Чайна Том Мьевиль

РЕЛЬСЫ

Для Индиго

ЧАСТЬ I

Большой Южный Кротурод

Talpa ferox rex

Из архивов Филантропического Общества Стреггейских Кротобоев

Пролог

Перед нами история окровавленного мальчика.

Вот он, стоит, качаясь, точно молодое деревце на ветру. Он весь, весь покрыт чем-то красным. Ах, если бы то была краска! Вокруг его ступней натекло по красной луже; неизвестно, какого цвета была его одежда раньше: сейчас ее покрывает быстросохнущая алая корка; волосы тоже все в запекшейся крови и торчат.

Выделяются лишь глаза. Белки горят на багровом лице, как две лампочки. Страстный взор устремлен в никуда.

Однако все не так ужасно, как кажется. Мальчик не одинок; со всех сторон его окружают такие же красные, мокрые насквозь люди. И все весело поют.

Мальчик растерян. Ничего не решилось. Хотя он ждал. Надеялся, что этот миг принесет ему ясность. Однако в голове у него по-прежнему пустота, точнее, всякая всячина.

Но мы оказались здесь слишком рано. Конечно, начать можно с любого места: в этом заключена красота пути, в этом его суть. Однако от выбора исходной точки зависят дальнейшие повороты, а предстоящее нам ответвление не самое лучшее. Итак, возвращаемся: машина, полный назад. Назад туда, где мальчик еще не был окровавлен; там мы сделаем небольшую паузу и снова двинемся вперед, туда, где он стоит сейчас, среди крови, песен, хаоса, с большим знаком вопроса в голове.

Глава 1

Остров мяса!

Нет. Еще назад.

Огромный труп, застилающий горизонт?

Еще дальше.

Вот. Мы отмотали несколько недель, туда, где было холоднее. Дни проходили в бесплодных скитаниях по горным ущельям, в синей тени нависших ледяных утесов, откуда они лишь недавно выбрались под серое, как кремень, небо. Мальчик, тогда еще не окровавленный, наблюдал за пингвинами. Его взгляд перебегал с одного каменистого островка на другой; скалы щетинились птицами, которые, оправляя свои маслянистые перья, стояли, сбившись в кучу для безопасности и тепла. Он наблюдал их уже не один час. Когда у него над головой вдруг ожил громкоговоритель, мальчик вздрогнул. Это была тревога, та самая, которой ждал он, ждали все на «Мидасе». Сначала раздался громкий треск. Потом из него вынырнул голос:

— Вон он!

И тут же началась суета. Швабры были брошены, гаечные ключи отложены, недописанные письма и недорезанные деревянные фигурки рассованы по карманам, невзирая на невысохшие чернила и стружку. Скорее к окнам, к перилам! Все высунулись навстречу хлещущему в лицо ледяному ветру.

Взгляды всей команды были устремлены мимо больших клыков сланца — туда, откуда дул ветер. Головы качались в такт движению «Мидаса». Птицы с надеждой кружили над ним, но никто им ничего не бросал.

Впереди, там, где старые рельсы как будто сливались воедино, бурлила почва. Толкались камни. Что-то рвалось наружу из-под земли. Из глубин несся приглушенный вой.

Среди непривычного пейзажа с торчащими повсюду обломками античного пластика внезапно вырос конус черной земли. Первыми из него появились когти. Они принадлежали огромному черному зверю.

Он сам взмыл над своей норой, выбросив вверх облако почвы, словно дым из кратера. Настоящий монстр. Воспарив, он заревел. Целое невероятное мгновение он висел в воздухе. Словно изучал приближающийся поезд. Хвастал своими размерами. Наконец он рухнул, пробил поверхность земли и снова ушел на глубину.

Кротурод прорвался.

Из всех зевак на «Мидасе» самым усердным был Шэм. Шэмус Йес ап Суурап. Крупный коренастый молодой человек. Крепко сбитый, не всегда неуклюжий, с коротко стриженными — от греха подальше — темно-русыми волосами. Вот он, высунулся из кабины, крепко держится за края иллюминатора и, забыв про пингвинов, тянет вперед шею с усердием изголодавшегося подсолнуха, поворачивающего свою золотую голову за солнцем. Крот впереди них мчится на небольшой глубине, около ярда. Шэм смотрит, как вспучивается тундра, и его сердце стучит часто, как колеса поезда.

Нет, это не первый большой крот, которого он видел. В Стреггейской бухте постоянно резвились целые стаи лаборов, как их называли местные жители, — крупных, с собаку, кротов. Земля в гавани между рельсами и шпалами была изрыта их норами. Еще он встречал детенышей других, более крупных животных: охотники привозили их на остров в канун Дня Каменноликих и пускали в огромные емкости с землей, где те копошились, большие, жалкие и неуклюжие: крошки бутылкоголовые кротуроды и новорожденные кроты-пантеры, совсем юные дегтелапые кроты. Но огромных, по настоящему огромных кротуродов, самых крупных живых тварей на Земле, Шэму ап Суурапу доводилось видеть лишь на картинках в период обучения охоте.

Тогда ему приходилось заучивать наизусть, как стихи, целые списки других названий уродов: подкопщики, тальпа, мульдиварпы, просто кроты. Видел он размытые флатографии и гравюры с изображениями крупнейших представителей этого вида. Обычно рядом с гигантским звездоносым хищником, чья туша напоминала поросшую лесом гору, рисовали человека, одними палочками, просто чтобы был понятен масштаб. А на одной, особенно захватанной картинке, которая, к тому же, складывалась гармошкой, подчеркивая гигантский размер подземного левиафана, человек был нарисован так, что рук и ног разобрать было нельзя. Большой южный кротурод, Talpa ferox rex. Именно он бороздил сейчас землю перед ними. Шэма охватила дрожь.

Земля и рельсы на ней были серыми, как небо. У горизонта из-под земли выскочил нос величиной больше Шэма. Земляной кратер вырос рядом с чем-то вроде мертвого дерева; приглядевшись, Шэм понял, что это кусок металла: покореженный, покрытый лохмотьями ржавчины обломок прошлого торчал из почвы, как нога мертвого бога-жука. Даже здесь, в холодных пустошах, был утиль.

Команда «Мидаса» облепила служебный вагон, люди стояли на сцепках и свешивались с обзорных платформ, над головой Шэма нетерпеливо плясали чьи-то ноги.

— Да, да, да, капитан… — блеял по громкой связи голос Сандера Набби, впередсмотрящего. Наверное, услышав вопрос капитана по уоки-токи, Набби забыл переключиться на закрытую связь. Его ответ с густым акцентом острова Питтман и клацаньем зубов слышал весь поезд.

— Здоровенный кабан, капитан. Тонны мяса, жира, меха. Только поглядите, как он чешет…

Пути сделали поворот, «Мидас» накренился, порыв ветра скормил Шэму здоровую порцию дизельного выхлопа. Он смачно сплюнул на насыпь.

— А? Э-э… нет, капитан, он черный, — сказал Набби, отвечая на какой-то неслышимый вопрос. — Конечно. Густого черного цвета, как все нормальные кротуроды.

Пауза. Все в поезде как будто смутились. И снова:

— Точно. — Затем раздался новый голос. Это включилась капитан Абаката Напхи.

— Внимание. Кротурод. Вы его видели. Кондукторы, переводники — по местам. Гарпунисты — готовьсь. Тележки к спуску. Скорость увеличить.

«Мидас» стал набирать ход. Шэм стал слушать через ноги, как его учили. И решил, что произошел сдвиг от шраш-ша-а к драгндрагун. Он учился запоминать названия колесных ритмов.

— Как идет лечение?

Шэм обернулся. С порога кабины на него смотрел доктор Лиш Фремло. Худой, стареющий, энергичный, корявый, как выветренная скала, доктор смотрел на Шэма из-под копны волос цвета вороненой стали. «Да помогут мне Каменноликие, — подумал Шэм, — и давно ты, интересно, тут стоишь?» Фремло поглядел на кучу тряпичных и деревянных внутренностей, вытащенных из брюшной полости манекена: Шэм уже давно должен был снабдить их ярлыками и сложить по порядку обратно, но они все еще устилали пол кабины.

— Я занимаюсь, доктор… — промямлил Шэм. — Просто тут… я немного… — и он стал засовывать куски в модель.

— О. — Фремло поморщился, увидев свежие порезы от перочинного ножа Шэма на коже манекена. — Что ты сотворил с ни в чем не повинной вещью, Шэм ап Суурап? Похоже, мне следует вмешаться. — Доктор погрозил ему пальцем. Но в его громком, звучном голосе совсем не было злобы. — Жизнь студиозуса — не тропа наслаждений, я знаю. Главное, научиться делать две вещи. Первая… — Фремло мягко повел рукой, — …всегда сохранять спокойствие. И вторая — всегда точно знать, что тебе сойдет с рук, а что нет. Это первый большой крот в нынешнем рейсе, а значит, в твоей жизни. Поэтому никто во всем поезде, включая меня, не даст сейчас обезьяньей гонады за твои занятия.

Сердце Шэма забилось сильнее.

— Иди, — сказал доктор. — Только не лезь на рожон.

От холода Шэм чуть не задохнулся. Почти все члены команды были в шубах. Даже Рай Шоссандер, чей рассеянный взгляд скользнул сейчас по Шэму, был одет в сносный кроличий тулупчик. Рай был младше Шэма, к тому же, как проводник, занимал в иерархии «Мидаса» более низкое положение, зато он уже бывал в рейсе, а это давало ему преимущество в глазах голоштанной меритократии поезда-кротобоя. Шэм в своей куртке из дешевого вомбата только поеживался.

Команда рассыпалась по дорожкам и палубам на крышах вагонов, люди вставали к лебедкам, точили гарпуны, смазывали маслом колеса палубных тележек. Над ними кувыркалась, как поплавок, корзина с Набби под дозорным шаром.

Бойза Го Мбенда, первый помощник, стоял на обзорной площадке последнего вагона. Он был тощ, смугл и нервно-энергичен, его рыжие волосы облепили голову на ветру. Он следил за продвижением поезда по картам и бормотал что-то женщине рядом. Капитану Напхи.

Напхи следила за кротуродом в огромный телескоп. Труба телескопа — массивного тяжелого инструмента, — была плотно прижата к ее глазу, хотя капитан держала его лишь одной могучей правой рукой. Невысокого роста, она невольно приковывала внимание. Сейчас она упиралась ногами в палубу так, словно готовилась к бою. Длинные седые волосы реяли за ней на ветру. Полы видавшей виды пятнистой шубы хлопали, но капитан стояла неколебимо. В композитной левой руке плясали отраженные огоньки. Ее металлические и костяные части подрагивали и пощелкивали.

«Мидас» грохотал по припорошенной снегом плоской равнине. Драгндрагун уже давно сменился иным ритмом. Так они неслись: мимо скал, провалов и небольших пропастей, мимо торчащего из земли таинственного утиля.

Шэма потряс свет. Он поднял голову и увидел над собой добрых две-три мили чистого воздуха, выше которых клубились обычные дурные облака, составлявшие верхнюю границу неба. Низкие колючие кусты, черные, как железо, и само железо, погребенное в земле с незапамятных времен и местами прорывающее земляной покров, проносились мимо. И во всю ширь долины, куда ни глянь, протянулись рельсы — бесчисленные, бесконечные.

Целое море рельсов.

Длинные прямые, крутые повороты; металлические отрезки на деревянных шпалах; они шли внахлест, закручивались в спирали, скрещивались; тут и там от основных линий вдруг отделялись параллельные, некоторое время они бежали рядом с породившими их главными, потом радостно встречались и сливались в объятиях. Где-то пути разделяли целые ярды нетронутой земли; в других местах, напротив, расстояние между ними было настолько мало, что Шэм вполне мог бы перескочить с одних рельсов на другие — если бы при одной мысли об этом его не обдавало ледяной волной страха. Там, где рельсы сплетались в сплошное полотно, пересекаясь под тысячью разных углов, можно было видеть все мыслимые и немыслимые стрелки; обычные, перекрестные, перекрестные двойные; пути сходились и расходились, образуя съезды, перекрестные и простые; между ними торчали флюгарки и крестовые переводы. А на подъездах к ним земля пестрела сигналами, переключателями, приемниками и наземными рамами.

Крот нырнул под более плотную почву или камень, на котором лежали пути, его след пропал, а позже появился снова между полосами металла, где крот вынырнул глотнуть воздуха. Он двигался, оставляя за собой прерывистую борозду.

Капитан взяла микрофон, сквозь треск послышались ее команды.

— Переводники, занять позиции. — Шэм сглотнул еще порцию выхлопа; на этот раз ему даже понравилось. Переводники свесились с дорожки, обегавшей передний локомотив, с платформ второго и четвертого вагонов, в руках у них были пульты дистанционного управления и крюки.

— Пра-бор! — рявкнула капитан, не спуская с крота глаз, и по ее команде главный переводник нацелил свой пульт на приближающийся транспондер. Стрелка со щелчком сдвинулась; сигнал переменился. «Мидас» достиг пересечения путей и ушел на другую линию, ища путь обратно…

— Пра… ле… второй ле… — Покорный командам, «Мидас» зигзагом прострачивал пути, грохоча на стыках, переходя с одной линии необъятного рельсового моря на другую, двигаясь вглубь арктической пустыни, приближаясь к земляным завихрениям, оставленным гигантским кротом.

— Левый, — последовала команда, женщина-переводник послушно потянулась вперед. Но тут же Мбенда рявкнул:

— Отставить!

— Правый! — закричала капитан. Переводница снова взялась за крюк, но поздно; стрелка уже проносилась мимо — с радостью, как показалось Шэму, точно знала, какой сейчас начнется на поезде переполох, и заранее наслаждалась этим. Шэм не мог вздохнуть. Его онемевшие пальцы вцепились в поручень. «Мидас» под истерический вопль Мбенды уже грохотал к следующим стрелкам, которые отсылали его бог знает куда…

…но тут Заро Гунст, оседлав сцепку между пятым и шестым вагонами, протянул свой крюк и профессионально-небрежным, точно рассчитанным движением наподдал пролетающий мимо перевод.

От удара палка вырвалась из его руки, отлетела в сторону и загрохотала по пустым рельсам, но поздно: стрелка уже поменяла положение, и миг спустя передние колеса «Мидаса» мягко вошли в поворот. Поезд продолжал свой путь по избранному пути.

— Отличная работа, парень, — одобрила капитан. — А то не миновать бы нам смены колеи.

Шэм выдохнул. Когда у команды нет выбора, но есть несколько часов времени и специальное оборудование, состав можно подготовить к смене колеи. Но врезаться в нее вот так, на полном ходу? Для поезда и его команды это означало верную гибель.

— А этому, стало быть, палец в рот не клади, — продолжала капитан Напхи. — Вел нас на верную смерть. Соображает, старый крот.

Команда захлопала. Обычный ответ на обычную похвалу хитрой добыче.

И дальше в рельсоморье.

Кротурод замедлял ход. «Мидас» менял пути и закладывал петли, сбрасывал скорость, сохраняя расстояние между собой и хищником, занятым охотой на гигантских тундровых червей, которые чуяли преследователя. Не одни лишь люди могли по вибрации пола под ногами угадать приближение другого поезда. Иные животные чуяли колебания почвы за мили. Осторожно, стараясь не производить лишнего шума, с крыши состава лебедками спустили на пути самоходные тележки.

Их команды встали к своим маленьким бесшумным двигателям, тихо перевели стрелку. И тихо двинулись навстречу кроту.

— Вон он, уходит.

Шэм, вздрогнув, обернулся. Рядом с ним через перила самозабвенно свесился Хоб Вуринам, молодой поездной боцман. Заученным жестом записного удальца он поднял воротник своего потрепанного северного прикида, доставшегося ему не то из третьих, не то из четвертых рук.

— Старый бархатный джент их слышит.

Над землей вырос кротовый холм. Показались сначала усы, потом вся вытянутая черная голова. Она была огромной. Рыло ходило из стороны в сторону, брызгая слюной и пылью. Распахнулась пасть, полная зубов. Тальпа хорошо слышит, и двойной перевод рельсов ее озадачил. Животное зарычало, рассыпая пыль.

Вдруг рядом с ним упал снаряд, земля содрогнулась. Кирагабо Лак — землячка Шэма, тоже уроженка Стреггея, — выстрелила, но промахнулась.

Крот тут же показал хвост. Копал он быстро. Гарпунщик второй тележки Данжамин Бенайтли, серокожий желтоволосый гигант из лесов Гулфаласка, рявкнул что-то на своем тарабарском языке, его команда прибавила ходу и понеслась по следам крота в поднятой им пыли. Бенайтли нажал на спуск.

Ничего. Гарпунную пушку заело.

— Черт! — сказал Вуринам. И зашипел, как разочарованный болельщик на матче по пантболу. — Ушел!

Но не зря громила Бенайтли учился в родных лесах метать копье, вися на лиане, словно обезьяна. Он доказал соплеменникам, что стал взрослым, загарпунив и притащив в лагерь мерката в пятьдесят футов длиной, да так сноровисто и быстро, что никто глазом моргнуть не успел. И теперь великан Бенайтли выхватил из пушки гарпун. От его тяжести мышцы у него под кожей стали квадратными, как кирпичи, но он держал орудие у себя над головой все время, пока его тележка приближалась к землеройному гиганту. Подавшись назад, он ждал, а потом метнул гарпун прямо в крота.

Кротурод дал задний ход, кротурод взревел. Древко копья затрепыхалось. Веревка гарпуна стремительно разматывалась, пока животное билось на земле, окрашивая ее своей кровью. Рельсы прогнулись, тележка помчалась вперед, увлекаемая взбесившимся животным. Раз — команда прицепила земляной якорь к концу троса и бросила его за борт.

Тем временем их нагнала вторая тележка, и Кирагабо уже не промахнулась. Новые якоря впились в край ямы, наполненной ревом и ярящейся землей. «Мидас» дернулся и стал подходить ближе.

Гарпуны с веревками не давали кроту уйти на глубину. Его круп возвышался над поверхностью. Над ним кружили птицы-падальщики. Самые наглые пикировали вниз и клевали крота, тот яростно дергал хвостом-огузком.

Но вот в грязной лагуне каменистой степной долины, перекрещенной лентами бесконечных путей, все стихло. Крот вздрогнул в последний раз и замер. И когда прожорливые чайки рельсоморья снова спустились на мохнатый холм его тела, он их не отверг.

Весь мир смолк. Словно переводил дыхание. Наступали сумерки. Команда кротобоя «Мидас» точила ножи. Верующие истово возносили благодарность Каменноликим, Мэри Энн, или Дерущимся Богам, или Ящерице, или Великому Огму — кто в кого верил. Вольнодумцы трепетали по-своему.

Большой южный кротурод был мертв.

Глава 2

Остров мяса! Труп, застилающий горизонт.

Кротовозы опутали громадную тушу веревками, и поездные лебедки потянули тонны мяса и ценного меха по земле, на которую не ступала нога человека. Птицы-падальщики, наконец, улетели, в небе их сменили черные арктические мыши. В убывающем дневном свете мертвый крот предпринял еще одно, посмертное, путешествие к разделочному вагону. И никакие иллюстрации, никакие флатографии; ни даже три-диз, картины, соляные или жидкокристаллические изображения, найденные в утиле; ни уж тем более умопомрачительно-скучные воспоминания кротобоев, которые Шэму доводилось слышать великое множество раз, не могли подготовить его к той на редкость вонючей работе, которая началась потом.

Крота вскрыли и выпотрошили. Его кишки и другие внутренности заняли целую открытую платформу. Глядя на них, Шэм часто задышал. В груди у него стало холодно. Как будто он молился.

Члены команды рубили, вскрывали, ошкуривали, пилили. Они покрякивали и помогали себе песнями. «Что нам делать с пьяным тормозным?», пели они, и «Жизнь на колесах». Сандер Набби руководил их хором сверху при помощи своего видоскопа. Шэм не мог отвести глаз от этой картины.

— Что, нечем заняться? — Это был Вуринам, оторвавшийся от обдирки; в руке у него был окровавленный фленшерный нож. — Нюни распускаешь?

— Нет, — сказал Шэм. Вуринам с голым торсом стоял в тесном кольце горячего воздуха — разделка шла при горящих кострах — буквально в дюймах от границы стужи, которая могла его убить. Его улыбка отдавала безумием. Шэм даже поверил, что их и вправду разделяли всего несколько лет.

Никто не нуждался в первой помощи, но Шэм знал, что в такую ночь, как эта, доктор Фремло не станет возражать против его присутствия на разделке. Взгляд Вуринама бегал туда-сюда, ища вдохновения; и, наконец, нашел.

— Эгей! — крикнул он всем, кто продолжал возиться с хлюпающей грудой мяса, еще недавно бывшей кротом. — Пить кто-нибудь хочет? — Ответом ему был дружный усталый хор. Он склонил голову и со значением поглядел на Шэма. — Ну, ты слышал?

«Ну и что? — сказал Шэм. Вуринам ему нравился, даже очень, но что с того? — Я не утверждаю, что должность помощника поездного врача — это мечта всей моей жизни, — сказал он, — но таскать стаканы? У вас что, проводника нет? Нет, я ничего не хочу сказать плохого об этой профессии, но разве это мое дело разливать грог? Газливать рог? Газлирог?» — Все это Шэм высказал, но только про себя. Вслух же он сказал вот что:

— Да, сэр.

И с этого момента Шэм Йес ап Суурап окунулся в работу с головой. Именно тогда он и окровавился. Так внезапно началась самая долгая и самая тяжелая трудовая ночь в его жизни. Раз за разом он бегал из разделочного вагона в кладовую и обратно, через весь поезд. Приносил напитки, еду для подкрепления сил, бегал к доктору за бинтами и мазями, кровоостанавливающими и болеутоляющими средствами, которых требовали обожженные веревками и рассеченные ножами ладони разделочников.

Шэм обретал утешение в том, что все грубости и непристойности, которые выкрикивала в его адрес команда, дружно курочившая крота, все проклятия его лености, сыпавшиеся на его голову, произносились, по большей части, в шутливом тоне. Ему даже полегчало, когда он понял, что именно надлежит ему делать в эти часы, какова природа его труда.

Когда выдавались несколько свободных секунд кряду, он просто стоял на месте, пошатываясь от усталости. Режешь ты или нет, а в мясном вагоне крови не избежать. Так Шэм стал тем кровавым мальчиком, покачивающимся, как молодое деревцо, красным с головы до пят. Не знающим, к чему обратить свои мысли. Он ждал поимки крота с нетерпением, как и вся команда, и вот крот убит, а он по-прежнему не знает, что думать. Он потрясен, но все еще потерян.

Он не размышлял об охоте. И медицина, которую он должен был изучать, также не занимала его мыслей. Не пытался он заглянуть и за пределы ужасающего чуда великанских кротовьих костей. Все это просто составляло фон его нынешнего существования.

Шэм развел выпивку — «Воды! Воды больше! Не так много! Больше патоки! Не разлей!» — и сам сделал пару глотков. Тем, чьи руки были перепачканы кровью и слизью так, что не могли удержать стакан, он подносил выпивку прямо к губам. Проводник Шоссандер тоже разносил стаканы, но с достоинством; время от времени он взглядывал на Шэма и изредка кивал ему в знак солидарности, хотя и не без оттенка превосходства. Шэм разводил огонь, грел ножи, топил под котлами печи, покуда его товарищи снимали шкуру и мех, которые надлежало выскоблить и выдубить, отделяли полосы мяса для засолки и куски жира для растопки.

Вселенная смердела кротом: его кровью, мочой, мускусом и дерьмом. При луне кровь казалась дегтем; огни паровоза возвращали ей исконный красный цвет. Красное, черное, красно-черное; и Шэм, словно превратившись в листок, несомый вдаль по рельсовому морю, вдруг увидел «Мидас» со стороны — узкая полоска костров и фонарей, погруженная в музыку труда и рабочих песен, таявших в бескрайних южных просторах льда и промороженных рельсов. И вся эта вселенная вращалась вокруг одного-единственного центра, которым являлась в данный момент кротовая голова. Точнее, ее ощеренная многозубая пасть в обрамлении черного меха, как будто даже в смерти гигантский хищник не перестал презирать тех, кто посмел его обездвижить, прервать его бег.

— Эй.

Доктор Фремло толкнул Шэма в бок, тот едва не упал. Он спал стоя и видел сон.

— Хорошо, доктор, — залопотал он. — Я сейчас… — и попытался сообразить, что именно он сейчас сделает.

— Иди, приляг, — сказал Фремло.

— Мне кажется, мистер Вуринам хочет…

— А где мистер Вуринам защищал свой медицинский диплом? Кто здесь врач? Кто твой начальник? Я врач, и я прописываю тебе сон. Принимать раз в сутки, по ночам. Начало приема — немедленно.

Шэм не стал спорить. Только сейчас он понял, чего он хочет по-настоящему — спать. Волоча ноги, он покинул жарко натопленный вагон, огромную клетку из ребер, которая раньше была кротом, и вышел в качающийся коридор. Побрел к себе. В свой тесный уголок. К полке, такой же, как у всех. Пробираясь через храпящих и пускающих газы людей, которые крепко спали, отстояв смену. Песни рубщиков, врывавшиеся в сон Шэма, стали его колыбельной.

Глава 3

— Изумительно! — восклицал Воам, раздобыв Шэму работу на «Мидасе». — Просто изумительно! Ты больше не ребенок, тебе пора работать, а лучшая профессия на свете — это врач. И где еще можно узнать ее так глубоко и быстро, как не на кротобойном поезде, а?

«Что это за логика?» — хотелось закричать тогда Шэму, но разве он мог? Восторженный, волосатый, пузатый, как бочонок, Воам ин Суурап, скольки-то-юродный кузен Шэма по материнской линии и один из его опекунов, сам никогда на поезде не служил. Зато он был домоправителем у капитана. Тем не менее по какой-то ему одному ведомой причине докторов он уважал даже больше, чем кротобоев. Хотя что тут удивительного, ведь другой родич Шэма, а также, по совместительству, его второй воспитатель и опекун, — сутулый, дерганый, угловатый Трууз ин Верба — от них просто не вылезал. И врачи, надо отдать им должное, обычно не обижали горластого вреднючего старикашку.

Шэм был также способен отказаться от работы, добытой ему Воамом и Труузом, как втоптать их одежду в собачье дерьмо или в землю меж рельсов. Предложить взамен ему тоже было нечего, как он ни напрягал мозги. Сколько уж времени прошло после школы, а он все бездельничал. Впрочем, он и в школе, по большей части, делал то же самое.

Шэм был уверен, что на свете есть занятие, к которому у него лежит душа, для которого он создан. Тем более обидно было ему сознавать, что он не знает, в чем оно заключается. Учиться дальше он не хотел, не зная, к чему именно он способен; сдержанность в общении — возможно, результат не слитком выдающихся школьных успехов — помешала ему преуспеть в обслуживании и в торговле; для физической работы он был слишком молод и слаб; одним словом, Шэм многое перепробовал и всем остался недоволен. Воам и Трууз его не торопили, но тревожились.

— А может, — не раз начинал он, — в смысле, а что, если… — Но родичи с нехарактерным для них единодушием немедленно пресекали все его попытки развивать мысль в данном направлении.

— И не заикайся, — говорил Воам.

— Ни за что, — поддакивал Трууз. — Даже если бы ты нашел у кого поучиться — хотя где тут кого найдешь, это же Стреггей! — все равно это опасно, да и сомнительно. Разве ты не знаешь, сколько людей пробовали зарабатывать этим себе на жизнь и кончили без гроша в кармане? Для этого надо быть таким… — и он с нежностью оглядывал Шэма с головы до ног.

— А ты слишком того… — добавлял Воам.

«Чего того? — думал Шэм. Он хотел было разозлиться на Воама за его намеки, но ему только стало грустно. — Никчемный, что ли? В этом все дело?»

— …слишком ты славный парень, — заключил, наконец, Трууз и просиял от собственного вывода. — Ты просто слишком славный, чтобы идти в сальважиры.

И вот, желая подтолкнуть своего подопечного, выступить при нем в роли старой мудрой птицы, которая выпихивает из гнезда уже вполне созревшего для полета, но еще трусящего птенца, чтобы тот впервые расправил крылья и почувствовал ими ветер, Воам раздобыл для него работу на кротобое учеником и помощником доктора Фремло.

— Много пищи для ума, дружная команда и верное ремесло в придачу! — сказал тогда Воам. — К тому же уедешь со Стреггея! Поглядишь мир! — и Воам, просияв, послал воздушный поцелуй портрету шэмовых отца и матери. Тот вспыхивал трехсекундной выдержкой в рамке, гас, вспыхивал снова, и так без конца. — Тебе понравится!

До сих пор призвание Шэма не спешило проявить себя. Однако, когда наутро после бойни Шэм проснулся и, сказав первым делом «ай!», а потом «ой!», — все мышцы и даже кости его тела болели так, словно его всю ночь били палками; потом сполз с полки и на негнущихся ногах, поводя негнущимися руками, как рыцарь в заржавленных доспехах, вышел в коридор, где увидел солнечный свет, серый из-за пелены верховых облаков, и кружащих над поездом чаек, и своих товарищей, которые пилами и топорами вгрызались в истонченные кости кротурода, то, к своему удивлению, испытал прилив хорошего настроения, хотя и чувствовал себя почему-то самозванцем.

Большая добыча радовала всех на борту. Кок Драмин подавал кротятину на завтрак. Серый, тощий, больше похожий на труп умершего от голода человека, чем на повара, к тому же недолюбливавший Шэма, — в то утро он прямо-таки сиял, наполняя его миску бульоном.

Люди насвистывали, сворачивая в бухты канаты и смазывая маслом оборудование. На верхней палубе бросали кольца и играли в бэкгэммон, мастерски приноравливая свои движения к ритму поезда. Шэму тоже хотелось поиграть, он покрутился рядом, но отошел, со стыдом вспомнив последний матч со своим участием. Ему еще повезло, что команда, похоже, забыла и думать о его позоре, который при иных обстоятельствах наверняка должен был дать рождение постоянной кличке — Капитан Мусорное Ведро.

Он пошел смотреть на пингвинов. Снимал их на свою дешевую маленькую камеру. Эти симпатичные, слишком тяжелые для полета птицы населяли крошечные островки, где толкались и тыкали друг в друга клювами, живя, похоже, и в тесноте, и в обиде. Охотясь, они вниз головой бросались со своего утеса в землю между железнодорожными колеями, где, работая широким, точно лопата, клювом, мускулистыми лапами и крыльями, прорывали небольшой тоннель и выскакивали на поверхность, вознагражденные какой-нибудь мелкой извивающейся живностью. Но они, в свою очередь, тоже становились добычей клыкастых меркатов, барсуков, стай хищных бурундуков, — охотясь, те поднимали такой шум и визг, что у Шэма даже уши закладывало, особенно когда его товарищи пытались ловить этих тварей сетями.

«Мидас» шел не прямым курсом. Каждый фрагмент утиля, мимо которого их проводили стрелки, Шэм провожал задумчивым взглядом. Точно один из них — вот эта обмотанная проволокой ступица колеса, к примеру, или та заросшая пылью дверца от холодильника, а еще лучше вон тот предмет, похожий на грейпфрут с вырезанной долькой, выброшенный на берег и утонувший в прибрежной гальке — мог вдруг ожить и что-нибудь сделать. А что, и такое могло быть. Иногда и бывало. Он думал, что никто не замечает его интереса к этим вещам, но как-то увидел, что за ним наблюдают доктор и первый помощник. Когда Шэм залился краской, Мбенда захохотал; но Фремло не смеялся.

— Юноша. — Лицо доктора выразило терпение. — Так, значит, вот чего жаждет твоя душа? — и он показал рукой на очередную заброшенную древность, проплывавшую в пыли за окном.

Шэм лишь пожал плечами.

Поезд настиг группу звездоносых кротов ростом с человека. Двоих успели поймать сетями, остальные скрылись. Шэм подивился тому, что вид этих животных, их пронзительные вопли произвели на него куда более неприятное впечатление, чем убийство и последующая разделка огромного рычащего чудовища. Однако это было мясо и ценный мех. Шэм специально сходил к дизелю, посмотреть, полон ли трюм и скоро ли назад в порт.

Фремло давал ему новых кукол, которых Шэм должен был сначала потрошить, а затем снова наполнять внутренностями, чтобы узнать, из чего состоит тело. На жуткие результаты его операций доктор взирал в ужасе. Он раскладывал перед ним схемы, и Шэм делал вид, будто учится. Время от времени Фремло экзаменовал его на знание основ медицины, и Шэм неизменно показывал столь ничтожный результат, что доктор даже не злился, а испытывал к нему своеобразное почтение.

Шэм сидел на палубе, свесив ноги; внизу мелькала земля. Он ждал озарения. С самого начала рейса он понял, что с медициной ему не по пути. Поэтому он производил смотр увлечениям. Пробовал резьбу по раковинам, вел дневник, рисовал карикатуры. Делал попытки учить языки иностранных членов команды. Простаивал у карточного стола, приглядываясь к приемам записных игроков. Но ничто не увлекало его надолго.

Поезд ушел севернее, где мороз отпустил, и растения выглядели не такими замученными. Люди перестали петь и снова начали ругаться. Наиболее интенсивные перебранки нередко переходили в драки. Шэму не раз приходилось уносить ноги, чтобы не стать нечаянной жертвой разъяренных мужчин и женщин, которые по любому поводу кидались друг на друга с кулаками.

«Я знаю, что нам нужно, — думал Шэм, когда обозленные офицеры разгоняли зачинщиков мыть сортиры. Ему уже доводилось слышать паровозные байки о том, как выпускать пар, когда напряжение на борту становится невыносимым. — Нам нужен Р & Р». А ведь еще совсем недавно он знать не знал о том, что эти два Р значат. Быть может, измученным бездельем людям нужны были Ром и Рыба. А может, Ролики и Решетки. Или Размер и Рифма.

Как-то пасмурным днем под сумрачными облаками Шэм сидел на крыше в компании сменившихся с вахты паровозных, которые стравливали жуков. Натянув между поручнями веревки, они соорудили арену; по ней, громко топая, кружили два сердитых насекомых. Это были жуки-танки, тяжелые переливчатые твари размером с ладонь; одиночки по природе, они становились драчливыми, когда их лишали любезного их натуре уединения, а потому идеально подходили для жестокой забавы. Однако теперь жуки мешкали, явно не испытывая желания сражаться. Владельцы подбадривали их, тыча горячими металлическими прутами сзади в панцирь, пока те не ринулись друг на друга, грохоча, точно две разгневанные пластмассовые коробки.

Наблюдать за поведением жуков было интересно, но смотреть, как беспощадно подначивают их хозяева, было совсем не приятно. А рядом другие уже держали наготове клетку с роющей ящерицей, на чьей морде застыла тревожная усмешка, характерная для рептилий. Были еще меркат и шипастая роющая крыса. Так что жуки выступали только на разогреве.

Шэм покачал головой. Конечно, жукам тоже приходилось сейчас несладко, и желания драться у них было не больше, чем у крысы или скального кролика, но, сколько бы Шэм ни раздражался из-за того, что млекопитающие вызывают у него больше жалости, чем рептилии и насекомые, поделать с односторонностью своего сочувствия ничего не мог. Он попятился — и врезался спиной в Яшкана Ворли. Шарахнувшись от него, он толкнул другого зрителя; вокруг недовольно заворчали.

— Куда это ты? — крикнул ему вслед Яшкан. — Смотреть кишка тонка?

«Нет, — подумал Шэм. — Просто нет настроения».

— А ну, иди сюда, ты, трус сопливый! — продолжал кричать Яшкан, и его крики подхватили Вальтис Линд и пара других любителей походя сделать кому-нибудь больно. Вслед Шэму полетели оскорбительные прозвища, неприятно напомнившие ему о школе. Он залился краской.

— Они пошутили, Шэм! — крикнул Вуринам. — Нечего дуться! Возвращайся.

Но Шэм ушел, размышляя о выслушанных только что оскорблениях, о жуках, бессмысленно калечащих друг друга в драке, и о других зверьках, безнадежно ожидающих своей очереди.

Они повстречали другого кротобоя; дизельный, как «Мидас», тот шел под флагами Роквейна. Команды приветственно махали друг другу.

— Куда этим охотиться на кротурода; разве только какой-нибудь зверюге жить надоест, и она сама напорется на их гарпун, — цедили на «Мидасе» сквозь зубы, прикрывая злословие улыбкой. Изобретательные поношения южного соседа еще долго служили развлечением команде.

Рельсы здесь были проложены так, что исключали тесное общение, в том числе обмен письмами и информацией. Поэтому Шэм с удивлением наблюдал за тем, как Гансифер Браунолл, угрюмая, татуированная с головы до ног вторая помощница капитана разворачивала охотничьего воздушного змея вроде тех, каких умели запускать на Кларионе, ее далекой и суровой родине.

«Что это она делает?» — думал он. Капитан прикрепила к змею письмо. Змей взмыл в воздух, как живой вырвавшись из рук Браунолл, и замер под клубящимися тучами верхнего слоя атмосферы. Повисев там, он кивнул раз, другой, третий и камнем упал на палубу роквейнца.

Через пару минут на мачте поднялся узкий треугольный флажок. Шэм долго глядел вслед удалявшемуся поезду. Он еще не в совершенстве постиг язык флагов, но этот сигнал был ему знаком. Капитан получила такой ответ: «Извините, нет».

Глава 4

Стоял холод, хотя и не столь беспощадный, как в Арктике. Шэм наблюдал за бурной жизнью обитателей подземного мира. В земле копошились крупные голые черви. Жуки величиной с ладонь. В корнях деревьев и останках ржавого железа и стеклянного утиля проживали лисы и бандикуты. Спускался туман, постепенно скрывая рельсы.

— Суурап, — сказал Вуринам. Паровозный боцман был сосредоточен, он примерял новую шляпу. Для него новую. Спрятав под нее свои черные волосы, Вуринам то сдвигал ее на затылок, то, наоборот, нахлобучивал на самые глаза, поворачиваясь то лицом, то спиной к ветру.

— Ты что, не слышал, как я тебе кричал? — спросил он. — Или не хотел посмотреть?

— Хотел, — сказал Шэм. — Только иногда этого мало.

— Трудновато тебе придется на этой работе, — продолжал Вуринам. — Раз тебя даже потасовка со зверями так огорчает.

— Работа и это — разные вещи, — отвечал Шэм — Совсем разные. Во-первых, на крота охотятся не смеха ради. А во-вторых, он ведь тоже может нас убить.

— Не исключено, — согласился Вуринам. — Значит, все дело в размере? Если бы, скажем, Яшкан дрался с парой кротовых крыс или другой тварью своего размера, то ты бы не возражал?

— Я сам бы на него поставил, — буркнул Шэм.

— В следующий раз держись, — посоветовал Хоб.

— Вуринам. — Шэм заставил себя продолжить. — Что капитан спросила тогда у «Багшафта»? и почему, когда мы ловили большого крота, она спрашивала про цвет?

— А, — Вуринам оставил в покое поля шляпы и повернулся к Шэму. — Вон ты о чем.

Шэм продолжал:

— Это как-то связано с ее философией, да?

— А ты что об этом знаешь? — спросил Хоб Вуринам, подумав.

— Ничего, — промямлил Шэм. — Просто мне показалось, что она как будто что-то ищет. Это что-то определенного цвета. Оно ей нужно. Вот она у всех и спрашивает. А какого оно цвета?

— Кольцо ты кидаешь плохо, — сказал Вуринам. Посмотрел на воронье гнездо, снова на Шэма. — Лазать не умеешь. — Шэм переступил с ноги на ногу, чувствуя себя неловко под пристальным взглядом Вуринама. — При виде древнего барахла впадаешь в задумчивость. Доктор из тебя никакой. Но с цветом ты попал в самую точку, Шэм Суурап.

И Вуринам подался к Шэму.

— Она зовет его цветом слоновой кости, — сказал он тихо. — Иногда просто цветом кости. А раз я слышал, как она сказала «цветом как зуб». Готов спорить на что угодно, она бы его так ни за что не назвала, но я скажу о нем просто: «желтый». — И он выпрямился. — Ее философия, — закончил он навстречу ветру, — желтая.

— Ты его видел?

— Не его — флатографию. — и он сложил ладонь ковшиком, показывая горб. — Здоровый, — сказал он. — Здоровый, как… как я не знаю что. — И шепотом добавил: — Здоровый и желтый.

Философия. Настала Шэму пора задуматься, не ее ли не хватает в его жизни, не стоит ли ему завести себе философию и пуститься в погоню за ней, невзирая ни на какие преграды. Но чем больше он узнавал о кротобойных поездах, тем большую тошноту вызывали в нем разные философии. Своего рода нервную дрожь. «Так я и знал», — подумал он.

