 1993: 3). Даже если система выполняет функцию контейнирования, то это, скорее всего, будет в некотором роде «перверсное» контейнирование, которое осуществляется неким внутренним защитником, который на самом деле оказывается обманщиком, погружающим наивное Эго в забытье (Steiner, 1993: 8). Таким образом, в работах Стайнера внутренняя система предстает «плохой», а освобождение от нее – «хорошим».

В общем, мы можем согласиться с описанной им целью достижения лучшей адаптации пациентов к реальности. Но, патологизируя психические убежища, Стайнер может упускать то, что главное предназначение защитной системы состоит в адаптации, а также тот факт, что система может послужить «временным приютом» на пути индивидуации. Защиты возникают по определенной причине. Они спасают жизнь психе, так же как иммунная система спасает жизнь тела. В клинических примерах, рассмотренных в предыдущих главах, мы видели, что внутренний «ребенок» отступает во внутреннее священное убежище. Благодаря этому маневру психе сакральное ядро личности предохранено от дальнейшего насилия и избавлено от невыносимого страдания. Конечно, исключение этого жизненного ядра из процессов нормального функционирования Эго создает дефицит в аффективной компетентности и активности Эго, однако благодаря такой защите сохраняется нечто, имеющее большое значение для будущего развития. В главе 7 мы исследуем, как диссоциация стоит на страже «невинности» этой регрессировавшей части личности, станем свидетелями ее инкапсулированной жизни «на другой планете» до тех пор, пока она не рискнет пережить что-либо в этом мире.

Кажется, что предположение Стайнера о том, что его пациенты использовали психические убежища для патологического бегства, как-то соотносится с его подозрительным отношением к их уникальной гиперчувствительности, которая обусловливает реакцию быстрого ухода пациентов в ответ на некоторые его интерпретации[47]. При чтении его клинических примеров мы остаемся с ощущением, что аналитическая работа постепенно превращается в борьбу за власть, в которой аналитик, истово верующий в свои теоретические конструкции, противостоит манипулятивной защитной системе, с которой идентифицирован пациент, при помощи своих пугающих интерпретаций. При этом, однако, у нас не возникает ощущения, что гиперчувствительность пациента как-то связана со значимым аспектом его сущностного ощущения себя живым или что это уязвимое ядро, возможно, нуждается в сочувственном понимании со стороны столь же восприимчивого терапевта. Скорее всего, всю свою жизнь эти пациенты слышали, что они «слишком чувствительны», что их экстрасенсорные способности и аномальное знание о некоторых «невидимых» феноменах является безумием или расстройством. Воспроизведение этой установки аналитиком может привести к повторной травматизации пациентов или, как минимум, к усилению их сопротивления.

По моему собственному опыту, с печально известной гиперчувствительностью этих пациентов трудно работать, но она тесно связана с их определенной интуитивной способностью подстраиваться и быть эмпатичными к другим людям и к миру, в котором мы живем. Джером Бернстайн называет таких чувствительных людей «приграничными» (borderlanders) и считает, что они имеют особую связь с «трансрациональной реальностью» и с природой (Bernstein, 2005: 109). Для терапевта, настроенного более «реалистично», «духовная» чуткость этих людей может выглядеть как эскапизм или защитное использование грандиозных фантазий. Но на самом деле многие из этих пациентов, переживших травму, обладают психическими способностями, наличие которых может быть объективно подтверждено. Они могут «настраиваться на частоты», которые большинство из нас не может видеть или слышать. Много лет тому назад Уильям Джемс писал, что у людей, «сломанных» травмой, также «проломлен» вход в другое измерение реальности (см. главу 1). Как мы видели в предыдущих случаях, иногда их переживания иного измерения реальности могут иметь большое значение для выживания.

Конечно, есть и такие пациенты, которые используют свой особый доступ к неординарной реальности ради всех этих окольных путей, уклонений и уходов, которые выделяет Стайнер и другие. Кен Уилбер называет это «духовным обходным путем» (Wilber, 1998). Но это не всегда так.

Так же как Фейрберн, Стайнер редуцирует внутренний мир психических убежищ до патологических объектных отношений, производных от отношений с внешними объектами. Это опять низводит внутренний мир до «всего лишь» хранилища перенесенных внешних реалий. Такая чрезмерно экстравертная установка маргинализирует внутренний мир. Однако, приняв во внимание точку зрения, которой я придерживаюсь в этой книге, а именно, что мы живем и в духовном (внутреннем), и в материальном (внешнем) мирах, что мы, по словам Хешеля, цитированным во введении, – «граждане двух миров», мы увидим иное измерение идеализированных священных убежищ, которые Стайнер называет «патологической организацией»: они становятся внутренними пространствами, в которых сохраняются и находят приют творческий потенциал и витальная искра личности.

Нам нужна психология, отдающая должное человеческой душе, т. е. глубинная психология, и ipso facto[48], она включает в себя внутренний мир. К. Г. Юнг напоминает нам:

Цель великих религий выражена в предписании: «не от мира сего», и этим указано движение либидо, направленное на внутренний мир субъекта, то есть в его бессознательное. Общее отвлечение либидо назад и его интровертирование создает там известную концентрацию либидо, которая символически характеризуется как «драгоценность», в притчах – как «драгоценная жемчужина», как «зарытое в поле сокровище».

(Jung, 1921: par. 423; рус. изд. с.350)

Этим «зарытым в поле сокровищем» является человеческая душа – та эфемерная реальность, которая, по словам христианского мистика Майстера Экхарта, несет в себе образ Божий (см.: Jung, 1921: par. 424). И эта таинственная реальность всегда «располагается» во внутренней жизни человека.

Кристофер Боллас и внутренний мир как страна призраков

Кристофер Боллас предложил перспективный психоаналитический подход к двуединой материально-духовной метапсихологии, которую мы исследуем на этих страницах. Он говорил о потенциале нашего истинного я как об «уникальном личностном стиле самовыражения, творческом почерке». Под этим он понимал индивидуальные унаследованные возможности личности, специфические для каждого человека, но при этом зависящие от мира объектов, способствующего или не способствующего тому, чтобы был явлен потенциал истинного я (Bollas, 1989: 8–12). Когда эта активная зона в центре бессознательной жизни, стремящаяся к тому, чтобы проявиться в опыте, становится жертвой жестокого обращения или травмирующего насилия, то разрушается переходное пространство, и вместе с этим прерывается развитие личностного стиля самовыражения ребенка. Происходит коллапс промежуточной сферы опыта, где соединяются реальность и фантазия; истинное я прекращает свое развитие и отступает в альтернативный мир, где живет в фантазии, в то время как функции взаимодействия с реальностью берет на себя ложное я. До этого места у Болласа все хорошо.

Но когда дело доходит до описания «альтернативного мира», в который отступает истинное я, Боллас, как и Фейрберн и Стайнер, описывает одномерное пространство, которое выглядит патологическим и нездоровым. Боллас утверждает, что такие шизоидные пациенты «отворачиваются от переходных объектов, чтобы усилить альтернативные объекты» (Bollas, 1989: 118) (и альтернативный мир).

Эта альтернативная область отличается, как он говорит, от обычного внутреннего пространства. Объекты, созданные там, обладают «особым присутствием». Они относятся к «загробной жизни и являются персонификациями духов умерших» (Bollas, 1989: 118). Боллас пишет:

…в нашем определении этой особой внутренней области мы обозначили ее границу как «линию призраков». Тогда под пересечением этой границы объектной репрезентацией мы понимаем намеренное преобразование субъектом этой репрезентации так, что она приобретает значение некоего уникального внутреннего присутствия. Это, в свою очередь, сопровождается ощущением, что создано нечто за пределами сферы реальных объектов, что сущность его я и другие состояния перешли в этот альтернативный мир, и теперь они, в том числе и прежнее я, обитают, подобно духам или призракам.

(Bollas, 1989: 118–119)

В том же воинственном духе, что и Джон Стайнер, Боллас откровенно и без обиняков описывает тяжелую участь аналитика, работающего с такими пациентами, одержимыми призраками:

Аналитик анализирует этот процесс, однако внезапно оказывается перед лицом непреклонного отказа, исходящего из потусторонней области психики пациента, как будто бы вселившийся призрак не перестает повторять одно и то же: «Не смей даже пытаться вернуть меня к жизни!»

(Bollas, 1989: 138)

Как и у Стайнера, в клинических описаниях Болласа доминирует властная динамика. Он утверждает, что уже его ощущение себя живым является постоянным раздражителем для этих полумертвых пациентов: «Каждый раз на мне, как на живом объекте, концентрировались интенсивная ненависть и импульсы мести. Меня исключали. Со мной переставали говорить. Меня экзистенциально принуждали перестать существовать» (Bollas, 1989: 138). Постепенно в ходе анализа пациента вынуждают заново войти в переходное пространство, которого он ранее был лишен:

Переходя от интенсивного контркатексиса аналитического объекта (в интересах снабжения энергией мира призраков) к росту агрессии при встрече с аналитиком: от антилибидинозного развоплощения жизни аналитика к нарастающему признанию существования влечений в переносе – такой человек вновь открывает для себя переходный объект, неохотно вступая в отношения с аналитиком, от которого он не может избавиться.

Способность аналитика выжить, его присутствие и живость воскрешают в пациентах архаический опыт промежуточной области переживаний. Это уже не иной мир. Аналитик не нуждается в трансформации в некого двойника для того, чтобы обитать в сфере, населенной альтернативными я в стране призраков. Таким образом, путь таких людей к обретению отношений со своими объектами лежит через агрессию и схватку с аналитиком, через своего рода «любящую ненависть» (Bollas, 1987), которая позволит ему прийти в «здесь-и-сейчас» отношений с объектами.

(Bollas, 1989: 138)

Опытным клиницистам знаком борцовский поединок, описанный Болласом. Однако встает вопрос: не может ли уже само признание и правильное восприятие аналитиком направленности этого внутреннего мира на спасение жизни улучшить что-либо в той властной динамике, которую мы видим в подходе Болласа и Стайнера?

Видимо, как и Стайнер, Боллас считает, что внутренний мир, поставленный на службу защитному отходу во внутреннее убежище или миру, альтернативному внешним объектам, определенным образом деградирует и его населяют только «призраки», персонифицирующие духов умерших.

Арнольд Моделл и приватное я

Из теоретиков, труды которых мы до сих пор рассматривали, Арнольд Моделл ближе всех подошел к признанию примата внутреннего мира и его «духовной» реальности (Modell, 1993). Отправной точкой Моделла стало знаменитое высказывание Винникотта: «Каждый человек изолирован, вечно находится вне коммуникации, постоянно неизвестен, фактически не обнаруживается» (Winnicott, 1963а: 187).

Моделл называет это «приватным я», и в поддержку этого понятия он обратился к описанию трех аспектов я, сделанному Уильямом Джемсом, – эмпирического телесного я, социального я и, наконец, духовного я, которое Джемс считал «сущностью я, животрепещущей внутренней жизнью, центральным ядром» (James, 1890: 299, цит. по: Modell, 1993: 33). Особенное внимание Моделл уделяет в этом описании характеристике сокровенного я как первоисточника личной морали, мотивации и творческих способностей, его функции ресурса и поддержки человека, столкнувшегося с общественным осуждением. По словам Моделла, приватное я является «источником наших самых глубоких корней нашей мотивации и высших ценностей. Наше ощущение благополучия зависит от конгруэнтности нашего актуального я и идеалов, которые нас вдохновляют» (Modell, 1993: 34).

В какой-то момент Моделл сравнивает приватное я с душой:

Несмотря на то, что термин «душа» и греческое слово «психе» являются взаимозаменяемыми, платоническая и раннехристианская идея души относятся к той части психики, которая является приватной и сообщается только с Богом. Мне кажется, что идея души в этом смысле не слишком отличается от идеи приватного я.

(Modell, 1993: 62)

Моделл полагает, что потребность оберегать это внутреннее ядро уязвимого я от вторжений является всеобщей. Он цитирует слова одной своей пациентки, которая заключила себя в «кокон» альтернативного мира для того, чтобы добиться лучшего контакта со своим приватным я, с которым она утратила связь. Это находящееся в заключении подлинное я его пациентки «ожидало, что его найдут» в ходе анализа (Modell, 1993: 86). Создание такой альтернативной внутренней среды, говорит Моделл, может оказаться единственным средством самосохранения – защитой от «убийства души» в некоторых семьях с грубым нарушением границ в отношениях (Modell, 1993: 76). По Моделлу, эта защита может привести к шизоидной психопатологии, однако ее функция заключается не только в защите. Приватное пространство открывается, когда человек не вовлечен в отношения, но это нечто большее, чем просто отсутствие связей в отношениях. Оно представляет собой подлинную альтернативную среду – другой мир, и его признание аналитиком в ходе анализа может иметь целительный эффект.

Моделл хочет сказать, что этот другой мир лишь отчасти является созданием приватного я:

Потому что интернализованное не сводится лишь к опыту человека. Дети интернализуют больше, чем «объективное» поведение родителей, их ценности и установки… С развитием способности ребенка к символизации и игре воображения, переживание как оно есть может быть трансформировано… Таким образом, структура я содержит аффективные воспоминания о реальных отношениях, переплетенные с фантазиями.

Мы идентифицируем себя не только с нашими родителями, но и с идеализированными персонами, которые могут быть реальными людьми, но которые для нас существуют только в нашем воображении. Мы создаем себя такими, какими мы хотим стать через идентификации с такими людьми. Возможности здесь безграничны. Для многих людей это является процессом первоначальной самонастройки, которая выводит их из мира, в котором они родились. Очевидно, что в колоде психического развития есть фактор непредсказуемости, или джокер.

(Modell, 1993: 89–90; курсив мой. – Д. К.)

По Моделлу, этот фактор непредсказуемости, или джокер в колоде, – то, что приходит изнутри. Это может быть остатком первичной способности к творчеству и «благотворного всемогущества», о котором Винникотт говорил как о неотъемлемом праве каждого здорового младенца, окруженного хорошей материнской заботой, которое служит источником внутренней веры в себя и страстного интереса к идеям, идеалам и ценностям – ко всему тому в себе, ради чего стоит жить. Таким образом, приватное я, можно сказать, создает приватное пространство с помощью страстной заинтересованности, и это является формой проявления любви (Modell, 1993: 130).

Здесь Моделл снова наводит нас на идею Хиллмана (см. введение), что все мы находимся в поиске «адекватной биографии», которая, если она действительно отдает должное всему нашему жизненному опыту, должна содержать в себе не только влияния, продвигающие нас вперед из прошлого, но и нечто более глубокое или находящееся за пределами Эго, то, что «зовет» нас в будущее.

Подтверждая эту идею, Моделл цитирует Абрахама Маслоу:

Мотивы всех без исключения самоактуализирующихся людей определены тем, что выходит за рамки их шкурных интересов, тем, что расположено вне их я. Они посвящают свое время работе над чем-то, что очень ценно для них – какому-то призванию или профессии в старом смысле служения. Они работают над чем-то таким, к чему их каким-либо образом призвала судьба, и они любят то, над чем они работают.

(Maslow, 1972: 42, цит. по: Modell, 1993: 92)

Одна из основополагающих идей Моделла состоит в том, что приватное пространство содержит образы других, которые не обязательно являются интернализованными объектами, но могут быть важными имагинальными «присутствиями». Одним из таких присутствий, он полагает, является «муза». Несмотря на то, что Моделл увязывает это внутреннее присутствие с винникоттовской способностью быть одному в присутствии матери, эта способность позже обобщается и становится важной воображаемой фигурой, присутствие которой поддерживает я в приватном пространстве. Муза предоставляет внутренний объект, который поддерживает приватное я даже в одиночестве, и, по Моделлу, в уединении мы открываемся неописуемому, даже религиозному измерению опыта, которое может снова наполнить нас. Моделл отмечает, что психоаналитическая литература об уединении крайне скудна (Modell, 1993: 122–123).

Цитируя труд Джемса «Многообразие религиозного опыта» в подтверждение своих мыслей, Моделл относит религиозное присутствие к внутренним сущностям, подобным музам. Вслед за Джемсом он полагает, что их можно понимать как творения бессознательного или эманации «многих взаимопроникающих сфер реальности» (Modell, 1993: 132–133). Они составляют многообразие человеческого опыта, в том числе «мифического» уровня, на милость которого, как богу или богине, отдает себя творческий человек. Примеры такого рода религиозные присутствия, подобные музам, были приведены в главе 1 и в образе «Симпатии» в сновидениях Майка (глава 4).

Моделл не может помочь, но невольно становится мистиком, когда рассуждает о приватном я и о музе, о важности уединения для заполнения опустошенной души. Он остается в одном мире и в то же время флиртует с другим и в этом смысле приближается к бинокулярному духовно/материальному видению – к той теме, которую мы обсуждаем в этой книге. Он признает мифопоэтический аспект внутреннего мира, но не разрабатывает эту идею.

Мы не увидим такой осторожности и сдержанности в отношении «мифического» или «духовного» у нашего следующего теоретика, который, так сказать, без оглядки бросается в оба мира.

Невилл Симингтон и истинный Бог против ложного бога

До выхода в 1996 году моей предыдущей книги я ничего не знал о трудах Симингтона. Позже одну за другой я прочитал его книги – небольшую работу «Нарциссизм. Новая теория» (1993), затем «Эмоцию и дух» (1994), «Дух здравомыслия» (2001) и, наконец, «Паттерн безумия» (2002). Во всех этих работах Симингтон описывает патологическую авторитарную «систему» выживания, очень похожую на то, что я назвал «системой самосохранения», характерной для внутреннего мира травмы. Поначалу Симингтон не соотносил эту систему с состоянием после травмы, но в своих более поздних работах признал ее высокую распространенность именно среди тех, кто страдал от последствий психической травмы (Symington, 2001: 106).

Описания «паттерна безумия», или «нарциссической констелляции», которая, по его мнению, является всеобщей системой – это прямая параллель к моим собственным находкам 1996 года. В присущей ему своеобразной манере он описал тиранический, даже садистический характер этой системы и то, как Эго пациента оказывается одержимым этой злой богоподобной сущностью, как эта система функционирует, сопротивляясь любому изменению или обновлению жизни, и даже то, как система безуспешно пытается защитить ядро я от дальнейшего разрушения (Symington, 2001: 60).

Это было похоже на то, что Невилл Симингтон и я, не зная друг о друге, в поисках своего пути «ощупывали» пресловутого слона в темноте. Он говорит на языке британской школы объектных отношений и поверхностно знает Юнга, а я говорю на языке юнгианской теории и немного знаю британскую школу объектных отношений. И вот наши описания дают тот же самый результат – несомненно, мы имеем дело с одним и тем же большим животным с грубой кожей, четырьмя ногами, туловищем, двумя бивнями, хвостом и двумя большими ушами.

То, что мои собственные клинические и теоретические прозрения настолько подтверждаются коллегой из другой страны, – это удовольствие, о котором стоит упомянуть. Обнаружить впоследствии, когда я стал формулировать свои идеи для книги «Травма и душа», что тот же автор формулирует свои клинические аргументы на языке, созвучном «духовному дискурсу», – это ни с чем не сравнимое удовольствие. Это остается в силе, несмотря на наши разногласия относительно природы религиозного опыта (см. комментарий в этом разделе). Он стремится минимизировать позитивное переживание нуминозности и очень мало говорит о мифопоэтическом внутреннем мире, поддерживающем «ребенка» внутри системы, которую он называет «нарциссической констелляцией», или «паттерном безумия».

Симингтон не боится утверждать, что его работа опирается на психодуховную философскую онтологию, предполагая существование порождающего центра личности, который он называет «абсолютом» или «бесконечностью». Следуя за Бионом, он полагает, что абсолютное/бесконечное есть та «почва, в которую все мы укоренены» (Symington, 2001: 121). Метапсихология Симингтона отличается от классической теории, согласно которой нами изнутри движут безличные силы (импульсы влечений) и/или то, какие мы, зависит от внешних травмирующих обстоятельств. «У нас не будет человеческой психологии, – считает он, – пока мы не получим ответ [на эти факторы]». Это означает, что интенциональное ядро Я актуализируется в творческих актах свободы, любви и выбора (Symington, 2001: 35).

В своей ранней книге о нарциссизме Симингтон называл бесконечный или абсолютный внутренний центр «дарителем жизни» (Symington, 1993: 35). С тех пор вместо выражения «даритель жизни» он использует слова «абсолют» или «бесконечность», но они выполняют ту же роль в его теоретических построениях, что и прежний термин. Даритель жизни – это мистическая внутренняя реальность, которая проявляет себя только при условии, если мы делаем выбор в ее пользу, однако интенциональное ядро я обладает свободой и может отречься от этого главного аспекта внутренней жизни, стать враждебным ему. Симингтон говорит, что в случае выбора в пользу дарителя жизни (абсолюта или бесконечности) между различными частями нашего внутреннего мира начинают устанавливаться связи (Symington, 1993: 36). По его мнению, без такого выбора человек не может инициировать творческое действие.

Отказ от бесконечного приводит к формированию ядра психопатологии, и Симингтон прослеживает этот аспект выбора до самого младенчества. Когда заброшенный или травмированный ребенок отворачивается от матери и замыкается в себе, он выбирает патологическую систему (Симингтон называет это нарциссической конфигурацией я – с системой самосохранения), чтобы избежать риска повторения боли или отвержения. Симингтон подразумевает, что травма – это не только то, что с нами происходит, но и наша ответная реакция на это. Реагируя, мы делаем выбор «за» или «против» нашего собственного духовного центра бытия.

В отличие от меня Симингтон не использует слово «душа» для описания этого центра абсолюта или бесконечности. Он также не ставит перед собой задачу, которой посвящена эта книга, исследования символической репрезентации в образах сновидения этого центра жизненности. Однако он использует такие слова как личностный «дух», который может быть сломлен при травме (Symington, 2001: 107), или «жизненный дух» (Symington, 2001:

108), или «интенциональное ядро я» (Symington, 1993: 39). Он пишет о таком даре, со стороны которого инициируются «внутренние жесты щедрости» (Symington, 2001: 7) и о креативных эмоциональных отношениях (Symington, 2001: 64), или о том, что именно объединяет различные части я, фрагментированного при травме, тем самым предлагая «единственность в существовании человека… целостность… или единство» (Symington, 2001: 10, 93). Он также говорит об «истинном боге» внутри личности, который «является результатом внутреннего творческого акта» (Symington, 2001: 162) и противопоставляет ему «ложного бога» нарциссической патологии. Даже происхождение сновидений, так как они, по сути, являются выражением творческой тенденции и стремления к синтезу (Symington, 2001: 53), он относит к «бесконечности» (Symington, 2001: 54). Кроме того, он указывает на тот непостижимый парадокс, что абсолютное или бесконечное переживается человеком как личное (Symington 2002: 36).

Одно из уникальных открытий Симингтона состоит в предположении, что доступ к ядру нашего я происходит с помощью совести, ее «тихого голоса» внутри нас. Мы чувствуем, что он наш, и в то же время не наш. Совесть, говорит он, «является субъективным опытом бесконечного внутри личности» (Symington, 2001: 29). Симингтон различает угрызения совести, когда мы испытываем чувство вины, и внутренний голос совести. В первом случае мы осуждены и нам вынесен приговор, во втором – совесть как бы «приглашает» нас. Когда мы отвергаем голос совести, то отказываемся от бесконечного, общего для всех нас… от того, что лежит в основе нашей природы (Symington, 2001: 31). Совесть осуществляет функцию синтеза в нашей личности. Она собирает воедино элементы внутри человека, так что действие совести служит укреплению Эго. Если какая-то часть внутри нас осуждена и приговорена, то это означает, что она отщеплена, и это ведет к фрагментации.

Еще одним творческим вкладом Симингтона стало предположение, что в современном мире встреча с абсолютом или бесконечностью происходит в ходе творческого взаимодействия с другим человеком (Symington, 2001: 85). Он находит в этом новую форму духовности (Symington, 2001: 39) и подчеркивает важность интерпретации переноса в психоанализе (Symington, 2001: 14). В клинических случаях, приведенных в главе 2, я пытался показать подобные «моменты», когда абсолют или бесконечность входит в межличностные отношения между мной и пациентом (см. случай Майка в главе 4 и Деборы в главе 9).

По Симингтону, наш доступ к дарителю жизни, абсолюту или бесконечности не гарантирует нам спасения. Мы, скорее, привносим эту божественную реальность в бытие в ходе творческого акта или свободного выбора, актуализируя ее в сфере своей личности. Интенциональное ядро я также может с такой же легкостью – возможно, даже с большей легкостью – отвергнуть бесконечность в нашей природе. Тогда мы имеем дело с безумием, психозом, нарциссической патологией. Для Симингтона любое безумие начинается с отвержения жизни. «Нарциссическая констелляция – это отказ от бесконечности в нашем бытии… отрицание этого базового элемента, на котором построено наше существо, порождает безумие» (Symington, 2001: 42).

Предположение Симингтона, что безумие является «констелляцией» или «паттерном», является прямой аналогией моей концепции системы самосохранения как защиты от травмы. Я говорю о диадической персонифицированной системе, состоящей из прогрессировавшего я с его защитником/преследователем, с одной стороны, и регрессировавшего я с его раненым хорошим/ плохим ребенком, с другой стороны. Симингтон представляет это в виде круга с отвердевшей до состояния «корки» периферией (тираническая жесткость) и желеобразным центром (слабость и отсутствие творческого центра). В дальнейшем «корка» может стать еще более твердой из-за действия того, что он называет «отвердителями», а желеобразный центр становится более жидким из-за «разжижителей». Представителями этих сил выступают зависть, жадность, ревность и всемогущество – неотъемлемые составляющие нарциссической патологии (Symington, 2001: 47; 2002).

Всемогущество, занимающее важное место в концепции Симингтона, в дальнейшем развивается в биполярную динамику отношений в разных ее вариантах, которую мы обнаруживаем у людей, чьей жизнью овладела «система». Например, у таких людей имеется комплекс неполноценности/превосходства, который Симингтон описал как ось «бог – червь» и представил диаграмму, отражающую такую структуру (Symington, 2002). Как правило, в отношениях эти люди формируют симбиотическую привязанность (как бы «приклеиваются») или же, напротив, становятся паранойяльными. В результате возникает еще одна биполярная ось («приклеивание – паранойя»). Система Симингтона имеет многогранное прикладное значение для клинической практики, что увлекательно и подробно описано в его публикациях, особенно в книгах «Дух здравомыслия» (2001) и «Паттерн безумия» (2002).

По Симингтону, система безумия является своего рода монстром (подобно Диту, глава 3), функционирующим внутри личности с перверсным «намерением» препятствовать нашему стремлению к бесконечности – нашему стремлению позволить абсолюту/бесконечности проникать в нашу природу. Однажды появившись, система начинает вести свою собственную жизнь, а все ее функционирование нацелено на отделение человека от основного элемента его бытия, который является бесконечностью:

Та же самая двойственность есть внутри человеческого существа. Мы есть абсолют. Внутри нас есть другой, и эта внутренняя личность представляет собой творческий центр; но есть и другая сторона, которую я обозначаю как центрированный на я нарциссизм, психоз, аутизм. Может быть, это звучит слишком упрощенно, но я думаю, что почти все психиатрические расстройства могут быть сведены к чему-то намного более первичному и элементарному. Подумайте об этом как о процессах или паттернах, которые препятствуют способности человека понимать и быть свободным.

(Symington, 2001: 13)

В размышлениях Симингтона дихотомия «здравомыслие – безумие» приобретает черты противостояния двух архетипических антиномий – двух трансперсональных «сил», которые он называет «истинным богом» и «ложным богом». Истинный бог способствует личностному росту и творческой деятельности и представляет собой абсолют или бесконечность в нашей природе; ложный бог представляет собой паттерн безумия, он душит рост и творческие способности:

Это тот бог, который встревает между двух людей и мешает им лучше узнать друг друга. Этот бог вторгается в мои мысли; этот бог требует от меня исполнять его приказы; он наказывает меня, если я думаю самостоятельно; он санкционирует мой садизм и поощряет мой мазохизм. Этот бог разжигает мою жадность, усиливает мою зависть, распаляет мою ревность, он овладевает мной, презирая меня, он разрешает проблемы, уничтожая их.

(Symington, 2001: 153)

Симингтон поясняет, что этот бог существует в каждом человеке с нарциссической структурой, возникшей вследствие травмы. «Я пришел к мысли, что в людях, переживших тяжелейшие травмы, вся эта система укореняется наиболее прочно» (Symington, 2001: 106). «Нарциссическая часть личности была ранена, и возник бог, дающий возможность выдержать бесконечное поражение, и он взял верх над личностью. То, что осталось от личности, совершенно подавлено этим непобедимым богом» (Symington, 2001: 158).

В отличие от ложного бога истинный бог у Симингтона олицетворяет бесконечность или абсолют в личности. Этот бог «постигается высшим усилием мысли – это бог, который является триумфом процесса мышления… Истинный бог достигается путем глубокой и непрерывной рефлексии о природе реальности» (Symington, 2001: 159).

Симингтон называет такое рефлексивное созерцание «актом понимания» (Symington, 2001: 39). Он прослеживает возникновение этого вида устойчивой рефлексии вплоть до провидцев, авторов «Упанишад» и мистиков всех великих религиозных традиций – тех мужчин и женщин, которые осознали и абсолютность Бытия, и то, что мы все – его часть. Симингтон считает это великим наследием иудео-христианской традиции – то, что божественное является также чем-то личным, парадоксальным и вечной загадкой:

Осознание истинного бога в личности является результатом внутреннего творческого акта. Это радикально отличается от присутствия ложного бога, возникающего в результате подчинения, при котором разрушается индивидуальная психе. Осознание истинного бога закладывает фундамент личности на основе уважения к Самости. Я пишу здесь «Самость» с большой буквы, потому что речь идет о ТОМ. Я есть ТО. Быть ТЕМ – моя природа, мое существование – ТО требует уважения. ТО во мне есть ТО в тебе и требует уважения.

(Symington, 2001: 162)

Комментарий

Невилл Симингтон ясно понимает, что духовная жизнь – это битва между архаическими структурами в человеческой душе – между тем, что дарит жизнь и что бесконечно (истинный бог), и тем, что тайно действует против жизни и человеческой свободы (ложный бог). Нет недостатка в ярких примерах, показывающих, как ложный бог переживается теми несчастными людьми, в чьей психике «Он» укоренился. Все же, когда дело доходит до положительной стороны уравнения, то есть до описания того, как переживается абсолют или бесконечность или как постигается истинный бог, Симингтон говорит, что это происходит «высшим усилием мысли… это бог, который является триумфом процесса мышления» (Symington, 2001: 159).

Значение, которое Симингтон придает человеческому разуму, согласуется с тем, как он видит путь, которым человек приходит к истине: с помощью творческих «актов понимания», выбора или суждений. Например, в своей книге о психоанализе и религии он говорит: «В этой книге я придерживаюсь той позиции, что наиболее уместной для нашей жизни в социальных структурах, доминирующих в современном мире, является религия, которую люди создают, опираясь на свой разум» (Symington, 1994: 77).

Соответственно, Симингтон крайне недоверчиво относится к непосредственным переживаниям божественного – таким, как экстатические состояния пророков, или к тому, что Рудольф Отто (и позднее Юнг) называл numinosum. Он опасается, что это делает возможным подчинение и капитуляцию перед авторитарной «силой». Хотя для такого беспокойства есть основания, оно ведет к серьезному недопониманию юнговского акцента на изначальном (примитивном) религиозном опыте человечества, центрированном на numinosum. Симингтон думает, что Юнг, восторгаясь этой «примитивной» формой религии, способствует ее распространению, подталкивает к возможному подчинению большей, чем мы сами, силе, которая может оказаться разрушительной.

Симингтон не ошибается, отмечая очарованность Юнга на протяжении всей его жизни высшими и низшими даймоническими силами бессознательного. Во многих своих публикациях Юнг подчеркивал «инаковость» подлинного религиозного опыта и эффект растворения Эго при таких переживаниях. Он часто подтверждал свои идеи примерами из жизни первобытных народов, шаманов или новообращенных, которые, как и многие личные свидетельства, приведенные в книге Уильяма Джемса «Многообразие религиозного опыта» (James, 1936), сообщали о состояниях экстаза, моментах «одержимости» богом или духовной сущностью, визионерских трансах и т. д. Определенно, таким же был и субъективный опыт Юнга, описанный им в «Красной книге» (Jung, 2009).

Однако Симингтон, по-видимому, не понял, что Юнг также стремился к тому, чтобы показать, что изначальные «примитивные» формы непосредственного религиозного опыта должны быть преобразованы сознанием мужчин и женщин в символическое понимание этого опыта и что этот процесс возможен главным образом во внутреннем диалоге с ангельскими или демоническими силами. В результате эти доброжелательные или злонамеренные силы постепенно трансформируются. Они «смиряются», подобно тому, как, согласно писанию, Бог смирился на коленях девы. Как было сказано во введении к этой книге, они «опустошаются» или «умаляются», в то время как сила Эго постепенно увеличивается и «растет». В конечном счете эти силы становятся внутренним ресурсом вроде того, что пророк Иеремия называет «тихим голосом», нашептывающим изнутри. Это очень похоже на то, как Симингтон описывает совесть как субъективный опыт бесконечности или абсолюта… на идею, сторонником которой был Юнг.

В книге «Ответ Иову», которой Симингтон открыто восхищается, Юнг привел пример «стояния на своем» по отношению к «примитивным» аспектам божества. Используя лексику Симингтона, можно сказать: Юнг полагал, что Иов упорно отказывается опуститься до психологии «жертвы/преследователя», рекомендованной его утешителями и описанной Симингтоном как «нарциссическая констелляция». Непоколебимая стойкость Иова приводит к гуманизации Божества и пониманию того, что Симингтон назвал бы «трагической позицией» за пределами порицания или безнадежности. Юнг писал, что Иов подает нам пример противостояния тираническому аспекту Бога (Дит в главе 3). Если мы сделаем это, то последует «воплощение» Бога в сердце человека – внутри возникнет Христово сознание. Симингтон, видимо, упустил эту сторону размышлений Юнга.

В главах 1, 2 и 4 я описал несколько моментов, в которых позитивная сторона numinosum прорвалась к индивиду в виде очень волнующего визионерского опыта или «моментов встречи» в терапевтическом диалоге. При этом подспудная духовная реальность проявлялась в сильном чувстве, в сновидении и в несомненном повторном принятии внутренней детской части личности, которая была в изгнании неизвестно где и теперь вернулась вместе с новым ощущением себя живым.

Эти переживания были целительными, в частности, потому что восстанавливали мифопоэтическую матрицу – более объемную архетипическую историю, в рамках которой личные истории этих пациентов могли найти свое место. Пациенты чувствовали, что теперь рядом с ними есть внутренний свидетель или компаньон, и поэтому к ним вернулась надежда. У Симингтона мифопоэтическое понимание касается в основном темной стороны системы самосохранения, т. е. воображаемых персонифицированных существ, присутствующих в «нарциссической констелляции». В его рассуждениях об «истинном боге», то есть абсолюте или бесконечности, мы не находим впечатляющих образов, которыми изобилуют описания «паттерна безумия». Здесь есть только философские, рациональные и гуманистические термины, например, такие, как «свобода», «созерцание», «совесть», «акты понимания» и т. д. Конечно, в его призыве сделать выбор в пользу дарителя жизни вопреки давлению патологической системы мы слышим экзистенциальный мотив, и он достоин восхищения, однако отметим, что бывают и другие случаи, когда пациент ощущает себя избранным дарителем жизни. У такого пациента этот опыт оказывается ярким и воплощенным мистическим переживанием, а не рациональным актом созерцания.

Например, в случае Дженнифер в главе 1 такой опыт дал ей то, ради чего стоило жить, нечто большее, чем выживание. Действительно, наряду с присутствием ее «ангела» у нее был столь же мощный «бес», неистовый и контролирующий ее изнутри. Но без ангела и без его последующей проекции на меня в переносе (идеализация, в которой я был призван ее разочаровать) она потеряла бы надежду и мотивацию, которую нашла тогда, чтобы продолжать жить.

Симингтон также не доверяет идеализации в клинической ситуации, рассматривая ее как разновидность подчинения, которого требует «монструозный» тиран нарциссической системы. Это подозрение он разделяет с кляйнианцами, которые вообще видят в идеализации только защиту. Мой опыт свидетельствует об обратном: идеализация является одним из способов, с помощью которых трансперсональная реальность находит свое место в межличностном мире (через проекции), тем самым создавая мифопоэтическую матрицу. Она может поддержать душу в бытии, пока душа не станет готова выстрадать «спуск» в тело.

В современной психоаналитической теории Хайнц Кохут признал важность примитивных идеализаций пациента как первого шага в гуманизации «грандиозной самости» и всемогущих родительских имаго (Kohut, 1971: 25). Он описал процесс «трансмутирующей интернализации», или «разочарования, соответствующего фазе развития» (Kohut, 1971: 45, 107–108). Современные юнгианские аналитики понимают, что, когда в ситуации переноса возникают сильно идеализирующие энергии, они являются не просто остатками инфантильной грандиозности или всемогущества, но отчасти возникли на основе мифопоэтического динамизма архетипической психики и существуют вследствие ее тенденции амплифицировать персональные отношения до их мифических первообразов. Они могут представлять собой проекцию трансперсонального центра личности, которая повсеместно является частью религии. Юнг называл это центральным архетипом, или Самостью. Эдвард Эдингер был особенно красноречив по поводу огромной ответственности, возлагаемой на аналитика, когда в переносе появляется сильно идеализированное трансперсональное содержание архаических слоев психики (Edinger, 1972: 59).

Итак, Невилл Симингтон предложил нам впечатляющую мифопоэтическую карту, особенно отражающую патологическую (демонизирующую), или нарциссическую, сторону внутреннего мира после травмы. Однако его мифопоэтика не распространяется на позитивную сторону внутреннего мира, которую он оставляет за более гуманистическим и рациональным подходом.

Джеймс Гротштейн и невыразимый субъект бессознательного

Джеймс Гротштейн является важной персоной для нашего обсуждения, потому что, подобно Юнгу, он очень приблизился к пониманию мифопоэтической мистерии и мудрости бессознательной психики, проявляющихся в сновидениях. Во многих своих хорошо известных, а также недавних и более фундаментальных работах он решал колоссальную задачу интерпретации мифопоэтического «присутствия» в бессознательном через призму теории объектных отношений и особенно, опираясь на представления Мелани Кляйн о ранней детской фантазии. Находясь под большим влиянием бионовского духовного акцента на «O» высшей реальности, абсолюте, бесконечности или божестве, он недавно предложил масштабный пересмотр фрейдовской теории бессознательного. Это изложено в его фундаментальном труде «Кто тот сновидец, которому снятся сны?» (Grotstein, 2000). Во многом его проект, который он реализует в этой книге, касается тех же самых проблем, которые привели Юнга к разрыву с Фрейдом сто лет назад.

Я много лет знаком с замечательными работами Джеймса Гротштейна и в своей предыдущей книге резюмировал его открытия, касающиеся примитивного Супер-Эго и его разрушительного воздействия на жизнь травмированных пациентов, подобного наложению проклятья. Выводы, к которым он приходит, во многом созвучны моей концепции системы самосохранения. В моем кратком очерке его работ, который приведен ниже, я сосредоточусь на его рассуждениях о мистической и духовной сфере переживания, основанных на его более позднем клиническом опыте и его интерпретации.

Как рассказывает Гротштейн, он учился на медицинском факультете и проходил анализ у Биона, когда ему приснилось «великое» сновидение, послужившее своего рода духовным пробуждением. В сновидении все происходило на фоне затянутой туманом пустоши шотландского высокогорья, в его любимых местах. Появился ангел и спросил: «Где Джеймс Гротштейн?» Другой ангел ответил ему: «Он с небес созерцает меру скорби на Земле» (Grotstein, 2000: 5).

После пробуждения Гротштейна переполняла красота, поэзия и таинственность, которые принесло с собой это сновидение. Он пережил свое сновидение, но хотел знать, кто его сочинил. Он страстно хотел познакомиться с творцом-писателем, который написал слова, звучавшие во сне, и осознал, что это не мог быть он сам, потому что он в это время спал! (см.: Grotstein, 2000: 5).

Большинство мистических описаний Гротштейна в книге «Кто тот сновидец…» могут быть поняты как попытки распознать таинственного автора этого сна и вообще всех сновидений, осуществляемые в рамках пересмотренного психоаналитического подхода. Он приходит к тому, что этот писатель представляет собой часть я, связанную с совершенно иным планом психической жизни (за пределами естественного), это – невыразимый субъект бессознательного. Эти слова выражают убеждение Гротштейна, что структура психики, доступная нам в сновидениях, является сакральной. Она охватывает «имеющуюся в нашей сокровенной душе человеческую и более-чем-человеческую способность осваивать бесконечность, сложность и хаос, способность придавать им смысл с различных сторон понимания в доступном человеческому восприятию диапазоне частот» (Grotstein, 2000: XXIII).

Невозможно кратко изложить теорию Джеймса Гротштейна, которая является попыткой интегрировать теории Фрейда, Кляйн, Биона, его собственный клинический опыт и опыт «мистерий», пережитый им и его пациентами в сновидениях. Все это было пропущено через его творческий и энциклопедический ум, который охватывает всю историю человечества, устанавливает всевозможные связи! В дальнейшем я остановлюсь на трех темах в его трудах, которые подтверждают идеи, изложенные мной в этой книге: (1) сновидения как царская дорога к нуминозному, или к невыразимому субъекту бессознательного, и к его мифопоэтическим «присутствиям»; (2) идея утерянной «детской» невинности в личности и ее отношение к духовному аспекту религиозной жизни человека; (3) внутренние объекты, с участием которых происходит формирование внутренних «систем» подавления, или то, что Гротштейн, вслед за Стайнером и Симингтоном, описывает как патологическую организацию личности. В этих концепциях есть и сходства, и различия с моей концепцией системы самосохранения.

Мистерия сновидений и их мифопоэтический язык

Для Гротштейна сновидения занимают промежуточное место «между мирами». Он говорит: «Сновидение – это клапан в перегородке, которая разделяет внешний мир сознательного, асимметричного опыта и внутренний мир бесконечной симметрии и всеобъемлющей необъятности» (Grotstein, 2000: 32). Он признает онтологическую реальность этих двух миров и «пространство», или «промежуток», между ними. Таким образом, его работа непосредственно примыкает к бинокулярной метапсихологии настоящего исследования.

Как и Бион, Гротштейн был неудовлетворен точкой зрения Фрейда на бессознательную психику как на «кипящий котел» влечений. Он по-прежнему убежден, что «писатель», создающий его сновидения, пребывает (живет) в совсем другом бессознательном:

Я ищу, короче, «Незнакомца в тебе» – и во мне – более виталистический, анимистический и феноменологический способ проникновения в грандиозную сложность психики, который отдает должное ее нуминозности, мистичности и бесконечным возможностям.

(Grotstein, 2000: xvi)

Гротштейн – второй после Юнга, кто отдает должное сновидению как via regia во внутренний мир. Он наделяет то, что называет «невыразимым субъектом бессознательного», бесспорной мудростью и сверхъестественным разумом, с чем Юнг в итоге соотнес Самость как центр и предел всей психики, как основного «создателя сновидений». Это мудрое и таинственное «сверхъестественное присутствие» является, по Гротштейну, эквивалентом пребывающего бога у мистиков, демиурга у гностиков или муз в классической Греции (Grotstein, 2000: 4). Переживание этого нуминозного присутствия является «возможно, настолько близким к Богу опытом, насколько человечество может надеяться достичь» (Grotstein, 2000: xvii).

Невыразимый субъект бессознательного берет исходный материал (бета-элементы) психической жизни, то есть «хаотические, фрагментированные агломерации ментальной боли, остающиеся после еще одного дня существования» (Grotstein, 2000: 10) и сообщает о них символически через нарратив сновидения (альфа-функцию) феноменальному субъекту бессознательного (сновидцу, который понимает сновидение), который является внутренней «аудиторией». Эта аудитория воспринимает и перерабатывает результаты работы сновидения, подтверждая истинность переживания во сне.

Работая рука об руку, сновидец, который видит сон, и сновидец, который понимает его (невыразимый и феноменальный субъекты), совместно создают символический смысл. Невыразимый субъект формирует содержание сновидения на языке поэзии, нарратива и драмы, так что это резонирует с латентной историей у феноменального субъекта (у аудитории). Когда эти две половины встречаются в ткани сновидного опыта, создается смысл. Каждая из них представляет свой «мир». В то время как невыразимый субъект является нуминозным, феноменальный субъект является профанным, проявленным, воплощенным, ощутимым (Grotstein, 2000: 141).

Гротштейн видит тесную связь между эмоциональной болью, которую мы не смогли полностью переработать (травмой) и «намерением» мифопоэтического сновидного процесса. Сновидения помогают нам дифференцировать и перерабатывать компоненты нашего опыта, придавая им символический смысл. Невыразимый субъект стремится драматизировать эмоциональную боль, которую мы еще не почувствовали, в то время как феноменальный субъект чувствует боль столкновения с объектом и передает его обратно невыразимому субъекту, который перерабатывает ее и передает обратно в Эго (Grotstein, 2000: 128).

Таким образом, невыразимый субъект бессознательного постоянно создает мифопоэтические отражения самого себя – сновидения – из сырых, недифференцированных протопереживаний того, что Бион называет «О», и вместе с феноменальным субъектом (сновидцем, который понимает сновидение) превращает их в «истории», которые передают смысл (Grotstein, 2000: 9). Эти индивидуальные рассказы в сновидениях могут соединяться с тем, что Юнг называл «большим сновидением», или с тем, что мы описали (во введении) как Одна Великая История, стоящая за отдельными личными историями:

Сновидения подобны архипелагам. Каждое сновидение само по себе может быть уникальным и особенным, но под этой поверхностью мы можем мельком заметить, что есть некий континуум, сновидение о сновидениях, которое оказывается для сновидящего субъекта мифическим отпечатком, бессознательной темой жизни, темой тем.

(Grotstein, 2000: 7)

В прекрасном высказывании о сновидениях, достойном самого Юнга, Гротштейн обобщает:

Сновидение – это эпифания божественной беседы между невыразимым и феноменальным субъектами. Оно представляет собой прочтение нашего существования на пути между былым и грядущим бытием… Повествование собирает возгласы из всех уголков психики и вплетает их в ткань сновидения, чтобы их история могла быть рассказана.

(Grotstein, 2000: 36)

Невинность и потерянная душа

По Гротштейну, сновидение становится одним из способов, которым невыразимый и феноменальный субъекты ткут нарратив сновидения, одновременно и глубоко личный, и в то же время безличный и всеобщий. Гротштейн полагает, что персональный аспект этого процесса часто имеет дело с «я-заложником», связь с которым была утрачена вследствие травмирующих обстоятельств:

Существует аудитория сновидения, которая предвосхищает и воспринимает его от создателя сновидений, чтобы распознать свои собственные проблемы и откликнуться на своего я-заложника, я, которое переживается как утраченное, подобное Спящей Красавице, ожидающей, когда она будет разбужена сном об Очаровательном Принце.

(Grotstein, 2000: 11)

Гротштейн обсуждает этого «я-заложника» в самых разных контекстах. Это очень напоминает «ребенка», которого мы наблюдали в клиническом материале, представленном ранее в этой книге, и действительно, в ряде случаев Гротштейн описывает внутреннего ребенка. Часто он говорит об этой потерянной части себя как о «душе» или «невинности», которую мы продали «дьяволу». В этом рассуждении Гротштейна полностью созвучны моим собственным.

Гротштейн представляет случай тяжело травмированного пациента, который на многие годы «застрял» в своей жизни и в анализе, горько сетуя на свою судьбу отверженного и брошенного ребенка. Он вообще не мог найти в своей жизни ничего заслуживающего благодарности, включая анализ. Во время отпуска пациент побывал во Франции и посетил собор Сакре-Кёр, где, как он рассказал, у него было религиозное переживание. Разглядывая статую Христа, который, казалось, с состраданием и всепрощением склонился к нему, пациент вдруг воскликнул: «Мне не нужен психоанализ! Мне нужен Бог, чтобы вернуть себе невинность!» (Grotstein, 2000: 222)

Гротштейн был глубоко тронут. Особенно его потрясло то, что пациент добавил: «Зачем я родился? Как эти эгоистичные, незрелые люди вообще посмели иметь детей?» (Grotstein, 2000: 228) Этот пациент часто говорил о мертвом (невинном) ребенке в себе и о своем отчаянии из-за того, что этот ребенок больше никогда не оживет. Пациент также чувствовал внутреннее преследование и то, что он был во власти демонической внутренней силы, которая заставляла его быть внешне грубым и презрительным в отношениях с другими людьми. Гротштейн понял, что утраченная невинность и «одержимость» демонической внутренней силой идут по жизни рука об руку, согласно заключенной в раннем возрасте фаустовской сделке. Подводя итоги своим размышлениям, он пишет:

…«мертвое дитя» кроется во всех пациентах, пострадавших от насилия и травмы, и обращено в «ребенка-нежить», неустанно преследующего пациентов за то, что они заключили фаустовскую сделку с внутренней темной силой, чтобы выжить. Они «немного умерли», чтобы быть в безопасности.

(Grotstein, 2000: 165)

Таким образом, человеческая невинность – это заключенный в тюрьму заложник внутри того, что контролирует бог униженных, сам дьявол. В самой этой предельной униженности дьявол парадоксальным образом символизирует [удерживает] самую безгрешную и непорочную часть нашего я, невинное я, которое мы продали в рабство и бросили в объятия демона тьмы.

(Grotstein, 2000: 182)

Несколько клинических случаев, представленных мной в предыдущих главах, иллюстрируют идею невинного «я-заложника». Это «погребенный заживо мальчик» – ребенок в сновидении Ричарда в главе 2, «замурованное дитя» в сновидении Элен в главе 3, «взорванная девочка» в сновидении Майка в главе 4. Все эти образы детей в сновидениях были утраченными для обыденной жизни пациентов, пока контакт с ними не был восстановлен в аналитическом процессе. Казалось, для одушевленного дотравматического невинного ядра жизненности я, в котором заключена душа человека, все остановилось. Но в той или иной форме все вернулось, было вновь оживлено. «Дети» вернулись к жизни, и это было важнейшей частью процесса исцеления этих пациентов и прогресса в терапии. Фаустовские сделки, заключенные этими пациентами по большей части бессознательно, проявились в их сопротивлении переживаниям их уязвимости, связанным с их утраченным детским я. В главе 3 мы видели драматический пример такой фаустовской сделки, когда вслед за Данте и его проводником спустились в лимб. Там «невинные» патриархи и «дети» находились в заточении и изоляции как группа вечных «я-заложников» и вели в лимбе жизнь «живых мертвецов», охраняемые падшим ангелом Дитом.