Шэму редко хотелось по ночам чего-нибудь, кроме сна. Но тот разговор так взволновал его, что он просто не мог отдаться тусклому забытью. Он не лежал, а сидел, насколько позволяла низкая полка. Слушал, как фыркает за бортом ветер и скрипит металлическая обшивка поезда. Думал о своем. Наконец он встал.

Дрожа от холода, тихонько пробрался меж спящими. Что не так просто в тесном купе, забитом всякой всячиной. На каждом шагу под ноги норовила подвернуться то свернутая веревка, то коврик, то гремучая железяка, то что-нибудь из безделушек, которыми сентиментальные кротобои украшали свое временное жилье, стараясь придать ему уюта. С низкого потолка свисало тоже много такого, обо что можно было треснуться головой. Но дни, проведенные в поезде, не прошли для него даром. Жизнь на колесах изменила его, добавила ему ловкости.

Лестница наверх. Ночная смена уже перешла на другую палубу, но Шэм все равно не высовывался, не желая попадаться им на глаза. Поезд уходил все дальше в холодную глубину рельсового моря, темного, если не считать череды подвесных огней, возле которых кружились маленькие крылатые поклонники, у каждого свои. Блестящими полосами убегали вдаль рельсы, отражая свет, между шпалами метались тени. Звезд Шэм не видел.

Ему захотелось пройти вдоль всего поезда до веревочной лестницы и подняться по ней наверх, в гнездо. Потом ему захотелось показать спящему Вуринаму неприличный жест и вскарабкаться на продуваемую всеми ветрами платформу, где в обнимку с двухсекционным обогревателем коротал ночь вахтенный бедолага, глядя на невидимый во тьме горизонт.

Только безумный капитан станет вести охоту ночью, в темноте перегоняя состав с пути на путь. Впередсмотрящему было приказано искать огни — это могли быть другие кротобои, в худшем случае пираты, или, скорее всего, действующий утиль. Вот именно это, сказал себе Шэм, ему и хотелось увидать.

Не просто — хотя что тут такого простого? — заметить призрачные изгибы балочных ферм в коросте цемента, или разбитый черный купол, или мусор, или железобетонно-стеклянные артефакты с обрывками проводки, тут и там торчавшие из рельсоморья. Нет, найти действующий утиль, подвижный, оживляемый таинственной, неведомо откуда берущейся энергией. Звучащий, светящийся, послушный давно забытым планам. Вот какая была у него мечта, не чета глупой капитанской философии.

Шэм взглянул на болтавшуюся перед ним веревочную лестницу. Ругнулся. Как будто снаружи было не холодно, а ему не страшно. Ну и что, если он выйдет сейчас наверх и что-нибудь увидит? Капитан Напхи сделает еще пометку на карте и сообщит другим. А «Мидас» пойдет дальше, охотиться на кротов.

«Лучше я ничего не буду находить», — подумал Шэм и надулся как ребенок. Прокравшись тем же путем к холодной полке, он лег, запретив себе стыдиться.

На следующий день, когда с высоты раздался крик впередсмотрящего, сердце Шэма подпрыгнуло, но это оказался не крот и даже не совсем утиль. Это было нечто, о чем он и помыслить не мог.

Глава 5

Мир неба состоит из двух слоев, а мир земли — из четырех. Это ни для кого не секрет. Об этом знал Шэм, знает эта книга, знаете теперь и вы.

Сначала идет нижнее небо, оно простирается над рельсоморьем на две-три мили с хвостиком. Примерно на такой высоте воздух внезапно приобретает цвет грязи, а небо застилают — обычно застилают — лохматые токсичные облака. Это граница верхнего неба, где охотятся чудовища, жадные космические летуны. Счастье, что есть туман, скрывающий их от людских глаз; но стоит облакам чуть-чуть рассеяться, и чужеродные твари предстают во всей красе, заставляя наблюдателей вздрагивать от ужаса. Правда, бывает еще, что во время побоищ, которые они устраивают наверху между собой, кому-нибудь отгрызут крыло или ногу, и тогда она свалится вниз и прибьет зазевавшуюся птицу, залетевшую выше, чем подсказывает благоразумие.

Но мы хотели говорить не об этом. Мы ведем речь о мире, который состоит из четырех слоев.

Во-первых, слой подземелья, где копают свои ходы землеройные животные, где есть пещеры, корни деревьев, залежи еще более древнего утиля и, может быть, стальные рельсы и деревянные шпалы давно забытого или никогда не виданного моря рельсов.

Настоящее рельсоморье опирается на плоскость; это и есть второй слой. Колеи, соединяющие времена и страны, проложены во всех направлениях, куда ни глянь. Они уходят в вечность.

Земли, страны и континенты — слой номер три. Они выше уровня рельсов. Они покоятся на нормальной почве, то есть на основании из камня или такой плотной земли, что обитатели первого уровня не в силах прогрызть ее своими клыками и когтями. Поэтому там живут люди. Таковы бесчисленные архипелаги, уединенные острова и таинственные континенты, обиталища загадочных народов.

А надо всем этим, там, где пики самых высоких гор пронзают мили пригодного для дыхания нижнего воздушного слоя и, прорывая границу двух небес, уходят наверх, лежат бугристые, липкие от грязи нагорья. Там, в обители ядовитых испарений, за пеленой нечистого тумана ползают, снуют и ковыляют бесчисленные кузены и кузины верхненебесных летунов, дышащие отравой хищники, парвеню животного мира.

Из четырех описанных уровней для обитания человека пригодны два с половиной. На суше, то есть на внутренних частях островов, далеких от рельсов и шпал и дикой грязи рельсоморья, цветут сады и колышутся в лугах травы. Там есть озера и быстрые ручьи. Хорошие пахотные земли, на которых растут злаки. Там фермятся фермы и городятся города. Именно там, на земле, проживает большая часть человечества. Не зная ни тревог, ни поездов.

Их обрамляют другие регионы, близкие к морю. Называемые литторальными. В них есть портовые города, откуда выходят транспорты, товарные и охотничьи поезда. Маяки освещают им путь, проводя мимо громоздящихся повсюду рифов из отбросов. «По мне либо суша, либо рельсы, — говорят и рельсоходы, и сухопуты, — лишь бы не литторальная половинчатость».

Рельсоходы особенно любят изречения подобного рода. У них на любой случай найдется если не правило, так поговорка. Например: «От плетей да от пути не зарекайся».

Глава 6

И снова сменившиеся с вахты толпятся вокруг дерущихся животных. Снова владельцы щиплют и подталкивают своих подопечных.

Был яркий, морозный день, у Шэма слезились глаза от ветра. Он бочком подошел к шумливому кругу. «Ах, чтоб вас», — неизвестно почему мелькнула у него мысль, когда он увидел, на кого азартные игроки ставят сегодня.

Это были птицы. Причем не исконные обитатели этих широт, нет: то были крошечные боевые петушки. Должно быть, их специально холили и лелеяли для этого момента. Каждый был меньше воробья. Они трясли крошечными бородками, колыхали еле видимыми гребешками, кукарекали, выпячивали грудь, кружа друг возле друга, примериваясь к противнику. На ножках у них были крошечные острые шпоры. Не железные, как у птиц покрупнее, а из заостренных терновых колючек, как это было заведено для всякой бойцовой мелюзги.

Да, Шэм видел, с каким знанием дела иные в толпе разглядывали крошечных забияк. Он и сам по достоинству оценил безумную храбрость яростного нападения, когда одна птица вдруг бросилась на другую. Услышал, как взлетели до небес ставки, обнажая математику жестокости. Но, как Шэм ни старался превозмочь отвращение и вызвать в себе энтузиазм или хотя бы равнодушие, ничего не помогало: он морщился, видя лишь одно — какие эти петушки маленькие.

После секундного промедления он склонился над площадкой. «Зачем это?» — подумал он тут же. Он наблюдал за собой, как за марионеткой. «Что это Шэм задумал?» — удивился он.

Ага, вот и ответ. Оказалось, что не одни млекопитающие способны вызывать в нем сострадание. Пока Шэм натягивал рукава на пальцы, все вокруг смотрели на него с удивлением и даже не пытались его остановить, настолько спокойно и уверенно он все делал. Вот он погрузил руки в вихрь из пыли, крови и перышек, внутри которого пытались забить друг друга до смерти крошечные петушки, и схватил обоих, одного правой рукой, другого левой.

Ветер продолжал дуть, чайки кричать, локомотив пыхтеть, но все равно в первую минуту у него было такое чувство, как будто вокруг установилась полная тишина. «Ах», — услышал он у себя в голове. Полунасмешливый, полуодобрительный комментарий Воама и Трууза. А за ним — и это его удивило — вдруг проступили давно забытые голоса исчезнувших матери и отца, которые спорили из-за него. Из-за Шэма. Наблюдали за ним.

Все, кто был на палубе, уставились на него.

— Что это ты затеял? — спросил Яшкан.

«Понятия не имею», — подумал он. И продолжал вслушиваться во внутренние голоса, словно ждал ответа. И снова услышал: «Ах». Спасенные птицы были при нем, Шэм убегал.

Его душа так стремительно ворвалась в покинутое было тело, точно ею запустили из катапульты. Он пришел в себя уже на бегу, его грудь ходила ходуном, ноги стучали в палубу, поезд летел вперед на полной скорости. Шэм с легкостью брал препятствия. За ним неслась возмущенно вопящая толпа.

Оглянувшись, Шэм увидел, что его догоняли, потрясая кулаками и выкрикивая угрозы и проклятия, не только здоровенный откатчик Бранк и маленький переводник Заро, чьих петушков он украл; не только Яшкан и Линд, желавшие вздуть его хорошенько по личным мотивам; нет, все, кто поставил на птиц, неслись теперь за ним по пятам.

Шэм был неуклюж, но сейчас он ловко перескакивал через рундуки, кабестаны и трубы высотой ему по колено, подныривал под балки, отделявшие одну часть палубы от другой. И вообще двигался куда быстрее, чем сам считал себя способным. Чем считали возможным его преследователи. И все это без рук, в которых он сжимал — осторожно, чтобы не помять! — по крошечному боевому петушку. Шэм пробежал из конца в конец всю палубу, преследуемый разъяренными женщинами и мужчинами, которые на ходу выкрикивали друг другу указания, как окружить его там или схватить здесь. Петушки клевались и царапались, и, несмотря на свои миниатюрные размеры и на ткань, покрывавшую ладони Шэма, все-таки ухитрились пустить ему кровь. Подавляя естественное желание немедленно отшвырнуть их обоих, он забрался по лестнице на крышу складского помещения. Это был тупик. Его окружили.

Некуда бежать. Бранк и Заро приближались. Он даже сглотнул, увидев их ярость. Однако не все его преследователи были так же злы, многие хохотали. Вуринам аплодировал. Улыбался даже проводник Шоссандер.

— Отлично бежал, парень! — крикнул Мбенда. Шэм протянул вперед руки с перепуганными птахами, точно те были оружием. Точно он мог метнуть их яростными дерущимися тельцами в преследователей. И тут же подумал: «Что я делаю?»

В отчаянии он решил подбросить птиц в воздух, пусть их подхватит ветром. Крылышки у них были подрезаны, но, работая ими непрестанно, они все же могли бы пуститься в контролируемый полет и покинуть палубу. По крайней мере, так они избежали бы уготованной им тут смертельной схватки. Но, приземлившись где-нибудь еще, они через секунду станут чьим-то обедом. Он замешкался.

Нет, без подзатыльника-другого дело не обойдется, подумал он, да и Заро с Бранком уже наседали. Но когда могучая длань торжествующего Бранка уже поднялась для хорошей оплеухи, из гнезда впередсмотрящего донесся зычный крик. Впереди показалось что-то важное.

На миг все застыли. Затем Мбенда скомандовал:

— По местам! — Команда рассыпалась. Бранк и Заро подождали, пока Шэм нехотя отдал им птиц — выбора у него не было.

— С тобой мы потом еще разберемся, — прошипел Заро.

«Как скажешь», — подумал Шэм. Хорошо, петушки получили хотя бы передышку. Он снова стал медлительным, вся энергия, которая еще недавно заставляла его двигаться столь стремительно, куда-то исчезла. Тяжело переводя дух, Шэм спустился со своей маленькой платформы посмотреть, что видно.

— В чем дело? — спросил Шэм. Тормозной кондуктор Ункус Стоун не обратил на его слова никакого внимания, а Мбенда раздраженно цыкнул в ответ.

Их окружали атоллы величиной с дом. Шерстистые белки следили за «Мидасом» оттуда, где прибрежные деревья спускались с рельсоморью. По ту сторону почти лишенного рельсов участка Шэм увидел цепочку свежих руин. Исковерканный силуэт.

И сам ответил на свой вопрос.

— Крушение.

Короткий, сильно покореженный состав. Локомотив валялся на боку в пыли. Полный сход с рельсов.

— Итак, внимание, — захрипел через интерком вечно печальный голос капитана. — Флагов нет, признаков жизни тоже нет. Сигнала бедствия мы не получали. Ракеты не было. Информации ноль. Протокол вам известен. — На борту кротобоя не было оборудования для сбора утиля. Но не помочь поезду, терпящему бедствие? Любая команда — кроме, конечно, пиратской, — бросит все дела, если представится случай спасти кого-то. Таков закон рельсов. Вздох капитана, который она не позаботилась скрыть, яснее слов говорил о том, что она, хотя и без энтузиазма, но все же покоряется моральному долгу, подкрепленному законодательством. — Готовьтесь. — Шэм догадался, что всякое отклонение от преследования собственной цели, состоящей в том, чтобы пестовать, холить и лелеять свою философию, доставляло ей боль.

Переводники повели «Мидас» к разбитому составу. Собственно, это был даже не состав: один вагон, один локомотив. Он лежал на боку, задрав колеса, словно издохшая корова — копыта.

В бухтах Салайго Месс и Стреггея, его родного дома, курсировали кротобои из разных стран. Шэму доводилось видеть немало транспортных средств любых конфигураций, как живьем, в гавани, так и на всякого рода иллюстрациях. Этот поезд, лежавший перед ним на боку, был ему совершенно незнаком, и не только потому, что его изуродовала катастрофа.

Попасть на разведочную дрезину оказалось куда легче, чем он думал. Все еще на адреналине, не до конца выветрившемся после неудачной миссии по спасению птиц, Шэм сам придумал себе задачу, якобы по поручению Фремло пришел туда, где собиралась высланная в разведку команда, пристроился за Хобом Вуринамом и скоро уже ступил на шаткий пол самоходной тележки. Буркнул что-то насчет первой помощи.

Шоссандер, который остался на главной палубе, поднял бровь, но явно счел ниже своего достоинства жаловаться. «Спасибо Каменноликим, что он такой гордый», — подумал Шэм. Вторая помощница капитана Гансифер Браунолл перегнулась через перила вяло движущейся дрезины и крикнула в громкоговоритель:

— Эй, на борту, есть кто живой? Эгей!

«Да нет там никого живых, — подумал Шэм. — Медицинский факт, — добавил он, еще подумав. — Вид у него такой, как будто на него напал ангел».

У валявшегося на боку локомотива не было трубы — значит, не паровоз. Первый вагон топорщился остатками машины. Она была всмятку. Окна разбиты или заблокированы. Весь вагон опутал жилистый терновник.

Команда притихла. Поскрипывая на ходу, дрезина подъезжала к поезду в нерезком свете. Туча рыжих и цветных дневных летучих мышей снялась с руин при ее приближении. Жалобно пища, мыши сделали над головами людей круг и унеслись к ближайшему островку.

Технически это, конечно, был утиль. Живых на обломках нет? Значит, команда может забирать себе все, что найдет. Но, как ни радовали Шэма следы произошедшей катастрофы, это все же обычный утиль, не более, не менее. Не этого он хотел, не это воспламеняло его воображение, иного жаждала его душа. Слава археосальважира, исследователя таинственных и непонятных древних руин — вот что его манило.

Мелкие зверушки суетились в траве. «Мидас» маячил вдали, команда, высыпав на верхние палубы, наблюдала за тем, как дрезина крадучись подошла к поверженному локомотиву и осторожно ткнулась ему в бок.

— Так, — сказала Браунолл. — Добровольцы. — Все смотрели на нее молча. Поджав татуированные губы, она продолжила: — Зайти можно и отсюда. Никто не просит вас касаться земли. — Все занялись проверкой оружия. — Вуринам, — сказала Браунолл. Боцман вытянулся на носках и снял видавшую виды шляпу. — Теодозо. Торн и Клайми, Ункус Стоун остаются со мной. Остальные в две шеренги становись. И внутрь шагом марш. Обыскать сверху донизу. Все, что есть, и всех, кто есть, тащите сюда. А ты куда? — Это Шэму, который тоже готовился к высадке на руины.

Он продолжал дивиться собственной смелости, столь нехарактерной для него раньше.

— Вы же сказали… нам идти…

— Суурап, кончай валять дурака, — продолжала она с меланхолическим акцентом уроженки внутреннего Клариона. — Думаешь, я не заметила, как ты влез в дрезину? Я все видела. Не знала, что ты такой нахал, парень. Не испытывай мое терпение. Отвали. — Она показала на корму. — И… — Она приложила к губам палец.

Один за другим осторожные исследователи ныряли в окно вагона, превращенное катастрофой в люк.

— Твое счастье, что я не отправила тебя пешком обратно, — сказала Браунолл Шэму. Он прикусил губу. Да нет, она бы так не сделала. Но при мысли о том, как он возвращается к поезду, перепрыгивая с одной пыльной шпалы на другую, стараясь не наступить ногой на страшную землю, у него похолодело в груди.

И он остался. Стоял, переводя взгляд с рельсов на руину и обратно. Йенс Торн пулял заржавленными шурупами в сигнальный механизм неподалеку. Сесили Клайми, Каменноликие знают зачем, проводила замеры координат сложным секстантом. Ункус Стоун напевал себе под нос и резал ножом деревяшку. У него был приятный голос: даже Браунолл не велела ему заткнуться. Стоун пел старинную балладу о девушке, которая упала с рельсов и которую спас подземный принц.

Летучие мыши успокоились. Пара мохнатых кроликов издали наблюдала за людьми, и Шэм нацелил на них свой небольшой аппарат — подарок Воама и Трууза, с ликующим «тадам!» преподнесенный ими подопечному.

— Эгей! — Из горизонтального окна высунулась голова Хоба Вуринама. Он встряхнулся, с его волос полетела пыль.

— Ну, что там? — прокричала Браунолл. — Как ситуация?

— Да никак. — Вуринам сплюнул через край окна. — Пусто. Как будто тыщу лет тут валяется. Локомотив уже весь прочесали. И не раз.

Браунолл кивнула.

— А вагон?

— Я как раз насчет него, — сказал Вуринам. — Помнишь, ты велела Шэму Суурапу сидеть на приколе? — Вуринам хмыкнул. — Так вот, может, придется и передумать.

Глава 7

Шэм пробирался через комнату боком. Ее пол был когда-то стеной. В тесноте он пролез мимо товарищей.

— Видишь, в чем проблема? — сказал Вуринам. В конце комнаты, под нынешним потолком, была дверь, приоткрытая на несколько дюймов. — Ее заклинило, — объяснил Вуринам, — а мы все чуток крупноваты.

Вообще-то это было неправильно. Обычно члены команды подначивали Шэма насчет его роста, что он, мол, слишком велик для своих лет, и были правы. На «Мидасе» он был не самым юным, не самым мелким и не самым худощавым. Йехат Борр при росте в три фута с хвостиком был мускулист и силен, как медведь. Отжимался, стоя на руках. Бросал гарпун, как сам Бенайтли. Причем вися вниз головой на веревке. Но на дрезине Шэм оказался самым мелким и самым легким.

— Меня вообще не должно здесь быть. — Его голос дрогнул, Шэм это услышал, ему не понравилось. Он ведь сам сюда пролез, разве нет? А при малейшей опасности, значит, взад пятки? Выходит, его дело накладывать повязки да заваривать чай, а лезть в недоступный вагон на потерпевшем крушение поезде — это уж без него, пожалуйста.

«О, Каменноликие», — подумал он. Закрытое купе отталкивало и притягивало его одновременно.

— Я же говорил, — буркнул кто-то. — Бросьте, он откажется…

— Ну, смелее, — настаивал Вуринам. — Старье ведь тебе по нраву или нет? — Он поглядел Шэму в глаза. — Что скажешь?

На Шэма смотрели все. Что заставило его сказать «да», стыд или бравада? Хотя какая разница.

Он цеплялся и лез. Отталкивался ногами. «Как будто исследуешь заброшенный дом на Стреггее», — говорил он себе. Ему не раз доводилось это делать. Получалось не то чтобы блестяще, но куда лучше, чем можно было ожидать. Пока его подталкивали под зад, держа за ноги, он извернулся, выдохнул и просунул голову и плечи внутрь.

Там было темно. Окна в той стене, которая теперь стала потолком, закрывали ставни. Узкие лучи света с танцующими в них пылинками просовывались в щели, выхватывая пятачки пола, плесень, обрывки бумаги, какое-то тряпье.

— Я мало что вижу, — сказал Шэм. Он заскребся, полез дальше, и, наконец, со стуком спрыгнул на пол. «Что ж, — осторожно подумал он, обтирая руки, — пока все не так плохо».

— Я внутри, — сказал он вслух. — Так, что у нас тут?

Немного. Задняя часть вагона была сплющена, разбита в лепешку мощным ударом, уже давно. Глаза Шэма привыкали к отсутствию света. На клочках бумаги еще сохранились какие-то знаки, слишком мелкие, а потому непонятные. Кучками лежал пепел.

— Ерунда всякая, — сказал он. Окна у его ног были распахнуты в землю. От ее близости его невольно бросило в дрожь.

Нет ничего странного в том, что в тот момент Шэм подумал об отце. Мысли в его голове тащились со скоростью тяжело нагруженного товарняка. Так вот, значит, как все было, когда перевернулся его поезд? Никто тогда не выжил, семьи не получили никакого известия. Шэм много раз задумывался о том, каким был тот потерпевший крушение поезд — удлиненная тайна на колесах. Правда, он никогда не представлял его себе лежащим на боку, как этот. Теперь ему представился случай исправить ошибку своего воображения. Он шмыгнул носом.

Шэм двинулся дальше, разбрасывая ногами мусор. В детстве он не раз играл с ребятами в сальважиров. А теперь сам оказался внутри утиля, в прямом смысле слова. Перед ним были обломки стула. Осколки ординатора. Изуродованная пишущая машинка с торчащими в разные стороны клавишами. Он пошевелил ногой груду тряпок.

Что-то со стуком выкатилось из лохмотьев. Череп.

— В чем дело? — крикнул Вуринам, услышав Шэмов визг.

— Я в порядке, — отвечал тот. — Испугался просто. Ничего страшного.

Шэм смотрел на череп, тот смотрел на него. Глазниц было три — прямо в центре лба располагалась аккуратная лишняя дырочка. Шэм ногой отмел в сторону тряпки. Под ними оказались еще кости. Однако для целого скелета их явно не хватало, как не сразу, но все же сообразил Шэм, на которого снизошло неожиданное озарение.

— Кажется, я нашел капитана, — тихо сказал Шэм. — Только спасать его уже поздно.

Кость предплечья торчала из оголенной грязи в окне. Она уходила в нее глубоко. Рядом была расколотая чашка, набитая грязью. Как будто ею копали.

Шэм был уже не маленький. Конечно, он знал о том, как распространяются суеверия, и знал, что земля не яд в полном смысле слова. Много лет прошло с тех пор, когда он верил, что по-настоящему отравится и умрет от одного прикосновения к ней. Но все же она представляла реальную опасность. Всю жизнь, с раннего детства, его учили избегать контакта с землей, и не без причины.

Однако он присел. Медленно протянул вперед руку. Осторожно коснулся пальцами земли в окне, но тут же отдернул их, будто обжегся. Он вспомнил себя школьником, когда они с одноклассниками пробирались в Стреггейскую гавань и толпились у самого берега, над жирной землей рельсоморья, расчерченной сеткой путей. Тогда все подначивали друг друга пощупать землю.

Шэм сморщился и натянул на пальцы рукав. Потом вытащил из земли кость и отшвырнул ее в сторону. Долго собирался с мужеством. Наконец медленно погрузил пальцы в дыру, чтобы узнать, что там искал или, наоборот, прятал мертвец.

Он скрипнул зубами. Внутри было сухо и холодно. Он пошарил еще. Протянул руку дальше. Почувствовал что-то. Ощупал это что-то кончиками пальцев, ухватился, аккуратно потянул на себя. Это оказался плоский пластмассовый квадратик, вроде того, что был в его камере. Карта памяти. Он опустил ее в карман, лег на землю и снова сунул руку в дыру.

— Шэм! — крикнул Вуринам. Шэм лежал, прижавшись щекой к земле. Наверху, шелестя крыльями, точно страницами, пищали дневные летучие мыши; они возвращались на насиженные места. — Шэм, выходи!

— Сейчас, — сказал Шэм и протянул руку еще дальше. И тут же был укушен.

Шэм подскочил, как игрушечный чертик на пружинке, вопя от ужаса и размахивая окровавленной рукой. Вуринам кричал, летучие мыши пищали, из-под земли раздавался треск.

Шэм понял, куда девались кости капитана. Теперь он знал, почему от его одежды остались одни лохмотья. Он схватился за висящую набок дверь, но его раненая рука не держала как следует. Из окон выпучивалась земля. Раздавался страшный костяной звук. Шэм уставился в дыру в земле. Оттуда на него смотрели два глаза.

Тварь лезла наверх. Вот-вот вырвется из своего тоннеля. Прогрызет путь наружу. Страшная, голая, бледная, как труп, морщинистая, зубы-ножницы. Голая кротовая крыса.

Глава 8

С тех пор, как человечество встало на рельсы, опасности и страхи, таящиеся под землей, а также их неодолимая притягательность вошли у людей в легенду. На островах нормального уровня есть, конечно, свои хищники. Горные кошки, волки, ящерицы-вараны, агрессивные нелетающие птицы, разные другие твари, всегда готовые загрызть, заклевать или затоптать неосмотрительного путника. Но они лишь малая часть экосистем твердой земли, так сказать, навершия многосоставных пирамид животной жизни. А те предусматривают разные типы поведения живых существ, не только агрессию, но и кооперацию, и симбиоз, и даже нежность.

Жизнь под землей, напротив, отличается прямолинейной строгостью отношений. Там каждый норовит сожрать каждого.

Есть там свои травоядные. Они грызут корни. Но их мало, и они всегда в опасности. Глядя на них, поневоле подумаешь, что Драчливые Боги рельсоморья, наскучив своими вечными сварами, решили отдохнуть и создали их жестокой шутки ради. Заглянем под рельсы и шпалы: те твари, что роют норы и ходы, те, что крадутся чужими тоннелями, те, что выныривают из моря и снова бросаются в него, те, что протискиваются в расщелины расколотого мира, те, что обвиваются вокруг корней и сталактитов, — все они в подавляющем большинстве хищники, безжалостные и жестокие. Как полагают натуралисты, давящая материальность подземного царства способствует росту напряженности жизни. По сравнению с ним экосистемы островов представляются оазисами миролюбия.

Однако жестокие нравы рельсоморья, его глубин и поверхности, вовсе не исключают сложных моделей поведения. Вечно голодным подземным тварям известно немало способов — в том числе весьма изобретательных — съесть зазевавшегося собрата или даже злополучного мужчину или женщину. Тварям рельсоморья все в пищу годится. Вот почему поездные бригады видят в них лишь одно: бесконечную галерею страхов.

Любой рельсоход скажет вам, как опасны быстрые наземные бегуны, которые носятся по поверхности, перескакивая через рельсы, хватая все, что движется; однако в истинный ужас скитальцев железнодорожного моря повергают эрахтоносы. Этого слова вы не найдете в словарях. Его придумали люди дорог; его значение — «то, что выкапывается из-под земли и выходит на поверхность».

Именно в эрахтоносах знатоки агрессии животного царства видят самых опасных его представителей. Размер, аппетиты, острота и количество клыков, разумеется, важны, но не они определяют самого удачливого охотника. Есть другие, куда более жуткие свойства, которые нужно принимать во внимание. И не без причины один определенный вид животных-копателей занимает в воображении рельсоходов совершенно особое место, ужас перед ним затмевает страх перед всеми другими.

Глава 9

В последний раз оттолкнувшись от земли жуткими лапами без когтей, кротовая крыса прыгнула на Шэма. Он споткнулся. Это его спасло. Крыса пролетела мимо, врезалась в противоположную стену и сползла по ней, слегка оглушенная ударом.

Шэм видел подобных тварей в Стреггейском террариуме. Но то были мелкие, одомашненные экземпляры, покладисто грызущие все, что им бросали смотрители. Впрочем, там их держали порознь. Теперь же прямо под ним дикие родственницы тех пленников прогрызали себе путь в толще земли острыми, точно ножи гильотины, зубами. Вот они уже показались на поверхности. Целая стая. Нет, армия, управляемая коллективным разумом. Именно пробуждения этого разума опасались смотрители Стреггейского террариума, содержа их родичей в клетках-одиночках.

Кротовые крысы выскакивали из земли. Похожие на безволосых, сморщенных новорожденных млекопитающих, увеличенных до размера собаки, они щелкали жуткими резцами. Их глазки темнели на фоне белой кожи, словно изюмины в тесте. Они шумно дышали. Земля под ними стонала.

Шэм вскочил на дверь. Повис. Звери окружили его. Лязгали зубы.

Его пальцы соскользнули.

Он упал.

Был пойман.

Вуринам оказался за дверью: ухватив Шэма за запястья, он тянул его на себя, кряхтя от натуги. Крысы сзади скакали и хватали его за пятки. Вуринам тащил, Шэм полз, и вместе они все же выдернули его из-за заклиненной двери. Он упал на пол в перевернутом вагоне, среди своих.

— Бежим! — раздался чей-то крик. Люди запрыгивали кто куда мог, колотя по земле палками и всем, что подворачивалось под руку, но поздно. Земля вскипала в оконных проемах — еще недавно пустые, они заполнялись саблезубыми крысиными мордами.

Прижимаясь к стенам, перескакивая через оскаленные морды, рельсоходы лезли наверх, к свету. Шэм услыхал выстрелы. Он уже бежал по покосившемуся вагону снаружи.

Кругом носились летучие мыши, задевая его своими крыльями. Оттолкнувшись от крыши, Шэм взмыл в воздух и с грохотом приземлился на середину дрезины, где Гансифер Браунолл с бригадой уже вовсю молотили лезущих со всех сторон крыс по спинам и пастям и даже стреляли в кишащих вокруг них тварей. Вдруг над краем тележки поднялась звериная морда, покрытая короткой шерстью, словно фланелью; ее усы дрожали, зубы клацали, не предвещая ничего хорошего. Шэм пошарил вокруг в поисках чего-нибудь тяжелого, его рука натолкнулась на чайник — как он попал на дрезину, неизвестно, но именно он послужил юноше метательным снарядом.

Вуринам прыгнул, но приземлился неудачно, врезавшись в Ункуса Стоуна. Тот потерял равновесие, покачнулся, навалился на поручень и выпал, рухнув прямо на землю между рельсами.

Прямо на голую землю.

Стоун барахтался. Он уже на дюйм ушел в рыхлый грунт. Раздался ненужный крик — «Человек за бортом!» — хотя все и так это видели.

Кротовые крысы вскинули головы разом, словно по свистку. Лежавший на боку вагон вздрогнул, как будто что-то под ним внезапно ожило и дернулось. Крысы синхронно нырнули в землю и начали быстро ее грызть, прорываясь к Ункусу. Тяжелый земляной вал стремительно надвигался на дрезину.

— Держись! — завопил Вуринам, протягивая за борт руку. — Быстрее! — Ункус полз. Неуклюжее четвероногое. Кротовые крысы неслись под землей, поднимая мрачные клубы пыли. Они перли к поверхности, земляной холм приближался. Стоун завизжал.

Вуринам схватил его и тянул наверх, а другие тянули Вуринама. Обезумевшие летучие мыши тучей кружили возле Шэма, так что ему пришлось отбиваться от них руками. Земляной холм рос, треща и постанывая изнутри, и Шэм, приглядевшись, заметил мелькающий в нем горб со складками обвисшей кожи — то была кротовая крыса вдвое больше других. Крысы жили подобием роя, как пчелы, а это приближалась их матка.

Ударил фонтан земли, в нем открылась полость — огромная ротовая дыра. Шэм кричал, Вуринам тянул, Ункус с воем вползал на борт. Раздался рокот — это крысиная королева, впустую клацнув зубами, опускалась на землю, лишенная добычи. Земля улеглась. Но Ункас все визжал. На его ноге висела, вцепившись в окровавленную конечность всеми зубами, кротовая крыса.

— Убейте тварь! — рявкнула Браунолл.

Это сделал Шэм. Треснул ее чайником так, как ему никогда еще не доводилось бить по живому. Крыса кувыркнулась в воздухе и шмякнулась в пыльную колею за дрезиной.

Воспрянув духом и прокричав короткое «ура», мужчины и женщины с «Мидаса» оставили позади колонию крыс-мародеров. Настало время заняться Ункусом.

Глава 10

Люди «Мидаса» толпились на верхних палубах, ярясь из-за того, что видели нападение, а помочь ничем не могли. Ункус стонал.

Шэм услышал слабое, жалкое царапание, оглянулся и увидел мельтешение чего-то пестрого. В углу дрезины билась раненая летучая мышь. Она пыталась взлететь, но все время падала, поврежденное крыло не держало ее в воздухе. Наверное, это он нечаянно поранил ее, отмахиваясь. У нее на мордочке была пена.

Вуринам наклонился, чтобы выбросить ее за борт.

— Нет, — сказал Шэм. Он осторожно поднял мышь. Она пыталась его укусить, но без большой охоты, так что он с легкостью избежал ее зубов. Когда пришла его очередь ступить на трап, сброшенный на дрезину с «Мидаса», летучая мышь была у него под рубашкой.

Его уже ждал доктор. Бесцеремонно схватив его за плечи, он осмотрел его на предмет ран, встряхнул и велел готовиться. За его спиной на борт вносили Ункуса Стоуна.

— Как он, док? — Вопросы доносились из коридора. — Можно с ним поговорить? — Доктор снял окровавленный фартук, поймал взгляд Шэма и кивнул. Шэм, у которого один вид операции по-прежнему вызывал позывы к рвоте, распахнул дверь хирургической, за которой стояли ребята из поездной бригады.

— Ладно, — отрывисто сказал Фремло тоном смертельно усталого человека. — Входите. Все равно вы ничего от него не добьетесь, я накачал его наркотой по самые жабры. И ногу его не трогайте.

— Какую ногу?

— Никакую, мать вашу!

Шэм вышел, чтобы дать им место. Он слышал, как они шепчутся.

— Что ты нашел, Шэм ап Суурап? — раздался чей-то голос.

Он поднял голову. Перед ним стояла капитан.

Абаката Напхи. Подняла свою руку-протез, загораживая ему путь. Ее темно-голубые глаза смотрели прямо в его глаза. Они были почти одного роста, причем он массивнее, однако ему всегда казалось, что ему приходится задирать голову, чтобы встретить ее взгляд. Шэм точно язык проглотил. Раньше он никогда не слышал от нее ничего, кроме «Шевелись», «Положи туда» и «Уходи». А оказывается, она даже знает его имя.

— Отвечай, — буркнул Фремло.

Шэм подумал: «А доктор-то здесь откуда взялся?»

— Капитан, я… — выдавил Шэм. Летучая мышь — скрывать ее уже не было смысла — запищала.

— Внимание, — сказала капитан Напхи. — Мы еще подумаем, можно ли тебе держать эту гадость здесь, ап Суурап. А пока отвечай на вопрос. Что было в руинах?

— Ничего, мадам капитан, — промямлил Шэм. — Скелет только, а так больше ничего. Вот и все. Скелет, да еще тряпки.

— Вот как? — сказала Напхи. Она прикрыла глаза и опустила свою искусственную руку, которая прожужжала моторчиком и оставила в воздухе полоску выхлопа. Шэм не отрывал глаз от сложного механизма, изучал линии черного дерева.

— Ничего, мадам капитан, совсем ничего. — «Ты что, спятил? — подумал Шэм. — Почему ты лжешь?» — Но, не успел он подумать, что тот крохотный фрагмент утиля, который он обнаружил, принадлежит ему по праву нашедшего, как его язык сболтнул: — Да, еще вот это. — И он, вынув из кармана пластиковый квадратик, протянул его капитану.

— Можно вас на минутку, капитан? — Фремло знаком попросил ее следовать за ним — кто еще во всем поезде позволил бы себе такое? Напхи бросила на Шэма задумчивый взгляд.

— Спасибо, что вспомнил, — сказала она. Взяла квадратик и пошла за Фремло. Шэм смотрел им вслед. Он стоял неподвижно, скрежеща зубами. Внутри у него все кипело, требуя возвращения его крохотной находки.

Надвигался шторм. Шэм смотрел в иллюминатор на облака, которые спускались с верхнего неба, изливая потоки воды, накрывая сетью дождя горизонт, обращая весь мир в грязь, наливая меж колеями лужи, ускоряя ручьи, бежавшие с островов. Рельсы влажно блестели. Раненая мышка высунула головку из-под рубашки Шэма, точно тоже хотела взглянуть на небо. Шэм погладил ее.

— Суурап, — сказал ему доктор Фремло, когда они начинали работать над Ункусом. — Мы оба знаем, что медицина — не твое любимое занятие. Поэтому я прошу тебя только об одном: не мешай, не путайся под ногами, а когда я велю тебе что-нибудь сделать, делай именно то, что я прикажу. Пусть это дело тебе не нравится, пусть ты в нем не особо преуспел, — точнее, пусть ты в нем совсем не преуспел, а это истинная правда, раз я так говорю, — так вот, при всем том лучше уж ты, чем совсем никого. В общем, когда я скажу «бинтуй», ты знаешь, что делать. И так далее. Он может потерять ногу. Мы должны сделать все, что в наших силах.

Теперь, пошептавшись с Напхи, Фремло нашел его снова.

— Ты ведь знаешь, — начал он, — что не обязан подчиняться приказам?

— Я думал, приказы существуют для того, чтобы им подчиняться!

— И да, и нет, — продолжал Фремло, понизив голос. — В смысле формально ты, конечно, должен, но на деле зачастую все совсем не так. Ты ведь хотел оставить ту карту себе, или нет?

Шэм, покраснев, как флаг, недоумевал, что это — выволочка, совет или еще что-то.

— Вот хорошо, — сказал кто-то рядом с ними, глядя на грозу. — Потопит этих тварей. — Последовало замысловатое проклятье, обличавшее праведный гнев, но напрасно. Как все теллурические жители рельсоморья, кротовые крысы давно выработали свои стратегии спасения от потопа. Воздушные замки, водяные ловушки, сложные системы разноуровневых тоннелей.

Шэм увидел Бранка. И вздрогнул, но Бранк на него даже не поглядел. У него на уме уже давно были вещи поважнее, чем украденный и мгновенно возвращенный бойцовый петушок. Даже Яшкан был так расстроен, что взглянул на Шэма лишь с минутным недоброжелательством. Тот уже было подумал, что избежал расправы, как вдруг она обрушилась на него, откуда он не ждал.

— Каменноликие тебя разрази! — Вуринам вышел из операционной. — Чего тебе приспичило копаться там, в том вагоне, а? — Шэм даже не сразу сообразил, что гнев боцмана направлен именно на него.

— Погоди, — сказал он. — Я же не…

— Я ведь кричал тебе «выходи», так нет, тебе надо было поставить всех крыс на уши! Полюбуйся теперь, что ты наделал! — бушевал Вуринам. Судя по его бурной жестикуляции, речь шла об Ункусе.

Шэм не знал, что сказать в ответ.

— Погоди, парень, — вмешался кто-то сзади. — Шэм ведь не хотел…

— Не хотел, значит? — вопил Вуринам. — «Не хотел» на хлеб не намажешь!

— Внимание, — раздался из громкоговорителя голос капитана. — Ункуса Стоуна, — продолжала она, — необходимо доставить в госпиталь. Доктор Фремло утверждает, что у нас на борту недостаточно ресурсов для его спасения. Итак. — Все услышали глубокий вздох. — Отклонение от курса. — Новая пауза. — Переводники, тормозные, машинисты, приготовиться к смене курса. На Боллон.

Последовала минутная пауза.

— На Боллон? — повторил Вуринам.

— По местам, — хрипло крякнул громкоговоритель, и все задвигались.

— Значит, с Ункусом плохо дело, — буркнул кто-то.

— Почему? — крикнул Шэм в удаляющуюся спину боцмана. — Как? Насколько плохо?

— Настолько, — крикнул, не оборачиваясь, Вуринам, — что мы идем туда, куда нам сказали. Настолько плохо, что мы идем к первой попавшейся суше, хотя это Боллон.

И он потопал прочь, оставив Шэма одного в холодном немом коридоре. Шэм дрожал. Он не знал, куда ему деваться. Вытащил из-за пазухи мышь и заглянул в ее испуганные звериные глазки. «Не бойся, — подумал он. — Тебе нужна моя помощь».

ЧАСТЬ II

Голая кротовая крыса

Heterocephalus smilodon glaber

Воспроизведено с любезного разрешения Филантропического Общества Стреггейских Кротобоев по материалам Общества

Глава 11

Кротобойный поезд в поисках добычи выбивает один ритм. Он настойчивый, но не быстрый; прерывистый, так как поезд то и дело переводит стрелки, меняет пути, выслеживая жертву, а команда смотрит во все глаза, не появится ли где заветный бугор.

Ритм один, но не единственный. Колеса по-разному дышат во время охоты, но любой ритм внушает охотнику уверенность, сообщает ему спокойную энергию, когда он контролирует каждое свое движение, сколь бы стремительным оно ни было. Ритмы поезда-убийцы по определению будоражат кровь. Когда старый кротобой, отслужив свое, выходит на пенсию и покупает себе коттедж на высоком утесе, где живет, по привычке вставая с рассветом, именно в такт охотничьим ритмам сами собой, без всякой его воли, продолжают двигаться его ноги. А еще говорят, что, когда умирает капитан, его пятки даже в гробу не перестают выбивать этот ритм.

Совсем не то поезд, идущий куда-то по тревоге. Его колеса выстукивают другое. «Мидас» спешил.

Глава 12

На большой скорости колеса выговаривают в основном радагадан. Один, два, три дня после ранения Ункуса поезд грохотал на север со всей быстротой, доступной составу на диких рельсах. Шэм приносил раненому еду. Держал таз с горячей водой, пока доктор менял повязки. И каждый раз замечал, как ухудшается состояние ран, расползается пятно некроза. Ноги Ункуса гнили.

Пустые, пыльные степи, в которых не было ничего, кроме рельсов, лежали на самом краю света, и карты часто ошибались в своих показаниях. Капитан Напхи и старшие офицеры вносили в них свои пометки. Вели поездной журнал. Капитан не отрывалась от книги слухов. Шэм дорого дал бы, чтобы заглянуть в нее хоть одним глазком.

«Мидас» держал путь на север, но причуды развязок и путей иногда заставляли его отклоняться на запад. Причем так далеко, что однажды, на склоне дня, на горизонте перед ними встали дымной стеной склоны Камбеллии. Дикий, овеянный легендами и страшными тайнами континент поднимался из моря рельсов.

Уже одного этого было достаточно, чтобы вся команда высыпала на палубы и уставилась на горизонт; но оказалось еще, что некая выдающаяся черта пейзажа, издали похожая на полосу кустарника, была на самом деле трупом летуна, упавшего с верхних небес на землю. Тут уж точно все сбежались. Кричали, размахивали руками, делали флатографии.

Случалось, что ни на что не похожие создания верхних небес, где они проводили время в загадочных сражениях друг с другом, наносили один другому смертельные увечья, и тогда их трупы падали вниз, в рельсоморье. Бывало, что поездам проходилось проезжать мимо них или даже таранить эти груды непривычно гниющего мяса решетками своих локомотивов, пачкая носовые фигуры.

— Смотри-ка, его даже мухи не жрут, — сказал Вуринам.

Небесные создания обычно разлагались сами, а ускорить или замедлить этот процесс могло лишь содержимое их желудков. Земные черви ими брезговали.

Этот первый увиденный Шэмом поднебесный труп был ему не совсем понятен. Длинный, жилистый, с торчащими из полужидкой массы обломками клювов, когтей и измочаленными веревками сухожилий — хотя, может, то были внутренности, кто знает. Никаких глаз — по крайней мере, он их не заметил, — зато целых два рта: один с присоской, как у пиявки, а другой зубастый, вроде циркулярной пилы. Возможно, он считался прекрасным и изящным в том мире, для которого был рожден, где его предки обитали в балластном отсеке некоего иномирного судна, откуда эоны лет назад были слиты в верхний слой земного неба во время короткой стоянки.

Вуринам и Шэм стояли на мостике локомотивной надстройки, сразу за ревущими двигателями. Забыв об удаляющемся чудовищном трупе, они во все глаза разглядывали маячащую впереди неведомую страну Камбеллию. Затем посмотрели друг на друга. По очереди. Причем лишь на секунду, улучив момент, когда другой отвернется. Фигура на носу поезда — традиционный человек в очках — летел над рельсами, деревянно уставившись вперед, чтобы не быть свидетелем неловкой сцены.

До Боллона оставалось уже немного. По шепоткам команды Шэм заключил, что это малолюдное место, расположенное слишком близко от ядовитых нагорий, и что тамошние редкие обитатели готовы продать хоть родину, хоть мать родную первому встречному, лишь бы цена была подходящей.

Шэм давно понял, что кротобои, если они уроженцы Стреггеев, будут говорить плохо о ком угодно, кроме своих. На них ничем было не угодить: один народ слишком мал, другой велик, эти распущенные, а те слишком чопорные, или скупые, или моты, или простаки, или безрассудные. Не было такой страны или такого правительства, которые заслужили бы их одобрение. Наукократы Роквейна были для них спесивыми интеллектуалами. Кабиго, драчливая федерация слабых монархий, была слишком драчлива и слишком монархична. Военные вожди, правившие в Камми Хамми, были слишком жестоки. Кларионом управляли жрецы, чья набожность была непереносима, а вот далекому Морнингтону не повредила бы прививка религиозной веры. Манихики, самый большой и сильный город-государство рельсоморья, слишком злоупотреблял своей силой, рассылая свои военные поезда повсюду, считали ворчуны. А их хваленая демократия, о которой они громко каркают на весь свет, есть не что иное, как обман, на самом деле у них всем заправляют деньги.

И так далее и тому подобное. И ничего, что их собственный дом мало чем отличался от прочих. На Стреггее, как на многих других остовах архипелага Салайго Месс, что в восточном рельсоморье, правил тот же совет старейшин, опираясь на выдающихся капитанов и философов, но уроженцы острова фыркали, задирая нос, что, мол, только у них правление осуществляется как следует.

Шэм потыкался носом в свою мышь. Та все еще делала попытки укусить его время от времени, но чем здоровее она становилась, тем реже и слабее они делались. Иногда, когда он поглаживал ее, как сейчас, зверушка начинала подрагивать, издавая звук, похожий на мурлыканье. Мышиное счастье.

— Ты там был? — спросил Шэм.

— В Камбеллии? — Вуринам поджал губы. — Да что там делать-то?

— Исследовать, — сказал Шэм. Он понятия не имел, кто правил в Камбеллии и чем ее правительство могло погрешить против законов Стреггея. Неизведанная земля манила его сама по себе.

— Вот поездишь с мое… — начал Вуринам. Шэм округлил глаза. Боцман был ненамного старше его самого. — Наверняка ты слышал. Дурной народ, дикари, — продолжал он. — Чего там только не творится!

— Иногда мне кажется, что в рельсоморье только и есть, что плохие страны, дурные народы и дикие звери, — отвечал Шэм. — Только о них все твердят.

— Ну, — подтвердил Вуринам. — А чего ж, коли так? Взять вот хотя бы Камбеллию — она же такая здоровая, земли мили и мили. А у меня, стоит мне на день пути от рельсов отъехать, чешется во всех местах. Мне всегда надо знать, что в любую минуту, как только на земле станет не все ладно, я прибегу в гавань, покажу свои бумаги, и тут же на любом поезде отвалю куда подальше, только меня и видели. Жизнь на колесах. — Он сделал глубокий вдох. Шэм снова вытаращил глаза.

— А если пойти через Камбеллию на северо-запад, ты знаешь, куда, в конце концов, придешь?

Отрывки географических знаний, сведения со школьных уроков географии замелькали в памяти Шэма.

— В Нузландию, — сказал он.

— В Нузландию. — Брови Вуринама поползли наверх. — Вот ведь черт, а?

Рельеф Камбеллии постепенно поднимался, уходя далеко за границу атмосферы, выше, чем обитали резные Каменноликие боги Стреггея, вглубь верхнего неба. Там и начиналась Нузландия, ровная, как стол. Во много раз превосходящая размерами Манихики или Стреггей. Да, Шэм слышал рассказы о том, что где-то в верхнем небе существовали целые плато мертвых. Города мертвецов. Высокогорный ад, от которого стыла кровь. Как в Нузландии, которая лежала где-то там. Шэм видел ее край.

Вуринам что-то буркнул себе под нос.

— Что? — переспросил Шэм.

— Я говорю, извини меня, — сказал он, по-прежнему глядя в море. — Извини за то, что я тебе тогда наговорил. Ты не виноват в том, что случилось со Стоуном. Может, это я виноват, я же толкнул его тогда, когда прыгнул в дрезину. — «Такая мысль, — сказал про себя Шэм, — мне тоже приходила в голову». — Или сам Ункус виноват, нечего было стоять у меня на дороге. Да и держаться надо было как следует. Или виноват тот капитан, который разбил свой поезд и подбросил его нам, чтобы мы его обследовали. В общем, тут кто угодно может быть виноват. Я не должен был орать на тебя.

Шэм моргнул.

— Да ладно, — сказал он.

— Ничего не ладно, — настаивал Вуринам. — Я всегда бешусь, когда расстраиваюсь. И мечусь, как загарпуненный крот. — Наконец он посмотрел прямо на Шэма. — Я надеюсь, что ты примешь мои извинения. — И он подчеркнуто любезно протянул Шэму руку.

Шэм вспыхнул. Не знал, куда девать мышь, которую держал в ладонях. Наконец, освободив свою правую, неловко протянул ее для пожатия.

— Ты настоящий джентльмен, Шэм ап Суурап, — сказал Вуринам. — Так как ее зовут?

— А?

— Твою летучую мышь.

— О. — Шэм посмотрел на нее. Расправил ей крылья. Мышь возмущенно зачирикала, но вырываться не стала. Шэм долго ломал голову над ее крылом, вспоминая уроки Фремло, с нехарактерным для себя рвением роясь в справочниках по медицине. Наконец, нежно обследовав разноцветный костисто-кожистый лоскуток самыми кончиками пальцев, он нашел то место, где один осколок кости терся о другой, вправил дефект и наложил самодельную шину из щепочек.

— Ее зовут… Дэй… би, — сказал он, наконец. — Дэйби. — Имя пришло к нему из ниоткуда, родилось из паники, вызванной неожиданным вопросом, и он едва не застонал, услышав его впервые. Но поздно. Вылетел воробышек, не поймаешь.

— Дэйби. — Вуринам моргнул. — Дневная летучая мышь Дэйби. — Он почесал затылок. — Ладно, не мне судить. Дэйби так Дэйби. Как она, поправляется?

— Да, ей лучше.

— А Ункус?

— Как сказать, — ответил Шэм. — Доктор Фремло говорит, все зависит от того, как скоро мы доберемся до Боллона.

— Значит, нам надо спешить.

У них кончался дизель. Двойная причина стремиться в порт — и ради того, чтобы пополнить запас горючего на припортовых заводах, и ради бедного Ункуса, который попеременно то горел в огне лихорадки, то дрожал, то снова пел, но совсем не приятно. Скорее, завывал в наркотическом забытьи.

Глава 13

В один дождливый день команда увидела поезда на фоне затянутого мелкой моросью горизонта. Два, три, шесть, они были разбросаны среди отдельно торчащих скал, островков и каких-то холмиков всего в несколько ярдов в поперечнике, иногда с кривыми деревцами наверху, иногда усеянных птичьими гнездами. Еще они увидели в небе белые строчки паровозного пара. Надо всем этим возвышался потухший вулкан, его плоская вершина и изрытые каньонами склоны, на которых расположился такой же пересеченный город-порт Боллон.

Западная часть острова, обращенная к Камбеллии, была в основном пуста, на ней рядами стояли телескопы. Восточную занимали внушающие некоторое опасение бетонно-деревянные джунгли самого Боллона. Казалось, что город отвернулся от края света, не желая даже видеть его. Дома и складские помещения сбегали вниз, к гавани, где встречались с железом, камнем и деревом путей, по которым кое-как ползли паровозы и дизельные локомотивы. Шэм различал старые замки, где, как уверяли члены команды, заседали гильдии шпионов и других бедокуров, обмениваясь слухами и сплетнями.

— За несколько медяков здесь можно приобрести сомнительную помощь какого-нибудь пропойцы. — Это сказал Фремло.

— За пригоршню долларов, — возразил, не моргнув глазом, другой, чья информация в прошлом не раз оказывалась верной. — Больше того, здесь человек вступает в царство соблазнительных секретов.

— Но просто так доступа к ним не получишь. Их продают распространители слухов. — Разумеется, за качество информации никакой ответственности они не несут. Хотя и говорят обычно покупателям, что на их месте больше доверяли бы той истории, а не этой, так как у нее выше ценник. Да, вот еще что: тому, кто покупает одну историю, вторую отдают даром, но уж это наверняка будут бредни какого-нибудь завравшегося фантазера.

На «Мидасе» подняли флаги, оповещающие всех интересующихся о том, кто они и откуда, а также специальный символ — скрещенные кости с красным восклицательным знаком, — сообщение о том, что на борту раненый.

— Тихий ход. — Голос капитана Напхи в интеркоме звучал даже строже обычного. «Сердится, наверное, что пришлось оторваться от своей философии», — подумал Шэм. «Мидас» огибал скалы у входа в бухту, на них громко спорили дорожные чайки.

Веерные пути гавани занимали многочисленные составы в окружении тележек, на которые с поездов сгружали товары, чтобы отвезти их на берег; с каждого борта на них внимательно смотрели чужие моряки. Один паровоз со здоровой трубой выпустил при их приближении облако сажи, как будто фыркнул презрительно. «Мидас», переползая с пути на путь, продвигался вглубь гавани. Вот он подошел к еще одному составу так близко, что фигуры на их локомотивах сблизились, точно собираясь поцеловаться — близорукие возлюбленные. Это был такой же дизельный кротобой, как «Мидас». В гавани в основном были кротобои.

Но были и другие поезда. Для чего они, Шэм понятия не имел. Они были короче охотников и казались какими-то кургузыми. Рабочие на них смазывали оборудование, которому он и названия не находил. Однако он был уверен, что это не сальважиры. На одном дизеле странной конструкции двое людей энергично крутили заводную ручку какого-то механизма: длинный, на коротких выступах ножек, он походил на гусеницу; механизм постреливал, из него торчала длинная спиральная труба; соединенный с ней человек в шлеме со стеклянным забралом и в коричневом костюме, полностью покрывающем тело, задумчиво выполнял физические упражнения.

— А это еще что? — вслух спросил Шэм. Люди у рукоятки были краснокожими, их лица скрывали напичканные электроникой и обвешанные всякой хренотенью пучеглазые очочки Камми Хамми, этого таинственного народа множества островов, управляемого, как считалось, военными вождями.

— Вон то? — Шэм продолжал говорить сам с собой, но Йехат Борр, на одних руках карабкавшийся по ближайшей веревочной лестнице, услышал. Он замер, повернулся головой вниз и, все так же на руках стремительно сбежав к Шэму, завис вверх ногами лицом к лицу с ним.

— Это, — сказал Борр, — исследователи.

— Ну, конечно. — Слишком уж они отличались от кротобоев-дальнобойщиков, приползающих к суше только заправить свои поезда топливом да принять на борт что-нибудь, кроме кротовой солонины да червивых сухарей. Боллон был ближайшим к Камбеллии портом. Именно сюда стекались все храбрые пираты, пионеры и разбойники в поисках слухов и сплетен, неизменно окружающих таинственные континенты. Именно в Боллоне они разживались рассказами о жутких механических ангелах на краю мира, чудовищных кузенах хранителей и ремонтников путей. Легендами о том, как в один прекрасный день поезд, который пронесется мимо них, окажется за пределами времени и истории. В краю всех умерших или еще не родившихся денег. Среди исключительно богатых кладовых Рая.

Шэм принюхивался к ним то ли со сладострастием желания, то ли с каким-то иным, не поддающимся определению чувством. В вагонах поезда-исследователя наверняка есть и еда, и оружие, и другие припасы. Может быть, даже средства передвижения по суше, фонари, товары для обмена с дикими племенами. И даже высокогорное снаряжение для самых амбициозных, вроде той женщины, что, сняв сейчас шлем, показывает большой палец рабочим у рукоятки.

Апдайвер. Она едет в Камбеллию не просто так: она будет подниматься. Пересечет границу между мирами, забираясь все выше в горы, покуда хватит дыхательного кабеля, а команда поддержки внизу будет крутить и крутить ручку, поддерживая в ней жизнь, ну, или хотя бы дыхание до тех пор, пока ее не убьет если не дурной воздух, то какая-нибудь обитающая в нем тварь, призрак отравленного нагорья.

Глава 14

Кто-то из бюрократов сжалился. «Мидас» получил стоянку в доке и теперь, маневрируя, пробирался к своему месту рядом с конторой начальника порта. Попутно миновали военный поезд аж из Манихики: как многие малочисленные островные народы, боллонцы поручали защиту своих рубежей — а в случае надобности, и нападение на другие страны, — великой державе рельсоморья; разумеется, за деньги. Скучающие офицеры в серой форме расхаживали туда и сюда по верхним палубам своего состава, чистили оружие, провожали взглядами «Мидас».

Шэм сошел на берег одним из первых — вместе с доктором Фремло он должен был передать Ункуса Стоуна в руки местных костоправов. Он шагнул с трапа на твердую землю: булыжная мостовая не бултыхалась у него под ногами, недвижная, как скала. Всем известно, что после многих недель в рейсе первые шаги по суше даются с трудом: инертная почва подбрасывает человека не хуже, чем какой-нибудь трамплин. И это оказалось верным: первым делом Шэм упал. Его товарищи заржали. Он было скривился, потом передумал и тоже захохотал.

Местный экипаж повез Шэма, доктора, капитана и первого помощника — все четверо суетились вокруг бредившего Ункуса Стоуна — по узким улицам Боллона. Шэм держал раненого, доктор проверял повязки. Про себя он молился Великому Огму, толстому богу-распорядителю, одному из немногих, кого почитали во всем рельсоморье, независимо от особенностей местного пантеона. Боллонцы придерживались экуменических воззрений: храмы разрешалось открывать любым богам, были бы их верующие с деньгами. Однако Великому Огму они молились истово, с особым пылом, какого не наблюдалось нигде на других островах. Шэм понятия не имел, верит ли он сам во что-нибудь, и если да, то во что именно, но никогда не видел вреда в том, чтобы шепнуть пару словечек любому богу, чье имя подворачивалось на язык.

Когда они добрались до госпиталя, доктор остался там, ругаться с местными врачами о том, как лучше лечить больного. Вот почему на обратном пути к «Мидасу» капитан заговорила, наконец, с Шэмом.

— Каково твое профессиональное мнение, Суурап? — спросила она.

— Э-э-э… — Профессиональное мнение! Он мог бы профессионально объяснить ей, что лучше всего вырезать ножом на брюхе деревянного манекена, если надо убить скуку, но разве она об этом спрашивает? Он пожал плечами. — Доктор Фремло, кажется, не теряет надежды, мадам.

Она отвернулась.

Шэму предстояло вернуться в госпиталь на следующий день, за распоряжениями. Пока же он был свободен.

Теперь, когда Ункус Стоун был пристроен, у всех точно камень с плеч упал, тревога рассеялась. Команда, как ни бранила Боллон и его обитателей всю дорогу, теперь вдруг загорелась желанием обследовать город. Люди разбились на группы согласно своим приоритетам. Яшкан и Линд потащились в какое-то неприятное заведение, где предавались скандальным и не вполне легальным развлечениям: впускали туда только по паролю, который, как они не уставали намекать, был им известен. Богобоязненные разошлись по церквам и храмам. Другие облизывались, предвкушая хорошую сухопутную еду. Иными овладела похоть.

Конечно, Шэма особенно интересовали последние. Он наблюдал за ними, когда они, хихикая, обмениваясь грубыми жестами, полупристойными шутками и сальными намеками, вполголоса обсуждали заведения, куда они намеревались отправиться. Да, он был заинтригован, но скромность пока еще побеждала в нем любопытство, и он, подумав, примкнул к компании Вуринама, Борра, Бенайтли, Кирагабо Лак и других веселых и крикливых членов команды, чьи намерения вполне прозрачно передавала громогласная интерпретация известной песни, которую рельсоходы поют, сходя на берег: «А мы идем напиться, напиться, напиться, до чертиков зеленых напиться (в ближний паб)».

Позже, однако, выяснилось, что песня вводила в заблуждение: они посетили не один паб, а много, кочуя из одного питейного заведения в другое, точно некое беспокойное племя, постепенно наливаясь спиртным и превращаясь из подвыпивших гуляк в мутноглазое, смердящее перегаром стадо с заплетающимися языками.

Первый паб назывался «Высокая Птица». То есть название было на боллонском, но вывеска изображала именно такое животное. Внутри было мрачно, темно, толкались, глазея друг на друга, приезжие и местные. Кирагабо поставила перед Шэмом крохотный стаканчик. Вкус его содержимого напоминал чернику, вывалянную в пыли.

— А что тогда взяла у тебя капитан? — спросила Кирагабо. — Когда покусали Стоуна?

— Кое-что из руин.

— О-о, да ты у нас блюдешь тайну. Что это было, Суурап-куурап?

— Да так, ничего особенного, — буркнул он и стал пить, а его товарищи принялись толкать его локтями и подшучивать над ним, требуя подробностей, так что большая часть пойла выплеснулась ему на одежду; потом Вуринам стал рассказывать жутко пошлый анекдот, и о Шэме все забыли. После этого они подались в «Ворчливую Молли», где было повеселее: яркие крашеные стены, блестящий джукбокс извергал синкопы джаззл-хауса, от которого Вуринам тут же заскакал, как обезьяна, и начал флиртовать со всем, что двигалось. Он громко кричал, сравнивая свою одежду с одеждой партнерши, такой хорошенькой молодой женщины, что Шэм краснел при одном взгляде на нее, хотя она его даже не замечала.

Зато, как понял Шэм, его заметил Бенайтли, и тут же начал над ним хохотать. Потом Вуринам вернулся за стол, и в горло Шэма потекло кое-что потемнее, погуще и послаще того, что они пили в предыдущем заведении. Он достал из-за пазухи Дэйби и пробовал угостить ее капелькой; товарищи завопили на него за то, что он принес с собой мышь, но скоро и думать позабыли о том, что поначалу их так возмутило.

— Это была… как ее там, — сказал Шэм. — Маленькая такая штучка для фотика. — Собутыльники не сразу поняли, что он отвечает на вопрос предыдущего паба.

— Память! — сказала Лак. Бенайтли поднял бровь и хотел спросить еще что-то, но его отвлек громила из местных с предложением помериться силами на руках. Сразу после этого они оказались на вершине скалы с видом на гавань, как-то одолев головоломную тропу к «Клокерелю», снобистскому заведению с вывеской в виде гибрида будильника и петуха. Его официанты попытались было не пустить их внутрь, но, поняв, что ни к чему хорошему это не приведет, решили дать им войти.

— Гляньте-ка! — взревел Шэм. — Этта ж поезд! — и верно, внизу, прямо под ними, был «Мидас». На нем горели опознавательные огни. Но тут оказалось, что пришла очередь Шэма ставить выпивку, о чем ему услужливо напомнили товарищи; также услужливо они взяли его кошелек, вытряхнули из него все деньги и купили на них несколько кувшинов Каменноликие знают какой дряни, и закуску — жаренного в перце пылевого краба и каких-то тварей вроде саранчи, на чьи многочленные усики и ножки Шэм взирал без особого энтузиазма, но которых, тем не менее, покорно жевал потом.

— Как ты вообще попал на кротобоя? — с беззлобным любопытством спрашивал Вуринам. Другие подтянулись поближе, интересуясь ответом. — Что, папка с мамкой велели? — У пьяного Шэма язык уже еле ворочался во рту, так что он сам толком не понял, что ответил.

— Мня, мня, мамка, мня, мня, папка? — передразнил его Вуринам. — Спасибо, что просветил.

— Это не я, — объяснял Шэм, — это все кузены. Нет у меня… — Последние слова вдруг показались ему чрезмерно жалобными, так что он поспешно прикрыл рот и «мамки с папкой» сказал шепотом, чтобы не портить вечер.

Но никто его уже не слушал. Коллеги по «Мидасу» громко ржали над тем, как его изображал Вуринам. А тот треснул его кулаком в плечо — из дружеских чувств, разумеется, — и сказал:

— Ты парень что надо, Суурап, только расслабься чуток, — на что Шэм мысленно возразил: «В каком это смысле?», но его вопрос остался без ответа, поскольку разговор перешел на другое.

Шэм поймал взгляд Бенайтли. Гигант молчал, но симпатия, написанная на его физиономии, говорила яснее всяких слов. Шэм сделал еще глоток.

Что было потом? Еще одно место под названием «Древний Сыр», и еще одно, «Формидабль», и еще «Драп и Доктор» или «Дрянь и Дракон», или что-то вроде. Когда именно мужчины и женщины с «Мидаса» вступили в разговор с выпивохами с других поездов, Шэм не помнил, хотя сам принял в нем живое участие.

— Чего мужики вытаращились? — спросил он женщину с татуированной шеей и косой, уложенной кольцами, как канат. Она взглянула на него поверх стакана. — Откуда ты быть, пожалуйста?

— Боллонские мужчины любят, чтобы женщины сидели дома, — сказала она на рельсокреольском, лингва франка всех, кто трудится в рельсоморье. Однако ее акцента Шэм не распознал. — Такие, как я, им не по вкусу. Из Коулд Бейсин я. — Коулд Бейсин! Даль-то какая, еще восточнее, чем Стреггей! — Приехала покупать слухи. И продавать тоже.

— Я слышал про рынки слухов. Где они?

— Слухи о том, где находятся рынки слухов, покупают у слухоброкеров на улицах, если, конечно, повезет и тебя не обманут.

— Что, платить деньги за слухи о слухах?

— А как иначе?

— А то тебе не дадут делать то, зачем ты сюда приехала? — спросил Шэм.

Она покачала головой.

— Не такие они тут глупые, чтобы диктовать приезжим, что им делать да как. Я уже занималась апдайвингом на восточном нагорье. — И она завела соблазнительный разговор о Совмерике, мифическом токсиконтиненте в верхнем небе. — Так что это была за руина?

— О! — Шэм уже забыл, о чем он ей рассказывал. Кажется, врал что-то про эту, как ее там? И он сдал назад, точно поезд на прямом участке, к началу истории про катастрофу. Он болтал, а она поглаживала его мышь. Потом был еще один паб, где женщина была по-прежнему рядом, а потом — упс! — Шэм вдруг оказался на улице, где блевал в глубокую канаву рядом с пабом. «Еще кусочек Стреггея остался позади, — думал он при этом. — Здравствуй, Боллон!» Что ж, больше войдет шнапса — так, кажется, они его тут называют?

И он снова болтал про катастрофу, про то, как шарил за окошком в земле, про жуткое нападение крыс.

— Поэтому мы здесь. Одному из наших чуть ногу не отгрызли. — «Поглядите на меня, — думал он при этом. — Я рассказчик». Ураган лиц вертелся вокруг него, вдруг они встали, расступились, и он увидел Вуринама, танцующего с Кирагабо в каком-то новом месте, но кто-то налил ему еще выпить, и кто-то спросил:

— Так что ты нашел там, в руинах? — на что Шэм ответил:

— А-а-а-а, — и постучал себя пальцем по носу, в смысле, не ваше это дело, секрет, и все тут. Это и был секрет. Ведь он сам толком не знал, что нашел тогда в руинах, потому и воздерживался говорить об этом. Хей-хо, пей до дна! Тут же он оказался на улице, под звездами, где пристраивал свою голову на чем-то плоском. «Вовсе они не плохие, — подумал он. — Нормальные люди, боллонцы», — подумал он опять. Дали ему, на чем поспать.

Глава 15

Это оказался камень, вот что. Камень, а не подушка.

Шэм выяснял это постепенно. Очень постепенно.

Сначала он ощутил, как его царапает что-то маленькое и острое. Героически Шэм выбрался из липких глубин сна к поверхности сознания, не спеша собрался с силами, наконец, поднес к лицу руку и пальцами раскрыл себе один глаз.

Готово. Так, похоже, он спал на улице, прямо во дворе какого-то паба, наверное, последнего в их одиссее. Поскуливая от беспощадного утреннего света, он проморгался и разглядел кое-кого из своих товарищей, — те вповалку храпели в амбаре, под полными презрения взглядами коз. Летучая мышь Дэйби лизала ему лицо. Слизывала крошки, налипшие возле рта. «Когда это я что-то ел?» — задумался Шэм. Не вспомнил Рывком поднялся, но тут же застонал и снова осел на землю, схватившись за голову, а та вертелась, точно карусель на полном ходу.

О, Каменноликие, сжальтесь, как же пить хочется. А это что за здоровая мерзкая лужа рядом с ним, неужели его блевотина? Может, его, а может, еще чья, кто ж ее разберет. Он поднял руку к глазам и поглядел на солнце сквозь пальцы. Верхнее небо было сегодня сравнительно чистое — так, самая малость ядовитой пыли клубилась в вышине, маскируя жутких небесных летунов, которых сегодня тоже было всего ничего; впечатление было такое, будто его взгляд уходит прямо в космос. Солнце сердито смотрело на него с небес, точно учитель на проштрафившегося ученика. «Ой, да ну тебя», — подумал Шэм, встал и заковылял в гавань.

Мимо домов-террас, где жильцы поливали цветы на окнах и готовили завтрак, или, скорее, обед, а может, еще что; короче, что бы то ни было, но пахло оно восхитительно, запахов вкуснее Шэм в жизни не нюхивал. Мимо собак и кошек Боллона, — жизнерадостных непуганых животных, которые смело шли по своим делам без хозяев, с симпатией поглядывая на Шэма. Мимо массивных прямоугольников церквей, где пели гимны божественных распрей. Вниз, к гавани, откуда поверх крыш домов и бакалейных лавок, поверх статуи местного сардонического бога уже неслись к нему звуки и запахи дороги и лязг колес.

А он оказался совсем небольшой, этот Боллон, всего одна центральная улица. Шэм поднял глаза вверх, на телескопы и разные сенсорные устройства, которыми ощетинились крыши, — все они были развернуты к Камбеллии. Все же это было совсем новое для него, невиданное прежде место. И, в принципе, это его волновало. «Это начинает раздражать», — думал он всегда, когда не мог понять, что чувствует.

Он повстречал товарищей по «Мидасу»: Эбба Шэппи помахала ему из кафе, где она сидела за чашкой цикорного кофе; Теодозо выглядел хуже, чем Шэм чувствовал себя в тот момент, и Шэма не заметил; Драмин, серый кок, нюхал какие-то местные травки; он Шэма видел, но поздороваться не пожелал.

При мысли о завтраке Шэм чуть не заплакал. Купил у разносчика пересоленный пирожок и сел с ним на ступеньки водокачки, чтобы, съев его, тут же запить водой с привкусом металла. Крошками поделился с Дэйби.

Голова у него болела, вообще все болело, к тому же он был уверен, — да нет, просто знал наверняка, — что от него воняет. Но тот, кто угощал вчера приятелей на его деньги, позаботился положить сдачу ему в кошелек. Он выспался, хотя и в пыли. Прохожие либо не обращали на него внимания, либо ухмылялись, но не глядели так зло, как солнце. А до возвращения на поезд у него оставалось еще часа два-три. Так что, может, похмелье все же удастся пережить. Правда, особой уверенности в этом у него не было, и под ложечкой знакомо посасывало, как всегда при недовольстве собой, но в остальном Шэм чувствовал себя не так чтобы уж совсем-совсем паршиво.

Глава 16

На краю рельсового моря, в углу гавани, стояла едальня «Текникаль» — комбинация столовой, пункта обмена сплетнями и информацией (за ее многочисленными столами шептались о чем-то своем капитаны кротобоев и исследовательских поездов), а также места оказания услуг технического характера. Шэм остановился. В тени, под навесом, он увидел капитана Напхи, она беседовала с хозяином.

Судя по движениям ее рук, она описывала ему что-то очень крупное. Потом она протянула ему листок, хозяин кивнул и тут же поместил его в информационное окно, рядом с другими такими же бумажками. Шэм прищурился и разобрал слова, написанные крупным шрифтом.

ИНФОРМАЦИЯ КАСАТЕЛЬНО.

ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ.

ФИЛОСОФИЯ.

Он хотел идти дальше. И уже собрался тихо прошмыгнуть мимо, боясь, как бы Напхи его не заметила и не отравила своей надменной меланхолией его утро. Не удалось. Она увидела его и жестом велела ему приблизиться. Надо ли говорить, что лицо Шэма осталось неподвижным, хотя сердце упало.

— И еще кое-что, — обратилась капитан к хозяину кафе. — Ординаторы у вас есть? — Она достала из кармана пригоршню листков. — Держи, это тебе, — сказала она Шэму, протягивая ему листки. БОЛЬШОЙ КРОТУРОД, — прочел Шэм на верхнем, беря их из рук капитана. НЕОБЫЧНОЙ ОКРАСКИ.

Она сжала свою искусственную руку, и в ней открылся небольшой лючок. Внутри лежала память для фотоаппарата. «Это же моя! — подумал Шэм, пока она извлекала ее наружу. — Право нашедшего!» Хозяин кафе уже кивком приглашал их внутрь.

— Идем. Я проверю это, — сказала капитан. — Потом скажу тебе, куда идти.

В боковой комнатке обнаружилась целая коллекция ординаторов: оборудование было, что называется, с бору по сосенке: спутанные трубки, кое-как присобаченные к экранам мувографов, черно-белые моргающие проекторы, буквенные клавиатуры; дизельный генератор, жужжа, поддерживал жизнь в этом машинном реликварии.

Шэму раз-другой доводилось иметь дело с ординаторами, но они не очень его интересовали. К тому же на Стреггее их вообще было немного, а те, что были, как он слышал, недотягивали до современных технических стандартов. Капитан отмела в сторону провода, опутавшие экран, точно сказочные заросли ежевики волшебный замок. Пока экран светлел, нагреваясь, она положила на стол левую руку и с пулеметным клик-клик-клик стала выдвигать из нее различные приспособления: какую-то машинку, увеличительное стекло, мини-телескоп и толстую иглу для штопки. Для нее это было, как для других барабанить по столу пальцами. Шэм молча стоял рядом и вежливо ждал, мысленно казня капитана самыми страшными казнями, какие есть на свете. Наконец она вставила пластиковый кусочек в щель ординатора.

«Мало того, что ты украла у меня мою находку, — думал Шэм. — Теперь ты меня еще и подразнить ею решила». В то же время он сомневался, что память, так долго лежавшая в сырой земле, где ее грызли животные, что-то сохранила. Да, может, там и не было ничего вовсе. Вдруг на него с экрана поглядел какой-то человек.

Крупный, бородатый, лет за сорок. Он смотрел прямо в объектив, слегка откинув голову, его руки тянулись к экрану, теряясь за его краем. Типичная поза человека, который снимает самого себя, держа камеру на отлете. Он не улыбался, этот мужчина, но в его лице чувствовалось веселье.

Память, конечно, пострадала от времени, изображение на экране выглядело каким-то пыльным. Позади фотографа стояла женщина. Она была не в фокусе, так что выражения ее лица было не разглядеть: сложив руки на груди, она могла взирать на фотографа терпеливо, снисходительно, даже с любовью.

«Значит, это вы — череп, — подумал Шэм. — Кто-то из вас тот череп, который я нашел». — И он едва заметно переступил с ноги на ногу.

Напхи нажала какую-то кнопку; возникло другое изображение. Двое детей. Не в поезде: позади них был город. Какая-то арка, странная, косая, словно наспех сложенная из белых блоков разных размеров. Девочка маленькая, мальчик еще меньше. Оба темно-серые, как все манихийцы. Улыбаются. Смотрят прямо на Шэма. Он нахмурился. Капитан глянула на него так, словно он что-то сказал.

Такой строгий мальчик! И такая задумчивая девочка! Ручки вытянуты по швам, волосики аккуратно причесаны… Тут картинка опять дернулась и изменилась. Ребятишек не стало, Шэм увидел комнату, заваленную разным хламом, потом, почти в ту же секунду, громадную гавань, подобной которой он не видел нигде и никогда, набитую поездами самых разных типов и предназначений. Он даже охнул, но и эта картинка исчезла, сменившись видом с верхней палубы поезда, на полном ходу несущегося по рельсоморью. И снова женщина, теперь перед приборной доской локомотива.

Клик-клик, тарахтела капитан. Шэма сводила с ума эта ее манера сидеть абсолютно молча. А на экране сменяли друг друга картины островов и рельсоморья. Пути ветвились меж старыми деревьями, прошивали насквозь целые рощи. Прямо лес, иначе не скажешь. Причем не на горбу какого-нибудь островка, а прямо на море. Снимок был сделан, видимо, осенью, потому что на рельсах впереди локомотива лежала нетронутая сухая листва.

Пустыня, плоский песок, редкие линии рельсов. Скалы, как клыки под хмурым небом. Где, где, где были эти люди?

Игривые кроты в прыжке прямо перед носом локомотива преследуют червей длиной с человеческую ногу. Нора огромного бычьего барсука. Озерцо в оправе из рельсов. Ежиные следы у корней деревьев. И вдруг, на самом краю снимка, что-то огромное, непроницаемое несется по рельсам. Шэм затаил дыхание. Это был поезд, смутно знакомый, хотя Шэм никогда раньше не видел подобных.

Вдруг он понял, что именно напомнил ему этот силуэт. Фантастический образ ангела, чисто умозрительный, как все подобные образы, встреченный им, должно быть, в какой-то из книг религиозных наставлений. Священный механизм, колесящий по рельсам для их спасения.

Шэм разинул рот. Разве это не плохая примета — видеть ангела? Говорят, они поддерживают состояние путей в глубоком рельсоморье, и людям, если те не хотят попасть в беду, надлежит менять курс и уезжать подальше, случись им наткнуться на подобную картину. Может, и ему стоит отвести теперь взгляд? Хотя разве это мыслимо?

«Подождите, подождите!» — думал Шэм, но капитан неслась вперед. С экрана на него уже глядела новая картинка: вздыбленная громадная тальпа. Капитан на мгновение застыла. Однако мех крота был черен. И она стала листать дальше.

Куда же шел тот поезд?

Глядя на незнакомые ландшафты, Шэм морщил лоб, пытаясь угадать, где это. Странные, очень характерные очертания гор, похожих на оплывающие свечи. Каменные карнизы прямо над рельсами.

И вдруг. Рельсоморье. Нет, не оно.

Земля раскинулась широко, точно мертвое, размеченное колышками животное в классе разделочной анатомии. Плоская, пыльная, в крапинках коричневых камней и фрагментах материи, — наверное, утиля, видимо, негодного. Небо низкое, по нему сворой охотничьих псов несутся грозовые тучи. Над ними мертвенное свечение верхних небес. Нос поезда как толстый наконечник стрелы, летящей к странно близкому горизонту. Отрезок пути, по которому он мчится, неестественно прям, рельсы уходят туда, где земля и небо сливаются воедино. А по обе стороны…

…по обе стороны от путей, по которым шел поезд…

…не было ничего.

Не было других рельсов.

Голая земля.

Шэм подался вперед. Он весь дрожал. Краем глаза он заметил, как одновременно с ним подалась вперед капитан.

Пустая земля и всего одна прямая линия. «Одна линия в море рельсов». Немыслимо. «Из лабиринта рельсов нет и не может быть выхода». Один путь просто не может существовать. И все тут.

— Каменноликие, защитите нас от всяческого зла, — прошептал Шэм, стискивая в кулаке мышь и глядя на флатографию, пугавшую своей святотатственной пустотой, — ибо разве пространство между островами может быть чем-то иным, как не сплошным морем рельсов?

Пустота. Шэм дрожащими руками вынул свою маленькую камеру. Долго целился, не глядя в видоискатель, наконец, нажал затвор и сделал снимок этого удивительного снимка, самого поразительного из всего, что ему когда-либо доводилось видеть в жизни.