Гротштейн указывает, что идея нормальной невинности младенца как этапа развития, защищаемая Винникоттом и Фейрберном (можно сюда добавить Юнга), несомненно, относится к тому аспекту нашей субъективности, которую мы с незапамятных времен называли человеческой душой. Гротштейн полагает, что психоаналитическая теория пренебрегает невинностью и душой из-за пристрастия к «первородному греху», то есть из-за психического детерминизма фрейдовской теории влечений и кляйнианских садистических бессознательных фантазий, являющихся дериватами влечения к смерти, которые через механизм проективной идентификации ребенок помещает в мать. Он полагает, что существует отдельная «линия развития» невинности, и постулирует ее эпигенез в нашем опыте от первичной невинности младенчества – через «Лес Опыта», по выражению Блейка, – по направлению к «Высшей Невинности» (Grotstein, 2000: 259). В следующей главе мы обсудим концепцию невинности на примере «Маленького принца» Сент-Экзюпери (St Exupery, 1971) и исследуем вопрос о том, как опыт трансформирует невинность в зрелую субъектную активность (agency) Эго.

Ангельские и/или демонические внутренние присутствия и система самосохранения

В своей уникальной творческой манере Гротштейн нашел путь к тому, что Юнг подразумевал под архетипическими, или даймоническими, внутренними объектами как мифопоэтическими персонификациями внутренней и внешней реальностей. Он называет их «мошенническими» объектами, или «сверхъестественными присутствиями»:

Я пришел к выводу – то, что мы называем внутренними объектами, в действительности является «третьим видом». Это химерические (гибридные) конгломераты, полученные при перемешивании образа реального объекта, продуктов расщепления и проективных идентификаций аспектов субъекта.

(Grotstein, 2000: xxi)

Я использую слово «сверхъестественное» для описания нелинейной сложности нашего человеческого бытия в условиях существования других, которым внутренне присуща таинственность. Это предполагает исключительные качества и способности, которые мы когда-то приписывали богам, мессиям и мистикам… Бессознательное, в частности, его невыразимый субъект (Ид) подобен богу, но богу ущербному, потому что он нуждается в партнере, чтобы выполнить свою миссию.

(Grotstein, 2000: xxiii)

В психоаналитическом процессе мы, психоаналитики, пытаемся назвать преследующие присутствия, которые занимают место отсутствующего или даже присутствующего реального объекта, надеясь, что они, в конечном итоге, будут трансформированы в доброжелательные и реалистичные присутствия или вернутся к своим настоящим владельцам.

(Grotstein, 2000: xxiv)

Здесь Гротштейн описывает процесс гуманизации архетипических образов и аффектов, который является неотъемлемой частью любой успешной психотерапии. Духовность, присущая гротштейновской концепции «сверхъестественного присутствия», охватывает и ангельскую, и демоническую сторону бессознательного. На демонической стороне находятся те злонамеренные внутренние фигуры, которые очень часто обнаруживаются в бессознательном материале травмированных людей и которые я описал в моей предыдущей книге (Kalsched, 1996).

В своих ранних публикациях Гротштейн был склонен рассматривать эти темные внутренние фигуры через призму учения Мелани Кляйн как спроецированные/интроецированные деструктивные или садистические части я и/или как значимые объекты ребенка. В ранних работах он отмечал, что, однажды возникнув во внутреннем мире, они становятся «живыми фантомами», удерживающими в заложниках зависимую часть пациента и отстаивающими право на свою собственную судьбу (Grotstein, 1981: 330). Он рассматривал их как весьма патологические образования – примитивные фигуры Супер-Эго или «мошеннические субъективные объекты» (Grotstein, 2000: 157), ответственные за негативную терапевтическую реакцию.

В более поздних работах он амплифицировал или «мифологизировал» эти внутренние объекты созвучно с юнгианскими идеями, более открыто отдавая должное мифопоэтической функции психики:

В отличие от психоаналитиков различных фрейдистских школ Юнг и его последователи очень интересовались тем, что я называю «обитателями» или, что предпочтительнее, «присутствиями». Они захватывают бессознательное или, можно сказать, овладевают им. Идея архетипов коллективного бессознательного близка к внутреннему субъективному опыту пациентов, и я подчеркиваю кляйнианский и бионовский эквивалент этого – врожденные пре-концепции и бессознательные фантазии о фантомах, монстрах или химерах, возникающие в результате проективной идентификации.

(Grotstein, 2000: 169)

Кроме того, он четко понимает, что обитатели не всегда бывают негативными, то есть могут иметь положительное значение в общей экономике психики:

Когда мы как аналитики наблюдаем присутствие архаического Супер-Эго и его вредоносное влияние на пациента, мы обычно обращаем внимание на восторженную преданность пациента этому внутреннему – или проецируемому – демону. Однако в другой перспективе, как ни парадоксально, в этом демоне Супер-Эго можно увидеть замаскированного друга.

(Grotstein, 2000: 184)

В предыдущей главе мы видели яркий пример этого: внутренний преследователь Майка обладал и злонамеренной, и доброжелательной сторонами, а затем в ходе его шестилетнего анализа постепенно трансформировался из «демона» в «ангела». В его первоначальных сновидениях он был «злобным» подрывником, который пытался уничтожить человеческого/божественного внутреннего ребенка. Постепенно он превратился в демоническую карикатуру нациста – офицера, на волю которого он сдался, а затем в конце анализа преследователь принял окончательный вид благожелательного человека с топором в инициирующем сновидении Майка о смерти и возрождении. На мой взгляд, такая трансформация убедительно показывает, что архаичная защита – это не просто патологическое образование, нацеленное на разрушение, а, в первую очередь, защитная система, сфокусированная на том, чтобы насилие над ядром личности «больше никогда не повторилось».

Гротштейн использует миф о лабиринте и Минотавре как архетипический образ узничества шизоидного или депрессивного пациента в своем внутреннем пространстве. Он предлагает описание нового «лабиринтного типа личности» (Grotstein, 2000: 192). Лабиринт с Минотавром означает преследующих демонов, созданных нами самими. Они возникли, чтобы защитить нас от Реального, сиротами которого мы стали. Если нам не удается конфронтация с ними, они становятся нашими мстительными объектами – садистическими Супер-Эго, отрицающими наши усилия жить и творить: «Минотавр – наш преследователь; то есть мы создали его с помощью проективной идентификации; он – это мы сами. Настоящий враг находится за пределами параноидношизоидной и депрессивной позиций; это Реальное, Ананке (Необходимость), „О“ Биона» (Grotstein, 2000: 207).

В соответствии с этим подходом Гротштейн предлагает любопытное прочтение мифа о герое. В юнгианской теории герой выходит на схватку с Минотавром, который представляет собой примитивное бессознательное и его тягу к недифференцированному забвению. В гротштейновской интерпретации этого мифа герой борется с собственными защитами – демонами, созданными им самим. Он – человек, который посмел узнать себя таким, какой он есть в «Зеркале Реального» без защитного искажения, которое претерпело его воображение. По Гротштейну, чтобы это сделать, ребенок должен двигаться вперед с большим мужеством, преодолевая иллюзии наложенных проклятий, умственной ограниченности, призраков и «монстров». Он должен отличать свои истинные страхи (Реальность O) от тех, что играют роль шор и исходят от этих созданий (архетипических защит), которые препятствуют полноценной жизни.

Обращаясь далее к доброжелательной стороне тех «сверхъестественных присутствий», или «обитателей», населяющих внутренний мир, Гротштейн находит нечто особенное, а именно «фоновое присутствие первичной идентификации». Эта внутренняя фигура тесно связана с невыразимым субъектом бессознательного и обеспечивает ощущение внутренней «поддержки», или обеспечения путешествия человека по жизни. По его словам, это эквивалент ангела-хранителя – внутренней божественности, присущей человеческому воображению (Grotstein, 2000: 221). Мы видели очень драматичный пример на эту тему в материале Дженнифер в главе 1.

Такое «фоновое присутствие» является фантазийным и мифическим аналогом переживания младенцем того, что Винникотт называет «материнским окружением» (Winnicott, 1963б) и что отличается от материнского объекта. Это воспринимается как религиозная, духовная или божественная сущность – наш «организующий мессианский гений» (Winnicott, 1963б: 18) – принцип непрерывности, который с религиозной точки зрения можно назвать Богом внутри или «витающим духом Единства, связующим все существующее (даосизм)» (Winnicott, 1963б: 19). Гротштейн тоже идентифицирует это «присутствие» с невыразимым субъектом бытия и деятельности и приходит к выводу, что это не что иное, как то самое второе я, или альтер эго, которое писало сюжет его давнего сновидения с беседующими ангелами и его мистическим и вместе с тем глубоким смыслом.

Интересно, что, согласно Гротштейну, это «фоновое присутствие первичной идентификации» также имеет особое отношение к невинному «ребенку» в психике. Гротштейн обнаружил это в своей клинической работе с ранее упомянутым пациентом, у которого было религиозное переживание в соборе во Франции и чей мучительный вопль «Я не просил, чтобы меня рожали!» так тронул его. Основываясь на бионовской концепции «контейнера/контейнируемого», Гротштейн осознал в этом случае, что его просили взять на себя и нести невыносимую боль пациента, подобно «Pieta» или «Скорбящей Мадонне» по отношению к распятому и истекающему кровью невинному «ребенку» пациента (Христу). Он назвал эту фигуру «Pieta Covenant»[49] (Grotstein, 2000: 231ff), и эта формулировка привела его к осознанию трансперсонального потока, пронизывающего во всем остальном прозаические усилия аналитика и пациента в психоаналитическом приключении. Он назвал эту «точку зрения», или новое понимание, «трансцендентной позицией» (Grotstein, 2000: 272) и сравнил ее с путешествием внутрь себя, описанным у гностиков:

Я полагаю, что у нас есть врожденная потребность в отношениях с областью святости внутри нас, что в этом стремлении к сакральному каждый из нас совершает собственное паломничество – от низости, эгоистичности, нечестности и жестокости параноидно-шизоидной позиции через печаль, милосердие, жалость, скорбь и раскаяние депрессивной позиции – и вместе с этим переживает временный отказ от Эго. Возможно, что таким образом мы достигаем трансцендентной позиции мистического соединения с O.

(Grotstein, 2000: 276)

Размышления Гротштейна в его глубокой книге отталкивались от гневного и отчаянного крика пациента, который переживал свою богооставленность. В ходе своей аналитической работы с этим и другими подобными ему пациентами Гротштейну пришлось переосмыслить роль конвенционально «духовных» идей и устремлений, часто появлявшихся в ходе психоаналитического путешествия. Он ставит вопросы:

Не являются ли протесты травмированных, переживших насилие или сексуальное домогательство детей и их взрослых и выживших «товарищей по несчастью» жалобными призывами восстановить их утраченную невинность? Разве не является механизм идеализации способом найти объект, достойный почитания? Разве эго-идеал не напоминает смутно о нашем мнимо возвеличенном я?.. Разве мы не нуждаемся в объекте поклонения, в том, чтобы персонифицировать и мистифицировать его, чтобы опосредовать бесконечность и хаос нашей бессознательной психической жизни, так же как и внешней реальности, и чтобы представлять когерентность, баланс, гармонию и покой в форме всеобщего космогонического толкования?

(Grotstein, 2000: 270)

Глава 7. Утрата невинности и ее восстановление

Размышления о «Маленьком принце» Сент-Экзюпери

Невинность – ключевой элемент духовной природы человека.

Grotstein, 1984: 213

По-настоящему страдает невинный, а не виновный.

Luke, 1995: 60

Психоаналитические представления о невинности

Предметом этой главы является неуловимая суть и квинтэссенция нашего ощущения себя живыми – то, что мы называем «невинностью» и ассоциируем с бесхитростной простотой и широко раскрытыми, доверчивыми глазами маленьких детей, или в равной степени с неотразимой красотой и присутствием в нашей жизни животных, особенно значимых для нас – тех, кого мы называем питомцами. В любом случае невинность ребенка или животного подразумевает девственное состояние, ассоциируемое с чем-то чистым и изначальным, не запятнанным ничем «взрослым», то есть цивилизованным миром взрослого опыта, с чем-то близким душе и духовному наследию человека, как говорит об этом Джеймс Гротштейн в эпиграфе к этой главе.

Психоанализ не симпатизировал идее врожденной невинности личности, будь то до или после травмы. Фрейд видел ребенка «полиморфно перверсным», или клубком влечений, которые стремятся высвободиться и разрядиться. То же самое можно сказать о Мелани Кляйн (Klein, 1940) и ее последователях, которые придерживались теории, что ребенок приходит в жизнь с бессознательными фантазиями о разрушении, возникающими на основе влечения к смерти. Они проецируются на мать, а затем ребенок начинает бояться их возвращения в виде преследования и нападения на него. По Кляйн, мы начинаем нашу жизнь не в невинном состоянии, а с чувством вины – со своего рода психоаналитическим «первородным грехом» – и трудимся над возможностью стать «хорошими» и благодарными через внутреннюю эволюцию от параноидно-шизоидного преследования к депрессивной позиции.

Однако до и после Кляйн многие другие аналитики не разделяли эту точку зрения. Недавние исследования в рамках теории привязанности, наблюдений за младенцами, теории отношений, психологии самости, начало развития которой было положено в Америке Хайнцем Кохутом (Kohut, 1971, 1977), скорее, подтверждают идею первичной невинности, присущей раннему детскому возрасту. Такие представители британской школы объектных отношений, как Винникотт, Гантрип и Фейрберн, в исходной посылке своих рассуждений утверждают, что невинность заложена в природе ребенка и воздействие со стороны неблагоприятного окружения может привести к ее нарушению или повреждению. Из подхода, которого придерживаются эти теоретики, следует, что невинный младенец является заложником матери, которая может быть или не быть «достаточно хорошей». Идея неиспорченного первозданного начала до того, как младенец попадает в «лес опыта», находится в согласии с представлениями Винникотта о «бытии младенца» (Winnicott, 1963б) и его понятием «истинного я» (Winnicott, 1960).

Наконец, как уже отмечалось в предыдущей главе, Джеймс Гротштейн сочувственно – даже красноречиво – обосновывает идею первичной детской невинности, с которой связана метафора «захваченного в заложники я». Он говорит: «Невинность означает, что чувство собственного бытия ребенка получило благословение и защиту от его объектов, и это предвещает внутреннюю уверенность в дальнейшем в его жизни и странствиях. Это предполагает простодушное ожидание нового опыта» (Grotstein, 2000: 260). Утрата невинности происходит из-за того, что происходит:

Крах его веры, доверия его объектам, когда разочарование в них, жестокое обращение и пренебрежение с их стороны переполняет меру или случайные травмирующие обстоятельства заставляют ребенка поверить, что мир опасен. Эти дети становятся «сиротами Реального».

(Grotstein, 2000: 261)

Тема невинности в западной литературе

Во всей западной литературе взаимоотношения между детской невинностью и сущностной духовной природой человека, вероятно, лучше всего отражены в восторженных стихах двух английских поэтов-визионеров – Уильяма Блейка (1757–1827) и Уильяма Вордсворта (1770–1850). Они оба считали наши ранние годы удивительными и близкими к божественной мистерии.

В 1789 году Блейк опубликовал свои иллюстрированные «Песни невинности», в которых создал светлый образ детства – той нашей жизни, когда мы живем текущим моментом (здесь и сейчас) в радости и невинности, в естественной родственной близости миру вокруг нас. Книга начинается известными строками:

Веселя лесную тишь,

Я на дудочке играл;

В светлом облаке малыш

Улыбнулся и сказал:

– Про Барашка мне сыграй!

Я сыграл ему, шутя.

– Повтори! – я повторил.

Горько плакало дитя[50].

(Blake, 1971: 34)

В том же томе, в стихотворении «Найденный малыш» показаны нежные отношения между невинным уязвимым ребенком и Богом, оберегающим его по-отцовски:

Малыш за болотным брел огоньком

И в топь зашел, наконец,

Он звал, кричал, и пред ним предстал

Господь как родимый отец.

Целуя, он за руку вел малыша

Туда, где бедная мать,

Грустна и бледна, бродила одна,

Надеясь сынка отыскать[51].

(Blake, 1971: 50)

Так же как и Блейк, Уильям Вордсворт полагал, что в течение невинных детских лет мы близки к божественному, но мы неизбежно теряем эту близость. Классическое изображение этой идеи можно найти в его великом произведении «Ода: отголоски бессмертия в воспоминаниях раннего детства»:

Рожденье наше – только лишь забвенье;

Душа, что нам дана на срок земной,

До своего на свете пробужденья

Живет в обители иной;

Но не в кромешной темноте,

Не в первозданной наготе,

А в ореоле славы мы идем

Из мест святых, где был наш дом!

Дитя озарено сияньем Божьим…[52]

(Wordsworth, 2004a: 159, V)

Далее Вордсворт показывает, что мы не можем избежать утраты этой изначальной близости божественному, и то, каким замкнутым становится мир взрослых:

На Мальчике растущем тень тюрьмы

Сгущается с теченьем лет,

Но он умеет видеть среди тьмы

Свет радости, небесный свет…

(Wordsworth, 2004a: 159, V)

Однако для взрослых этот свет «погас», и «мир в потемки будней погружен» (Wordsworth, 2004a: 159, V).

Таким образом, «Душа», которая с нашим появлением на свет восходит для нас как «Звезда жизни», теряется в тумане памяти, однако не бесследно: о ней нам напоминает чувство тоски. В представлении Вордсворта, за нами всегда «следуют… те первые поражения, те смутные воспоминания» (Wordsworth, 2004a: 162, IX) о «вечном разуме» (Wordsworth, 2004a: 161, VII). Бессмертие «думает о нас» как «Хозяин о своем Рабе» (Wordsworth, 2004a: 161, VII), пока мы не вернемся, пройдя через горе, к невинности на более высоком уровне понимания:

Пусть то, что встарь сияло и слепило,

В моих зрачках померкло и остыло,

И тот лазурно-изумрудный рай

Уж не воротишь никакою силой, —

Прочь, дух унылый!

Мы силу обретем

В том, что осталось, в том прямом

Богатстве, что вовек не истощится,

В том утешенье, что таится

В страдании самом,

В той вере, что и смерти не боится.

(Wordsworth, 2004a: 163, X)

Так что

И нынешний рассвет не меньше дорог мне…

…

Тебе спасибо, сердце человечье,

За тот цветок, что ветер вдаль унес,

За всё, что в строки не могу облечь я,

За то, что дальше слов и глубже слез.

(Wordsworth, 2004a: 163, XI)

Как в знаменитой «Оде» Вордсворта, так и в более позднем и более мрачном видении невинности у Блейка, которое мы находим в дополнительном томе «Песни опыта» (Blake, 1984), невинность рассматривается в контексте изменений, происходящих с человеком по мере того, как он взрослеет. По мнению обоих писателей, мы начинаем с некоей первичной идентификации с благим Богом в мире ином («в светлом облаке малыш») и постепенно, страдая при спуске в «лес опыта», мы теряем изначальный образ. «На Мальчике растущем тень тюрьмы», и мы встречаемся с жестокостью этого мира, со страшным: «Тигр, о Тигр, во мгле ночной Страшный сполох огневой!» (Blake, 1984: 34) – и изо всех сил пытаемся понять: «А Творец твой, рад ли он? Им ли Агнец сотворен?» (Blake, 1984: 35). Как же нам суметь примирить светлую радость и беззащитную открытость ранней детской жизни с неизбежной жестокостью и травмой, которая следует за ней? Придется ли нам признать (вместе с Фрейдом), что «свет радости, небесный свет» – это всего лишь иллюзии? Или можно отчасти восстановить изначальную невинность в ее более поздней, то есть в более зрелой или высшей форме? Оба поэта верят в то, что мы действительно можем отчасти восстановить изначальное состояние. И Юнг тоже. Так же как и те психоаналитики, чьи теории мы рассматриваем в этой книге.

«Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери

В книге Сент-Экзюпери «Маленький принц» (St Exupery, 2000) мы находим другой подход к невинности и ее трансформации с позиций развития. В этой истории Маленький принц живет в одиночестве на своей крошечной планете-астероиде под номером B-612. Он с любовью ухаживает за своей единственной розой и много раз в день наслаждается красотой заката солнца, передвигая стул на своей крошечной планете, по мере того как она поворачивается. Однако вскоре ему предстоит мучительный путь через лес опыта в «этот мир» в поисках барашка, который будет поедать ужасные баобабы, которые растут сорняками на его планете. По пути он встречает Пилота, самолет которого потерпел крушение в пустыне Сахара. Эта встреча и их последующие отношения приведут Маленького принца к утрате его невинности, а Пилот вернет себе свою утраченную детскую невинность. Затем страдания приведут Пилота к «высшей» невинности. Таким образом, Маленький принц «растет вниз», спускаясь в этот мир (утрачивает иллюзии в ходе разочарования), а Пилот «растет вверх» (повторно обретает иллюзии)[53] и восстанавливает судьбу своего детства, свое более глубокое и подлинное я.

В этой главе мы будем использовать историю о Маленьком принце и его новом друге в качестве метафоры расщепленного внутреннего состояния – структуры, которая возникает после тяжелой травмы в жизни некоторых пациентов, в том числе тех, что были описаны в предыдущих главах. Эти пациенты часто становились жертвами насилия и домогательств, сама человечность в них была подвергнута поруганию. В результате в них вселилось чувство, что их невинность растоптана или душа утрачена навсегда, или то и другое вместе (см. случай Дженнифер в главе 1). Их натура – чувствительная и очень тонкая, поэтому они пережили тяжелые травмы в отношениях с эмоционально черствыми членами семей. Травмы были достаточно серьезными, чтобы заставить их отправить какую-то часть своего я в бессознательное священное убежище, чтобы ее там сберечь. Такое разделение и уход «ребенка» во внутренний мир («на другую планету») произошло без их ведома – внутренняя структура становится осознанной лишь много позже, в ходе аналитического процесса.

Это разделение я представляет собой проблему для этих пациентов, потому что их защиты, естественно, препятствуют попыткам еще раз рискнуть «инопланетной» невинностью в этом мире, так как они опасаются повторения травматизации. И действительно, в предыдущих главах мы видели, что система самосохранения намеревается уберечь до-травматическое ядро детского я, полное душевной жизни, от страданий, к которым неизбежно приводит контакт с реальностью, от необходимых болезненных страданий, которые развивают силу Эго и его автономию. Слова Элен Люк в эпиграфе к этой главе подчеркивают, что «настоящее», то есть трансформирующее, страдание переживает «невинный, а не виновный».

Защитная структура, которую я назвал системой самосохранения, имеет две неотъемлемые черты, два аспекта, которые чрезвычайно затрудняют исцеление этих пациентов и усложняют дело для тех из нас, кто пытается им помочь. Обе эти пагубные особенности отражены в рассказе о Маленьком принце и его новом друге, Пилоте, воздушное судно которого «село на мель».

1. Первой из этих особенностей (у некоторых больных она более очевидна, чем у других) является огромное количество агрессии, видимо, необходимой для расщепления психики при травматической диссоциации. В предыдущих главах, особенно в третьей и четвертой, мы уже отмечали, что, когда защитная система вынуждена отщепить и инкапсулировать детское я, оставшееся невинным, во внутреннем мире возникают очень негативные и агрессивные голоса или силы. Они удерживают эту утраченную сердцевину я в деморализованном и «подвешенном» состоянии с ужасающим ощущением своей «изначальной греховности» и лишают ее надежды на то, что когда-либо за пределами этой системы может произойти воссоединение с другими людьми.

В главе 3 мы также отмечали, что защитная система, как правило, одновременно и оберегает, и преследует. Чем дольше продолжается инкапсуляция я, тем хуже становится положение дел в психе и, видимо, тем больше агрессии перенаправляется на уязвимого ребенка. Поэтому часто бывает, что прогрессировавшее я поначалу действует как защитник, но быстро превращается в преследователя.

В истории, рассказанной Сент-Экзюпери, агрессия внутреннего преследования я не сразу заметна, но милая невинность Маленького принца и его очаровательная жизнь на отдельной планете служат лишь маскировкой жестокого насилия, в результате которого он оказался в одиночестве и изоляции и которое нависает над ним угрозой каждый день его жизни. Я имею в виду «катастрофу баобабов» в сюжете этой истории (St Exupery, 2000: 24). Когда мы читаем эту книгу, то приходим к пониманию, что ужасные баобабы являются бичом для планеты Маленького принца. «Есть ужасные, зловредные семена. Почва планеты вся заражена ими» (St Exupery, 2000: 26). Они представляют собой постоянную угрозу, то и дело прорастают то тут, то там в самых неожиданных местах, и это требует постоянной бдительности и прополки. Они несут ужас разрушения прекрасной планете Маленького принца. Так что именно угроза разрушения, заставляет Маленького принца появиться на Земле – искать барашка, который будет поедать баобабы и не даст им завладеть всем хорошим на его планете, в том числе его драгоценной розой.

Таким образом, невинность здесь представлена на фоне коварной разрушительной силы, которая пытается завладеть астероидом В-612. Зловредные семена баобабов заразили убежище невинности Маленького принца, и он стал понимать, что без решительных действий его невинность превратится в нечто «чудовищное».

2. Вторая особенность защитной системы, создающая большие трудности при исцелении травматической диссоциации, – то, что бессознательное «священное убежище», в котором укрывается невинная оставшаяся часть ядра я, неизбежно пропитано архетипическими (всемогущими и грандиозными) энергиями и образами. Напомню, что, согласно классическому описанию Шандора Ференци расщепления я, в результате диссоциации происходит формирование двух частей я – регрессировавшей и прогрессировавшей. У некоторых пациентов с ярким воображением эти части я амплифицированы мифопоэтическим динамизмом психики. Регрессировавшее я, или либидинозное Эго, теперь связано с божественным, то есть становится «царственным» Маленьким принцем с мощным ощущением высокого статуса и нуминозной харизмой. Такой особый «ребенок» сопротивляется процессу гуманизации, так же как Люцифер противостоял Божьему замыслу воплотиться, как мы это видели в главе 3.

Обычно в жизни ребенка «достаточно хорошее» поддерживающее окружение трансформирует блаженство и ужас инфантильного всемогущества в активную силу Эго и творческую жизнь. Как говорил Фрейд, «где было Ид, должно стать Эго» или, на юнгианском языке, архетипические аффекты и энергии гуманизируются по мере их переработки в ходе человеческих отношений. Однако при травматическом детстве все идет не так. Опосредование прекращается. Соответственно, мы говорим о «нементализированном» (Fonagy, 2001) или «несформулированном» (Mitrani, 1996) опыте, который остается в примитивном, нетрансформированном состоянии.

Ганс Лёвальд, известный психоаналитик, говорит нечто важное о том, каким образом защита становится даймонической (Loewald, 1978). Расширяя фрейдовскую идею об Ид, Лёвальд комментирует:

…в Ид есть что-то даймоническое, что-то связанное с динамическим бессознательным, подобно греческой идее даймона, которая не относится ни к мощи личного бога, ни к силе человека как индивида или сознательного существа, но описывает нечто между этими позициями, что-то безличное.

(Loewald, 1978: 9)

Для Лёвальда даймоническое не сводится только к Ид. Даймоническими являются также и защиты. Он говорит, что эти защиты действуют в каждом из нас за пределами личного:

Это значит, что тот, кто защищает, – это не мы, а нечто, некоторый так называемый защитный механизм, безличная сила… такие «механизмы», такие силы являются или становятся [после тяжких страданий] нашими собственными и считаются принадлежащими я. Именно благодаря этой возможности соотнесения с я усваивается мораль и может действовать психоаналитическая интерпретация… Бессознательные защиты, поскольку они бессознательные, и бессознательные влечения дополняют друг друга, поскольку они произрастают на одной почве. В ходе морального развития, о котором я говорил, и те, и другие становятся персонализированными, воссоздаются как личные; в ходе наших ответных реакций они становятся нашей ответственностью.

(Loewald, 1978: 47–48)

В «Маленьком принце» даймонические силы и защиты медленно трансформируются по мере того, как Пилот и Маленький принц постепенно узнают друг друга. Но в этом процессе присутствует много боли и сопротивления – той боли, что удалось избежать с помощью защитного расщепления между двумя мирами, которые изображены в этой истории. На своей маленькой планете, высоко в небесах, царственный Маленький принц лишен возможности жить настоящей жизнью, однако он странным образом не может и умереть. Это бывает только в жизни людей, принадлежащих обычному миру, который находится «здесь внизу». По сюжету, он спускается в мир всего на год, но оказывает на этот мир огромное влияние. Для потерпевшего крушение Пилота, которого он встретил в пустыне, жизнь больше никогда не будет прежней.

В этой истории Пилот представляет собой взрослое, функциональное, «ложное» или адаптивное я человека. Его невинность и детская живость была отщеплена и стала недоступна, поселившись «на другой планете». Внешне Пилот выжил в болезненных обстоятельствах своей ранней жизни. Он стал индивидом, идеально приспособленным к жизни во внешнем мире, и даже немало в этом преуспел… все же он не живет по-настоящему, так как утратил свою душу. Он должен заново научиться быть ребенком, узнать или вспомнить что-то, ради чего стоит жить, прежде, чем он умрет! Пилот живет только в практическом «реальном» мире. Он забыл о «мире ином», о магии детства, о реальности невидимого, о сакральной тайне человеческого сердца. Для этого ему нужен Маленький принц, и их встреча знаменует собой начало восстановления его целостности.

С клинической точки зрения, преодоление пропасти между этими двумя мирами (и внутренними объектами, которые в них обитают) означает трансформацию системы самосохранения. При этом невинной части пациента, давным-давно сосланной психологическими защитами «на другую планету», может быть позволено заново пережить страдание – при свидетеле. Такое страдание встречает большое сопротивление, потому что при возникновении посттравматической системы самосохранения ее главной целью является предотвращение страданий невинной части я. Нетрансформированные энергии всемогущества и грандиозности, связанные с чистотой и совершенством внутреннего мира и инкапсулированного в его недрах ребенка, пытаются сохранить свою бессознательную «жизнь». Если все идет хорошо, deo concedente[54], эти архаичные энергии постепенно гуманизируются и человек заново вступает в мир страданий. Мы были свидетелями такого процесса трансформации в случае Майка в главе 4.

В терапевтических отношениях исцеление происходит, когда воссоздается потенциальное пространство, претерпевшее коллапс во время травмы и остающееся таким в течение долгого времени, и становится возможным возвращение утраченной сердцевины я в мир отношений. Между мирами воссоздаются интерсубъективная и интрапсихическая (символическая) «матрицы», и такое потенциальное пространство заново оживляет бессознательные стремления ранней жизни пациента. Пациент снова начинает надеяться и мечтать, а заново обретенный оптимизм его магического невинного ребенка также проникает в психику терапевта.

Случай Барбары

Когда наши пациенты приходят в терапию, они нередко даже не подозревают, что внутренне живут на другой планете, как Маленький принц. У них может быть смутное ощущение, что внутри было утрачено «что-то» сакральное. Иногда это становится поводом прийти к юнгианскому аналитику. Но внутреннее пространство «между мирами» заблокировано. Иногда требуется несколько месяцев или лет, чтобы вступить в контакт с этой невинной частью личности аналогично тому, как первобытные аборигены в джунглях Амазонки были обнаружены западными антропологами лишь в 1960–1970-х годах. Контакт с Маленьким принцем внутри личности пациента иногда возникает с помощью сновидения или при совместном переживании момента эмоциональной связи в аналитической паре. Примечательное сновидение пациентки, которую я буду называть Барбарой, является ярким примером возобновления контакта с отщепленной невинностью.

Это сновидение приснилось Барбаре еще до начала нашей работы. В то время она жила в другом городе, где она начала свой первый юнгианский анализ с женщиной-аналитиком для того, чтобы разобраться со своей тревожностью и депрессией. Она росла гиперответственной старшей дочерью в семье, принадлежащей к высшему слою среднего класса, обожала своего красивого, харизматичного, но эмоционально отстраненного отца и боялась эмоционально нестабильной, нарциссической матери.

Ее мать несколько раз была госпитализирована по поводу маниакально-депрессивного расстройства. В маниакальные периоды она могла наброситься, ударить, «рвать и метать», и маленькая Барбара была буквально вне себя от страха. Она вспоминала, как все у нее внутри сжималось от ужаса, как она замирала или «цепенела», как снаружи черствела, пытаясь быть хорошей и «на цыпочках обходить стороной» яростные бури матери. Все это время она внутренне устраняла ту свою эмоциональную часть, которая чувствовала гнев, стыд и ощущала себя «плохой». «Я оказалась в холодном и далеком месте», – сказала она. Затем психе послало ей это сновидение из того «холодного далекого места».

Сновидение о зеленом чудовище

Я нахожусь на холодной умирающей планете, похожей на Арктику, только без снега. Я – скаут в центре по охране животных. На этой планете я должна забирать выживших существ, и сегодня это нужно сделать с детенышем млекопитающего животного, похожим на медвежонка. Он умрет, если останется здесь, а он – последний представитель этого вида. Тогда вымрет весь его род.

Я забираю детеныша на промежуточной станции. Детеныш был найден и доставлен сюда существом, которого я знаю как «эмиссара». Он – единственная устойчивая форма жизни в этом жутком сером мире. Этот «эмиссар» выискивает выживших, чтобы транспортировать их на Землю. Он находится за стеной здания, потому что люди не могут выдержать его вида. Он сам решил оставаться за стеной, которая защищает его от отвращения со стороны людей. Я считаю миссию эмиссара и его положение очень тяжелыми.

Я вижу маленького детеныша, завернутого в грязный, почти скользкий меховой плед, напоминающий шкуру белого медведя. Вдруг я понимаю, что плед – живой, он еще одно существо с этой планеты. Голос эмиссара за стеной рассказывает мне, как ухаживать за детенышем, и поясняет, что он нашел животное-плед там же, где малыша, тоже покинутым. Оно согревало детеныша и теперь надеется, что мы возьмем на Землю и его тоже. Голос эмиссара – четкий, вежливый и добрый. Я удивляюсь, как существо с таким прекрасным голосом может быть таким уродливым, чтобы ему нельзя было даже показаться.

Вдруг я поняла, что эмиссар глубоко любит животное-плед. Я же, напротив, отвергнута им, и эмиссар это знает. Животное-плед, обернутое вокруг детеныша, пахнет и, кажется, оно какой-то слизистой природы. Моя одежда разрушится, если я буду держать существо-плед, но меня охватывает жалость: оно ничего не может с собой сделать, чтобы мне было легче, оно такое, какое есть, и заслуживает того, чтобы жить. Ни моя одежда, ни мое отвращение не имеют значения. Мы заберем существо-плед и детеныша на Землю и сделаем все, что можем, для них обоих. Меня поражает эта мысль о различиях и необходимость принятия.

Я забираю их обоих и готовлюсь отправиться в путь. Затем эмиссар спрашивает, не буду ли я возражать, если он напоследок еще разок подержит существо-плед (и завернутого в него детеныша). Я болезненно задета. Вдруг мне приходит на ум вопрос, не его ли вида этот детеныш, и если это так, то почему он это скрывает. Эмиссар просит меня подойти ближе к стене, на гладкой металлической поверхности которой есть круглое отверстие. Я делаю шаг вперед, появляется ярко-зеленое щупальце и, извиваясь, ищет контакта.

Я оледенела от ужаса. Я не ухожу отчасти потому, что не могу достаточно быстро реагировать, а отчасти потому, что разрешила ему коснуться. Щупальце выпрямляется, обвивает сверток у меня в руках и цепляется за мою одежду – фу! Щупальце изменяет свое положение, крепко обхватывает всех нас и убирается. Все произошло очень быстро! Теперь я знаю, почему эмиссар должен оставаться за стеной: он – зеленое чудовище.

Барбара и ее первый аналитик в течение длительного времени работали над этим сновидением. Десять лет спустя, когда она переехала в Нью-Йорк и мы начали нашу совместную работу, воспоминания и впечатления, связанные с этим сновидением, все еще были яркими и живыми. Оставался без ответа вопрос о его таинственном значении. «Я страдала из-за этого чудовища и страстно его любила, – сказала мне Барбара, – но не могла забрать его на Землю каким-то реалистичным способом. Так или иначе нам с вами нужно с этим разобраться».

Интуитивно я чувствовал, что, вероятно, она была права, но понятия не имел, что и как думать о зеленом чудовище, как мы могли бы помочь ему и/или его уязвимому грузу вернуться на Землю. Возможно, думал я, сновидение давало ей шанс почувствовать любовь и сострадание к своей невинной части, которая вообще-то была любящей и хорошей, но так перегружена стыдом, что должна была быть «отгорожена». Возможно, в своей изолированной беспомощности она стала чувствовать себя «плохой». Зеленое щупальце чудовища протянулось, чтобы любя, «в последний раз» коснуться малыша-пледа и его детеныша-«медвежонка». В конце концов мне в голову пришла мысль, не воплощает ли оно в себе ранний инстинкт привязанности Барбары – инстинкт, невинности которого был нанесен тяжелый ущерб. Он был нагружен стыдом и теперь удален на умирающую планету, чтобы никогда больше не мог дотянуться до нее самой. Так и было, пока не появилось это сновидение. Возможно, оно возникло, потому что десять лет назад она вновь почувствовала себя безопасно в терапевтических отношениях с моей коллегой.

Если мы посмотрим на зеленое чудовище из сновидения в свете наших рассуждений о невинности, то о чем оно нам говорит? В отличие от Маленького принца, одиноко живущего на своей планете, в сновидении на внутренней планете Барбары есть три образа невинности: детеныш-медвежонок, последний в своем роде, покинутый там; отвратительное животное-плед, которое его согревает; а также защищающее и заботливое зеленое чудовище, которое имеет особое сродство с существом-пледом. Зеленое чудовище является «эмиссаром» на этой планете (так же как Эго сновидца является эмиссаром Земли). Зеленое чудовище – это «единственная устойчивая форма жизни в этом жутком сером мире», которая разыскивает выжившие, невинные создания, чтобы перевезти их на Землю.

В полностью сером мире он – зеленый! Робин ван Лобен Зельс (van Loben Sels, 2003: 78–79) в своей книге «Сновидения в мире» резюмирует юнговскую амплификацию зеленого цвета:

[Зеленый – это] цвет Афродиты… и даже древнее, это цвет Осириса, возрождающегося египетского бога. Зеленый – также цвет Софии и Святого Духа, цвет жизни, продолжения рода и воскресения. Зеленое также ассоциируется с benedicta veriditas, «благословенной зеленью», которая, согласно юнговскому «Mysterium…» (Jung, CW 14: par. 623), означает тайную имманентность божественного духа жизни всем вещам. Зеленое означает надежду и будущее.

Итак, зеленый – это цвет жизни и обновления жизни в ее вегетативной форме. Зеленое чудовище кажется очень озабоченным жизнью… особенно жизнью под угрозой смерти. Он выискивает и спасает ее, чтобы потом передать ее на Землю, куда предположительно ей надо добраться, чтобы (возможно) заново набираться сил. Прочесывая свою погибающую планету в поисках находящихся под угрозой исчезновения форм жизни, он является своего рода психическим контейнером и посредником… удерживающим душу, то есть оживленное ядро жизненности Барбары, оставленное на другой планете до тех пор, пока она не будет готова принять его обратно в свою обыденную жизнь.

Мы с Барбарой были очень тронуты тем простым фактом, что психика вообще делает это, то есть удерживает невинность и жизненность нашей души до тех пор, пока эта невинная жизненность не будет готова к переживаниям. Уже сама мысль об этой функции психики взволновала меня и Барбару, особенно, когда она почувствовала крайне тяжелое положение зеленого чудовища, его глубокую любовь и привязанность к существу-пледу и его ребенку. Для Барбары самым пронзительным в этой любви была неизбежная потеря того, кого любят, то самое «прощай», которое не может быть не сказано. Как мы увидим далее, любовь и ее утрата, идущие рука об руку, оказываются главными муками и в истории о Маленьком принце.

В последующие годы наших с Барбарой аналитических перипетий были и другие сновидения, и связанный с ними личный материал, которые помогли нам понять, как невинный «медвежонок» и его «существо-плед» были выдавлены на холодную, далекую планету в ее душе пока она, как и Пилот потерпевшего крушение самолета в нашей истории, трудилась «здесь внизу» в этой жизни, будучи лишенной своего «Маленького принца». Мы также пришли к пониманию, откуда пришла ее особая защита («зеленое чудовище»), призванная поддержать эту ожившую уязвимую часть я до тех пор, пока она не сможет «переместиться на Землю», то есть в ее эго-переживание, в ее индивидуацию. Мы еще дважды вернемся к истории Барбары в ходе пересказа истории о Маленьком принце.

История: Маленький принц между мирами

Идея «двух миров», которую мы исследуем в этой книге, представлена в этой истории в форме резкого противопоставления. Во-первых, у нас есть духовный мир «божественного ребенка»: Маленький принц живет на своей крошечной ароматной планете, нежно ухаживает за своей любимой и единственной розой, преданно чистит три крошечных вулкана и старательно передвигает стул 44 раза, чтобы столько же раз насладиться красотой солнечного заката. Слушая каждую ночь музыку звезд, он доволен, что живет «в своем собственном мире». Он еще не знает, что одинок. Он еще не встречался с конфликтами или предательством, когда его невинность могла бы трансформироваться в искушенность.

Кроме этого, есть так называемые взрослые. В нашей истории они живут в параллельной вселенной (некоторые из них тоже живут на астероидах), и все они кажутся воплощением пустоты и абсурда. Пилот, потерпевший крушение, – очень взрослый, но его жизнь зашла в тупик. Он разбил свой самолет в пустыне Сахара и пытается отремонтировать двигатель. Из истории мы узнаём, что в детстве у Пилота было яркое воображение, такое же, как у Маленького принца, но он забыл об этом. Ребенком он рисовал таинственных и необыкновенных животных, например, удава со слоном внутри, но все окружающие его взрослые думали, что это шляпа! Они никогда не понимали его рисунков, и со временем он, отчаявшись, и внешне, и внутренне отказался рисовать удавов. Вместо этого он стал говорить только о гольфе, бридже, политике и галстуках. Тогда другие взрослые стали считать его очень здравомыслящим человеком. Но в нем что-то умерло и, может быть, оживало лишь в то время, которое он проводил в полетах.

Таким образом, два мира в нашей истории – это волшебный мир детства, невинный и полный тайн и фантазии, с одной стороны, и «взрослый» мир, полный «здравых и разумных» вещей, бессмысленно пустой и навевающий тоску, с другой стороны… Эти два мира разделены космическим расстоянием и как бы недоступны для процесса индивидуации. Главной динамикой нашей истории является разделенность этих двух миров и то, как эта проблема будет решена. Один оказывается неполным без другого. Маленький принц является живым по своей сути, но находится в полном одиночестве на своей планете, живет в пузыре наивного неведения. Пилот живет обычной земной жизнью, став очень разумным обычным человеком, он стремится делать важные вещи, но без души.

Для того чтобы прочувствовать всю полноту жизни, чтобы реализовать целостность, разделенные миры должны сойтись воедино. Это требует сознательного страдания особого рода – страдания особой глубины, которых ни Маленький принц, ни Пилот, потерпевший крушение, еще не испытывали. Эта история говорит нам о том, что страдание, необходимое в этом процессе, имеет отношение к осознанному переживанию безмерной печали и скорби. Видимо, такое горевание возможно, только при условии, если два этих мира встречаются и сознательно удерживаются в напряжении между собой. Невинность должна выстрадать свой опыт и в этом смысле «лишиться иллюзий»? «Иссушенный» мир Пилота, в котором доминирует Эго, должен испытать горечь утраты, а затем заново «обрести иллюзии», то есть способность чувствовать, которая была подавлена или отвергнута, и позволить живительному духу вновь войти в его жизнь через контакт с «иным» миром планеты Маленького принца. По сути, это будет означать возвращение души в тело – возвращение жизненной энергии и смысла, который требует взаимодействия двух миров.

Переживание с риском для невинности

В нашей истории предательство невинности происходит, когда Маленький принц начинает свое путешествие на Землю – от одного астероида к другому, как по ступенькам. Впервые он утрачивает часть своих иллюзий, когда географ говорит ему, что его любимая роза не стоит записи в его книге, потому что она «эфемерна» и умрет рано или поздно! Маленький принц неожиданно сталкивается с реальностью смерти и затоплен чувством крайней уязвимости. Он чувствует себя виноватым, что оставил свою розу в одиночестве и без защиты. Эта мысль беспокоит его все больше и больше. Он начинает тяготиться одиночеством и скучать по присутствию близкого существа. Он хочет найти кого-нибудь, с кем можно было бы поговорить.

После некоторых приключений он добирается до Земли и, как в сюжете западного мифа о происхождении сознания в Эдемском саду, встречает змею. Он спрашивает ее, почему в пустыне нет людей. Змея понимает, что Маленький принц, только что сошедший со звезды, не искушен во всем, что касается земных дел. Она сожалеет о том, что ему предстоит пережить на этой «Земле, жесткой как гранит». Змея заверяет его, что при следующей встрече, если его дела будут плохи, она сможет моментально отправить его обратно на родную планету… с помощью одного небольшого укуса. Маленький принц очень хорошо понимает то, что говорит ему змея (St Exupery, 2000: 51). Здесь змея, как и Люцифер в Книге Бытия, означает не только сознание, но и бессознательное состояние, переход от одного состояния к другому происходит благодаря диссоциации. Когда переживание становится невыносимым, диссоциация может сформировать измененное состояние сознания и «отправить домой», подобно защитному действию системы самосохранения.

Итак, нагруженный новым знанием, Маленький принц продолжает свое путешествие в поисках товарищей. На одинокой горной вершине он кричит: «Будем друзьями, я совсем один!» Эхо отозвалось: «один… один… один…» (St Exupery, 2000: 54). Затем к нему приходит настоящая боль. Маленький принц оказался в саду, где было 5000 роз, и внезапно его одолевает тяжелое чувство, связанное с утратой еще одной иллюзии. Его единственная роза «говорила ему, что во всей вселенной нет никого подобного ей», но она лгала ему! Она была всего лишь обыкновенной розой. Маленький принц понял, что все, чем он обладал, – это несчастная «простая роза и три вулкана ростом мне по колено, да и то один потух…»! Предательски обманутый и разочарованный, он вдруг перестал чувствовать себя величайшим принцем, «лег в траву и заплакал» (St Exupery, 2000: 56).

Приручение: пшеничные поля

В этот критический момент появляется Лис, и Маленький принц впервые находит себе друга на Земле. Лис – это своего рода психопомп, который учит Маленького принца любить. Его наставления трогательно изображают работу терапевтов, поэтому я хочу подробно рассмотреть диалоги.

– Поиграй со мной, – попросил Маленький принц. –

Мне так грустно…

– Не могу я с тобой играть, – сказал Лис. – Я не приручен.

– Ах, извини, – сказал Маленький принц.

Но, подумав, спросил:

– А как это – приручить?

(St Exupery, 2000: 58)

Тогда Лис (как психолог-последователь теории привязанности!) объясняет, что «приручить» означает «создать узы». Это приводит Маленького принца в замешательство, и Лис продолжает объяснять:

Ты для меня пока всего лишь маленький мальчик, точно такой же, как сто тысяч других мальчиков. И ты мне не нужен. И я тебе тоже не нужен. Я для тебя всего только лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь, мы станем нужны друг другу. Ты будешь для меня единственным в целом свете. И я буду для тебя один в целом свете…

(St Exupery, 2000: 59)

…моя жизнь словно солнцем озарится. Твои шаги я стану различать среди тысяч других. Заслышав людские шаги, я всегда убегаю и прячусь. Но твоя походка позовет меня, точно музыка, и я выйду из своего убежища. И потом – смотри! Видишь, вон там, в полях зреет пшеница? Я не ем хлеба. Колосья мне не нужны. Пшеничные поля ни о чем мне не говорят. И это грустно! Но у тебя золотые волосы. И как чудесно будет, когда ты меня приручишь! Золотая пшеница станет напоминать мне о тебе. И я полюблю шелест колосьев на ветру…

(St Exupery, 2000: 60)

Ладно, ладно, говорит Маленький принц, я приручу тебя, но «что для этого надо делать?»

«Надо запастись терпеньем, – ответил Лис. – Сперва сядь вон там, поодаль, на траву – вот так. Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. Слова только мешают понимать друг друга. Но с каждым днем садись немножко ближе».

(St Exupery, 2000: 60)

Так Маленький принц и приручил Лиса.

Лис научил Маленького принца еще кое-чему. Приручение не подействует как надо, если Маленький принц не будет приходить каждый раз в одно и то же время. Лис сказал ему, что он должен соблюдать «обряды» – регулярное время встреч, и тогда встречи становятся особенными, и их можно ждать и предвосхищать. Иначе говоря, настоящая дружба требует времени, регулярных встреч. Применительно к аналитическому процессу этот эпизод дает прекрасный пример того, что ритмичность и надежность терапевтических встреч и аналитической «рамки» актуализируют разные виды времени, отделяя профанное время от «сакрального», chronos от kairos. Такая ритмичность, по словам Лиса, является важной частью правильного приручения.

Кроме того, заметил Лис, если в твоей жизни есть такие обряды, ты начнешь волноваться в ожидании. И когда в назначенное время твой новый друг не появится, ты «узнаешь цену счастью!» (St Exupery, 2000: 61). Другими словами, неизбежная плата за привязанность к смертному человеку – это страдание, и оно не для тех, кто «должен сохраниться безупречным», то есть не для тех, кто отказывается рисковать своей невинностью.

Наконец, «настал час прощанья»:

– Я буду плакать о тебе, – вздохнул Лис.

– Ты сам виноват, – сказал Маленький принц. – Я ведь не хотел, чтобы тебе было больно, ты сам пожелал, чтобы я тебя приручил…

– Да, конечно, – сказал Лис.

– Но ты будешь плакать!

– Да, конечно.

– Значит, тебе от этого плохо.

– Нет, – возразил Лис, – мне хорошо. Вспомни, что я говорил про золотые колосья.

(St Exupery, 2000: 80)

Реализация подхода, описанного в этом чудесном отрывке, в нашей работе в психотерапии (и в жизни) заслуживает того, чтобы уделить ему некоторое внимание.