«Какое потрясающее ничто!» У него закружилась голова. Он пошатнулся и с грохотом рухнул на соседний ординатор. Когда капитан обернулась, он уже убрал свою камеру в карман. Она ткнула пальцем в клавиатуру, и флатография исчезла.

— Держи себя в руках, — сказала Напхи тихо. — Ну же, соберись немедленно.

Но невозможные одинокие рельсы в окружении столь же немыслимого безрельсового пространства так и стояли у него перед глазами.

Глава 17

и снова в путь. Снова глотать мили и мили рельсов-и-шпал, отделяющих Боллон от архипелага Салайго Месс, а потом и самого Стреггея. Пусть медленно, пусть не прямо, «Мидас» все же шел домой. Правда, без Ункуса Стоуна.

— В смысле, почему он не может поехать с нами? — недоумевал Шэм.

— Да ладно тебе, парень, — сказал Ункус и вскрикнул, когда кто-то из сидевших на его кровати пошевелился, потревожив его все еще чрезмерно чувствительные ноги. Шэм, Вуринам, доктор Фремло, Йехат Борр и еще кое-кто из команды навестили его в санатории. Материальная часть этого лечебного заведения, где, кроме Ункуса, пребывали и другие люди — на одного при разгрузке поезда упала какая-то тяжелая железяка, другого укусил кролик-кровохлеб, еще пара страдала поездными паразитами — не отличалась новизной. Однако в палате было чисто, и от ланча, который принесли Ункусу, пахло довольно вкусно.

— Поверить не могу, что я не сплю, — сказал Ункус.

— И я тоже, — подхватил Фремло.

Все неловко рассмеялись.

У них совсем нет времени, объяснили Шэму коллеги. Некогда сентиментальничать. Их ждут кроты. Счет за санаторий оплачен вперед — причем подписала его капитан, сама, заплатила из своей доли. Так что надо пошевеливаться.

— Да и вообще, не нравится мне здесь, — сказал Вуринам. Он обвел других взглядом и зашептал: — Здешние все выспрашивают, куда мы шли, где были. Любят эти боллонцы совать нос не в свои дела. Один даже спросил, правда ли, что мы сальважиры! — и он поднял брови. — Твердят, что слышали, будто мы нашли сошедший с рельсов поезд. А в нем карту сокровищ!

«Хммм», — подумал Шэм, чувствуя себя слегка неловко.

— Все равно, нельзя тебя тут оставлять, — перевел разговор он.

— Да брось ты, парень. — Ункус потянулся к Шэму и неловко потрепал его по плечу. — Как только мне полегчает, я доплетусь до гавани и куплю себе обратный проезд на любом составе.

— Все равно это неправильно.

Вовсе не ради Ункуса Шэму хотелось остаться, хотя он ни за что не признался бы себе в этом. Ему казалось, что, чем дольше они задержатся в Боллоне, тем больше будет у него шансов убедить капитана посетить Манихики. Откуда, как он полагал, были родом мужчина, женщина и дети с флатографий. Он ощущал нехарактерную для себя уверенность в том, что ему хочется именно этого — установить связь между их изображениями и тем местом.

Мысли о том, как убедить капитана Напхи отклониться от намеченного курса, приходили ему в голову постоянно, одна безумнее и причудливее другой. Но ни одну из них он не одобрил. К тому же в глубине души он никак не мог поверить в то, что они туда не идут.

Один снимок неотступно стоял у него перед глазами, и каждое воспоминание о нем вызывало в нем чувство, близкое к эйфории. Тайна той линии, того прямого отрезка, который, как ему казалось, вел прочь из рельсоморья, — хотя даже думать об этом было грешно! — преследовала его постоянно. Тогда, вернувшись из комнаты с ординаторами и позабыв про работу, которую собиралась поручить ему капитан, — она, кстати, тоже о ней забыла, — он сразу засел за рисунки и рисовал, рисовал по памяти все, что видел на тех флатографиях, так точно, как только мог. Пока перед ним не оказался целый ворох бессвязных чернильных воспоминаний об изображениях невиданных пейзажей. Любой, кому они попались бы на глаза, ничего бы в них не понял, но для него это были мнемотехники, способы вызвать в памяти раз увиденные образы рельсового моря, уничтоженные капитаном.

Да, да, она уничтожила их, истребила прямо у него на глазах, сжав пластиковый квадратик жесткими пальцами своей нечеловеческой руки, чем вызвала у Шэма нечаянный вопль протеста. Когда беспощадная гидравлическая длань разжалась, на ней лежала лишь горстка пыли.

— Что бы за глупости это ни были, — сказала она, — они не касаются ни помощников докторов, ни кротобоев.

Напхи приложила механический палец к губам.

— Молчи, — сказала она. Указание распространялось и на его недавний невольный протест, и на возможные разговоры с коллегами в будущем.

— Капитан, — спросил он шепотом. — А что это было…

— Я — кротобой, — перебила его Напхи. — Ты — помощник доктора. То, что ты видел, или тебе показалось, будто ты видел, имеет не больше отношения к твоей жизни и ее возможным целям, чем к моей. Значит, нечего и говорить об этом.

— Это были Манихики, — сказал он. — Они оттуда родом. Нам следовало бы…

— Позволь мне дать тебе один совет, — сказала капитан, глядя на свои руки, — никогда больше не говори мне или любому другому капитану, под чьим началом тебе еще случится выходить в рельсоморье, что бы «нам следовало» делать. — Кавычки в ее фразе были ощутимы, как воздух. — Я на тебя рассчитываю, ап Суурап.

И Шэм замолк. Капитан вывела его из кафе на улицу, где у боллонцев свободно разгуливали козы, приученные подъедать мусор и оставлять свои орешки в компостных кучах в переулках. Медленно, с сильно бьющимся сердцем (стук которого, по мнению самого Шэма, приближался к фудустунна, ритму поезда, торопливо и решительно идущего к своей цели), он продолжал думать о том, что видел. О тех снимках.

Оставшись, наконец, один, уже в поезде, Шэм проверил свою камеру. Капитан не видела, как он снимал. Вот оно. Изображение. Смазанное дрожанием его рук. Размытое. И все же безошибочно узнаваемое. Одинокий путь.

Он прикусил губу.

Там остались дети. Где-то в рельсоморье. Мужчина и женщина, возможно, их отец и мать, уехали. Куда? Исследовать удивительные безрельсовые пейзажи. Их не интересовали животные. Не интересовала даже местность, где скиталось похожее на ангела существо. Они лишь постарались обойти его краем, чтобы остаться в живых. И дальше, в неизведанное рельсоморье. Туда (где тот путь)… туда (где одинокий путь)… туда, к одинокому пути. Туда, где одинокая ниточка выбегает за пределы клубка рельсоморья. Уводит прочь.

А потом они вернулись. Странным маршрутом, через оконечность Арктики. Шли, ясное дело, домой. Где их ждали те дети.

«Вот это путешествие», — подумал Шэм и тут же решил, что эти дети, сестра и брат, должны узнать о том, что случилось. Те двое возвращались к ним, так что они имеют право знать. «Если бы кто-нибудь нашел останки крушения поезда, на котором был мой отец, — еще подумал Шэм, — я бы тоже хотел знать».

И они узнают. Чем бы ни были те одинокие рельсы, знание о них бесценно. И уж наверняка капитан, как он думал тогда, спит и видит, как бы поскорее тронуться в путь. Уже прокладывает по картам маршрут, который приведет их прямехонько в Манихики. Где она и старшие офицеры займутся своим обычным делом: выяснят, кому можно продать эту информацию и как восстановить ее по уцелевшим флатографиям. А если им не хватит времени или еще чего-нибудь, то тогда он, Шэм, сам найдет тех детей и передаст им скорбную весть о кончине их родителей и поезда, на котором они ехали.

Вот к чему, по его мнению, должна была стремиться капитан.

— Значит, ваш поезд скоро отправляется, — сказал начальник порта Вуринаму в присутствии Шэма. — Славно, славно. Я слышал слухи.

«Какие слухи?» — хотелось спросить Шэму. Но он так и не узнал, о чем тогда шептались боллонцы, для которых любая сплетня была приманкой, ловушкой и орудием одновременно. Однако сведения об их предполагаемом маршруте действительно гуляли по городу, и Шэм, к своему горю, узнал, что Напхи в самом деле собиралась поступить именно так, как сказала. Что она не просто хотела отделаться от надоедливого подчиненного, составляя, тем временем, план. Нет, Напхи не думала вести их в Манихики.

Он хотел поговорить с ней, но, памятуя ее реакцию на его первую попытку, передумал. «Что ж, — решил он тогда, стараясь, чтобы его внутренний голос прозвучал со всей возможной драчливостью, — если она и впрямь не собирается делать то, что обязана, придется ее заставить».

Однако даже самым лучшим планам случается иногда всплыть брюхом вверх, а у Шэма и плана-то никакого не было. Дважды он делал попытку — каждый раз сердце выбивало тревожный ритм на рельсах его груди, — приблизиться к капитану и задать ей вопрос о том, как следует понимать ее отказ от выяснения происхождения образов на флатографиях, ее решительное не-говорение о них. «Мидас» вышел из гавани, лег на курс — совершенно ложный, в его представлении, — а он все еще не мог придумать, что ей сказать. И каждый раз, стоило ей задержать на нем пристальный взгляд своих холодных глаз чуть дольше обычного, его охватывала паника, и он, отвернувшись, удалялся. Так они пришли вместо Манихики домой, на остров Стреггей.

Глава 18

Плохо было то, что один из команды «Мидаса» остался лежать с обглоданными ногами в пропахшем эфиром сарае на чужом и нелюбимом берегу. Хорошо то, что они завалили огромного крота. Их трюмы были полны солонины, бочонков топленого кротового жира, тщательно выскобленных шкур и меха.

Между мысом Четем и сомнительными мелкими островками твердой земли гряды Льюивела они поймали двух звездоносых кротов. Там, где между внутренними линиями рельсоморья земля была вся перепахана мелкими грызунами, поезд останавливался, и все члены команды с баграми и палками в руках вываливали на палубы, откуда тыкали своими орудиями в землю, выгоняя на поверхность ее обитателей. Привязав к палкам проволоку вместо лесок и снабдив их крючками и грузилами, мужчины и женщины с «Мидаса» приманивали на наживку шустрых штопорных землероек, которые выкапывались в верхние слои земли и хватали куски мяса. Рано или поздно одна из них хватала вместе с наживкой крючок, рывком натягивала леску и начинала биться, пытаться уйти прочь. Тогда удильщики подсекали, сматывали леску так, что землеройка оказывалась на одном уровне с удочкой, где и болталась, отчаянно вертясь и размахивая лапами.

Ловили они и самых мелких мульдиварп, длиной в человеческую руку, которые росли прямо на глазах, ловя и пожирая червей и жуков величиной с голову, чем вызывали у команды вопли отвращения; жуков, правда, ели не все, только в зависимости от места происхождения. Ловили землероек, мускусных крыс, хищных кроликов. Роющих пчел. Это был богатый живностью участок рельсоморья. Похоже, что шумные и суетливые ангелы-уборщики наведывались сюда нечасто: между неубранных рельсов росла съедобная трава, которую члены команды собирали на салат.

— Мистер Вуринам. — Шэм откашливался, готовясь к серьезному разговору. — Доктор Фремло. — Он все думал о тех изображениях, которые видел, и решил, что, была не была, скажет им об этом, ведь они же его друзья, или нет?

Но секреты высыхали у него на языке, а рот становился как давно не кормленный топливный бак. Та дорога, та узкая одинокая колея просто не поддавалась описанию, это было выше его сил. Лучше он покажет им снимок. Но ведь если снятая трясущимися руками флатография и скажет что-то тем, кто никогда не видел оригинала, слухи об этом быстро дойдут до ушей капитана. А это уже будет рассматриваться как подстрекательство к бунту.

Дело было не только в том, что он боялся капитана, — хотя, конечно, боялся, что тут греха таить. Но еще он не мог отделаться от чувства, что капитана лучше против себя не настраивать.

Дважды они встречали другие стреггейские поезда, которые проходили так близко, что команды могли пообщаться и обменяться письмами и новостями при помощи катапультируемых лебедок. Капитан Скарамаш с идущей в открытое рельсоморье «Мергатройд» даже зашел к капитану Напхи в гости. Он степенно сидел в подвесном кресле, мерно покачиваясь над ярдами путей, а рабочие, ритмично ухая, тянули лебедку.

Покуда Шоссандер с Драмином носили в купе капитана лучший чай и сухое печенье на фарфоре и серебре, Шэм вскарабкался по задней стенке служебного вагона — сам дивясь своей смелости, — завис у окна вне зоны видимости, и оттуда подслушал и частично подсмотрел весь разговор.

— Итак, капитан Напхи, — услышал он голос капитана Скарамаша. — Своей помощью вы окажете мне услугу. Я ищу некоего зверя. Здоровенного, по-настоящему огромного. — Его голос окрасился знакомыми интонациями. — Хорька. Длиной он, по крайней мере, с вагон, из головы торчит крюк. Мой подарок. Он похож на согнутый палец и качается при каждом движении, точно манит. Меня манит. — Тут он перешел на шепот. — Приманивает меня. Старый Крюкоголов.

Значит, у Скарамаша тоже есть философия, за которой он гонится. «Понятно, продолжай», — подумал Шэм. Капитан Напхи прокашлялась.

— Нет, подобное животное не пересекало наш путь, — сказала она. — Но будьте уверены, теперь, когда мне стало известно название вашего транспортного средства, при первых же признаках сего манящего металлического объекта в голове упомянутого плавно бегущего пушного эрахтоноса, я тщательно замечу координаты нашей с ним встречи. И сообщу вам. Клянусь честью капитана.

— Благодарю вас, — пробормотал капитан Скарамаш.

— Не сомневаюсь, он забрал у вас нечто, так же как мой забрал нечто у меня, — сказала Напхи. Скарамаш кивнул, выражение мрачной задумчивости застыло на его лице. Шэм вдруг понял, как-то внезапно сформулировав про себя эту мысль, что именно такое выражение он чаще всего видел на лице любого капитана. Это была их профессиональная мина.

Скарамаш, закатав штанину, постучал костяшками пальцев по дереву и железу под ней. Капитан Напхи одобрительно кивнула и подняла свою руку — ее замысловатые костяные накладки, гагатовые украшения и металлические части отражали свет.

— До сих пор помню ощущение зубов, сомкнувшихся на моей руке, — сказала она.

— Я очень признателен вам за помощь, — сказал Скарамаш. — И, со своей стороны, буду следить, не появится ли где кротурод цвета заварного крема.

У Шэма глаза полезли на лоб.

— Цвета старого зуба, капитан, — резко отпарировала Напхи. — Огромный крот оттенка старого пергамента. Слоновой кости. Лимфы. Желтоватых белков задумчивых глаз безумного старого профессора, капитан Скарамаш.

Посетитель забормотал извинения.

— Я пойду куда угодно и сделаю что угодно, лишь бы повстречать мою философию, — медленно сказала Напхи. — Моя философия, — продолжала она, — не желтая.

«Далась ей эта дурацкая философия! Из-за нее она плюет на те снимки», — подумал Шэм. А ведь на них доказательства — чего именно, он не знал, но, несомненно, глобального крушения всего рельсоморья, по меньшей мере. А она не хочет оторваться от своих кротобойских философствований и на минуту!

Однако похоже, что Скарамаш с ней заодно. Сколько же их, таких философов, на рельсах? Не у всех стреггейских капитанов была своя философия, но все же многие из них вступили в отношения противоречивой любви-ненависти с одним определенным животным, в котором они провидели или ощущали — прощущали — воплощенные смыслы, возможности, мировоззрения. В какой-то момент — неопределимый словами, зато вполне ощутимый на практике — в голове таких капитанов что-то щелкало, и обычный профессиональный подход к хитрой добыче вдруг превращался в нечто совершенно иное — преданность одному определенному животному, в котором заключалась теперь целая вселенная.

Дэйби училась охотиться. Дневная мышь снова могла летать, правда, на небольшие расстояния. Шэм подвешивал кусочек мяса на веревочку, привязывал ее к поручням последнего вагона, и мышка, хлопая крыльями, летела за вертящейся и кувыркающейся добычей. Это называлось обучение охоте со смыслом.

Шэм задумался о трепете, который вызывали в окружающих те, кто помешался на чем-то одном, превратил свою жизнь в Музей Финального Аккорда. Наверное, между капитанами тоже существовало своего рода соперничество. «И это он называет философией? — фыркали они, возможно, за спиной друг у друга. — Вот эту смирную луговую собачку, за которой он гоняется? О, дни мои ясные! И что бы это могло значить?» Капитаны состязались в умении превзойти других, добиться преимущества над коллегами в толковании смыслов той или иной добычи.

По пути домой они пересекли ущелье, глубокий провал шириной в двадцать — тридцать футов, над которым была переброшена целая сеть мостов. Шэм знал, что им не миновать этого места, и все равно испугался. Рельсы карабкались вверх по земляной насыпи, покрытой клетками дерева-и-металла, перескакивали через лужи и ручьи, в которых плескалась рыба.

— Впереди земля! — объявил впередсмотрящий. И тут же: — Курс на дом! — Смеркалось. В небе кружили птицы. Садились на ветки растущих меж рельсами деревьев, те прогибались под их тяжестью. Команда шумела и гоготала. Местные дневные мыши возвращались домой; на охоту вылетали ночные, черные. Встречаясь, они приветствовали друг друга громким чириканьем, точно одни сдавали, а другие принимали небесную вахту. Дэйби, сидя на плече Шэма, чирикала им в ответ. Потом вспорхнула и унеслась. Шэм не волновался: раньше мышь всегда возвращалась на «Мидас», иногда дожевывая пойманного по дороге зазевавшегося сверчка.

Последний красный луч осветил каменные склоны. Пятнами черной плесени пушились на холмах джунгли, между ними скоплениями светлой плесени выделялись кварталы жилых домов и общественных зданий, складываясь в город Стреггей. Из гавани навстречу «Мидасу» уже пыхтели мощные тягачи, чтобы принять его груз и отбуксировать в док самого кротобоя.

Дома.

Глава 19

Возвращение кротобоя в порт всегда сопровождается восторженными криками мужей, жен, детей, любимых, друзей и кредиторов. Вот и у Шэма радостно дрогнуло сердце при виде Воама и Трууза, которые, стоя на набережной рельсоморья, вместе со всеми вопили и махали руками. Они обнимали Шэма, подбрасывали его в воздух, громогласно осыпая его всякими ласкательными словечками, а потом поволокли, смущенного и растроганного, домой, а дневная летучая мышь Дэйби кружила у Шэма над головой, недоумевая, зачем эти странные двуногие штуковины, называемые людьми, накинулись на ее человека и почему он так очевидно счастлив.

Приобретение Шэма нисколько не удивило его кузенов.

— Не мышь, так татуировка, — сказал Воам, — или серьга какая-нибудь, с чем-нибудь ты все равно вернулся бы, так что и это неплохо.

— Немало парней и девушек возвращаются с компанией из первого рейса на кротобое, — поддакнул Трууз. и энергично покивал. Воам подмигнул Шэму. Трууз кивал всегда. Такая уж у него была привычка. Кивал, даже когда молчал, словно ему было необходимо, чтобы он и мир всегда находились в согласии по любому поводу, в том числе и по поводу отсутствия повода.

Дом, где прошло детство Шэма: на середине улицы, поднимающейся круто в гору, с видом на рельсоморье, эпическую тьму которого время от времени пронзали огни идущих в ночи поездов. Дом был точно таким, каким он его оставил.

Он не помнил, как попал туда впервые, хотя смутно припоминал моменты, явно предшествовавшие этому событию: слышал голоса и ощущал надежную близость отца и матери. Шэм даже не знал, где именно он жил с ними на Стреггее. Как-то раз, довольно много лет назад, они с Труузом оказались в одной малознакомой части города, и кузен предложил показать Шэму его бывший дом. Шэм тогда нарочно наступил обеими ногами в самую середину грязной лужи, до колен испачкал брюки и потребовал, чтобы его вели домой переодеваться — лишь бы только не ходить туда, куда они шли.

Отец Шэма исчез почти целую жизнь назад — разбился на злополучном курьерском; никто точно не знал, когда и как это произошло и в каком именно квадрате обширного рельсоморья он встретил свою смерть. Труп его отца, несомненно, достался животным, а труп поезда — сальважирам. Вскоре после этого снялась с места и отправилась странствовать по островам архипелага и мать Шэма. От нее ни разу не было ни письма, ни весточки. «Слишком велико ее горе, — объяснял Воам Шэму, — чтобы вернуться. Снова быть счастливой. Одиночество — вот ее удел. Отныне и навеки». Она скрылась от Воама, который, как-никак, приходился ей кузеном, скрылась от сына и в какой-то степени от себя самой. Так она и осталась — скрытой.

— Какой ты стал большой! — кричал Трууз. — Посмотри-ка, у тебя развилась настоящая палубная мускулатура! Ты должен рассказать мне все, чему научился у доктора. Мы все хотим знать!

И Шэм рассказал им все, пока они сидели за бульоном. К своему удовольствию и немалому удивлению, он обнаружил, что, рассказывая, чувствует себя вполне в своей тарелке. Попробуй неловкий юноша, спотыкавшийся о кабели и опоры на крышах вагонов, рассказать такую историю два-три месяца тому назад, у него просто ничего не вышло бы. А теперь? Поглядите-ка на Воама и Трууза, как они уши развесили. И Шэм строил свой рассказ так, что у двоих его слушателей то и дело вырывались разные ахи и вздохи, а глаза поминутно лезли на лоб.

— …Так вот, — говорил он, — добрался я уже почти до самого вороньего гнезда, — капитан внизу вопит, как зарезанная, — вдруг вижу: летит прямо на меня птица, а клюв у нее острый, как бритва. И целит она мне этим клювом прямо в глаз. Тут, откуда ни возьмись, моя Дэйби, вцепляется в нее, и они начинают бороться… — и ни на твердой земле, ни в рельсоморье с его глубинами, ни в одном из двух небес не было силы, способной заставить Шэма признаться, хотя бы самому себе, что птица вовсе не спускалась так низко, а больше походила на точку в небе у него над головой, и что Дэйби не сражалась с ней не на жизнь, а на смерть, а, скорее всего, просто нацелилась на ту же мошку, что и она, так что их схватка была всего лишь мгновенным столкновением.

Но Воаму и Труузу нравилось. Кроме того, кое-какие события он пересказывал не приукрашивая. Например, извержение из земли полчища кротовых крыс; или про муравьиных львов, которые однажды глодали свою добычу прямо на виду их поезда; или про окрестности Боллона.

Он говорил, а Воам и Трууз ели; он говорил, а в небе уже встала яркая луна, и рельсы отвечали ей холодным блеском; он говорил, а вокруг дома шуршала и копошилась обычная ночная жизнь остова Стреггей. Его язык продолжал болтать, а мысли свободно витали вокруг Манихики в центре его мира. О том, что он видел на экране ординатора, он умолчал.

— Теперь ты настоящий мужчина, — сказал Трууз. — Можно тебе и с нами. Мы все трое взрослые. — При этих словах Трууза кузены горделиво переглянулись. — Будем поступать, как взрослые. Пойдем в паб.

И, хотя порой кузены выводили его из терпения, в тот вечер Шэм прямо-таки раздувался от гордости, шагая рядом с ними по крутым улицам Стреггея и поддевая время от времени носком ботинка какой-нибудь камень, который, прогрохотав по мостовым, утихал навеки где-нибудь в отдалении, возможно, даже в самом рельсоморье. Его отличное настроение почти не омрачил даже тот факт, что они пришли не куда-нибудь, а в «Проворного долгоносика», капитанский паб, один из самых известных в городе. Где наверняка уже сидела капитан Напхи. И разглагольствовала о своей философии, желтой, как лимон.

Глава 20

Внутри было умеренно шумно. Одни увлеченно спорили. Другие сидели и внимали тирадам звезд вечера. Напхи была там, слушала — выступал представительный мускулистый мужчина под два метра ростом. Судя по его каденциям, выступление длилось долго.

— Это Ваджпас, — прошептал Трууз. — У него была новая встреча.

— …Тем временем, — продолжал гигант, — моя философия стремительно уносилась от меня за горизонт. Понимаете? Прихватив с собой мою ногу. — Да, у него и вправду не хватало одной ноги, отметил Шэм. Он подумал, что капитаны временами должны жалеть о том, что имеют лишь два типа конечностей, которые могут похитить у них объекты их страсти. То есть групп всего две: человек руки и человек ноги; вот были бы у людей еще хвосты, или цепкие щупальца, или пара крыльев, тогда шрамов, дающих поводы для философствований, стало бы несравненно больше. — Но мне уже не было страшно. Перетягивая себе культю, чтобы не потерять больше крови, я смеялся. И пустил в погоню за зверем дрезину. Мой курс был на надежду. Гладкие холмы — его след — все время опережали меня на несколько ярдов. За моей спиной команда, стоя на перевернутом поезде, молила меня вернуться.

Огромный горностай остановился, изготовился к нападению, и вдруг выскочил из земли и навис надо мной. Я мог бы схватить его за шерсть, протяни я руку. Но он ускользнул, и я смотрел, как он исчезает за горизонтом, все быстрее и быстрее разгоняясь под землей в движении плавном, как танец. Я уже не хотел его ловить, мне достаточно было держаться с ним рядом и радоваться тому, что он позволял мне это. Я весь отдался скорости.

Ага, вот в чем дело. Значит, его философия — скорость. Ускорение. Капитан Ваджпас теоретизировал по поводу покрытой мехом гибкой стремительной твари, чьи острые зубы упорно тянулись к нему, нацеленные, словно пики, на его личность. В этом он видел смысл. Даже когда тварь откусила ему ногу и понеслась с ней прочь, это тоже было как посыл, попытка установить коммуникацию. «Иди за мной! — словно бы говорил зверь. — Скорее!»

И Ваджпас бросился в погоню за своей философией, громадным горностаем. Ускорение стало самоцелью, и жизнь Ваджпаса переменилась с тех пор, как он стал пророком скорости. И т. д. и т. п.

— Скорость! — повторил Ваджпас. Раздались одобрительные шепоты.

В тавернах острова Стреггей, в книгах, которые зубрили на школьной скамье Шэм и его однокашники, в лекциях, — как публичных, так и частных, — капитаны размышляли о кровяных червях, о кротовых крысах, о королеве термитов или о сердитом кролике-рексе, о барсуке или о кроте, в особенности о большом кроте, неистовой мульдиварпе, ставшей для них способом познания непознаваемого — она обучала их смирению, просвещала, становилась объектом одержимости, причиной их современности, ностальгии или чего угодно. Однако наряду с серьезными рассказами о труде кротобоев и способах добычи мяса в этих книгах было немало просто охотничьих баек.

В пабах и кафе, барах и клубах Стреггея много болтали, к примеру, о «зайцах» — рассказывали о том, как члены Братства Гобоев Рельсоморья пробрались на поезд и спрятались в трюме. Об иных берегах. О воображаемых землях за краем света. О поездах-призраках, о кровавых червях такой величины, что они могли, вырвавшись из-под земли, обвиться вокруг состава и утянуть его за собой вниз, в глубины рельсоморья, о таинственных поездах, брошенных командой и поскрипывающих где-нибудь на дальних рельсах — на столах недоеденная пища, в вагонах все так, словно люди только что отлучились куда-то ненадолго. И ни души на борту; о чудищах, обитающих под рельсами в уединенных и страшных местах, — сиренах, силлерах, рельсовых капканщиках и пылевых кракенах. Но все равно главной изюминкой этих посиделок с разговорами были и оставались философии.

Остров Стреггей лежит на западной оконечности архипелага Салайго Месс. Он славен своими охотниками, кротовьим жиром, косторезным промыслом и философиями. Труды местных философов — краеугольный камень интеллектуальной жизни всего архипелага.

Шэм никогда еще не слышал, чтобы капитан Напхи говорила об избранной ей жертве публично. И вот она встала. Сделала глоток. Прокашлялась. В комнате стало тихо.

«Но ведь ничего же не было», — подумал Шэм. «Мидас» и близко не подходил к ее большому кроту, который не-желтый. Так о чем же тут рассказывать? По традиции любой капитан с философией докладывал о ней после каждого своего путешествия, но до сих пор Шэм никогда не задавался вопросом о том, что же они говорят, не случись объекту их мечтаний появиться у них на пути. «А ведь это, — подумал он снова, — происходит, должно быть, сплошь и рядом». Что же она, скажет сейчас: «Извините, но мне нечего вам рассказать», и сядет?

Ох, вряд ли.

— В прошлый раз, когда я говорила с вами, — начала Напхи, — моя философия ускользнула от меня. Бросила меня дрейфовать в рельсоморье, без топлива и карты, не оставив по себе ничего, кроме облаков пыли и земляных холмов, уходивших грядой к горизонту, словно в насмешку. Я провожала его взглядом.

— Насмешник, — раздалось на всю комнату.

— Вы знаете, как философии осторожны, — сказала Напхи. — Как неуловимы их значения. Они не любят, когда их разбирают по косточкам. И вот настало торжество абсурда. Я скрипела неведомо куда, зная, что сливочношерстный зверь опять избежал моего гарпуна и продолжает свой темный путь под землей, противясь пристальному прочтению и разгадке своей тайны. В бешенстве я во всеуслышание закричала, что настанет день, когда я подвергну его острой и кровавой интерпретации.

— Выйдя в последний раз из порта, мы, то есть «Мидас», взяли курс на юг. Насмешник наверняка был где-то рядом. Но прежде мы увидели другое животное, оно буквально бросилось нам под колеса. И ничего больше. Тишина. Все поезда, какие только попадались нам навстречу, я спрашивала о нем, но Насмешник не давал о себе знать, и в его молчании чувствовалась угроза. В его отсутствии — присутствие. Недостаток крота в природе компенсировался его избытком в моих мыслях, и он ночь за ночью прокладывал ходы в глубинах не только рельсоморья, но и моего разума. Так что теперь я знаю о нем больше, чем когда-либо прежде. Он был страшно далек и одновременно магически близок.

«Ах, — подумал Шэм. — Умница». Трууз был в восторге. Воам — заинтригован. Шэм был сбит с толку, поражен и раздражен в одно и то же время.

— Вы давно этого ждали? — шепнул Воам сидевшей рядом с ним женщине.

— Я хожу на все хорошие философии, — ответила она. — Капитан Ганн и Хорек Неотмщения; Дзорбал и Кротовые Крысы Многая Знания; и Напхи, разумеется. Напхи и Насмешник, Крот Многозначности.

— И в чем ее философия? — спросил Шэм.

— А ты что, не слушал? Насмешник означает все.

Шэм слушал рассказы капитана о ее встречах и не-встречах с добычей, которую она преследовала годами и которая символизировала все, что только может представить человек.

— Это землеройное означающее пожрало и переварило мою плоть и кровь, — заключила Напхи и помахала своей загадочно-прекрасной механической рукой. — Это был вызов мне — смогу ли я съесть и переварить его самого.

И тут Напхи посмотрела прямо на Шэма. Заглянула ему в самые глаза. И на долю секунды запнулась. Совсем чуть-чуть, никто, кроме него, не заметил. А он вспыхнул, пригладил свои вечно взъерошенные волосы и отвел взгляд.

«Я знаю, чего я хочу теперь, — подумал он. — Я хочу попасть на Манихики, даже если это не нравится капитану. Те мальчик и девочка имеют право знать».

Он снова посмотрел на Напхи и представил, как она мчится, проскакивая стрелки, петляя запутанными путями, нагоняя свою добычу, зубастого гиганта Насмешника.

И подумал: «А что она, интересно, будет делать, когда поймает его?»

Глава 21

Человека тянет повествовать с тех самых пор, когда он впервые ударил камнем о камень и задумался об огне. И его повесть будет длиться до тех пор, пока сам человек не исчезнет с лица земли; пока одна за другой, как лампочки, не погаснут в небе звезды.

Иные из человеческих историй — это рассказы о том, как рассказываются истории. Странное занятие. Избыточно многословное, в нем можно потеряться, как в картине, на которой изображена ее уменьшенная копия, а на той еще копия, и еще, и еще, до бесконечности. У этого феномена даже есть красивое иностранное название: мизенабимия.

Мы только что рассказали историю об истории. Перескажите ее себе снова, и появится история истории об истории, а вы, сами не заметив как, окажетесь на пути к этой самой абимии. То есть к бездне.

В первые дни на Стреггее Шэму часто приходилось рассказывать истории, и многие из них были историями об историях.

Глава 22

Странно, когда твой день не размечен ритмом колес. Странно, когда ноги не пружинят сами собой в коленях в такт качке, ловя равновесие. Фремло никого не лечил на суше, поэтому Шэму надо было лишь подмести у него в доме, прибраться, сбегать иногда с поручением, изредка ответить на телефонный звонок, после чего он мог тихонько смыться, не дожидаясь разрешения, но и не встречая явного сопротивления. И тогда мимо ломовых лошадей с телегами, мимо редких электрических авто, которые, отчаянно сигналя, медленно ползли по запруженным людьми и животными улицам, он на самокате летел на встречу с другими стреггейскими подмастерьями, так же, как он, урвавшими пару свободных часов из мест, где они трудились помощниками поваров и клерками, носильщиками и дубильщиками, электриками и художниками и разными другими учениками.

Среди них оказалось немало тех, с кем он был знаком еще по школе, но кто даже не разговаривал с ним тогда. Большую часть жизни он провел с ними бок о бок, за одной или за соседними партами, но знал о них теперь куда меньше, чем о своих товарищах по поезду. Сам он не сильно изменился со школы. Но он стал путешественником — побывал в рейсе и вернулся; а значит, ему было что рассказать. Тимону, Шикасте и Бурбо он рассказывал о кротовых крысах и большом южном кротуроде. И они слушали, развесив уши, несмотря на то что теперь, когда его аудиторией были уже не доброжелательные и восторженные кузены, а другие люди, его манера говорить стала более прерывистой и спотыкливой. Ободренный вниманием слушателей, Шэм даже познакомил их со своей мышью. С этого все и началось.

Временной бандой они носились по крышам стреггейской промзоны, разбивали стекла в окнах заброшенных помещений и пробирались внутрь, где болтали, задирались и флиртовали, а любопытная Дэйби кружила над их головами, петляя в лесу из паровых и дымовых труб. Они наблюдали за привозом на многолюдных рынках в преуспевающей части города, в других местах забирались в здания прекративших свое существование складов и устраивали биваки в остывших котлах неиспользуемых бойлерных.

Иногда они обсуждали утиль.

На Стреггее не было знаменитых сальважиров. Разумеется, эти любители покопаться в земле и извлечь из нее всякие причудливые секреты были везде, но в то же время нигде. Разнообразные коллективные названия, которые они придумывали своей профессии, отражали именно этот факт: они были и Распыленный Коллеж, и Рассеянное Братство, и Антиместо, и Вселенские Копатели.

Однако Стреггей при своих небольших размерах вовсе не был тихой заводью. Остров поставлял рельсоморью непропорционально большой — опять же, относительно его размеров, — объем кротятины и философий. Исследователям и апдайверам он был известен благодаря Каменноликим — огромным каменным головам, которые словно венчали остров, глядя в рельсоморье с вершин необитаемого, непригодного для дыхания нагорья. (Шэм бывал на обзорных станциях рядом с транзитной зоной, откуда через специальные перископы, составленные из линз и зеркал, смотрел на мощные каменные главы, что таращили глаза на вершинах скал.) Так что и сальважиры время от времени посещали Стреггей, хотя, конечно, далеко не в первую очередь. Шэм не раз видел их поезда, входящие в гавань.

Поезда у них были наособицу. Заплатанные. Мощные локомотивы со страшными стрелочниками по бокам, плакированные вагоны, ощетинившиеся разными чудными принадлежностями сальважирского ремесла. Буры, крюки, подъемные краны, щупы всяких непривычных родов и видов, предназначенные для сортировки и извлечения на поверхность барахла, которое люди выбрасывали тысячелетиями, загромоздив им все рельсоморье. Куски утиля, приспособленные в качестве инструмента и ставшие частью поездной оснастки. А на верхних палубах сами сальважиры, одеты так, что ни с кем не перепутаешь: пояса с креплениями под инструменты и патронташи, под ними растрескавшаяся, пятнистая кожа, а на ней лоскутки тканей, пластиковые перья, разная цветная дребедень, неведомо как уцелевшая в земле, извлеченная и приспособленная для украшения. Шлемы сложных конструкций.

Первыми на борт поднимались городские начальники, и начиналась торговля за приглянувшийся утиль. За ними следовала отборная клиентура, стреггейские богачи. Под конец, если сальважиры бывали милостиво настроены и никуда особенно не спешили, они устраивали распродажу.

Утиль, как древний, так и приспособленный для современного использования, раскладывался на прилавках, которые расставляли на набережной согласно присутствующим таксономиям. Изрытые оспинами времени, окисленные механизмы из Века Тяжелого Металла; осколки Пластозоя; распечатки на тонкой резине и экранах древних ординаторов из Эры Компьютации: отборный утиль, невообразимо древний. Ну, и другие вещички, не столь интересные: выброшенные или потерянные лет сто назад, а может быть, и вчера — ньютиль.

Иногда среди этого изобилия отводили прилавок- другой для утиля третьей категории. Например, физически непослушных опилок или стружек, которые вели себя так, как никакие стружки вести себя не могут. Шэм видел два таких объекта — а может, три? Трискель Стругацки, так называл его сальважир, размахивая им во все стороны. Три равноудаленных друг от друга черных прута образовывали нечто вроде рогатки. Сальважир взял один прут рукой и потянул вверх, другие два тут же подскочили и заняли место над ним, а между ними, там, где прутья должны были соприкасаться, было пусто. Их можно было трясти, вообще делать с ними что угодно, — они не соприкасались, но и не разлетались в стороны, сохраняя все время одну и ту же форму.

Эта и другие подобные штуковины носили имя высотного утиля. Их изготовили не только невообразимо давно, но еще и несказанно далеко, за пределами самых дальних слоев земной атмосферы. Эти крошки со стола Вселенной привозили и бросали в рельсоморье визитеры из иных миров, частые гости здесь в те давно минувшие времена, когда планета еще служила оживленным перевалочным пунктом в космических путешествиях между галактиками, которые оставили по себе память в виде заселенного чудовищами неба. Планета превратилась тогда в свалку. Инопланетяне, спеша из одних неведомых пределов в другие, столь же неведомые и отдаленные, избрали Землю выгребной ямой, у которой останавливались, чтобы облегчить свои корабли, избавившись от мусора и отходов.

Мысль о том, чтобы покинуть дом, отправиться к утильным рифам и начать лопатой, кайлом, ситом и взрывчаткой прокладывать себе путь к залежам древнего барахла, заставляла сердце Шэма биться чаще. Но что потом? У него возникали вопросы. К примеру, куда затем попадает утиль? Что происходит с находками? Кто ими пользуется и для чего, купив или выменяв их у кого-то?

И, наконец, последняя мысль — болезненная и неотвязная, она давалась ему труднее остальных и преследовала его неотступно: почему каждый раз, думая об утиле, он сначала испытывал вдохновение, а к концу чувствовал себя опустошенным?

Глава 23

На восточной оконечности Стреггея, сразу за городом, в бухте, битком набитой рельсами, лежал потерпевший крушение поезд. Он не дошел до берега всего несколько сотен ярдов: плохой капитан, пьяная команда, неадекватные стрелочники — все вместе привело к тому, что поезд потерял управление и перевернулся. Так и ржавели там с тех пор локомотив и вагон, слишком покореженные для ремонта, слишком новые даже для ньютиля. Останки зарастали мхом, покрывались хлопьями ржавчины, в них вили гнезда птицы, которые возмущенно каркали теперь при виде Дэйби, кружившей над их домом.

Тимон, Шикаста и Шэм сидели на пустом галечном пляже. Они выбрали себе место рядом с горловиной, откуда в рельсоморье стекал поток — рельсорека: плавный изгиб колеи, соединявшей глубины острова с морем. Они развлекались, швыряя камни в старый локомотив. Тимон и Шикаста болтали. Шэм, по-прежнему не привыкнув к их компании, наблюдал за животными, населявшими полосу мелкой прибрежной почвы. Меркаты, подземные ежи, крошечные мульдиварпы. Шикаста, все такая же бойкая и деловая, как в школе, но теперь почему-то замечавшая Шэма, смотрела на него до тех пор, пока он не залился краской.

— Значит, будешь доктором на кротобое, а, Шэм? — сказал Тимон. Шэм пожал плечами. — Со временем станешь, как твой босс? То есть никто не будет знать, кто ты — женщина или мужчина?