Во-первых, Лис описывает способ, с помощью которого любовь озаряет мир и его изысканную красоту. Если Маленький принц «приручит» его, красота мира – например, пшеничные поля – будет ему напоминать о его особенном друге. Тогда мир станет источать сияние, подобное той радости, которой будет исполнен Лис, когда его друг рядом. Каждый момент близости с другом наполнится ощущением «лазурно-изумрудного рая», которое переживает невинное дитя в оде Вордсворта «Ода» (Wordsworth, 2004а: 163). Конечно, одновременно это означает, что в будущем неминуемо переживание утраты – это неизбежная «плата» за счастье.

Такая «любовь», полная надежд и пробуждающая утраченную невинность, часто появляется на ранних этапах психоаналитического переноса, создает перспективу союза «миров» и обычно обсуждается в контексте общей темы «идеализация». То, как мы осмысляем идеализирующую энергию этой любви, полной надежд, является важной частью нашей теоретической ориентации, я подробно рассматриваю эту тему в другой работе[55]. Фрейд (Freud, 1957: 105) описал бы это как «всего лишь» перенос утраченного состояния первичного нарциссизма на любимого человека. В том же духе американский психоаналитик Отто Кернберг (Kernberg, 1975: 226–229) рассматривал в своих теоретических работах такую идеализирующую любовь как проекцию грандиозной самости, понимая ее как защиту от неудовлетворенной подспудной потребности в зависимости и от ярости из-за этой фрустрации.

Однако, такая идеализирующая любовь, полная надежд, является чем-то большим, чем всего лишь защита. Она представляет собой взаимопроникновение этого мира и другого мира, возрождение переходного пространства с помощью отношений. Действительно, поначалу в ней есть нарциссические черты, но в конечном итоге они уступают место более зрелым формам отношений я и другого. Она представляет собой нормативный первый этап в ранних отношениях привязанности матери и младенца. Хайнц Кохут (Kohut, 1971) подчеркнул важность принятия аналитиком такой идеализации на ранних стадиях анализа и показал, что они представляют собой «усилия» психики по восстановлению недостающих сегментов психической структуры. Вслед за Юнгом Эдвард Эдингер (Edinger, 1972: 59) тоже рассматривал ранние формы идеализации в анализе как проекции центрального архетипа Самости, делающие возможными восстановление и укрепление нарушенной оси «Эго – Самость».

Во-вторых, Лис описывает, как идеализирующая любовь, начало которой связано а пробуждением невинности, постепенно уступает место более зрелым формам отношений, в которых мы можем заметить проявления невинности на более высоком уровне. По словам Лиса, этому способствует появление символа, чего-то общего и объективно прекрасного, подобного пшеничному полю. Символ позволяет объекту одновременно присутствовать и отсутствовать, поддерживает сепарацию и индивидуацию, «константность объекта». Винникотт писал, что сепарация осуществляется через переживание при переходе от «отношений с объектом» к «использованию объекта» (Winnicott, 1969а). Майкл Эйджен замечает, что такой переход означает возникновение «территории веры», где «воссоздание субъекта происходит через новое осознание того, что все это несчастье случилось не по его вине, и, переживая переходное состояние, обретает невинность, которая восстанавливает целостность, хотя и на новом уровне» (Eigen, 1981: 415).

Мы могли бы описать эти необходимые страдания-на-пути-в-реальность, и это, видимо, – универсальный процесс, в ходе которого невинность на пути через лес опыта трансформируется в более сложную, более высокую или более зрелую свою форму.

Однако, мы не можем проделать это в одиночку. Необходимое страдание в этом процессе должно быть опосредовано, и такое опосредование может произойти с помощью различных промежуточных (третьих) «объектов». Психоанализ предпочитает иметь дело с межличностным опосредованием. Он обнаруживает недостающего третьего в первых переживаниях привязанности младенца к матери и, если в детстве этот процесс был неудачным, то позже, при повторном разыгрывании опыта привязанности с каким-либо другим человеком, например, с психотерапевтом.

Тем не менее, в дополнение к экстравертированному (межличностному) опосредованию есть и другие (интрапсихические) отношения, которые помогут преодолеть созданные травмой разрывы и восстановить душу. Эти переходные пространства не менее важны, однако они возникают между Эго и внутренним Другим, для появления которого во внутреннем мире не требуется непосредственный внешний контакт с другими людьми. Гарольд Сирлз красноречиво излагает свои мысли о важности «не-человеческого окружения» (Searles, 1960), к которому относятся природа, мир животных, изысканная красота окружающего мира (например, пшеничные поля), а также произведения искусства и артефакты культуры, которые украшают внутренний ландшафт. Это «окружение» также включает в себя сновидения и все разнообразие форм мифопоэтического воображения, воздействующего на нас.

Мудрость Лиса состоит в том, что эти два переходных «пространства» (внутреннее и внешнее) находятся рядом, подпитывают и дополняют друг друга. Он предполагает, что способность любить другого человека, принимая его и собственную отдельность, идет рука об руку со способностью воспринимать красоту мира. Красота пшеничных полей восполняет недостающее третье, и ее метафорическое присутствие каким-то образом придает смысл утрате, может быть, даже утрате самой жизни. Дети и лисы, кажется, знают об этом, а взрослым (особенно пережившим травму) приходится учиться этому впервые или заново.

По сути, тот же самый смысл Маленький принц позже вкладывает в свой диалог со стрелочником железной дороги. Стрелочник говорит, что люди, которые едут в поездах, всегда спешат куда-то приехать, но не знают, чего ищут. Маленький принц соглашается:

– Одни только дети знают, чего ищут, – промолвил Маленький принц. – Они отдают всю душу тряпичной кукле, и она становится им очень-очень дорога, и если ее у них отнимут, дети плачут…

– Их счастье, – сказал стрелочник.

(St Exupery, 2000: 65)

Другими словами, дети не боятся любить и рисковать своей невинностью в процессе приручения, который неизбежно связан с утратой (первоначального состояния), но одновременно он приводит и к чему-то большему – к сиянию пшеничных полей и через процесс горевания к появлению высшей невинности, благодаря которой будет создана связь между мирами, следовательно, появится более глубокий смысл.

Невидимые вещи, дорогие сердцу

Вернемся к нашей истории. Вскоре после объяснения, что такое приручение, Лис делится некоторыми сокровенными тайнами с Маленьким принцем. Во-первых, ты не можешь по-настоящему понять человека, если не приручил его. Во-вторых, только сердце обладает ясным видением. Суть вещей не видна глазу. В-третьих, нужно проводить время с тем, кого приручил, и, наконец, тот секрет, что ты начинаешь отвечать за того, кого приручил, – ты за него «навсегда в ответе»! (St Exupery, 2000: 64–65). Маленький принц вдруг понимает, что он в ответе за свою розу, потому что поливал и защищал ее, проводил время с ней и что во всем мире второй такой нет. Ведь он приручил ее.

Наставления Лиса о приручении напоминают мне о трогательной истории, рассказанной лос-анджелесским психоаналитиком Шелли Альганати (Alhanati, 2004) о том, как она впервые встретилась всей душой с другим человеком.

Когда Шелли была пятилетней девочкой, она страдала от немоты. Семья только что переехала из Нью-Йорка в Афины, в Грецию, и маленькой Шелли пришлось расстаться со своей бабушкой, с удивительно близким и созвучным ей человеком Она оказалась в крикливой, шумной атмосфере своего нового дома и проводила время, прячась под столом или за комнатным растением в гостиной. Почти все пытались ее разговорить.

Однажды приехал дядя, и это была наша первая встреча. Он повел себя по-другому. Все вокруг шумели и суетились, а я, как обычно, пряталась за деревом на балконе. Он подошел и сел рядом со мной, взял игрушечную птицу и молча играл с ней. Затем он ушел к себе домой, не сказав мне ни слова. Долгое время после этого я разговаривала только с ним.

По тому, как он тогда общался со мной, я инстинктивно поняла, что мне найдется место в его сердце. Как это ни парадоксально, послание, которое я получила, когда он молчал, было о том, что он ценит мои слова. И я почувствовала себя настолько спокойно, что начала говорить. Никто из нас не смог бы найти слова для того, чтобы сказать, почему я не могла говорить, но на другом уровне, незаметно и без слов, мы понимали друг друга.

Я считаю это своим первым опытом анализа.

(Alhanati, 2004: 759)

Дядя приручил Шелли. Он нашел к ней путь через свое сердце. Автор подробно не говорит об игрушечной птице, с которой играл дядя Шелли, но можно предположить, что это «оживляющее» действие без слов, было крайне важным для маленькой девочки и для ее последующей сильной привязанности к этому дяде. Игрушечная птица была промежуточным «третьим», объединившим без слов двух молчаливых партнеров в потенциальном пространстве. В психоаналитической ситуации «игрушечная птица» – это сновидение, а иногда – жест или песочная картина, кинофильм или совместное стремление к инсайту, книга или стихотворение.

Я считаю, что мы как психоаналитики должны найти способ встретиться с нашими пострадавшими от травмы пациентами в таком промежуточном «пространстве». Иначе мы никогда не встретимся с застенчивыми, немыми и невинными детьми, прячущимися в их внутреннем мире. Мы должны открыть наши сердца невидимым реалиям человеческой души и научиться ценить молчание, поэзию и воплощенное присутствие, обходясь без интерпретаций. Сначала необходимо «приручение» пациента и лишь потом станет возможным его рациональное диагностическое понимание. Этому нас учит Лис.

Этому же учит современная нейронаука, применительно к психотерапии травмированных людей. Чтобы достичь отщепленного невинного ядра наших пациентов, говорит Аллен Шор (Schore, 2003b: 262–265), мы должны уметь настроиться на «имплицитное знание об отношениях», опирающееся на правополушарную терапевтическую коммуникацию, которая является сутью интерсубъективности. Как правило, такая коммуникация связана с невербальными, бессознательными, аффективными взаимодействиями, при которых возможна совместная регуляция аффекта. Ранняя травма отношений кодируется в правом полушарии, и доступ к бессознательным аффектам, также связанным с этими мозговыми структурами, восстановление связи между ними и левополушарными языковыми структурами возможны только в том случае, если мы готовы к участию пациента в интерактивной эмоциональной и эмпатической коммуникации, которая является зеркальным отражением ранних отношений в диаде «дитя и тот, кто о нем заботится» и ее интерсубъективных паттернов привязанности. Эти паттерны являются невербальными, имплицитными, то есть паттернами воплощенного присутствия (взгляд, интонация, мимика) и общей аффективной сонастроенности психоаналитических партнеров. Это создает атмосферу безопасности, необходимую для контакта с отщепленным ребенком в психике – с Маленьким принцем на его планете.

Маленький принц встречается с Пилотом

В нашей истории Маленький принц пробыл на земле почти год, пока он, наконец, не наткнулся на человеческое существо – Пилота упавшего самолета. Пилот спит на песке, а Маленький принц будит его просьбой: «Пожалуйста, нарисуй мне барашка!» «А?» «Нарисуй мне барашка…» (St Exupery, 2000: 4).

Пилот был точно громом поражен. Он протер глаза, моргал и щурился, стал осматриваться. И увидел «забавного маленького человечка», который серьезно его разглядывал. Пилот нарисовал ему то, что он «только и умеет рисовать – удава снаружи», которого все взрослые всегда воспринимали как шляпу. Пилот «очень изумился, когда малыш воскликнул: «Нет, нет! Мне не надо слона в удаве. Удав слишком опасен, а слон слишком большой. У меня дома все очень маленькое. Мне нужен барашек. Нарисуй барашка!» (St Exupery, 2000: 6).

И вдруг у Пилота проснулись его давно забытые художественные способности, и он нарисовал барашка. Но Маленькому принцу не подходил ни этот барашек, ни другой, ни третий, пока, наконец, Пилот не нарисовал ящик с тремя отверстиями и не объяснил Маленькому принцу, что его барашек находится внутри. Теперь Маленький принц был доволен: «Не такой уж он и маленький… – сказал он, наклонив голову и разглядывая рисунок. – Смотри-ка! Он уснул…» (St Exupery, 2000: 7).

Этот очаровательное описание первой встречи Маленького принца и Пилота дает нам замечательный пример связи, установленной на уровне детского воображения. Можно сказать, от ребенка – к ребенку. Три десятилетия Пилот не встречал никого, кто понимал бы его рисунки, а Маленький принц не встречал взрослых, которые понимали бы, как сказал Лис, что «зорко одно лишь сердце».

Я думаю, что подлинное исцеление начинается именно в такие моменты в психотерапевтической ситуации. Возможно, это моменты, когда пациент впервые за долгое время чувствует себя глубоко понятым. Но такие моменты важны и для терапевта. Возможно, подлинная невинная тоска в «ребенке» пациента пробуждает у терапевта свою собственную тоску, и тогда сердечный взгляд или улыбка возникает у обоих аналитических партнеров. Часто такая коммуникация «от ребенка к ребенку» происходит совершенно неожиданно. Бывают забавные моменты, когда терапевт скажет какую-нибудь бессмыслицу или еще как-нибудь «оплошает», или история, которую рассказал пациент, сильно рассмешит терапевта… тогда исцеляющим становится совместный смех.

Продолжение истории Барбары

Мы с Барбарой пустились в наше совместное аналитическое исследование на фоне ее сновидения о зеленом чудовище. Затем ее психе стала отображать в сновидениях другие признаки того, что с ее невинностью случилось нечто ужасное, что произошла какая-то ранняя травма в отношениях привязанности, когда она была очень маленькой. Мы не знали, что это, пока нам не помог случай. Примерно в конце третьего года совместной работы умер ее дядя по материнской линии. Барбаре переправили найденные у дяди письма ее матери к нему. В них были описания периода ее младенчества. В одном письме по поводу рождения младшей сестры Барбары ее мать превозносила достоинства своего новорожденного ребенка, в конце как бы мимоходом добавляя: «Не могу сообщить никаких новостей о Барби, так как очень давно ее не видела». В то время Барбаре было всего 16 месяцев… это был критическая фаза развития для формирования паттерна привязанности младенца к матери.

Дальнейшие расспросы выявили, что маленькую Барбару отослали жить к родственникам в тот период, пока ее мать была в больнице и родила младшую сестру. Эта разлука длилась более шести недель! Здесь был главный разрыв привязанности «мать – дитя», о котором до сих пор ей не было известно. Вдруг Барбара и я стали иначе понимать то чувство, которое она часто пыталась описать как «безымянный ужас» – то, что она называла паникой «оленя в свете фар». В такие моменты она проваливалась в состояние, которое Микаэл Балинт назвал «базисным дефектом» (Balint, 1979). Например, она терялась, во рту все пересыхало, когда она оказывалась в группе новых для нее людей, безмолвно застывая перед лицом реального или мнимого отвержения. Несмотря на ее многочисленные достижения и во всем остальном совершенно «нормальную» жизнь, глубоко внутри она чувствовала, что ей угрожает опасность, и это чувство возникало всякий раз, когда она цепенела от страха лишиться любви. Эта новая информация также дала нам объяснение того, как ребенком она постоянно билась головой, о чем она рассказывала ранее. Пересмотрев вместе с ней эту раннюю историю, мы смогли почувствовать присутствие «умирающей планеты» с населяющими ее отщепленными невинными созданиями. Это было то место, куда ради самосохранения скрылась невинность Барбары, когда в отношениях с ее реальной матерью уже не было ничего удовлетворяющего. Здесь же она обрела поддержку со стороны зеленого чудовища.

По мере того как мы исследовали эту историю, стали известны другие основные нарушения привязанности. Например, в возрасте 11–12 лет она и ее младшая сестра были гордыми владельцами котят. Барбара была абсолютно без ума от своего. Однако ее нарциссическая мать была очень нетерпима к этим животным. Она орала: «Достали меня уже эти ваши котята!» Однажды по просьбе матери у них в дверях появился какой-то мужчина и его дочь, и они забрали котят. Барбара с ужасом наблюдала за этим. Она вспоминала, что в тот момент разделилась надвое. Одна ее часть отделилась от нее и испытала невыносимую слепую острую боль, другая часть наблюдала за всем этим, как за фильмом, и размышляла. Барбара думала: «Я никогда не забуду этого, не прощу, я должна видеть это… это будет со мной навсегда». «Эту правду о моей матери я никогда не забывала… сохранила это воспоминание, как насекомое сохраняется внутри янтаря», – сказала она.

Барбара вспомнила, что примерно в это время дала себе обет, что больше никогда и ничто ее так не «зацепит», в том числе повторные госпитализации ее матери из-за маниакально-депрессивного расстройства, которое возникло примерно в это время. Внешне она вела совершенно нормальной жизнью, однако под этой поверхностью скрывалось «место», где она оставалась оцепеневшей и странным образом бесчувственной, по крайней мере, неуязвимой. Однако теперь проблемой стал ее гнев и неконтролируемые вспышки ярости. Иногда она не могла остановиться и чувствовала себя потом ужасно. С каждым всплеском ярости Барбара все больше убеждалась в своей «плохости», непоправимой дефективности или негодности. Если в ней и осталась невинность, то теперь она отступила на умирающую планету в другой галактике, далеко-далеко, и «ужасные баобабы» были повсюду.

Но благодаря своему сновидению, а также письмам матери, был установлен контакт с прежде невыносимой болью, которая ранила ее невинность и оставила ее душу в одиночестве ледяного ландшафта. Когда Барбара начала терапию со мной, узы ранней привязанности к матери, которые были разорваны так рано, что затем многократно повторялось в последующих отношениях, стали медленно восстанавливаться в наших терапевтических отношениях. Чувство взаимной симпатии усиливалось. Можно сказать, что мы «приручили» друг друга. В переносе она всегда ощущала угрозу того, что я оставлю ее (на самом деле, я сделал это несколько раз) и повторю болезненное отвержение прошлого, однако если такой повтор мог причинить серьезный ущерб нашим отношениям, мы вместе это прорабатывали. Это было бурное время, но не без проблесков света. Благодаря этой борьбе Барбара стала значимой для меня, а я – для нее. Я был очень тронут ее мужеством и страстным желанием найти свои потерянные части и начал ощущать наши еженедельные встречи все более значимыми. Эта взаимная эмоциональная вовлеченность и искренняя забота, казалось, открыли ландшафт еще одной планеты внутри нее; стал появляться образ, эквивалентный Маленькому принцу. Мы начали складывать из кусочков последовательную историю ее ранней жизни, и вещи начали «обретать смысл».

Как будто чтобы поддержать нас и сообщить о том, что удаленные части ее я снова готовы рискнуть и переживать привязанность, ей приснилось следующее сновидение:

Я, молодая женщина, нахожусь в Антарктике. Я беременна… До недавнего времени я жила в племени, подобном эскимосам, от которого осталась лишь часть. Теперь мы с ними живем в поселении, организованном русскими на краю нашей территории. Остатки моего племени решили покинуть поселение и вернуться старым путем [вглубь территории]. Эту тайну не должны узнать русские, которые хотят нас ассимилировать. Каким-то образом я собираюсь помочь своим соплеменникам бежать назад на их исконную родину.

Люди моего народа чувствуют, что должны вернуться к старому образу жизни, потому что в этом поселении прожили одно или несколько поколений, однако они разучились строить иглу или нечто подобное. У них есть небольшие хижины, чтобы жить, но им нечем заняться. Это отнимает у них душу… Они раздавлены и угнетены, у них нет ничего такого, ради чего им стоило бы жить. Я не могу вернуться с моим народом – это опасно. Люди моего народа чувствуют, что должны либо уйти, либо умереть, пытаясь уйти. Я их очень поддерживаю и говорю им, чтобы они возвращались! Идите! Верните свои души! Я хочу, чтобы они освободились, но это очень и очень печально, потому что я их больше не увижу и никогда не буду вместе с ними, как в эти годы. Тем не менее я хочу, чтобы мой ребенок родился в безопасности. В этом моя дилемма.

Моя беременность означает, что я не могу пойти с ними, что должна вернуться вместе с русскими в цивилизованное место, где получу хорошее питание и медицинскую помощь. Ребенок – мальчик, и неясно, оставят ли ребенка при мне. Мое дело – родить ребенка! Этот ребенок не принадлежит мне! То есть я своего рода «канал» для его вхождения в жизнь, но я не могу контролировать его. Далее он может жить либо как русский, либо как-то иначе. Это то, что подарила мне жизнь… «просто истории»[56].

Мы с Барбарой тут же заметили сходство между этим сновидением и прежним, о зеленом чудовище: ледяной пейзаж, хотя на этот раз не на другой планете. Теперь она беременна и вынашивает ребенка, отец которого неизвестен, и ребенок не принадлежит ей полностью. Этот ребенок – дитя «двух миров» – мира эскимосов-аборигенов, где возникла беременность, и эго-мира современной России, который принял ее народ и где в безопасности родится ее ребенок и станет жить своей жизнью. Что это означает?

Нам также показалось, что в этом сновидении Барбара выступает в роли «эмиссара» – она вот-вот родит ребенка, переместившись с ним из ледяного мира в «этот» мир, и она делала это ради безопасности ребенка. Как будто она стала исполнять функцию зеленого чудовища сама! Во сне у нее было сильное чувство печали из-за того, что она утратит свои особые отношения с этим эскимосским народом. Она совершает переход и делает это ради ребенка и его будущей жизни. (В сновидении о зеленом чудовище это был просто медвежонок… теперь это человеческое дитя, и она рожает его.)

В то время мы с Барбарой не понимали возможные символические значения вынашивания ребенка сновидения, имеющего «двойное происхождение» и таинственного отца. Эти факторы сделали ее сон своего рода «сновидением о благовещении». Ребенок, которого она вынашивала, казался нам «чем-то большим», чем просто ее ребенок. Он был «Маленьким принцем» и то, что он собой представлял, было каким-то образом связано с загадкой ее собственной индивидуации. Она должна любить этого ребенка, не владея им. И аффективным маркером этого факта была великая печаль, которую она чувствовала во сне из-за того, что ей приходится покидать ледяную страну, где она жила в течение целого поколения! Как и в «Маленьком принце», два мира должны оставаться отдельными, пока невинность становится искушенностью. Любовь и печаль являются упругой связью, что удерживает их рядом.

Уроки «Маленького принца»: Пилот начинает понимать

Далее мы узнаем из нашей истории, что Маленький принц учит Пилота тому, чему сам научился у Лиса. Прошло уже восемь дней, как Пилот потерпел крушение, и у него нет воды. Маленький принц предлагает идти искать в пустыне колодец, а Пилот считает это очень глупой идеей. Но так или иначе он был тронут словами Маленького принца и согласился идти. Они идут целый день до вечера и, наконец, ночью сидят под звездным небом в тихой задумчивости. Маленький принц говорит: «Звезды очень красивые, потому что где-то там есть цветок, хоть его и не видно…», «Знаешь, отчего хороша пустыня? – сказал он. – Где-то в ней скрываются родники…» (St Exupery, 2000: 68).

Пилот начинает понимать, что невидимые тайны, скрытые в сердце человека, являются источником красоты жизни и смысла. Вдруг это его глубоко тронуло. Он берет спящего Маленького принца на руки и уходит в ночь. Неожиданно он ощутил связь с изысканной красотой и уязвимостью этого хрупкого невинного существа на его руках:

Мне казалось – я несу хрупкое сокровище. Мне казалось даже, что ничего более хрупкого нет на нашей Земле. При свете луны я смотрел на его бледный лоб, на сомкнутые ресницы, на золотые пряди волос, которые перебирал ветер, и говорил себе: все это лишь оболочка. Самое главное – то, чего не увидишь глазами…

Его полуоткрытые губы дрогнули в улыбке, и я сказал себе еще: трогательней всего в этом спящем Маленьком принце его верность цветку, образу розы, который сияет в нем, словно пламя светильника, даже когда он спит… И я понял, что он еще более хрупок, чем кажется. Светильники надо беречь: порыв ветра может погасить их…

Так я шел – и на рассвете дошел до колодца.

(St Exupery, 2000: 69)

И колодец, найденный Пилотом, – «не такой, как все». Это волшебный колодец с ведром и воротом, который поет, когда опускается ведро. Как в библейской истории об Иисусе у колодца, в нем живая вода – вода жизни. Пилот понимает, что эта вода отличается от обычной воды – она «была не простая. Она родилась из долгого пути под звездами, из скрипа ворота, из усилий моих рук. Она была как подарок сердцу» (St Exupery, 2000: 71).

Внезапно у Пилота «стало тяжко на душе» и «сердце сжалось». Он понял, что Маленький принц собирается покинуть его и вернуться на свою звезду, к своей розе, что он заключил тайный договор со змеей, что она закончит его страдания на Земле и отправит его обратно, точно через год! Пилот пытается предотвратить это, пытается убить змею, которая сделает это грязное дело, но Маленький принц уже принял решение. В годовщину своего спуска на Землю его звезда будет точно над тем местом, откуда он упал, и теперь он должен вернуться домой, домой к своей розе.

«И снова меня оледенило предчувствие непоправимой беды. Неужели, неужели я никогда больше не услышу, как он смеется? Этот смех для меня – точно родник в пустыне» (St Exupery, 2000: 76). Маленький принц почувствовал, как страшно Пилоту, и, повторяя расставание с Лисом, когда он узнал о пшеничных полях, он заверяет Пилота, что их расставание неизбежно, но его утешит подарок – он подарит пилоту свой смех.

«Что ты такое говоришь? – недоверчиво спросил Пилот. Маленький принц объясняет (как это объяснял ему Лис). Объяснение связано с промежуточным символом, таким, как пшеничные поля:

– Ты посмотришь ночью на небо, а ведь там будет такая звезда, где я живу, где я смеюсь, – и ты услышишь, что все звезды смеются. У тебя будут звезды, которые умеют смеяться!

И он сам засмеялся.

– И когда ты утешишься (в конце концов всегда утешаешься), ты будешь рад, что знал меня когда-то. Ты всегда будешь мне другом. Тебе захочется посмеяться со мною. Иной раз ты вот так распахнешь окно, и тебе будет приятно… И твои друзья станут удивляться, что ты смеешься, глядя на небо. А ты им скажешь: «Да, да, я всегда смеюсь, глядя на звезды!» И они подумают, что ты сошел с ума. Вот какую злую шутку я с тобой сыграю. И он опять засмеялся.

– Как будто вместо звезд я подарил тебе целую кучу смеющихся бубенцов…

(St Exupery, 2000: 77–78)

Шесть лет спустя, когда Пилот рассказывает все это, он признает, что преодолел часть своей великой скорби с помощью подарка, который сделал ему Маленький принц, но «не совсем». Он понял, что его великая печаль была неизбежной ценой за любовь к кому-то. Как учил Лис, кто позволяет себе быть прирученным, тот рискует заплакать (St Exupery, 2000: 73). И он слушал звезды ночью, которые звучали, как 500 миллионов бубенцов, но иногда бубенцы начинали плакать. Однако ничто во Вселенной не остается неизменным. Маленький принц побывал здесь, и теперь есть пшеничные поля и смеющиеся звезды, и у них есть особая незаметная тайна, о которой знают только он и его маленький друг.

Уроки нашей истории

В переводе на язык психологии мы сказали бы, что после травмы невинная жизнь внутри нас не может остаться невредимой, если преодолена внутренняя инкапсуляция – покинута своя «планета» в бессознательном и невинность входит в поток жизни и страдания «здесь внизу». В конечном счете такое восстановление связей приводит к новому ощущению жизненности и исцеления, но процесс требует способности выдержать великую печаль, великое горе. Это влечет за собой рост толерантности к аффектам. Сознание Барбары, подобно Пилоту в нашей истории, встретило своего «Маленького принца», и его присутствие означало возвращение души Барбары. И так же как в истории Сент-Экзюпери, она знала о большой печали, которая ждет ее после отказа от этой «бессмертной», или «абсолютной», невинности и о страданиях из-за утраты ледяного ландшафта и расставания с его коренным народом. Ее невинность теперь выстрадала свой опыт и не может вернуться в мир бессмертия, в котором когда-то была сохранена и заморожена невинная жизнь. Для нее это было жертвой, которую она была готова принести. Это было гуманизацией чего-то божественного и поэтому ощущалось как утрата. Еще один урок, который мы с Барбарой извлекли, состоял в том, что эти два мира должны оставаться отделенными… за исключением символической связи, то есть «пшеничных полей».

Эта связь между мирами является живительной, благословенной зеленью[57], абсолютно необходимой для души, живущей в этом мире. И эта возможность жизненности, окутанной печалью, возникает тогда, когда нечто большее явлено между мирами, при условии, что в этом промежуточном пространстве дышит человеческая любовь. Маленький принц в нашей истории является посланником этой любви. Он – ребенок, снующий между мирами невинности и искушенности… божественное дитя, которое несет в себе оба мира как свое, трагическое и прекрасное, двойное предназначение.

Барбара: одно из последних сновидений

Ограничения по объему книги не позволяют мне привести здесь более полное описание хода анализа Барбары, отобразить подробности того, как мы с ней наблюдали за нисхождением и воплощением той невинной жизни, которая олицетворяла ее потерянную душу, или того, как мы боролись за то, чтобы суметь пережить неизбежные разрывы, угрожавшие отправить ее невинность обратно в убежище. Но к концу нашего процесса ей приснилось сновидение, в котором мы сразу распознали дополнение к сновидению о зеленом чудовище. В сновидении был простой образ:

Зеленые завитки растения колыхались на ветру, и голос за кадром сказал: «Я есмь истинная виноградная лоза».

Барбара знала уже во сне, что эта фраза была «библейской», но не знала, кто это сказал, где найти этот стих. Я услышал на сессии ее рассказ об этом сновидении, и меня одолело любопытство. Я встал и подошел к книжной полке, где лежала большая Библия и общий предметный указатель к ней. Я посмотрел в нем слово «лоза» и нашел эту фразу в 15-й главе в Евангелии от Иоанна. Я прочитал Барбаре этот отрывок вслух:

Иисус сказал:

Я есмь истинная виноградная лоза, а Отец Мой – виноградарь… и всякую ветвь, приносящую плод, очищает, чтобы более принесла плода… Как ветвь не может приносить плода сама собою, если не будет на лозе: так и вы, если не будете во Мне… Если пребудете во Мне и слова Мои в вас пребудут, то, чего ни пожелаете, просите, и будет вам. Тем прославится Отец Мой, если вы принесете много плода… Как возлюбил Меня Отец, и Я возлюбил вас; пребудьте в любви Моей… Сие сказал Я вам, да радость Моя в вас пребудет, и радость ваша будет совершенна.

(Ин 15: 1–11)

Мы с Барбарой почувствовали, что какая-то глубокая духовная истина заполнила, подобно благодати, пространство между нами, хотя никто из нас не мог понять ее полное значение. Такие моменты таинства очень редки в психоаналитической психотерапии, но такое случается, и описания подобных событий довольно редко можно встретить в психоаналитической литературе. Публикация Шелли Альганати является исключением в этом смысле. Она отмечает, что такое переживание является и прекрасным, и болезненным одновременно: «Сильное чувство любви, почтения и благоговения выражается в прекрасных, душевных диалогах с пациентами, подобных описанным мною выше, приносящих нам и утонченное удовольствие, и острую боль» (Alhanati, 2002: 130).

Именно это мы с Барбарой почувствовали, когда она рассказала свое сновидение, а я прочитал отрывок из Библии. В тот момент мудрость психики проявилась во всей своей красе. Будто benedicta veriditas – благословенная зелень – покрыла нас, благословила и заполнила собой «третье» пространство между нами своей красотой и таинственностью, смысл которой можно ощутить и почувствовать, но не познать полностью.

Выводы

Оглядываясь назад, задним числом можно было бы сформулировать значение сновидений Барбары следующим образом. Психика явно показывает, что зеленая гибкая ветвь виноградной лозы, идентифицированная с Христом, замещает «ярко-зеленое щупальце» зеленого чудовища, протянутое, как рука, чтобы коснуться своего ребенка-пледа и укутанного медвежонка, которым грозит опасность, и которые вскоре будут навсегда удалены. Как нам это понимать?

Вспомним, что зеленое чудовище является своего рода пастырем, который бродит по своей планете в поиске исчезающих форм жизни, чтобы переместить их на Землю и тем самым спасти. Тогда нам сразу становятся заметны ассоциативные параллели с Библией, которая называет пастырем Христа. В Евангелии от Иоанна об Иисусе говорится как о «пастыре добром» (10: 14), в Первом послании Петра (5: 4) он назван «главным пастырем», в Книге Евреев (13: 20) «великим пастырем», что подчеркивает его сострадательную заботу о потерянных «овцах» своего народа. Такие определения также косвенно указывают на невинность ягнят, которых любой хороший пастух охраняет и защищает в период после рождения.

Сам Христос также является «невинным», тем, на ком нет греха, и его любящее и сочувственное отношение к детям и их невинности отражено в нескольких библейских высказываниях:

Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царствие Небесное.

(Мф. 18: 3)

…пустите детей приходить ко Мне и не препятствуйте им, ибо таковых есть Царствие Божие. Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него. И, обняв их, возложил руки на них и благословил их.

(Мк 10: 14–16)

Британский психоаналитик Маргарет Арден поставила невинность ребенка во главу угла в своем понимании психоаналитической работы (Arden, 1998):

По-моему, трансформация вследствие инсайта в кабинете аналитика символически равна духовному пути к просветлению. Психоанализ представляет собой новую версию старинной темы, общей для всех великих религий. Утрата иллюзий, отказ от привязанности в пользу ложной реальности, неизбежность страдания и искупления – все это присутствует в психоанализе… Каждый человек, ищущий анализа, совершает личное паломничество.

Христианская максима «если не станете как дети, не войдете в Царствие Небесное»… является… для меня свойством истинного я. Поведение, направляемое ложным я, оказывается, как правило, манипулятивным и разрушительным для истины в психике. Все наши теории можно рассматривать как способы понимания деструктивных процессов или защит, которыми пользуется пациент. Чудо психоанализа – именно чудо – состоит в том, что когда человек приходит к пониманию сути опыта своего детства, вся злость, все отказы от жизни оказываются нацеленными на одно – на сохранение любой ценой ребенка, способного любить.

(Arden, 1998: 4–5)

Одной из центральных тем евангельской истории, на которую указывает «зеленая ветвь» в сновидении Барбары, является задача сохранения жизни невинного «ребенка, способного полюбить». Этим, однако, история не ограничивается. После того как невинный ребенок стал взрослым человеком, он приносит себя жертву на кресте. Эта мифологическая тема повторяется во всех ранних культурах как жертвоприношение, при котором безупречный и «чистый» агнец должен быть принесен в жертву Богу. Здесь все усложняется, но, возможно, от читателя не ускользнуло то, что главной темой «Маленького принца», по крайней мере, в нашей интерпретации является жертвоприношение невинности – ее «нисхождение» в этот мир и впоследствии добровольная смерть по наущению змеи.

Здесь вполне уместно упоминание о личном вопросе, который мучил меня все мое детство и юность, прошедших рядом с христианской общиной. Я часто задавался вопросом, почему догматическое христианство всегда настаивало на невинности Христа на кресте, если не принимать во внимание недвусмысленных ответов на этот вопрос в посланиях апостола Павла и учении поздней Церкви, что только таким образом он мог умереть за наши грехи и избавить нас от адского пламени и проклятий карающего Бога, который в противном случае убил бы нас, а теперь это стало не нужно. Его кровожадность была, так сказать, утолена. Мне всегда казались нелепыми эти образы Бога как кровожадного людоеда и Христа как нашего «заместителя».

И что нам это даст, если мы попытаемся найти психологический смысл этой догмы, на чем настаивал Юнг, иначе говоря, если мы найдем свой способ понимания своеобразного соединения невинности и распятия в христианской истории?

В попытках найти ответ на свой вопрос я думал, что за этими ритуалами, возможно, стоит глубокая истина о том, что мы не можем стать полноценными людьми, пока не примем условия человеческого существования, и что это гораздо сложнее, чем может казаться? Возможно, трудность состоит в том, что мы должны позволить нашей невинной (богоданной) части выстрадать опыт, чтобы вырастить свою душу? Это означает, что мы позволяем себя приручать, несмотря на горе и утрату, сопровождающие этот процесс, и, предвосхищая печаль, все равно делаем такой выбор. Выбор в пользу дарителя жизни. При этом мы осознаем то, что так или иначе потеряем все, что любим в этой жизни. Это причина нашей ужасающей скорби, которая требует сострадательного опосредования. Мы делаем это в отношениях, наполненных любовью, переживая красоту произведений искусства. Мы также приходим к пониманию того, почему травмированные люди часто отказываются идти на такую жертву и пытаются сохранить свою невинность, удерживая ее «на другой планете», дрейфующей в вечности.

Джон Таррант написал прекрасную книгу «Свет внутри тьмы» (Tarrant, 1998), в которой снова и снова мысленно кружит вокруг этой сложной реальности. Он пишет об этом:

Мы видим, как в сумерках ребенок бегает среди деревьев вместе со своим другом. Он не обращает внимание на то, что его зовут обедать; он ничего не слышит, ничего не видит, кроме того, как звучит и сияет его счастье, но мы уже знаем, что он умрет от лейкемии, так как видели его медицинскую карту. В такой момент для нас может оказаться невыносимым такое столкновение невинности и грядущего страдания, мысль о том, что его счастье – абсолютно иллюзорно. Трудно сохранять величественный ангельский вид, в то время как душа видит мальчика, который хочет бегать и убежит навсегда. И мы должны признать, что ребенок был счастлив, даже заглядывая в будущее, которого у него нет; мы должны сказать, что жизнь прекрасна сама по себе, а не своим итогом. Все, что мы попробовали, вырвано у смерти; наша ответственность – испробовать жизнь в полной мере. Мы отказываемся от ангельского вида, потому что должны это сделать. Те, кого мы любим, умирают, но мы должны есть, мы должны петь, мы должны как-нибудь их любить – в этом наша задача. Мы можем иметь ангельский вид и быть «как дети», но не за счет этого. А когда мы перестаем петь, приходит наш черед и мы тоже должны уйти во тьму.

(Tarrant, 1998: 50)

Как только мы сможем принять эту двойную реальность – истину, которую в нашей истории в итоге поняли и Маленький принц, и Пилот, нам также станет доступна радость, другая сторона этой реальности: трагическая красота жизни, пшеничные поля и музыка звезд. Христианский миф, так же как и многозначные сновидения Барбары, говорит нам, что если мы сознательно, добровольно и ритуально позволим невинности выстрадать свой опыт (если мы позволим себе, так сказать, «подрезать крылья»), то это приведет к вселению души, а затем и к «воскресению тела»! При условии, что мы «пребываем в лозе».

Мы возвращаемся к идее двух миров, с которой начинали. В ситуации Барбары «божественный» мир с его неземными энергиями, включая невинного ребенка – носителя души, был призван защищать ее от травмирующих жизненных реалий. Это стало соответствовать фрейдовскому описанию: инфляция, злокачественная невинность, инфантильное всемогущество, невротическое страдание. Все это было организовано с помощью системы самосохранения во избежание невыносимого страдания из-за жизни в этой реальности. Однако нуминозная аура вокруг невинного ядра возникла не в результате вытеснения. Божественный ребенок, или наша человеческая/божественная душа, является не артефактом защитного процесса, а как раз тем, что этот процесс оберегает. И он защищает ее, потому что эта самая сердцевина нашей жизненности сакральна.

Для моей пациентки Барбары и для всех нас нормальное терапевтическое напряжение требует, чтобы божественный (архетипический) мир был освобожден от использования его в качестве защиты и смог выполнять свою подлинную функцию – освещать ее и наше земное страдание своим искупительным присутствием. В процессе этого наше невротическое страдание постепенно изменяется не в сторону обыденного несчастья, как предполагал Фрейд, а превращаясь в то, что Вордсворт назвал «тихой и грустной музыкой человечности» (Wordsworth, 2004b: 61). Мы принимаем на себя и несем по жизни часть тьмы этого мира. Это ведет к про-свет-лению. Вдруг появляется смысл, радость и благодарность. Маленький принц спускается в пустыню нашей жизни и говорит: «Нарисуй мне барашка!».

Глава 8. Разделенное я Карла Густава Юнга

Наука жить «между мирами»

Дух человека – светильник Господень.

(Кн. Пророков, 20: 27)

Введение и связь с предыдущими главами

В предыдущей главе мы исследовали представления о невинности и то, как она отражена в романтической поэзии, в психоанализе и в материале клинического случая – и все это было на фоне сказки Сент-Экзюпери «Маленький принц». Мы отметили, что невинность обычно тесно связана с девственным, ничем не загрязненным, детским ядром жизненности. Если нам повезло, то мы переживали эту жизненность в раннем детстве, создавая и открывая миры во взаимоотношениях, наполненных любовью, с матерью или с тем, кто заботился о нас, а позже просто в детской игре. Невинность очень близка к нашему спонтанному, богоданному истинному я, поэтому ее можно назвать «главной составляющей нашей духовной природы», по выражению Гротштейна. Она тесно связана с человеческой душой и является высшей ценностью, составляющей сердцевину жизни любого человека независимо от того, как эта жизнь протекает. Как правило, в сновидениях она проявляется в образе ребенка, иногда ребенка-сироты, а иногда этого ребенка «окружает сияние славы» иного мира, как сказал Вордсворт (Wordsworth, 2004a: 159).

В предыдущих главах этой книги мы противопоставили нормальную, здоровую ситуацию, когда невинность опосредуется «достаточно хорошей» материнской заботой и опыт накапливается постепенно (по Винникотту, этот процесс приводит к «вселению»), и травматическую ситуацию, когда боль невыносима и два мира, которые представляют собой целостность опыта, диссоциированы, что затем приводит к разделению я. Когда это случается, дотравматическая невинная детская часть психики отщепляется диссоциативными защитами и инкапсулируется «на другой планете». Затем возникает шизоидное состояние – крайняя форма интроверсии. В своем «неземном» существовании ребенок сохраняет себя в состоянии «приостановленной» оживленности до тех пор, пока он не сможет еще раз рискнуть и отправиться в путешествие в этом мире.

Такое путешествие всегда предполагает усиление способности чувствовать непережитую боль, которая наводняет собой «пространство между мирами», если они сближаются. Эта задача невозможна без наблюдающего другого, без того, чтобы он выполнял функцию контейнера, а также без того, что Уилфред Бион (Bion, 1962) называл «альфа-функцией» психики, то есть без символообразующей трансформации сырых чувственных впечатлений (бета-элементов) в картины или образы, которые могут быть использованы для мышления и сновидения. По Юнгу (Jung, 1953: par. 289), этот внутренний процесс происходит автоматически. Бессознательное, по самой своей природе, создает образы, и это часть его мифопоэтической функции. Созданные символы в сновидениях, в искусстве и фантазиях помогают преодолеть болезненные моменты на пути от всемогущества к реальности, так же как «пшеничные поля» помогали Лису и Маленькому принцу переживать боль, связанную с отношениями («приручение») и их прекращением.

В предыдущей главе мы стали свидетелями болезненного и искупительного путешествия Барбары. Странные формы жизни на ее «другой планете» постепенно вступали с ней в отношения и ее усилиями спустились на Землю. Аналогичным образом Маленький принц был все-таки вынужден рискнуть и войти в «этот мир». Ему пришлось сделать это, потому что на его планете начался разрушительный процесс (баобабы), который угрожал превратить все в руины, поэтому ему был нужен барашек. Его можно было добыть только в этом мире.

Но самая важная причина, по которой Маленький принц был вынужден покинуть свою планету, состоит в том, что ему было нужно прожить настоящую человеческую жизнь и умереть человеческой смертью. Для этого ему пришлось отказаться от поддерживающей иллюзии бессмертия, он заключил трагическую сделку со змеей, что он умрет и отправится «домой», туда, откуда пришел. Однако он смог сделать это, только когда научился любить и прощаться с теми, кого полюбил, иными словами, выстрадать абсолютную утрату и научиться ее оплакивать. Пилот прошел через аналогичный процесс, который он увидел с точки зрения своего земного существования.

На последующих страницах я хотел бы исследовать процесс постепенной трансформации посттравматической «неземной» невинности и усиления воплощенности духовных энергий в жизни одной из колоссальных личностей двадцатого века – Карла Густава Юнга. Я считаю, что необходимо рассказать историю Юнга с точки зрения «двух миров», которые мы изучаем в этой книге, в частности, потому что без этой точки зрения его жизнь и его теория психики не могут быть верно поняты. История Юнга начинается в мире детства, полном души, в котором имело место болезненное несоответствие между его чувствительной внутренней натурой и семейными отношениями вокруг него. Произошло вынужденное разделение его я надвое – на приватное и публичное я. Это разделение причинило Юнгу сильную боль и привело к одиночеству, но в то же время спасло невинное ядро я, которое стало центром его дальнейшей жизни и творчества. «Мир», в который отступило юнговское ядро я (он позднее назвал его «коллективным бессознательным»), был наполнен такими духовными «силами», что всю оставшуюся жизнь он посвятил их описанию. Сначала эти силы ужаснули его своей тьмой, но постепенно он также узнал их более светлую, благую сторону. Именно в этом подземном мире своей второй личности Юнг обнаружил, что его «Дух» был «светильником Господним».

Рассказывая жизненную историю Юнга, я воспользуюсь такой возможностью и рассмотрю в этой главе противоречивый анализ юнговского «разделенного я», сделанный теоретиком объектных отношений Дональдом Винникоттом. Он сделал это в печально известном «Обзоре» юнговской автобиографии (Winnicott, 1964b). Внимательный читатель этой книги и моих предыдущих работ (Kalsched, 1979, 1981, 1995, 1996, 2005а, b, 2006) знает, что я очень многим обязан Винникотту. Для меня важны его понимание детской травмы и травматических защит, его дифференциация истинного и ложного я, его акцент на психосоматическом вселении и разъяснение роли «переходного пространства», через которое мы все вступаем (или не вступаем) в наше бытие. Трудно переоценить вклад идей Винникотта в мое понимание теории и мою профессиональную жизнь. Но я убежден, что в своем патологизирующем анализе ранней жизни Юнга Винникотт говорит полуправду, вводит нас в заблуждение и оставляет нас застрявшими в одномерном мире психоаналитического редукционизма, нам всем слишком хорошо знакомого.

Я постараюсь показать, что на самом деле Винникотт не «ухватил» целостности личности Юнга и глубины его психологической теории, потому что не понял, что имел в виду Юнг под религиозной или мифопоэтической функцией психики и какую центральную, жизненно важную роль она сыграла в детстве Юнга в качестве «второго мира». Этот мир сберег его невинность, спас его детскую душу ради последующего жизненного пути. Винникотт считает, что разделение я Юнга носило патологический характер, и это состояние может рассматриваться как случай детской шизофрении, отсюда он приходит к выводу, что все дальнейшее творчество Юнга, посвященное центральному архетипу Самости, оказалось «тупиковым» (Winnicott, 1964b: 483). Оно не представляет собой ничего, кроме «медленного и изматывающего, пожизненного угасания блистательного начала».

Для меня это факт прискорбного непонимания (точнее, частичного понимания) Юнга и даже всех тех людей, у которых травма стала причиной внутреннего разлома, через который открылся доступ к нуминозному измерению психики и жизни, и этот второй мир снабжает их мифопоэтическими образами, которые помогают процессам интеграции и достижения внутренней целостности. Вот почему пациенты, которым травматическое переживание раскрыло доступ к таинственному внутреннему миру как к ресурсу, помогающему сохранить жизнь, будут поняты лишь наполовину теми психоаналитиками, которые учитывают только «один мир», игнорируя идею «двух миров». Так же как мы ходим на двух ногах, мы живем – как это ни парадоксально – одновременно в двух мирах. Удивительно, что некоторые юнгианские аналитики, чьи реакции на обзор Винникотта я упомяну ниже, кажется, тоже забыли этот факт и стали патологизировать детство Юнга так же, как Винникотт.

Прежде чем критически анализировать Винникотта, я обрисую личную историю Юнга, чтобы было видно, где анализ Винникотта точен, а где нет.

Юнговская одиссея между мирами: параллели с «Маленьким принцем»

Юнг рассматривал условия человеческого существования, со всей их борьбой и страданиями, как духовную и психологическую проблему. Благодаря собственному страданию он понимал, что мы «подвешены» между двумя сферами опыта: с одной стороны, внешний мир материальной реальности, с другой стороны, внутренний мир, пронизанный духовными энергиями. Кроме того, по Юнгу, у нас есть корни в обоих этих «пространствах». Как гласит Новый Завет, мы рождены от духа и от плоти (Ин 3: 6). Этот экзистенциальный факт является верным для всех людей, но не у всех есть такой доступ к внутреннему миру, как у Юнга.

В своей автобиографии Юнг говорит:

Жизнь всегда казалась мне похожей на растение, которое питается от своего собственного корневища. В действительности же она невидима, спрятана в корневище. Та часть, что появляется над землей, живет только одно лето и потом увядает. Ее можно назвать эфемерным явлением… Тем не менее меня никогда не покидало чувство, что нечто живет и продолжается под поверхностью вечного потока. То, что мы видим, лишь крона, и, после того как она исчезнет, корневище останется.

(Jung, 1963: 4)

Понадобилось много лет, чтобы идея о том, что наша «истинная жизнь» является невидимой и скрытой, созрела в винограднике насыщенной жизни Юнга, но фактически, она была основой его жизни. Оглядываясь на восемь десятилетий своей жизни, он сказал:

В конце концов, единственные достойные упоминания события в моей жизни – это те, в которых нетленный мир прорывался в наш – преходящий. Поэтому я главным образом говорю о внутренних переживаниях, к которым я отношу мои сны и видения… мои воспоминания о внешних событиях жизни во многом потускнели или стерлись. Встречи же с иной реальностью, моя борьба с бессознательным, выгравированы в моей памяти навсегда.

(Jung, 1963: 4–5; курсив мой. – Д. К.)

В этой цитате мы видим, что Юнг отдает предпочтение тем моментам, когда два мира не разделены полностью, а проникают друг в друга таким образом, что делают жизнь запоминающейся. Приближение к такому сбалансированному видению внутреннего и внешнего было путешествием длиною в жизнь. Вначале этого пути два его мира казались несовместимыми и очень удаленными один от другого.

Всю свою жизнь Юнг страдал от той же разделенности миров, которую мы обнаружили в истории о Маленьком принце. Учитывая то, что мы знаем из его автобиографии, а также из недавно опубликованной «Красной книги» (2009), несомненно то, что Юнг страдал от того, что современный психоанализ назвал бы «ранней травмой отношений». По его собственным словам, он был очень чувствительным и уязвимым маленьким мальчиком, страдающим от ужасного одиночества.

Когда 83-летний Юнг собрался писать автобиографию, он мог чувствовать громадное сопротивление тому, чтобы заново соприкоснуться с болью своего раннего детства. Он писал об этом в письме безымянному другу (Jung, 1975: 408):

Уважаемый N,

Вы должны терпеливо отнестись к моему особому психическому состоянию. В то время как я пишу это, я вижу маленького демона, который пытается запутать мои слова и даже мои мысли, и превратить их в быстрый поток образов, возникающих из тумана прошлого, в череду портретов маленького мальчика, сбитого с толку и недоумевающего насчет непостижимо прекрасного, соблазнительно профанного и обманчивого мира.

Это растерянный и зачарованный маленький мальчик играет заглавную роль в следующей «прекрасной и профанной» истории.

С самого раннего возраста Юнга одолевали мрачные тайны: открытые могилы возле семейного дома, у которых его отец-священник возглавлял похоронные обряды, образы сновидения – подземные фаллические черви-людоеды, опасные иезуиты в черном, обезглавленные призрачные силуэты, выплывающие ночью из спальни его матери (см.: Jung, 1963: 6–23). Эти и другие страхи его детства стали причиной обсессивных размышлений Юнга на высшие темы, такие, как Бог и смерть, его попыток постичь окружающие тайны, однако, оставаясь в одиночестве и не получая помощи извне, он только отдалялся от других людей.

Когда ему было три года, брак его родителей был под угрозой и мать несколько месяцев провела в психиатрической больнице. Тогда он почувствовал себя брошенным и совершенно перестал верить в «любовь» (Jung, 1963: 23). Он ни с кем не мог поговорить о своих мрачных фантазиях, о ночных кошмарах, об ужасающих сновидениях или о навязчивых мыслях – и его внутреннее разделение еще более усилилось. Позже Юнг рационализировал это, как если бы тем самым он был посвящен в хтонические тайны земли:

То, что произошло потом, можно сравнить с погребением, и мне потребовалось много лет, прежде чем я снова выбрался наружу. Сегодня я знаю, в чем был смысл этого периода в моей жизни: это позволило внести как можно больше света в окружавшую меня темноту. Это было посвящение в царство тьмы. Так состоялось пробуждение моей интеллектуальной жизни в бессознательном.

(Jung, 1963: 15)

Что, конечно, было похоронено, так это невинность Юнга, его страстная, любознательная и любящая натура, его потребность в другом, особенном человеке, с которым можно было бы поговорить о своих заботах и проблемах. Вместо этого он направил эти чувства внутрь и переживал привязанность к красоте природы, к персонифицированным образам своего внутреннего ландшафта. Когда рядом не было никого понимающего из людей, он нашел в природе свою «единственную розу» и полюбил ее. Это создало определенные трудности, потому что красоте его внутреннего мира постоянно угрожали «баобабы» деструктивности и неуверенности в себе: «А я из-за своего „отличия“ уже начал бояться сам себя: мне казалось, что есть во мне нечто такое, чего я сам в себе не знаю, из-за чего меня не любят учителя и избегают товарищи» (Jung, 1963: 64).

Такой стыд и неуверенность в себе вынуждали Юнга замыкаться в себе еще больше. К счастью, он нашел внутри себя сокровища мифопоэтического материала – историй, идей и фантазий, которые помогли ему выстроить доброжелательную альтернативную реальность, внутри которой его приватное детское я могло жить и даже процветать, несмотря на несчастья и дезадаптацию в «реальном» мире.

Юнг пишет:

…я всегда знал, что во мне сосуществуют два человека. Один был сыном моих родителей, он ходил в школу и был глупее, ленивее, неряшливее, грязнее многих. Другой, напротив, был взрослый – даже старый – скептический, недоверчивый. Удалившись от мира людей, он был близок природе, земле, солнцу, луне, погоде; ему ведомы были все живые существа, но более всего – ночная жизнь и сны. Иными словами, все, в чем находил он живого «Бога»…

В такие минуты я знал, что достоин себя. Я был самим собою. Но лишь одиночество давало мне это чувство, и я искал покоя и уединения для своего «другого», личности № 2.

(Jung, 1963: 45)

Разрыв между внешне адаптированной личностью Юнга, которую он назвал «№ 1» и таинственным ночным миром его личности «№ 2» стал намного больше, когда он пошел в школу. Его «необычность» и внутренняя сосредоточенность часто отдаляли его от школьных приятелей. Друзья прозвали его «отцом Авраамом», и это задевало и унижало его. Они думали, что он хвастун и позер. Это заставляло его ощущать себя бездомным в этом мире, подавленным и одиноким:

Самым болезненным оказался крах моих попыток преодолеть внутренний разрыв, мою пресловутую раздвоенность. Снова и снова происходили события, уводившие меня от обыденного, повседневного существования в безграничный «Божий мир».

(Jung, 1963: 72)

В своей автобиографии Юнг приводит описания многих ситуаций, когда стыд, унижение или ярость становились невыносимыми и угрожали полностью «затопить» его, особенно в компании сверстников. В частности, один момент показывает, как защитная диссоциация спасла его и затем открыла ему мир его личности № 2. Это событие подробно описано в автобиографии (Jung, 1963: 64–66) и является основной детской травмой Юнга. Мальчик выказал неподдельный интерес к теме, заданной одним из его учителей в школе. Юнг пишет, что считал свое сочинение по этому вопросу хорошим и надеялся на признание своих усилий со стороны учителя, ожидал высокой отметки. Но учитель, напротив, унизил его перед одноклассниками, обвинив в плагиате и утверждая, что он мошенник и обманщик. Попытки Юнга протестовать и оправдываться были отвергнуты с еще большим презрением, дело дошло до угрозы исключения из школы.

Убитый горем и глубоко униженный, Юнг поклялся отомстить учителю. Целыми днями он был одержим раздумьями об этом инциденте:

Я уже не в силах был сдерживать горечь и негодование. И тут случилось то, что я неоднократно замечал в себе и прежде: внутри воцарилась внезапная тишина, будто захлопнулась звуконепроницаемая дверь, отгородив меня ото всех в этой шумной комнате. И я спросил себя с холодным любопытством: «Что, собственно, произошло?..» [В такие моменты] меня никогда не покидало чувство присутствия в том втором мире чего-то еще помимо меня. Будто дыхание огромных звездных миров и бескрайних пространств коснулось меня, будто невидимый дух витал в моей комнате – дух кого-то, кого давно нет, но кто будет всегда, кто существует вне времени. В этом было нечто потустороннее, овеянное ореолом божественного.

(Jung, 1963: 65–66; курсив мой. – Д. К.)

Это описание фиксирует момент диссоциации, когда бессознательные защиты («звуконепроницаемая дверь») спасают Юнга от невыносимого аффекта, из-за которого в противном случае его дух мог быть сломлен или полностью уничтожен (убийство души). Но этого не произошло, и через разрыв, созданный диссоциацией, проявился альтернативный мир – его личность № 2, «Божий мир», полный мистических чувств и ощущения «высшего» озарения. Такое бесстрастное «объективное» осознание восстановило в опозоренном и униженном мальчике некое подобие самоуважения, но за это пришлось платить дорогой ценой. Уникальная чувствительность Юнга по отношению к его внутреннему миру теперь была поставлена на службу защите от невыносимых чувств, связанных с миром людей… ради его души. Если однажды такое произошло, то на конструктивный протест и восстановление остается все меньше и меньше шансов. В главе 3 мы рассмотрели ситуации, когда защита начинает вести собственную жизнь.

Следующая история, о которой Юнг вспомнил лишь много лет спустя, иллюстрирует один из важных ритуалов в борьбе Юнга за сохранение невинного ядра я в тот трудный момент. В ней есть интересные параллели с «Маленьким принцем».

Юнгу было десять лет. Его внутренний разлад, неуверенность и мучительное одиночество привело к поступку, который принес ему облегчение и был в то время для него «совершенно непостижимым». Как и у всех его одноклассников, у него был желтый лакированный пенал с замочком и измерительной линейкой. На конце линейки Юнг вырезал маленького человечка почти двух дюймов длиной, нарядил его в сюртук, цилиндр и блестящие ботинки. Он отпилил его и уложил в пенал, где устроил для него постель и пальто из шерстяного лоскутка. Внутрь пенала с человечком Юнг положил также один из своих любимых рейнских камушков. Тайно и с большим удовольствием он спрятал пенал и его содержимое на запретном чердаке под крышей дома, положив его на одну из балок, где его никто не мог найти. Человечек в тайном укрытии был в безопасности, и Юнг тоже чувствовал себя безопасно. Мучительное ощущение внутренней борьбы ушло. Позже всякий раз, когда он был задет или чувствовал себя непонятым, он думал о своем человечке и о красиво раскрашенном камушке. Время от времени Юнг тайком пробирался на чердак, чтобы навестить своего друга. Каждый раз он клал в пенал маленький свиток бумаги, на котором им было написано нечто важное на тайном языке. Эти «письма» были для него своего рода библиотекой для его человечка. Постепенно весь ритуал стал забываться, Юнг вспомнил о нем только 25 лет спустя, когда начал работу над «Символами трансформации» – трудом, который привел его к окончательному разрыву с Фрейдом.

Размышляя позже над этим примечательным ритуалом, Юнг дает понять, что человечек, безопасно устроенный в тайном месте, так или иначе олицетворял сакральное ядро я в экстернализованной форме. Он считал: это было «тайной, которую нельзя было открывать никому, ведь от этого зависела безопасность моей жизни» (Jung, 1963: 22).

Рис. 8.1. Асклепий и Телесфор в капюшоне, читающий ему свиток

Рис. 8.2. Камень Юнга в Боллингене, на котором изображена фигура Телесфора

Такое отделение от себя символической репрезентации своей души заставило Юнга осознать, – судя по записям, впервые, – что «существуют архаичные психические компоненты, которые вступают в индивидуальную психику иными путями, без прямой передачи традиции от одного человека к другому» (Jung, 1963: 23). Амплифицируя в дальнейшем этот образ души, воплощенный в вырезанной из дерева фигурке (см. рисунки 8.1, 8.2), Юнг говорил:

Человечек этот был маленьким языческим идолом, чем-то вроде Телесфора, стоящего рядом с античной статуей Асклепия и читающего ему свиток…

В конечном счете человечек был кабиром, завернутым в плащ, скрытый в так называемом «kista», снабженным запасом жизненной силы в виде продолговатого черного камня.

(Jung, 1963: 23)

Много позже, когда в возрасте около 75 лет Юнг выреза́л свой знаменитый камень перед домом в Боллингене, ему «вновь явился» Телесфор. Он описал этот спонтанный процесс:

Вскоре появилось еще нечто. На передней стороне, в естественной структуре камня я стал видеть небольшой круг, своего рода глаз, смотрящий на меня. Я прорезал его на камне, а в центре поместил крошечного гомункула. Он был как «куколка» (pupilla) – то, какими мы видим себя, отражаясь в зрачке (pupil) другого человека; своего рода кабир, или Телесфор, рядом с Асклепием. В античности его изображали в плаще с капюшоном и с фонарем в руке… Я набросал в его честь несколько строк… В переводе эта греческая надпись звучит так:

«Время-ребенок – играет ребенку подобно – играет как в настольную игру – царство ребенка. Это Телесфор, что странствует во тьме вселенской и мерцает звездой глубин. Ему держит путь к вратам солнца и в страну сновидений».

(Jung, 1963: 227)

Юнг продолжает работу над этим образом на третьей грани камня, обращенной к озеру. Теперь он передает слово камню, и тот говорит за себя сам:

Одинок я в сиротстве своем, но найти меня можно всюду.

Я один, но стою напротив себя.

Я и отрок, и старец. Не знаю ни отца, ни матери,

Ибо меня извлекли из бездны, как рыбу,

Или же пал я на землю, как камень белый, небесный.

По лесам и горам брожу я, но скрыт в глубине души человека.

Для каждого смертен, но не подвластен циклу эонов.

(Jung, 1963: 227)

Я объединил здесь отдельные элементы внутреннего диалога Юнга с «куколкой», или «ребенком-сиротой», для того, чтобы показать его преданность священной искре души, живое присутствие которой он ощущал внутри себя – как он думает о ней, какие образы предлагает для нее его воображение, как она связана с его детством. Вначале вырезание человечка было полностью бессознательным действием, но постепенно Юнг пришел к пониманию, что этот маленький гомункул имеет для его личности некое драгоценное психологическое и духовное значение. Этот детский образ «сиял из глубин, как звезда» и был «спрятан в самой сердцевине души человека».

Мне кажется, что благодаря своему внутреннему опыту Юнг смог извлечь из своих страданий тот же самый урок, что и Пилот, когда он вместе с Маленьким принцем искал колодец. Оба они были наполнены красотой ночного неба в пустыне. Маленький принц сказал: «Звезды очень красивые, потому что где-то там есть цветок, хоть его и не видно… Знаешь, отчего хороша пустыня? – спросил он. – Где-то в ней скрываются родники…» Пилот вспоминает: «Когда-то, маленьким мальчиком, я жил в старом-престаром доме – рассказывали, будто в нем запрятан клад. Разумеется, никто его так и не нашел, а может быть, никто никогда его и не искал. Но из-за него дом был словно заколдован: в сердце своем он скрывал тайну…» (St Exupery, 2000: 68).

Тайной в сердце Юнга была жизнь его души, которой угрожали травмирующие нападки других людей. Вырезание человечка, его отделение и отдаление от себя представляют собой бессознательные усилия спрятать этот «клад» и сохранить его в безопасности, пока он сам жил своей внешней жизнью. Часто тайны глубин сердца человека должны быть отложены в сторону, для того чтобы жить достаточно адаптированной внешней жизнью. Но содержимое клада нельзя утратить. Это было бы равносильно насилию над сакральной искрой жизни – утрате души.

Спрятанные подсвечники

Юнг был не одинок в своих бессознательном акте, направленном на сохранение символического олицетворения ядра я для того, чтобы быть в состоянии продолжать внешнюю жизнь. Одну из моих любимых историй о таком ритуальном действии, спасительном для души, рассказывает Масуд Кан в статье, озаглавленной «Тайник как потенциальное пространство» (Khan, 1983). Я прерву свой рассказ о Юнге и кратко перескажу эту историю.

Кан описывает пациентку по имени Каролина, которая обратилась к нему за помощью в связи с эмоциональной катастрофой, которую она переживала после ухода мужа: она лишилась всякой надежды на личную жизнь с кем-то еще. Прошли несколько месяцев анализа с частотой пять раз в неделю, когда пациентка Кана стала перед выходными оставлять различные предметы в его приемной – зонтик, пакетик конфет, книгу и т. д. Похоже, Каролина отделяла от себя какую-то свою часть и оставляла ее на надежное хранение своему аналитику, а сама уходила в свою жизнь за пределами сессий. Кан был этим озадачен, но всегда держал предмет наготове, чтобы вернуть его ей в следующий понедельник, не расспрашивая прямо о значении такого своеобразного «использования» аналитического пространства.

После того как в отношениях между Каролиной и аналитиком возникло взаимное доверие, пациентка вспомнила важное «секретное» событие детства, которое отчасти объяснило эти «депозиты» в приемной. Раньше она никогда никому об этом не рассказывала. Когда ей было только три с половиной года, в ее жизни произошло главное потрясение – явно имеющее для нее травматическое значение. После осложненной токсикозом беременности мать родила близнецов и вскоре впала в послеродовую депрессию. Она не могла продолжать играть свою активную роль в жизни семьи. Так как ее депрессия усилилась, к детям была приглашена няня. Атмосфера в доме полностью изменилась, и маленькая Каролина буквально «утратила» свое детство.

В то критическое время пациентка сделала кое-что, совершенно непонятное для ее взрослой личности. Она взяла в столовой два серебряных подсвечника и закопала их в саду, не говоря никому ни слова. Эти подсвечники были дорогими, и их пропажа вызвала переполох в доме. Их долго везде искали; вызвали полицию и, в конечном итоге, страховая компания выплатила их стоимость. Несколько месяцев спустя родители продали дом друзьям и переехали в другой город.

Шли годы, и состояние матери постепенно улучшилось. И вот однажды, когда Каролине было девять лет, семья впервые за много лет отправилась в отпуск. Они вернулись в город, где родилась Каролина и пришли в гости к своим старым друзьям в тот самый дом. Пока все пили чай, Каролина пошла в сад, выкопала подсвечники и вернула их родителям. В этот момент, вспоминает Каролина: «Грянула буря – настоящий ад, и отец устроил мне большую взбучку» (Khan, 1983: 102).

Поясняя рассказ своей пациентки, Кан говорит:

Подсвечники символизировали все те позитивные, благотворные переживания ее младенчества и раннего детства, связанные с достаточно хорошей матерью. В тайнике вместе с закопанными подсвечниками она оставила ту полуживую часть себя, для которой уже не было места в отношениях с родителями, особенно с матерью. В этом тайнике было укрыто ее отсутствующее я.

(Khan, 1983: 103)

К интерпретации Кана я хотел бы добавить, что тайник Каролины хранил нечто большее, чем ее «отсутствующее я». Он надежно скрывал, инкапсулируя, нечто от ее спонтанного, невинного и одушевленного, отсутствующего я – ту часть, сохранившую ее живой дух, которая не могла больше жить во внешней реальности, но нашла альтернативную реальность, в которой продолжила свою жизнь в лимбе состояния «приостановленной оживленности». Воспоминания об этих событиях оставались в ее бессознательном в течение шести лет, пока Каролина не восстановила знание о своем раннем символическом действии и вернула сами подсвечники, ведь настало время, когда жизнь между мирами снова казалась ей возможной.

Как сообщается, выход души Каролины из состояния «приостановленной оживленности» через ритуал закапывания и выкапывания подсвечников привел к значительному улучшению состояния здоровья девятилетней девочки. В период от 3,5 до 9 лет она жила в состоянии «приостановленной оживленности», страдая от различных психосоматических заболеваний, из-за которых она не могла посещать школу и часто была вынуждена вести изолированный образ жизни, погружаясь в депрессию на довольно продолжительное время. Теперь она смогла вернуть свое утраченное детство, когда-то наполненное весельем и радостью жизни. Впоследствии в ходе анализа Каролина не раз разыгрывала тему «припрятывания» в аналитическом пространстве с последующим припоминанием и «извлечением» оставленных в тайнике «вещей», и это помогло ей, молодой взрослой женщине, вновь обрести живость духа и внутреннюю энергию. Кан отмечает:

С этого момента изменился ее стиль общения на сессиях. Я был удивлен, что могу наблюдать в ней радостную способность вспоминать и с искрящейся живостью рассказывать о переживаниях в разные периоды ее жизни и в ее разных сферах.

(Khan, 1983: 104)

Продолжение истории Юнга

Так же как Каролине, пациентке Кана, Юнгу пришлось отставить в сторону тайник «в глубине сердца», когда в свои юношеские годы он поменял место жительства и стал готовиться к профессиональной жизни.

В начале университетской жизни юнговская личность № 1 укреплялась и становилась более активной вовне, а личность № 2 отошла на задний план вместе с воспоминаниями о детской боли. Он больше не жаловался на хронические сомнения в себе и неуверенность. Вполне осознанно Юнг с головой окунулся во внешнюю жизнь – в учебу и социальные отношения.

Он вступил в студенческое братство и прочитал несколько лекций по богословским и психологическим вопросам (Jung, 1983: 33–47), в рамках которых его внутренние интересы (№ 2) смогли занять достойное место в мире его научных исследований (№ 1). Он был популярен, оживлен и весел, людям рядом с ним было хорошо. Он начал медицинскую карьеру. Я говорю «карьеру», потому что в тот момент Юнг еще не знал, что это было «призвание» или «зов» его внутренней жизни. Этот «зов» он услышал, когда готовился к государственному экзамену по медицине. Это событие является важным в его биографии, потому что давно забытая личность № 2 вновь «похлопала его по плечу».

При подготовке Юнг должен был прочитать учебник Крафт-Эббинга по психиатрии. В те дни психиатрия была узкой и непрестижной медицинской специальностью. Главное, чего не хватало Юнгу, был подход, который рассматривал бы человека, включая разнообразие психопатологии, как целое (два мира). Вдруг Юнг наткнулся на фразу Крафт-Эббинга, в которой психоз был назван «болезнью личности». Его сердце забилось быстрее. В тот момент озарения он осознал, что теперь его единственной целью должна быть психиатрия. Здесь он мог изучать как научные (№ 1), так и духовные (№ 2) факты. Два потока его интересов могли бы «слиться воедино и одним потоком мыть свое русло» (Jung, 1983: 109).

Все друзья Юнга подумали, что он сошел с ума, и были в нем очень разочарованы. Его старая рана – ощущение отчужденности и отверженности – напомнила о себе. Но он не изменил своего решения. «Уверенное ощущение себя как „цельной натуры” словно на магической волне перенесло меня через экзамен, который я сдал одним из лучших» (Jung, 1983: 109).

Юнг вернулся к себе и обрел целостность своего прежде разделенного я. Его внутренний и внешний миры теперь снова объединились, являя собой «единство двойственной натуры», и в результате он вновь обрел энтузиазм, желание жить и работать. Нетленный мир духа и преходящий мир материи теперь объединились в один поток, и в его жизни высвободилась необыкновенная энергия. Теперь Юнг погрузился в изучение психиатрии, которое завершил в возрасте 25 лет одним из лучших в своей группе. Он был зачислен в штат врачей и преподавателей кафедры в психиатрической больнице Бургхольцли и начал ассистировать директору больницы, выдающемуся, ученому, доктору медицины Ойгену Блейлеру. Он много читал и вскоре начал собственные научные исследования пациентов. Юнга особенно интересовала их внутренняя жизнь в воображении, однако в своих исследованиях он использовал точный научный метод (ассоциативный словесный эксперимент). В 1903 году он познакомился с Эммой Раушенбах и в том же году женился на ней. В это же время он сам принимает участие в строительстве большого дома на берегу Цюрихского озера, который мог вместить его увеличивающуюся семью. Его научные работы были опубликованы и привлекли внимание венского окружения Фрейда (Bair, 2003: 55ff).

Диалектика двух юнговских миров и фрейдовский психоанализ

Юнг прочитал фундаментальный труд Фрейда «Толкование сновидений» (1900) и вступил в переписку с его автором. В 1907 году Юнг был приглашен в Вену и, наконец, встретился лично с учителем. Двое мужчин говорили без перерыва в течение 13 часов – с 13 часов дня до 2 часов ночи (Jung, 1963: 149).

Как сообщается, много позже Юнг сказал об этой встрече в интервью Курту Эйслеру: «И вот возник мир… [это было как рождение]. При рождении все уже есть! На самом деле нет никакого времени! Время – ничто! Осознание этого приходит в такие моменты. Они… совершенно вне времени» (цит. по: Bair, 2003: 117).

Однако уже во время этого разговора, на фоне взаимного энтузиазма возникают разногласия, которые в дальнейшем приводят к разрыву, после которого каждый следует по своему особенному пути. Эти расхождения были связаны с приверженностью Юнга «двум мирам» – признанию важности как духовного, так и материального или биологического аспекта. Когда Юнг впервые прочитал «Толкование сновидений» Фрейда, от его внимания не укрылась важность того, что Фрейд называл «механизмами вытеснения», которые он считал ответственными за странные «маскирующие» образы сновидения. Ранее при ответах пациентов на слова-стимулы в ходе ассоциативного словесного эксперимента Юнг уже сталкивался с подобными феноменами: прерываниями, маскировками, задержками реакции в случаях, когда была задета какая-нибудь «психическая травма или конфликт» (Jung, 1963: 147). Таким образом, он обнаружил аналогичный «механизм».

Однако Юнга мучил вопрос: «Какой психический разрыв или конфликт приводит к прерыванию психологического процесса?». Фрейд сводил любое вытесненное содержание к какому-либо запретному сексуальному желанию или импульсу (позже к этому была добавлена агрессия). Опыт Юнга был иным. Он полагал, что многие пациенты защищались, в частности, от болезненных и подавляющих социальных переживаний, от травматических жизненных событий, от боли, связанной с уязвленным чувством собственного достоинства и т. д. Многие его пациенты (как и он сам) из-за таких травм уходили в альтернативный мир, причем далеко не всегда они избегали какого-либо сексуального содержания. Более того, Юнг считал не вполне адекватным рассматривать символическое содержание их альтернативных внутренних миров как замаскированное сексуальное желание. Эти пациенты явно страдали от невроза и мощных защит (были полны «комплексов», по Юнгу), но в то же время их внутренняя жизнь – несомненно, полная душевных страданий, – часто была насыщенной и красивой, поэтической и даже «духовной», не только производной от вытеснения сексуальности.

Когда Юнг рассказывал Фрейду о своей работе с такими пациентами, его наставник всегда предполагал, что «духовное» содержание – это замаскированная сексуальность или «психосексуальность». Психосексуальная теория Фрейда не находила у Юнга отклика и не помогала ему лучше понимать ни себя самого, ни болезненные и по общему признанию защищаемые внутренние миры своих пациентов – тем более те «мистические» чувства, которые, казалось, поддерживают и удерживают их внутри этих миров. Юнг также был заинтересован в том, что стали называть «экстрасенсорным восприятием», и он хотел услышать от Фрейда, что он думает о парапсихологических явлениях и сверхчувственном предвидении (Bair, 2003: 116). Как правило, Фрейд был склонен отмахиваться от этих тем со своей характерной «герменевтикой подозрения». (Более того, Фрейд заклинал Юнга никогда не отказываться от сексуальной теории, чтобы «волна черной грязи оккультизма» не захлестнула психоанализ.)

Тем не менее взаимопонимание, которое сложилось между двумя исследователями, было гораздо сильнее их разногласий и подготовило почву для сотрудничества и настоящей дружбы, из которой в течение следующих пяти лет возникало и развивалось психоаналитическое движение. Хроника их сотрудничества и невероятные достижения этих двух людей описана в книге Билла Мак-Гайра «Переписка Фрейда и Юнга» (McGuire, 1974), которая рассказывает нам одну из самых необычных историй сотрудничества в западной мысли. Во многом она воплощает в себе интеллектуальную/духовную борьбу в связи с вопросом: «Один мир или два?».

По мнению Питера Хоманса (Homans, 1989: 29ff), отношения Фрейда и Юнга быстро превратились во взаимное слияние и идеализацию, у обоих проявились яркие нарциссические черты. Хотя Юнг и с недоверием относился к сексуальной теории Фрейда, на этапе выстраивания их сотрудничества все конфликты в связи с его более «духовной» ориентацией были отставлены в сторону. Фрейд находил в Юнге блистательного «сына» и «наследника» его движения, а Юнг нашел во Фрейде отца и наставника, которого у него никогда не было. Следующие два письма показывают эту нарастающую близость между ними.

В сентябре 1907 г. в Амстердаме Юнг прочитал лекцию в защиту фрейдовских идей, и Фрейд был очень благодарен ему. Он писал:

это кажется мне почти малодушием, что [Вам приходится читать лекции о моих идеях], а я тем временем вынужден бездельничать!.. Теперь, как и всегда, мне хотелось бы быть с Вами, получая удовольствие от того, что я уже не один. И если Вам нужна поддержка, то я мог бы рассказать Вам о том, как долго я был в почетном, но болезненном одиночестве, которое началось после того, как я впервые заглянул в новый мир, о равнодушии и непонимании моих самых близких друзей, о моментах отчаянья, когда казалось, что я сбился с пути. Я мог бы рассказать, как задавался вопросом, каким образом я мог бы извлечь пользу для семьи из своих заблуждений, как во мне нарастала убежденность, с которой я ухватился за толкование сновидений, как за скалу в бушующем море, как появилась спокойная уверенность, которая, в конечном итоге, наполнила меня и велела ждать, пока какой-нибудь голос из толпы незнакомых людей не ответит мне. Этот голос был Вашим.

(McGuire, 1974: 82)

В октябре Юнг ответил своего рода исповедью:

В двух Ваших последних письмах Вы упрекаете меня в том, что я ленюсь отвечать Вам в переписке. Конечно, мне давно следовало бы объясниться. На самом деле – и мне стоит определенных усилий это признание – я безгранично восхищаюсь Вами как человеком и как исследователем, и, пожалуйста, не думайте, что я затаил что-то против Вас. Так что «комплекс самосохранения» здесь не при чем; это, скорее, из-за того, что мое почтение к Вам носит «религиозный» характер. Хотя я и не вижу в этом для себя большой проблемы, все же это представляется мне отталкивающим и смешным, так как нельзя отрицать эротического подтекста в этом чувстве. Я ощущаю гадливость, потому что в детстве я был жертвой сексуального насилия со стороны мужчины, которым когда-то восхищался.

(McGuire, 1974: 95)

А через несколько дней:

Я переживаю все муки пациента в анализе, волнуясь из-за всех мыслимых страхов в связи с возможными последствиями моей исповеди.

(McGuire, 1974: 95)

Насколько нам известно, Фрейд не ответил прямо на юнговскую «исповедь», но высказался по поводу юнговского описания его «религиозного» отношения:

…перенос на религиозной основе – это самый катастрофический удар для меня; он может закончиться только отступничеством вследствие всеобщей человеческой тенденции продолжать делать новые слепки со старых внутренних клише. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы доказать вам, что я непригоден для того, чтобы быть объектом поклонения.

(McGuire, 1974: 98)

Тем не менее, образ Зигмунда Фрейда послужил центром сближения двух миров Юнга, благодаря чему его личность как «единство двойственной натуры» получила мощный импульс развития. Сотрудничество продолжалось, дружба и взаимопонимание укреплялись, несмотря на «оккультные» интересы Юнга и разочарование Фрейда в связи с его независимостью. Но затем духовный энтузиазм Юнга принял удручающе неожиданный поворот. Фрейд предложил, чтобы психоанализ ассоциировался с местным этическим братством. Он надеялся, что это защитит анализ от авторитарного подавления, которое могло начаться со стороны государства или Церкви. Юнг лишь презирал такие объединения, и в его ответном письме ярко проявилась его личность № 2:

Вы думаете, это Братство может принести какую-нибудь практическую выгоду?

Я полагаю, что у психоанализа гораздо более тонкая и сложная задача, чем альянс с этическим братством. Я думаю, что мы должны дать ему время, чтобы он проникал в людей из многих источников, чтобы он оживил у интеллектуалов восприимчивость к символу и мифу для того, чтобы стала возможной постепенная трансформация образа Христа обратно в прорицающего бога виноградной лозы, которым он был. На этом пути психоанализ может обогатиться экстатическими энергиями христианства, берущими начало в самых основаниях жизни, с одной лишь целью – сделать культ и священный миф тем, чем они были когда-то – опьяняющей радостью, когда к человеку возвращается этос и святость животных. В этом была красота и цель классической религии, которая от Бога знает, что преходящие биологические потребности становятся ничтожными. И еще, что бесконечные экстаз и слабоволие дремлют в нашей религии, ожидая момента, когда они послужат своему истинному назначению! Подлинное и действительно этическое развитие не может обойтись без христианства, должно вырасти на его почве и допеть до конца его гимн любви, агонии и экстаза над умирающим и возрождающимся богом, мистической силой лозы, удивительной антропофагией Тайной Вечери – лишь такое этическое развитие может пойти на пользу витальным силам религии.

(McGuire, 1974: 293–294)

Фрейд встревожился и ответил на это немедленно:

…в Вас бушует буря; она доходит до меня отдаленными раскатами грома… Вы не должны рассматривать меня как основателя религии. Мои намерения так далеко не заходят… Я не думал о замещении религии; эта потребность должна быть сублимирована.

(McGuire, 1974: 295)

Очевидно, что письмо Юнга написано в состоянии, граничащим с манией, – это классический случай того, от чего он позже предостерегает как от идентификации с архетипическим содержанием коллективного слоя психики, то есть от инфляции Эго. Юнговская «цельная натура» подталкивала его к таким идеалистическим полетам мысли, которые забавляли и тревожили его старшего наставника Фрейда.

Прошло всего два года после той беседы, тогда болезненно и окончательно разрушилось взаимопонимание между этими двумя мужчинами. Приведенные выше письма дают некоторое представление о том, как высоко было падать им обоим. Основным фактором, который довел их конфликт до точки кипения, было настойчивое желание Юнга включить религиозное и мифопоэтическое измерение в развивающуюся психоаналитическую теорию. Его последние шаги в этом направлении делались со страхом и трепетом в ожидании неодобрения Фрейда и были предприняты в рамках лекций в университете Фордэма в сентябре 1912 г. (Jung, 1912a), когда он пересмотрел теорию либидо. Юнг надеялся, что пересмотр психоанализа изнутри не будет понят как раскол, но обвинения в письмах росли как снежный ком. Фрейд начал обвинять Юнга в отыгрывании отцовского комплекса. Юнг обвинил Фрейда в неврозе. Неизбежный разрыв, наконец, наступил. В январе 1913 г. Фрейд писал: «Я предлагаю полностью отказаться от наших личных отношений. Я ничего не потеряю, нить нашей с Вами эмоциональной связи уже давно истончилась – это отсроченный эффект прошлых разочарований» (McGuire, 1974: 539).

Юнг ответил на открытке: «Я присоединяюсь к Вашему желанию отказаться от наших личных отношений, ибо в дружбе я никогда не растрачиваюсь на кого попало. Вы сами лучше знаете, что этот момент для Вас значит. „Дальше – тишина“» (McGuire, 1974: 540).

Юнг в очередной раз был раздавлен и стал «бездомным». Фрейд был для него важным «трансформационным объектом» (Bollas, 1987: 13–29), а теперь его не стало. Юнг погрузился в глубокую депрессию – его собственное «ночное морское путешествие», или некию[58]. Юнг был заметной фигурой в психоаналитическом движении в течение пяти плодотворных лет и нашел в нем профессиональную сцену для своей «цельной натуры». Он получил известность по всему миру, был президентом психоаналитического движения и воспарил над тем, что позднее он описал как «дух времени» (Jung, 2009). Но сейчас он страдал от насмешек коллег, которые презрительно критиковали его новые идеи и «духовные инновации». Юнг стал изгоем в движении, которое помог инициировать, был изгнан отцом и наставником, которого так ценил. Его жизнь разваливалась на части, и он совершенно утратил ориентиры. Он вернулся к своему одиночеству, к своим личным дневникам (которые он перестал вести в 1902 г.), к одиночеству и покинутости личности № 2, с которыми был слишком хорошо знаком еще мальчиком.

Для Юнга начался период неопределенности и дезориентации. Он с детства смутно помнил эти чувства, поэтому методично исследовал свои детские воспоминания, чтобы попытаться понять свои переживания (Jung, 1963: 173). Тогда он вспомнил о своем тайном ритуале с маленькой фигуркой, изображающей человека. Чтобы сосредоточиться на своем внутреннем поиске, Юнг обратился к некоторым неспешным играм, которыми был занят в детстве на берегу озера, строил деревеньки из камней. Эта игра из детства послужила Юнгу ритуалом входа в оставленную им мифопоэтическую область психе, так знакомую ему в его юности. Мало-помалу он начал понимать фантазии, которые возникали у него внутри. Вечерами он записывал их в черные книги, а затем постепенно переписал их в «Красную книгу».

В октябре 1913 г. Юнг оказался во власти образов своих жестоких видений и снов об апокалиптическом потопе, который обрушился на Европу, неся погибель тысячам и тысячам людей. Он видел реки крови и думал, что сходит с ума. Тогда же были повторяющиеся сновидения о страшным холоде, спускающемся из космоса посреди лета, заморозившем и погубившем всю живую зелень (Jung, 2009: 231). С верой и надеждой каждый вечер он записывал свои сновидения и фантазии, отчаянно пытаясь постичь свою регрессию в глубины бессознательного. Юнг потерял свою душу, и его страх безумия был очень силен. Он определенно замечал признаки приближения психоза в этих апокалиптических видениях.

Вспоминая эти мучительные времена, Юнг однажды сообщил Мирче Элиаде:

Как психиатр я беспокоился, не нахожусь ли я на пути к «созданию шизофрении», как мы тогда выражались… Я как раз готовил лекцию о шизофрении, которую должен был прочитать на съезде в Абердине, и все время говорил себе: «Ведь я же буду говорить о себе! Очень вероятно, что после прочтения этой лекции я сойду с ума». Съезд должен был состояться в июле 1914 года – как раз в тот период, когда я видел себя в трех сновидениях путешествующим по южным морям. 31 июля сразу после лекции я узнал из газет, что началась война. Наконец-то я понял. И когда на следующий день я сошел с корабля в Голландии, не было никого на этом свете счастливее меня. Теперь я был уверен, что шизофрения мне не угрожает. Я понял, что мои мечты и видения пришли из недр коллективного бессознательного. Все, что мне теперь оставалось, – углубить и проверить это открытие. Это я и пытался сделать в течение сорока лет.

(Jung, 1952б: 233–234)

Вывод Юнга в 1914 году, что его внутренний кризис был не только личным, но он также «впитал» в себя насилие из коллективного слоя, готовое разразиться во внешнем мире, кажется одной из тех полуправд, изнанку которых мы найдем ниже, в винникоттовском анализе. С точки зрения сбалансированного, или бинокулярного, видения двух миров (внутреннее/внешнее), этот вывод кажется весьма сомнительным, грандиозным и односторонним. Он похож на избегание эмоционального опустошения и саморазрушительных нападок на себя, возникших после утраты отношений с Фрейдом, и на диссоциацию этих чувств. Юнг так никогда и не осознал, насколько велико было его горе утраты из-за разрыва отношений с Фрейдом, каким мощным был его гнев на него за то, что он подвергался безжалостным гонениям со стороны Фрейда и группы его верных последователей. Эта агрессия наводняла Юнга изнутри, и ее некуда было поместить – у него не было отношений, которые могли бы ее контейнировать. Смещение переживания своей агонии с личного на коллективное принесло Юнгу вздох облегчения, но эта аналитическая «ловкость рук» не избавила его от большой внутренней работы, необходимой для того, чтобы справиться с эмоциональной катастрофой, которая с ним случилась, и с разрушительными «баобабами», заполонившими его внутренний мир.

Эта работа (которая всегда для него внутренняя борьба) началась, когда в 1913 году посреди всей этой агонии он, охваченный ощущением внутренней пустоты и тоски, среди ночи схватился за перо и начал писать:

«Душа моя, душа моя, где же ты?!»

(Jung, 2009: 232)

Слышишь ли ты меня? Я зову тебя… ты здесь? Я вернулся. Я снова здесь… Ты все еще помнишь меня?.. Дай мне руку, моя почти забытая душа! Как мне тепло от радости, что снова вижу тебя… тебя, от которой так долго отрекался. Жизнь вернула меня тебе.

(Jung, 2009: 232)

Я бродил по свету много лет, так долго, что забыл, что у меня была душа, мной владели люди и вещи. [Я удовлетворил все свои амбиции и был во всем счастлив,] но не принадлежал себе. Мне пришлось осознать, что я потерял свою душу.

(Jung, 2009: 233)

Юнг провел много одиноких ночей, исследуя свой мрачный внутренний мир и записывая фантазии и визионерские встречи с архаическими силами, которые возникали на фоне его внутреннего ландшафта. Сначала были только апокалиптические видения и отчаяние. Затем шаг за шагом его усилия были вознаграждены некоторыми позитивными, жизнеутверждающими энергиями иного мира, известного ему ранее как личность № 2. Посреди потока этих возникающих сновидений и фантазий Юнг повстречался с ребенком, в котором распознал образ собственной души. Liber Primus, первая часть Красной книги, начинается и заканчивается изображением ребенка, окруженного сиянием. Юнг спрашивает:

Кто ты, дитя? В моих сновидениях ты представала ребенком и девой. Я не посвящен в твое таинство. Прости меня, если я говорю, как во сне, как пьяный. Ты – Бог? Является ли Бог ребенком или девой? Прости меня за нелепости. Больше никто меня не слышит. Я говорю с тобой спокойно… и ты знаешь, мое сердце искорежено болью, текущей из раны, во тьме которой звучат речи, высмеивающие меня.

(Jung, 2009: 233)

Как странно мне называть тебя ребенком, того, кто все еще держит своей рукой все-бесконечное. Я шел дневным путем, и ты незримо шел со мной. Ты поддержал мою веру, когда я был один и близок к отчаянию. В критические моменты ты всегда помогал мне верить в себя.

(Jung, 2009: 233)

Я должен понять, что отброшенные мной мысли, мои сновидения являются речами моей души. Я должен найти им место в своем сердце и снова и снова раздумывать над ними, как над словами дорогого мне человека. Сновидения – слова души, указывающие путь. Почему бы мне не полюбить свои сновидения, не сделать их мерцающие образы предметом моего ежедневного внимания?

(Jung, 2009: 233)

Дух глубин научил меня тому, что божественное дитя ведет меня по жизни. Из его рук ко мне приходит все неожиданное, все живое. Это дитя – вечный источник моего ощущения юности.

(Jung, 2009: 234)

Я должен был признать и принять, что моя душа – дитя, что мой Бог в моей душе – дитя.

(Jung, 2009: 244)

Мой Бог – дитя, так что [не] удивительно, что дух этого времени во мне яростно подвергает его осмеянию и презрению. Каждый шаг, приближающий меня к душе, вызывает презрительный хохот моих бесов, трусливо наушничающих и приготовляющих яды.

(Jung, 2009: 234)

Несмотря на высмеивание со стороны своих внутренних голосов, а также прежних друзей по психоаналитическому движению, Юнг вернулся к той части себя, которая помогала ему, когда он был еще мальчиком, к своему глубинному, вернее, богоданному я – к своей изначальной невинности и душевной жизни. Благодаря вновь обретенному доверию своему внутреннему миру и своим пациентам, Юнг смог понять, что все мы рождены между двумя мирами, или уровнями реальности, что мы участвуем в жизни обоих миров. С одной стороны, во внешнем мире материальной реальности доминирует «дух времени», с другой стороны, во внутреннем мире, которому присущи духовные реальности, – «дух глубин». Мы берем свое начало в обоих этих пространствах. Мы – граждане двух миров (см. слова Хешеля в эпиграфе к введению).

Кроме того, Юнг стал понимать, что душа – это связка или соединение между этими мирами. И именно благодаря этой идее, что душа проявляется как взаимоотношение двух миров, образ получеловеческого, полубожественного «ребенка», который олицетворял собой душу в его сновидениях, стал столь значимым для Юнга. Юнг вырос в христианской семье, его отец был священником. Однако у него не было веры в иррациональные догмы христианской церкви и в ее духовного аватара – Иисуса Христа. Ребенок родился от девы, от духовного отца и матери – земной женщины? Что за ерунда! – думал Юнг. Но подождите-ка минутку! А что, если этот образ, этот миф о двойственном происхождении является глубинным отображением двух миров, определяющих диалектику души, и персонифицирует соотношение этих миров? А если такой символизм архетипически выражает не буквальную правду об историческом Иисусе, а символическую истину о божественно-человеческой жизни души внутри любого человека? Такое символическое понимание своей христианской основы стало возникать у Юнга по мере того, как он записывал свои фантазии в Красную книгу.

Христианский миф также помог Юнгу в самой трудной части его мрачных блужданий в мире теней. Он осознал, что внутренний ребенок не придет к нему, пока он не примет полного поражения Эго, полной его сокрушенности, его «распятия». Подобно Пилоту в истории Сент-Экзюпери, потерпевшему крушение в пустыне, Юнг потерпел крушение своей психоаналитической карьеры и рухнул в пустыню изоляции и отчаяния. Однако желание Юнга вглядеться в себя и отказаться от своих прежних идентификаций, от всего того, что он ранее знал о своей профессиональной идентичности, привело его Маленького принца вниз, в этот мир. Христианская история помогла ему принести эту жертву. В Красной книге Юнг пишет:

Я увидел смерть Христову и я увидел его муки; я ощущал агонию его умирания, великого умирания. Я увидел нового Бога, ребенка [возникшего в этом страдании]… чья воля проста и лежит вне конфликта… Я должен стать Христом. Я переделываюсь в Христа, я должен выстрадать это. Так течет искупительная кровь. После самопожертвования мое удовольствие изменилось и возвысилось до своего высшего принципа. Любовь явила себя.

(Jung, 2009: 254)

Образ страдающего и умирающего Христа помогал в то время Юнгу в его собственном горе и дал ему знание о том, что он должен выстрадать это добровольно и сознательно. Он переживал истинность утверждения Элен Люк о том, что «по-настоящему страдает невинный, а не виновный» (Luke, 1995: 60). Юнг понял, что Христос – это символ «невинного» человека, кто тем не менее должен выстрадать агонию неопосредованного (то есть травматического) опыта на пути к тому, чтобы полностью стать человеком.

Много позже, в 1937 г. в Нью-Йоркском клубе аналитической психологии Юнг со знанием дела говорил в своем докладе о том, что переживал Христос. В рамках неформальных разговоров после обеда он сказал:

Об окончательном провале свидетельствуют слова, сказанные Христом перед смертью на кресте: «Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?». Если вы хотите понять всю трагичность этих слов, вы должны осознать то, что Христос увидел, что вся его жизнь, которую он искренне посвятил служению истине, пытаясь воплотить высочайшие идеалы, в действительности была чудовищной иллюзией. Вся его жизнь была полностью посвящена этой миссии, он предпринял честную попытку, но… на кресте весь ее смысл был уничтожен. Однако своей беззаветной преданностью он заслужил дар воскресения тела.

Мы все должны делать то, что делал Христос. Мы должны выполнить свою жизненную задачу. Мы должны совершить свои ошибки. Мы должны прожить жизнь так, как сами ее понимаем. Когда мы так живем, тогда Христос становится нам братом, а Бог действительно становится человеком, то есть Бог становится человеком в нас.

(Jung, 1937)

Позже Юнг понимал образ божественного ребенка как символ примирения или «третьей» реальности, возникающей в том случае, если удается выдержать напряжение между противоположностями, то есть как символ трансцендентной функции. Отсюда и «божественность» ребенка, и его трансцендентность. Сознательное страдание приводит Бога вниз, в этот мир, и невинность получает опыт. Это регрессивная часть, сознательная жертва. Но жертва – это не просто утрата, ведущая, как сказал Фрейд, к «заурядному страданию». Сознательное страдание возвышает человека и приближает к аспекту «божественности». Это прогрессивная часть, о которой Пилот узнает от Маленького принца в истории, рассмотренной нами выше. Все прекрасное в этой жизни содержит тайну, нечто невидимое и священное в глубине сердца, то, ради чего стоит жить и умереть, и вот человечек спрятан на чердаке, подсвечники – в саду, а Маленький принц – на другой планете.

Общие контуры биографии Юнга

В предыдущем разделе мы рассмотрели раннее травматическое внутреннее разделение Юнга и медленный постепенный процесс, с помощью которого произошло его исцеление. Большую помощь ему оказали сновидения и внутренняя работа – больше, чем любой другой человек (насколько мы об этом знаем). Как и у всех людей, переживших травмы, его душа была под угрозой уничтожения. Ее нужно было спрятать и сберечь, и его защиты (которые я называю системой самосохранения) сделали это, прибегнув к мощным силам «иного мира», хотя за это пришлось дорого заплатить ощущением отчужденности и одиночества.

Современная теория диссоциации могла бы сказать, что мир, в который удалилась душа/ребенок Юнга, – это область забвения или психическое оцепенение, но это не так. Это был ни с чем не сравнимо прекрасный, а также ужасный и профанный мир, населенный амбивалентными духовными силами. Юнг обнаружил, что если доверять диалогу с этими силами (через сновидения и активное воображение), то постепенно станет ясно, каковы их особые намерения в отношении души. Уделяя внимание своим сновидениям в тот период, Юнг начал понимать, что его «создатель сновидений» хотел бы, чтобы душа/ребенок нашли себе место в «этом» мире, чтобы она воплотилась и исполнила свое двойственное предназначение здесь-и-сейчас, несмотря на сильную боль, страдания и жертвы, которые неизбежны при интеграции двух миров.

Идея, что мы божественны еще до того, как станем людьми, означает, что наше всемогущество (и нарциссизм) должны быть трансформированы реальностью, что идентификация Эго с Самостью должна быть прекращена ради земной телесной жизни. Эти реалии развития объясняют, почему Юнг был так поглощен образом Христа. Христос был невинным (свободным от греха, так как в нем воплотился Бог), и он добровольно принял крестную муку, (чтобы стать человеком) чтобы Эго, идентифицированное с Богом, было разрушено и лишено иллюзий. Он был предан и оставлен Своим Отцом Небесным. Миф говорит, что принимая это добровольно и сознательно, он смог символически найти свой путь к новой жизни (воскресение). Юнг понял, что такая утрата иллюзий была у него впереди – у него и у его героического (раздутого) Эго. Как он писал в Красной книге, он понял, что нет никакой возможности избежать собственного распятия.

Утверждение Юнга в Красной книге (и в частных письмах), что он «должен стать Христом и должен выстрадать его», часто бывало неправильно истолковано некоторыми авторами, такими, например, как Ричард Нолл, который утверждал, что Юнг отождествил себя с Христом и считал себя основателем новой религии (Noll, 1994). Похоже, что Юнг действительно был склонен к маниакальному бегству в инфляцированную риторику в связи со своим религиозным энтузиазмом (см. выше письмо Фрейду), но в то же время он глубоко осознавал свои тенденции к грандиозности.

Следующее письмо делает это совершенно ясным. В 1959 году, почти через 50 лет после того, как было написано его знаменитое «инфляционное» письмо Фрейду о психоанализе как о религии, один из студентов Юнга напомнил ему об этом и процитировал несколько восторженных фрагментов из него. Юнг ответил:

Большое спасибо за цитату из той проклятой переписки. Для меня это, к сожалению, неуничтожимое напоминание о невероятной глупости, которой я был полон в дни своей юности. Путешествие из страны воздушных замков обратно на землю на самом деле длилось долго. В моем случае «путь пилигрима» состоял в необходимом спуске по тысяче лестниц до тех пор, пока я не смог дотянуться рукой до той горстки праха, которой я являюсь.

(Jung, 1973: 19)

От «страны воздушных замков» до «горстки праха, которым я являюсь». Невозможно представить себе более искреннее и смиренное свидетельство утраты иллюзий и дефляции, что пережил Юнг. Мы могли бы добавить, что вместе с этим он также пережил и утрату невинности, что божественный ребенок Юнга – его Маленький принц – пришел на землю и, освободившись от своего инфантильного всемогущества, открылся ему как символический образ искры индивидуальности в каждом человеке. В результате жизнь Юнга, как и Пилота в истории Сент-Экзюпери, обновилась. Юнг был разделен надвое архаичными защитами. Духовный мир пришел к нему на помощь и спас его детскую душу, укутав ее в «покровах мистерии». Но душа еще не осознала себя как функцию отношений между мирами, потому что еще не рискнула своим всемогуществом, предприняв попытку нисхождения в этот мир.