— Заткнись, — сказал Шэм неловко. — Фремло есть Фремло.

— А я думал, ты в сальважиры пойдешь, — сказал Тимон.

— Кстати, — перебила Шикаста, — хотите взглянуть на клевую вещичку? Он прав, утиль — единственное, что способно вывести тебя из спячки. Вот я и решила показать тебе кое-что. — И она выудила из сумки предмет, отдаленно напоминавший пульт дистанционного управления стрелками. Он был из черного материала — не то пластика, не то керамики, — своеобразной формы. На нем мерцали огоньки. Какие-то фрагменты выскакивали из него и прятались опять, без всякой видимой причины и смысла. Внутри у него что-то жужжало и гудело, как рой растревоженных мух.

Шэм вытаращил глаза.

— Это ж утиль, — ахнул он.

— Он самый, — с гордостью ответила Шикаста. и достала коробку каких-то штучек размером с виноградину, соединенных с непонятным предметом.

— Это высотный утиль, — сказал Шэм. Мусор из другого мира. — Где ты его достала?

— У одной чувихи с поезда. — Шикаста, как и Шэм, работала на рельсах — ходила на транспортнике. — Та выменяла его у кого-то еще, тот еще, и еще, и так дальше, до самого Манихики. Вот, дала мне попробовать.

— О, Великий Огм, — сказал Тимон. — Да ты его банально сперла.

Шикаста возмущенно выпрямилась.

— Позаимствовать еще не значит украсть, — сказала она и добавила: — Я просто хотела показать его вам. Можешь подозвать сюда свою мышь?

— Зачем? — не понял Шэм.

— Я ей ничего плохого не сделаю, — сказала Шикаста. И взяла из коробки виноградину. На одном ее конце была клипса.

Шэм пристально смотрел на Дэйби, кружившую в воздухе. В глубине его памяти копошились обрывки слышанных им россказней о неких свойствах отдельных предметов, находимых в определенных слоях определенного утиля. Постепенно созревала идея.

Он подманил Дэйби узкой полоской вяленого мяса.

— Смотри только, не обижай мою мышку, — сказал он.

— Это не она твоя мышка, — сказала Шикаста, — а ты — ее мальчик. — И она замкнула клипсу на правой лапке Дэйби. Та с яростным чириканьем взвилась в воздух, описав попутно руку девушки, на что та отреагировала возгласом отвращения.

Дэйби взмывала в небо свечкой, закладывала мертвые петли, штопором ныряла вниз, извивалась в тщетных попытках стряхнуть с себя штучку. Шикаста отряхивала с рукава мышиную мочу.

— Порядок, — сказала она.

Ее коробочка засвистела и заворковала. Потом защелкала стаккато в такт воздушной акробатике Дэйби. Экран залился синим электрическим туманом, в нем возникла точка — судя по ее трепыханиям, она изображала летящую Дэйби. Мышь удалялась — щелчки затихали; приближалась — делались громче.

— Это что?.. — начал Шэм.

— Именно, — закончила за него Шикаста. — Обнаружитель. Он знает, откуда исходит сигнал.

— Как он работает? На каком расстоянии?

— Это же утиль, так? — сказала Шикаста. — Никто не знает.

Когда Дэйби устремилась к ним, все трое пригнулись. С разворотом мыши приемник заверещал и завыл.

— Где ты — вернее, где твоя приятельница взяла такой? — спросил Шэм.

— На Манихики. Где еще весь лучший утиль? Там теперь открыли новый рынок, называется Скабблинг Стрит Маркет. — Экзотическое название она выговаривала неспешно, точно заклинание, явно наслаждаясь каждым звуком. — Вообще-то эти штуки полезные. К примеру, кто-нибудь спер у тебя какую-нибудь вещь, и если на ней была вот такая клипса, ты сможешь пойти за ней следом. Так что они не дешевые.

— Или если ты всю жизнь гоняешься за чем-то… — медленно проговорил Шэм. и это что-то время от времени подпускает тебя поближе, дает на себя взглянуть. А потом снова ускользает.

— Ты ведь такого раньше не видел, правда? — спросила Шикаста, улыбаясь. — Я знала, что тебе понравится.

«Если ты всю жизнь гоняешься за добычей, которая для тебя все, то разве ты не отдашь чего угодно за такую штуку? — думал Шэм. — Да ты из кожи выскочишь, лишь бы раздобыть такую вещь, верно?» — заключил он.

«И пойдешь за ней даже на Манихики».

Глава 24

— Капитан Напхи?

Если она удивилась, увидев Шэма, то ничем этого не выдала. Ведь могло же так быть, подумал он, чтобы он забрел в ее любимое кафе случайно. А не разыскивал коллег по «Мидасу» и не расспрашивал у них, где, по их мнению, ее можно найти.

Она читала за угловым столиком журнал, в руке у нее была ручка. Сесть она его не пригласила, но прочь тоже не прогнала. Просто сидела и смотрела на него в упор, так долго, что он совсем разнервничался.

— Суурап, — сказала она, наконец. — Помощник доктора.

Откинувшись на спинку стула, она положила перед собой на стол обе ладони: одну тихо, другую со стуком.

— Я искренне надеюсь, Суурап, — продолжала она, — что ты здесь не для того, чтобы…

— Нет! — выдавил он. — Нет. Я из-за другого. Вообще-то у меня тут кое-что как бы есть, и я как бы хотел это кое-что вам как бы показать. — Под его рубашкой заворочалась Дэйби. Он помог ей вылезти.

— Твоего зверька я видела, — сказала капитан. Шэм протянул ей лапку Дэйби, на которой точкой на палочке все еще сидел непонятный механизм.

После той демонстрации Шикаста сильно испугалась, когда ей не удалось подманить Дэйби и снять передатчик у нее с лапки. Сколько она ни размахивала руками, мышь ее, естественно, игнорировала.

— Я не могу получить эту штуку обратно! — воскликнула она. И тут Шэма осенило.

Он подманил к себе мышь, а когда та стала приближаться, незаметно сменил сигнал «иди сюда» на другой, «уходи», и Дэйби, описав в воздухе круг, опять улетела. Шэм, глядя на Шикасту, пожал плечами и виновато поднял брови.

— Не хочет, — сказал он.

— Твое счастье, если никто не заметит, что этих штук стало на одну меньше, — сказала Шикаста холодно: нежданное дружелюбие, которое она проявляла в последние пару дней, как рукой сняло. — Иначе я в беде! — Шэм угрюмо кивнул: как будто он просил ее воровать эту штуку. — Когда твоя летучая крыса вернется, ты снимешь это с ее ноги и вернешь мне, понял?

В тот же вечер, убедившись, что Шикасты нет поблизости, он свистом подманил к себе Дэйби. Мышь спустилась ему прямо в руки, и он осмотрел устройство на ее лапке. Шепотом прося у нее прощения, затянул клипсу потуже. Теперь иначе как металлическими кусачками ее было не снять. И вот он робко протягивал капитану этот приемник, или передатчик, или приемодатчик, короче, какой-то технический орган чувств, а мышь ерзала у него на ладони.

— Это нашла одна моя приятельница, — сказал он. — Она показала мне, как это работает. У нее есть такая… э-э… коробочка… и вот она… э-э… показывает, где эта штука. — Лицо Напхи по-прежнему ничего не выражало. И Шэм ринулся вперед. Как крот упорно роет тоннель через мерзлую землю, так он настойчиво преодолевал словами ледяное молчание Напхи.

— Я подумал, что вам это может быть интересно. — Он пустился в подробное и несколько преувеличенное описание работы неведомого устройства. — После того, что я услышал — я ведь был тогда в пабе, капитан. Для меня было большой честью служить под вашим началом, и я подумал, что, может быть, вы не откажетесь еще раз взять меня в вашу команду. — Отлично. Пусть считает его лизоблюдом, и честолюбцем заодно. — В общем, я подумал, что эта штука… что она может… ну, это… помочь.

Капитан дернула Дэйби за лапку так резко, что мышь возмущенно взвизгнула, а Шэм болезненно сморщился. Вид у Напхи был сосредоточенный. И дышала она чаще, чем пару минут назад.

— А твоя знакомая не сказала тебе, — спросила она, — где можно приобрести подобный предмет?

— Сказала, капитан, — ответил Шэм. — Место называется Скабблинг Стрит Маркет. Это на… — Он замялся, но что поделаешь — где еще продают первоклассный утиль? — На Манихики.

Тут она на него, конечно, посмотрела.

— Манихики, — сказала она. Призрак сардонической улыбки на миг коснулся ее губ. — И ты, по доброте душевной, принес мне это. — Призрачное явление продолжалось. Уголок рта подергивался. — Какая предприимчивость. Какая предприимчивость с твоей стороны.

— Ты прав, Суурап, это действительно может быть полезно, — сказала она, наконец. Он сглотнул. — Это шанс, — продолжила она, — который не следует упускать. — И она уставилась в пространство. Шэм представил поезд ее мечты, с грохотом несущийся по рельсовой равнине.

— В общем, — продолжал он осторожно, — я подумал, что вы, наверное, захотите узнать, что эти вещи продаются на Манихики. И если вы пойдете туда, то, может быть…

— Как ты меня разыскал, Шэм ап Суурап?

— Просто слышал, что вы здесь бываете, — сказал он. «А что, если у нее тут назначена встреча?» — подумал он. Вдруг он мешает? — Кто-то говорил, что…

— Что я здесь кое с кем встречаюсь? — сказала она, и в ту же секунду кто-то произнес за спиной Шэма: «Капитан Напхи».

Он обернулся и увидел — нет, не тайного возлюбленного, которого он себе уже представил. Он увидел Ункуса Стоуна.

Глава 25

Обменявшись со старшим коллегой горячими приветствиями, Шэм, еще не сняв руку с его плеча, заметил, что Ункус сильно хромает. И стоит, опираясь на две палки.

— Как ты сюда попал? — спросил Шэм.

— Выздоровел, — ответил Стоун. Он улыбнулся, но не так, как прежде. — Попросился на курьерский, который шел на Стреггей. Меня и подвезли, с почтой. Хромой или не хромой, опытный рельсоход на любом поезде кстати.

— Здравствуй, Стоун, — сказала Напхи.

— Капитан Напхи.

Пауза мучительно затягивалась.

— Я пойду, капитан? — сказал Шэм. «Но я же только начал! — подумал он. — Я заинтересовал тебя своей находкой! Мы уже почти договорились! Еще чуть-чуть, и мы бы куда-нибудь поехали!»

— Что ты хочешь рассказать мне, Стоун? — спросила капитан.

— Слухи, — ответил Стоун. Встретив взгляд Шэма, он показал глазами на дверь и чуть заметно наклонил голову.

Шэм все понял. Уныло повернувшись, он побрел к двери. По пути он пытался строить планы. Но тут что-то заскрежетало у него за спиной, и капитан Напхи окликнула его по имени. У стола стоял третий стул.

— Ну, раз слухи, — сказала она, — то с моей стороны было бы глупо полагать, что найдется хотя бы один рельсоход, который их вскоре не услышит. — И она показала на стул своим деревянно-железно-костяным пальцем. — А я не такая вредная, — добавила она, — чтобы заставлять его, или ее, изнывать от любопытства дольше, чем нужно. — Сердце Шэма сильно забилось, он поклонился, прошептал «спасибо» и сел. — Итак. Я благодарю вас за намерение передать мне то, что вы собираетесь мне передать, мистер Стоун.

— Ага, — сказал Стоун. Откашлялся. — За нами следят, — сказал он.

— Следят, — повторила Напхи.

— Верно. Точнее, за вами. Или, может, уже не следят, но следили. Знаете, капитан, я долго пролежал в койке там, в этом Боллоне. Потом, наконец, поднялся. — Он поерзал. — Ну, и стал помогать, то тут, то там. Познакомился с медсестрами. Еще кое с кем. Все привыкли, что я там ковыляю потихоньку. А я начал помаленьку разбираться в тамошних ходах-выходах, и…

— Прошу вас, — перебила его Напхи, — ускорить движение вашего состава к цели.

— Так вот, один продавец фруктов, с которым я там познакомился, спросил меня как-то, кто, мол, мои друзья. — Стоун едва не заикался, тараторя. — Говорит, есть, мол, люди, которые интересуются, что со мной стряслось. С нами. Вынюхивают. Говорят, от кого-то что-то слышали, — одна женщина слышала, будто мы нашли… — Тут он покачал головой и пожал плечами.

Шэм судорожно сглотнул и тоже пожал плечами. «Я ничего не знаю!» — чуть не выкрикнул он вслух.

— Спрашивали про наш маршрут. Про ту развалину. Про команду. Про вас спрашивали, капитан. Сначала я подумал, что это все так, ерунда.

— Но… — продолжила Напхи.

— Но. В общем, сел я на тот поезд, на почтовый, значит, а через пару дней смотрю — за нами другой состав, маленький. Далеко, в нескольких милях. Хороший локомотив, один вагон, на чем он ехал, я не знаю, но дыма от него почти не было. В общем, качество по высшему разряду. Уж я-то хорошую машину отличу с первого взгляда, а тот несся как бешеный. И все равно все время оставался позади. Слишком долго не мог нагнать. Но даже тогда я еще ничего такого не подумал. Да и поезд все-таки скрылся. Только потом я его снова увидел. И не одного. Мы были на голой равнине. Ни холмов, ни деревьев, вообще ничего. Негде спрятаться. И тут я увидел его, а за ним другой. Тот шел еще дальше.

— И оба шли за тобой, — сказала капитан. — Предположим, что так оно и было, но какой им от этого прок? Они ведь знали, куда ты едешь, не так ли?

— Они знали, куда я сказал, что еду, капитан. И я правда туда ехал. Но, может, они решили, что я еду совсем не туда. Может, они подумали, что у нас есть план.

— Спасибо тебе, Ункус Стоун, — сказала, наконец, капитан. Кивнула. — Так-так. Ну, что бы себе ни думали наши подозрительные хвосты, они будут разочарованы. В конце концов, никаких секретов, способных заинтересовать их, у меня нет. Однако. — Напхи выпрямила спину и шмыгнула носом. — Вокруг нас заклубились слухи. Слухи и ложь. А это значит, что нашим тайным провожатым, кто бы они ни были, не составит труда выследить нас вновь, как только мы куда-нибудь соберемся. А я собираюсь, и в ближайшее время. Хотите пойти со мной?

— Снова в рейс, капитан? — переспросил Стоун. — Большая честь для меня. — Он сглотнул. С его нынешними ногами Стоуна уже не взяли бы на первый попавшийся поезд. Напхи шла ему навстречу, чего многие капитаны на ее месте не сделали бы. — Значит, снова на юг? — переспросил Стоун. — Охотиться на тамошних великанов?

— Разумеется. Ведь это наша работа. Но, возможно, новая поездка окажется длинной, длиннее, чем обычно. Неизвестно, куда она нас заведет и каким маршрутом.

Но Шэм, проследив, как она смотрит на лапку Дэйби, почему-то догадался, куда именно будет лежать их путь. По крайней мере, сначала. От волнения сердце в его груди забухало. Под ребрами защекотало, как если бы туда пробралась Дэйби и начала махать крыльями.

Глава 26

«Были?..»

Ведение бортового журнала — дело необходимое. Хороший офицер не отлынивает от выполнения этой задачи; напротив, любой подобный документ, будь он набран на цифровой машине, написан на тонкой бумаге от руки или сплетен из шнурков, перевязанных условными узелками, как это принято у народов северного рельсоморья, рассматривается им как продолжение собственной памяти. Подробное описание того, что уже сделано, и того, что еще предстоит, помогает сосредоточиться на причинах и следствиях.

Увы, ведением бортового журнала порой пренебрегают. Многие с удовольствием описывают в них встречи с огромными хищниками или добычей, пересказывают драматические эпизоды погони за кротом и откровения, явленные в процессе охоты. И совсем другое дело, когда много дней подряд ничего не происходит, когда поезд идет и идет себе по рельсам, а команда только и делает, что драит палубу, а за бортом нет ничего примечательного, только рельсы, да шпалы, да стрелки, да переходы пути, и поезд никуда не прибывает. В такие дни офицер, отвечающий за бортовой журнал, нередко делает ошибки, а то и вовсе не открывает его. Вот тогда, после многих дней бессобытийности, и появляются записи вроде «Были?..»

И все же иногда не только недостаток внимания порождает неуверенность. И даже сомнение. «Мидас» снова готов пуститься в путь. По маршруту, отличному от того, который был предопределен для него изначально. А все из-за хитроумного и крайне своевременного вмешательства Шэма.

Ему самому трудно поверить, что причина столь значительного отклонения в нем. Он так напуган собственной хитростью, что даже не понимает, как все вышло. Не понимает, как это он едет теперь туда, куда хотел.

Глава 27

Снова в пути, снова в море. Снова качается с пятки на носок команда «Мидаса». И скоро дает о себе знать памятное предостережение Ункуса Стоуна. Шэм только диву дается, как его радует, что палуба скользит у него из-под ног, когда состав гремит и заваливается набок на поворотах. Дэйби весело кувыркается в воздухе, распугивая чаек.

Капитан набрала прежнюю команду почти целиком. Несмотря на ее неразговорчивость, рассеянность и склонность к размышлениям — обычные недостатки любого капитана, преследующего философию, — люди ей верили. И потому на борту снова были Фремло и Вуринам, Шоссандер и Набби, и Бенайтли — блондинисто-небритый и по-прежнему молчаливый, он, однако, так хлопнул Шэма по плечу в порыве внезапного дружелюбия, что тот растянулся на палубе. С Шэмом все обращались как раньше, — дразнили, посмеивались, отпускали грубоватые шутки, но уже не раздражались, как бывало, когда он хмыкал и мямлил, не зная, что сказать в ответ.

Травля зверей тоже, естественно, не прекратилась. Линд и Яшкан лыбились, глядя на Шэма и делая ставки на кровавый исход жестоких поединков между крысятами, мышами, миниатюрными бандикутами, птицами и бойцовыми насекомыми. Шэм даже не подходил к импровизированным аренам. Стоило ему только завидеть натянутые поперек палубы канаты, как он начинал баловать, ласкать и осыпать всяческими знаками внимания свою удивленную, но чрезвычайно довольную мышь. А еще он заметил, что Вуринам, наблюдая их проявления взаимной дружеской нежности, уже не спешил к аренам, как прежде.

На границе с верхним небом вдруг показался рокочущий биплан, и заинтригованная Дэйби тут же взмыла вверх, поглядеть, что это. Крохотный источник сигнала на ее ножке в очередной раз привлек внимание Шэма. Как легко оказалось не возвращать его Шикасте.

Аэроплан, жужжа, двигался на запад. Возможно, он был с Морнингтона, острова модников-авиаторов. Или транспорт богатой команды откуда-нибудь с Салайго Месс. Сложное техническое обслуживание и топливо были доступны не на всех островах рельсоморья, да и длинные прямые взлетных полос тоже на каждом не построишь — везде одни горы да скалы, — а потому воздушные путешествия оставались удовольствием дорогим и редким. Шэм с сожалением взглянул на летательный аппарат, задаваясь вопросом, что, интересно, видит его команда.

Они отошли от Стреггея уже на несколько дней пути, поезд бодро катил по лесам, переваливал через некрутые холмы. Пейзаж был необычный. Рельсы шли мимо рек и озер, а то и прямо через них, опираясь на свайные платформы.

— Куда мы направляемся, капитан? — не раз в присутствии Шэма спрашивали офицеры, в общем-то, нахально, но при данных обстоятельствах вполне оправданно. Ведь они шли прямо на запад, а не на юг, и не на юго-запад, и не на юго-юго-запад, и даже не на запад-юго-запад, что еще хоть как-то бы походило на охоту на кротов.

— Заберем сначала кое-какое оборудование, — отвечала им капитан.

У Шэма были обязанности в захламленной хирургической Фремло, но оставалось время и на исследования, которые он проводил, прячась в разных уютных местечках. Иной раз в таких, куда можно было залезть лишь ползком. Например, в секциях трюмов. Он забирался в огромный буфет в вагоне-кладовой, и там, приложив глаз к щели между небрежно подогнанными досками обшивки, созерцал фрагмент неба в обрамлении древесных слоев.

Они шли необычными мостами, которые иногда много ярдов подряд петляли над пропастью или обрывом, проезжали мимо крошечных островков, глядевших из непрерывного рельсового моря, и лишь время от времени делали небольшие остановки, чтобы пополнить запасы провизии да потренировать ноги на твердой земле.

— Доброе утро, Жед.

Шэм не случайно мешкал. Он еще пары слов не сказал с этой гарпунершей. Он как раз массировал своей мыши крылышки у мостика капитана, проверяя, как сросся перелом, когда Жед подошла к ограждению на крыше заднего вагона и, свесившись через него, стала пристально смотреть вниз, на рельсы.

Она была странной. Высокая и мускулистая, как солдат, родом откуда-то из Южного Камми Хамми. Все еще носила, точно напоказ, кожаную одежду, характерную для тех далеких воинственных островов, где поезда, как говорили, бегали на моторах с часовым механизмом.

— Доброе утро, — сказал Шэм еще раз.

— Доброе ли? — отозвалась Жед. — Для кого? Я вот сомневаюсь. — И она продолжила изучать рельсы. Они шли вплотную к лесу: молодые деревца пробивались между плотно уложенными колеями, животные и птицы в пышном оперении кричали в ветвях над ними. Жед приложила к губам палец и указала куда-то наверх, за полог леса. Сквозь шелестящую суматоху листьев. В тревожное кружение чреватых дождем облаков. — Гляди. — И она показала на пути справа и слева.

Прошли секунды, заполненные лишь шепелявым чуккачучу колес, и Шэм сказал:

— Я не знаю, что я вижу.

— Рельсы чистые — так не должно быть, если здесь несколько дней никто не проезжал, — сказала она. — Вот что ты видишь. И звери движутся так, словно рядом кто-то есть.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что мы здесь не одни. — Тут она повернулась и посмотрела, наконец, Шэму в лицо. — Нас. Ждут. В засаде.

Шэм завертел головой, ища взглядом Стоуна.

— Ты не шутишь? — спросил он.

— Нет. Не шучу. Я даже не уверена. Но, по-моему, рядом кто-то есть.

Шэм вгляделся во тьму между деревьями, пролетавшими мимо — в их тени.

— Кто же это может быть? — прошептал он.

— Откуда я знаю, я же не телепат. Но я не первый день в море и знаю, как выглядят нормальные рельсы.

В ту ночь Шэм качался вместе с койкой в такт перестуку колес «Мидаса», а его подсознание переводило движение вагона в страшный сон. Он шел один, по рельсам, перескакивая со шпалы на шпалу; близость к почве заставляла его содрогаться и каменеть от страха. Почва кипела жизнью, она сочилась ею, и эта жизнь готова была забрать его собственную, дай он ей хоть полшанса. А позади него что-то двигалось, приближаясь.

Оно следило за ним из-за деревьев. Да, между стволами определенно что-то было. Он заспешил, но споткнулся, и в тот же миг позади него фыркнуло, шпалы под ним вздрогнули, и он увидел нечто — не то поезд, не то зверя, который цеплялся за рельсы лапами и скрежетал по ним колесами. Зверь хрюкнул. Это был он, гоблин рельсоморья, ангел железнодорожных путей.

Проснувшись, Шэм нисколько не удивился, обнаружив, что за окном еще темно. Несмотря на холод, он выполз на верхнюю палубу, не разбудив по пути никого из товарищей. В открытом море мигали то ли звезды, то ли огни, далеко-далеко от ближайшей суши.

— А вы когда-нибудь видели ангела? — спросил Шэм у доктора Фремло.

— Я видел, — отвечал Фремло голосом низким и высоким одновременно. — Или не видел. Как посмотреть. Насколько долгим должен быть беглый взгляд, чтобы называться «видел»? А ведь я езжу дольше всех на этом борту, знаешь? — Доктор отрывисто улыбнулся. — Послушай, что я тебе скажу, Шэм ап Суурап: это не секрет, просто об этом не принято говорить вслух. Быть поездным врачом куда интереснее, чем обычным сухопутным костоправом. Но в большинстве своем мы не такие уж хорошие доктора.

Мы не в курсе последних достижений медицинской науки. Узнаем о них лишь годы спустя. А держит нас в этой профессии то, что мы зачастую хотим думать не только о медицине. Вот почему твои столь разнообразные интересы нисколько меня не поражают. — Шэм молчал. — Только пойми меня правильно: с большей частью невзгод, которые могут постичь поездную бригаду, я справлюсь. Хотя доктор я, в лучшем случае, посредственный, зато рельсоход хоть куда. И я единственный человек на борту — включая, наверное, капитана, — который, да, видел-таки ангела.

Но если ты пришел ко мне в надежде услышать страшилку, то, боюсь, ты будешь разочарован. Это было давно, ангел был далеко, и видел я его всего мгновение. Они не невидимки, что бы о них ни болтали. Но движутся очень быстро. Причем такими путями и перепутьями, о самом существовании которых не ведомо никому, кроме них.

— А что вы видели? — настаивал Шэм.

— Мы были у берегов Колонии Кокос. Искали сокровища. — Фремло поднял бровь. — Скал там столько, настоящая путаница. Иные острые, как клыки. И вот мы заметили, что из-за скал что-то следит за нами. А потом услышали звук. Неподалеку, ярдах в двухстах, не больше, рельсы спутались, образовав сгусток, как нечесаные волосы образуют колтун, а сверху их прикрывал небольшой скальный грот, вроде тоннеля.

— Пути вели туда? — переспросил Шэм.

— Да, и там было темно. Тьма заполняла тоннель до самого входа. Тьма и что-то еще. И это что-то, издав ужасный трубный звук, вдруг выскочило наружу.

Шэм вздрогнул, когда что-то вцепилось в его плечо: это Дэйби упала с неба на свой привычный насест.

— Я бы не назвал это поездом, — продолжал Фремло. — Поезда, какими бы разнообразными они ни были, по сути своей одно: машины, созданные для того, чтобы возить нас. А та штука существовала не для нас — для самой себя. Она вырвалась из тоннеля, изрыгая серебряное пламя.

Думаешь, мы стали ждать, когда она подойдет ближе? Ничего подобного: мы показали ей хвост и ринулись назад, в изведанное рельсоморье. и хорошо еще, что она дала нам уйти. Отправилась, наверное, получать новые указания райского контролера.

По тону доктора Шэм не мог понять, верит он искренне или просто цитирует фольклор.

Над поездом нависла туча-невидимка. Все были угнетены и подавлены. Никто не говорил ни слова, но все, похоже, знали, что кто-то преследует их по пятам. И кто бы ни были эти преследователи — ангелы, голодные чудовища, пираты, мародеры или вымышленные существа, — все догадывались, что кротобой может стать их добычей.

Никто не ждал, что они вообще куда-то доедут. И когда в один прекрасный вечер на горизонте, среди приветливо колышущейся травы и высоченных сорняков вдруг показалась группа щетинистых от кустарника островков, все изумились. Чайки, чистя в кустах свои изгаженные перья, поглядывали на людей с интересом.

«Мидас» подходил ближе, детали ландшафта укрупнялись, показались первые признаки жилья, стрелок стало больше, провода расчертили небо, маяки предупреждали о слабых рельсовых участках, скалах и рифах, возникли пилоны, сообщая об электрифицированных рельсах для тех поездов, которые могли передвигаться таким образом, и, наконец, появились сами поезда: одни тихо вращали колесами, другие стояли неподвижно, их было видимо-невидимо, всех мыслимых и немыслимых моделей, цветов и размеров, они занимали всю широкую каменистую равнину из конца в конец. На ее берегу раскинулся город. Босяцкое хитроумие и изобретательность в архитектуре его башен и иных построек бросались в глаза, внушая восторг и трепет.

— Земля! — неизвестно для чего крикнул из вороньего гнезда впередсмотрящий. Все и так уже поняли, что перед ними.

Манихики Сити.

ЧАСТЬ III

Земляная черепаха

Magnigopherus Polyphemus

Из архивов Филантропического Общества Стреггейских Кротобоев, воспроизведено с любезного разрешения Общества

Глава 28

Итак, они были в центре мира.

Шэм прилагал все усилия, чтобы не глазеть, как новичок. Но на Манихики это было непросто: их поезд еще даже не подошел к запасным путям самой большой гавани познанного мира, а посмотреть уже было на что.

Они шли сквозь оживший бессистемный каталог транспортных средств. Мимо команд, которые не обращали на них никакого внимания, и тех, которые не сводили с них глаз, мимо тех, чья одежда обличала в них соседей по Стреггею, и тех, которые казались то ли сошедшими с картинки, то ли вышедшими из сна. И мимо локомотивов. Точнее говоря, мимо различных транспортных средств, поскольку не все поезда обладали механизмами.

Вот, к примеру, небольшой состав, всего три вагона, маневрирует в гавани по рельсам, а тянут его туда и сюда за прикрепленные к крайним вагонам канаты две большие птицы. Пожалуйста: поезд-канюк, посланец архипелага Тикхи. Деревянные поезда, увешанные масками; поезда, покрытые штампованными оловянными формами; поезда, чьи бока декорированы орнаментами из кости; поезда с двойными и тройными палубами; поезда в пластиковых чехлах с пятнами акриловых красок. Поезда, влекомые грохочущими и лязгающими дизельными машинами, такими же, как у «Мидаса». Шумные, суетливые буяны-паровозы, которые плюются и свистят и рыгают грязными облаками пара, словно не в меру расходившиеся младенцы. И много чего еще.

Рельсоморье — обширная экосистема разнообразных поездов. Вот они уже под проводами, проходят последние мили ухоженных прибрежных путей. И вдруг прямо перед ними кургузый состав из покореженной стали, почти без окон, а те, какие есть, затемнены; его колеса вращают странные пистоны, они выгнуты назад и торчат в стороны. Почему вдруг помрачнел Фремло и другие члены команды? Откуда это плохо скрытое омерзение на лице капитана Напхи?

А. Так это галерный поезд. В его душной утробе десятки рабов сидят, прикованные к своим скамьям, и крутят рукоятки, которые вращают колеса, а ритм им задают хлысты.

— Почему такое разрешают? — выдохнул Шэм.

— Манихики считают себя цивилизованным городом, — говорит Фремло. — На берегу рабства нет. Но ты же знаешь закон порта. На любом причалившем составе действуют законы дома. — А законов в землях рельсоморья столько, сколько самих земель. В иных из них есть рабы.

Шэм уже воображает, как он вышибает двери проклятого поезда и бурей проносится по его коридорам, расстреливая ублюдков-надсмотрщиков направо и налево. Собственная беспомощность угнетает его.

Вот солярные поезда из Гул-Фофкаля; лунарные бог весть откуда; педальные из Менданы; вот заводные поезда, все в изящных завитушках, точно огромные музыкальные шкатулки с ключами, — их, распевая песни, вращают рельсовики, которых Жед приветствует радостными криками; поезда из Клариона — их приводят в движение установленные на них ступальные колеса, по лопастям которых рысью бежит команда; короткие составы, запряженные стадами копытных, достаточно крупных, чтобы им были не страшны грызуны прибрежного рельсоморья; одноместные поезда; громадные военные поезда, увлекаемые вперед неведомой силой; электрические поезда, при движении рассыпающие искры.

Манихики.

Первым заданием Шэма в новом порту оказались не повязки, как он думал, не уборка купе доктора Фремло, и даже не поход в лавку за разными разностями, которые могли понадобиться поездному врачу. Нет, вместо этого Шэм, прямо на глазах удивленно сощурившегося Фремло, получил от капитана приказ сопровождать ее, как она выразилась, «по ее надобностям» в Манихики Сити.

— Ты ведь никогда не бывал здесь раньше, — сказала она, натягивая перчатки — левая изменена под стать ее неорганической руке, — проверяя пряжки и пуговицы фрака, смахивая пыль с панталон.

— Нет, капитан. — Шэм пожалел, что ему не во что принарядиться.

Вокруг дрезины с шумом и хрустом расступалась земля, из нее высовывались тупорылые морды местных кротов и земляных крысят, полуприрученных и раздобревших на отбросах и органических отходах. Слепые или нет, в глаза Шэму они заглядывали. Дэйби всю дорогу до гавани сидела, вцепившись в его плечо. Пока они не сошли на твердую землю.

В город, который, как считал Шэм после первого знакомства с алкоголем, кружил голову не хуже спиртного. Шумные доки, плотная, многоязыкая толпа. Свист, смех, крики «поберегись». Люди в одеждах всех мыслимых цветов и фасонов, от нищенских лохмотьев и прорезиненных спортивных костюмов до цилиндров жрецов Великого Огма, под стать их щеголеватому божеству. И, конечно, — на них Шэм смотрел особо — импровизированные формы сальважиров в сумасшедших цветастых заплатках.

Ученые из Роквейна наблюдали за факирами из Тарпа; посланцы Каиго, подхватив свои длиннополые одежды, обходили манихийские лужи; охотники в комбинезонах острова Питтман обменивались картами и сплетнями с апдайверами Колонии Кокос. Набережными владели воры и мошенники всех мастей; наперсточники, трясуны, лже-уцелевшие после лже-катастроф, клянчившие милостыню.

Сама история, казалось, теряла в этом городе смысл, или, по крайней мере, впадала в ступор. Вот величественное новое здание, облицованное стальной штукатуркой. А рядом с ним развалюха, пережившая не одну сотню лет. Архитектурная полукровка. Повозки, запряженные тягловыми животными, рикши и автомобили с двигателями внутреннего сгорания катились, тащились, ползли или неслись по разнообразно обставленным улицам мимо домов, построенных из того, что, казалось бы, даже отдаленно не напоминало строительные материалы. Можно было подумать, что их сооружали на пари.

Повсюду неспешным шагом прогуливались офицеры в кителях — они наполовину несли дежурство, наполовину показывали себя, а наполовину флиртовали с прохожими. Да, вот именно так, на три половины: куда иначе уместить столько чванства и щегольства? Один и тот же офицер мог в одну минуту в шутку крикнуть что-то вслед пробегающему мимо ребенку, и тут же с твердой уверенностью представителя власти вмешаться в какую-нибудь мелкую разборку. «Представляю, каковы они в деле», — подумал Шэм. Рельсовый флот беспощадно действовал против пиратов, участвовал в спасательных миссиях, за плату защищал острова, не имевшие собственных вооруженных сил.

Дэйби вспорхнула в нижнее небо и понеслась вдаль, исследовать карнизы, резьбу и статуи на домах, выполненные, как догадался Шэм, из утиля.

— Осторожно, — крикнул он ей вслед. А вдруг в небе над Манихики летают скорпионы величиной в руку? Откуда ему знать?

Он проталкивался через толпу, стараясь не отстать от капитана. Мимо магазинов, уличных палаток и разносчиков с бутылками и магнитами. Цветами и камерами. Картинками со зверями и ангелами, которые днем наказуют спесь, а ночами втихую ремонтируют пути, с вертокрылыми птицами из запредельного мира.

Наконец мимо потянулись книжные лавки; Шэм обратил внимание на то, что понятия их владельцев о сути книги отличались беспредельной широтой. Темные комнаты были заполнены кожей и бумагой, дисками для ординаторов и бобинами с пленкой. Напхи везде узнавали, приветствовали любезно. Не раз и не два она останавливалась у прилавка, называла свое имя, и продавец вытаскивал на свет огромный гроссбух или выводил на экран какой-то список.

— Неведомое, — бурчали они. — Верно? Общая теория. А также Дрейфующее Означающее, Асимптотический Телос, Уклончивая Цель. Потеря. Вы у нас по этим разделам. — Они сопоставляли список интересовавших ее наименований с заглавиями недавно поступивших текстов. — Вышло новое издание «Философии Охоты» Сулаймана. Да, еще была статья… погодите-ка… да, «Хватай добычу» в «Капитан-философ квортерли», три выпуска тому назад, но вы ее наверняка уже видели. — И так далее.

«Что я тут делаю? — думал тем временем Шэм. — Если ей надо, чтобы кто-то таскался за ней по пятам, взяла бы лучше Шоссандера».

Капитан, точно услышав его мысли, пробормотала:

— Ну же, Суурап, разуй глаза. Твое предложение привело нас на Манихики. Отличная была мысль. Так неужели теперь ты все пропустишь?

О достоинствах предлагаемых ей текстов она размышляла долго. Те, которые решала купить, она без слов передавала Шэму. Сумка становилась все тяжелее.

Над крышей ветхой, местами развалившейся громады склада, где, судя по шуму, разговаривали сразу много людей, кружила любопытная Дэйби. Напхи взглядом проследила ее полет.

— Напомни мне, — сказала она, — где, по мнению твоей подруги, можно купить следящее устройство?

— Скабблинг Стрит, — отозвался Шэм. — Рынок. Она говорила, что весь лучший утиль там.

Капитан показала на табличку на стене. «Рынок Скабблинг Стрит». У Шэма упала челюсть. Напхи, без сомнения, знала, какие именно артефакты ему не терпится повидать. Неужели, протаскав его весь день за собой по книжному рынку, она все же решила вознаградить его за то, что он сказал ей про устройство?

— Итак, — сказала Напхи. и неожиданно изящным движением обеих рук показала ему, чтобы он шел вперед. — Я иду за утилем.

Глава 29

— Книги у тебя? — сказала капитан. — Отнеси их на поезд. Какое-то время ты мне не понадобишься.

— Мне возвращаться? — «Ты же только что меня сюда привела», — подумал он.

— Разумеется. Книги понадобятся мне к ночи.

— К но?.. — Но до ночи же еще несколько часов. У него есть время! Она подарила ему много времени! Время, чтобы найти то, что он ищет в сплетениях улиц Манихики. И на этом рынке. Напхи протянула ему банкноту. Еще и деньги?

— Купишь себе обед. Считай, что это из твоей доли. — Он промямлил какую-то благодарность, но Напхи уже ушла.

«Вот я и здесь, — вяло подумал Шэм. — Среди утиля».

Рынок располагался в сводчатой галерее. Над его головой слоились людные переходы, путь в них вел по винтовым лестницам. Кругом стояли прилавки с находками из тысячелетних отложений. Везде спорили, торговались, пели и выкрикивали цены на товар, шум стоял оглушительный. В него вплетались голоса гитары и гобоя, а какая-то женщина, склонившись над чем-то вроде коробочки из кости, вслушивалась в звуки, которые та издавала.

Кто только не толпился вокруг: хорошо одетые и попрошайки, предприниматели и предпринимательницы, торговцы в ноской одежде и продажные убийцы. Рельсоходы. Книжные черви. Сановники и исследователи в одеждах своих родных мест — в богатых, странных, или попросту варварских. И, конечно, повсюду сновали сальважиры.

«Ой, знаю я, знаю», — мысленно ответил Шэм на замечания и предостережения, которыми осыпали его Воам и Трууз. Знаю, что все они любители пускать пыль в глаза. Ну и что!

Сальважиры перекидывались жаргонными словечками. Опускали и поднимали слоеные забрала шлемов, нажимали на кнопки и выступы своих защитных комбинезонов, кожаных фартуков вроде тех, что бывают у мясников, и штанов с многочисленными карманами. Их пальцы крутили и вертели всякие чудные коробочки, щупали фрагменты всякого барахла, одни из которых производили звуки и образы, другие пели, или помрачали свет, или заставляли собак выполнять команду «лежать».

Наконец любопытство Шэма победило робость.

— Что это такое? — Он показал на покореженный ржавчиной металлический клин. Торговец взглянул на него хмуро.

— Гаечный ключ, — сказал он.

— А то? — Цветной квадрат, в пятнах ржавчины, заставленный крохотными статуэтками.

— Детская игра. Так говорят ученые. Или набор для гадания.

— А вон то? — Набалдашник в виде паука, филигранно вырезанного из чего-то похожего на стекло, выстукивал ножками сложные ритмы.

— Никто не знает. — Торговец протянул Шэму кусок дерева. — Ударь.

— Э?

— Тресни хорошенько. — Торговец ухмыльнулся. Шэм наподдал по деревянному объекту. Тот, вопреки его ожиданиям, не рассыпался. Наоборот, палка согнулась и закрутилась, как отпрянувшее от боли щупальце. Шэм взял ее в руку. Она была жесткой на ощупь, хотя по форме представляла собой спираль.

— Внетерранская штуковина, да, — сказал торговец. — Высотный утиль, вот что это такое. С одной из небесных стоянок.

— Почем они? — спросил Шэм. Торговец посмотрел на него с нежностью и назвал такую цену, что Шэм тут же прихлопнул рот рукой и отвернулся. Но сразу повернулся обратно.

— Ой, а можно вас спросить… — Он оглянулся, убеждаясь, что Напхи нет поблизости. — Вы здесь детишек не видели? Семью? У них еще арка такая, знаете, как будто из утиля.