Наконец, Юнг отдал свою эго-идентичность на милость духовному миру и через это «распятие» смог оценить свою человечность, слишком-человеческую реальность как «горстку праха», которой он был. Это привело его к переживанию сильного горя и страданиям, однако вслед за этим появились «пшеничные поля» необычайной красоты и глубины, та промежуточная реальность, что мерцает в жизни внутри и снаружи. Как сказал Джон Таррант (Tarrant, 1998: 49): «Если мы не позволим себе поддаться соблазну существования в этом мире, то пальцам вечности не за что будет нас ухватить». Юнг впал в соблазн существования в этом мире, был разрушен и, наконец, пальцы вечности ухватили его. Его жизнь, какой он нам ее показал со всеми ее страданиями, является прекрасной парадигмой того, что ждет нас на нашем собственном «пути пилигрима».

Комментарии Винникотта к «Воспоминаниям, сновидениям, размышлениям» Юнга

Я обрисовал одиссею Юнга между мирами материи и духа, провел параллели между его страданиями и тем, что изображено в «Маленьком принце», и теперь хотел бы кратко представить знаменитый «обзор» автобиографии Юнга, сделанный Винникоттом, и дать ему оценку. В этом обзоре утверждается, что жизнь Юнга была «случаем восстановления после детской шизофрении» (Winnicott, 1964b: 483), и это наделало много шума в юнгианском мире.

Ренос Пападопулос отметил: «Несмотря на большие усилия [автора] быть объективным и безоценочным, многим юнгианцам [обзор Винникотта] не понравился, и они сочли его оскорбительным или надменным» (Papadopoulos, 1992: 310). Моя собственная точка зрения состоит в том, что, помимо «оскорбительности» или «надменности», есть еще и тот факт, что Винникотт просто не понимает психическую реальность так, как стал, наконец, понимать ее Юнг: с участием субъективно реального, невыразимого, мифопоэтического «второго мира», основанного на коллективных, доличностных и даймонических содержаниях. В отсутствие бинокулярного восприятия двух миров анализ Винникотта редукционистски сводит трансперсональные и коллективные переживания Юнга к всего лишь защитной компенсации или замещению травматических нестыковок в отношениях с матерью, не помогает нашему пониманию и является односторонним.

Принимая во внимание ограниченность анализа Винникотта, Джеффри Мори поднимает вопрос о том, можно ли вообще с точки зрения теории объектных отношений (с ее персоналистическим представлением о бессознательном) адекватно охватить и понять юнговское переживание нематериальности психики и ее коллективных глубин. Он считает винникоттовский диагноз детской шизофрении «несостоятельным» и «ошибочным» (Morey, 2005: 340, 346). Аналогичным образом Дэвид Седжвик фокусируется на главном сновидении Винникотта, приснившемся ему во время его работы над этим обзором. Оно показывает, что у Винникотта были те проблемы с враждебностью, которые он спроецировал на Юнга. Несмотря на усилия Винникотта быть справедливым, он «все-таки проклинает полубезумного Юнга, слегка похваливая» (Sedgwick, 2008: 553), и «безжалостно использует его в своих целях» (Sedgwick, 2008: 554).

Как ни странно, некоторые юнгианские аналитики согласились с выводами редукционистского анализа Винникотта. Так, Джеффри Сатиновер утверждает, что Юнг не переживал скорби по поводу своих утраченных объектов (особенно о Фрейде), так как отвернулся от боли своих утрат, используя некий вид гностической духовности как защиту (Satinover, 1985). Сомневаясь в диагнозе «детской шизофрении», Сатиновер предпочитает считать, что Юнг страдал от «психотической структуры личности» (Satinover, 1985: 64).

Наконец, юнгианский аналитик Уильям Мередит-Оуэн пытается быть справедливым к экстраординарному юнговскому «гению» и его «креативности», с одной стороны, но, с другой стороны, исследует его «патологию». Он соглашается с Винникоттом, что неудачи в период ранней привязанности Юнга к матери оставили его с «пустым и потенциально психотическим ядром» (Meredith-Owen, 2011: 674). Как и Сатиновер, Мередит-Оуэн понимает юнговские мифопоэтические находки в мире его личности № 2 как замещение или компенсацию эмоционально отсутствующей матери как «фрагментированную грудь», закрывающую собой «психическую дыру» (Meredith-Owen, 2011: 688).

В дальнейшем рассмотрении винникоттовского обзора меня в меньшей степени интересует вопрос справедливости по отношению к Юнгу или верности психиатрического диагноза. Для меня гораздо важнее показать, что без бинокулярного видения психологической жизни в целом любой анализ жизни Юнга неизбежно будет односторонним и неполным.

Винникотт (и сочувствующие ему юнгианцы) не понимают и обесценивают юнговское отступление в духовный мир, потому что у них есть основания видеть (точнее, я так думаю), что отчасти это отступление было защитной реакцией на раннюю травму. Я согласен с таким восприятием. Но одно дело – признавать использование духовного мира в защитных целях, а другое – прийти к выводу, что внутренний мир является лишь артефактом защитного процесса, возникающего после ранней травмы в объектных отношениях. Такой редукционизм делает любые трансперсональные психические процессы производной неудачных личных отношений, то есть редуцирует психику до «одного мира» – внешнего. Это также позволяет ловко уйти от вопроса «Что защищают защиты?». Мы уже видели в предыдущих главах, что спасение и защита витального ядра я является «целью» того, что я назвал системой самосохранения.

Я уже говорил, что когда юнговское Эго падало в пропасть, созданную диссоциацией, то оно в итоге очутилось в мире, который уже существовал до того, как принял в себя Эго Юнга – тот мир, который в конечном счете спас его душу. Что, если мы предположим (чисто теоретически), что это мифопоэтическое измерение человеческого опыта является столь же первичным, основополагающим, как и мир отношений матери и младенца, благодаря которому (как правило) происходит трансформация этого мира? Как бы это изменило наше понимание детского опыта? А что, если это «второе пространство» (Milosz) предоставляет человеческой душе (которая не может проделать свой путь к воплощенному существованию в межличностном мире из-за травмы) не только убежище, но и способ возвращения в этот мир с помощью мифопоэтических, культурных, художественных и символических средств? Что, если есть не один, а два пути, которыми мы можем стать здоровыми, творческими личностями в этой жизни? Что, если некоторым из переживших раннюю травму (как Юнг) было дано особое видение этого второго пространства и они смогли использовать его и, в конечном итоге, заново вернуться к полноценной жизни «между мирами»?

Винникотт все-таки признает, что Юнг сумел использовать свои необычные творческие способности, чтобы исцелиться от детского психоза, но потом снисходительно замечает: «Но, конечно, самоисцеление – это не то же самое, что разрешение психоза в анализе» (Winnicott, 1964b: 484). Такое утверждение Винникотта подразумевает нечто очень специфическое в психоаналитическом подходе к работе с пациентами, страдающими от тяжелых ранних травм. Он утверждает, что если травмированный ребенок пережил «разлом», который положил начало действию примитивных защит, то это переживание должно повториться в переносе, и на этот раз внутри сферы всемогущества, и тогда становится возможным новое начало (см.: Winnicott, 1974). Это требует регрессии к ранней детской зависимости, заново разыгранной в переносе. Согласно Винникотту, если регрессия будет недостаточно глубока, то результатом будет лишь «частичное лечение» с сохранением основной психотической структуры личности. Мы увидим, соответствует ли ранняя жизнь Юнга этому описанию.

Многое из юнговского описания своего разделенного я вменяет в заслугу «Божьему миру» спасение его жизни. Очевидно, что Винникотту было трудно принять это описание таким, как оно есть, и он был склонен все это обесценивать. В области психоанализа такой уклон существовал всегда, начиная с Фрейда с его легендарной нетерпимостью к мистическим переживаниям и всему, что связано с «оккультизмом». Классическое описание отношения Фрейда к этим состояниям мы найдем в его дружеской переписке с Роменом Ролланом, с которым они обсуждали фрейдовскую редукцию любых мистических или религиозных чувств до инфантильной иллюзии. Ссылаясь на свою переписку с Ролланом в работе «Неудовлетворенность культурой», Фрейд поясняет:

Мой друг… сожалеет, что я не отдал должное истинному источнику религиозности. Им является особое чувство, которое самого его обычно не покидает, которое он обнаружил у многих других и может предположить у миллионов. Чувство, которое он назвал бы ощущением «вечности», чувством чего-то безмерного, безграничного, словно «океанического». Это мнение моего уважаемого друга… доставило мне немалые трудности. У себя самого я не могу обнаружить такого «океанического» чувства… Если я правильно понял моего друга… речь идет о чувстве неразрывной связи, принадлежности ко всему внешнему миру.

(Freud, 1930: 64–66)

Фрейд описывает доступность мистического опыта для своего друга и признает, что у него такого чувства нет[59]. Напротив, автобиография Юнга наполнена таким опытом, и вряд ли Винникотт мог больше, чем Фрейд, понять их спасительное значение для души. Винникотт был полностью идентифицирован с диадой «мать – младенец» как основой всего развития личности. Это был его нуминозный образ – именно в нем для Винникотта заключалось таинство. Он не мог даже представить себе, что некие содержания «вне» этих личных отношений могут войти в психику и стать ресурсом в развивающейся жизни ребенка. Такие слова, как «архетипический» или «трансперсональный», которые он слышал от своего друга Майкла Фордэма в Британском медицинском обществе, лишь досаждали Винникотту многие годы. Создается впечатление, что такая лексика раздражала его.

Выступая на симпозиуме, посвященном контрпереносу, он недовольно высказался:

…некоторые из [юнгианских] терминов… не имеют для меня никакой ценности. Я имею в виду: трансперсональное, трансперсональное бессознательное, трансперсональный аналитический идеал, архетипическое, контрсексуальные компоненты психики, анимус и анима, конъюнкция анимуса и анимы. Я не смог бы общаться на этом языке.

(Winnicott, 1960b: 159)

Такое категоричное отвержение понятий, которые описывают доличностные глубины психики, таинственные смыслы, мифопоэтические аффекты и образные структуры, прекращает на корню любую беседу, и неудивительно, что было немало недоразумений между современным психоанализом и юнгианской мыслью.

Утверждения Винникотта о психопатологии Юнга

Что же Винникотт утверждает в своем противоречивом обзоре? Есть три основные области, которым он уделяет внимание: (1) предполагаемая неудача Юнга в достижении «цельного статуса» и, следовательно, «места для его бессознательного»; (2) относительно тщетный поиск Юнга, продолжавшийся всю его жизнь, того я, которое «знает»; и наконец, (3) психотические защиты Юнга (диссоциация вместо вытеснения) и их трагическое влияние на его жизнь.

Неудача Юнга в достижении целостности

Винникотт считает, что ранняя (в младенчестве) и тяжелая травма Юнга привела к расщеплению его личности. Он приходит к выводу, что история Юнга указывает на примитивные диссоциативные защиты, которые действовали против невыносимой психической боли, сопровождающей чувство оставленности его депрессивной матерью. Вместо психосоматического вселения (цельный статус) это расщепление привело к психосоматическим симптомам, таким, как первазивная экзема (Jung, 1963: 8). Юнг сообщает, что она возникла в то время, когда ему было три года, а его родители жили раздельно и мать находилась на лечении в психиатрической больнице.

Другое значение, которое Винникотт вкладывал в выражение «цельный статус», сводилось к кляйнианской идее проработки примитивной любви и ненависти к первичным объектам. Винникотта беспокоило отсутствие в записях Юнга о своих ранних годах упоминания о конфликтах: связанных с влечениями и с объектными отношениями. Например, он не заметил чего-либо, что свидетельствовало бы об агрессии к матери или отцу и последующем возмещении ущерба:

Юнг раскрывает тему своей ненависти к отцу удивительным образом, через идею… что Бог испражнился… на собор. Мы и не ожидали, что Юнг почувствовал, что Бог – это проекция его собственного инфантильного всемогущества, а дефекация – проекция собственной ненависти к отцу… Но мы также не обнаружили в материале, предоставленном нам Юнгом, что за образами деструкции следуют чувство вины и затем – тема воссоздания. Видимо, то, что было вытеснено… было примитивной агрессией [до которой] очень трудно добраться, когда о младенце заботится мать, находящаяся в клинической депрессии.

(Winnicott, 1964b: 489–490)

По теории Винникотта, пройти через такой конфликт с матерью или отцом означает стать «цельной» личностью – такой, в которой любовь и ненависть могут быть направлены на один и тот же объект. Это также создает внутреннее «пространство» для (вытесненного) бессознательного.

Каким бы ни был Фрейд, он был цельной личностью, в нем было пространство для его бессознательного. Юнг был другим. Расщепленная личность не может иметь бессознательное, потому что для него внутри нет места. Как и наши чудаковатые больные шизофренией (хотя он не был таким), Юнг знал истины, которые недоступны большинству мужчин и женщин. Но он потратил всю свою жизнь на поиск места, куда мог бы поместить свою внутреннюю психическую реальность, [стремясь стать] цельным и научиться скрывать тайны, и не остаться расщепленной личностью, в которой нет места, чтобы что-нибудь скрыть.

(Winnicott, 1964b: 487–488,)

Юнговский бесконечный бесплодный поиск целостного я

Кажется, что Винникотт считает, что Юнг провел всю свою жизнь в поисках связного и согласованного я, в поисках способа почувствовать себя реальным, то есть того, что «цельные личности» обычно не делают. Похоже, что Винникотт выступает как цельная личность, когда говорит: «Тем, кто является здоровой цельной личностью, действительно трудно достичь эмпатии с теми, кому разделенное я создает постоянные неприятности» (Winnicott, 1964b: 491–492).

В заключительном широком жесте отвержения Винникотт полагает:

В конце концов Юнг добрался до центра своего я… это, кажется, удовлетворило его, но все же этот путь завел его в некий тупик… В любом случае он был поглощен символом мандалы, которая, с моей точки зрения, является защитной конструкцией, защитой от той спонтанности, которая соседствует с деструкцией. Мандала – это поистине ужасающая вещь для меня… это обсессивное бегство от дезинтеграции. Юнговское описание своих последних десятилетий, проведенных в поисках своего центра, как мне кажется, получилось описанием медленного и наводящего тоску угасания амбициозного проекта, которым была его жизнь. Центр я – это довольно бесполезная концепция.

(Winnicott, 1964b: 491)

Расщепляющие защиты Юнга

Винникотт делает вывод на основе предоставленных Юнгом сведениях о его разделенном я – о своих личностях № 1 и № 2, о детских страхах и кошмарах, а также о напряженности в браке его родителей, в том числе депрессии и госпитализации матери, когда он был еще в раннем возрасте, – что Юнгу «угрожала дезинтеграция Эго (деперсонализация), противоположно направленная процессам созревания» и что «его защиты выразились в расщеплении личности [с диссоциацией]» (Winnicott, 1964b: 485).

Короче говоря:

Юнг, описывая себя, преподносит нам картину детской шизофрении, и в то же время его личность демонстрирует силу такого рода, которая позволила ему излечить себя [с помощью кропотливой работы написания автобиографии]… К возрасту 4 лет у Юнга сформировалось психотическое расстройство и защиты, которые верно служили ему в течение всей жизни; примечательно, что, в конце концов, он смог очень глубоко понять собственный психоз, как он пишет в этой автобиографии. Именно в области психоза, а не психоневроза, что мы могли бы ожидать, он находит средство самоисцеления. Юнг дает нам пример этого, но, конечно, самоисцеление – это не то же самое, что разрешение расстройства в анализе.

(Winnicott, 1989: 483–84)

Винникотт, кажется, понял, что в течение своей жизни Юнг проделал работу по исследованию защитной организации своей личности, отчасти благодаря которой он обрел исцеление своей расщепленной психики:

Я считаю, что жизнь Юнга показала, что психотическое заболевание может не только доставить человеку массу неприятностей, но и подтолкнуть его к исключительным достижениям. Он, конечно, высветил проблему, общую для всех людей, в том смысле, что существуют всеобщие защиты от чего-то невыносимого, что можно назвать психотическими страхами.

(Winnicott, 1989: 492)

Последнее замечание об универсальных защитах является интересным, и мы вернемся к этому ниже.

Оценка интерпретаций Винникотта

Как нам отнестись ко всем этим интерпретациям в основном негативного характера? Как они могут быть соотнесены с вышеприведенными описаниями Юнга самого себя и своей борьбы «между мирами» в его автобиографии? Я рассмотрю некоторые критические высказывания Винникотта по порядку.

Первое утверждение Винникотта: Юнг не смог достичь «цельного статуса»

Винникотт хочет подчеркнуть, что раннее расщепление и диссоциация Юнга привели к пожизненному состоянию глубоко разделенного я. Безусловно, в автобиографии засвидетельствовано разделенное я, но Юнг, очевидно, хорошо знал обе части своего внутреннего разделенного состояния, детально и ярко описывая личности № 1 и № 2. Это не примитивная диссоциация, обнаруживаемая при ранних травмах, с барьерами амнезии между дискретными, сегментированными состояниями я, ведущая к аннигиляции способности к символизации, поэтому предположения Винникотта о психотических уровнях диссоциации, видимо, бьют мимо цели.

В поддержку этой позиции также важно отметить, что ранние тревоги Юнга из-за угрозы окончательного разрыва между родителями, а также недоверие к своей матери, которая пребыла в то время, когда ему шел четвертый год, в депрессии, – едва ли можно назвать ранними травмами периода младенчества. Похоже, Винникотт считает, что мать Юнга была в депрессии и в период его младенчества, но в автобиографии этому нет никаких свидетельств. Депрессия овладела ею несколькими годами позже. Следовательно, интерпретации Винникотта избыточны, выходят далеко за пределы имеющихся данных и поэтому выглядят шаблонными и противоречащими этим данным.

Например, несколько самых ранних воспоминаний Юнга касаются красоты и счастья, а не страха или тревоги. Юнг сообщает об одном таком воспоминании:

Одно воспоминание приходит мне на ум, которое, пожалуй, является самым ранним в моей жизни, и на самом деле это довольно туманное впечатление. Я лежу в коляске, в тени дерева. Стоит прекрасный, теплый летний день. Голубое небо, золотой солнечный свет пробивается через зеленую крону. Верх коляски был поднят. Я только что проснулся в славной красоте этого дня и ощущал неописуемое благополучие.

(Jung, 1963: 6)

Вряд ли это можно считать описанием состояния нарушенной или расщепленной детской психики, скорее, оно говорит в пользу предположения о надежной ранней привязанности и, вероятно, о достаточно хорошем начале отношений с матерью, когда Юнг пребывал во младенчестве. Дети, у которых не было такой надежной ранней привязанности, едва ли сообщат в своих первых воспоминаниях о «неописуемом благополучии» в природе. И все же педиатр Винникотт не может с этим согласиться. Он признает эти ранние воспоминания о красоте и счастье, но затем говорит:

Должна быть оборотная сторона такого рода опыта переживания позитивных чувств, которую, в конце концов, мы должны попытаться обнаружить. Это, вероятно, окажется нарушением интеграционных тенденций, то есть реакцией на материнские неудачи из-за ее собственной болезни.

(Winnicott, 1964b: 484)

И еще:

Существуют данные о раннем внешнем факторе, а именно о материнской депрессии, которая сказалась на его детстве и добавила негативные качества к позитивным, которые он проецировал на ландшафт, вещи и мир. Его самое раннее воспоминание – не о его матери.

(Winnicott, 1964b: 485; курсив мой. – Д. К.)

Претензия Винникотта к Юнгу, что его самое раннее воспоминание было «не о его матери» является почти забавной карикатурой на тотальную поглощенность Винникотта диадой «мать – младенец», исключающей любые другие источники внутренней жизни ребенка. Это демонстрирует нам его предвзятость и ограниченность рамками теории объектных отношений, видение «одним глазом» и то, как он накладывает шаблонные интерпретации на реальный опыт Юнга. Ведь в данном случае мы располагаем объективным свидетельством о самых ранних воспоминаниях Юнга, в котором есть и чувство «неописуемого благополучия», и ощущение великолепной красоты, «непостижимого удовольствия», «несравненного великолепия» (Jung, 1963: 7) – все то, что позже Юнг отнесет к свойствам «Божьего мира». Винникотт редуцирует все это до артефактов неудачного посредничества его (якобы тогда депрессивной) матери.

Второй источник, из которого Винникотт черпает доказательства того, что Юнгу не удалось достичь «цельного статуса», представляет собой полное отсутствие явного выражения амбивалентных чувств Юнга, особенно гнева по отношению к его родителям. (В кляйнианской парадигме любовь и ненависть по отношению к одному и тому же объекту приводят к попыткам восстановить объект, компенсировать ущерб и, наконец, к константности объекта, депрессивной позиции и, следовательно, к «цельному статусу».) Действительно, в автобиографии нет четкого описания амбивалентных чувств Юнга по отношению к его родителям, однако они подразумеваются. Примером может служить его вполне очевидное недоверие к своей матери после ее долгого отсутствия в семье, его разочарование пустой и пресной демонстративной религиозностью отца и т. д. Определенно в детских играх Юнга проявлено много агрессии, например, когда он в раннем возрасте строил башни из кирпичиков, а затем «с восторгом их разрушал», имитируя землетрясение (Jung, 1963: 33). Такие проявления невыразимых аффектов в игре ребенка с яркой внутренней жизнью не кажутся нам необычными в европейской семейной жизни XIX века и, конечно, не свидетельствуют о «недостижении цельного статуса» и не демонстрируют «детскую шизофрению».

Винникотт хочет сказать, что примитивная агрессия Юнга была вытеснена и не могла быть проработана в его объектных отношениях (особенно с его депрессивной матерью) – следовательно, это проявилось в странных подростковых фантазиях о Боге, испражняющемся на собор. По моему опыту, в этом предположении Винникотта есть доля правды, несмотря на факт, подчеркнутый Седжвиком (Sedgwick, 2008) и Мередит-Оуэном (Meredith-Owen, 2011), что сам Винникотт мальчиком страдал от той же проблемы. В нем было много гнева на свою депрессивную мать и, следовательно, он был склонен везде «видеть» эту констелляцию.

С моей точки зрения, в предположении Винникотта верным является то, что у Юнга никогда не было возможности проработать свою выраженную агрессию в отношениях со значимыми внешними объектами (можно было бы спросить, «а у кого была такая возможность?»). После неудачи с родителями Юнга ждала такая же неудача в отношениях с Фрейдом, как на это указывает их переписка, упомянутая выше. Юнг действительно пытался выразить свой искренний сильный гнев в отношении патернализма Фрейда. Фрейд же посчитал, что это «слишком» и сердито прервал дружбу, а потом уничижал Юнга в письме Абрахаму, называя его «безумцем, святошей и брутальным» (Homans, 1989: 40).

Как я уже отмечал в главе 3, Юнг так и не отвел значимого места для гнева и агрессии в своей теории развития личности, и это (наряду с недостаточным пониманием примитивных защит) привело к печальным последствиям в сфере аналитической психологии. Как и в случае многих других его трудностей в «этом мире», Юнг постепенно прорабатывал свой гнев в альтернативном внутреннем мире, представленном его ярким мифопоэтическим воображением. Например, он обнаружил в ветхозаветном Яхве образец садистической ярости (возможно, своей собственной?) и садистического жестокого обращения и патриархального гнева со стороны Другого (возможно, Фрейда?). В «Ответе Иову» он показал, что мужественный отказ Иова расщепить объект на хороший и плохой привел к целительному восстановлению отношений с объектом и наконец к гуманизации примитивного всемогущества Яхве. После того как он осознает зло в себе, он в конце концов соглашается «спуститься» и воплотиться в этом мире. До определенного момента такая мифопоэтическая проработка примитивной агрессии в творческих текстах, видимо, была для Юнга эффективной – может быть, не такой эффективной, как межличностное разрешение в переносе. Но так ли уж часто перенос приводит к полной проработке негативного аффекта? По моему опыту, редко. Теперь-то мы знаем о том, что Винникотт сам страшился своего гнева и не имел возможности выразить свои негативные чувства в своих (трагически неудачных) аналитических отношениях с Масудом Каном, принявшим характер бессознательного сговора (см.: Slochower, 2011). Это побуждает нас к сдержанному отношению к таким радикальным заявлениям: «Конечно, самоисцеление – это не то же самое, что разрешение расстройства в анализе» (Winnicott, 1964b: 484). Работа Юнга над собой демонстрирует, каким образом творческая личность может использовать «активное воображение» в отношениях с мифопоэтическими реалиями внутреннего мира, чтобы создать пространство для внутреннего разрешения проблемы, по крайней мере частичного, даже не имея возможности воспользоваться преимуществами аналитической психотерапии.

К претензии Винникотта, что за всю свою жизнь Юнг не достиг «цельного статуса», даже после того, как написал свою автобиографию (!), примыкает идея, что у человека с диссоциативными защитами, как у Юнга, «нет пространства для бессознательного». Здесь Винникотт повторяет фрейдовское понимание бессознательного лишь как хранилища вытесненных личных содержаний. Иными словами, ничего не может появиться во внутреннем мире, чего вначале не было снаружи. С этой точки зрения, вытесненное содержание может быть «скрыто» в бессознательном, в то время как диссоциированное содержание неизвестно даже сновидцу и предположительно остается несформулированным и «потерянным» где-то в области забвения, наподобие бета-элементов Биона.

Это, конечно, совершенно не соответствует описанию жизненного опыта Юнга. Он очень глубоко осознавал свои скрытые мысли, пугающие сновидения, личные тайны, приватные ритуалы типа вырезания человечка и т. д. Ничто из этого не подвергалось «примитивной» диссоциации, и сказать, что у Юнга не было «пространства», где он мог бы скрывать тайные психические содержания, в лучшем случае кажется надуманным, в худшем – полностью искажает данные, представленные в автобиографии.

Возможно, что защиты Юнга были в большей степени диссоциативными, чем у Фрейда, и это открыло ему больше коллективных, чем личных, слоев бессознательного. Конечно, в опыте Фрейда не было ничего подобного тому, что было у Юнга в течение многих лет работы в психиатрической больнице Бургхельцли. Там было много сильно диссоциированных пациентов, таких, как «Лунная леди» с ее причудливыми архетипическими фантазиями (см.: Kalsched, 1996: 72–76). С другой стороны, неприемлемо считать, что коллективные слои психики доступны только тем, у кого есть примитивные диссоциативные защиты. Это просто не верно.

Есть немало людей – и Юнг, видимо, был одним из них, – у которых есть фантазийная жизнь с мифопоэтическим уклоном, большая любознательность и чувствительность к загадкам природы и нуминозному измерению внутреннего и внешнего опыта. Это описание подходит мистикам во всем мире, и смешно полагать, что ни один из них не достиг «цельного статуса». Когда Винникотт сказал, что у Юнга не было «пространства» для бессознательного, то косвенно признал, что сам не обладает таким «пространством» для коллективного бессознательного в своем личном опыте или в своей теории и поэтому может понять такого человека, как Юнг, лишь через призму патологии. Это сильно ограничивало теорию объектных отношений в целом и помешало Винникотту в понимании подлинных глубин человеческой личности (юнговской, в частности).

С другой стороны, Винникотт заметил, что материал, который он нашел в автобиографии Юнга, «оторван от влечений и объектных отношений» (Winnicott, 1964b: 488). В этом находит свое отражение общая претензия к Юнгу и к юнгианской теории и практике. Это отчасти верно. По моему опыту, эта проблема часто приводит к тенденции юнгианцев слишком быстро смещаться от личного или от телесно пережитого аффекта к «голове», то есть к трансперсональному или коллективному материалу. Примером может послужить юнговская интерпретация собственного сновидения, что подземный фаллос – это «хтоническое божество» без упоминаний о других возможностях, например, о собственном запретном сексуальном возбуждении.

Мы заметили эту же тенденцию в юнговской интерпретации собственных видений о насилии в 1913 г. Вместо рефлексии того, что видения могут касаться собственной агрессии по отношению к Фрейду и его атакующим ученикам или агрессии, обращенной на себя, когда его расщепленная психика нападала на свою уязвимую часть, он объяснил свои мучительные видения как предвосхищающее «знание» о коллективном насилии в связи с началом Первой мировой войны в Европе. Похоже, что и на этот раз случилась психическая «пробуксовка», которая, к сожалению, происходила с ним в жизни неоднократно. Среди прочего, это подтверждает крайнюю точку зрения Питера Хоманса, что ни Юнгу, ни Фрейду не удалось проработать утрату после разрыва их отношений, но каждый из них по-своему защищался от этой невыносимой боли (Homans, 1989). Такая двойная неудача частично объясняет существующие с тех пор идеологические пререкания и поляризацию в психоаналитическом движении.

Второе утверждение Винникотта: бесплодные поиски Юнгом своего я

Похоже, что здесь непонимание Винникоттом Юнга возникает в связи с терминологической путаницей. «Я» (self) в теории объектных отношений и «Самость» (Self) в теории Юнга – это совершенно разные понятия (принадлежащие разным мирам). Первое более или менее совпадает с термином «Эго», а второе представляет собой «Другого» по отношению к Эго в коллективном бессознательном. Винникотт (Winnicott, 1964b: 491) полагает, что всю свою жизнь Юнг искал центр своего «я» («довольно бесполезная концепция») и это завело его в тупик, то есть в мандалу, которая является не более чем «обсессивным бегством от дезинтеграции» (Winnicott, 1989: 491).

Как уже было сказано выше, интроспекция и фантазии Юнга раскрыли для него таинственные силы и познакомили с «присутствиями», обитающими в глубинах бессознательного. Он пришел к убеждению, что его предвосхищающие и странные сновидения исходят из того же источника. Его желание знать, кто является автором сновидений, о котором неоднократно упоминается в автобиографии, было инициировано тем же самым удивлением перед чем-то чудесным, которое поразило Джеймса Гротштейна (Grotstein, 2000), когда ему, студенту-медику, приснилось его главное нуминозное сновидение и он задался вопросом, что за таинственный разум его создал. Его «ответ» удивительно похож на юнговский (см. главу 6).

По мере того как опыт Юнга в области сновидений углублялся, участились его встречи с персонификациями центрального архетипа, который, похоже, функционировал в бессознательном как не-субъектный партнер. Часто в суждениях этого не-субъектного партнера сквозил сверхъестественный разум. Казалось, что он может увидеть целиком сразу всю картину жизни человека, а иногда это был разговор с каким-то мудрым вещим голосом. Юнг назвал Самостью такой организующий и направляющий центр в бессознательном. Он считал, что Самость – это «создатель сновидений» в психе. Часто мнение этого «создателя сновидений» о его собственной жизни отличалось необычайной проницательностью. Нередко он брал на себя руководство или становился в оппозицию, компенсируя таким образом одностороннюю сознательную установку. Это было, как будто Самость «видела» нас в более широкой перспективе, а затем посылала бы в наши сновидения кое-что из картины, которая раскрывалась перед ней.

Позже, когда Юнг открыл для себя алхимию, он наткнулся на высказывания, которые помогли ему постичь необыкновенный разум бессознательного. Например, в трудах старого алхимика Герхарда Дорна, последователя Парацельса, он обнаружил идею, что самопознание исходит не от Эго, а от «искры божественного света», которая начинает мерцать для нас во тьме, если мы освободили свой ум и заглянули внутрь с правильной установкой. Парацельс говорил, что на самом деле можно узнать об этом внутреннем свете с помощью своих сновидений. «Когда свет природный не может говорить силою слова, он строит формы сновидений» (цит. по: von Franz, 1991: 7).

Парацельс задавал тот же вопрос, что и Юнг: «Откуда приходит к нам этот свет и мудрость?». Его мистический ответ: «Они в нас, но не наши, но от Того, Кому они принадлежат, Кто соизволит сделать нас местом их обитания. Он внедрил этот свет в нас, так что мы можем видеть в его свете… свет. Так что истину следует искать не в себе, но в образе Божием, который внутри нас» (von Franz, 1991: 7).

Это тот самый центр, который искал Юнг, которому мандала служит универсальным религиозным символом, как позже он понял в ходе своих кросс-культурных исследований. Именно поэтому Юнг был так очарован им. К сожалению, без такого мифопоэтического понимания или опыта было и остается невозможным построить мост через пропасть, разделяющую восприятие Винникотта и реальность Юнга.

Третье утверждение Винникотта: расщепляющие защиты Юнга и его разделенное я

Я считаю: Винникотт верно понял, что Юнг прибегал к диссоциативным защитам, чтобы справиться со своим невыносимым детским опытом. Но, как я уже говорил, диссоциация Юнга была не примитивного типа, которую мы очень часто наблюдаем при ранней травме. Диссоциация Юнга не соответствует определению Бромберга «патологической диссоциации» (Bromberg, 1998), а также тому, что Штерн назвал «диссоциацией в узком смысле» (Stern, 1997). Среди прочего, Юнг осознавал переключение между состояниями я, вызванными диссоциацией, чего, по моему опыту, никогда не бывает при более тяжелых формах диссоциации, таких, как расстройство дисоциированной идентичности (РДИ).

Когда Юнг описывает свою диссоциацию (см. выше описание того, как «закрылась звуконепроницаемая дверь в шумную комнату»), его сознание наблюдает за тем, что с ним происходит. Да, это одна из форм диссоциации, но не в «психотической» пропорции, как утверждает Винникотт. Напротив, диссоциация открыла Юнгу мир личности № 2 со всей его преждевременной рациональностью и мифопоэтической мудростью. Как мы уже видели в предыдущих главах, такое преждевременно зрелое я, видимо, обладает доступом к определенным необычайным силам бессознательного. Юнг пришел к убеждению, что эти силы исходят из коллективного слоя психики. Функционируя в качестве системы самосохранения, эти силы ткут фантазии вокруг Эго, находящегося под давлением травмы, благодаря чему некая часть истинного я избегает уничтожения. Видимо, они способны насылать чары и вводить фрагментированное Эго в травматический транс. Этот слой бессознательного полон мифопоэтических обитателей и сверхъестественных присутствий. Эти образы создают «сеть», которая улавливает травмированное Эго. Но эти образы и аффекты обладают внутренней связностью, даже центрирующим их «разумом», и сами по себе не означают психоз.

Даже Винникотт приближается к такому признанию, когда он говорит:

Юнг… высветил проблемы, общие для всех людей, утверждая, что есть всеобщие защиты от невыносимого или от того, что можно было бы назвать психотическими страхами. Естественно, [содержание этих защит]… в конечном итоге было признано тесно связанным с универсальными темами в антропологическом знании.

(Winnicott, 1989: 488, 492)

Признание Винникотта, что потребность в защите является универсальной для человеческой жизни, потому что все люди сталкиваются с невыносимыми страхами и тревогой, – это трещина в стройной диагностической конструкции, предлагающей критерии для различения «расщепленных личностей» и тех, кто достиг «цельного статуса». Если эта проблема есть у всех людей, то, возможно, существует целый спектр неудач в отношениях с окружением, после которых любой человек остается более или менее разделенным, более или менее защищающимся (диссоциированным), и при этом более или менее цельным. У здорового человека задачу регуляции аффектов, их опосредования и экспрессии берет на себя Эго. У менее здорового (травмированного) человека в игру вступает второй «мир» (активированный в защитных целях), и тогда глубинная «мудрость» этой защитной системы регулирует аффекты и их экспрессию. Как мы видели, такое самоисцеление является лишь частичным решением.

Предположение Винникотта, что Юнг обнаружил «универсальные темы в антропологическом знании», поскольку исследовал общие для всех людей защиты психики и их символизм, очень сильно приближает Винникотта к пониманию реальности мифопоэтической функции бессознательного и его очевидных архетипических структур. В (бессознательном) символическом процессе может присутствовать мудрость, способная видеть большую целостность жизни человека и показать Эго эту целостность, если это нужно для выживания, и эта идея предполагает не один, а «два мира».

Краткие итоги и выводы

Таким образом, с учетом ориентации Винникотта на теорию объектных отношений его обзор юнговской автобиографии дает нам сомнительную – даже неубедительную – картину травмы в целом и травмы Юнга в частности. По Винникотту, если подстройка и эмпатическая отзывчивость матери в период младенчества ее ребенка не является «достаточно хорошей», то эти неудачи не позволяют сохранить то, что он называет сферой всемогущества. Тогда переживания ребенка становятся невыносимыми или «невыразимыми в словах» и представляют собой не что иное, как безумие. Такое безумие является психотическим заболеванием, которое Винникотт приписывает Юнгу, буквально имея в виду нервный срыв, произошедший в детской психике Юнга. Этот срыв не мог остаться в памяти; это переживание стало (с помощью примитивных защит) центром формирования ложного я, он стал в чем-то подобен дереву, которое растет с дуплом, оставшемся в стволе после удара молнии. Мередит-Оуэн (Meredith-Owen, 2011: 677) описывает предполагаемую пустую сердцевину как юнговский «пустой психоз» (blank psychosis), возникший после примитивной «катастрофы» в ранних отношениях Юнга с матерью.

Это обескураживающая и ужасная история о последствиях ранней травмы является верной лишь отчасти (лишь для некоторых жертв ранней травмы). Это не вся история и определенно не точная история юнговского детства. Диссоциация Юнга, по всей видимости, произошла позже, не в младенчестве и была мягче, чем то, как это бывает при тяжелой ранней травме. Диссоциация Юнга привела к я, разделенному надвое, но благодаря этому он смог обнаружить внутри своей психе «питательные элементы», которые «осажденное» травмой Эго смогло получить через внутренний мир с его мифопоэтическими сокровищами. Благодаря своему врожденному гению и своей креативности, Юнг смог использовать этот второй мир реальности как посредника для того, чтобы справиться со своей тревогой, которая не была опосредована в его интерперсональном окружении. Это не стало окончательным решением проблемы, но и отношения матери и младенца не были идеальными, если они вообще такими бывают. Однако открытие Юнгом своего второго мира реальности позволило ему изнутри поддерживать центральное ядро своего я до тех пор, пока он смог вернуться в «этот мир» с помощью более поздних отношений, наполненных любовью. В конечном итоге он проработал отношения между своими внутренними стремлениями и внешними ограничениями. Они стали для него удовлетворяющими, что позволило ему себя реализовать.

Винникотт и его юнгианские последователи, такие, как Сатиновер и Мередит-Оуэн, настаивают на одном мире (только внешний мир объектных отношений), поэтому им приходится обесценивать мифопоэтические и имагинальные находки Юнга до всего лишь патологического аспекта семейной драмы или до невыносимых превратностей объектных отношений. Одновременно все они сдержанно признают значение юнговской «креативности» или «блистательности». Итак, мы видели, что подход Винникотта к толкованию экстатического удовольствия трехлетнего Юнга от солнечного света, пробивающегося сквозь листву деревьев, является редукционистским и он находит в этом переживании лишь защитную конструкцию, заслоняющую Юнга от чего-то негативного, то есть от его травматического опыта с депрессивной матерью. С точки зрения Винникотта, согласно которой есть лишь один мир, трагичным было то, что в воспоминаниях Юнга «самое раннее воспоминание было не о матери» – оно, по определению, должно было быть именно о ней. Аналогичным образом Сатиновер (Satinover, 1985) редуцирует интересную и перспективную юнговскую интерпретацию своего знаменитого сновидения о Зигфриде (Jung, 1963: 180) до всего лишь защитного экрана, отгораживающего его от «желания» убить Зигмунда (Фрейда). Мередит-Оуэн также полагает, что личное удовольствие Юнга от жизни в Боллингенской башне, где ему нравилось выращивать овощи и фрукты и готовить себе еду, «явно выражает его хронически неудовлетворенную потребность объединить питающие и беспощадные аспекты материнской груди» (Meredith-Owen, 2011: 686).

Все эти попытки так интерпретировать оказываются безнадежно плоскими, потому что они упускают бинокулярное (внутреннее/внешнее) видение, которое существенно для понимания Юнга или любого другого индивида с подобной внутренней динамикой. Мы «подвешены» между двумя мирами: один – личный и материальный, другой – безличный (коллективный) и духовный. Это не только условие существования человека, но и источник человеческих проблем. Полная история нашей потенциальной глубинной целостности требует, чтобы мы одновременно смотрели обоими «глазами».

Глава 9. Разъединение и воссоединение

Размышления о работе с воплощенным сновидением в свете сказки братьев Гримм «Девушка-безручка»

Этот бутон

дороже всего,

даже того, что не цветет,

то, что цветет изнутри, благословенно;

но иногда необходимо

напомнить ему о его красоте,

дотронуться рукой до кромки

цветка

и напомнить ему словом и жестом, что он так красив,

и снова он зацветет изнутри, благословенно.

(Galway Kinnell, St Francis and the Sow, 1993)

Введение

В этой главе мы рассмотрим конкретный случай работы с пациенткой в свете популярной сказки братьев Гримм «Девушка-безручка». Этот случай, как и амплифицирующая его сказка, показывает, что ранняя эмоциональная травма может «заморозить бутон» жизни человека, остановить его развитие, не позволить ему зацвести. При этом внутри происходит процесс разъединения и отрицания, известный как диссоциация. Диссоциативные защиты начинают доминировать и подчиняют себе внутренний мир, но когда-то становится необходимым, как говорит Киннел в эпиграфе, «напомнить ему… что он так красив, и снова он зацветет изнутри, благословенно».

Такое «напоминание» или «обучение заново» является более сложным процессом, чем просто «исцеление ответной любовью». В психоаналитическом процессе это означает следовать за нарративом пациента о своей жизни туда, где для его жизненной истории еще не найдены слова, где первоначальное развитие «красоты» человеческой жизни было прервано болью и где боли было слишком много для ребенка, чтобы он мог ее выдержать. Такая боль является триггером примитивных психологических защит, которые, в свою очередь, создают разрывы, или дефекты (Balint, 1979), в ландшафте развивающейся эмоциональной и ментальной жизни пациента. Эти разрывы препятствуют «цветению изнутри», раскрытию истинного потенциала пациента – «бутона», который мы также можем понимать как символ нерушимого личностного духа или души. Чтобы этот бутон «снова зацвел изнутри», разрывы в жизненном нарративе пациента, появившиеся в результате разрушительной диссоциации, могут быть заполнены в том случае, если страдание станет для пациента личным переживанием. Совместное путешествие в преисподнюю истории пациента, подобное странствию по кругам ада Данте и Вергилия (глава 3), является неизбежным. Такой путь требует особого внимания к бессознательному и к телу, ведь именно там многие травматические воспоминания кодируются в виде психосоматических симптомов. Моя работа с «Деборой» иллюстрирует такое совместное путешествие.

В юнгианском психоанализе сновидения являются via regia к повторному переживанию адских диссоциированных областей травмированной психе. И в описании случая, и в сказке мы найдем череду ужасающих образов, которые кое-что говорят нам об этих отделенных от общего целого областях психе – это образы разрубленных или выпотрошенных тел, отрезанных конечностей и т. д. Пациенты часто испытывают страх и ужас перед посещением этих областей, в которых отсутствуют воспоминания о травме как таковые. Но Дебора знала, что должна туда пойти. На первой же сессии она сказала мне, что мать постоянно критиковала ее, пренебрегала ею или вела себя жестоко, поэтому Дебора провела большую часть своей жизни, будучи либо застывшей от страха, либо растворенной в каком-то безымянном отчаянии. «Ярость моей матери приводила меня в ужас, – сказала она, – и я жила в состоянии постоянной бдительности и страха перед ней. Я съеживалась каждый раз, когда она заходила в комнату, и до сих пор внутренне съеживаюсь всякий раз, когда этот страх возвращается. Мой Дух был растоптан матерью, и я не знаю, как его вернуть».

Мать Деборы умерла за год до начала нашего аналитического путешествия, но это не помешало ее «голосу» угрожающе звучать во внутреннем мире Деборы. Она всегда была очень чувствительной, застенчивой и уязвимой девочкой. Дебора родилась преждевременно (она провела первую неделю своей жизни в кювезе), пережила околосмертный опыт на первом году своей жизни. Все это в совокупности подготовило почву для формирования болезненно неудовлетворенной потребности в зависимости, а также для ужасных аффектов, с которыми она просто была не в состоянии справляться самостоятельно. Она была четвертым ребенком из десяти детей, и ее родители часто были перегружены заботами или отсутствовали. Как только каждый ребенок достигал некоторой автономии, мать, страдавшая от алкоголизма, начинала «прививать дисциплину». Часто это означало физическое насилие. Дебору регулярно шлепали, кроме того, она видела, как ее братья и сестры получали удары, бывали избиты до крови, иногда палками или плечиками для одежды. Внутренне замирая, она слышала крики из другой комнаты, пытаясь быть незаметной и «пережидая, в надежде, что настанут лучшие времена». Ужас подавлял и эмоционально травмировал ее, что вызывало диссоциацию и фрагментацию внутреннего мира ребенка, а также глобальный разрыв между психикой и телом.

Несмотря на такие шаткие основы, заложенные в начале ее жизни, Дебора очень стремилась справиться с подавляющим ее отчаянием и жестокостью, которые, как она понимала, были у нее внутри. История нашей совместной работы, которую я описываю ниже, показывает, как эта смелая женщина боролась в анализе за то, чтобы преодолеть разделяющее ее психе действие диссоциации. Это включало в себя различные формы работы с телом на фоне аналитического процесса. Кроме того, этот случай иллюстрирует важную идею книги, что исцеляют не только аналитические отношения, но и внутренние отношения пациента с другими типами ресурсов, особенно с творческими ресурсами мифопоэтической психе. Юнг называл их коллективным бессознательным, известным среди первобытных народов как «мир духов». Мир духов пришел на помощь Деборе, посылая ей целительные сновидения, также ей помогла ее любовь к природе и творческая игра в куклы в детстве. В подростковом возрасте она много читала о традициях и легендах американских аборигенов и изучала религиозные практики индейцев хопи и навахо. Изучение традиций коренных жителей помогло ей создать свой собственный альтернативный мир, в котором поселилось ее «коренное» я, ощущавшее себя в этом мире свободно и как дома.

История Деборы показывает, что позитивная связь с нуминозным, архетипическим миром может иметь целительный эффект, когда чьей-то жизни угрожает другая, негативная сторона того же мира, базирующаяся в архетипической защитной структуре с царствующим в ней тираническим Дитом, с которой мы уже познакомились в главе 3. Как терапевт, я видел очень трогательную смелость Деборы и то, что она доверяла своей связи с жизнеутверждающей стороной нуминозного. Я убежден, что моя открытость и интерес к ее мистическому опыту и творческому использованию своего воображения сыграли не последнюю роль в успехе ее терапии. Перспектива благоприятного исхода в случае ранней травмы, такой, как у нее, неизмеримо усиливается, если между аналитическими партнерами разворачивается диалог, включающий «духовные» и «сакральные» темы, как это было у нас с Деборой. Психоаналитическое партнерство исцеляет не только потому, что порождает рассказы и интерпретации, рационализирующие человеческий опыт (один мир), но и потому, что оно расширяет человеческий опыт, привнося в него ощущение таинства (два мира).

И индивидуальная жизнь Деборы, и сказка братьев Гримм «Девушка-безручка» (Grimm, 1972), которую я буду использовать для амплификации, начинается с символического расчленения. В обоих случаях эта рана, связанная с ранней травмой, оставляет женщину изувеченной и борющейся со стыдом и отчуждением даймонического масштаба. В обоих случаях восстановление является медленным и мучительным процессом, но оно все-таки происходит, и постепенно возвращается радость, связанная с изначальным и когда-то утраченным состоянием целостности. Жизнь опять становится возможной, но в ней никак не избежать сильной боли и вмешательств – человеческих и «божественных». Постепенно два мира – духовная и материальная реальность – заново переплетаются, создавая «потенциальное пространство», в котором жизнь может заново «зацвести изнутри, благословенно». Сновидения часто выступают в роли одного из основных средств, при помощи которых осуществляется коммуникация и связь между двумя мирами, так же как любовь и искреннее уважение, живительным ручьем втекающие в потенциальное пространство, созданное аналитическими отношениями.

О включении сказок в аналитическую работу

Большая часть терапевтической работы в юнгианском анализе ориентирована на сновидения, открывающие связь между Эго и тем, что Гротштейн назвал «невыразимым субъектом бессознательного» (Grotstein, 2000: XV). Как писал Юнг, сказки – это коллективные сновидения человечества, поэтому хотя включение в описание клинического случая литературного жанра сказки может показаться странным, мудрость сказок может дать подсказку в терапии. В этой главе я рассматриваю сказки, чтобы привлечь внимание к тому, что с незапамятных времен человечество перерабатывало травмы и диссоциации с помощью символизации. И многие пациенты, такие как Дебора, находят свой путь к этим великим терапевтическим символическим системам задолго до того, как уже взрослыми приходят в анализ. Коллективные мифы и народные сказки активируют наши глубинные ресурсы и указывают путь к иному отношению к нашему опыту с опорой на мудрость тысячелетий. Они показывают, что можно рассматривать травму, так сказать, sub specie aeternus – с точки зрения вечности.

Ранее (Kalsched, 1996: 6) я уже говорил об обращении психологов к мифологии:

Читатели, не знакомые с юнгианским подходом, могут найти довольно странным, что в психологическом исследовании уделено такое большое внимание фольклору и мифологии, но мы должны помнить, что, как неоднократно указывал Юнг, мифология – это то место, где «располагалась» психе до того, как психология сделала ее объектом научного исследования. Привлекая внимание к параллелям между данными клинического психоанализа и религиозным образом мышления древности, мы хотим показать, что внутренние коллизии современных пациентов, страдающих от последствий травмы (а также тех из нас, кто пытается им помогать), ведут нас в более глубокие слои символической феноменологии человеческой души, которые не склонны признавать ни недавние психоаналитические дискуссии о травме, ни описание «диссоциативных расстройств». Понимание этих параллелей поможет далеко не каждому пациенту, но некоторым, несомненно, поможет – такой «бинокулярный» взгляд на психические и религиозные феномены может способствовать раскрытию более глубокого смысла их страданий, и это само по себе может оказать целительное действие. Неслучайно наша дисциплина называется «глубинной психологией», и для того, чтобы психология оставалась глубинной, она не должна упускать из виду жизнь человеческого духа, превратности которой (включая и темные ее проявления) нигде так полно не отражены, как в великих символических системах религий, мифов и фольклора. Таким образом, психология и религия, так сказать, разделяют общий интерес к динамическим процессам, происходящим внутри человеческой психики.

Угнетение тела разумом

Из современной литературы по травме хорошо известно, что диссоциация происходит в результате не только внешних событий. Поначалу диссоциативные реакции могут быть автоматическими и возникать в ответ на невыносимо болезненные события в жизни ребенка, но в дальнейшем действие диссоциации вызывается внутренними факторами или защитными силами, которые преследуют или делают священной бессознательную психическую жизнь человека, пережившего травму. Если бы не было этого внутреннего фактора, травма постепенно угасала бы. Но это не так. Внутренний «голос» или соматическая реакция активирует травматическое состояние я из прошлого, которое приносит с собой в сознание диссоциированное воспоминание. Это переживается так, как будто травматическое событие происходит сейчас, в настоящем, что сопровождается страхом и паникой. Вместе с этим активируется та же самая реакция симпатической нервной системы, которая сопровождала первоначальную травму в начале жизни. Воспоминания о ранней травматизации часто кодируются на соматическом или висцеральном уровне или в виде поведенческой реакции, а не относятся к эксплицитной памяти. Иногда пациенты говорят об ощущении вакуума или пустоты внутри, об ощущении своих тел как бы полыми, подобными раковине. Часто их напряжение и страх не выходят за границы телесной сферы – у таких пациентов часты жалобы на хронические проблемы со спиной, изматывающие менструальные спазмы, головные боли и мигрени; они страдают от анорексии, булимии – короче говоря, у них можно обнаружить весь спектр «психосоматических расстройств».

Вот почему просто инсайт и воспоминание о раннем травматическом опыте бывают полезными, но не достаточными. Нам приходится иметь дело с внутренними голосами страха и ужаса, а также с застывшими, безголосыми телесными состояниями. Часто их не слышно и не видно, пока внимание человека не сосредоточено на внутреннем мире. Поэтому мы как терапевты должны сопровождать наших пациентов (как Вергилий сопровождал Данте, см. главу 3), когда они находятся в травматической воронке, и встретиться лицом к лицу со льдом и пламенем их внутренних я-состояний, а также с демонами, населяющими внутренний ад, пытающими и расчленяющими их изнутри.

Травмированные пациенты, как правило, страдали от масштабной несонастроенности с матерью или от эмоциональной травмы на ранней, довербальной стадии их развития, на которой в нормальной ситуации в диаде «мать – дитя» происходит освоение тела. Оптимально, если эта двуединая связь матери и ребенка является основой безопасности в отношениях, если мать, по выражению Винникотта, многократно знакомит друг с другом психику и тело ребенка (Winnicott, 1949). В дальнейшем психика и тело постепенно «переплетаются», и в результате возникает состояние «персонализации» (Winnicott, 1963d: 223), или «вселения» в живое тело (Winnicott, 1964: 113). Однако если такое оптимальное психосоматическое партнерство не возникает, то ребенок преждевременно отворачивается от матери и обращается к разуму (Winnicott, 1949: 244ff). Ментальное функционирование становится вещью в себе. Если мать терпит неудачу в осуществлении холдинга, то ребенок берет эту функцию на себя. Вместо помощи со стороны другого человека устанавливается самопомощь.

В результате формируется защитная позиция, при которой в ответ на ранние неудачи развития младенец катектирует «патологический разум психе» (Winnicott, 1949: 247). Опираясь на эту идею Винникотта, Корриган и Гордон (Corrigan and Gordon, 1995: 11) показывают, как взамен аффективно заряженных отношений может возникнуть замещающий их внутренний объект:

Наши пациенты действительно катектируют свой разум. У некоторых пациентов их ум-как-объект доминирует и атакует, и они находятся с ним в противоречиях. Другие его обожают и возвеличивают, оказываясь с ним в слиянии. Тем не менее, будучи врагом или союзником для наших пациентов, ум-как-объект обладает независимым и мощным существованием. Они привязаны к его внутренней работе – к его необычайным способностям воспринимать внешнюю реальность, а некоторые из них также и к его тенденции «раскручивать» и «продвигать» внутреннюю фантазию. Мы полагаем, что ум-как-объект – этот объект интенсивной привязанности – заменяет переходный объект и подчиняет себе промежуточные феномены.

Ум-как-объект – это еще один способ описания того, что я назвал системой самосохранения с ее даймоническими внутренними персонификациями. В ее «доминирующем и атакующем» режиме она точно представлена фигурой Дита в средневековой образности ада, изображенной в эпической поэме Данте (см. главу 3). В случае Деборы мы увидим другие образы, инспирированные Дитом. Они относятся к действию первичной диссоциации во внутреннем мире. Однако у системы самосохранения с ее архетипическими внутренними объектами есть и другая сторона. Она также содержит в себе позитивные интегрирующие энергии (как мы видели это в главе 1, 2 и 4) и имеет доступ к «высшим» силам в психике, пытаясь защитить невинного внутреннего ребенка от дальнейшего ущерба.

Ее роль амбивалентна, и поэтому я назвал прогрессивную часть системы самосохранения «защитником/преследователем» (Kalsched, 2006). Результатом его доминирования/защиты может быть защитная организация личности, которая изнутри «отрезает» человека (разъединение) от его воплощенных чувств и от удовлетворительных отношений с другими людьми и миром в целом. Эта структура, к которой регрессирует дотравматическая невинная часть ребенка, была названа «коконом» самодостаточности в работах Моделла (Modell, 1993) и «психическим убежищем» у Стайнера (Steiner, 1993). Однако ни Моделл, ни Стайнер не признают того, что это внутреннее священное убежище может быть спасительным для жизни травмированного человека и может восприниматься как «сакральное место». Система самосохранения оберегает искру божественного присутствия в каждом человеке – невинную душу, однако делает это ценой развоплощения личности и частичного умерщвления внутренней жизни.

Такие пациенты, как Дебора, могут вести внешне совершенно «нормальную» жизнь, но их тело несет в себе последствия ранней травмы в виде соматических симптомов, которые не имеют очевидной взаимосвязи с той травмой. Как сказал об этом Бессель ван дер Колк, «тело ведет счет» (van der Kolk, 1996). Тела этих пациентов находятся под гнетом тиранических требований ментальных фигур, и в такой атмосфере «вселяющаяся» душа наталкивается на серьезные трудности: она не может чувствовать себя комфортно в теле. В результате у таких пациентов существует риск утраты переживания, что они живут в своем теле.

Психоаналитики начали это понимать и в последние годы разработали ряд подходов к работе с телесностью для преодоления травматической диссоциации. Эти методы исходят из того, что давняя травма и защиты, связанные с ней, часто кодируются в актуальных физиологических состояниях, таких как затрудненное дыхание, скованность жестов, мышечное напряжение и т. д., так что необходимо работать с ними напрямую, помогая пациенту лучше осознавать свои внутренние ощущения и восприятие. Среди специфически юнгианских подходов к этой теме следует упомянуть телесно-ориентированную работу Марион Вудман (Woodman, 1984), долгосрочную работу по «активному воображению в движении» Джоан Чодороу (Chodorow, 1978), и «аутентичное движение» Тины Стромстед (Stromsted, 2001). Среди неюнгианских получил широкое признание подход Питера Левина (Lewin, 1997). «Сенсомоторный подход» в психотерапии, сформулированный Пэт Огден, дает нам множество полезных способов, которыми телесноориентированные техники могут быть включены в традиционный психоанализ (Ogden, 2006). Кроме того, следует упомянуть тренинг «соматической трансформации», разработанный Шэрон Стенли, который она описывает как «подход к исцелению травмы, продолжающий жизнь» (Stanley, 2010), а также работу Эмили Конрад под названием «континуум» – подход, нацеленный на возвращение телу его текучести, гибкости, на воссоединение с базовыми ритмами самой жизни – ритмами, которые были искажены или уничтожены при ранней травме (Conrad, 2007).

В своей аналитической работе я часто отсылаю людей к тому или иному из этих ресурсов для работы с телом, что служит важной дополняющей терапией к их аналитическому опыту. С Деборой я этого не сделал. У нее уже была многолетняя практика традиционной йоги, медитации, техники Александера; она участвовала в нескольких «континуум» – семинарах. Как мы увидим, кое-что из ее опыта на этих семинарах активировало отщепленные травматические воспоминания об аффектах и одновременно глубинные психические ресурсы, тем самым способствуя ряду целительных сновидений.

Случай Деборы

Дебора пришла в терапию после того, как увидела сновидение, в котором ее недавно умершая мать медленно подталкивала ее к смерти:

В сновидении я была в туннеле вместе с матерью; что-то всасывало или затягивало, буквально затаскивало меня во тьму и смерть. Я вырвалась попрощаться с мужем и сыном – оба они плакали. Я отчаянно пыталась удержать себя от смерти… держаться подальше от нее. Я будто старалась удерживать атомы своего тела вместе, пытаясь противостоять тяге к фрагментации, но при этом я знала, что все мои усилия бесполезны. Меня переполняла скорбь.

Дебора интуитивно знала, что это сновидение было связано с усилением ее депрессии и что «призрак» жестокой матери владел ею в течение многих лет. Кроме депрессии, она жаловалась на постоянную тревогу и напряженность в теле. Она чувствовала себя скованно и «зажато», не могла говорить – иногда даже не могла дышать. Она рассказывала:

Мне никогда не удается выразить свои потребности. Любой конфликт меня ужасает. Я патологически милая, а мое тело – в огромном напряжении. Я иду по жизни, будто опасаясь, что меня ударят, сжимаясь, чтобы стать меньше. Я держу себя в руках… Я чувствую это в плечах, в горле, в бедрах… что я всегда готова бежать. Я знаю, все это происходит из-за «Джен» (имя ее матери). Она была алкоголичкой и «гневоголичкой».

Дебора, четвертый ребенок из десяти, была свидетелем постепенного ухудшения способности родителей справляться с их постоянно растущей католической семьей. Особенно хорошо она знала об отчаянии и жестокости, которые постепенно овладевали ее матерью – женщиной, осиротевшей в раннем возрасте. Алкоголизм матери усиливался, и один из сиблингов Деборы родился с внутриутробным алкогольным синдромом. Детьми старшего возраста настолько пренебрегали, что, когда появлялся следующий ребенок, вспоминала Дебора, то она и ее старшие братья и сестры по очереди спали с малышом ночью, чтобы утешиться теплотой его тельца. «Эти дети спасали нас, – сказала она. – Мне очень стыдно, что мы так их использовали, но мы были в отчаянии».

Кроме того, мать Деборы сделала ее предметом насмешек и постоянно унижала ее. Она высмеивала улыбку девочки или ее смех, а также смущала ее, рассказывая о ней что-нибудь очень личное в присутствии других. Иногда она презрительно смотрела на Дебору, своего четвертого ребенка, и говорила: «Надо было мне остановиться на трех!»

Она забрала у меня мой голос. Она украла мою личность… она преследовала мою душу за то, что я вообще есть… Страх стал моей жизнью… страх и ненависть. Но я не знала, что мне делать с этой ненавистью. А потом я чувствовала себя плохой, потому что у меня были все эти плохие чувства. Страх… всегда, сколько я ее знала.

Наряду со страхом и даже ненавистью к матери Дебора чувствовала отчаянную потребность защищать свою преследовательницу и заботиться о ней. Она сосала большой палец до 12 лет. Однажды она упала с лестницы с огромным грохотом. Невредимая, она притворилась, что ушиблась, чтобы поплакать на коленях у матери и хоть как-то почувствовать тепло ее тела. «Так цепляться за то, что так ужасает… ты хочешь этого и ненавидишь это… нуждаться в человеке, который тебя ненавидит. Если мне было нужно что-нибудь по-настоящему важное, моя мать говорила: «О, бедняжка!»… Это говорилось с таким сарказмом! А после этого следовал унизительный смех».

Еще одно событие в детстве Деборы оставило ужасный след в ее незрелой психике. Это был околосмертный опыт. Когда ей было около года, ее оставили во дворе под присмотром двухлетнего и четырехлетнего сиблингов. Она пошла за ними на террасу соседей. Там была рассыпана отрава для муравьев, и она ее попробовала. Когда, наконец, отец нашел ее, она была на грани жизни и смерти с пеной у рта. Он отвез ее в больницу, где ее жизнь спасли с большим трудом. У Деборы не было явных воспоминаний об этом событии, но она всегда чувствовала, что такой ранний опыт мог быть источником ее повторяющихся детских кошмаров, в которых физическое ощущение огромных амебовидных сил угрожало поглотить и сокрушить ее. У нее бывало и смутное ощущение близкой смерти – соматическая память запечатлела это воспоминание где-то в ее теле.

Школьная жизнь и юность Деборы также были полны трудностей. В 16 лет она «лечила» себя алкоголем и травкой, а потом – кокаином. «Наркотики делали меня открытой ценой помутнения разума, – сказала она. – Но мне была нужна эта муть». Она познакомилась со своим мужем, находясь в одном из таких состояний «помутнения». Он был впечатлительным молодым человеком и так же, как она, пытался найти свой путь; они влюбились друг в друга и ходили на концерты «Grateful Dead», где было полно таких же заблудших душ и много психоделической музыки. После окончания колледжа они поженились, и их новая совместная жизнь создала святилище любви, которое им было так необходимо, чтобы защититься от хаоса, насилия и пренебрежения, которому они подвергались в родительских семьях. Вместе жизнь снова стала возможна, хотя оба постоянно боялись потерять друг друга. У них было двое прекрасных детей, и они приблизились к своей версии американской мечты.

В ходе терапии Деборы снова и снова возникали воспоминания о травмирующих подробностях жестокости Джен. За ними следовали глубокая печаль и негодование – теперь впервые в присутствии доброжелательного свидетеля в моем лице. Однажды Дебора воскликнула сквозь слезы: «Как она могла все это делать?!»

Почему она никогда меня не успокаивала… почему это делал только мой беспомощный папа? Я была такой маленькой… неужто она не получала удовольствия от этого… она была такой ужасной! Я не могла даже вздохнуть в ее присутствии! Это было похоже на жизнь в концлагере. У меня были постоянные кошмары и боли в животе. Кровь стыла у меня в жилах от одного звука ее голоса. Я никогда не хотела идти домой. Я боялась у нее что-то спрашивать… сказать ей что-нибудь… боюсь быть похожей на нее.

В детстве Деборы насилие и депривация были слишком сильными, чтобы она могла их выдержать. «Иногда я чувствую, что многое в моей жизни прожито так, чтобы не чувствовать в себе эту жуткую жестокость, – рассказывала она, – или свою ужасную уязвленность и горе». «Какая-то часть меня хочет быть совершенно непричастной насилию со стороны моей матери… не хочет быть похожей на нее никоим образом, но я начинаю понимать, что это есть во мне», – сказала она. «Я чувствую его, когда работаю с телом во время «континуум» – семинаров. Если я хоть на мгновение откроюсь, внутренний голос говорит, как моя мать: «Сейчас я тебе дам настоящий повод поплакать!»

Рассматривая историю Деборы в свете того, о чем мы говорили в главе 3, мы можем сказать, что Дебора находилась во власти Дита и его приспешников-нигилистов, всегда и все отрицающих. Внешнее преследование и насилие со стороны матери закончились, однако все это получило продолжение в ее психике, коварно действуя изнутри. Она делала все, что было в ее силах, но никак не могла выйти из этого «пакта» с интроецированной – теперь уже амплифицированной – фигурой сатаны/матери.

«Девушка-безручка»: часть I

В сказке «Девушка-безручка» братьев Гримм героиня, как и Дебора, становится заложницей. Вот сокращенный вариант первой части истории.

Один мельник обеднел. Вскоре у него ничего не осталось, кроме мельницы и большой яблони за ней. Однажды, когда он рубил дрова, появился странный старик и спросил, почему мельник сам рубит дрова. Незнакомец пообещал сделать его богатым, если он «отдаст то, что стоит за мельницей». Мельник подумал, что это не что иное, как старая яблоня и охотно заключил сделку с незнакомцем. Тот сказал мельнику, что через три года придет за тем, что ему причитается.

Вскоре богатство стало быстро прибывать, и жена спросила у мельника, что происходит. Мельник рассказал, как все было и что он пообещал взамен. «Ох, муж мой, – сказала испуганно жена, – это, верно, был дьявол! Он не про яблоню говорил, а про нашу дочь. Она как раз тогда мела двор за мельницей!»

Через три года лукавый пришел забрать свою награду. Но красивая и благочестивая дочь умылась начисто и начертила вокруг себя круг мелом, так что дьявол не смог к ней подобраться. Он рассерженно сказал мельнику: «Забери у нее воду, а то я не властен над ней!» Мельник так и сделал. Дьявол пришел на другой день, а она поплакала на руки и они опять стали чистыми, так что он снова не смог к ней подобраться. В ярости он сказал мельнику: «Отруби ей руки, а то у меня нет над ней власти!»

Слабо возражая дьяволу, отец отрубил руки своей дочери, беспрестанно умоляя ее о прощении (дьявол заставил меня сделать это!). «Дорогой отец, делай со мной, что хочешь, я твое дитя», – сказала дочь, подчиняясь. Когда дьявол пришел в третий раз, ее слезы так сильно текли на отрубленные руки, что они опять стали чистыми, так что дьявол навсегда потерял всю свою власть над ней.

Здесь мы имеем дело с жестоким образом диссоциации – отец отрубает руки собственной дочери, когда подпал под чары зла вследствие своей бессознательной «сделки» с дьяволом. В случае Деборы за ее внутреннее разъединение была ответственна мать, но результат был тем же – изрубленность и фрагментация целостности дочери. «Лишиться рук» означает утратить значительную часть своей человечности. Руками мы изготавливаем вещи, на руках мы держим детей, руки помогают нам продвигаться по жизни, так что утрата рук – это дегуманизирующая травма, деперсонализация и утрата активной позиции личности. Это также ужасающее разъединение. Утрачены части тела, то есть, как это и было в жизни Деборы, на глубоком уровне происходит разделение между психе и телом.

Как ни странно, такое разъединение уберегло Дебору и героиню сказки от полного уничтожения деструктивными силами. Диссоциация как защита спасает душу от еще худшей участи (аннигиляции, убийства души), разделяя ее надвое. Затем уязвимая регрессировавшая часть, которая несет в себе потенциал целостности, отправляется в убежище. Шандор Ференци описал такое разделение как расщепление на дотравматическую невинную часть я, которая регрессирует в бессознательное, и на преждевременно адаптированную «прогрессировавшую» часть я, которая обращена к внешнему миру (Ferenszi, 1933). Винникотт назвал вторую часть этой диады «опекающим я» или «ложным я», идентифицированным с разумом, но в действительности оно не «ложное» (Winnicott, 1960а). Это лишь «не всё» я. Источники потенциальной спонтанности всего я и оживленности должны быть постепенно восстановлены, как это было с героиней в сказке и с Деборой в анализе.

В этой части нашей сказки сделан акцент на бесхитростной абсолютной пассивности и невинности дочери (безгрешная, чистая, живущая в очерченном мелом круге), вступающей в отношения с бездумной глупостью – и последующей жестокостью отца, заключившего сделку с дьяволом и отдавшего ему дочь. Эта тема отражает универсальное расщепление психики травмированного ребенка на прогрессировавшую «выжившую» часть личности (мельник), которая из-за своей идентификации с агрессором сделает все, что угодно, чтобы сохранить Эго недоступным для опыта, и на регрессировавшую уязвимую дотравматическую часть я, которая совершенно беспомощна. В своем стремлении выжить при столкновении с невыносимой тревогой – вплоть до нападения и нанесения увечий собственной невинности – прогрессировавшая часть заключает сделку с дьяволом, чтобы сохранить разъединенность невинности и удержать ее от переживания непереносимой боли раннего опыта, то есть чтобы удержать ее подальше от жизни. Как мы видели в предыдущих главах, такова функция системы самосохранения. Однако Джеймс Гротштейн напоминает нам, что «лишенная достоинства невинность становится духом дьявола» (Grotstein, 1984: 213). Может быть, правильнее было бы сказать, что «лишенная достоинства невинность становится одержимой демоном». Диссоциация становится образом жизни, и невинное ядро я-«бутон» замирает, застывает в травматическом трансе.

Если посмотреть на это шире, то дьявол в нашей истории не является полностью отрицательным персонажем. Дьявол сулит мельнику нечто «большее», чем обыденная жизнь этого обыкновенного человека. Сюжеты многих историй начинаются с того, что кем-то овладевают раздутые амбиции. В этом смысле действия дьявола в начале этой сказки подобны инициирующей роли змея в мифе об истоках познания в начале Библии, то есть в истории о том, что произошло в Эдемском саду. Предложение дьявола констеллирует архетип инициации, а травма всегда связана с темой посвящения. Однако травма – это, как правило, внезапная и катастрофическая инициация, запредельное переживание, которое создает такое препятствие для дальнейшего приобретения опыта, которое может быть преодолено лишь долгое время спустя. Поэтому нормальный процесс «посвящения в опыт» прерывается. Слишком рано ребенок сталкивается со слишком большим злом, и это приводит к диссоциативной защите против опыта.

В нашей сказке, так же как и в жизни Деборы, невинность была утрачена стремительно, жестоко, катастрофически, и ничто не может оставаться в прежнем состоянии, пока невинность не будет выведена из своего архетипического святилища в бессознательном и снова приблизится к опыту. Это требует безопасности и контейнирования в аналитических отношениях, а также понимания того, что невинная часть я знает о духовном измерении внутреннего мира, что она таинственным образом была спасена в этом мире, поэтому восстановление невинности на более высоком уровне требует времени и требует ресурсов «по ту сторону» человеческого мира. Некоторые травмы (например, как в нашей сказке, инициированные самим дьяволом) могут быть исцелены только сочетанием личного и трансперсонального вмешательства.

Начало терапевтического процесса Деборы

Дебора не знала, что одержимость ее матери Духом Тьмы теперь проторила свой путь в ее собственный внутренний мир, однако ее сновидения окрыли ей глаза на это. Мало-помалу она стала доверять аналитическому процессу и нашим отношениям, и тогда стала всплывать история ее невинности и катастрофического разъединения личности. Однако моя 48-летняя пациентка все еще не могла придать этой истории форму повествования, которое она могла бы мне рассказать. Эта история была, скорее, имплицитной, а не эксплицитной; для нее еще не были найдены слова, не построен сознательный нарратив. Однако, когда Дебора рассказывала мне свои сновидения, а затем позволяла себе почувствовать нежность и ужас некоторых образов, ранние воспоминания стали обретать форму на фоне тьмы заднего плана ее сознательной жизни. Мы начали вместе созерцать безмолвный ужас ее ранней жизни и искать для него слова.

Вот типичное сновидение того времени:

Во сне я в Калифорнии, прихожу к какой-то женщине. Она красивая и яркая, но утратила нечто жизненно важное и теперь обессилена печалью и депрессией. Она греется на солнце во дворе, лежа в постели (как Фрида Кало). Вдруг ее лицо чернеет. Она понимает: что-то происходит – и зовет на помощь. В этот момент все ее лицо оказывается без кожи и можно видеть ее череп, кровь и подкожные ткани. Она пытается снова кричать, но теперь ее живот вскрыт, так как был разделен надвое, и все внутренности просто вываливаются из нее… кровь и кишки на земле. Можно заглянуть прямо в полость ее тела. Я просыпаюсь в ужасе.

Дебора интуитивно понимала, что это сновидение означало потребность в помощи, которую она реализовала, придя в терапию, а также вскрывало личный ад травмы раннего детства. Она задавалась вопросом, не слишком ли это много для нее или не слишком ли поздно.

Фрида Кало, с которой Дебора ассоциировала сновидение, – мексиканская художница, которая девочкой пострадала от полиомиелита, а затем в возрасте около 20 лет попала в тяжелую дорожную аварию. Она была на грани смерти, так как было сломано много костей, а ее матку проткнул железный прут. Кало неоднократно изображала свою травму в виде графических автопортретов, и Дебора знала эти картины – пугающие образы выпотрошенного или изломанного женского тела Фриды Кало. Очевидно, психика Деборы предоставляла образы ее ранней травмы, визуальные репрезентации, которые выталкивали ее чувства наверх. Это сновидение передало Деборе почти невыносимое чувство опустошенности внутри – безнадежности и смерти, «напряжения по ту сторону ужаса, – сказала она, – когда одолевают катастрофические ожидания и страхи. Это суицидальное ощущение, оно касается опыта, который моя душа не могла вынести… не уверена, что смогу продолжать… это как черная дыра отчаяния в центре меня самой».

Еще одно ужасающее сновидение раннего периода терапии Деборы появилось после того, как они с мужем пообедали в местном ресторанчике. За соседним столом они увидели маленького мальчика с органическим поражением мозга и физическими недостатками, который выглядел как бы «мертвым для мира»: он сидел, уставившись в пустоту. Дебора была потрясена жизненной трагедией этого мальчика.

Сновидение: я подхожу к гаражу и вижу отрубленную верхнюю часть головы ребенка – она отрублена по линии рта. Я вижу ангельское личико ребенка, залитое потоками крови… они собираются выбросить нижнюю половину и чем-то ее заменить. Я одна, и меня одолевает ужасное чувство внутренней опустошенности – это такая боль! Это больше, чем я могу выдержать.

Помимо ассоциации с аутичным мальчиком-инвалидом в ресторанчике, Дебора сразу сообщила, что этот образ сновидения, как она почувствовала, был связан с ужасающей травмой рта в детстве, о которой ей удалось забыть. Несмотря на многократные усилия стоматологов, после травмы осталась хроническая неустойчивость ее верхних резцов с тенденцией к абсцессам и инфекциям. Она сказала: «Я не знаю, что со мной тогда случилось, и боюсь даже думать об этом». Дебора также чувствовала, что этот образ может быть связан с тем, что рот – орган речи и выражения чувств и что каждый ребенок, родившийся у ее все более несчастной матери, становился «отрезанным» и отвергнутым, как только начинал говорить. «Джен любила детей, но начинала нас ненавидеть, как только мы становились реальными людьми».

Третий сон из ада активированного бессознательного Деборы был одним из тех, которые невозможно забыть. Он приснился ей после того, как она позволила себе по-настоящему почувствовать гнев на мужа за то, что, как она опасалась, он мог эмоционально отстраниться от нее. Этот сон могла бы увидеть и героиня нашей сказки:

Я пытаюсь заниматься любовью с мужем, но он отрубает мне руки и ноги. Я не могу держать его культями рук. Боюсь испачкать своей кровью постель. Я медленно истекаю кровью, но беспокоюсь о том, что кровью оскверню его.

Дебора проснулась в отчаянии и не могла найти слов, чтобы описать нечто фундаментально невыразимое, умерщвляющее. Она сказала:

У меня нет слов, чтобы выразить это. Я плакала и не могла остановиться, когда проснулась. Мой муж обнимал меня. Я провела в его объятиях полчаса, пока я не начала снова чувствовать себя «нормально». Я не смогла бы жить дальше, если бы не вышла из этого состояния – ощущения были самоубийственными. Это было невозможно… бесконечный ужас – как полная пустота в центре меня самой… бездна, полное отчаяние, изгнание, безумие.

Когда я слушал и пытался понять личную версию Деборы того, что Кьеркегор описывал как «болезнь к смерти» (Kierkegaard, 2004), я чувствовал, что никакие слова не способны выразить этот ужас, я также понимал, что невозможно найти слова, которые могли бы утешить мою пациентку, охваченную этим ужасом. Как мы могли бы понять этот образ? Очевидно, что «муж» в сновидении не был ее фактическим мужем, с которым у нее были любящие и открытые отношения. Кто же тогда был этим внутренним расчленяющим монстром в ее сновидении? Что за чудовищный демон напал и отрубил ей руки в тот момент, когда она хотела обнять любимого человека и выразить свою любовь, в присутствии которого она чувствовала себя виноватой за свою жизненную энергию (кровь на простынях)? Короче говоря, как нам понимать эту личную версию отца из сказки «Девушка-безручка», одержимого дьяволом?

На пути к теоретическому осмыслению

Психоаналитическая теория не лишена соответствующих объяснений или интерпретаций. Вопрос в том, насколько уместны они для понимания смысла сновидения Деборы и толкования ужасного образа сказки. Здесь я попытаюсь представить себе, как могли бы высказаться в свои зрелые годы некоторые из лучших теоретиков психоанализа.

Д. В. Винникотт предположил бы, что Дебора пережила немыслимые «примитивные агонии» первого «срыва» в период младенчества, забытые, но теперь оживающие в чувстве покинутости и гнева на ее мужа. Таким образом, внутреннее разделение можно было бы рассматривать как ядро безумия (дезинтеграции), которое не могло быть интегрировано или внутренне переработано в ранний период жизни из-за первичного нарушения со стороны внешнего окружения, однако теперь оно представлено в сновидении как насильственная диссоциация тела и психики. Из этой интерпретации следовало бы, что способность Деборы увидеть такое сновидение является первым шагом к интеграции своего «безмолвного ужаса».

Вероятно, Мелани Кляйн приписала бы образы такого жестокого расчленения действию влечения к смерти, спроецированного младенцем Деборой на ее мать/мужа, после чего импульсы, связанные с этим влечением, вернулись к ней в образах атаки на ее собственное тело – и в этом состоит суть «параноидной/преследующей позиции».

Хайнц Кохут, скорее всего, полагал бы, что сновидение изображает подлинную «тревогу дезинтеграции» периода младенчества Деборы – самую глубокую тревогу, которую человек может испытывать – сущий ад, в котором хрупкой когерентной самости угрожает зловещая дезинтеграция ее функций, приводящая к утрате человечности и психологической смерти.

Через призму теоретической позиции Фрэнсис Тастин можно было бы увидеть сновидение Деборы как изображение полного отсутствия холдинга и контейнирующего присутствия в ее младенчестве. Она осталась объятой невыносимым ужасом, что она необратимо растворяется, падает, вытекает через поверхность своего тела (истекает кровью).

Уилфред Бион, возможно, рассмотрел бы это сновидение как образ подлинного зла и жестокости, которые исходят от садистического Супер-Эго, использующего собственную инвертированную агрессию Деборы, возникшую в ее ранних отношениях с матерью. Он понял бы это как атаки на связи в ее внутреннем мире, рассечение ее переживания на множество фрагментов, приводящее к безымянному ужасу, к формированию внутренних «странных объектов» и инверсии альфа-функции.

Наконец, Рональд Фейрберн, наверное, посчитал бы такой сон «доказательством» того, что травмированный ребенок «стремится обойти опасность, связанную с выражением либидинозного и агрессивного аффектов по отношению к их объекту, используя максимум своей агрессии при подавлении максимума своих либидинозных потребностей» (Fairbairn, 1981: 115).

В действительности все эти теоретические интерпретации являются современными мифологемами – попытками представить себе внутренний мир травмированного ребенка, чтобы понять, что в ходе развития индивида могло послужить причиной тех состояний ужаса, примеры которого мы видим в образах сновидения Деборы и в сказке «Девушка-безручка». Во всех этих объяснениях присутствует тема неудачного опосредования младенческого всемогущества, неудачи людей, окружающих младенца в том, чтобы понять и удовлетворить, помочь с переработкой и гуманизировать то, что в доличностном опыте ребенка попеременно переживается как рай и ад.

За редким исключением все эти теоретики не учитывают архетипическую природу внутреннего мира или мифологический уровень сил, действующих в нем. Таким исключением является Генри Кристал (Krystal, 1988: 145–146), который пытается добраться до более глубоких архетипических составляющих детского опыта:

Каково может быть психическое состояние ребенка, находящегося во власти примитивных предвестников аффекта, которые включают в себя реакцию всей вегетативной нервной системы, а также активацию предшественников боли? Как мы можем представить себе вневременной ужас ребенка? То, что нам стало известно из нашего опыта работы с взрослыми пациентами, которые в детстве перенесли тяжелую психическую травму, указывает на то, что такие переживания являются самым ужасным и неописуемым кошмаром из всего, известного человеку. Эта участь в буквальном смысле хуже смерти – невыразимый ужас, который будет только усиливаться и продолжаться без конца… безутешное состояние полностью сокрушенного ребенка… эмоциональный мозг полностью… затоплен прототипами аффектов… весь организм находится в состоянии тревоги.

Кристал упоминает о «прототипах аффектов» (Юнг назвал бы их архетипическими аффектами) и делает акцент на «непомышляемой тревоге», «невыразимом ужасе» и защитах, необходимых для переработки такой тревоги. Он пытается выразить то, что Поль Рикер (Ricoeur, 1967) назвал даймоническим уровнем человеческого опыта. Рикер говорит, что выражение «даймон» дает нам образ божественного как «недифференцированной силы; так что оно вполне подходит для описания внезапного, иррационального, неодолимого появления божественного в эмоционально-волевой жизни человека» (Ricoeur, 1967: 215–216). Наряду со словом «даймонический» мы могли бы здесь использовать термины «мифопоэтический» или «архетипический». Независимо от термина, который мы используем, мы имеем в виду глубокий и изначальный, коллективный и безличный уровень психики, активированный при детской травме. Этот уровень включает в себя нуминозный, то есть благоговейно-трепетный, аспект очень раннего, доэгоического, доисторического, довербального опыта ребенка. При этом нуминозное может быть как негативным, так и позитивным.

Сандра Эдельман способствует более глубокому пониманию этой темы, высказывая идею, что психе некоторых детей была «затронута» даймонической, табуированной сферой сакрального. Когда они подвергаются насилию или нападению в таком раннем возрасте, то это является как бы нападением со стороны самого божества – «бога живого» – нечеловеческого, безымянного гневного божества (Edelman, 1998). Она полагает, что результатом оказывается не стыд в обычном смысле за тот или иной плохой поступок, но онтический стыд.

В какой-то момент развития, предшествующий формированию Эго, психе младенца наталкивается на даймонический аспект сакрального, на темную сторону нумена; эта встреча оставляет в архаичной психике младенца не просто чувство «стыда», а ощущение собственной скверны и последующее чувство ужаса. Если это чувство не смягчается поддерживающим окружением младенца, созданным эмпатичной матерью, то ужас становится всепроникающим и хроническим.

…потому что травма была вызвана родителем-как-богом, его невербальным сообщением, что ребенок по самой своей природе недостоин бога, иначе не был бы подвергнут такому опыту или избран для него.

(Edelman, 1998: 3, 16)

Эдельман уточняет описание такого субъективного переживания расчленяющего чудовища, цитируя кляйнианского аналитика Нини Герман (Herman, 1988: 152–153):

Этот «призрак»… представляется конгломератом, смесью ведьмы и демона, извергающихся вулканов, грязи и землетрясений, которые вызывают ревущие оползни сточных вод. Он представляется зубами в кривой ухмылке, частичными объектами и фантомами, заляпанных садизмом, от которого мы избавляемся и который возник в ответ на переживание пустоты там, где должна была быть мать. Это содержание наших худших кошмаров или «плохого» ЛСД-трипа – великан-людоед, чьи жесты заставляют детей вопить от ужаса, злая колдунья или убийца-душегуб, насильник или злоумышленник: это синтез настолько рафинированного кошмара, что мы почти теряем дар речи.

(Цит. по: Edelman, 1998: 85)

Именно такого расчленяющего «призрака» Дебора увидела в своем сновидении в образе дьявольского «мужа». Видимо, ее психика предъявила нам образ того, что, должно быть, оставалось ее безо́бразным ужасом в раннем детстве – образ, которому ранее нельзя было позволить войти в сознание. Когда мы обсуждали это сновидение, Дебора вновь соприкоснулась с теми же переживаниями разрушенности и беспомощности, которые сопровождали ее очень ранние повторяющиеся сновидения. Они бывали у нее, когда она дремала, и она плакала во сне. Она сказала, что для описания этих сновидений она вряд ли может подыскать слова, так как это были простые физические ощущения, колоссальные силы, потрясение – что-то вроде амебы, угрожающей ее поглотить. Она сказала: «Я чувствую, что была в гостях у смерти. Я слишком близко подошла к ней… в первый раз это было, когда я была совсем маленькой и отравилась муравьиным ядом, а позже такое много раз повторялось в отношениях с Джен».

Последовали другие сны со сценами насилия. Образы выпотрошенных животных, людей с парализованными ногами, с ампутированными конечностями, за которыми она пыталась ухаживать, чтобы вернуть их к жизни. Мы будто оказались в сфере того, что Микаэл Балинт называл базисным дефектом (Balint, 1979). Мы будто спустились в девятый круг Ада и были вынуждены встретить самого Дита (см. главу 3). Агрессия была настолько сильной, что нам оставалось только вместе преодолевать ее, страдать вместе. Более чем когда-либо, Дебора была жесткой, хрупкой и напряженной. Она осознала то, как много насилия все это время было у нее внутри, это относилось и к «уничижающему диалогу», звучащему в ее голове: «Ты глупая, ты слабая, ты никчемная, ты уродина». Она сказала: «Во внутреннем мире я будто нахожусь на суде и уже осуждена заранее до того, как у меня появится возможность что-то сказать в свое оправдание».

В переносе в тот период усилилась ее потребность во мне, и на некоторое время мы добавили дополнительную сессию в неделю. Способность Деборы просить о помощи и признание того, насколько она нуждалась во мне в тот период, имели решающее значение для коррекции влияния ее ранних отношений с матерью, в которых эта потребность была высмеяна, на ее жизнь в настоящем. Также важным оказалось то, что она читала о травме. Она сама разыскала и прочитала мою первую книгу (Kalsched, 1996) и некоторые другие книги на эту тему. Ей надо было знать о терапии и жизни других женщин, у которых был похожий опыт травматической депривации в раннем детстве; ей надо было избавиться от своей «плохости» и осознать всю полноту предательства со стороны ее матери. Теми или иными путями мы способствовали процессу трансформации ее травматического опыта, не оформленного как эксплицитное воспоминание, в нечто, что можно было бы ментализировать, о чем можно было бы думать и горевать.

Видимо, одним из основных содержаний агонии, которую мы переживали в тот период, было то, что она ощущала «пустой» оболочкой без содержания, деревянной коробкой с пустотой в том месте, где должно быть сердце. Дебора никогда не была «наполненной» ощущением, что она действительно жива, полностью в своем теле, что является личностью, у которой есть душа. Некая суть самой себя была изъята или изгнана. По мере того как Дебора горевала о своей «потерянной душе», в ходе нашей работы некое место внутри нее постепенно готовилось к ее возвращению.

Постепенно кошмары, полные насилия, отступили, и постепенно стало крепнуть чувство, что жизнь возможна. Наши аналитические отношения стали важным пространством, которое было достаточно безопасным для того, чтобы исследовать свою жизнь и некоторые из ее постыдных тайн. Когда она позволила невинным частям своего я страдать и скорбеть, в интерсубъективное поле между нами просочилась любовь. Мы оба чувствовали это. Деборе потребовалась вся ее храбрость, чтобы выразить ту робкую любовь, которую она почувствовала, а также ощущение своей зависимости, которое возникло в связи с ней. «Я давно хотела сказать вам про любовь, которую чувствую, но боялась… может быть, мне было даже немного стыдно – будто это могло отпугнуть вас или вы утратили бы ко мне интерес».

Я доброжелательно отнесся к чувствам Деборы и, в свою очередь, признал, что испытываю к ней теплоту и симпатию. Мы исследовали ее робкие чувства вины и стыда по поводу растущей привязанности между нами. Когда мы проделали эту работу, я почувствовал, что мы исцелили страшную рану, нанесенную ее способности к самовыражению, которую сновидение изображало как «женщину без рук». Теперь ее жизненная энергия, то есть ее жизненный потенциал, проявилась вновь наряду с ее страхом «осквернить» объект любви. Но на этот раз ее любовь была принята, и мы смогли говорить о ее страхах. Несмотря на ранний опыт внутренней «разъединенности», она была принята и удержана в моих символических объятиях, в объятиях общего растущего понимания ее травмы, а также в контейнирующем пространстве анализа.

Через два года нашей работы с Деборой началась следующая фаза анализа, которая соответствовала второй части сюжета сказки – той, в которой раны героини, нанесенные трагическим разъединением, постепенно заживали. Мы можем назвать этот период этапом «серебряных рук».

«Девушка-безручка»: часть II

Мельник, разбогатевший с помощью дьявола, сказал дочери, что теперь станет ухаживать за ней наилучшим образом всю ее жизнь. Но изувеченная девушка ответила ему: «Я не могу здесь оставаться. Я пойду, куда глаза глядят, и добрые люди дадут то, что мне нужно». Затем она ушла, не пряча своих обрубков. Она все шла и шла, пока не оказалась в царском саду, полном красивых плодовых деревьев, ветви которых клонились от тяжести спелых груш. Девушка валилась с ног от голода, а сад был окружен рвом, и она не могла в него войти.

Она упала на колени и стала молиться Богу, пока не появился ангел. Он осушил ров, и она вошла в сад и сумела съесть одну грушу. А в это время в кустах прятался царский садовник и увидел все это. На следующее утро, когда царь отправился проверять свой сад, садовник рассказал ему о странном видении – искалеченная девушка и ее ангел-хранитель. Царь захотел увидеть все своими глазами и решил пойти с садовником на следующую ночь. Он привел с собой священника, иметь возможность общаться с ангелом.

В полночь снова появились девушка и ангел. Царь увидел, что она съела еще одну грушу. Тут вышел священник и сказал: «Ты спустилась с неба или ходишь по земле? Ты дух или человек?» Она отвечала: «Я не дух, а несчастная смертная, покинутая всеми, кроме Бога». Царь сказал: «Пусть весь мир тебя покинул, но я не покину тебя» и забрал ее с собой в царский дворец. Она была так красива и хороша, что он полюбил ее всем сердцем. Он сделал для нее серебряные руки и взял ее в жены.

Это часть нашей истории начинается с важного заявления: «Я не могу здесь оставаться». В этот момент наша героиня слышит «тихий голос» своего глубинного я и заявляет о собственном процессе индивидуации. Вместо того чтобы мазохистически и пассивно «принадлежать» отцу, который ее изувечил, она делает первые шаги в своей индивидуальной жизни. Для этого она должна согласиться пройти через собственные страдания, что означает отказаться от соблазнительного предложения отца, который хотел бы удержать ее своими богатствами, полученными нечестным путем от дьявола, т. е. вечно удерживать ее в полуживом/полумертвом состоянии, как в лимбе (см. главу 3).

В сказке «Девушка-безручка» героине нужно мужество принять и смириться со своей я-репрезентацией – образом искалеченного поруганного тела, не предпринимая попытки что-то скрыть. Для пациентов, подобных Деборе, чья целостность была разъединена ранней травмой, это равносильно принятию собственного «увечного» состояния и сопутствующего ощущения себя ничтожными и недостойными любви. Им также нужно принять свое желание жить иначе и не прятаться от жизни и отношений. Существует огромное сопротивление признанию этих чувств, так как переживший травму человек отчаянно пытается вести «нормальную» жизнь и «соответствовать» окружению. Тем не менее, как мы видели, Дебора нашла в себе мужество одновременно признать и ощущение, что никто не может ее полюбить, и свое чувство любви.

У изувеченной дочери в сказке нет рук, чтобы взять плод и съесть грушу в царском саду. Она падает на колени и молится, и в этот момент появляется ангел. Это важный момент в истории, момент открытости. И в сюжетах всех мировых мифов, и в индивидуальной психе акт признания собственного разрушения – отказа от всех претензий Эго и принятия своей собственной необходимости – открывает доступ к глубинным ресурсам психе/мира. Тогда появляются «ангелы». В психоанализе возникают сновидения, в которых обретают форму необычные или чудесные «присутствия». Начинается процесс (как это было, когда Дебора начала терапию), который открывает внутренний мир. Эти события отражают тот психологический факт, что источники Эго, ориентированного на внешний мир, находятся в области трансперсонального. Юнг называл Самостью ту бо́льшую основу Эго, которая часто появляется в жизни и в анализе в тот самый момент, когда Эго терпит крушения своих намерений относительно внешнего мира или адаптации в нем. Мы рассмотрели несколько таких примеров в главе 1.

Эммануэль Гент, придерживающийся психоаналитической точки зрения, подчеркивает связь между капитуляцией и переживанием целостности и святости:

Стоит отметить связь между «исцелением» (healing), становлением «целым» (whole) и «священным» (holy) – все эти слова этимологически родственны друг другу. В связи с этим я вспоминаю о том, что Винникотт писал о ложном я как об «упущенном шансе» (missing the boat) или порой просто как о «промахе» (missing) и «отсутствии» (Winnicott, 1971, p. 28–29). В Ветхом Завете еврейское слово, означающее грех, буквально значит «упустить» (miss), то же слово, что и в выражении «упущенный шанс». Излечение от того, что «упущено» (missing), состоит в том, чтобы стать целым, пройдя через капитуляцию. В этом смысле средством против греховности является способность быть живым, присутствовать и полностью осознавать, быть аутентичным, центрированным на истинном я, быть святым.

(Ghent, 1990: 109–110)

В нашей истории в момент капитуляции появляется царь вместе со своим спутником, священником. Символически это может означать то, что правитель открыт трансперсональным аспектам опыта и принимает эту реальность достаточно серьезно, так что он понимает необходимость присутствия посредника, переводчика в возможном диалоге между божественным и человеческим. Девушку сопровождает ангел – указание на то, что ее раненая невинность является знаком божественности и тем самым она привлекает к себе представителя «духовного мира». Видимо, такая раненая невинность побуждает ангелов спускаться вниз, в мир пространства и времени, как мы видели в нескольких случаях в этой книге. Согласно некоторым свидетельствам, св. Августин как-то сказал, что быть сиротой означает вступить в общение с Богом (Romanyshyn, 2002: 36). На психологическом языке это означает, что «заботу» о сущностном богоданном ядре я, когда оно отщеплено (осиротело) и изгнано в бессознательное, как это происходит при травме, берут на себя архетипические силы (ангелы и демоны). Они питают его божественной «амброзией» (необходимыми иллюзиями) до того момента, когда оно сможет вернуться в мир и начнет питаться реальной «пищей».

Появление царя является поворотным моментом нашей истории. Какова символика этой фигуры? В ранних культурах царю, царице, императору или вождю приписывалось обладание определенной «божественной» силой, подобающей царскому статусу. (Так было в Японии – лишь в 1946 г. император утратил свою «божественность».) В терминах юнгианской психологии, царь является гибридным персонажем. Он больше, чем любой обычный человек, так как его «царственность» подразумевает некоторую божественность, однако, оставаясь все же человеком, эта фигура меньше трансперсональной или божественной Самости. На современном языке мы сказали бы, что у него есть харизма – в значении, восходящем к греческому слову kharisma. Оксфордский словарь английского языка трактует ее как «богоданную власть или талант». Исторически из-за близости царя к божественному его милость эквивалентна получению «благословения» Эго от самого Бога или «бо́льшей личности» Самости. С таким признанием приходило ощущение целостности, что и произошло с изувеченной девушкой в нашей сказке. Она заново принята в человеческое общество. Царь не только видит ее красоту и целостность, но и отчасти восстанавливает ее, сделав ей серебряные руки.

Увидев в изувеченной девушке недостающую целостность, удерживая ее образ, который охватывает больше, чем ее расчлененное тело, царь символизирует установку, которую аналитик или терапевт нередко формирует по отношению к пациентам, пережившим травму. Царь «видит ее целостность» (см. главу 5) и относится к ней как к субъекту. Вспоминая эпиграф к этой главе, мы можем сказать, что он «напоминает ей о ее красоте». Это может восприниматься как нисхождение благодати и часто инициирует то, что Юнг называл процессом индивидуации. Эдвард Эдингер трогательно описал переживание такого восстановления жизни:

Пациентов с поврежденной осью «Эго – Самость» [что всегда происходит при ранней травме] больше всего в психотерапии поражает открытие, что терапевт их принимает. Поначалу они не могут в это поверить. Сам факт принятия может быть дискредитирован пациентом, и тогда он рассматривает это лишь как профессиональную технику, за которой нет подлинной реальности. Однако, если принятие терапевтом может быть признано пациентом как факт, то безотлагательно появляется мощный перенос. Источником этого переноса, видимо, является проекция Самости, особенно в ее функции той части внутреннего мира, от которой исходит принятие. В этот момент становятся заметными центральные характеристики терапевта-Самости. Терапевт как человек становится центром жизни и мыслей пациента. Терапевтические сессии становятся центральными событиями недели. Там, где раньше был хаос и отчаяние, появляется центр смысла и порядка. Эти феномены указывают на то, что происходит восстановление оси «Эго – Самость». Встречи с терапевтом переживаются как омолаживающий контакт с жизнью, при котором передается ощущение оптимизма и надежды. Поначалу такие эффекты требуют частого контакта и быстро ослабевают между сессиями. Однако постепенно все более заметным становится внутренний аспект оси «Эго – Самость».

(Edinger, 1972: 40)

Эдингер продолжает и выражает свою убежденность в том, что такие переживания, внезапно появляющиеся в переносе, являются чем-то бо́льшим, чем перенос родительских имаго на терапевта, чем то, что многие теоретики психоанализа описывают как «примитивную идеализацию». Кроме того, он полагает:

Осознание того, что глубинный ядерный процесс включает в себя восстановление оси «Эго – Самость», придает дополнительное измерение пониманию феномена переноса. Более того, человек тогда становится способен понимать терапевтический опыт в более широком контексте всеобщей потребности человека в отношениях с трансперсональным источником бытия.

(Edinger, 1972: 59)

В нашей сказке героиня в своем изувеченном состоянии была «объективирована» миром – стала просто объектом в восприятии других людей и даже в собственных глазах. Царю же доступно восприятие ее субъективности: он видит ее красивой, невинной и хорошей, несмотря на то, что у нее нет рук. Только любовь способна так видеть. Царь полюбил раненую, но прекрасную юную девушку, которую сопровождал ангел. Он засвидетельствовал в ней божественную искру и полюбил ее раненую невинность и красоту. Его сострадательное к ней отношение «напоминает ей о ее красоте».

Царь дает изувеченной дочери серебряные руки – протезы, которые отчасти восстанавливают ее целостность. Такое частичное восстановление соответствует «лечению переносом», которое часто происходит на начальных этапах психотерапии, как это описал Эдингер. Отношения с терапевтом становятся центром жизни пациента. Происходит улучшение в его жизни, и его самооценка повышается. Переживший травму начинает чувствовать себя менее отчужденным, менее увечным, более достойным, у него появляется надежда, и он приступает к созданию альтернативной жизни, которой ему легче «соответствовать», пусть даже она и основана на тайной зависимости в переносе, которая не всегда может быть допущена в сознание. Недостаток отрубленных рук становится менее заметным поверхностному взгляду, но на более глубоком уровне есть четкое восприятие этого дефекта. Предстоит сделать еще много работы, но теперь есть Эго, более способное действовать, и отношения, чтобы его поддержать.