Человек посмотрел на него внимательно.

— Что ты затеял, парень? — сказал он, наконец. — Нет. Не знаю. Понятия не имею, кто они такие, и тебе не советую. — Не обращая внимания на испуг Шэма, он продолжал петь и кричать о том, что здесь продаются инструменты и гнущиеся палки и чудесный дешевый утиль.

Шэм обратился к женщине, которая торговалась с раздражительным покупателем из-за древних ординаторных микросхем; к паре мужчин, спецов по внетерранскому утилю, — их каморка была битком набита неведомыми сокровищами, странность которых буквально вызывала оторопь; к поставщику не самого утиля, но орудий для его извлечения: камней для ориентирования, измерительных приборов, очков с дальновизорами, лопат, ботинок с отвертками для бурения, воздушных насосов и масок для полного подземного погружения. За Шэмом следила группа юношей и девушек — его ровесников. Они хихикали и перешептывались, ковыряли под ногтями дурацкими маленькими ножичками. Остролицый рельсоморский офицер глянул на них, и они разбежались, но, едва он прошел, собрались вновь.

Прилавок с куклами. Старыми, из утиля. Сколько бы их ни чистили, пыль, в которой они пролежали много жизней, въелась в них навсегда: какого бы тона ни была их кожа изначально, сейчас они все были коричневыми, как при взгляде через закопченное стекло. Пропорции их тел, человеческих по сложению, чаще девчачьих или женских, вызывали большие сомнения; волосы, там, где они еще сохранились, были безнадежно спутаны. Попадались среди них гротески, чудовища. Многие были без конечностей. И все явно взывали о внимании мастера-кукольника.

Куда бы Шэм ни пошел, его расспросы, его описания арки и двоих ребятишек встречали либо непонимание, вполне искреннее с виду, либо настороженность, за которой обычно следовала ложь и/или рекомендация забыть об этом деле. Причем не понимали в основном сальважиры, а лгали местные торговцы.

Что он знает об этой семье? Сестра постарше, брат помоложе. Неубранный дом. Энергичные родители-путешественники, которых, судя по костям, уже нет в живых.

Такие размышления с неизбежностью заставляли Шэма думать о своей семье. Он не часто вспоминал отца и мать, похищенных у него катастрофой и разбитой любовью. Не потому, что ему было все равно: как ему могло быть все равно? и не потому, что их отсутствие не казалось ему важным пробелом в его жизни. Он был не дурак. Нет, дело, скорее, было в том, что он не помнил их заботы; всю его жизнь о нем заботились, за ним присматривали Воам и Трууз, которые, в сущности, стали его настоящими родителями, как ни крути. Любовь к родным маме и папе ощущалась им как любовь к двум давно потерянным незнакомцам, к тому же потенциально обидная для тех, кто его растил.

Он вдруг ощутил нечто общее между собой и теми детьми с флатографии: они сироты, и он технически тоже сирота. Это слово преследовало его постоянно. Ну, так что? Эти мальчик и девочка тоже, что ли, помощники доктора, недовольные своей долей, всей душой стремящиеся к утилю, ищущие чего-то? Вряд ли.

Стены зала были сплошь увешаны часами разных моделей. Одни современные, другие явно из утиля, перебранные, преобразованные, они снова горделиво отсчитывали время, в строго определенный момент выпуская из своего нутра птичек. У иных вместо циферблатов были синие экраны со светящимися цифрами. Все они демонстрировали Шэму быстротечность времени.

— Как вы стали сальважиром? — Крепкого сложения женщина, к которой Шэм обратился с вопросом, удивленно подняла на него глаза. Она прихлебывала черный, как деготь, кофе, обмениваясь свежими анекдотами с коллегами по раскопкам. Услышав вопрос Шэма, она засмеялась, но без злобы. Перекинув монетку пирожнику за соседним прилавком, она показала Шэму, чтобы он взял у того пирожок.

— Копай, — начала она. — Что-нибудь найдешь. Отнеси к поезду сальважиров. Снова копай. Найдешь еще. Не будь… — Она внимательно оглядела его с головы до ног. — Кто ты? Чернорабочий? Проводник? Стюард? Начинающий кротобой?

— Помощник доктора, — сказал он.

— A-а. Понятно. Значит, бросай это.

— Я нашел летучую мышь, — сказал Шэм с набитым липким подарком ртом. — Только она не утиль. Она мой друг.

Он видел, что ватага юнцов по-прежнему следит за ним. А еще он заметил, что за ними тоже следят, — молодой парень, жилистый, ловкий, быстрый в движениях; Шэм задумался, не встречал ли он его когда-нибудь раньше.

Женщина-сальважир пошарила у себя под прилавком.

— Что-то у меня пачкунов маловато осталось, — сказала она.

— Спасибо вам большое за пирожок, — сказал Шэм. Женщина была великолепна. Он заморгал, пытаясь сосредоточиться. — Наверное, вы не… вы не видели двух детей? Они живут…

— У арки, — закончила она. Шэм моргнул. — Арки из утиля. Я слышала, что кто-то их ищет.

— Как? — удивился Шэм. — Я только недавно здесь, а вы уже слышали?

— Слухи распространяются быстро. А ты кто такой, парень? — Она склонила голову набок. — Что я о тебе знаю? Ничего пока. Вообще-то я не здешняя. Но пара ребятишек в окружении утиля — такое я вроде где-то видела.

— Вы, наверное, часто здесь бываете, — сказал Шэм. — Может быть, слышали о них когда-нибудь.

— Ну, конечно. Это же Манихики. А такие архитектурные подробности, как ты описываешь, застревают в памяти, верно? Да, это точно было здесь, ходки две назад, значит, тому уже пару месяцев, верно? Прямая продажа. Чего, не помню. — Она медленно покивала, вспоминая. — Да, такие, как ты описываешь, у меня точно были. Ребятишки еще совсем. Ребятишки-то ребятишки, а уверенности им не занимать. — Она подняла бровь. — Все у меня перещупали, пальцами тыкали, вопросы задавали. И выбор сделали что надо.

— Думаете, это были те самые, кого я ищу?

— Я слышала, как эти сегодня шушукались. — И она показала рукой на владельцев прилавков: не сальважиров, а местных агентов, перекупщиков. — Косточки им перемывали, сплетничали. А сплетни — мой хлеб. — Она улыбнулась. — Те ребята, они у меня много чего тогда купили. — Она облизнула пальцы. — Да, кстати, о торговле; что-то не идет у меня сегодня дело.

Она достала небольшую коробочку высотного утиля. В ней щетинились проводками зеленые стеклянные осколки причудливой формы, каждый размером с большой палец руки. Один за другим, как живые, осколки выскользнули на стол, оставляя за собой черный след, похожий на чернильный, который пару секунд спустя полностью испарился.

— Пачкуны, — сказала женщина. — Я бы подарила тебе одного, — продолжала она, — да не хочу.

— Мне нужно найти этих детей, — продолжал Шэм, жадно разглядывая внеземные отбросы.

— Тут я могу тебе помочь. Они тогда столько всего купили, что пришлось оформлять доставку.

— Куда? — у Шэма даже голос прервался. — К ним домой?

— Куда-то в Субзи. Знаешь, где это? — Пальцем она нарисовала в воздухе карту. — К северу от старого города.

— Вы помните название улицы? Номер дома?

— Нет. Но это неважно. Спрашивай про арку. Тебе покажут. Приятно было поболтать с тобой. — И она протянула ему руку. — Сирокко. Травизанда Сирокко.

— Шэм ап Суурап. — У нее стало такое лицо, что он даже вздрогнул — В чем дело?

— Да так, ни в чем. Просто — кажется, про тебя здесь тоже ходят слухи. — Она снова склонила голову. — Парнишка твоего возраста тоже чего-то ищет. «Мидас», да? Это же твой поезд?

— Да, — сказал Шэм. — А как вы узнали?

— Рыться в мусоре — моя работа, а слова — это ведь тоже мусор. «Мидас». Делал незапланированную остановку в Боллоне. — Вырвавшийся у Шэма «ах» говорил сам за себя. — Да это все ерунда, — успокоила его Сирокко. — Такой скучнятины я тебе сколько хочешь расскажу, про каждого второго из новоприбывших. — Она улыбнулась.

— Ну, если так, — побормотал он.

— Все еще жалеешь, что дело не пошло иначе? — Она склонила голову. — Я бы на твоем месте держалась своей команды. — Женщина явно желала ему добра.

— Что ж… спасибо.

— Похоже, друзья тебя заждались. — Сирокко кивнула на поджидавшую его в отдалении банду.

— Они мне не друзья, — ответил Шэм.

— Хм. — Женщина слегка нахмурилась. — Что ж, береги себя, ладно?

Придется. Шэм уже был к этому готов.

Да, бывали случаи, когда Шэма ап Суурапа можно было обвинить в нерасторопности, и по заслугам. Но только не в этот раз. Он вскинул сумку с книгами на плечо, снова поблагодарил Сирокко и покинул здание. И совсем не удивился, когда за ним в яркий свет манихикийского дня вывалилась вся банда: одни молотили его кулаками, другие рвали из рук сумку, третьи шарили по карманам в поисках денег.

Глава 30

Значит, драка.

Какого же рода?

Ибо все драки систематизированы. На протяжении многих столетий они подчинялись всестороннему и обстоятельному категорическому императиву. А ведь людей хлебом не корми, дай только разложить по полочкам события, которыми пестрит их жизнь.

Находятся те, кого это печалит. «Почему на все обязательно навешивать ярлыки?» — восклицают они. И справедливо, до некоторой степени. Однако в ревностном стремлении разделять все на категории и подкатегории, каталогизировать знания, нет, в сущности, ничего дурного. Такая концептуальная возня есть неизбежная и вполне разумная защита от беспредельного хаоса, который окружил бы нас в противном случае. Поэтому вопрос «разделять или не разделять?» в нашем случае неуместен; скорее, следует задаваться вопросом «как именно разделять?».

Некоторые группы событий подверглись особенно подробному разграничению. Таковы драки.

То, что гналось за Шэмом, заявляя о своем присутствии гортанными криками широко распяленных ртов, было изначальной драчливостью, векторально направленной через действия восьми или девяти агрессивно настроенных парней и девиц. Но какого рода драчливость то была?

Обозначим драку через «X». Что это был за «X»? Игровой? Смертельный? В защиту чести? По пьяни?

Шэм сосредоточился. Кулаки и сапоги приближались. Одна из протянутых к нему рук вцепилась в его сумку, тем самым ответив на его вопрос.

Итак, его ждало ограбление.

Глава 31

На него надвигались здоровенные парни. Шэм пригнулся — очень проворно для такого крупного юноши, как он. Но его окружили, нападающие кричали, вот они снова бросились на него, теперь уже он отбивался ногами и дал кому-то пинка, которым вполне мог гордиться, но их было слишком много, и кто-то ударил его в лицо, и «ой, как больно», и он хотел дернуть кого-то за волосы, но кто-то дал ему в глаз, и на секунду вокруг потемнело…

Кто-то вмешался. Пронзительный крик, даже отдаленно не напоминающий человеческий. О, легкие разъяренного рукокрылого! «Ох, — подумал Шэм, — ты моя красавица». Из самого невыгодного положения — лежа на спине, прикрывая голову руками от следующего удара, — Шэм увидел, как со светлых дневных облаков, раскинув крылья и туго натянув перепонки, к нему спускалась маленькая шерстистая фурия — его Дэйби.

И тут же раздался еще один голос. Молодой.

— Эй, ублюдки! — За спинами высоких громил Шэм разглядел того парня, который еще раньше следил за теми, кто следил за ним. Он приближался, работая локтями не покладая рук. Град его ударов и отчаянно хлопающие костисто-кожистые крылья Дэйби сделали свое дело. Правда, насколько Шэм видел лишь одним глазом — второй, подбитый, заплыл, — новичок бил скорее с энтузиазмом, чем со знанием дела; тем не менее грабители бросились наутек. А вот Дэйби напугала их всерьез — маленькая-то маленькая, она скалилась и трещала так, что любой принял бы ее за дьяволенка, особенно от неожиданности.

Нападение завершилось также стремительно, как и началось. Шэм, дрожа, поднимался на ноги, грабители улепетывали со всех ног, его спаситель выкрикивал оскорбления им вслед, а Дэйби — храбрая и прекрасная мышка-телохранительница Дэйби, да благословят ее Каменноликие Боги острова Стреггей и да охранят ее от всяческого зла, — преследовала их так упорно, словно впрямь могла переловить их и съесть поодиночке, точно мух.

— Ты в порядке? — Юноша подошел к Шэму и помог ему отряхнуться. — У тебя кровь.

— Ага, — сказал Шэм. Осторожно пощупал кровоточащую скулу пальцем. Ничего страшного. — Спасибо. Ага. Большое спасибо. — Парень покачал головой.

— Точно все в порядке?

Откуда Шэм знал, точно или не точно? Обрывки медицинских знаний вдруг всплыли у него в голове. Он даже удивился: оказывается, он что-то помнит. Итак, зубы. Все на месте, только слабый привкус крови во рту. Нос. Болит, но не шатается. Лицо поцарапано, только и всего.

— Да, все в порядке. Спасибо.

Парень пожал плечами.

— Хулиганье, — сказал он. — Они все трусы.

— Так говорят, — отозвался Шэм. — Но ведь должны где-то быть храбрые хулиганы; то-то, наверное, люди удивляются, когда встречаются с такими. — Он проверил карманы. Монеты были на месте. — Откуда ты знал, что они на меня нападут?

— О. — Парень вяло взмахнул рукой и ухмыльнулся. — Ну. — Он как-то застенчиво хихикнул. — Я сам не раз сидел в засаде, так что уж знаю, как это выглядит, когда один собирается напасть на другого.

— А зачем ты их остановил?

— Потому что восемь на одного нечестно! — Парень вспыхнул и на миг отвел глаза. — Я — Робалсон. Куда девалась твоя мышь?

— Улетела куда-то, как обычно. Потом вернется.

— Нам надо идти, — сказал Робалсон. — Скоро тут будут военные.

— Разве это плохо? — спросил Шэм.

— Да уж ничего хорошего! — Робалсон уже тянул его за собой. — Помочь они все равно ничем не помогут. А в неприятности впутают; а зачем тебе неприятности?

Шэм пошел было за ним, сконфуженный, но вдруг встал, зажмурился и вскинул руки.

— У них моя сумка, — сказал он. — Там вещи капитана. Мне за них голову оторвут.

Он стал озираться. Ему хотелось вернуть сумку, хотелось наказать грабителей, хотелось найти детей катастрофы, но в легких у него была пыль, во рту — горечь поражения, и он вдруг почувствовал себя таким беспомощным. «Ну же!» — подбадривал себя он. Пробовал силой мысли вернуть себе энергию. Не вышло.

— Я лучше пойду, — пробормотал он.

— Вот, значит, как? — сказал Робалсон ему в спину. — Брось, парень! — Но Шэм не отвечал. Не оглядывался. Как пришибленный, он плелся назад, к порту.

Чем дальше он шел, тем медленнее делались его шаги. Свежие ушибы болели, царапины саднили. Он спускался с холма к гавани, идя по улицам и ориентируясь по приметам, которые сам не знал, когда успел заметить. Шэм старался растянуть свой путь как можно дольше. В этом он преуспел. Всю дорогу он думал о книгах. Вычислял, сколько они могут стоить.

Вдруг из-за поворота прямо перед ним вынырнул человек, прервав его мрачные размышления. Он замер. Это был Робалсон.

— Книги? — сказал Робалсон. Глядя Шэму прямо в глаза, он протянул ему сумку: в ней лежали все книги до единой, те самые, которые, как он думал, он потерял.

— Как ты их нашел? — спросил Шэм, обрушив сначала на Робалсона целый шквал изумленных благодарностей.

— Просто я знаю Манихики лучше, чем ты. Я бывал здесь раньше. Во-вторых, я видел твою мышь: она кружилась над чем-то, я подумал, не твои ли это книги, подошел посмотреть. Точно, они. Тех типов, которые на тебя напали, такие вещи не интересуют.

— Но они же дорогие.

— Эти ребята не настоящие преступники, краденого не сбывают. Так, вышли пару долларов раздобыть.

— А ты опять меня разыскал.

— Я же знаю, где гавань. Понял, что у тебя был тяжелый день, решил, что ты двинешь к дому. Ну, вот. — Робалсон поднял брови. Они смотрели друг на друга. — Ну, в общем, так, — сказал Робалсон. Он кивнул. — Рад, что ты получил книги обратно, — сказал он, наконец. И повернулся, чтобы идти.

— Подожди! — крикнул Шэм. Он забренчал мелочью в кармане. — Ты меня очень сильно выручил. Позволь мне… я хочу сказать спасибо. Ты, наверное, знаешь, где тут есть хороший паб или что-нибудь такое?

— Конечно, — сказал Робалсон. Ухмыльнулся. — Конечно, я знаю все лучшие места на Манихики. Ближе к гавани? Нам ведь потом обоим на поезда возвращаться.

Шэм задумался.

— Может, встретимся завтра, часиков в восемь? Сейчас у меня еще дела.

— В «Мусорщице». На улице Протокольной Бездны. В восемь. Буду ждать тебя там.

— А ты с какого поезда? — спросил Шэм. — Я с «Мидаса». Если вдруг что случится, я сам тебя найду.

— О, — сказал Робалсон. — Мой поезд… я тебе потом про него расскажу. Не у тебя одного есть секреты.

— Ну, какой? — настаивал Шэм. — Какого типа? Кротобой? Товарняк? Железноморский транспорт? Боевой? Сальважир? Кто ты?

— Какой, говоришь, поезд? — Робалсон шагнул к Шэму и глянул ему прямо в глаза. — Кто я такой? А как, по-твоему, почему я не спешу встречаться с военными? — Он прикрыл ладонями рот с двух сторон.

— Я пират, — прошептал он преувеличенно громко, ухмыльнулся, повернулся и был таков.

Глава 32

Дэйби вернулась. Она довольно хрупала местным жуком, пойманным скорее из принципа, чем от голода.

— Мышка ты моя хорошая, — заворковал Шэм. — Красавица ты моя славная. — Она прикусила ему нос так, что на нем показалась капелька крови, но он знал, что это проявление нежности.

Шэм шел в направлении, которое указала ему торговка утилем.

— Зачем тебе туда? — недоумевали местные, но он упорно держал путь на север. Шумные, запруженные машинами и военными улицы постепенно сменились другими, где мусор не убирался по многу дней, а бродячие собаки искоса поглядывали на Шэма, заставляя его нервничать.

— Он говорит, что он пират, — шептал Шэм Дэйби. И думал — а как иначе? — о пиратских поездах. Вот паровоз, изрыгая клубы адского дыма, щетинясь дулами огнестрельных орудий, несется на другой состав, на его палубах скалятся и потрясают абордажными саблями лихие, смертельно опасные женщины и мужчины, а над ними трепещет на ветру узкий флажок с перекрещенными гаечными ключами.

— Простите, — обращался он ко всем подряд: к безработным, которые, поплевывая, подпирали стены домов сутулыми спинами, к занятым строителям и придорожным зевакам. — Где тут арка? — Он чувствовал, что улица пошла вниз. Значит, он приближается к морю. — Не подскажете, где арка? — спросил он у метельщика улиц, который, не без удовольствия разогнувшись и опершись на свою вибрирующую машину, показал ему направление.

Это был район строительных площадок, помоек и мусорных куч. А прямо между ними — как же я раньше не заметил, Дэйби? — был участок, над которым возвышалась она, та самая арка.

Восемнадцати футов в высоту, величественная и в то же время странно неоднородная, как фрагментированное изображение, она имела такой вид, словно ее сложили, — или, как сказала бы капитан, — воздвигли из холодного белого камня. Только это был не камень. Блоки были металлические. Это был утиль.

Арка была сложена из утиля. Археоутиля к тому же, хотя и нисколько не загадочного. Его природу давно установили ученые. Это были в основном стиральные машины.

Шэм однажды видел их в действии. На одной ярмарке дома, на Стреггее, был павильон реставрированных древних вещей. Подключенный к стреляющему генератору, скулил капризным принцем и выдавал бессмысленные указания аппарат — факс. Плохо прорисованные фигуры с энтузиазмом колошматили друг друга на древнем экране — видеоигра. Была там и такая вот белая металлическая штука — с ее помощью древние мыли свою одежду.

Но зачем применять археоутиль там, где он явно ни к чему? Ведь есть столько материалов, из которых арку построить куда проще и надежнее?

— Алло? — Шэм постучал. Пустые машины загудели под его пальцами.

Рядом с аркой стояло костлявое дерево без листьев, а за ним раскинулся просторный сад: если, конечно, так можно было назвать переплетение ежевичных кустов с колючей проволокой на участке, бывшем когда-то частью дикого леса, а теперь очищенном от деревьев, но зато заросшем буйными сорняками. Скорее, это было место последнего упокоения бесчисленных обломков утиля, гнутых железяк, кусков пластика, резины, гниющих деревяшек, многих с бахромой старых объявлений. Отдельной кучей лежали исцарапанные пластиковые телефоны. Их провода окоченело торчали в разные стороны. На конце каждого провода вывернутым наизнанку пластиковым цветком болталась трубка.

— Алло? — Тропа уводила к большому старому кирпичному дому с пристройками из древних стиральных машин, аппаратов по изготовлению льда, которые в древности назывались холодильниками, античных ординаторов, черных резиновых шин и даже, насколько мог видеть Шэм, одного автомобиля, похожего на большую дохлую рыбу. Шэм покачал головой.

— Алло?

— Оставь у тропинки, — сказал чей-то голос. Шэм подпрыгнул. Дэйби тоже сорвалась с его плеча, понеслась дальше, к дереву, обогнула его. С одной из его веток на Шэма, мигая, смотрела камера слежения. — Что ты принес? Оставляй в конце дорожки и уходи. У нас кредит, — прокрякал тем же голосом потрескивающий громкоговоритель, который так давно был закреплен в развилке между стволом и веткой, что врос в ткань дерева, сделавшись похожим на подмышечный бубон.

— Я… — Шэм сделал шаг вперед и заговорил в устройство. — Кажется, вы обознались. Я не посыльный. Я ищу двоих детей — только я не знаю их имен. Я ищу мальчика и девочку. Им примерно… я вообще-то не знаю, какой давности те снимки. Но один на них года на три-четыре старше другого, мне кажется.

Шэм услышал из громкоговорителя какую-то далекую возню, голоса, спорящие друг с другом, искаженные расстоянием и статикой.

— Уходи, — раздалось очень четко; и тут же другой голос добавил: — Нет, подожди. — На другом конце снова зашептались. Наконец он услышал обращенный к нему вопрос: — Кто ты такой? — В нем явно звучало подозрение. Шэм поскреб пятерней в затылке, поднял голову и поглядел на облака, летящие по изнанке грязного верхнего неба.

— Я со Стреггея, — сказал он. — Я кое-что знаю. О поезде, который пропал.

Дверь ему открыл кто-то коротенький и громко топочущий, в черном кожаном костюме с головы до пят, в темно-серых очках, скрывавших глаза, весь увешанный угольными фильтрами, фляжками с водой, трубками, масками, разным оборудованием, которое качалось на нем, точно плоды на дереве. Шэм не подал вида, что удивился. Незнакомец с трудом поднял руку и сделал ему знак проходить.

Дом ничем его не поразил. Что еще можно было ожидать от него после такой-то арки и сада, как не роскошного собрания пылящихся, разваливающихся, никому не нужных вещей в разной стадии поломки или починки, смешения великолепного утиля с самым дешевым. Молчаливый хозяин провел его между грудами таинственного утиля в кухню. Тоже забитую всякой всячиной — ни одной свободной поверхности. Мусор громоздился на обеденном столе, точно какие-то неаппетитные закуски. Барахло на подоконниках заросло пылью.

За большим столом сидел, скрестив на груди руки и глядя на Шэма в упор, мальчик с флатографии. Шэм выдохнул.

Мальчик казался всего года на два старше, чем там, на снимке. Сколько же ему лет? Может, десять? Смуглая кожа, короткие черные волосы стоят вверх, точно ежовые колючки. Карие глаза глядят с подозрением. Сам приземистый, коренастый, грудь широкая — мальчику постарше впору. Подбородок и нижняя губа выпячены на Шэма, ждет. Тем временем тот, кто привел Шэма сюда, разоблачился. Из-под шлема на плечи упали темные кудри. Девушка убрала их с лица и оказалась девочкой с флатографии, правда, теперь она была почти ровесницей Шэма. Кожа у нее была такая же темная и серая, как у брата, только с россыпью ржавых веснушек, лицо такое же суровое, также сведены брови, поджаты губы, но общее выражение все равно мягче, дружелюбнее. Смахнув с глаз промокшую от пота челку, она спокойно поглядела на Шэма. Под кожаным костюмом, грудой лежавшим теперь у ее ног, на ней оказался джемпер грубой вязки и брюки.

— Испытание костюма, — сказала она. — Ну?

— Ну? — повторил мальчик. Шэм кивнул им и успокоил Дэйби, заерзавшую было у него на плече.

— Ну, — сказала девушка еще раз, — что ты хотел нам рассказать?

И Шэм медленно, запинаясь, не очень связно, но зато очень подробно, рассказал им все с самого начала. О крушении странного поезда, о том, что он нашел в обломках. О нападении крыс.

Про скелет и про череп он говорить не стал, сказал только, глядя в сторону, что на борту кто-то умер, были свидетельства. Когда он снова посмотрел на сестру и брата, их взгляды были устремлены друг на друга. Они молчали. Не размахивали руками, не переминались с ноги на ногу, вообще ничего не делали; и не произносили ни слова. Только моргали сквозь слезы.

Шэм был в ужасе. Он смотрел то на одного, то на другого, не зная, как быть, что делать. Они не хныкали, вообще вели себя очень тихо. Только моргали, а губы у них дрожали.

— Что вы, пожалуйста, я не знал, — выпалил Шэм. Ему отчаянно хотелось, чтобы они снова заговорили. Но они не обращали на него внимания. Девочка вдруг схватила брата за плечи, и, держа его на расстоянии вытянутой руки от себя, пристально посмотрела ему в глаза. Что-то произошло между ними, необходимое им обоим. Они опять повернулись к Шэму.

— Я Кальдера, — сказала девочка. Кашлянула. — А это Кальдеро. — Шэм повторил их имена, не сводя с нее глаз.

— Зови меня Деро, — сказал мальчик. Он не шмыгал носом, только вытирал слезы со щек. — Так проще. А то очень похоже на ее имя, я путаюсь.

— Шроак, — добавила его сестра. — Наша фамилия Шроак.

— А я Шэм ап Суурап. Значит, — продолжал он, видя, что они не спешат продолжать разговор, — это был поезд вашего отца?

— Мамы, — сказала Кальдера.

— Но она взяла папу с собой, — сказал Деро.

— А что она делала? — спросил Шэм. — Что они оба делали? — и тут же подумал, что, может быть, зря он спросил, но любопытство оказалось сильнее чувства приличия.

— Там? — Шроаки переглянулись.

— Наша ма, — сказал Деро, — была Этель Шроак. — Как будто это и был ответ. Как будто Шэм обязан был знать это имя. Но он его не знал.

— Зачем ты пришел, Шэм ап Суурап? — спросила Кальдера. — И как ты узнал, где нас искать?

— Ну, — начал Шэм. Горе Шроаков по-прежнему тревожило его неожиданно сильно. Он снова вспомнил сошедший с путей состав, пыль, тряпки и кости, которые он в нем видел. Он думал о поездах, и семьях, и путешествиях, которые кончились плохо, о поездах, ставших саркофагами с костями внутри.

— Понимаете, я кое-что видел, хотя, может, не должен был. — Он спешил, задыхался. — С того поезда. Карту памяти из флатоаппарата. Она была… ну, они, наверное, знали, что все разграбят, и спрятали ее.

Шроаки смотрели на него.

— Это наверняка папа, — сказала Кальдера спокойно. — Он любил снимать.

— Там были снимки, — продолжал Шэм. — Я видел… вас. Там есть флато, где вы двое.

— Верно, — сказала Кальдера. Деро кивал. Кальдера подняла взгляд к потолку. — Это давно было, — сказала она. — Мы всегда знали, что они могут… и чем больше времени проходило, тем вероятнее это казалось. — Она говорила на рельсокреольском с приятным незнакомым акцентом. — Вообще-то я всегда думала, что если с ними что-то случится, то мы никогда не узнаем. Будем просто ждать и ждать. А тут ты с такой историей.

— Ну, — замялся Шэм. — Если бы кто-нибудь из моих родичей не вернулся… что, в общем-то… — Он перевел дух. — Короче, я был бы рад, если бы мне сообщили. После. — Кальдера и Деро спокойно смотрели на него. Он вспомнил другие снимки, его сердце застучало громче; он ничего не мог с собой поделать. — А еще, — сказал он, — из-за того, что еще там было, на тех снимках. Из-за них я стал вас искать. Что они искали?

— А что? — спросил Деро.

— А что? — прищурившись, повторила Кальдера.

«Это уже кое-что», — подумал Шэм, и возбуждение затопило его по самую макушку. Он вынул свою камеру. Описал им все снимки, которые видел, один за другим. И на малюсеньком экране своей камеры стал перелистывать бесполезные, ненужные картинки — это рельсы, это пингвины, это погода, это «Мидас», это команда, это вообще всякая чепуха, — пока, наконец, не добрался до той, заветной. Флатографии последней флатографии родителей Кальдеры.

Камера у него была дешевая, снимок не в фокусе, к тому же он упал, снимая. В общем, качество изображения то еще. Но разобрать, что на нем, было все-таки можно, особенно если знать заранее. Пустая равнина и одинокая колея. Рельсы, ведущие в никуда. Одна линия.

— А то, — сказал он, — что возвращались они вот откуда.

Глава 33

Было время, когда человек не выстраивал слова так, как это делаем сейчас мы — письменно, на странице. Было время, когда слово и писалось при помощи нескольких букв. Теперь это кажется безумием. Но так оно было, и ничего с этим не поделаешь.

С тех пор человечество встало на рельсы, и они сделали нас тем, что мы есть, — рельсоходной расой. Пути рельсоморья ведут куда угодно, но только не по кратчайшей из пункта «А» в пункт «Б». Нет, они петляют, скрещиваются, закручиваются спиралями и возвращают поезда назад по собственным следам.

Так какое еще слово могло стать лучшим символом рельсоморья, разделяющего и объединяющего города и земли, чем «и»? Куда еще ведут нас пути, как не туда, и туда, и туда, и обратно? И что яснее воплощает возвратное движение поездов, нежели единый росчерк пера в союзе «и»?

Задайся кто-нибудь целью соединить начало и конец этого символа прямой, у него получился бы коротенький, едва видимый отрезок. На самом же деле перо должно сначала резко взмыть вверх, мгновенно повернуть назад и, поправляя себя, выстрелить вперед и вниз, к юго-западу, попутно пересекая свой начальный маршрут, а там, круто изменив направление, начать рисовать новую петлю, чтобы, наконец, остановиться на волосок от начальной точки.

Так перо рыщет из стороны в сторону, то и дело меняя курс, как пристало всем нам.

Глава 34

— Я все думаю о том, — сказал Шэм, — что они могли такое делать.

— Ты с кротобоя? — спросил вдруг Деро. Шэм моргнул.

— Ага.

— На кротов охотишься?

— Ну, нет, вообще-то. Я помогаю доктору. А иногда драю палубу и сматываю веревки. Но на кротобое, да.

— Похоже, ты им не слишком доволен, — заметил Деро.

— Чем — им? Кротобоем? Или доктором?

— А чем бы ты хотел заниматься на самом деле? — спросила Кальдера. Она бросила на него быстрый взгляд, от которого у него даже дух занялся.

— Да нет, все у меня в порядке, — сказал Шэм. — И вообще, я же не за этим сюда пришел, не о себе рассказывать.

— Тоже верно, — согласилась Кальдера. Деро покачал головой, покивал, потом снова покачал, снова покивал. И все это серьезно, как маленький генерал. — И все же. Ну, что бы ты хотел делать?

— Ну, — Шэм замялся. — Наверное… — Ему было неловко говорить это, но он все же сказал: — Хорошо бы делать то же, что ваши родители. Быть сальважиром.

Деро и Кальдера уставились на него.

— Так ты думаешь, мы — салъважиры? — спросил Деро.

— Думаю, да, ну да, — сказал Шэм. — В смысле… — Он пожал плечами и повел рукой, указывая на их жилье, переполненное фрагментами найденных и восстановленных устройств и технологий. — Да. И потом, куда они шли? — Он встряхнул камерой. — За утилем. Только очень далеко отсюда. Разве нет?

— А твоя семья, что они делают? — спросил Деро.

— Ну, — сказал Шэм. — Мои кузены, они так, всего понемногу. Но ничего особенного. А мои па и ма, в смысле, па, тот ездил на поездах. Но не на сальважире. Не как ваши.

Кальдера подняла бровь.

— Наши-то, конечно, были сальважирами, — сказала она. — Наверное. Мама была. Папа был. Давно. Но разве это то, ради чего стоит вставать по утрам?

— Мы не сальважиры, — сказал Деро. Шэм не сводил глаз с Кальдеры.

— Я говорю, мы были ими когда-то. Я не говорю, что мы сальважиры теперь. Теперь у нас сопредельная профессия.

— Вообще-то я про поиски, — сказал Шэм, который тараторил чем дальше, тем быстрее. — Искать — вот что, должно быть, интересно, правда? Находить то, чего никто никогда не видел, рыть дальше, находить еще, открывать прошлое, создавать новые вещи, постоянно учиться и все такое.

— Ты сам себе противоречишь, — возразила Кальдера. — Открывая прошлое, невозможно находить то, чего никто раньше не видел. А вот искать… Да, поиск по-своему притягателен. — Она пристально посмотрела на него. — Только сальважиры не открывают прошлое: они роются в мусоре. И прошлое наверняка последнее, о чем они при этом думают. Вот в чем они постоянно ошибаются, здесь.

— Здесь?

— Здесь, на Манихики. — и она широко повела плечами, как бы обозначая этим движением остров за стенами дома.

— Почему ты здесь? — спросил Деро.

— Да, почему? На Манихики? — добавила Кальдера. — Твой поезд. Здесь ведь нет кротов.

Шэм махнул рукой.

— Все когда-нибудь приходят на Манихики. Кто за провизией, кто еще за чем.

— И то верно, — сказала Кальдера.

— Утиль, — сказал Деро. — Вы пришли сюда за утилем, так?

— Нет, — сказал Шэм. — За припасами. За всякой всячиной.

Кальдера и Деро повели его по дому. Тот оказался таким разбросанным и хаотичным, что Шэм про себя быстро окрестил его разбротичным. Сначала по лестнице вверх, потом на эскалаторе вниз, и снова: на эскалаторе вверх, по приставной лестнице вниз; а мимо мелькают разные странные штуки, вроде сараев под крышей.

— Ты хорошо сделал, что сообщил нам, — сказала Кальдера.

— Ага, — добавил Деро.

— Мне очень-очень жаль, что с вашими папой и мамой так вышло, — ответил Шэм.

— Спасибо, — сказала Кальдера.

— Спасибо, — серьезно добавил Деро.

— А нам жаль, что с твоими так, — сказала Кальдера.

— О. — Шэм растерялся. — Ну, это уже давно было.

— Тебе наверняка пришлось сильно постараться, чтобы попасть сюда, — сказала Кальдера. — И сказать нам.

— Мы все равно сюда шли, — ответил Шэм.

— Конечно. — Она остановилась у какой-то двери. Взялась за ручку. Посмотрела на брата, тот ответил ей взглядом. Друг в друге они как будто черпали силу. Она набрала побольше воздуха. Деро кивнул, она тоже кивнула и распахнула дверь в помещение, бывшее некогда спальней; теперь оно утратило две стены и выходило прямо в сад под низким небом. Дэйби, почуяв свежий воздух, зачирикала. Плесень, плющ, пятна сырости на стенах и свежий воздух точно стремились вытеснить из комнаты половое покрытие и мебель. Кальдера провела по мокрой пыли пальцем.

За письменным столом спиной к двери сидел мужчина. Он попеременно чиркал на бумаге то карандашом, то ручкой, то набрасывался на клавиатуру ординатора и начинал что-то выстукивать на ней. И все это с пугающей скоростью.

— Папа, — окликнула его Кальдера.

У Шэма глаза полезли на лоб.

Мужчина оглянулся и улыбнулся. Шэм остался у двери. Глаза мужчины были как будто не в фокусе. Его радость при виде детей граничила с отчаянием.

— Привет-привет, — сказал он. — Что это, у нас гость? Прошу, прошу, входите.

— Это Шэм, — сказала Кальдера.

— Он оказал нам услугу, — сказал Деро.

— Папа, — продолжала Кальдера. — У нас плохие новости.

Она подошла к нему ближе, и его рассеянное лицо дрогнуло. Шэм молча попятился, спиной вперед вышел из комнаты и беззвучно прикрыл за собой дверь. Хотел отойти подальше, но тут же услышал плач.

Минуту-другую спустя дети-Шроаки вышли в коридор, их лица были мрачны.

— Я думал, ваш папа был тот… ну, которого я нашел, — шепнул Шэм.

— Был, — сказал Деро. — А это наш другой папа.

В рельсоморье типов устройства семьи не меньше, чем самих островов, разбросанных по морю, Шэм знал это. Не всем людям хочется устраивать свою личную жизнь так, как это принято на их родном острове. Поэтому там, где государство не навязывает своим гражданам определенных норм семейной жизни и не ставит на их защиту закон, те, кто готов встретиться с общественным неодобрением лицом к лицу, устраиваются так, как считают нужным. Шроаки, видимо, были из таких; отсюда и их странный домашний уклад.

— Их было трое, — сказала Кальдера. — Но папа Биро… — Она оглянулась на дверь. — Его никогда не тянуло шататься бог знает где, как маму и папу Эвана.

— Шататься, — повторил за ней Шэм, надеясь на продолжение.

— Он смотрит за домом, — добавил Деро. За его спиной сестра, поймав взгляд Шэма, одними губами сказала: «Смотрел».

— И пишет. — Кальдера просигналила: «Писал». — Он стал… забывчивым. Но за нами он присматривает. — Кальдера пояснила: «Мы присматриваем за ним».

Шэм моргнул.

— А больше здесь никого нет? — спросил он. Как же они умудряются заботиться и об этом рассеянном человеке, и о себе самих? — недоумевал он. И тут его осенило.

— Знаете, что я слышал? — начал он. — Я слышал, что раньше умели делать искусственных людей. Вот из этого. — Он показал на окружавший их утиль. — Они могли ходить, и думать, и работать… — Он огляделся вокруг с таким видом, точно ожидал, что сейчас из-за угла выйдет эдакая мусорная няня и заворкует, призывая своих подопечных.

— Утильботы, что ли? — сказал Деро. И издал неприличный звук.

— Мифы, — сказала Кальдера. — Их не существует.

Загадочная фигура из стекла, металла, камня и резины, созданная воображением Шэма, рассыпалась в прах при столкновении с жестокой реальностью, предоставив Деро с Кальдерой самим заботиться и о себе, и об их горюющем втором папе.

Глава 35

Как ни тянуло Шэма к осиротевшим на две трети Шроакам-младшим — чего он совсем от себя не ожидал, — как ни интриговала неоконченная история Шроаков-старших, пора было и честь знать. Время вело себя как обычно — то есть мчалось, как оглашенное, точно поезд с горы. К тому же Шэм сомневался, что Шроаки еще хотят его видеть. А не предпочтут остаться одни со своим единственным родителем.

Деро проводил его к выходу, а Кальдера пошла снова проведать папу Биро. Идя известной уже дорогой через сад, мимо арки из стиральных машин, Шэм размышлял о своих делах на завтра, о докторе Фремло и об остальных, прикидывал, чьими указаниями и приказами он может пренебречь, чтобы опять наведаться к Шроакам. Наверное, именно потому, что его голова была занята мыслями о возможных нежеланных вмешательствах со стороны людей, облеченных властью, он и обратил внимание на человека у дома Шроаков.

Он стоял, привалившись спиной к стене, его объемное серое пальто явно превосходило любые требования погоды. Широкие поля шляпы скрывали лицо. Шэм нахмурился. Человек вполне мог смотреть прямо на него. По крайней мере, в направлении дома Шроаков он смотрел точно. Прохожие продолжали проходить, солнечный свет сочиться с неба, а Шэма потрясла уверенность в том, что этот человек стоит тут не случайно.