Терапевтический процесс Деборы: стадия «серебряных рук»

На пике своего отчаяния Дебора тоже сказала себе «Я не могу здесь оставаться». Сновидение о том, как мать притягивает ее к смерти, было сигналом ее бессознательного, что нужно что-то делать, и она доверилась этому сигналу. Она начала терапию. На языке Невилла Симингтона (Symington, 1993) можно сказать, что она сделала выбор в пользу дарителя жизни. Такой шаг означал частичное освобождение от гнета, под которым она находилась всю свою жизнь. Но этот шаг также влечет за собой риск. Он активировал демонов системы самосохранения, которые начали нервничать, ведь они теряли контроль. Их дезинтегрирующая активность была очевидной в сновидениях Деборы о расчленении.

Но благодаря вовлеченности Деборы в психоаналитический процесс в ее бессознательном были активированы интегрирующие функции Самости. Стали появляться иные сновидения, намекающие на неизведанные архетипические глубины в ее переживаниях и на начало ориентации общей динамики в направлении объединения – в направлении своеобразной точки схождения линий перспективы в картине ее жизни. Материал ее сновидений стал указывать на более широкое видение, поддерживаемое «невыразимым субъектом бессознательного» (Grotstein, 2000).

Нередко эти более позитивные сновидения были архетипическими по своей природе. В них стали регулярно появляться некоторые животные, связанные с индейской культурой, особенно, черепахи и медведи. Уже в начале терапевтического процесса Дебора сообщила о «сновидении про медведя», которое стало в нашей работе своего рода точкой отсчета. Позже мы возвращались к нему в связи с работой с телом и воспоминаниями, которые она вызывала.

Сновидение: мы с мужем находимся в штате Мэн. Ночью мы были под открытым небом и смотрели на него. Вдруг на звездное небо стала подниматься большая медведица с лососем в пасти. Мы были поражены. Когда она поднялась, то нашла себе место среди созвездий. Мы видели ее в профиль, а она двигалась так, что это было похоже на вращение большого колеса обозрения. Так двигается Большая Медведица, указывающая на Полярную звезду.

Она ассоциировала медведя со свирепым и защищающим животным – матерью, которая не позволит вам приблизиться к ее детенышам. У этой медведицы был лосось в пасти, а Дебора любила читать рассказы про лососей – о том, как они всегда возвращаются к источнику своей жизни в реках, где они родились… возвращаются «домой» к своему истоку.

Я считаю, что это сновидение является прекрасным примером того, как иногда психика компенсирует пробелы в важнейших личных отношениях (Деборы с ее матерью) с помощью трансперсонального или архетипического содержания. Символически медведи связаны с культом Великой матери, возможно, из-за легендарной защиты своих медвежат. Например, в кельтской традиции считается, что Изначальная мать – это божественная медведица Артио, свирепая защитница. Изображающая ее римская статуя находится в Историческом музее в швейцарском Берне. Сообщается, что Артемида превратила греческую богиню Каллисто в медведицу, а Зевс, согласно Овидию, вознес ее на ночное небо, где она стала Большой Медведицей – Матерью северных небес. Считалось, что созвездие Большой Медведицы никогда не останавливается, ведь она держит вечную вахту и присматривает за вселенной (Bayley, 1968). Из семи ярких звезд, составляющих Большую Медведицу, две указывают на Полярную звезду, образуя шарнир и стержень, вокруг которого вращается мир – еще один символ Самости в юнгианском понимании.

«Звездная медведица» Деборы держала в пасти лосося. Дебора догадалась, что эта рыба может указывать на ее потребность вернуться в «реку» раннего детства, где она так часто попадала в травматические ловушки. Она подумала, что ей придется это сделать, если она хочет когда-либо «отложить икру», то есть запустить свою жизнь заново и жить более подлинной жизнью в одушевленном теле. Она знала, что путешествие будет трудным – против «течения» собственного сопротивления, так же как у лососей, плывущих против течения назад к своей родине.

Затем появились другие архетипические сновидения. Это сновидение, как и сновидение о медведице, было о душевной ране, связанной с материнской фигурой, но на этот раз наша работа с материалом сна помогла Деборе почувствовать глубокую печаль.

Я нахожусь в том месте, где росла. Справа я вижу открытое место, а на нем – индейское захоронение в виде кургана. Оно похоже на большой черепаший панцирь. Я очень взволнована. С одной стороны есть вход на эту территорию. Там стоит беседка с венками и цветами, на ней надпись – «Джен» (так мы в детстве называли маму). Затем я вижу женщину, которая ведет собрание и свою старшую сестру Луизу, которая говорит: «Материнская любовь – это больше, чем просто давать нечто вроде денег». Я начинаю плакать. Луиза что-то мне говорит. Я проснулась, всхлипывая от осознания того, что некоторые люди вообще не знают, никогда не чувствовали, что такое любовь матери! Я одна из них.

Этот сон помог Деборе «увидеть» свою травму более объективно. Ранее она отчасти считала виноватой себя за неудачные отношения с матерью, относила на свой счет позор того, что она росла запущенным ребенком, лишенным материнской заботы. Тем самым она как бы спасала мать от своего собственного гнева и поддерживала ее идеализацию так, чтобы сохранить живыми свои потребности и чувство любви к ней. Теперь благодаря своему сновидению она смогла понять неумолимые и неопровержимые факты. Просто существуют некоторые дети, которые никогда не знали любви своих матерей! Это не их вина. Такое случается в мире людей, и не только она страдает от подобной боли. Осознание этого выпустило наружу ее горе и позволило Деборе ощутить подлинное сочувствие к себе, к своим страданиям в течение всей жизни.

Помимо этого личного смысла, сновидение Деборы показывает нам архетипический фон ее личной проблемы с матерью. Согласно сновидению, тело ее матери встроено (похоронено) внутри архетипической матери. Черепаха представляет землю-матушку во многих индейских культурах, где она чествуется за спасение человечества от великого потопа. Она является бессмертной Великой матерью, стоически и молчаливо несущей тяжелое бремя бедствий человечества на своей крепкой спине. В отсутствие родной матери Дебора нуждалась в архетипических историях индейских культур, чтобы соединить свое осиротевшее я с великими символическими системами человечества и получить от них глубинную поддержку. Эти символы (черепаха и индейский курган) помогли ей выдержать свою личную боль, и теперь, когда эта боль может быть заново и иначе пережита, они появились в сновидениях, чтобы помочь нам понять «большую историю», стоящую за ее личными утратами. Осиротевший внутренний ребенок Деборы «жил» в таком подземном кургане-черепахе Великой матери, был захоронен в нем вместе с его невыносимым опытом отношений с материнским. Однако он там находился лишь до тех пор, пока она не смогла встретиться с ним, принять его чувства, вырасти и пойти дальше.

По мере того как наша терапевтическая работа углублялась, Деборе стали сниться сны, изображающие потерянных, покалеченных или испуганных детей, живущих в жестоком или безразличном внутреннем мире. Постепенно атмосфера сновидений изменялась: кто-то стал заботиться о потерянных детях. В этих сновидениях фигурами, с которыми было связано чувство покоя и поддержка, были образы индейцев, особенно индейских женщин. Вскоре Дебора стала сама «усыновлять» таких детей, как в этом сновидении:

Мы с мужем ехали по шоссе и проехали мимо фургона с младенцами. Он направлялся к индейской резервации, где их усыновят. Мы остановились. Там был мальчик – один из этих детей – он просто очаровал нас. Он действительно счастлив, и мы хотим оставить его у себя. Вдруг я теряю его из виду и впадаю в панику, но затем вижу его на коленях у моего мужа. Мы действительно собираемся его усыновить, но должны сделать это «официально».

Усыновить индейского мальчика, то есть свое подлинное духовное дитя, которое всю свою жизнь прозябало во внутренней «резервации» (психическое убежище), и «сделать это официально» казалось нам хорошей метафорой ее психотерапевтического процесса. В нем происходило медленное восстановление ее потерянной, дотравматической невинности и душевной жизненности.

К концу третьего года совместной работы Дебора стала заметно спокойнее, а ее тело – более расслабленным во время сессий. Наш диалог стал более насыщенным эмоционально, и она даже смогла признаться в сильных переносных чувствах потребности во мне и привязанности. Я также ощущал многое по отношению к ней и чувствовал глубокое уважение к ее стойкости и мужеству перед лицом гнета ее собственных демонов. Теплота между нами стала потенцированным полем, в котором Дебора могла ощущать некоторую зависимость и тоску по поддержке, то есть чувства, которые никогда не рисковала выражать в своей семье.

«Ребенок» внутри нее стал обозначать свое присутствие как в сновидениях, так и в нежности в наших разговорах. Иногда я мог заметить, как этот ребенок выглядывает из-за стены страха. Я предложил Деборе принести свои детские фотографии, и мы сделали обзор ее истории и воспоминаний, связанных с этими фотографиями. Появились сновидения о «маленькой девочке». Однажды я сказал ей, что мы можем думать о себе как о «родителях» ее маленькой девочки, и эта идея запала ей в душу. Она продолжала делать успехи. По собственной инициативе она начала регулярно ходить на занятия йогой и делать массаж у специалиста, который также проделал некоторую работу с телесной энергией.

Во время этой фазы анализа я услышал от Деборы кое-что о ее сакральном внутреннем мире детства. Она начала делиться со мной некоторыми фантазийными играми и мифопоэтическими историями, которые помогали мне понимать боль девочки латентного возраста. Поддерживающим ресурсом был для нее мир кукол «Джинни». Как я понял, речь шла о небольших, около 20 см ростом, куклах, чрезвычайно популярных в 1950-е и 1960-е годы. Эти куклы помогли Деборе создать воображаемый альтернативный мир, в котором жизнь была возможна. С ними она могла смеяться и плакать, придумывать истории со счастливым концом. «Я хотела быть куклой, всего 20 см ростом, втиснуться в их мир и быть в безопасности и в покое. Я думаю, что отчасти моя игра с ними спасла мой дух».

Но ненадолго. Когда Деборе было около 9 лет, все куклы внезапно исчезли. Ее мать их выбросила. Она решила, что Дебора была ими «слишком сильно увлечена»!

Когда ее куклы пропали, Дебора обратилась за утешением к природе. Когда ей было восемь лет, семья переехала в дом в лесу. В этих лесах, среди ручейков и лужаек, она нашла еще одно убежище и святилище для своего духа. Ее отношения с отцом были комфортными, хотя мать его презирала, и он не мог защитить девочку. Тем не менее он иногда читал ей истории и брал ее с собой в церковь. Ей нравились истории, и она стала ходить в местную библиотеку, чтобы читать рассказы о борьбе индейских народов. Истории помогали Деборе справляться с болью в ее теле, о которой еще не было создано истории. Она сказала: «Не думаю, что смогла бы выжить, если бы не было индейской культуры, которую я изучала. Их истории и отношение к красоте и тайне „матери-земли“ были как бальзам для моей души».

Среди этих историй были две любимых. Первая – «Злой волк» Вильгельмины Харпер (Harper, 1937): маленькая девочка живет с матерью в хижине на опушке леса, в котором водится страшный зверь – злой волк. Однажды девочка собирала цветы, напевая, и вдруг встретилась со страшным волком. Но волк слышал ее пение и стал ее просить спеть еще раз, что она сделала, несмотря на страх. Вскоре волк засыпает и девочка на цыпочках хочет уйти. Но волк просыпается и гонится за ней, она снова должна ему петь, пока он не уснет, и так далее, пока она не сумела на цыпочках добежать до дома и запереть дверь.

Эта история о цепочке «пробуждений» и затем, в конечном итоге, о контроле юной героини над пугающим психическим содержанием напоминает мне о словах Юнга по поводу травмы и диких животных:

Травматический комплекс приводит к диссоциации психики. Так как комплекс находится вне волевого контроля индивида, то он обладает качеством психической автономности… он тиранически навязывает себя сознательной части психики. Аффект со всей его взрывной мощностью полностью овладевает индивидуумом, набрасываясь на него, подобно врагу или дикому зверю. Мне часто доводилось наблюдать, что типичный травматический аффект представлен в сновидениях в образе дикого и опасного зверя, что является убедительной иллюстрацией его автономной природы, его отщепленности от сознания.

(Jung, 1928: par. 266–267)

Рассказ о злом волке помог Деборе освоиться со своим страхом перед яростью матери, которая могла возникнуть в любой момент и атаковать ее изнутри и снаружи.

Вторую историю – индейскую легенду под названием «Малышка с обгоревшим лицом» – Дебора прочитала в школьной библиотеке в «Красной индейской книге сказок» Фрэнсис Олкотт (Olcott, 1917). Эта история еще больше походила на обстановку в семье Деборы. В ней приведено прекрасное описание того, как трансперсональный мир может прийти на помощь ребенку, Эго которого травмировано на личном уровне.

Эта история – ранняя легенда микмаков, отчасти напоминает сказку о Золушке. Она описывает младшую из трех сестер, которую мучает самая старшая сестра, полная зависти. Эта ревнивая старшая дочь обжигает лицо младшей горячими углями, а затем обвиняет ее перед отцом в небрежности, будто она сама упала в огонь. Малышка с обгоревшим лицом тяжело переживает эти мучения (как Дебора с матерью). Однако на краю деревни есть красивый вигвам, где живет Великий Дух – Вождь со своей сестрой – невидимые для всех, кроме Малышки с обгоревшим лицом.

Два старшие дочери надели свои лучшие наряды и отправились к Великому Духу в надежде завоевать его особое расположение, чтобы «увидеть» его. Малышке с обгоревшим лицом нечего надеть, так что она прикрылась берестой и поплелась за своими сестрами. Они издеваются над ней и позорят ее, тем не менее сестра Великого Духа приглашает в вигвам и ее тоже. Она сидит у костра вместе со своими сестрами.

Старшие сестры не видят Великого Духа, но Малышка с обгоревшим лицом не испытывает с этим никаких трудностей. Она «видит» Великого Духа, кроме того, постигает его красоту: вожжи его саней сделаны из прекрасной радуги, а его тетива – не что иное, как Млечный Путь!

Сестра Великого вождя радостно улыбается, берет Малышку с обгоревшим лицом за руку и ведет ее к вигваму Великого Вождя, где она умывается росой до тех пор, пока все ожоги и шрамы не исчезают с ее тела и лица. Затем ее приводят к месту Невесты, и она готова выйти замуж за Великого вождя. Входит Великий Вождь, больше не невидимый, он грозен и прекрасен. Он ласково улыбается Малышке с обгоревшим лицом и говорит: «Так, значит, мы нашли друг друга». А она отвечает: «Да». Свадебные торжества длятся несколько дней, а тем временем две плохие сестры возвращаются в свой вигвам с позором, заливаясь слезами от стыда.

В этой истории можно обнаружить много явных параллелей между бедствиями героини и моей пациентки Деборы, а также сказочной «девушки-безручки». Во-первых, есть преследование, мотивированное ненавистью из зависти (две старшие сестры как заместители матери Деборы). Эта ненависть становится причиной унизительного насилия, стремления опозорить, манипуляций и чувства безнадежности. Затем вмешиваются «невидимые силы», которые могут представлять собой потенциал целостности героини (Великий вождь в этой истории, ангельское присутствие, царская любовь и сострадание в сказке, мифопоэтические ресурсы коллективной психики в жизни Деборы).

Краткое изложение истории «Малышка с обгоревшим лицом» позволяет увидеть ее финал (брак с Великим вождем) как реализацию инцестуозного желания по отношению к отцу героини. Такая «классическая» трактовка может рассматривать поражение злых сестер как «Эдипову победу» Малышки с обгоревшим лицом над сестрами. На каком-то уровне, несомненно, это было бы справедливо. Однако, ограничив себя рамками этого толкования, мы пропустили бы самый важный момент в этой истории, заметный лишь для глубинной психологии, которая смотрит одним глазом «наружу», а другим «вовнутрь». Этот момент состоит в том, что Великий Дух невидим для всех остальных, но его смогла увидеть Малышка с обгоревшим лицом, и он сказал: «Так, значит, мы нашли друг друга», а она ответила ему: «Да».

Этот прекрасный момент напоминает о соединении двух миров, отношения которых мы исследуем на страницах этой книги с самого начала. В этот момент «прекрасный и ужасный» мир Великого Духа, у которого вожжи из радуги и тетива лука из Млечного пути, нашел себе скромного человека в партнеры. Он «женится» на ней, несмотря на все сопротивление, которое оказывает «система», в которой правит тираническая зависть. В этот момент соединяются божественное и человеческое, и от этого союза душа может возродиться к жизни на этой Земле. Наконец, нечто вечное вошло во временное и установлена связь (свадьба) между мирами.

Эта история о «нашедших друг друга» человеческом и божественном мирах изображает чудесное проникновение в этот мир иного большего мира, кристаллизующее связь между нереализованным духовным потенциалом, скрытым в сердцевине индивидуальной жизни каждого человека, и земным историческим пребыванием в этом теле, в этом месте, в это время. Я полагаю, что эта история нравилась Деборе не только тем, что в ней показаны исполнение желания и триумф над врагами, не только потому, что она хотела возвыситься до «грандиозной самости» или усилить свое инфантильное всемогущество. Она любила эту историю, потому что в ней было удовлетворена ее духовная тоска. Такая тоска начинается как отчаянный поиск младенцем привязанности к реальной матери, но этим не заканчивается. Можно сказать, что тоска младенца по объекту является личным аспектом более глубинного стремления в каждом из нас – тоски души по своему истоку в Духе.

С помощью сновидений и сказок, подобных «Малышке с обгоревшим лицом», мы с Деборой смогли создать матрицу для мифопоэтической истории и нарратива, которые во все большей степени создавали благоприятные условия для возвращения ее души в ее повседневную жизнь. Ее работа с телом снова и снова снабжала ее разнообразным материалом для нашего аналитического исследования. Она увлеклась фотографией, состоялась прекрасная выставка ее работ в местной галерее. Ее борьба со злонамеренными начальниками на работе не была уже такой опустошающей и реже активировала ее ранний материнский комплекс. В анализе усилилась ее толерантность к аффектам, и ее печаль не была уже такой невыносимой. Однажды в разгар нашей работы над болезненным образом сновидения она сказала: «Эта боль имеет границы, и я могу это чувствовать. Очень больно, но это не такая бездна, как раньше».

Аналогичный процесс исцеления мы видим в сказке «Девушка-безручка». В чаще леса есть место, где героиня нашего рассказа прячется в течение семи лет с ребенком – мальчиком по имени Горемыка. Так же как Дебора, героиня страдает осознанно, горюет об утратах раннего периода жизни, и ее настоящие руки медленно отрастают заново.

«Девушка-безручка»: часть III

Царь сделал своей жене серебряные руки. Вскоре он должен был уехать и оставил свою беременную жену на попечение своей матери. Он приказал сразу же сообщить ему, когда родится ребенок. Когда родился «прекрасный мальчик», мать отправила царю эту радостную весть. Но письмо было перехвачено тем самым дьяволом, который пытался овладеть юной девушкой, когда ей отрубили руки. Он подменил письмо другим, в котором было написано, что царица родила чудовище. Когда царь прочитал это, то был вне себя от горя, но велел матери заботиться о них обоих как можно лучше, пока он не вернется. И это письмо перехватил дьявол, так что царская мать получила приказание убить царицу и дитя!

Мать не смогла это сделать. Она отправила молодую царицу с ребенком в лес и строго-настрого приказала никогда не возвращаться во дворец. Несчастной царице привязали ребенка за спину, и она ушла со слезами на глазах. С молитвой она упала на колени, и снова явился Ангел Господень. Он привел ее в лесную хижину, над входом в которую была прибита дощечка с надписью: «Здесь все живут даром». Другой ангел приветствовал молодую царицу и сказал ей, что послан Богом ухаживать за ней и ребенком. Царица пробыла в этой хижине семь лет, и о ней хорошо заботились. По Божьей милости и из-за благочестия царицы у нее заново отросли руки.

А в это время царь вернулся домой и узнал о кознях дьявола с подменой писем. Он отправился искать свою жену и ребенка. Семь долгих лет он был в пути, не ел, не пил, но Бог придавал ему сил идти дальше. Наконец, он пришел к той хижине, и там его тоже встретил ангел. Он нашел свою потерянную жену и обнаружил, к своему удивлению, что ее руки снова отросли. «Тяжелый камень» упал с сердца царя. Он воссоединился со своей любимой женой и сыном, которого не знал. Царь с царицей заново сыграли свадьбу и стали жить счастливо до конца своих дней.

Эта часть сказки начинается с повторного отвержения или изгнания – второго изгнания из дома по наущению дьявола. Первое было инциировано ее отцом. Второе – царем, как думала героиня, вынужденная верить в это из-за продолжающихся козней дьявола. В этой части истории содержится много глубинной правды о том, что происходит в терапии травмы. В то время как начальная диссоциация связана с исходной катастрофой и с безмолвным ужасом, в ходе жизни продолжают возникать расщепление и новые раны. Интернализованный дьявол/мать теперь находится внутри и продолжает пытки. Любое разочарование и утрата возобновляют первичный разрыв-травму, и сопутствующие чувства страха и стыда возгораются с новой силой.

И все же теперь есть что-то принципиально иное. Героиня сказки беременна, рожает прекрасного мальчика и называет его Горемыка. В его имени нам открывается мудрость, и эта часть истории показывает, что глубинное исцеление ран ранней травмы требует, чтобы человек уделял внимание внутреннему «ребенку» в своей психике, тому, кто был так сильно поврежден и исчез в бессознательном. Семь лет внимания! И этому вниманию в какой-то мере помогает присутствие ангела-хранителя, «спутника» этого ребенка (см. главу 2).

Присутствие ангела напоминает нам, что психическая травма была нанесена очень рано – до того, как коллективные энергии были трансформированы и стали человеческими. Другими словами, даймоническое насилие (разъединение) должно быть исцелено через вмешательство равносильной даймонической поддержки (воссоединение). Помощи из внешнего мира межличностных отношений недостаточно. Мы с Деборой создали контейнер для такого исцеления, но никогда не сомневались в том, «откуда» оно пришло. Его источник – в тайне бессознательного, в его интегрирующей энергии, многочисленных «ангелах», экстраординарном центральном архетипе, Самости. В этой сказке руки героини заново отросли благодаря лесному ангелу. В хижине в лесу, посвятив себя заботе о Горемыке, она становилась реальной. Ангел «свидетельствовал» (своим присутствием) о чуде, которое представляет собой повторное воплощение.

Точным описанием второго этапа внутреннего исцеления является окончание истории, когда царица, теперь уже обладая собственными живыми руками, выходит замуж за царя во второй раз. Первый брак был внешней «спасательной операцией» – тем, что алхимия описывает как малое coniunctio. Оно является химическим соединением двух элементов, которые недостаточно дифференцированы и пока не могут соединиться должным образом. Повторный брак является подлинной свадьбой равных на общей основе целостности каждого партнера. Новый союз является тем, что алхимия описывает как великое coniunctio, тем, что современный психоанализ назвал бы возникающей возможностью символической жизни.

Пребывание Деборы в «лесу»

Наступила весна следующего года, и Дебора решила записаться на семинар с погружением. Она чувствовала глубокую потребность в работе со своим телом, чтобы найти те его зоны, в которых, как мы установили, она была сильно «зажата». Она сказала, что с моей помощью у нее появилась «карта» травмы, она вполне осознала, что именно ей пришлось пережить в отношениях с матерью. Но в настоящее время ей было необходимо нечто более реальное, ощутимое, и это нечто она могла бы исследовать в безопасном фемининном контейнере с другими мужчинами и женщинами. Семинар был организован как четырехдневный интенсив на выезде в группе из примерно 20 женщин во главе с Эмили Конрад.

Этот семинар с погружением оказался для Деборы настоящим прорывом. Его проводили в палатке в лесу – это напоминало «хижину» из сказки. В одной части программы группе были предложены упражнения на воображение. Звучала скрипичная музыка, и каждой участнице нужно было представить, как она глотает яйцо – медленно – чтобы создать разряженное пространство во рту и горле, а затем медленно двигать яйцо вниз по позвоночнику, потом обратно вверх и вынуть яйцо из себя, контролируя при этом равномерное дыхание и плавное движение яйца, внимательно отслеживая все возникающие чувства или образы.

Когда Дебора начала это упражнение, она ощутила то, что ей было знакомо с детства – как ее тело растворяется, а затем сжимается. Она обнаружила, что ее мышцы сжимаются, съеживаются, создавая контейнер, в котором отсутствовало ощущение материнского прикосновения. Она пыталась на вдохе расслабить эти зажимы и выпустить свои чувства. Когда она делала дыхательные упражнения, то вдруг поняла, что вообще не «предполагалось», что она сделает свой первый вдох! Ее мать не хотела ее, не хотела драгоценного вдоха, первого в ее жизни! Тогда вся ее печальная жизнь предстала перед ней. Она вдруг почувствовала огромное сострадание к той маленькой девочке, которой когда-то была. У нее возник образ себя – ребенка на одной из фотографий, которые мы вместе рассматривали, жизненный путь которого напоминает путь «яйца».

По ходу перемещения яйца она вспоминала удары, боль или стыд, и в каждом месте, где ее тело хотело сжаться и спрятаться, она задерживала дыхание, чтобы сохранить энергию движения. Когда яйцо спустилось, она почувствовала, что все ее нутро было как открытая рана. Дебора смогла проследить путь вниз, к своему ядру – глубоко внутри был какой-то кусочек, что-то отрезанное. Она подумала, что, возможно, ей не удастся исцелить то, что в самом центре (как в ее сновидении о Фриде Кало). Когда она увидела это, то зарыдала так, что кто-то из ведущих семинара подошел к ней и спросил, не нужна ли помощь. Она попросила поддержать ее. Участники семинара положили руки ей на плечи, и она смогла дальше перемещать «яйцо».

«Путешествие яйца» продолжалось почти два часа, и она много раз начинала и переставала плакать. Она оплакивала своих братьев и сестер, которых, как она видела, избивала Джен, она оплакивала своих детей. Она оплакивала даже Джен, которая давным-давно была окончательно оставлена своей собственной матерью.

Когда упражнение закончилось, она чувствовала себя опустошенной. Она никогда так сильно не оплакивала свое пропавшее я – маленькую девочку. (Как в сказке, это были «семь лет с Горемыкой».) Чувство дискомфорта, которое она ощущала, было сильным и болезненным, но острая боль уже не подавляла ее, не овладевала ею без остатка, как раньше. После этого она немного погуляла на открытом воздухе, и трава казалась ей зеленее, а звуки и запахи мира были более яркими и приятными. Снова нахлынули слезы, но это были слезы счастья. Ее детская любовь к миру природы заполнила ее до краев, как огромная волна благодарности. Она упала на колени, чтобы сказать «спасибо» за свою жизнь деревьям, животным и птицам, за всю их красоту, и к ней пришло новое чувство свободы. Может быть, впервые в жизни Дебора почувствовала, что любит себя.

В ту же ночь, на исходе выходных, Дебора увидела важное сновидение:

Недалеко от места, где я росла, в цирковой клетке находится прекрасная белая лошадь. Лошадь пытается выскочить оттуда. С третьего раза она прыгнула так высоко, что продырявила верх клетки – она почти взлетела, подобно Пегасу. Потом она приземлилась так, что у нее подогнулись ноги… О, нет! – подумала я. Это же больно. Но затем она встала, распрямила ноги и ускакала прочь. Потом я была верхом на лошади. Потом я проснулась.

Очевидна взаимосвязь этого сновидения с разрушением архетипических защит Деборы. В течение многих лет она тоже пыталась «выскочить из клетки» своих защит – и наконец ей это удалось с помощью упражнения, в котором она перемещала воображаемое яйцо внутри своего тела. В мифологии Пегас – конь, который выскочил из разрубленного, обезглавленного тела Медузы, когда великий герой Персей победил ее с помощью зеркального щита Афины. Медуза является классическим примером архетипической ужасной матери – смерти. Ее взгляд превращает в камень, и долгое время тело Деборы было окаменевшим от страха.

В главе 3 мы уже встречались с образом Медузы как одной из фигур демонических хранителей перед святилищем Дита у шестых врат Ада. Она является представителем архетипических защит, контролируемых Дитом, и в этом случае представляет собой защиту психического оцепенения и «петрификации», то есть превращения в камень.

Но теперь Дебора вернула себе владение своим телом. Парализующему страху отрубили голову. После участия в «континуум» – семинаре она прямо-таки фонтанировала живой энергий тела. Произошло подлинное исцеление, в первую очередь, потому что Дебора, подобно Данте, отважилась войти в ад собственного диссоциированного жизненного опыта, спускаясь вместе со своим внутренним проводником, чтобы шаг за шагом встретиться со своими самыми худшими страхами.

Целая череда сессий была посвящена работе с телом. Дебора, подобно героине сказки «Девушка-безручка», преданно посвящала свое время внутреннему ребенку, Горемыке. В этом процессе она отращивала заново собственные руки – способность ее Эго действовать, способность к творческому самовыражению.

Исцеление Деборы продолжалось «семь лет» в хижине ее анализа, и работа с телом двигала этот процесс вперед. Сновидения снова и снова ориентировали нас, подобно «посланникам» из другого мира. Одно из важных сновидений глубоко погрузило нас в отчаяние Деборы в ее раннем детстве и помогло нам увидеть, как психика участвует в создании нарратива о жизненной истории.

Вот сновидение, которое говорит само за себя:

Я в доме, где есть и другие люди. Одна пожилая женщина рассказывала о своем контакте с индейцами и была частью некоего культа Медведя. Но история этого культа Медведя и племени людей, которые его придерживались, была неполной и неизвестной даже его последователям. В ритуале было что-то упущено.

Эта женщина говорила, а молодой человек в группе внимательно слушал. Потом он заговорил. Он рассказал, что его дед сообщил ему кое-что о части ритуала этого племени, и он должен был вернуть это. У него даже было что-то вроде руководства или папка с информацией об этой недостающей части ритуала. Женщина была поражена! «Вот это да! – сказала она… – Это очень важно!» Но парень не вполне осознавал ценность того, чем он обладал.

Он закатал рукав на правой руке и показал ей. Там, где его рука была повреждена, вместо его собственных, ему были пересажены предплечье и запястье медведя – это была часть ритуала, через который он прошел. Очень печально было то, что это не было источником гордости для него, что он до некоторой степени стыдился этого. Он казался отчужденным – ушедшим в себя, подавленным и мрачным.

Молодой человек устал и собирался спать внизу, в спальне моего сына. Когда он ушел спать, я заметила несколько капель крови перед дверью в ванную и пошла узнать, как он. Я сильно беспокоилась, не совершил ли он самоубийства. Он был одинок, печален и замкнут. Однако когда я заглянула к нему, он выглядел хорошо и мирно спал.

Это сновидение повторяет тему расчленения, как в сновидениях в начале анализа и в нашей сказке, но на этот раз разъединение показано в ритуальном контексте. Подобно тому, как у героини сказки появляются «серебряные руки», этому персонажу сновидения – молодому человеку – в ходе ритуала, в котором он принял участие, была пересажена часть медвежьей лапы, и она заменила покалеченную руку. Иначе говоря, он отчасти стал медведем. Дебора подумала, что новый ритуал, о котором поведало ее сновидение, может иметь отношение к анализу, и я был согласен с ней.

Первой ассоциацией Деборы к этому сновидению было воспоминание о сновидении про «Большую Медведицу» накануне начала терапии. Она повторила, что, если бы не ее контакт с индейской духовной традицией, она бы не выжила. Особенно важным для нее было то, что она узнала о хопи и навахо, кивах, о ритуалах матери-земли и ритуалах исцеления.

Размышляя о суицидальных чувствах мальчика, она заплакала, можно сказать, что она впервые открыто плакала при мне. Она описала чувства, которые возникли у нее во время «континуум» – семинара: образ отверстия, дыры или расщелины глубоко внутри себя. Так или иначе это связано с ее начальным сновидением о «Фриде Кало» и с кровью мальчика, которую она увидела перед ванной. В слезах она сказала, что эта кровь была «выпущена» – просто «выпала» из тела. «Иногда мне кажется, – сказала она, – что самоубийство должно ощущаться как такое… выпускание».

Выводы

В этом непростом сновидении есть четкое указание на недостающую часть истории Деборы, которую этот молодой человек, одинокий и отчаявшийся, преподносит женщине. Он как бы восполняет недостающую часть нарратива, которая теперь может воссоединить ее с жизнью, потому что у нее есть «ритуал» (анализ), контейнирующий эту часть. Дебора никогда не говорила прямо о своем суицидальном отчаянии, пока мы не поработали с этим сновидением.

Олицетворяя ее самоубийственное отчаяние, этот молодой человек каким-то образом исчез в культе Медведя – на архетипической территории Великой матери, где все это время был недоступен для Эго Деборы. Он – отчасти медведь, и это вынуждает его стыдиться, потому что он не вполне человек. Возможно, это точно отражает то, как архетипический мир культа Большой Медведицы спас Деборе жизнь, избавил ее от отчаяния, которое она чувствовала, будучи сиротой при живой матери. Архетипический мир предоставил ей «духовный» контейнер в отсутствие «человеческого». Несмотря на то, что следствием этого было внутреннее разделение, она сохраняла свой личностный Дух «среди звезд» или «в земле» (сновидение о кургане – черепахе), пока недостающие части ее жизненной истории смогли спуститься и заново поселиться в «этом мире».

Юнг писал, что когда Дух не может быть воплощен, он уходит в бессознательное и в этом случае тело больше не живет по-настоящему (Jung, 1988: 441–443). Он также пояснил, что бессознательное сродни спектру света. Некоторые части спектра не воспринимаются человеческим глазом, поскольку они имеют либо «инфракрасную», либо «ультрафиолетовую» длину волны. Продолжая эту аналогию, Юнг предположил, что инфракрасная область спектра соответствует соматическому бессознательному, которое воспринимается на телесном уровне, в то время как ультрафиолетовая – «небесному», или духовному бессознательному, воспринимаемому психикой в виде архетипических образов.

Продолжая линию этой юнговской мысли, мы можем представить себе, что переживание может быть либо замеченным в видимом спектре, либо не замеченным, где именно оно должно появиться в этом спектре, зависит от того, сумеет ли незрелое Эго зафиксировать его в качестве переживания. События, которые были такими травматичными, что не могли быть пережиты, будут закодированы в соматических и в то же время в небесных формах – в виде соматизированных аффектов без образов или в виде образов без аффектов. По мере развития способности символизировать опыт сновидения сводят эти два полюса вместе и делают переживание невыносимых реалий впервые возможным. Такие сновидения – это подлинно интегрирующие события. Это большое достижение – видеть их, так как с их помощью «безмолвный ужас» находит выражение на языке символов.

Мы можем следующим образом представить себе то, что происходило с Деборой в контейнере анализа. Кумулятивная травма от ее болезненных отношений с матерью и от ее раннего околосмертного опыта из-за муравьиной отравы трудно вообразима – это был безмолвный ужас. Он был кодирован в ее теле, а также «вознесен» в небесное бессознательное и там кодирован в «разреженных» архетипических образах психики, например в образе матери-медведицы, которая взошла на ночное небо и стала созвездием, стала «звездной» или «одухотворенной». Однако часть истории пропала – разъединенная часть соединилась с ее чувствами – в теле. Мальчик с пересаженной медвежьей лапой вернул суицидальное отчаяние Деборы «обратно» в сознание, чтобы завершить ритуал, придав «небесным образам» «телесность» и завершая символическое нисхождение в ее собственное тело.

Она не могла «вспомнить» себя без этой пропавшей части мрака и отчаяния – аффектов, «запертых» в ее зажатом, напряженном теле, и образов, размещенных в звездном хранилище «небесного бессознательного», в «небесном» культе Медведя. Персонализация оставалась недоступна для нее, ее душа была лишена возможности «вселиться». Чтобы это произошло, она должна была достаточно окрепнуть, чтобы справится с аффектом, связанным с ее самыми ужасными впечатлениями. Если нет живого тела, то пропавшей части Духа некуда вселиться. Наконец, когда в терапии у нее появилась возможность в присутствии сочувствующего наблюдателя переживать телесно выражаемые аффекты и работать с образами, предоставляемыми ее воображением, она смогла рассказать свою трагическую историю во всей ее полноте и стала свободной. В итоге она достигла того момента в своем внутреннем процессе, где «снова… зацвела изнутри, благословенно».

Вот мы и вернулись к человеческой душе – важнейшему принципу формирования личности, который мы исследовали на протяжении всей книги. Теперь становится ясно, что глубинно-психологическая работа способствует укоренению души через воссоединение соматических (чувственных) и психических (образных) аспектов опыта и что субъективно эта связь ощущается либо как существование, либо как смысл. Одухотворяя тело, Дух превращает тело в живое, одушевленное. В то же время при воплощении Духа тело помогает ему укорениться во времени и пространстве, делает его реальным. Дух и материя, видимо, ищут друг друга с помощью психе, и местом их встречи является человеческая душа.

Я завершаю эту книгу словами поэта-сюрреалиста Поля Элюара: «Il y a un autre monde mais il est dans celui-ci» – «Есть мир иной, но это здесь, а не там».

Литература

Aeschylus (1957). Agamemnon. Oxford: Clarendon Press.

Alhanati S. (2002). Silent Grammar // Primitive Mental States Vol. II: Psychobiological and Psychoanalytic Perspectives on Early Trauma and Personality Development / S. Alhanati (ed.). New York: Karnac, pp. 111–39.

Alhanati S. (2004). To Die and So to Grow // The Psychoanalytic Review. 91 (6): 759–78.

Alighieri D. (1978). The Divine Comedy, Cantica I, Hell (trans. D. L. Sayers). New York: Penguin Books. [Рус. пер.: Данте Алигьери. Божественная комедия. Пер. с ит. М. Лозинского. Илл. Г. Доре. М.: Эксмо, 2004.]

Almaas A. H. (1998). Essence with the Elixir of Enlightenment: The Diamond Approach to Inner Realization. York Beach, ME: Samuel Weiser Inc.

Arden M. (1998). Midwifery of the Soul: A Holistic Perspective on Psychoanalysis: Collected Papers of Margaret Arden. London: Free Association Books.

Aron E. N. (1996). The Highly Sensitive Person. New York: Broadway Books.

Asper K. (1992). The Inner Child in Dreams (trans. S. E. Rooks). Boston, MA: Shambhala.

Badenoch B. (2008). Being a Brain-wise Therapist. New York: W. W. Norton.

Bair D. (2003). Jung: A Biography. New York: Little, Brown & Co.

Balint M. (1979). The Basic Fault: Therapeutic Aspects of Regression. Evanston, IL: Northwestern Universities Press.

Bayley H. (1968). The Lost Language of Symbolism. London: Ernest Benn Ltd.

Beebe B., Jaffe J., Lachmann F. et al. (2000). Systems Models in Development and Psychoanalysis: The Case of Vocal Rhythm Coordination and Attachment // Infant Mental Health Journal. 21: 99– 122.

Bell R. D. (2006). The Deepest Encounter // Friends Journal. 52 (9): 18–19.

Bernstein J. (2005). Living in the Borderland: The Evolution of Consciousness and the Challenge of Healing Trauma. London: Routledge.

Bick E. (1968). The Experience of the Skin in Early Object-Relations // International Journal of Psycho-Analysis. 49: 484–6.

Bion W. (1959). Attacks on Linking // Second Thoughts. New York: Tason Aronson, pp. 93–109.

Bion W. (1962). Learning from Experience. London, William Heinemann.

Bion W. (1965). Transformations. London: Heinemann.

Bion W. (1970). Attention and Interpretation. London: Tavistock.

Blake W. (1971). Songs of Innocence. New York: Dover Publications. [Рус. пер.: Блейк У. Песни невинности и опыта. Пер. с англ. Д. Смирнова-Садовского, 2013.]

Blake W. (1984). Songs of Experience. New York: Dover Publications. [Рус. пер.: Блейк У. Песни опыта. Пер. с англ. Д. Смирнова-Садовского, 2010.]

Bohm D. (1980). Wholeness and the Implicate Order. Boston, MA: Henley; London: Routledge and Kegan Paul.

Bollas C. (1987). The Shadow of the Object. New York: Columbia University Press.

Bollas C. (1989). Forces of Destiny: Psychoanalysis and the Human Idiom. London: Free Association Books.

Bollas C. (1995). Cracking Up: The Work of Unconscious Experience. New York: Hill and Wang.

Bollas C. (1999). The Mystery of Things. London: Routledge.

Borg M. J. (2004). The Heart of Christianity: Rediscovering a Life of Faith. San Francisco, CA: Harper.

Bowlby J. (1969). Attachment and Loss, Vol. 1, Attachment. London: The Hogarth Press.

Bromberg Ph. (1998). Standing in the Spaces: Essays on Clinical Process, Trauma and Dissociation. Hillsdale, NJ: The Analytic Press.

Bromberg Ph. (2006). Awakening the Dreamer: Clinical Journeys. Mahwah, NJ: The Analytic Press.

Buber M. (1965). The Knowledge of Man / M. Friedman (ed.) (trans. M. Friedman, R. G. Smith). New York: Harper & Row.

Cambray J. (2004). Synchronicity as Emergence // Contemporary Perspectives in Jungian Analysis / Cambray and L. Carter (eds). Hove: Routledge.

Campbell J. (1981). The Mythic Image. Princeton, NJ: Princeton University‘Press.

Campbell J. (1988). The Power of Myth: With Bill Moyers / B. S. Flowers (ed.). New York: Doubleday.

Carey B. (2011). Lives Reformed: Expert on Mental Illness Reveals Her Own Fight // New York Times. June 23: 1, 17.

Chodorow J. (1978). Dance Therapy and the Transcendent Function // American Journal of Dance Therapy. 2 (1): 16–23.

Coles R. (1990). The Spiritual Life of Children. Boston, MA: Houghton Mifflin Company.

Conrad E. (2007). Life on Land: The Story of Continuum. Berkeley, CA: North Atlantic Books.

Corbin H. (1977). Spiritual Body and Celestial Earth: From Mazdean Iran to Shi‘ite Iran (trans. N. Pearson). Princeton, NJ: Princeton University Press.

Corrigan E., Gordon P. E. (eds) (1995). The Mind Object. Northvale, NJ: Jason Aronson Inc.

Cwik A. J. (2010). From Frame through Holding to Container // Jungian Psychoanalysis: Working in the Spirit of C. G. Jung / M. Stein (ed.), Chicago, IL: Open Court Books, pp. 169–78.

Della Selva P. C. (2004). Intensive Short-term Dynamic Psychotherapy, London: Karnac Books.

DeLoria V. (2006). The World We Used to Live In. Golden, CO: Fulcrum Publishing.

Dickinson E. (1961). The Complete Poems of Emily Dickinson / T. H. Johnson (ed.). New York: Little, Brown & Co.

Dupre L. (1981). The Deeper Life: An Introduction to Christian Mysticism. New York: Crossroad.

Edelman S. (1998). Turning the Gorgon: A Meditation on Shame. Woodstock, CT: Spring Publications.

Edinger E. (1972). Ego and Archetype. New York: Penguin Books.

Eigen M. (1981). The Area of Faith in Winnicott, Lacan and Bion // International Journal of Psychoanalysis. 62: 413–433.

Eigen M. (1995). Mystical Precocity and Psychic Short Circuits // The Mind Object / E. Corrigon, P. E. Gordon (eds). Northvale, NJ: Jason Aronson, pp. 102–133.

Eigen M. (1998). The Psychoanalytic Mystic. London – New York: Free Association Books.

Eliot T. S. (1971). Four Quartets. New York: A Harvest Book – Harcourt Brace Jovanovich.

Ellenberger H. (1970). The Discovery of the Unconscious. New York: Basic Books.

Fairbairn R. (1981). Psychoanalytic Studies of the Personality. London: Routledge and Kegan Paul.

Ferenczi S. (1931). Child Analysis in the Analysis of Adults // Final Contributions to the Problems & Methods of Psycho-Analysis / M. Balint (ed.). New York: Brunner/Mazel, pp. 126–142.

Ferenczi S. (1933). Confusion of Tongues Between Adults and the Child // Final Contributions to the Problems and Methods of PsychoAnalysis / M. Balint (ed.). New York: Brunner/Mazel, pp. 156–167.

Ferenczi S. (1988). The Clinical Diary of Sandor Ferenczi / Dupont (ed.). Cambridge, MA: Harvard University Press.

Fonagy P. (2001). Attachment Theory and Psychoanalysis. New York: Other Press.

Fordham M. (1974). Defenses of the Self // Journal of Analytical Psychology. 19 (2): 192–199.

Fordham M. (1976). The Self and Autism. London: William Heinemann Medical Books Ltd.

Foster G. W. (1985). The World Was Flooded With Light: A Mystical Experience Remembered. Pittsburgh, PA: University of Pittsburgh Press.

Freud A. (1967). The Ego and the Mechanisms of Defense. New York: International Universities Press.

Freud S. (1917). Mourning and Melancholia, Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud XTV. London: Hogarth Press. [Рус. пер.: Фрейд З. Печаль и меланхолия // Основные психологические теории в психоанализе. Очерк истории психоанализа. СПб.: Алетейя, 1998.]

Freud S. (1920). Beyond the Pleasure Principle // Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud XVII. London: Hogarth Press. [Рус. пер.: Фрейд З. По ту сторону принципа удовольствия. М.: Прогресс, 1992.]

Freud S. (1926). Inhibitions, Symptoms and Anxiety, Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud XX. London: Hogarth Press.

Freud S. (1930). Civilization and Its Discontents // Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud XIX. London: Hogarth Press. [Рус. пер.: Фрейд З. Недовольство культурой // Психоанализ. Религия. Культура. М.: Ренессанс, 19 91.]

Freud S. (1957). On Narcissism: An Introduction // A General Selection from the Works of Sigmund Freud / Rickman (ed.). New York: Doubleday & Co.

Freud S. (1966). The Ego and the Id // Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud XIX. London: Hogarth Press. [Рус. пер.: Фрейд З. Я и Оно // Труды разных лет. Тбилиси: Мерани, 1991. Т. 1.]

Freud S., Ferenczi S. (1993). The Correspondence of Sigmund Freud and Sandor Ferenczi, Vol. 1. 1908–1914 / E. Brabant, E. Falzeder, P. Giampieri-Deutsch, A. Haynal (eds) (trans. P. T. Hoffer). Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press.

Ghent E. (1990). Masochism, Submission, Surrender // Contemporary Psychoanalysis. 26: 108–136.

Gilligan C. (2007). Forward // Extraordinary Knowing / E. L. Mayer, New York: Bantam Books, pp. xi – xiii.

Glueck N. (1965). Deities and Dolphins. New York: Farrar, Straus & Giroux.

Goldman D. (1993). In Search of the Real: The Origins and Originality of D. W. Winnicott. Northvale, NJ: Jason Aronson.

Goodman L., Peters J. (1995). Persecutory Alters and Ego States: Protectors, Friends and Allies // Dissociation. 8: 2.

Graves R. (1955). The Greek Myths. New York: Penguin Books. [Рус. пер.: Грейвс Р. Мифы Древней Греции. М.: Прогресс-Традиция, 1999.]

Griffin D. (1997). Parapsychology, Philosophy, and Spirituality: A Postmodern Exploration. Albany, NY: State University of New York Press.

Grotstein J. (1981). Splitting and Projective Identification. New York: Jason Aronson.

Grotstein J. (1984). Forgery of the Soul // Evil: Self & Culture / M. C. Nelson, M. Eigen (eds). New York: Human Sciences Press.

Grotstein J. (1990). Nothingness, Meaninglessness, Chaos and the ‘Black hole’ // Contemporary Psychoanalysis. 23: 581–601.

Grotstein J. (2000). Who is the Dreamer Who Dreams the Dream: A Study of Psychic Presences, Hillsdale, NJ: The Analytic Press.

Guntrip H. (1969). Schizoid Phenomena Object-Relations and the Self. New York: International Universities Press. [Рус. пер.: Гантрип Г. Шизоидные явления, объектные отношения и самость. Пер. с англ. В. В. Старовойтова. М.: Институт Общегуманитарных Исследований, 2010.]

Guntrip H. (1975). My Experience of Analysis with Fairbairn and Winnicott // International Review of Psychoanalysis. 2: 145–156.

Hamilton E. (1930). The Greek Way. New York: W. W. Norton.

Harper W. (1937). The Gunny Wolf // Stories and Verse / M. L. Morse (ed.). New York: Houghton Mifflin Co.

Harrison J. E. (1974). Themis: A Study of the Social Origins of Greek Religion. Gloucester, MA: Peter Smith.

Hart T. (2003). The Secret Spiritual World of Children. Makawao, Hawaii: Inner Ocean Press.

Hedges L. E. (2000). Terrifying Transferences: Aftershocks of Childhood Trauma. Northvale, NJ: Jason Aronson.

Herman N. (1988). My Kleinian Home, London: Free Association Books.

Heschel A. J. (1990). I Asked for Wonder: A Spiritual Anthology / S. H. Dresner (ed.). New York: Crossroad Publishing Co.

Hilgard E. R. (1977). Divided Consciousness: Multiple Controls in Human Thought and Action. New York: Wiley Press.

Hillman J. (1975). Re-visioning Psychology. New York: Harper & Row.

Hillman J. (1979). The Dream and the Underworld. New York: Harper Collins.

Hillman J. (1996). The Soul’s Code: In Search of Character and Calling. New York: Random House.

Hogenson G. (2009). Synchronicity and Moments of Meeting // Journal of Analytical Psychology. 54 (2): 183–97.

Homans P. (1989). The Ability to Mourn: Disillusionment and the Social Origins of Psychoanalysis. Chicago, IL: University of Chicago Press.

James W. (1890). The Principles of Psychology, Vol. 2. New York: Dover.

James W. (1936). The Varieties of Religious Experience: Gifford Lectures on Natural Religion Delivered at Edinburgh in 1901–2. New York: The Modern Library.

James W. (1977). A Pluralistic Universe (1908) // The Works of William James / F. Burkhardt, F. Bowers (eds). Cambridge, MA: Harvard University Press.

Jensen A. E. (1963). Myth and Cult Among Primitive Peoples (trans. M. T. Choldin, W. Weissleder). Chicago, IL: University of Chicago Press.

Jonas H. (1963). The Gnostic Religion. Boston, MA: Beacon Press.