Шэм с тревогой уставился на него, а тот прогулочным шагом пошел к нему через улицу. Шэм мешкал, стараясь выиграть время. Присел, начал возиться со шнурком ботинка. Человек приближался. Шэм выпрямился и, старательно делая вид, будто ровным счетом ничем не озабочен, зашагал восвояси. Он приказал себе не оглядываться, но взгляд незнакомца прямо-таки прожигал ему спину, и он, не выдержав, глянул-таки украдкой назад. Незнакомец догонял. Шэм прибавил шагу. Глядя по-прежнему назад, он не заметил, как врезался в кого-то.

Еще не разглядев, кто это, он принялся бормотать извинения. Препятствием оказалась женщина, высокая и такая широкая, что, несмотря на крепость сложения Шэма, столкновение с ним не сдвинуло ее и на миллиметр. Наоборот, это она с тревогой глядела него. Положила свои ладони ему на плечи.

— Эй, — спросила она. — Ты в порядке? — и тут же заметила его обращенный назад взгляд. — Этот человек тебя беспокоит?

— Нет, я, да, нет, не знаю, — выпалил Шэм. — Я не знаю, что ему нужно, просто он смотрел и…

— Смотрел? — повторила женщина. Незнакомец остановился. Его вдруг ужасно заинтересовала стена. Женщина прищурилась. — А ты вышел вон оттуда? — спросила она, показывая на дом Шроаков. Шэм кивнул.

— Ну, тогда не беспокойся, сынок, — сказала она. Обняла его рукой за плечи. — Чего бы он ни хотел, в обиду ему мы тебя не дадим.

— Спасибо, — пробормотал Шэм.

— Не тревожься. Мы на Манихики гостей не обижаем. — И она повела его прочь, к хорошо освещенной части города. — Уверена, что и Шроаки встретили тебя как положено. О чем ты с ними говорил? — Вопрос вылетел из ее рта без малейшей перемены интонации. Но Шэм тут же поднял голову. И увидел, что ее взгляд устремлен не на него, а на мужчину позади них, но не с подозрением, как можно было ожидать, а так, словно они вели между собой безмолвный разговор.

Сердце Шэма забилось так сильно, что у него даже перехватило горло. Спасительница, оказавшаяся вовсе не спасительницей, посмотрела на него, ее взгляд стал жестким, рука тяжелее легла на его плечо. Тот, видя, что все пути к деликатному отступлению отрезаны, избрал ту единственную дорогу, которая еще оставалась для него открытой. Он изо всех сил наступил женщине на ногу.

Она взвыла, и заматерилась, и запрыгала на одной ноге, и заорала во все горло, а незнакомец позади них уже припустил в погоню за Шэмом. Бегал он быстро. Полы его пальто так и хлопали за ним на ветру.

Шэм бежал. Распахнул на ходу рубашку, выпустил Дэйби. Бесстрашная мышь бросилась на преследователя, но того, в отличие от недавних хулиганов, так просто было не напугать. Отмахнувшись от Дэйби, он продолжал бежать, догоняя Шэма.

— Вверх! — заорал Шэм. — Улетай! — Он замахал руками, и мышь скрылась.

Если бы все решала только скорость, то Шэм уже через пару минут был бы пойман и скручен. Но в него словно вселились духи всех мальчишек, за которыми когда-либо гнались по улицам взрослые, преследуя нечистые или неправедные цели. Он принял в себя их техники справедливого ускользания. Не слишком быстрый от природы, он петлял, как заяц, спасающийся от травли, перебирался через невысокие заборы с непреклонной решимостью и энергией того, кто вознамерился во что бы то ни стало избежать суда неправедного, пока, наконец, не достиг людной улицы, где еще гомонили прохожие и торговцы и сигналили автомобили, а там доблестно бросился под колесный экипаж с низкой посадкой у обочины. И затих. Даже дыхание затаил.

«Дэйби, — думал он, яростно стараясь дотянуться до нее мыслью, — не подлетай».

Среди многочисленных ног, ритмично выстукивающих по мостовым и тротуарам города, среди скрежета колес, меж любопытных кошачьих и собачьих носов, Шэм увидел два черных тяжелых ботинка — они остановились прямо посреди улицы. Замерли. Повернулись. Сделали несколько шагов в одном направлении, в другом, в третьем. Туда и направились. Едва башмаки скрылись из виду, Шэм перевел дух, подтянулся и вылез из-под телеги.

Весь в крови, в грязи, дрожа с головы до ног. Он поднял голову, протянул вверх руки, и вот она, Дэйби, слетела с неба прямо к нему в рубашку. Шэм качнулся. Постоял, игнорируемый местными, потом, разлепив губы, хрипло задал одному из них вопрос, получил ответ, и, выбирая кружные пути, пошел к гавани и к «Мидасу».

Путь к докам лежал через улицы, освещенные разнокалиберными фонарями — электрическими, газовыми, цвета сепии. В одних местах фонари были старинные, из утиля, они принадлежали прошлому человечества и окрашивали все вокруг в преувеличенно радостные цвета; встречались и другие, из высотного утиля: одни вращались, рассыпая по сторонам пятна, похожие на отпечатки ног, другие разворачивались световыми спиралями в отведенном им пространстве.

Шэм чувствовал, как у него набухают синяки. На «Мидас» его доставила дрезина, которая катилась между чихающих локомотивов, отбрасывая на пути длинную тень.

— Что, бурный выдался вечерок? — приветствовала его Кирагабо. Шэм поморщился, переступая через разбросанные по палубе предметы.

— Я опоздал, — сказал он. — Капитан меня убьет.

— Не убьет. Ей сейчас вообще не до тебя.

И верно, когда он спустился под палубу, собираясь подкрасться к купе капитана и как можно тише положить книги в ее ящик, его сначала отвлек, а потом привлек шум, доносившийся из офицерского кубрика. «Ух ты», «ах ты» и прочие возгласы удивления летели оттуда.

Капитан Напхи и офицеры толпились вокруг стола.

— Шэм, — окликнул его один. — Заходи, погляди на это. — Капитан тоже сделала ему знак подойти. Офицеры у стола подвинулись. Он увидел артефакты.

Шэм думал, что от него потребуют объяснений, почему он в таком виде — грязный, избитый. Но никто не обратил внимания. Шэм никогда еще не слышал, чтобы капитан столько говорила. Ее механическая рука сверкала и тарахтела, а пальцы на ней мелькали так, что пальцам живой руки было за ними не угнаться.

— И вот еще, посмотрите. Видите, здесь. — Она повертела приемник. Он моргнул и заквохтал, как несушка. Замелькал комбинациями цветов. Значит, она нашла, у кого их продают.

— Радиус действия… э-э… несколько миль, как мне сказали. Может быть, даже около сотни. И он может проходить через футы земли.

— Кроты-то ходят глубже, кэп, — сказал кто-то.

— Да, но потом они все равно поднимаются. Никто и не предполагает, что эта штука приведет нас прямо к порогу мульдиварпы, мистер Квекс. Никто и не ожидает, что передатчик приведет нас прямо внутрь да еще и заварит нам чай. Работа остается работой, и нам придется делать ее по-прежнему. Вы остаетесь охотником. А нам надо еще научиться читать сигналы этой штуки. Но. — Она обвела собравшихся взглядом. — Вот эта штука… — Она подняла и показала всем маленький передатчик. — Вот эта штука, окажись она в его шкуре, все изменит.

Бозлатин Квекс оправил свой щегольской костюм и, с позволения капитана, взял передатчик. Он явно был сляпан на скорую руку. Тот, кто его делал, так спешил, что, казалось, предмет вот-вот распадется на части. Детали были неоднородные — высотный утиль вперемешку с археоутилем. Передатчик шептал, как живой. Странная маленькая штучка. Уродливое, но эффективное порождение союза древнего знания с инопланетным опытом.

Заинтересованный Шэм подошел ближе. Квекс покрутил рычажки, свет переменился. Цвет, положение, скорость светового сигнала — все стало другим. Шэм на секунду замер, потом опять пошел, огни сразу ожили и задвигались с ним вместе. Все посмотрели на него. Он моргнул и снова сделал шаг. Огни на экране заплясали.

— Что за черт? — удивился Квекс. Он нажал кнопку, сияние в его ладони усилилось. Инструмент явно реагировал на Шэма. Тут из-за ворота его рубашки показалась головка Дэйби.

— А. Это его зверь, — сказала капитан. — Та штука все еще у него на лапе. Он принимает от нее сигнал. Квекс, перенастройте его. Сделайте так, чтобы он смотрел только на эти. — И она встряхнула своими передатчиками. Они забренчали, приемное устройство крякнуло, точно утка, и его огни опять сменили цвет.

— В общем, — подытожила капитан, — нам еще многому предстоит научиться. Однако. Это многое меняет, верно? Так, так, так. — И она потерла руки. Посмотрела на Шэма, который подсказал ей идею пользования этим механизмом. Нет, улыбнуться ему она не улыбнулась — она же все-таки капитан Напхи! — но кивнуть кивнула. Этого было достаточно, чтобы он залился краской. — Надо проверить всю наличную информацию, уточнить, где в последний раз видели кротов. Разузнать, где они пасутся чаще всего. Туда мы и пойдем.

Глава 36

— Я знаю, но мы же не можем его просто бросить, — сказал Деро.

— Мы его не бросаем, — ответила Кальдера. — К нему будут приходить, о нем будут заботиться. Или ты думаешь, что я по нему скучать не буду? Ты же сам знаешь, он бы хотел, чтобы мы поехали.

— Знаю, только я сам не хочу, чтобы мы ехали. Нельзя его вот так здесь оставлять. Мы нужны ему.

Брат и сестра Шроаки обсуждали свою проблему в другой комнате, но, если они думали, что Шэм их не слышит, то сильно ошибались.

— Деро. — Голос Кальдеры был тих и спокоен. — Он забудет, что нас нет.

— Я знаю, но потом он вспомнит, и ему снова станет грустно.

— Вспомнит и снова забудет.

— Я знаю…

Когда Шроаки снова вышли в коридор к Шэму, Деро взглянул на него красными от слез глазами, и в его взгляде был вызов. Кальдера остановилась на полшага позади брата, положила ладонь ему на плечо. Оба смотрели на Шэма.

— Это из-за него мы не поехали искать их еще раньше, — сказала Кальдера. — Мы давно подозревали. Твоя новость не была для нас такой уж новостью. Это из-за него.

— Он ждет, — добавил ее брат.

— Биро ждет известий от них, — продолжала Кальдера. — Он пишет им. Письма. А ты любишь писать письма, Шэм?

— Вообще-то не очень. Трууз и Воам… — Тут он споткнулся и умолк, неожиданно осознав, как долго он не посылал им весточки о себе. — Вчера, — продолжал он. — Когда я был здесь в первый раз. Когда я выходил от вас, то кое-что заметил. Кое-кого. Ваш дом. — Он мрачно посмотрел на них. — За ним следят.

Шроаки смотрели на него, недоумевая.

— Ну да, — сказал Деро. Он пожал плечами.

— А, — сказал Шэм. — Ну, раз вы знаете…

— Разумеется, — сказала Кальдера.

— Что ж, для вас, очевидно, разумеется, — сказал Шэм. — Но мне это показалось странным. Я хотел удостовериться. Так почему разумеется?

— Почему следят за домом? — переспросила Кальдера.

— Потому что мы Шроаки, — сказал Деро. Большим пальцем правой руки он показал при этом на себя, а левой громко щелкнул подтяжками, точно подчеркивая сделанное заявление, и приподнял бровь. Шэм не мог удержаться от смеха. Даже Деро, подувшись на него немного, тоже засмеялся.

— Они были кем-то вроде сальважиров, как я говорила, — сказала Кальдера Шэму. — Но еще они создавали. И исследовали. Они ездили туда и делали то, о чем остальные могли только мечтать. Вот все и хотят теперь узнать, где они были да что делали.

— Кто хочет? — не понял Шэм. — Где? Здесь, на Манихики?

— На Манихики, — подтвердила Кальдера. — Вот почему, когда они не вернулись, папа Биро не пошел во флот. Искать и спасать — не их дело. Хотя к нам приходили с предложениями помочь в поисках, спрашивали, какие у нас есть карты, куда они направлялись в последний раз.

— Ага, так мы им и сказали, — вставил Деро. — Даже если бы знали.

— Они не записывали свой маршрут в поездной журнал, — сказала Кальдера. — Вот почему они спрятали ту память. Даже смертельно раненный, один из них сделал все, чтобы ее спрятать. Они наверняка понимали, что на ней сохранились приметы их пути.

— Они шли туда, петляя, и обратно также, — сказал Деро.

— Папа Биро, может, немного того… — Голос Кальдеры дрогнул, но снова выровнялся. — Но он не настолько сумасшедший, чтобы доверять флотским. Или делиться с ними своими сведениями о маршруте.

— Так значит, карта все же была? — сказал Шэм.

— Не в поезде. И не такая, которую ты или кто-нибудь другой мог прочесть. Манихики предлагали их найти, но для себя, а не для нас. Шроаки никогда не давали им того, чего они добивались. — В ее голосе прозвучала гордость. — Они создавали всякие двигатели и машины, каких никто больше делать не умел. Вот почему им нужны были не наши папа и мама, живые или мертвые, а то, что у них могло быть с собой. То, что они нашли или построили.

— Наверняка они давно уже их ищут, — сказал Деро. — С тех самых пор, как мама и папа ушли.

— А теперь, увидев тебя, они наверняка радуются: «Теперь у нас есть след!» — впервые за много лет.

— Из-за них я прятался в канаве, — сказал Шэм. — Похоже, кто бы они ни были, поймать стреггейского мальчишку у них кишка тонка.

— Они просто хотели знать, кто ты такой, — сказала Кальдера. — И что ты знаешь. О Шроаках. — Шэм вспомнил, как настороженно встретили его вчера Деро и Кальдера. Ничего удивительного, что они его подозревали. Ничего удивительного, что у них нет друзей: даже если бы они не ухаживали за папой Биро и не тосковали без двух других родителей, все равно в каждом, кто появлялся на пороге их дома, они имели основания видеть шпиона.

— Пока ты не пришел, — буркнул Деро Шэму, — я еще надеялся, что они вернутся.

— Так надолго они никогда еще не пропадали, но надежда умирает последней, — сказала Кальдера. И кивнула на дверь комнаты, где в полузабытьи горевал папа Биро. — Разве мы могли оставить его здесь таким, пока не были полностью уверены? И потом, а вдруг бы мы поехали в одну сторону, а они вернулись с другой?

— Теперь-то мы уверены? — сказал Деро. До самого последнего момента эта фраза звучала как утверждение, но в конце вдруг появился крохотный завиток, еле заметное дрожание неуверенности, которое как ножом резануло Шэма по сердцу.

— Теперь мы уверены, — сказала Кальдера мягко. — И должны сделать то, что должны. Завершить то, что они начали. Мама и другой папа хотели бы этого. И он тоже хотел бы. — Она снова поглядела на дверь.

— Может быть, — сказал Деро.

— Наверное, он опять им пишет, — сказала Кальдера.

— Если он все равно забудет, — спросил Шэм, — зачем было говорить ему, что они умерли?

— Но ведь он любит их, вот почему, — сказала Кальдера. Она повела Шэма в кухню, где налила ему чашку какого-то маслянистого чая. — Разве он не имеет права их оплакать?

Шэм с сомнением разглядывал напиток.

— Стоит мне только сказать кому-нибудь про вас, — начал он, — и на меня начинают смотреть странно. Люди явно много говорят о вашей семье. А еще я видел тот поезд после катастрофы. Никогда не встречал ничего подобного. Да еще тот снимок. — Он посмотрел на нее. — Ты мне не скажешь? Что они делали? Ты знаешь?

— Знаем ли мы, что они затевали? — переспросила Кальдера. — Куда они ходили и для чего? Ну, конечно, знаем.

— Знаем, — подтвердил Деро.

— Но ведь ты тоже знаешь, — сказала Кальдера. Она посмотрела на брата. Секунду спустя тот пожал плечами. — Это совсем не сложно, — сказала Кальдера. — Ты же видел тот снимок, ты сам говоришь.

— Они что-то искали, — сказал Шэм.

— Нашли, — добавила Кальдера миг спустя. — Они кое-что искали и нашли. И это был?.. — Она взглянула на него, как строгая учительница в ожидании ответа.

— Край рельсоморья, — выговорил, наконец, Шэм. — Выход туда, где нет рельсов.

Ну, конечно. Шэм ведь видел ту колею. Значит, знал ответ. Но сказать его вслух было совсем другое дело! Он был в восторге от собственного богохульства. Оказалось, ересь, произнесенная во всеуслышание, не только потрясает, но и окрыляет.

— Нет ничего, кроме рельсов, — тут же крякнул он сипло. Свой голос ему не понравился.

— Пора нам с тобой браться за дело, Деро, — сказала Кальдера. Теперь она говорила серьезно, с нажимом. Та же интонация прозвучала и в голосе ее брата, когда он заговорил.

— В комнате папы Биро есть кое-какие вещи, — сказал он. — Я принесу их сюда, когда накормлю его.

— Но ведь за рельсами правда ничего нет, — повторил Шэм снова.

— Мы правда можем его оставить? — сказал Деро. Он глядел на дверь, за которой ждал их последний отец.

— Мы оставляем его не просто так, — сказала Кальдера мягко. — Ты же знаешь. О нем позаботятся. — Она подошла к Деро ближе. — Все, что мы сэкономили для сиделок — ты же знаешь, за ним будет присмотр. Ты же знаешь, если бы он мог, то сам бы поехал. Он не может. Зато мы можем. За него. За всех нас.

— Знаю, — сказал Деро. Покачал головой.

Шэм в третий раз раскрыл рот.

— За рельсами…

— Ой, ну хватит уже, а? — перебила его Кальдера. — Конечно, есть. Ты же видел снимок.

— Всем известно… — начал было Шэм, но умолк. Выдохнул. — Ладно, — сказал он. В том-то и дело, что наверняка ничего никому известно не было. Он перебрал в уме все, что знал на этот счет. — Никто не знает, откуда взялось рельсоморье.

— Знать, конечно, не знают, — подхватила Кальдера, — но предполагать предполагают. Что говорят об этом там, откуда ты родом? На Стреггее, кажется? Что ты сам думаешь? Рельсы проложили боги? — Ее вопросы посыпались на него, как из мешка. — Может, они сами сложились из земли? Или они божественные письмена, которые люди читают в своих странствиях, неведомо для себя самих? Или же рельсы порождены не открытыми пока естественными процессами? Радикалы говорят, что никаких богов вообще не существует.

Значит, рельсы возникли сами по себе, в результате взаимодействия скальной породы, жары, холода, давления и грязи? А люди, эти большеголовые мартышки, воспользовались их нечаянным появлением в своих целях и нашли способы передвигаться по ним, не ступая на смертельно опасную грязь? То есть выдумали поезда? Что есть мир — скопление рельсов, опоясывающих его кругом и слоями уходящих на большую глубину, под грязь и мусор, до самого ядра? До ада? Иногда штормовые ветра сносят верхний слой земли, и тогда под ним открывается металл. Самые отчаянные копатели из сальважиров клянутся, что находили пути на глубине многих ярдов. А что тогда такое Рай? И что там есть? И где он?

— По-моему… как нам и говорили… ты знаешь, — сказал Шэм. И цокнул, сердясь на собственное косноязычие. — Все пошло от Великого Огма.

— А, ну да, — сказала Кальдера. Из всех богов, которым поклонялись, которых боялись, презирали, умилостивляли и с которыми ссорились, его влияние было наиболее всеобъемлющим. Всемогущий диспетчер с головой как дымовая труба и в черных одеждах. Покровитель и повелитель рельсоморья, всех народов, его населяющих, пассажиров, странствующих по нему в поездах. — Такой, наверное, когда-то был, — продолжала она. — В незапамятные времена. Самый главный начальник. Так куда они идут? Рельсы? И что находится там, где они заканчиваются?

Шэм даже поежился, до того неловко ему стало.

— Шэм, — продолжала Кальдера. — Что такое верхнее небо? Только не говори мне, что это боги налили туда отраву. Откуда взялись рельсы? Что такое божественная катавасия?

— Это война богов перед началом времен, в которой победил Огм, сильнейший, и из земли поднялись рельсы.

— Это была драка между разными железнодорожными компаниями, — отрезала Кальдера.

Шэм нервно подтвердил, что, мол, да, такую теорию он тоже слышал.

— Все началось после того, когда все стало плохо, и они снова стали пытаться делать деньги. На общественных работах. Люди платили за проезд, а правители — за каждую выстроенную милю. И все покатилось под откос. Компании состязались, прокладывая все новые и новые маршруты, куда только могли. Строили оголтело, безоглядно, ведь чем больше рельсов они прокладывали, тем больше зарабатывали на них.

Они годами сжигали всякую ядовитую дрянь — так возникло верхнее небо, — а когда сжигать было больше нельзя, они стали запихивать ее в землю, и все животные изменились. Они хотели весь мир взнуздать своими рельсами. Это была война железнодорожных компаний. Они устраивали ловушки для поездов конкурентов, отсюда и пути-ловушки, и обманные переключатели, и все прочее.

— Они построили рельсы, — закончила Кальдера. — И уничтожили друг друга. Но катастрофа была неотвратима. Рельсы — это все, что от них осталось. Мы живем в мире, искалеченном бизнес-войнами. — Она улыбнулась.

— Наши мама и папа что-то искали, — сказал Деро. — Они хорошо знали историю. Про мертвое сокровище, про ангелов, про слезную долину.

— Я тоже это слышал! — воскликнул Шэм. — «Духи всех богатств, заработанных и не заработанных, обитают в Раю»! — Он цитировал слова из старой сказки. — «О, берегитесь слезной долины!» Вы хотите сказать, что они гнались за мифом?

— А если это не миф? — возразила Кальдера. — Рай может, и не то, чем его все считают, но это не значит, что его нет. И это не значит, что там нет богатств, правда?

Один из настенных электронных циферблатов отчаянно замигал, требуя внимания Шэма. «О, нет!» — подумал он. Ему хотелось слушать и слушать дикие сальважирские байки, бродить по дому, рыться в утиле.

— Я… мне надо идти, — сказал он. — У меня кое с кем встреча.

— Очень жаль, — ответил воспитанный Деро. — Нам тоже пора.

— Что? Куда? Когда?

— Еще не сейчас, — ответила Кальдера. Закрыла глаза.

— Но скоро, — сказал Деро.

— Не сейчас, — повторила Кальдера. — Но теперь, когда мы знаем, что произошло, когда ты сказал нам, у нас появилось дело, которое надо закончить. Не смотри так удивленно, Шэм. Ты все слышал. Ты знал, что так будет. Думаю, поэтому ты и пришел к нам с этим снимком.

— Ты ведь не думал, что мы бросим дело папы и мамы на полдороге?

Глава 37

«Мусорщица» с ее оживленным чириканием электронных игр оказалась такой же шумной, как большинство припортовых дринкарен. Шэм наблюдал за сальважирами, толпившимися у бара. Они были не в форме, но городская одежда тоже выделяла их в толпе — реконструированные наряды из эпохи высокой моды, до уровня которой человечество не смогло дотянуться с тех пор ни разу. Подобравшись к ним поближе, он слушал их жаргон — они называли друг друга Френ и Блав, говорили о Цифраскопках и Спинофетах и Ношельцах. Шэм с наслаждением ворочал во рту эти слова.

— Значит, — сказал Робалсон, — твой капитан любит книжки, так? — и он сделал большой глоток напитка, который купил ему Шэм. Он назывался «паровозным маслом» — смесь сладкого виски с пивом и устрицами — штука одновременно мерзкая и притягательная на вкус.

— Ага, — отозвался Шэм. — Спасибо тебе еще раз, ну, ты знаешь, за вчера.

— А что у тебя за история, Шэм? Давно ты на рельсах?

— Второй рейс.

— Вот, значит, как. Что ж, люди вроде тебя чуют поживу. Ты не сердись, что я так говорю, просто это правда.

— А из твоей команды тут кто-нибудь есть? — спросил Шэм.

— Не, они в таких местах не пьют.

— У них свои пиратские бары?

— Ага, — сказал Робалсон, подумав. Безжизненным каким-то голосом. И изогнул бровь. — Свои пиратские.

Шэм засиделся в дринкарне куда дольше, чем собирался сначала, и, когда из джук-бокса раздался неистовый ритм ударных к песне «Наверх, поездные разбойники!», он вскрикнул от радости и присоединился к буйному хору. Робалсон тоже пел. Другие посетители смотрели на них с насмешливым неодобрением.

— С недосмешлением, — поправил Робалсон, когда Шэм поделился с ним своим наблюдением.

— С насмешлобрением, — предложил свой вариант Шэм.

— Шэм, — сказал Робалсон. — Если и дальше так пойдет, то нас скоро отсюда вышвырнут, ей-богу. Что ты нашел в этих сальважирах? Глазеешь на них, как барсук на дохлятину.

— Да нет, я ничего, просто… — Шэм поерзал на стуле. — Просто они так говорят, так одеваются. И вообще, работа у них такая. Это так… Ну, круто, что ли? Жалко…

— Ты ведь говорил с одной из них на рынке, верно? Ну, с той бабой.

— Ага. Сирокко как-то. Она милая. Пирожком меня угостила. — Шэм ухмыльнулся.

— А ты представь, — сказал Робалсон, — что вот едет сейчас какой-нибудь сальважир мимо кротобоя и думает: «Эх, какая у них там классная работа, не то что у меня»?

— Вряд ли, — сказал Шэм.

— Или даже так: «Эх, быть бы мне учеником доктора на кротобое».

— Дай мне его адресок, я ему черкну, предложу поменяться.

— К тому же капитан у тебя с философией, разве не так? — продолжал Робалсон. — Есть с кого брать пример. А сальважиры, бьюсь об заклад, скучный народ.

В углу бара сидели мужчина с женщиной и наблюдали за ними. Шэм их давно заметил. «Не сальважиры», — решил он. Те, поняв, что их увидели, отвели глаза. Он тут же непроизвольно напрягся — тело вспомнило неприятный опыт лежания под телегой.

— Я тут познакомился с двумя, вроде сальважиров, — сказал он. — Не совсем сальважиры, но что-то вроде. — Он прищурился. — Они совсем не скучные. Брат и сестра. Уж поверь.

— Погоди-ка, как их там? — сказал Робалсон. — Шутсы? Шрайксы? Соаксы?

— А ты откуда знаешь?

Робалсон пожал плечами.

— Слушаю, когда другие говорят. А тут много болтают. В том числе о чудных братишке с сестренкой, которые отваливают в страну кровоточащего Зеленого Сыра или еще куда в следующий Паровозодень. А еще шепчутся, что кое-кто хочет за ними увязаться. В надежде на воображаемые сокровища. — В этот раз Шэм покинул дом Шроаков по тому пути, который они ему подсказали, — не близкому и кружному, зато не привлекая внимания соглядатаев, которые, несомненно, стерегли у выхода. Вот почему он моргнул, слушая Робалсона. Похоже, самого молодого пирата признаки явно государственной слежки за сестрой и братом совершенно не интересовали.

— Я одного не понимаю, — сказал он. — Насчет тебя. Ты думаешь, что хочешь быть сальважиром, но я даже в этом не уверен.

— Странно, — сказал Шэм. — Они тоже так сказали. А как же ты? Чем ты вообще занимаешься, а, Робалсон?

— Чем занимаюсь? Смотря в какой день. Иногда драю палубы. Иногда чищу гальюны и думаю: «О, ад ты мой маслянистый, разрази меня дерущиеся боги». А иногда и что-нибудь получше. Знаешь, что я сегодня видел? С верхнего неба свалилась одна штука, примерно месяц назад. На пляже, к северу отсюда. Ее положили в банку и за пару монет показывают всем желающим.

— Она живая.

— Шэм. Она с неба упала, с верхнего. Как она может быть живой? Но ее все равно держат в уксусе или в чем-то вроде.

— Ну и ладно, хватит мне зубы заговаривать, — сказал Шэм. — Я хотел узнать, где твой поезд?

— Ты про это, — сказал Робалсон. — Да какая разница?

— Ну ладно, — сказал Шэм. — Не хочешь — как хочешь. — «Пусть себе играет в свои шпионские игры, как пацан, мне-то что». — Верхнее небо, — задумчиво сказал Шэм вслух. — Нормальный уровень. Горизонт. Его стороны. А ты знаешь какие-нибудь истории про это, ну, про край света?

Робалсон моргнул.

— Какие еще истории? — переспросил он. — Это ты про Рай, что ли? Наверное, не больше тебя. А что?

— А тебе бы не хотелось узнать, правда они или нет? — спросил вдруг Шэм с таким пылом, который удивил его самого.

— Да нет, вообще-то, — сказал Робалсон. — Во-первых, истории — они и есть истории. Во-вторых, если они правда, то такая, что лучше бы ее не было. Что, если правдой окажется то, что от Рая нужно бежать? Что в нем такое? Вселенная плача, так про него говорят? Или как там еще, слезное сокровище? — Он покачал головой. — Тут и без семи пядей во лбу ясно, что от них лучше бежать. Кому охота якшаться со злыми духами? Или плакать вечно?

Глава 38

Хозяевам «Мидаса» нужны были монеты и кредит, которые доставляли кротовий жир и мясо. Им было все равно, какого крота поймает Напхи — того, этого или какого-то другого. Правда, они признавали, что определенные события, связанные с ее именем и увеличивающие ее известность, могут положительно сказаться на их прибылях.

Ведь капитанов, которые не просто всей душой стремились к одной-единственной добыче — мечте и немезиде одновременно, — но действительно добывали ее, было по пальцам пересчитать. Как все стреггейские мальчишки, Шэм бывал в Музее Завершения, где видел знаменитые флатографии мужчин и женщин, стоящих на громоздящихся до неба останках своих философий: Хаберстам на своем жуке; ап Могрейв на кроте; Птармеен на волнистом барсуке-мутанте; Нигил Брок, довольный, как сбежавший с уроков школьник, попирает ногой свой мертвый символ ничто.

Команде «Мидаса» дали три дня на то, чтобы превратить свой поезд из обычного среднего кротобоя в крепость на колесах, мчащуюся в погоню за философией. Молотки молотили, гаечные ключи закручивали гайки. Паровозная бригада испытывала локомотив на прямом и обратном ходу. Охотники точили гарпуны и запасались порохом. Все вместе латали щели в обшивке. «Мидас» сам себя не узнавал, до того хорошо он выглядел. Даже совсем новеньким, с иголочки, он не был так красив, как сейчас.

— Вы знаете, что поставлено на карту, — сказала Напхи. Вообще она была не любительница громких речей, но сейчас всякая фраза, которая срывалась у нее с языка, невольно выходила торжественной. Да и офицеры твердили ей, что команде это нужно. — Возможно, на этот раз мы долго не будем на твердой земле, — говорила она через громкую связь надтреснутым от несовершенства техники голосом. — Месяцы. Годы. Эта охота может завести нас далеко. Я к этому готова. Готовы ли вы идти за мной?

«О-о, вот это мастерский штрих», — подумал Шэм.

— Команды лучшей, чем вы, я для себя не желаю. Мы выходим на охоту во славу наших родных Стреггеев и во славу владельцев этого прекрасного поезда. — Тут все, кто был в курсе, позволили себе усмехнуться. — А также ради знания. Всякий, кто хочет, может идти сейчас со мной. И я этого не забуду. Сначала мы будем держать курс на юг, а оттуда — куда нас поведет знание. Леди и джентльмены дорог — дерзнем ли мы?

Команда дружно заорала в ответ. Хриплые голоса приветствовали наступление охоты и приближение конца неизвестности.

— За философию капитана! — Призыв был подхвачен на всех палубах всех вагонов, от первого до самого последнего.

«Даже так?» — подумал Шэм.

— Шэм, — обратился к нему доктор Фремло, когда команда вернулась к работе. — Начальник порта передал мне это. — Он протянул Шэму запечатанный конверт, на который тот глядел в оцепенении. Потом пробормотал: «спасибо» — не всякий член команды вообще передал бы ему письмо, а тем более благородно отказавшись прочесть его первым. «Сэму Саруупу», — было написано на нем. «Близко», — подумал он. Однако доктор, несмотря на благородство, оказался не вовсе лишен любопытства, и теперь, пристроившись за спиной Шэма, ждал, когда тот сломает печать.

«СПЕЦИАЛЬНОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ! — прочитал Шэм. — ГОСТЮ ШРОАКОВ. ХОРОШЕЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ ЗА ИНФОРМАЦИЮ ОБ ИХ ПЛАНАХ! ПОДРОБНОСТИ У НАЧАЛЬНИКА ПОРТА. ДЕЙСТВУЙ БЕЗ ПРОМЕДЛЕНИЙ — ПОЛУЧИШЬ ПОДАРОК!»

— Что это? — спросил доктор Фремло, когда Шэм смял бумажку в руке и поджал губы.

— Ничего, — сказал он. — Спам. Мусор.

— Не знаю, что со мной такое, — говорил Шэм, — но я просто ничего не почувствовал. — Он пересказал Шроакам эпизод с краснобайством Напхи, особо отметив то, какое воодушевление оно вызвало в команде.

Кальдера пожала плечами.

— И я ничего не чувствую, — сказала она. — Но, может, тебе повезло.

— Повезло?

— Что ты не спешишь бросать в воздух шляпу. — Кальдера пересчитывала на кухонном столе какие-то маленькие штучки вроде булавок или болтиков. Деро набивал чемоданы консервами.

Шэм уже наловчился убегать с «Мидаса». Когда он опять возник у Шроаков на пороге, брат и сестра нисколько не удивились.

— Заходи, — сказала Кальдера. — Мы как раз уроки доделываем.

«Уроки» заключались в том, что Деро и Кальдера сидели по разные стороны стола в библиотеке, среди россыпи раскрытых книг, планшеток ординаторов и распечаток. На полках вокруг костей и всяких диковин было не меньше, чем книг. Деро сортировал и раскладывал стопками учебные материалы согласно какому-то непонятному плану.

— А как учатся у вас на Стреггее? — спросила его Кальдера. — На что похожи ваши школы? — Она моргнула под пристальным взглядом Шэма. — Просто я никого твоего возраста здесь не знаю, а в других местах подавно, — сказала она. — Мне интересно. — Что это, она покраснела? Нет, кажется. Но явно слегка смутилась.

— Мы ведь были на Стреггее, — сказал Деро. — Правда?

— О, да, куда они нас только не таскали, — сказала Кальдера. — Но я ничего не помню. Поэтому сказать, что мы что-то знаем, я не могу.

Тогда Шэм рассказал ей немного о Стреггеях. При этом он краснел, в отличие от нее. И, пока Деро заканчивал укладывать чемоданы, он робко превращал вполне заурядные происшествия своего школьного детства в истории об экзотических землях.

Шэм говорил, Кальдера слушала, не поднимая глаз, а Деро вышел из комнаты. Шэм слышал, как открылась и снова закрылась дверь в комнату Биро. Он продолжал говорить, и через минуту-другую дверь снова открылась, и Деро вернулся. Его лицо было спокойно, а глаза мокры. Он встал между Шэмом и Кальдерой. Рассказ, наконец, прервался. Молодой человек со Стреггеев и дочь квази-сальважиров, наконец, отвернулись друг от друга.

— Моя очередь, — сказала Кальдера и выскользнула из комнаты.

— Для чего очередь? — спросил Шэм. Он не ждал, что Деро ответит, и Деро не ответил. Он просто стоял, выпятив губу, точно перед дракой, пока Кальдера не вернулась. Она принесла из комнаты папы Биро его флатографию, шарф и потрепанный складной ординатор с его стола.

Лицо у нее было таким же несчастным, как у брата, но, когда она заговорила, голос ее звучал буднично.

— Где твоя мышь? — спросила она.

— Охотится где-то. — Шэм задумчиво сложил пальцы домиком. — Я получил письмо, — сказал он. — В нем мне предлагали награду, если я расскажу про вас.

— Что ты ответил? — спросила Кальдера.

— А как ты думаешь? Я выбросил письмо. И пришел сюда окольными путями, как ты меня учила. Но, похоже, слухи о вас расходятся, как круги по воде. И о «Мидасе» тоже, я сам слышал.

Кальдера задумчиво прижала палец к губам.

— Да, о твоем поезде ходит немало слухов, — сказала она. — Рельсы и слухи. Как вы сюда попали, куда идете дальше, что нашли в пути.

— Я тут поспрашивал кое-кого о том, что им приходит в голову, когда они слышат про край света, — сказал Шэм, — Оказалось, ничего хорошего.

— А ты едешь с нами, Шэм ап Суурап? — спросил Деро.

— Ч-что? — выдавил Шэм.

— Не сейчас, Деро, — сказала Кальдера. — Что ты говорил насчет речей своего капитана, Шэм?

— Ну, что они это… На меня не действуют… вроде как. И вообще мне кажется, что хватит с меня кротобоев. — Шэм обвел глазами комнату, наполненную утилем, как и все остальные в этом доме.

— Есть люди, — продолжала Кальдера, — которые считают, что на каждого из нас возложена своя Задача, — они так и говорят, Задача, а не просто задача, — и что каждый узнает свою, стоит ему о ней услышать. Потому что для каждой задачи есть лишь один подходящий человек.

— Возможно, — задумчиво согласился Шэм.

— Лично я думаю, что это чушь, — заявила Кальдера. Деро хихикнул. Шэм моргнул.

— Значит, ни у кого из нас никакой задачи нет, — сказал он.

— Я так не говорила Разве я так сказала? Я сказала, что у тебя, может, и нет никакой задачи. А моя задача сейчас состоит в том, чтобы таскать барахло. — И она взялась за багаж. — Нет, Деро, твоя задача сейчас в том, чтобы остаться здесь и продолжать рассортировывать все это. А твоя, Шэм, — как ты думаешь?

Деро цокнул языком и недовольно заворчал, когда Шэм пошел за Кальдерой мимо пирамид из перевязанных бечевками коробок, мимо сундуков, раздутых, словно плотно пообедавшие удавы, и дальше, в замусоренный сад. Там, у знаменитой арки из стиральных машин, она положила какой-то ключ в коробку из-под кофе, ту спрятала под полированный черепаший панцирь, а сверху поставила ведро.

— Я рада, что тебе оказалось так важно найти нас и рассказать нам обо всем, — сказала она. — А твои родители, что с ними случилось?

Шэм поднял на нее взгляд.

— Что? — сказал он. — А что? — Она смотрела на него, пока он не сдался. Шагая следом за ней через заваленный утилем сад в обратную сторону, он коротко изложил историю гибели отца и исчезновения матери. — Но обо мне заботятся Трууз и Воам, — закончил он.

— Я верю тебе, — ответила Кальдера.

— Они очень довольны, что я хожу на кротобое, — сказал он. — Не сижу дома, вижу мир.

— Не весь, — сказала она. — Знаешь, когда я только открывала тебе дверь, я уже знала, что ты нам скажешь. В смысле, насчет наших родителей. И оказалось, что до той минуты я сама не понимала, как сильно я их ждала. Мне очень жаль, что никто не нашел обломков поезда твоего отца. Или не повстречал твою мать. Не рассказал тебе о них. Не сделал для тебя того же, что ты сделал для нас.

Она улыбнулась ему. Стремительной и доброй улыбкой, которая почти сразу потухла. Кальдера придержала рукой колючку, давая ему пройти.

— Повидать мир — это хорошо, — сказала она. — Но надо ведь думать и о том, что будет после.

Тут Шэм внезапно осознал, что они вышли на берег, и вздрогнул. Почва в нескольких ярдах впереди становилась плоской, пыльной и заметно менее плодоносной, чем раньше, ее во всех направлениях пересекали пути. Вглубь путей уходил деревянный пирс, а в конце него стояла дрезина. Плоские зубы каменных плит загораживали садик и причал от любопытных глаз.

— У вас что, свой пляж? — Шэм не поверил своим глазам.

Кальдера шагнула на причал. Доски были совсем старые, и сквозь щели в них Шэм видел хлопья краски, осыпающиеся от их шагов на землю, взрытую многочисленными хищными млекопитающими.

— Там, вдали, — продолжала она, — так много интересного. Там есть люди, которые ходят под парусами на поездах, не менявшихся многие века. Наши родители бывали в их охотничьих угодьях и видели их самих. Они странствовали с ними, учились у них. Как путешествовать без мотора. Слушали их истории про рельсоморье, и про Рай, и про то, как попасть туда, и про слезы. Про все. Каждый знает хоть немного такого, чему следует поучиться.

— Не каждый, — сказал Шэм.

— Ну, хорошо, не каждый. Но почти каждый.

Облака на миг разошлись, и Шэм увидел желтизну верхнего неба. Услышал самолет.