Jung C. G. (1897). Some Thoughts on Psychology // The Zofingia Lectures (trans. van Heurck, 1983), The Collected Works of C. G. Jung, Supplementary Vol. A. Princeton, NJ: Princeton University Press, pp. 21–48.

Jung C. G. (1907). The Psychology of Dementia Praecox, Collected Works 3. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. Психологи я dementia praecox // Избранные труды по аналитической психологии. Цюрих: Изд-во Психологического клуба, 1939. Т. 1; перепечатано: Работы по психиатрии. СПб.: Академический проект, 2000.]

Jung C. G. (1912a). The Theory of Psychoanalysis, Collected Works 4. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. Теория психоанализа // Избранные труды по аналитической психологии. Цюрих: Изд-во Психологического клуба, 1939. Т. 3; перепечатано: Критика психоанализа. СПб.: Академический проект, 2000.]

Jung C. G. (1912b). Symbols of Transformation, Collected Works 5. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. Символы трансформации. М.: Пента График, 2000.]

Jung C. G. (1916). The Transcendent Function, Collected Works 8. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. Трансцендентная функция. Рефл-бук – Ваклер, 1997; Трансцендентная функция // Об энергетике души. Пер. с нем. В. Бакусева. М.: Академический проект, 2008; Структура и динамика психического. М.: Когито-Центр, 2008.]

Jung C. G. (1921). Psychological Types, Collected Works 6. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. Психологические типы. Пер. с нем. С. Лорие. М.: Прогресс-Универс, СПб.: Ювента, 1995; перепечатано: Мн.: Попурри, 1998.]

Jung C. G. (1928). The Therapeutic Value of Abreaction, Collected Works 16. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. Терапевтическая ценность отреагирования // Практика психотерапии. М. – СПб.: АСТ – Университетская книга, 1998.]

Jung C. G. (1933). The Meaning of Psychology for Modern Man, Collected Works 10. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Jung C. G. (1934). Review of the Complex Theory, Collected Works 8. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. Обзор теории комплексов // Синхронистичность. М.—К.: Рефл-Бук – Ваклер, 1994; Структура и динамика психического. М.: Когито-Центр, 2008.]

Jung C. G. (1935). General Problems of Psychotherapy, Collected Works 16. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. Общие проблемы психотерапии // Практика психотерапии. М.: АСТ; СПб.: Университетская книга, 1998.]

Jung C. G. (1936). Wotan, Collected Works 10. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Jung C. G. (1937). “A Farewell Speech” given to the Analytical Psychology Club of New York on October 26, 1937 (unpublished). Available at the Kristine Mann Library, 28 East 39th Street, New York, NY 10016.

Jung C. G. (1939). Concerning Rebirth, Collected Works 9/1. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. О перерождении // Душа и миф: шесть архетипов. Киев: Гос. б-ка Украины для детей и юношества, 1996.]

Jung C. G. (1943). Psychotherapy and a Philosophy of Life, Collected Works 16. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. Психотерапия и жизненная философия. Пер. с нем. А. Руткевича // Практика психотерапии. М.: АСТ; СПб.: Университетская книга, 1998.]

Jung C. G. (1946). The Psychology of the Transference, Collected Works 16. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. Психология переноса // Практика психотерапии. М. – СПб.: АСТ – Университетская книга, 1998.]

Jung C. G. (1947). On the Nature of the Psyche, Collected Works 8. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. О природе психе. Рефл-бук – Ваклер, 2002; Теоретические рассуждения о сущности психического // Об энергетике души. Пер. с нем. В. Бакусева. М.: Академический проект, 2008.]

Jung C. G. (1948). The Psychological Foundation of Belief in Spirits, Collected Works 8. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. Психологические основы веры в духов // Избранные труды по аналитической психологии. Цюрих: Изд-во Психологического клуба, 1939. Т. 3.]

Jung C. G. (1949). The Psychology of the Child Archetype, Collected Works 9/1, Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. Психология архетипа ребенка // Структура психики и процесс индивидуации. М.: Наука, 1996 // Душа и миф: шесть архетипов. К.: Гос. б-ка Украины для детей и юношества, 1996 // Бог и бессознательное. М.: Олимп – АСТ, 1998.]

Jung C. G. (1951). On Synchronicity, Collected Works 8. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. О синхронизме // Об энергетике души. Пер. с нем. В. Бакусева. М.: Академический проект, 2008.]

Jung C. G. (1952a). Answer to Job, Collected Works 11. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. Ответ Иову. М.: Канон, 1995.]

Jung C. G. (1952b). Combat Interview // C. G. Jung Speaking: Interviews and Encounters / W. McGuire, R. F. C. Hull (eds). Princeton, NJ: Princeton University Press (1977), pp. 233–234.

Jung C. G. (1953). The Spirit Mercurius, Collected Works 13. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. Дух Меркурий. М.: Канон, 1996.]

Jung C. G. (1953–1979). The Collected Works / H. Read, M. Fordham, G. Adler (eds) (trans. R. F. C. Hull). Princeton, NJ: Princeton University Press, 20 vols.

Jung C. G. (1954). The Development of Personality, Collected Works 17. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. О становлении личности. Пер. с нем. Т. Ребеко // Конфликты детской души. М.: Канон, 1997.]

Jung C. G. (1958). Schizophrenia, Collected Works 3. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. Шизофрения // Психология переноса. М.—К.: Рефл-бук, Ваклер, 1998.]

Jung C. G. (1959a). Letter dated November 12, 1959. Published in the New York Times under the title “Crazy Times”. November 19, 1993.

Jung C. G. (1959b). Flying Saucers: A Modem Myth of Things Seen in the Skies, Collected Works 10, Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. Один современный миф. О вещах, наблюдаемых в небе. М.: 1993.]

Jung C. G. (1962). Commentary on “The Secret of the Golden Flower,” Collected Works 13. Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Юнг К. Г. Комментарий к «Тайне золотого цветка». Пер. с нем. В. Бакусева // Юнг К. Г. О психологии восточных религий и философий. М.: Медиум, 1994.]

Jung C. G. (1963). Memories, Dreams, Reflections / A. Jaffe (ed.) (trans. R. Winston, C. Winston). New York: Vintage Books, Random House. [Рус. пер.: Юнг К. Г. Воспоминания, сновидения, размышления // Дух и жизнь. М.: Практика, 1996.]

Jung C. G. (1973). Letters, Vol. 1, 1906–1950 / G. Adler (ed.) (trans. R. F. C. Hull). Princeton, NJ: Princeton University Press.

Jung C. G. (1975). Letters, Vol. 2, 1951–1961 / G. Adler (ed.) (trans. R. F. C. Hull). Princeton, NJ: Princeton University Press.

Jung C. G. (1983). The Zofingia Lectures, Collected Works, Supplementary Vol. A (trans. J. Van Heurck). Princeton, NJ: Princeton University Press.

Jung C. G. (1988). Nietzsche’s Zarathustra: Notes of the Seminar Given in 1934 – 1939 / James Jarrett (ed.). Princeton, NJ: Princeton University Press, 2 vols.

Jung C. G. (2009). The Red Book: Liber Novus / S. Shamdasani (ed.) (trans. M. Kyburz, J. Peck, S. Shamdasani). New York: W. W. Norton.

Kalsched D. (1979). “Narcissism and the Search for Interiority”, Diploma Thesis submitted to the C. G. Jung Training Center, New York in partial fulfillment of the requirements for the analyst’s diploma. Available at C. G. Jung Institute, New York.

Kalsched D. (1981). Limbo and the Lost Soul in Psychotherapy // Union Seminary Quarterly Review. 36 (2–3): 95–107.

Kalsched D. (1995). Mercurius Duplex: Archetypal Defense Against Early Trauma // Open Questions in Analytical Psychology: Proceedings of the Thirteenth International Congress for Analytical Psychology Zurich / M. A. Matoon (ed.). Einsiedeln, Switzerland: Daimon Verlag, pp. 114–125.

Kalsched D. (1996). The Inner World of Trauma: Archetypal Defenses of the Personal Spirit. London: Routledge. [Рус. пер.: Калшед Д. Внутренний мир травмы. М.: Академический проект, 2001.]

Kalsched D. (2005a). Dante’s ‘Dis’: Archetypal Image and Clinical Reality with Early Trauma Patients // Quadrant. 35 (1): 10–33.

Kalsched D. (2005b). Hope vs Hopelessness in the Psychoanalytic Situation and in Dante’s Divine Comedy // Body and Soul: Honoring Marion Woodman. New Orleans: Spring Publications.

Kalsched D. (2006). “Unlocking the Secrets of the Wounded Psyche,” Interview in two parts with Daniela Sieff // Caduceus. 69: 10–14 and 70: 16–20.

Kalsched D. (2007). Wholeness as Image and Clinical Reality in the Practice of Analytical Psychology // Quadrant. V. 37 (1): 29–48.

Kalsched D. (2010). Innocence, Benign or Malignant // Trust and Betrayal: Jungian Odyssey. New Orleans: Spring Journal.

Keats J. (1891). To George and Georgiana Keats, 1819 // Letters of John Keats to His Family and Friends / S. Colvin (ed.). London – New York: McMillan and Company.

Kernberg O. (1975). Borderline Conditions and Pathological Narcissism. New York: Jason Aronson.

Khan M. M. R. (1974). The Privacy of the Self. New York: Internation a l Universities Press Inc.

Khan M. M. R. (1983). Hidden Selves: Between Theory and Practice in Psychoanalysis. New York: International Universities Press, pp. 97–107.

Kierkegaard S. (1972). Either/Or, Vol. II (trans. Walter Lowrie). Princeton, NJ: Princeton University Press. [Рус. пер.: Кьеркегор С. Или– или. Пер. с дат. Н. Исаевой и С. Исаева. СПб.: Амфора, 2011.]

Kierkegaard S. (2004). The Sickness Unto Death (trans. A. Hannay), London: Penguin Books. [Рус. пер.: Кьеркегор С. Болезнь к смерти. Пер. с дат. Н. Исаевой, С. Исаева. СПб.: Амфора, 2 011.]

Kinneil G. (1993). Saint Francis and the Sow // Three Books: Body Rags; Mortal Acts, Mortal Words; The Past. New York: Houghton Mifflin Co., p. 81.

Klein M. (1940 [1930]). Mourning and its Relation to Manic-depressive States // Contributions to Psychoanalysis 1921–1945. London: Hogarth Press, pp. 339–390.

Klein M. (1946 [1952]). Notes on Some Schizoid Mechanisms // Developments of Psychoanalysis / M. Klein, P. Heimann, S. Isaacs, J. Riviere (eds). London: Hogarth Press, pp. 292–320.

Klein M. (1952). Some Theoretical Conclusions Regarding the Emotional Life of the Infant // Developments in Psychoanalysis. London: Hogarth, pp. 198–236.

Knox J. (2003). Archetype, Attachment, Analysis. London: Routledge.

Kohut H. (1971). The Analysis of the Self. New York: International Universities Press. [Рус. пер.: Кохут Х. Анализ самости. М.: Когито-Центр, 2003.]

Kohut H. (1977). The Restoration of the Self. New York: International Universities Press. [Рус. пер.: Кохут Х. Восстановление самости. М.: Когито-Центр, 2002.]

Kohut H. (ed. A. Goldberg) (1984). How Does Analysis Cure? Chicago, IL: University of Chicago Press.

Kristeva J. (1989). The Black Sun: Depression and Melancholia. New York: Columbia University Press. [Рус. пер.: Кристева Ю. Черное солнце: депрессия и меланхолия. М.: Когито-Центр, 2 010.]

Krystal H. (1988). Integration and Self Healing. Hillsdale, NJ: The Analytic Press.

Leonard L. (1989). Witness to the Fire: Creativity and the Veil of Addiction. Boston, MA: Random House.

Levine P. (1997). Waking the Tiger: Healing Trauma. Berkeley, CA: North Atlantic Books.

Loewald H. W. (1978). Psychoanalysis and the History of the Individual. New Haven, CT: Yale University Press.

Luke H. M. (1995). The Way of Woman: Awakening the Perennial Feminine. New York: Doubleday.

Luke H. M. (2003). Dark Wood to White Rose. Journey and Transformation in Dante’s Divine Comedy. New York: Parabola Books.

MacCulloch A. (1930). The Harrowing of Hell. Edinburgh: T&T Clark.

McGilchrist I. (2009). The Master and his Emissary; The Divided Brain and the Making of the Western World. New Haven, CT: Yale University Press.

McGuire W. (ed.) (1974). The Freud/Jung Letters (trans. R. Manheim, R. F. C. Hull). Princeton, NJ: Princeton University Press.

Marlan S. (2005). The Black Sun: The Alchemy of Darkness. College Station, TX: A&M University Press.

Maslow A. (1972). The Farther Reaches of Human Nature. New York: Penguin Books.

Masterson J. (1976). Psychotherapy of the Borderline Adult. New York: Brunner/Mazel.

Masterson J. (1981). The Narcissistic and Borderline Disorders: An Integrated Developmental Approach. New York: Brunner/Mazel.

Mathew M. (2005). Reverie: Between Thought and Prayer // Journal of Analytical Psychology. 50: 383–93.

Meredith-Owen W. (2011). Jung’s Shadow: Negation and Narcissism of the Self // Journal of Analytical Psychology. 5 6: 674 – 9 1.

Milosz C. (2004). Second Space: New Poems (trans. R. Hass). New York: Harper Collins.

Minder B. (2001). Sabina Spielrein, Jung’s patient at the Burgholzli // Journal of Analytical Psychology. 46 (1): 45.

Mitchell S. (1988). Relational Concepts in Psychoanalysis. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Mitrani J. L. (1996). A Framework for the Imaginary. Northvale, NJ: Jason Aronson.

Modell A. H. (1984). Psychoanalysis in a New Context. New York: International Universities Press.

Modell A. H. (1993). The Private Self. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Morey J. (2005). Winnicott’s Splitting Headache: Considering the Gap Between Jungian and Object Relations Concepts // Journal of Analytical Psychology. 50: 333–50.

Myers F. (1903). Human Personality and its Survival of Bodily Death. London: Longmans, Green and Co., 2 vols.

Neihardt J. G. (2004). Black Elk Speaks. Lincoln, NE: University of Nebraska Press.

Neumann E. (1973). The Child: Structure and Dynamics of the Nascent Personality (trans. R. Manheim). New York: Harper Colophon Books.

Noll R. (1994). The Jung Cult: Origins of a Charismatic Movement. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Ogden P., Minton K., Pain C. (2006). Trauma and the Body: A Sensorimotor Approach to Psychotherapy. New York: W. W. Norton.

Ogden T. (1990). On the Structure of Experience // Master Clinicians on Treating the Regressed Patient / L. B. Boyer, P. L. Giovacchini (eds). Northvale, NJ: Jason Aronson, pp. 69–95.

Ogden T. (1994). Subjects of Analysis. Northvale, NJ: Jason Aronson.

Olcott F. J. (1917). The Red Indian Fairy Book. New York: Houghton Mifflin Co.

Otto R. (1917). Das Heilige (trans. J. W. Harvey). Oxford: Oxford University Press.

Oxford English Reference Dictionary (1996). Oxford: Oxford University Press.

Papadoupoulos R. (ed.). (1992). Carl Gustav Jung: Critical Assessments. Vol. I: Jung and His Method in Context. London – New York: Routledge.

Pinkola-Estes C. (1992). Women Who Run with the Wolves. New York: Ballantine Books. [Рус. пер.: Пинкола Эстес К. Бегущая с волками: женский архетип в мифах и сказаниях. К.: София, 2000.]

Plato (1961). The Collected Dialogues of Plato / E. Hamilton, H. Cairns (eds). Princeton, NJ: Princeton University Press.

Poe E. A. (1845 [1992]). The Story of William Wilson // The Collected Tales and Poems of Edgar Allen Poe. New York: Modem Library.

Rank O. (2008). The Myth of the Birth of the Hero. New York: Forgotten Books. [Рус. пер.: Ранк О. Миф о рождении героя. М., 2001.]

Reiner A. (2004). Psychic Phenomena and Early Emotional States // Journal of Analytical Psychology. 49: 313–36.

Reiner A. (2006). Synchronicity and the Capacity to Think: A Clinical Exploration // Journal of Analytical Psychology. 51: 553–73.

Remen N. R. (1996). Kitchen Table Wisdom: Stories that Heal. New York: Riverhead Books.

Ricoeur P. (1967). The Symbolism of Evil (trans. E. Buchanan). Boston, MA: Beacon Press.

Romanysyn R. (2002). The Orphan and the Angel: In Defense of Melancholy // Ways of the Heart. Pittsburgh, PA: Trivium Publications.

Rosenfeld R. (1987). Impasse and Interpretation. London: Tavistock.

Rilke R. M. (2005). Rilke’s Book of Hours: Love Poems to God. Trans. A. Barrows, J. Macy. New York: Riverhead Books. [Рус. пер.: Рильке Р. М. Часослов. Кн. 2. Пер. с нем. В. Топорова. М.: АСТ, 2000.]

Rowling J. K. (1997). Harry Potter and the Philosopher’s Stone. London: Bloomsbury Publishers. [Рус. пер.: Роулинг Дж. Гарри Поттер и философский камень. М., 2000.]

Russell P. (1999). Trauma and the Cognitive Function of Affects // Trauma, Repetition & Affect Regulation: The Work of Paul Russell / J. G. Teicholz, D. Kriegman (eds). London: Rebus Press, pp. 23–47.

St Exupery A. de (1943, 1971, 2000). The Little Prince (trans. R. Howard). New York: Harcourt. [Рус. пер.: А. де Сент-Экзюпери. Планета людей. Маленький принц. Пер. с фр. Норы Галь. Фрунзе, 1982.]

Satinover J. (1985). At the Mercy of Another: Abandonment and Restitution in Psychotic Character // Chiron. 47–86.

Savitz C. (1986). Healing and Wounding: The Collision of the Sacred and the Profane in Narcissism // Journal of Analytical Psychology. 31 (4): 319–40.

Schore A. N. (1994). Affect Regulation and the Origin of the Self. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum Associates.

Schore A. N. (2003a). Affect Dysregulation and Disorders of the Self. New York: W. W. Norton.

Schore A. N. (2003b). Affect Regulation and the Repair of the Self. New York: W. W. Norton.

Schore A. N. (2009). Attachment Trauma and the Developing Right Brain: Origins of Pathological Dissociation // Dissociation and the Dissociative Disorders: DSM-V and Beyond / P. F. Dell, J. A. O’Neil (eds). New York: Routledge.

Schore A. N. (2011). The Right Brain Implicit Self Lies at the Core of Psychoanalysis // Psychoanalytic Dialogues. 21 (1): 75–100.

Schwartz-Salant N. (1989). The Borderline Personality: Vision and Healing. Wilmette, IL: Chiron. [Рус. пер.: Шварц-Салант Н. Пограничная личность: видение и исцеление. М.: Когито-Центр, 2009.]

Searles H. F. (1960). The Nonhuman Environment. New York: International Universities Press.

Sedgwick D. (2008). Winnicott’s Dream: Some Reflections on D. W. Winnicott and C. G. Jung // Journal of Analytical Psychology. 53 (4): 543–60.

Shapiro F. (2001). Eye Movement Desensitization and Reprocessing: Basic Principles, Protocols and Procedures, 2nd edn. New York: Guilford Press.

Shengold L. (1989). Soul Murder: The Effects of Childhood Abuse and Deprivation. New York: Fawcett Columbine.

Shroder T. (1999). Old Souls. New York: Simon and Schuster.

Siegel D. (2007). The Mindful Brain: Reflection and. Attunement in the Cultivation of Well-being. New York: W. W. Norton.

Sinason M. D. A, Cone-Farran A. M. (2007). The New, the Now and the Nowhere in Kalsched’s Archetypal Self-care System // Who Owns Jung? / A. Casement (ed.). London: Karnac.

Singer T., Kimbles S. L. (2004). The Cultural Complex: Contemporary Jungian Perspectives on Psyche and Society. Hove: Brunner-Routledge.

Slochower J. (2011). Analytic Idealizations and the Disavowed: Winnicott, His Patients and Us // Psychoanalytic Dialogues. 21: 3–21.

Solomon A. (2001). The Noonday Demon: An Atlas of Depression. New York: Scribner. [Рус. пер.: Соломон Э. Демон полуденный: Анатомия депрессии. М.: Добрая книга, 2004.]

Solomon A. (2010). The Soul in Depression, Interview with Krista Tippett // Einstein’s God / K. Tippet. New York: Penguin Books, pp. 227–249.

Speerstra K. (ed.). (2005). Divine Sparks: Collected Wisdom of the Heart. Sandpoint, ID: Morning Light Press.

Stanley S. (2010). Facing the Trauma: How the Face Reveals and Processes Unexperienced Suffering // The USA Body Psychotherapy Journal. 9 (2): 5–15.

Stein M. (ed.). (2010). Jungian Psychoanalysis: Working in the Spirit of C. G. Jung. Chicago, IL: Open Court Press.

Steiner J. (1993). Psychic Retreats: Pathological Organizations in Psychotic, Neurotic and Borderline Patients. London: Routledge.

Stern D. (1985). The Interpersonal World of the Infant. New York: Basic Books.

Stern D. (1997). Unformulated Experience: From Dissociation to Imagination in Psycho analysis. Hillsdale, NJ: The Analytic Press.

Stern D. (2004). The Present Moment in Psychotherapy and Everyday Life. New York: W. W. Norton.

Stromsted T. (2001). Re-inhabiting the Female Body: Authentic Movement as a Gateway to Transformation // The Arts in Psycho therapy. 28 (1): 39–55.

Sullivan B. S. (2010). The Mystery of Analytical Work: Weavings from Jung and Bion. London: Routledge.

Sulloway F. J. (1979). Freud, Biologist of the Mind: Beyond the Psychoanalytic Legend. New York: Basic Books.

Symington N. (1993). Narcissism: A New Theory. London: Karnac.

Symington N. (1994). Emotion and Spirit: Questioning the Claims of Psychoanalysis and Religion. London: Karnac.

Symington N. (2001). The Spirit of Sanity. London: Karnac.

Symington N. (2002). A Pattern of Madness. London: Karnac.

Tagore R. (1913). On the Seashore // The Crescent Moon: Child Poems. New York: Macmillan.

Tarrant J. (1998). The Light Inside the Dark. New York: Harper Collins.

Taylor C., Finley P. (1997). Images of the Journey in Dante’s Divine Comedy. New Haven, CT: Yale University Press.

Taylor E. (1984). William James on Exceptional Mental States: The 1896 Lowell Lectures. Amherst, MA: University of Massachusetts Press.

The Compute Grimm’s Fairy Tales (1972). New York: Random House.

The Holy Bible (1956). Authorized Kingjames Version. New York: Hawthorn Books.

Tippet K. (2010). Einstein’s God. New York: Penguin Books.

Tolle E. (1999). The Power of Now. Novato, CA: New World Library. [Рус. пер.: Толле Э. Сила момента сейчас: Руководство по духовному просветлению. Пер. Н. Лаврентьева. URL: http://mir45.narod.ru/power1.htm (дата обращения: 15.04.2015).]

Tripp E. (1970). Classical Mythology. New York: Meridian Books.

Tronick E. Z. (1989). Emotions and Emotional Communication in Infants // American Psychologist. 4 4: 112–119.

Trousdell R. (2011). Surviving Trauma, Becoming Human: Victim and Hero Roles in the Oresteia of Aeschylus // Ancient Greece, Modem Psyche: Archetypes in the Making / V. B. Rutter, T. Singer (eds). New Orleans, LA: Spring Journal Books.

Tustin F. (1990). The Protective Shell in Children and Adults. London: Karnac Books.

Underhill E. (1955). Mysticism: A Study in the Nature and Development of Man’s Spiritual Consciousness. New York: The Noonday Press.

van der Kolk B. A. (1996). The Body Keeps the Score: Approaches to the Psychobiology of Posttraumatic Stress Disorder // Traumatic Stress: The Effects of Overwhelming Experience on Mind, Body and Society / B. A. van der Kolk, A. C. McFarlane, L. Weisaeth (eds). New York: Guilford Press, pp. 214–241.

van Loben Sels R. (2003). A Dream in the World: Poetics of Soul in Two Women, Modern and Medieval. Hove – New York: Brunner-Routledge.

von Franz M. L. (1970). A Psychological Interpretation of the Golden Ass of Apuleius. New York: Spring Publications.

von Franz M. L. (1991). Dreams. Boston, MA: Shambhala.

von Franz M. L. (2000). The Problem of the Puer Aeternus, Toronto: Inner City Books. [Рус. пер.: фон Франц М. Л. Вечный юноша. М.: Класс, 2006.]

Wallin D. (2007). Attachment in Psychotherapy. New York: Guilford Press.

Watts A. (1954). Myth and Ritual in Christianity. London: Thames & Hudson.

Weil S. (1987). Gravity and Grace. London: Ark Paperbacks.

Wilber K. (1998). The Eye of Spirit. Boston, MA – London: Shambhala.

Wilkinson M. (2006). Coming Into Mind. London: Routledge.

Wink W. (1984). Naming the Powers. Philadelphia, PA: Fortress Press.

Wink W. (1998). The Powers That Be: Theology for a New Millennium. New York: Doubleday.

Winnicott D. W. (1949). Mind and its Relation to the Psyche – Soma // Through Paediatrics to Psycho-Analysis. New York: Basic Books, pp. 243–254.

Winnicott D. W. (1960a [1965]). Ego Distortion in Terms of True and False Self // The Maturational Processes and the Facilitating Environment. New York: International Universities Press, pp. 140– 1 5 7.

Winnicott D. W. (1960b [1965]). Countertransference // The Maturational Processes and the Facilitating Environment. New York: International Universities Press, pp. 158–165.

Winnicott D. W. (1961). The Theory of the Parent – Infant Relationship // International Journal of Psychoanalysis, 41: 585–595.

Winnicott D. W. (1962 [1965]). Ego Integration in Child Development // Maturational Processes and the Facilitating Environment. New York: International Universities Press, pp. 56–63.

Winnicott D. W. (1963a [1965]). Communicating and Not Communicating Leading to a Study of Certain Opposites // The Maturational Processes and the Facilitating Environment. New York: International Universities Press, pp. 179–192.

Winnicott D. W. (1963b [1965]). The Development of the Capacity for Concern // The Maturational Processes and the Facilitating Environment. New York: International Universities Press, pp. 73–82.

Winnicott D. W. (1963c [1965]). Dependence in Infant-Care, in Child-Care, and in the Psychoanalytic Setting // The Maturational Processes and the Facilitating Environment. New York: International Universities Press, pp. 249–259.

Winnicott D. W. (1963d [1965]). The Mentally Ill in Your Caseload // The Maturational Processes and the Facilitating Environment. New York: International Universities Press, pp. 217–229.

Winnicott D. W. (1964a [1989]). Psycho-Somatic Illness in Its Positive and Negative Aspects // Psychoanalytic Explorations / C. Winnicott, R. Shepherd, M. Davis (eds). Cambridge, MA.: Harvard University Press, pp. 103–114.

Winnicott D. W. (1964b [1989]). Review of Memories, Dreams, Reflections // Psychoanalytic Explorations / C. Winnicott, R. Shepherd, M. Davis (eds). Cambridge, MA: Harvard University Press, pp. 482–492.

Winnicott D. W. (1969a [1989]). The Use of an Object and Relating Through Identifications // Psychoanalytic Explorations / C. Winnicott, R. Shepherd, M. Davis (eds). Cambridge, MA: Harvard University Press, pp. 218–227. [Рус. пер.: Винникотт Д. В. Использование объекта // Антология современного психоанализа. Т. 1. М.: Ин-т психологии РАН, 2000. С. 447–454.]

Winnicott D. W. (1969b [1989]). Physiotherapy and Human Relations // Psychoanalytic Explorations / C. Winnicott, R. Shepherd, M. Davis (eds). Cambridge, MA: Harvard University Press, pp. 561–565.

Winnicott D. W. (1970 [1989]). On the Basis for Self in Body // Psychoanalytic Explorations / C. Winnicott, R. Shepherd, M. Davis (eds). Cambridge, MA: Harvard University Press, pp. 261–283.

Winnicott D. W. (1971). Transitional Objects and Transitional Phenomena // Playing and Reality. New York: Basic Books, pp. 1–26. [Рус. пер.: Винникотт Д. В. Переходные объекты и феномены // Игра и реальность. М.: Ин-т общегуманитарных исследований, 2004.]

Winnicott D. W. (1974 [1989]). Fear of Breakdown // Psychoanalytic Explorations / C. Winnicott, R. Shepherd, M. Davis (eds). Cambridge, MA: Harvard University Press, pp. 87–95.

Winnicott D. W. (1975). Primitive Emotional Development // Through Paediatrics to Psycho-Analysis. New York: Basic Books, pp. 145–156.

Woodman M. (1984). Psycho/Soma Awareness // Quadrant, 17 (2): 2 5 – 37.

Wordsworth W. (2004a). Ode: Intimations of Immortality from Recollections of Early Childhood // Selected Poems / S. Gill (ed.), New York: Penguin Books, pp. 157–163. [Рус. пер.: Вордсворт У. Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего детства. Пер. с англ. Г. Кружкова // Интерпоэзия. 2010. № 3.]

Wordsworth W. (2004b [1798]). Lines Composed a Few Miles Above Tintern Abbey // Selected Poems / S. Gill (ed.). New York: Penguin Books, pp. 61–66.

Примечания

1

Шекспир У. Макбет. Глава 2.2: 35–39. Пер. Б. Л. Пастернака.

2

Здесь и далее в тексте я соответствует английскому self – понятию, принятому в психоаналитической теории, например, в эго-психологии и психологии самости. Там же, где автор вводит специальные термины психологии самости Кохута (Kohut, 1971, 1977, 1984), например self-object, мы используем вариант «объект самости». – Прим. науч. ред.

3

Этот термин использовал Элленбергер (Ellenberger, 1970: 150, 314) для описания базовой функции бессознательного, то есть тенденции представать перед сознанием в виде образов, ориентированных на архаические и типические (архетипические) мотивы. По его словам, этот термин восходит к Фредерику Майерсу, Теодору Флурнуа и Карлу Густаву Юнгу. Он также указывает, что эта функция бессознательного не получила того внимания, которого заслуживает.

В этой книге в соответствии с представлениями К. Г. Юнга мы будем делать акцент на идее, что мифопоэтическая история окружает жизнь каждого индивида, как пламя окружает фитиль свечи, предоставляя матрицу для «вселения» души. Матрица – это область между мирами духовной и материальной реальности. Эта мистическая третья область известна в аналитической психологии как психическая, или имагинальная, реальность. Юнг предполагал, что мифопоэтические образы укоренены в коллективном слое бессознательного. Он пояснил, что этот глубинный слой психики опосредует переживание, воспринимаемое как духовное. Так что мы не можем избежать духовных переживаний в нашей во всем остальном материальной жизни. Мы проживаем подлинную жизнь «между мирами». Если мы здоровы, мы – «граждане двух миров».

4

К сожалению, книга Хиллмана полемизирует с тем, что он называет «теориями травмы», а потому убедительность его весьма красноречивых аргументов в пользу души значительно снижается из-за отсутствия клинического понимания разрушительного влияния ранней травмы на способность к символизации, которая отвечает за живое воображение.

5

Ярким примером этого является Черный Лось в традиции индейцев лакота (см.: Niehardt, 2004).

6

Джером Бернстайн (Bernstein, 2005) описал таких людей как живущих в «пограничье» между рациональной и транс-рациональной реальностями.

7

Шандор Ференци (Ferenszi, 1931: 136) сделал аналогичное открытие – описал сновидения с «мудрым младенцем».

8

Под даймоническим (daimonic) мы понимаем гибридную форму существования в мифопоэтическом мире как в материальной, так и в духовной реальности. В «Пире» Платона даймоны описаны как существа, обитающие в переходном пространстве между миром, в котором царствует смерть, и областью бессмертия – между богом и человеком. Диотима объясняет Сократу их назначение: «Быть истолкователями и посредниками между людьми и богами, передавая богам молитвы и жертвы людей, а людям наказы богов и вознаграждения за жертвы. Пребывая посредине, они заполняют промежуток между теми и другими, так что Вселенная связана внутренней связью. Благодаря им возможны всякие прорицания, жреческое искусство и вообще все, что относится к жертвоприношениям, таинствам, заклинаниям, пророчеству и чародейству. Не соприкасаясь с людьми, боги общаются и беседуют с ними только посредством гениев – и наяву, и во сне» (Plato, 1961, p. 555).

9

Околдованность (лат.).

10

Шекспир У. Антоний и Клеопатра. V. 2: «Подай мне мантию, надень венец. Я вся объята жаждою бессмертья». Пер. Б. Л. Пастернака.

11

Маркус Борг (Borg, 2004: 113) приводит примечательную историю о «забывании» – историю в духе метафоры Китса о «сотворении души»:

«Маленькая трехлетняя девочка, первый и единственный ребенок в семье, очень интересовалась тем, что ее мать снова беременна, и была очень взволнована тем, что у нее будет братик или сестричка. Вскоре после того, как родители принесли новорожденного братика домой из больницы, она подошла к родителям и попросила разрешения побыть наедине с ним за закрытой дверью. Она хотела „поговорить с ним“. Понятно, что родители пришли в замешательство от такой просьбы, ведь им было известно, что старшие сиблинги могут быть очень сердиты на появление младших детей, так как могут чувствовать, что утратили свои позиции с рождением брата или сестры. Они насторожились, но просьба дочки была вполне миролюбивой, не было заметно гнева, кроме того, в комнатах была установлена внутренняя связь по интеркому, они могли быстро войти в комнату и вмешаться, если что-то пошло бы не так.

Наконец, момент настал, и девочке позволили войти в комнату малыша и закрыли за ней дверь. Оба родителя стояли под дверью и могли слышать, о чем пойдет „разговор“. Было слышно, как девочка шла по комнате, стало тихо, затем они услышали ее голос. Она обращалась к своему брату трех дней от роду: „Расскажи мне о Боге, я почти все забыла“».

12

Пер. В. И. Постникова.

13

Немецкий теолог Рудольф Отто (1869–1937) стал использовать этот термин в своей книге «Идея священного». Он пишет: «Для этого я образую слово нуминозное (если от omen можно образовать ominous, то от numen получается numinous)» (цит. по: Отто Р. Священное: об иррациональном в идее божественного и его соотношении с рациональным. СПб.: Изд-во С.-Петербургского университета, 2008, с. 13). Под нуминозным он понимает универсальный опыт иррационального экстрасенсорного чувства, которое врывается в человека, наполняет его в одно и то же время восторгом и благоговейным страхом. Чтобы описать его, он использует слова «содрогание», «ступор», «удивление», «крайнее изумление». Отто писал, что такого рода прорывы являются ядром мистического переживания и эквивалентны «пустоте» буддистских мистиков (там же, с. 50).

14

Попеременно ангельские и демонические «силы», населяющие то, что Анри Корбен (Corbin, 1977: ix) называл mundis imaginalis, были предметом исследований теолога и библеиста Уолтера Винка (Wink, 1994, 1998). Для него является несомненным, что такие архетипические силы – это невидимые духовные реалии, которые часто являются доминируюшими как в человеческих сообществах, так и у индивидов. Винк приводит примеры описания этих сил в Новом Завете и особо указывает на послания апостола Павла, в которых тот, только вступив на путь своего апостольского служения, предупреждает о коварных сетях, которые плетут силы, враждебные жизни. Эти силы тем более опасны, что невидимы: «…наша брань не против крови и плоти, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против духов злобы поднебесных» (Еф. 6: 12).

15

Из расшифровки аудиозаписи лекций по Ветхому завету, прочитанных Эдвардом Эдингером. Находится в Институте Юнга в Лос-Анджелесе, Калифорния.

16

Рашель Наоми Ремен (Remen,1996: xxvii) напоминает нам, что в каждой личной истории скрыта одна великая человеческая история о нашей подлинной идентичности, о том, кто мы есть, зачем мы здесь, что действительно поддерживает нас. Она говорит: «Чем больше мы слушаем, тем яснее становится эта История».

17

«Под формой вечности» (лат.) – цитата из «Этики» Спинозы: «Природе разума свойственно постигать вещи под некоторой формой вечности» (Спиноза Б. Избранные произведения. Т. I. М.: Гос. изд-во политической литературы, 1957. С. 442). – Прим. науч. ред.

18

Элиот Т. С. Четыре квартета. Пер. В. И. Постникова.

19

Тагор Р. Гитанджали (Жертвенные песнопения): 60 («На морском берегу…»). Пер. Н. А. Пушешникова.

20

В английской культуре «Sandman» – «песочный человек», «дрема», который усыпляет детей, посыпая им песок в глаза.

21

История приводится по изложению Ранка (Rank, 2008: 25–26), основанному на Еврипиде с добавлением нескольких ярких деталей из Грейвза (Graves, 1960: 237–239).

22

Боязнь пустоты (лат.).

23

Конечно, я не первый, кто это заметил. Например, об этом писали Тейлор и Финли в книге «Образы путешествия в «Божественной комедии» Данте» (Taylor, Finley, 1997) и Элен Люк в замечательном эссе «Из сумрачного леса к белой розе» (Luke, 2003). Однако, никто из этих авторов не подошел к дантовым образам как к описаниям психических защит, как это делаю я в этой книге.

24

Этимологически, согласно Оксфордскому словарю английского языка, «dis» означает «разделение пополам» или «надвое», подобно греческому «dia» и «diabolic» – в противоположность «sym-bolic». Здесь также имеется значение отрицания или чего-то обратного, аннулированного или лишенного чего-то, как в словах discount [скидка], discourage [обескуражить], disown [отрекаться], disable [отключить], а также «лишать» или «изгонять» как в словах disbar [отстранить], disenfranchise [лишить гражданских прав], disempower [лишить полномочий]. Одно из важнейших значений – «разделять нечто целое на части», и поэтому в латинских словах «dis» часто противоположно «com» и «con», например: concord и discord [согласие и разногласие], coniunctio и disiunctio [конъюнкция и дизъюнкция]. Последнее значение обращает наше внимание на то, что «dis» является префиксом в таких словах как discrimination [различение, дискриминация], distinguish [отличать], discern [разглядеть, различить], distance [расстояние, сдерживаться, дистанцироваться], disidentify [разотождествиться], относящихся к способностям, очень важным и необходимым для психического развития. Например, суметь дистанцироваться от разрушительных отношений привязанности – это важный шаг к свободе, особенно для травмированных людей, отношения привязанности которых часто можно отнести к дезорганизованному, деструктивному типу. Однако «Dis» сам по себе не является ни негативным, ни позитивным. Если же он задействован защитной системой для расщепления, разделения, инкапсулирования тех или иных аспектов внутреннего мира, чтобы разделить травматический опыт на отдельные составляющие, тогда его активность становится полностью негативной и ведет к патологическим результатам.

25

Образ действия (лат.).

26

Отсылка к знаменитому американскому фильму режиссера Николаса Рея (1956), в котором школьный учитель испытывал сильную боль вследствие редкого заболевания и согласился на экспериментальное лечение кортизоном. Излечившись, он оказался зависимым от этого вещества, стал агрессивным и впал в психоз, угрожающий жизни своих близких. – Прим. науч. ред.

27

Крещатый, или крестовой нимб (когда в круглый нимб вписан крест) используется в иконографии как отличительный признак изображения Бога-Сына, в котором соединяются символы его вечного существования и крестного страдания. – Прим. науч. ред.

28

Цит. по рус. пер.: Святаго Епифанія, епископа Кипрскаго, слово на Великую Субботу // Журналъ «Христiанское чтенiе, издаваемое при Санкт-Петербургской Духовной Академiи». 1846. Часть II. С. 27–50.

29

Ощущение, что человек пока не полностью проживает жизнь – типичная черта того, что юнгианская теория описывает как психологию «пуэра», которая изложена в работе М.-Л. фон Франц (von Franz, 2000: 8). Его более глубокий смысл уловил Гантрип в описании шизоидного компромисса (Guntrip, 1969: 58ff).

30

В процессах интеграции, протекающих в имплицитной памяти, принимает участие весь мозг, а не только гиппокамп. Однако, согласно Даниэлю Зигелю, гиппокамп играет наиболее важную роль в этих процессах в ранний период жизни (Siegel, 2007).

31

Иудекка (Джудекка) – последний четвертый пояс 9-го круга Ада, названный по имени Иуды Искариота, где вечные муки претерпевают величайшие предатели и изменники. – Прим. науч. ред.

32

Непереводимая игра слов: pointed – острое, едкое, критическое; указанное (пальцем и др.). – Прим. пер.

33

Я хотел бы выразить свою благодарность человеку, чье аналитическое путешествие описано на последующих страницах – не только за то, что он позволил мне написать о его жизни (я внес существенные изменения в описание жизни и материала пациента с тем, чтобы его невозможно было идентифицировать) и о нашей совместной работе (в небольшом сокращении), но и за помощь в столь глубоко постижении «внутреннего мира травмы», которое стало возможно только благодаря уникальному сочетанию его интеллекта, чувствительности и способности символизировать. Вся ответственность за изложение материала, приведенного ниже, и комментарии лежит на мне, однако многие инсайты, возникшие в связи с его сновидениями и личностным процессом, были нашими совместными находками и принадлежат в равной мере и ему, и мне. Точнее говоря – и я уверен, что он согласился бы со мной – эти инсайты принадлежат трансцендентному измерению самой психики, тайне, которой мы были причастны.

34

Guidance counselor – в американских школах этот персонал занимается, в основном, профориентацией и консультированием по личным вопросам; круг профессиональных обязанностей во многом совпадает с таковым у школьных психологов в российских школах. – Прим. науч. ред.

35

Состязание в беге по плавающим бревнам со сталкиванием противников. – Прим. науч. ред.

36

См. главу 7 моей книги «Внутренний мир травмы», где я анализирую эту историю в свете системы самосохранения.

37

«Избавление» (Deliverance) – фильм режиссера Джона Бурмена (1972). – Прим. науч. ред.

38

Я дал ему книгу Эдварда Эдингера «Эго и архетип» (1972).

39

Счастливая вина (лат.) – в христианской теологии так называют грехопадение Адама, которое привело к искуплению людских грехов Христом. – Прим. науч. ред.

40

Нью-йоркский небоскреб, построенный в 1930 году, считающийся самым красивым в Манхэттене. – Прим. науч. ред.

41

Прозвище Майка означает «каменный» и «бесчувственный». – Прим. науч. ред.

42

Третьего не дано (лат.).

43

Неологизм, образованный из слов «presence» – «присутствие», «sensing» – «чувствование». – Прим. науч. ред.

44

Расщепленный мозг – состояние после хирургического разделения полушарий головного мозга (комиссуротомии); как правило, такая операция осуществляется при тяжелой форме эпилепсии. – Прим. науч. ред.

45

Шекспир У. Король Лир. Акт 3, сцена 6. Пер. М. Кузмина.

46

Крайней версией такой позиции является точка зрения Джеймса Хиллмана. В своей книге «Пересмотр психологии» (1975) он утверждает, что нам нужно начинать с персонифицирующего «фактора» психики (души/анимы), который одушевляет нас изнутри, в соответствии с определенными квазиперсональными архетипами: «Моя так называемая личность – это персона, через которую говорит душа… Не я персонифицирую, но анима персонифицирует меня, или душа создает себя через меня» (Hillman, 1975: 51). Это также односторонняя позиция, дополнительная к тому, как Фейрберн выводит внутренний мир из объектных отношений; Хиллман полагает, что вся наша личность возникает только изнутри. Это означает свести систему двух миров к одному миру, но в противоположном Фейрберну направлении.

47

Особенно в случае, который он описал на с. 18–24.

48

Тем самым (лат.).

49

Завет Оплакивания (ит., англ.).

50

Блейк У. Песни невинности и опыта. Пер. с англ. Д. Смирнова-Садовского, 2013.

51

Там же. Пер. с англ. Д. Смирнова-Садовского, 2010.

52

Пер. Г. Кружкова.

53

Кэрол Сэвитц (Savitz, 1986: 339) обсуждает теорию «восстановления иллюзий» (re-illusionment) после крушения в ходе травмирующей сепарации, а также установления «третьего трансцендентного пространства… возникшего из напряжения между противоположностями… [ведущего к] созданию тех внутренних психических структур, которых до этого не хватало».

54

С божьей помощью (ит.).

55

См. главу II в моей дипломной работе «Нарциссизм и поиск внутреннего», написанной в обучающем центре им. К. Г. Юнга, Нью-Йорк, май 1979 г.

56

Just So Stories – сказочный цикл Р. Киплинга «Просто сказки». – Прим. науч. ред.

57

«Благословенная зелень» – benedicta viriditas (лат.) – в алхимической литературе символизирует одушевление материи. – Прим. науч. ред.

58

Некия – в Древней Греции жертвоприношение в память умершего, погребальное празднество; вызывание духов, некромантия. – Прим. науч. ред.

59

Психоаналитик Элизабет Ллойд Мейер (Mayer, 2007: 269) сообщила интересную историю. В начале своей карьеры она была в Лондоне, и однажды ее пригласила на чай Урсула Воан-Вильямс, вдова знаменитого английского композитора Ральфа Воана-Вильямса. Там присутствовали несколько друзей-музыкантов. Один из них стал вспоминать о другом чаепитии, которое состоялось в доме Фрейдов, и они помнили выдающегося профессора из Вены и его дочь Анну. Разговор шел на тему легендарной нелюбви Фрейда к музыке и возник вопрос, почему он всегда избегал музыки, которая часто звучала на таких собраниях. Одна из женщин вспомнила, что говорила об этом с Фрейдом: «Ему не нравилось, что музыка вынуждала его чувствовать. Мы однажды говорили об этом. Он вполне свободно восхищался ею, но она влияла на него больше, чем ему хотелось бы. Я убеждена, что он предпочитал больше контролировать свои чувства».

Content

Дональд Калшед
Травма и душа. Духовно-психологический подход к человеческому развитию и его прерыванию

Введение

Эта книга

Два мира

Травма и система самосохранения

Принимая во внимание душу

Развитие души

Травма как разрыв

Заключительные размышления

Глава 1. Травма и спасительные встречи с нуминозным

Открытие духовного мира в глубинной психологии

Встречи с таинственным

Посещения в момент умирания

Дева Мария как ангел-хранитель

Мария и младенец на высоте 25 000 футов

Мистический опыт в ходе юнгианского анализа

Удивительные «присутствия», описанные в этой главе

Глава 2. Утрата и обретение души-ребенка

Ребенок между мирами: переходное пространство у Винникотта

Первый случай: ребенок в клетке

Второй случай: биржевой маклер и погребенное дитя

Третий случай: Делия и Пони

Тема потерянного и вновь найденного ребенка в мировой мифологии

Глава 3. Диссоциация и темная сторона защитной системы Встреча Данте с Дитом в аду

Введение

Дит и агрессия

Проявления Дита в клинической ситуации

Дит в психоанализе, юнгианской теории и не только

Схождение в Ад

«Оставь надежды, всяк сюда входящий…»

Дит и демон депрессии

Клинический пример: случай Элен

Спуск продолжается: лимб

Пример прорыва, повлекшего духовные последствия

Застрявшие в лимбе: злокачественная невинность

Диана: злокачественная невинность

Дит и воплощение

Продолжение спуска в преисподнюю

Отступление: ангелы у врат Дита

Спуск продолжается: встреча с Дитом

Встреча и приближение к Диту в переносе

Выводы: два типа страдания

Глава 4. Травма, трансформация и трансцендентность Случай Майка

Введение

Первая встреча

Комментарий по поводу базисного расщепления при ранней травме

Первые сессии и возвращение потерянных детей

Работа горя

Восстановление потерянного мальчика/ребенка

Ребенок во внешней и внутренней реальности

Восстановление утраченной фемининности

Средняя фаза анализа: новое отношение к агрессивной энергии

Гнев в переносе

Пекарь с пирогами и витражных дел мастер

Храмы как священные убежища для интеграции любви и ненависти

Откровение, слеза Будды и появление симпатии

Регрессия и восстановление старой защиты

Возвращение Симпатии

Добровольное жертвоприношение и игра на обезглавливание

Открытость боли – это открытость Богу

Резюме

Глава 5. Целостность и защиты от целостности

Введение

Быть увиденными в целостности

Целостность и наше духовное наследие

Целостность, кривые зеркала и личный нарратив

Юнг: восстановление целостности с помощью сновидения

Юнг: описание целостности в поздних работах

Вклад нейронаук в концепцию целостности

Случай Синтии

Заключение

Глава 6. Психоаналитические подходы к внутреннему миру Приложение теорий к клиническим случаям

Рональд Фейрберн и внутреннее преследование

Джон Стайнер и психические убежища

Кристофер Боллас и внутренний мир как страна призраков

Арнольд Моделл и приватное я

Невилл Симингтон и истинный Бог против ложного бога

Комментарий

Джеймс Гротштейн и невыразимый субъект бессознательного

Глава 7. Утрата невинности и ее восстановление Размышления о «Маленьком принце» Сент-Экзюпери

Психоаналитические представления о невинности

Тема невинности в западной литературе

«Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери

Случай Барбары

История: Маленький принц между мирами

Переживание с риском для невинности

Приручение: пшеничные поля

Невидимые вещи, дорогие сердцу

Маленький принц встречается с Пилотом

Продолжение истории Барбары

Уроки «Маленького принца»: Пилот начинает понимать

Уроки нашей истории

Барбара: одно из последних сновидений

Выводы

Глава 8. Разделенное я Карла Густава Юнга Наука жить «между мирами»

Введение и связь с предыдущими главами

Юнговская одиссея между мирами: параллели с «Маленьким принцем»

Спрятанные подсвечники

Продолжение истории Юнга

Диалектика двух юнговских миров и фрейдовский психоанализ

Общие контуры биографии Юнга

Комментарии Винникотта к «Воспоминаниям, сновидениям, размышлениям» Юнга

Утверждения Винникотта о психопатологии Юнга

Оценка интерпретаций Винникотта

Краткие итоги и выводы

Глава 9. Разъединение и воссоединение Размышления о работе с воплощенным сновидением в свете сказки братьев Гримм «Девушка-безручка»

Введение

О включении сказок в аналитическую работу

Угнетение тела разумом

Случай Деборы

«Девушка-безручка»: часть I

Начало терапевтического процесса Деборы

На пути к теоретическому осмыслению

«Девушка-безручка»: часть II

Терапевтический процесс Деборы: стадия «серебряных рук»

«Девушка-безручка»: часть III

Пребывание Деборы в «лесу»

Выводы

Литература

Примечания