— Ты думаешь, все богатства там? — спросил Шэм — Ты их ищешь?

Кальдера пожала плечами.

— Не знаю даже, верю я в это или нет, — сказала она. — Но мы не из-за них едем.

— Вы едете, чтобы исследовать, — сказал Шэм. — Вы хотите знать.

Она кивнула.

— Мы их ждали, — сказала она. — А ты вернул их нам, насколько это теперь возможно. Что еще нам оставалось делать, как не пойти туда, куда ушли они? И дело не только в долге. Клянусь. Помнишь, ты показывал мне снимок? Так вот, сейчас я тебе тоже кое-что покажу.

Кальдера вынула из кармана распечатку. Изъеденные эрозией скалы, приземистые холмы в кактусах и плюще, обители тощих наземных зверей. Кругом, куда ни глянь, рельсоморье. И лестница.

Лестница. Высокая, словно дом, она торчала из земли под углом в сорок пять градусов, а ее верхняя площадка висела в пустоте. Висячий утиль! Шэм не верил своим глазам.

— Это эскалатор, — сказала Кальдера. — Он там. — Она указала на рельсоморье. Под лестницей, на уровне площадки, скопилась куча сора и грязи. Лестница поднимала из недр земли и роняла под себя не утиль, а настоящий сор, отбросы, которым уже не было применения.

Глава 39

— О, Каменноликие, — сказал Шэм. — Где это?

Кальдера бросила взгляд на дом.

— Деро там без меня с ног собьется. Я ведь вышла всего на минуту. — Она посмотрела на Шэма. — Слушай. Я расскажу тебе о том, что там внизу. — Она прокашлялась. Вот рассказ Кальдеры:

— Ступени скрипят. Они непрерывно движутся наверх. Так что, когда ты приземляешься на них — а рельсы подходят не очень близко, приходится прыгать! — так вот, когда ты приземляешься, то сразу начинаешь бежать против движения, чтобы старый эскалатор, оживляемый бог весть какими силами там, под землей, не сбросил тебя вниз вместе с мусором…

— Откуда ты знаешь? — спросил Шэм. Кальдера моргнула.

— Один раз меня туда брали, — сказала она. — Мои родители. Когда меняли свои планы. Они уже все знали про утиль, а туда взяли меня как раз когда… когда уже раздумали им заниматься. Чтобы объяснить мне, почему. Ш-ш-ш-ш.

Кальдера продолжала:

— …вместе с мусором.

Бежишь ты, значит, вниз, против движения эскалатора, железо грохочет у тебя под ногами, а ты все углубляешься в темноту, под землю. Я знаю, о чем ты сейчас думаешь: под землей живут хищные животные, так зачем же туда лезть? Но в эти тоннели они почти не заходят — нет, я не знаю почему. Так что забудь пока о хищниках-землеройках, токсичной почве, каменных оползнях и других видах жуткой подземной смерти.

Там, внутри, горит электричество. В этой шахте отбросов.

Не надо думать о копателях. Не думай о том, что, когда ты проходишь, пригнувшись, под нависающими балками, мимо тележек, вагонов и брошенных инструментов, на стене вдруг может вздуться земляной нарыв; не думай о том, что этот нарыв может прорваться устрашающим ревом, и тогда в его центре откроется зловещая чернота, еще более темная, чем все подземные тени вокруг — пасть слепого, зубастого, раздувающего ноздри зверя.

Смотри лучше на стены. Между слоями слежавшихся под собственной тяжестью почвы и глины ты увидишь настоящую археологию отбросов, отложения веков. Обнаженные края осколков стекла и пластика, того и этого, тонкие длинные ленты рваных полиэтиленовых пакетов. Зеленоватый слой: крошечные зубчатые колесики эпохи часовых механизмов; сплющенная пластмасса; искрящиеся крупицы эры стекла; лохматые стежки видеолент; попурри из невообразимых древних див, осадочные породы всякой мешанины.

Там, где на особенно мощные слои отложений влияет дрейф континентов, которые медленно ворочаются под поверхностью земли, выдавливая друг друга с привычных мест, как двое спящих выталкивают друг друга во сне из-под одного одеяла, осадочную породу выпучивает наверх, и она образует на поверхности рельсоморья рифы, полные сальважирских сокровищ. А еще там, внизу, есть тоннели. Вроде тех, по которым могут ходить поезда. Ты знаешь.

Ученые хотят выяснить, что это было такое. Сальважирам это интересно лишь в тех случаях, когда знание помогает выгодно продавать утиль. Люди, которые его покупают, хотят знать, чем были эти вещи, чтобы как-то использовать их в настоящем. Хотя они в любом случае найдут им применение. Если понадобится, то возьмут любой восстановленный предмет и будут забивать им гвозди, а назовут молотком.

— Разве это плохо? — не понял Шэм.

— Плохо?

Нет, не плохо. Но и не хорошо. В том, что касается утиля, все сходятся лишь в одном. Что бы ты с ним ни делал — достаешь ли ты его из-под земли, продаешь ли публике, покупаешь ли, изучаешь ли, используешь ли его, чтобы дать кому-то взятку, украшаешь ли им свою одежду, или ищешь его, он притягивает. Как фольга притягивает сорок.

Сальважиров никто не заставляет одеваться так, как они одеты. Они сами хотят. Это их павлиньи перья. В защиту утиля можно всегда сказать, по крайней мере, одно. Выглядит он круто.

А в остальном — кому какое дело?

Всем наплевать. Представь, что ты сальважир, или даже пара сальважиров, которым надоело делать то, что они делают. И, может, у них уже есть на примете другая работенка. Тогда им достаточно просто понять, что им больше не по душе то, что раньше казалось по душе. Для следующего шага этого довольно.

— Остается один вопрос, — сказала Кальдера. — Это… — она встряхнула флатографией, — то, что ты хочешь? Копаться в древних отбросах? Быть может, на свете найдется кое-что получше этого. А может, просто что-нибудь другое. Подумай. У тебя есть еще пара часов.

— А что потом? — спросил Шэм. — Через пару часов?

— Потом мы уезжаем. Тебе надо решить, едешь ты с нами или нет.

Глава 40

Откуда ни возьмись прямо на плечо Шэма упала Дэйби. Кальдера подпрыгнула. Шэм даже не поглядел на зверушку, которая стрекотала и фыркала прямо ему в ухо.

— Ключ, который ты оставила, — сказал он.

— Для сиделок, — ответила Кальдера. Она шла к дому. — Они хорошие люди. Мы долго выбирали. Деньги есть. Папу Биро заберут в санаторий. — Она закрыла глаза. — Потому что нам надо сделать дело. Вот.

— Но вы даже не знаете, куда они поехали!

— Биро знал, — сказала она. — С памятью у него беда, но это он так никому и не выдал. У нас его машина. В ней все секреты. Плюс то, что ты нам говорил.

Шроаки метались из одной забитой утилем комнаты в другую, где вместо потолка было небо и воздух вместо части стен, потом в третью, наполненную тиканьем часовых механизмов, гудением дизелей и инструментами. Они собирали вещи, сгружали их на тачки, выстраивали по линейке в кухне. Вытаскивали из шкафов одежду, растягивали ее, пробуя на прочность, проверяли на ощупь толщину и теплоту, нюхали, не завелась ли плесень.

— Но погодите, — недоумевал Шэм. — Я слышал, ходят слухи, что вы едете в Паровозодень. Это же еще не скоро!

— Значит, сработало, — сказал Деро.

— Паровозодень, — объяснила Кальдера, — это когда мы сказали, что поедем. Пустили слух, чтобы выиграть немного времени и убраться отсюда раньше, чем кто-нибудь очухается и кинется за нами в погоню.

— В погоню?.. — переспросил Шэм. — То есть ты правда думаешь?..

— Вне всяких сомнений, — сказал Деро.

— Да, — сказала Кальдера. — В погоню. Слишком много слухов ходит о том, что искали наши мама с папой. — И она потерла большим пальцем об указательный жестом, означающим деньги.

— Ты же говорила, что не в них дело, — сказал Шэм.

— Не в них. Но слухам не прикажешь. Так что… — Она прижала палец к губам.

Мысли Шэма неслись, мозги крутились, словно колеса поезда на полном ходу.

— Почему вы хотите ехать? — спросил он.

— А ты разве нет? — сказала Кальдера.

— Я не знаю! — Исследовать. Находить новое. В таком духе. — А как же мои… моя семья? — сказал Шэм, потом задумался. Погодите-ка. Разве Воам и Трууз будут переживать, если он сейчас поедет со Шроаками?

Да, будут. Но они будут переживать и тогда, когда он, став очень плохим врачом, годами будет безрадостно тянуть свою лямку.

— Я думаю, — произнес он медленно, действительно стараясь думать, — что они желали мне добра, возможно, даже хотели, чтобы я обзавелся собственной философией.

— Я думал, философия только для капитанов, — сказал Деро.

— Доктора, бывает, тоже становятся капитанами. Хотя я не уверен, что они загадывали так далеко. — Зато Трууз и Воам хорошо знали одно — ему надо найти свое дело в жизни, заполнить пустоту в душе, — ради этого они отправили его на рельсы, подумал он, и его сердце сжалось в тоске о них.

— Деро, — сказала Кальдера. — Веди. Так ты хочешь философствовать? — спросила она у Шэма, когда брат ушел. — Заболеть тем или иным животным? Искать в нем смысл? Сделать его центром своей жизни? — В ее вопросах не было и грана насмешки. Она сгибалась под тяжестью непомерной ноши. — Есть места, — продолжала она, — где рельсы поднимаются наверх, на твердую землю.

— Да, рельсореки, — сказал он.

— Да. Некоторые из них уходят в горы. Пересекают нагорья.

— А потом спускаются где-нибудь далеко от того места, где вошли. Но все равно они все спускаются и вливаются назад, в рельсоморье.

— Некоторые заходят в мертвые древние города наверху.

— И выходят из них, — сказал Шэм. Кальдера посмотрела на него.

— Какая тяжелая, — сказала она. О своей ноше, не об истории. Шэм взял у нее то, что она несла, и сам понес на пирс. Там он остановился и стал смотреть.

Что-то двигалось к ним, мелькая между буграми рельсоморья. Вдоль всего пути его следования из земли торчали острые морды любопытных кротов. Это ехал Деро, и ехал он на… Да, на поезде.

Тупорылый укороченный локомотив с небольшим количеством вагонов сзади. Под крышей — стеклянные иллюминаторы. Дэйби сразу устремилась к нему на разведку. Локомотив был бронированный, без трубы. Он не давал вообще никакого выхлопа, по крайней мере, Шэм ничего не увидел и не почувствовал. А ведь рельсы, по которым он шел, были не электризованы.

— На чем он ходит? — прошептал Шэм.

Из приближающегося транспортного средства выглянул Деро. Глянул на Дэйби, которая, наполовину сложив крылья, чертила над ним круги.

— Кальдера, — крикнул Деро.

Она встала перед Шэмом.

— Ну вот, мы уезжаем, — сказала она ему. Бросила взгляд через отверстия в окружающих скалах на открытые рельсы. Путаница проводов здесь, лабиринт стрелок там. — А ты? Поедешь с нами, Шэм?

И тут Дэйби закаркала прямо как ворона, таким звуком, которого он никогда не слышал у нее раньше, словно она поняла, что ему сказали, и пришла в возбуждение. А Деро опять крикнул:

— Кальдера, давай быстрее.

— А что, если это будет ужасно? — брякнул Шэм. — Что, если все кончится слезами? Нельзя сказать, чтобы не было никаких предостережений. Ты сама говорила мне, что надо держаться от них подальше!

Кальдера ничего не ответила. Они с братом повернулись одновременно и стали смотреть на дом. Шэм знал, что они думают о папе Биро. Глаза Кальдеры наполнились слезами. С минуту они оставались мокрыми. Потом она усилием воли подавила их.

Шэм мог пойти с ними. Тогда он не стал бы помощником доктора, и кротобоем тоже не стал бы. Он стал бы кем-то другим.

Но он молчал, прошло мгновение, а он все еще ничего не говорил. Он слышал себя, как он стоит и ничего не говорит. Кальдера поглядела на него долгим, долгим взглядом. Потом печально подняла и опустила плечо. Поезд подошел совсем близко. Стрелки на его пути переводились сами собой. Кальдера отвернулась от Шэма ему навстречу.

Поезд набирал скорость куда быстрее, чем Шэм мог даже предположить. И закладывал куда более крутые повороты, чем можно было ожидать. Шэм, напротив, продолжал стоять на месте.

— Подождите! — закричал он. И, наконец, бросился вперед. Но он бежал медленно, а локомотив двигался быстро, вот он уже у причала, открывает дверь, Кальдера запрыгивает и, не оглядываясь, нарочно не оглядываясь, скрывается внутри, а поезд продолжает движение. Как все могло произойти так быстро? На каком ультрановом утиле ходит эта машина?

— Подождите! — снова закричал Шэм, добегая до края деревянного причала, где внизу металлически блестели рельсы, но время уже ушло, и Шроаки скрывались вдали.

Шэм сел. Просто шлепнулся на задницу. и сидел, глядя, как с непостижимой скоростью удаляется от него последний вагон.

Темнело. Солнце, начав садиться, делало это очень быстро. Будто бы даже с облегчением от того, что день подошел к концу и незачем больше стараться. Поезд Шроаков почти растаял вдали.

Когда его след простыл, Шэм встал. Посмотрел на прибрежные рельсы на мелкоземье. Вышел через сад, мимо дома, под аркой из стиральных машин, на улицу дурацкого Манихики. и зашагал туда, где его ждал кротобой.

Рохля, бестолочь. Вот что твердил он себе всю дорогу.

Глава 41

Робалсон был в пабе.

— Что с тобой такое? — спросил он, видя, что на Шэме лица нет.

— Я никчемный болван.

— Батюшки, — сказал Робалсон.

— Помнишь, я говорил, что мне надо кое с кем повидаться? Так вот, эти люди дали мне шанс поехать кое-куда вместе с ними. Они даже хотели, чтобы я поехал с ними, по-моему. По крайней мере, кое-кто из них. И я хотел с ней поехать. Но отказался. Сам даже не знаю почему! Я думал, что хочу поехать. А выходит, что не хотел, верно?

— Кто они?

— Так, семья одна. Я нашел кое-что из их вещей. Не совсем карта, но что-то вроде. И они поехали проверять, так это или нет.

— Так это же они, Соксы. И ты не поехал?

— Не поехал. Потому что я дурак…

— Да ладно, хватит. Слушай. Расскажи мне лучше об этом. Никакой ты не дурак и не болван. Ты не глупее прочих, Шэм.

Приятно, когда кто-то о тебе так думает. Шэм изложил ему краткую версию истории. Он долго распространялся насчет крушения поезда, затем расплывчато говорил о каких-то «свидетельствах», об «одной штуке», о тайне, которую бедные погибшие исследователи сумели сохранить и которую имели право знать Шроаки.

Робалсон был вне себя.

— Я слышал, они уезжают в Паровозодень! — сказал он.

— Это была… дезинформация.

— Нет! — сказал, наконец, Робалсон. Вид у него был задумчивый. Даже угрюмый. — Я, кажется, понял. Слухи не врут!

— Э? Какие еще слухи?

— Про тебя слухи.

— Что? — задохнулся Шэм. — О чем ты?

— Ты правильно сделал, что не поехал с ними, Шэм. — Голос Робалсона звучал напряженно. — Я должен тебе кое-что рассказать. — И он оглянулся.

— Что? О чем ты?

— Пойдем на улицу, — сказал Робалсон. — Там я все объясню. Погоди. Не надо, чтобы нас видели выходящими вместе. Ты должен быть осторожен. — Говоря это, он не смотрел на Шэма. — Выйдешь из дверей, повернешь налево, там маленький проулок. Я пойду первым. Через пять минут выходи за мной. И, Шэм, сделай так, чтобы никто не видел, как ты уходишь.

И он исчез, оставив Шэма одного, озадаченного и даже, что греха таить, напуганного. Шэм подождал. Сглотнул. Послушал, как кровь стучит в висках. Наконец — голова кружилась, хотя он не пил спиртного, — он встал. Следят ли за ним? Он оглядел людей, выпивавших в баре. В сумеречном свете было непонятно.

Так, теперь наружу, в серый свет уличных огней — манихийскую ночь. Он спрятался в тени. Ему на плечо с неба свалилась Дэйби. Он ткнулся носом в ее шубку. Вон он, Робалсон, стоит, прислонившись к стене у мусорного контейнера, ждет.

— Ты с мышью? — нервно спрашивает он.

— Ну, где твой большой секрет? — вопросом на вопрос отвечает Шэм.

— Большой секрет. — Робалсон кивает. — Помнишь, ты спрашивал меня, с какого я поезда? И чем занимаюсь?

Шэм вздрогнул.

— Ага, — сказал он. — Ты тогда сказал, что ты… ну, в общем, ты пошутил.

— Ясно. Ты не забыл. А секрет вот какой. — Робалсон наклонился к нему. — Я не шутил тогда. Я правда пират.

И когда чьи-то грубые руки обхватили его сзади, стиснув так, что он не мог пошевелиться, и кто-то невидимый зажал ему нос тряпкой, и пары с резким запахом отбеливателя и ментола хлынули в его легкие, отчего у него перед глазами все сначала завертелось, а потом потемнело, и сверху донесся мышиный пронзительный писк, — Шэм понял, что нисколько этим не удивлен.

ЧАСТЬ IV

Муравьиный лев

Myrmeleon deinos

Из архивов Филантропического Общества Стреггейских Кротобоев, воспроизведено с любезного разрешения Общества

Глава 42

Чем можем заниматься мы, покуда наше сознание отдыхает? Исследователь человеческого разума, психономист, мыслекартограф сочтут этот вопрос бессмысленным: мы ничто без сознания, когда оно спит, мы тоже не бодрствуем.

Другие, напротив, увидят в нем парадокс, пробуждающий критическую мысль, открывающий дорогу интеллектуальным нововведениям. Провокация не обязательно должна быть умной, чтобы дать мозгу повод для размышлений. Что, если глупые вопросы вообще являются важнейшим инструментом философского познания?

Мы очищаем наш разум от исторического сора и превращаем его в машину для переработки хаоса в рассказ. Это рассказ окровавленного мальчика. Это его сознание фиксирует его для нас. Но в таком случае нам придется бросить вызов парадоксу, совершить дерзкий скачок нарратива для того, чтобы отключенность этого чрезвычайно важного для нас сознания не стала неодолимым препятствием для нашего рассказа. На вопрос: Что надлежит делать истории, если главное окно, сквозь которое мы ее наблюдаем, вдруг захлопывается? — мы могли бы ответить так: Ей следует отыскать другое окно.

Иными словами, перейти на новые рельсы, обрести новый взгляд на мир.

Глава 43

Сквозь вечер и его сумрак, навстречу ночи и сквозь саму ночь шел вперед поезд Шроаков. Даже самая темная тьма не была для него препятствием.

В их распоряжении были самые дорогие карты, самое лучшее, новейшее оборудование, окружавшее состав зоной чувствительности. На путях, близких к берегу настолько, что правительство Манихики могло бы назвать их своими, поезд Шроаков полз. Он, — если, конечно, так позволительно выражаться о железнодорожном составе, — шел на цыпочках, погасив свет.

Шроаки надели свои лучшие наряды. Хотя день отъезда сохранялся в тайне, и хотя с собой они взяли почти сплошь потрепанную, уродливую одежду для повседневной носки, оба сделали одно приятное исключение. Отойдя от берегов Манихики на несколько миль вдаль, туда, где их путешествие, можно сказать, начиналось по-настоящему, они переоделись.

Деро натянул нарядный сюртучок из голубого хлопка с лацканами, который был ему лишь чуточку маловат, и расчесал на прямой пробор свои непослушные волосы. Кальдера облачилась в свободные брюки темно-бордового цвета с блузкой в таких пышных рюшах, что ее брат даже приподнял бровь от удивления, глядя на нее, — она сама не очень-то любила эту блузку, но, как ни крути, ничего наряднее в ее гардеробе не было. Она и Деро смотрели друг на друга одинаковыми карими глазами.

— Ну, вот, — сказал Деро. Это был особый, даже торжественный случай в их жизни, так они заранее решили.

Вдали сиял маяк большой гавани, его луч вращался, на мгновение выхватывая из тьмы полосы ландшафта в несколько миль длиной; бесчисленные рельсы взблескивали при очередном проходе. Сам поезд и его оборудование, его карты и его намерения представляли особый интерес для правительства, как было хорошо известно его пассажирам. Поэтому они много дней ехали, не зажигая огней, пока, наконец, не отошли на такое расстояние, с которого могли с уверенностью заявить, что избежали ненужного внимания.

Оказавшись за пределами юрисдикции родины, они подкрутили рычаги управления странным механизмом, прибавили газу и включили свет. Спереди локомотив казался громадным циклопом, его могучий световой луч затоплял желтовато-белым сиянием железную паутину впереди, пугая копающих зверей. Поезд шел на восток, север, восток, север, север, север. Поколения, нет, целые цивилизации мотыльков устремлялись на необоримый призыв этого восхитительного блеска, и — о, жестокая сила фиксации! — расплющивались в лепешку об источник того, что они так любили.

А что, если бы кто-нибудь из них избежал жестокого столкновения и очутился внутри поезда, что бы он увидел? Передний вагон своим убранством напоминал дом Шроаков. Правда, он был не столь обширен и, конечно же, не так грязен, как дом, но все же и здесь все койки, стулья, столы и прочие горизонтальные поверхности занимали бумаги, книги, инструменты и утиль.

На верхней полке спал Деро, мерное движение поезда баюкало его. Время от времени он резко вскидывался — так он спал с тех пор, как исчезли две трети его родителей. Проснувшись, он садился на койке и смотрел вдаль так, словно его взгляд проницал металлический потолок, словно это он и был глазами поезда. Тот же взгляд был у его матери, когда она, устав от утиля, устав собирать и чинить ненужное барахло, начала заглядывать в будущее в поисках другого занятия. Деро был слишком юн, чтобы помнить наследственное выражение лица той, от кого он его унаследовал, но сестра, увидев его однажды, задохнулась от изумления, ведь она помнила.

Кальдера, усталая, но все еще на взводе, глядела на экраны, читать по которым ее учили мать и отцы. Двигала рычаги, при помощи которых они учили ее контролировать поезд. Со всех сторон ее окружали передовые технологии вперемешку с качественным утилем. Вот что-то пискнуло, и стул вместе с ней взвился в воздух, поднимая ее к лентам окон в крыше вагона, чтобы она могла выглянуть наружу; еще одно движение рычага, и она опустилась к экранам камер слежения и стала глядеть в них.

Расскаба, выговаривали колеса, гудел термоядерный локомотив, Кальдера напевала. Была ли в ее устремленном вдаль взгляде та жажда чего-то нового, иного, какая была присуща ее матери и брату? Кто знает? Может быть.

Она думала о Шэме, мысленно благодаря его за то, что он принес им снимок, принес известие о матери и об отце. Вот она выстукала что-то на клавиатуре ординатора папы Биро. Получила необходимую информацию. Соединила ее с другой имевшейся у них информацией, включая ту, что доставил Шэм. Начала прокладывать маршрут.

С чем-то вроде нежности Кальдера пожалела, что Шэм не с ними. Откусила от сандвича, запела.

Завыл сигнал тревоги, загорелась красная лампочка. Она проверила текущую информацию. Близилась смена колеи.

Она нажала на кнопки. «Вот бы удивились сейчас бюргеры, сальважиры и пираты Манихики!» — невольно подумала она.

Расскаба-так, — поезд замедлил ход, но не сильно, — два рычага пошли вперед, за ними переключатели; вдруг поезд дернулся, точно испуганный зверь; из-под его брюха показались круглые подпоры; приняв на себя вес не прерывавшего движения состава, они приподняли его чуть-чуть; механизмы закрутились, повисшие в воздухе колеса сошлись ближе, и с легким сникт состав встал на более узкие рельсы.

И никакой тебе многочасовой возни со сменой колесных пар, только пара щелчков переключателями, и все готово. Кальдера вставила в свою песню слова привета и благодарности родителям.

Она не стала будить Деро, когда они пронеслись мимо массивного металлического объекта, в котором она узнала один из вагонов поезда родителей. Почему-то они решили бросить его здесь еще в начале пути. Она ничего не сказала.

Когда ей захотелось спать, она остановила состав и усилила его защиту. Конечно, ординатор мог управлять локомотивом и без присмотра, но ей не хотелось идти на лишний риск. Все равно скоро пять, начало смены Деро.

И весь следующий день, и еще много дней после Шроаки продолжали свой путь совсем одни, через неведомую местность. Они разрабатывали непростые маршруты, которые заводили их в самые таинственные и малонаселенные области рельсоморья, следуя тайным путем родителей, всюду высматривая то, что отыскали их отец и мать.

Глава 44

Вне всякого сомнения, важнейшей из всех наук для нас является ферровиаокеанология, изучение железных путей рельсоморья. Именно она представляет собой ось, средоточие всякого знания. Правильно организованное исследование уходит вдаль, подобно чередующимся шпалам-и-рельсам, пронизывая собой все сферы деятельности человека. Изучение рельсов предполагает проникновение не только в их металлургическую составляющую, но также и в прикладную теологию их содержания, поскольку мили и мили путей убирают, чинят и поддерживают в технически пригодном состоянии таинственные существа, именуемые локомо-ангелами. Не остаются в стороне и вопросы биологии, возникают гипотезы о том, как строят свои логова подземные жители, и эрахтоны, и те, что вечно пребывают под землей, и о том, как их существование соотносится с путями, проложенными наверху.

Не забудем и о символогии. За века, прошедшие со времен божественной катавасии, когда весь мир и вся жизнь в нем были приведены в состояние, наиболее соответствующее эстетическим и символическим нуждам рельсоморья, мы — города, континенты, большие и малые поселения, поезда, и мы с вами, вы и я, — стали придатками рельсов.

Куда бы ни направила капитан свой состав, всюду, и в самых дальних уголках рельсоморья ей встретятся почитатели богов всех форм и размеров, всех степеней силы, убедительности и наклонностей. И не одних богов — в рельсоморье поклоняются высоко вознесенным смертным, духам предков, абстрактным принципам. Но самой поразительной теологией отличается, пожалуй, Северный Питтман. Там есть одна церковь, которая учит, что если бы все поезда всех народов, видов и предназначений вдруг замерли хоть на единый миг и ни одно колесо не выстукивало бы ритм по блестящей поверхности рельсов, человеческая жизнь повсюду на земле прекратилась бы в мгновение ока. Потому что эти звуки — лишь храп и сонное дыханье рельсоморья, и это мы снимся рельсам. Рельсы не снятся нам.

Глава 45

Между тем в иной части рельсоморья другой поезд, старше и привычнее с виду, держал путь на юг. Его маршрут был не столь затейлив, как у Шроаков, он придерживался лишь одного размера колеи, но шел так же целеустремленно и почти так же быстро.

Итак, «Мидас». Вновь он стал кометой с длинным хвостом из сварливых чаек, жадно глотающих любые ошметки пищи, которые бросают им с борта. Всего сутки, одни сутки решительной и беспрерывной езды, и вот уже Манихики со всеми своими предместьями и окрестностями и множественными островками-останцами, торчащими между рельс, исчезли вдали. Открытые рельсы, куда ни глянь, и поезд идет на юг. Правда, не без некоторой грусти.

Разумеется, в последний день пребывания «Мидаса» на Манихики не все члены поездной бригады успели вовремя вернуться на борт. Они подтянулись позже, поодиночке, и так же один за другим понесли заслуженное наказание. Не слишком, впрочем, суровое — ровно такое, какое полагается за столь малую вину.

А как же ап Суурап?

Шэм ап Суурап?

Где же он?

Он не отвечал ни на какие призывы. Он не вернулся.

Даже сама капитан спрашивала о том, где он. Приготовления продолжались. Капитан, нервно вышагивая туда-сюда, снова спросила, что слышно о помощнике доктора.

Так продолжалось до тех пор, пока не прибыл начальник порта с письмом для Фремло, которое тот сначала прочел сам, а потом, выругавшись, перечитал вслух капитану при неплотно закрытой двери купе. Доктор слишком долго колесил по рельсоморью, чтобы оставить дверь открытой по недосмотру. Нет, это была часть особой техники, известной как поездной телеграф. Не прошло и минуты, как вся команда уже знала содержание письма.

«Доктору Фремло, капитану Напхи, всем офицерам и всем моим друзьям на борту кротобоя „Мидас“. Мне жаль, что я сейчас не с вами, но я больше не могу заниматься этим, у меня новая команда, они сальважиры Т. Сирокко. Они научат меня своему ремеслу, а быть кротобоем или доктором я все равно никогда не хотел, так что я пойду с ними. Пожалуйста, поблагодарите за меня моих родных и передайте им мои извинения. Мне жаль, что приходится так поступать, но я всегда хотел быть с теми, кто ищет утиль, а это мой последний шанс, так что прощайте и удачи вам. Ваш покорный слуга Шэм ап Суурап».

Они летели навстречу ветру, который все сильнее бил их наотмашь. И чем дальше от цивилизованных, теплых стран забирался «Мидас», тем крупнее становились головы и тела животных, прорывавших земной покров. Опытные рельсоходы отмечали, как менялись перестуки колес и их ритмы по мере того, как остывало железо.

На четвертый день они пронеслись мимо старой буровой, которая, едва живая от старости, продолжала качать нефть. Стайка мульдиварп, серых зверей скромного размера и столь же скромного качества, вынырнула из-под земли совсем рядом с ними, играя и отфыркиваясь. Трех тут же поймали, скрутили, подтащили к разделочным вагонам, где и разобрали на составляющие.

— Эй, а помните, — начал вдруг Вуринам, ни к кому особо не обращаясь, — как тот Шэм ап Суурап таскал нам грог, когда было нужно? — Он кашлянул. — И не разобрать было, нравилось ли ему это больше, чем его обычные занятия, или нет, правда, доктор?

Послышался смех. Радовались или печалились члены команды оттого, что Вуринам помянул беглеца? Да. Они радовались или печалились.

— Заткнись, Вуринам, — сказал Яшкан. — Всем плевать. — Но сказал без убежденности.

— Не знал, что он на такое способен, — буркнул Фремло Мбенде, когда они вдвоем пили плохой мутный чай поздно ночью. — В медицине он был безнадежен, а в остальном был такой симпатяга, что его просто нельзя было не полюбить; да, он, конечно, пускал слюни, глядя на всякое старье, но я не думал, что у него хватит духу уйти в сальважиры.

«Мидас» миновал рабский поезд из Роквейна, и капитан не послала ему обычного приветствия. Шоссандер и кок Драмин задумчиво глядели на рельсы за кормой поезда, когда прямо на виду у них огромный бык-броненосец, неуклюжий, словно бронированный вагон, выкопался из-под земли, поднял морду, принюхался в поисках добычи и снова залез назад.

— Он так забавно ел, — сказал Драмин.

— Странно, что его здесь больше нет, — поддакнул проводник.

Они повстречали громадный бряцающий военный состав монархий Кабиго. Двухпалубная крепость на колесах, ощетинившаяся орудиями, точно дикобраз — иглами, маневрировала, изрыгая черный дым и направляясь на разведку.

Адмирал Шиверджей принял Напхи у себя на борту, и после обмена любезностями, после чашечки кактусового чая, после вежливых комплиментов балованному капитанскому коту, произнесенных на смешении языков, понятных и хозяину, и гостье, Напхи, наконец, задала ему вопрос о том, не встречал ли он в последнее время огромную светлую мульдиварпу.

И оказалось, черт побери, что он только что разминулся с ней.

На многих поездах вели записи о всяких дивах наподобие явления мегазверей и разных других монстров, неважно, видела ли их команда поезда лично или слышала о них с чужих слов, — вдруг кто из кротобоев спросит. Шиверджей вел пальцем сверху вниз по списку слухов о самых крупных барсуках, о муравьиных львах-альбиносах и о гигантских трубкозубах. Рядом с некоторыми из них значились имена капитанов. Иногда и не по одному: о, это были неловкие ситуации, пересечения охотничьих интересов. «Как быть, когда двое или больше философов гонятся за одним символом?» На этот вопрос никто пока не дал удовлетворительный ответ.

— Погодите-ка, — сказал Шиверджей. — Ага, вот он у меня где. — Набор историй у него был внушительный. — Вам известно, где ездят баяджиры? — Напхи рассеянно кивнула. Эти парусные номады собирались вместе и охотились на больших участках рельсоморья. — Одна копейщица из дальнего рельсоморья, только что вернувшаяся из их земель, сообщила мне, что слышала от одного меховщика, который торговал с командой сальважиров…

Происхождение слуха, нашедшего, наконец, свой путь к ушам Напхи, оказалось замысловатым и несущественным. Суть же дела сводилась вот к чему:

— Охотница-одиночка видела нашу добычу, — сказала Напхи, снова ступив на палубу своего состава. Она ступала ровно, говорила четко и ясно, как всегда, одним словом, контролировала себя, однако было видно, что под этим спокойствием она вся вибрирует, точно натянутая струна. — Он здесь, неподалеку. Стрелочники, берите юго-юго-запад.

А чувство потери все не покидало «Мидас».

Особенности географии завели рельсы под наветренный склон, который кишел кроликами. Там нетяжелый паровоз аж из самого Гульфаласка подтвердил слышанную ими от военных историю о тальпе цвета желчи. «Мидас» повернул на запад, туда, где земляные черви были особенно жирные и большие и где кормились большие южные мульдиварпы. Им попался один молодой самец — слишком тощий и слишком далеко, не стоило за ним гнаться, — и одна седеющая матка — ее можно было загнать, но Напхи сказала гарпунерам «нет».

Когда солнце уже опускалось за горизонт, а холод стал почти нестерпимым, они достигли опасного рельсового узла, где переплетались колеи разных размеров. Пришлось сбросить ход и прокладывать маршрут по картам. Капитана не брала усталость. Вся отдавшись своим мыслям, она сосредоточенно глядела в телескоп до тех пор, пока не угас последний луч.

Вдруг она выкликнула Мбенду, Браунолл, Бенайтли и Борра и велела идти за ней. Офицеры походили на шары, накачанные воздухом, так они были укутаны в шерсть и меха. На капитане был лишь умеренно утепленный китель.

— Ей и меха ни к чему, ее безумие греет, — шепнул Борр Бенайтли, пока их дрезина медленно катилась вперед. То и дело останавливаясь, они делали замеры и наносили на карту результаты, прокладывая будущий курс для «Мидаса». Люди с тоской поглядывали на все удаляющиеся теплые огни локомотива.

Вот они медленно обогнули кусты металлического цвета… направили свою дрезину между деревьев, тощих и корявых, точно крашеные скелеты… крючьями посшибали с рельсов невесть откуда взявшиеся камни… Черепашьим шагом они продвигались сквозь заросли крепкой растительности, на участке плотно переплетенных рельсов, однообразие которых лишь изредка нарушали клочки голой земли да холм впереди, к изгибу которого они и держали свой путь.

— Остановка здесь, — сказала Напхи внезапно дрогнувшим голосом. И встала, готовая сойти на землю. — Посмотрим, что мы отсюда увидим. — Они приближались к холму. Мохнатому холму цвета кости.

К холму, покрытому не побелевшей от мороза травой, а шерстью.

Желтый холм заурчал. Содрогнулся.

Зарычал.

Рывок, поворот стрелки, и все пеньки и бугорки на холме пришли в движение. Что-то зачавкало вокруг, заклацало зубами, как будто со всех сторон сразу раздался гортанный звериный выдох.

Холм открыл злые глаза.

— Ох, боги мои! — не сдержался кто-то. — Да это же он!

Внезапно земля неистово содрогнулась, и птицы кругом загалдели громче, чем команда, а холм оказался вовсе не холмом, а колоссальной горбатой спиной и боком Насмешника Джека, белого крота. Раздался страшный рык, оскалилась, брызгая слюной, пасть, каждый клык в которой был величиной с дерево, и животное совершило прыжок — тонны и тонны мяса, мускулатуры, оживляемой злой волей чудовища под шерстью неживого белесого оттенка, взвились в воздух и обрушились на землю так, что не только пространство вокруг, но даже само время прогнулось и замерло. А потом подслеповатое, но от этого не менее устрашающее чудовище взвилось на дыбы и тут же ушло вниз, под землю, оставляя за собой руины: разорванные пути, поломанные деревья и яму с неровными краями.

Пальнуло ружье, мелькнула в темноте вспышка. Земля вздрогнула снова. Бенайтли, Браунолл, Борр — все попадали на дно дрезины и вцепились руками в перила, когда мир вокруг них опять встал на дыбы. Кто-то яростно жал на тормоза, чтобы не дать дрезине последовать за чудовищем в пропасть. Откуда несся смешанный с пылью рев.

О, какая устрашающая конституция.

Один за другим открывали глаза члены команды на дрезине. Плевались и кашляли от пыли, которую поднял Большой Насмешник. Ощупывали свои синяки и царапины, убеждаясь, что живы.

Начинали обмениваться потрясенными взглядами. Увидели капитана, которая стояла на дрезине во весь рост, не только не напуганная, но даже торжествующая. В одной руке она держала ружье. Из его ствола в воздух поднималась струйка дыма, похожая на грозящий палец.

Напхи наклонилась над возникшей только что дырой, заглянула в ее темные глубины. В ее искусственной руке был зажат купленный недавно механизм. На нем мигали лампочки. Она подняла над головой обе руки, встряхнула ружьем и прибором, улыбнулась. Улыбка вышла страшной.

— А теперь, — сказала она, — мы будем просто ждать.

— Ящерицы, — прошептал, наконец, Мбенда обращение к странным игуаноподобным богам Менданы, его дома. — Вы знали, что это. И знали, что мы не подойдем к нему так близко, если узнаем. Вы его видели. Это же план. Часть первая. Правда, капитан? — Гнев в его голосе мешался с восхищением.

Капитан ничего не ответила. Она нажала кнопку на коробочке и посмотрела на сигналы. Подземные передвижения ее немезиды фиксировались на экране. Прибор получал информацию от маяка, который она при помощи ружья всадила гигантскому кроту под шкуру.

Глава 46

Они были в срединном рельсоморье: не в самой его дальней, открытой части, далеко от твердой земли, но и не там, где прибрежные бухты и заливы с впадающими в них рельсореками охраняли многочисленные патрули. Здесь сами рельсы и следующий по ним поезд пробирались через корявый зимостойкий лес.

— У-ууу, — говорил Деро. Отведя поезд Шроаков подальше от примостившейся на выступе скалы деревни, чьи домишки издали казались нагроможденными друг на друга, он глядел в боковое окно на сообщество мелких обезьян, наблюдавших за ними с деревьев. Снова попробовал их подразнить. — Э-эээ, — сказал он на этот раз. И запрыгал.

Обезьянье семейство наблюдало за проходящим мимо поездом, чинно и угрюмо восседая на ветках. Старая самка потянула носом воздух и помочилась. Остальные побрели прочь, по очереди переставляя лапы по веткам.

— Тча, — вырвалось у Деро. — Глупые твари. — И тут же он добавил: — Правда?

— Не знаю, — ответила Кальдера. Она делала записи в бортовом журнале.

— Да брось ты, Кальд. Ведь мы же хотели повеселиться.

— Повеселиться? — повторила она за ним медленно. Оторвалась от книги. — Повеселиться, говоришь? Да ты хотя бы знаешь, куда мы направляемся? Конечно, нет. Вот и я не знаю. В этом-то все и дело. Зато ты знаешь, что наша поездка — никакая не шутка. Мы выполняем обещание, вот мы что делаем. Обещание им. Так подумай еще раз и скажи мне снова — это, по-твоему, развлечение?

Она уставилась на брата. Он не отвел глаз. Он был ниже ее, причем заметно, но он все же выставил вперед подбородок и, набычившись, произнес:

— Конечно. Ну, немного.

И Кальдера, сразу как-то обмякнув и расслабившись, со вздохом ответила:

— Да. Наверное, в какой-то степени это развлечение. Знаешь что? — и она бросила взгляд на рощу, которую они только что проехали. — Если нам еще встретятся обезьяны, мы будем кидать в них фрукты.

Еще одна характерная особенность этих участков путей, ведущих от твердой земли вдаль — не считая преграждающих путь скалистых рифов, россыпей утиля, обильно переслоенных металлом, поросших деревьями узких проливов между островками твердой земли, — заключается в том, что они чрезвычайно опасны. Не ленитесь заглядывать в карты, машинисты. Опасность возрастает во сто крат, если вы решаетесь не прерывать движение ночью.

Шроаки были намерены ехать всю ночь. Окружив себя измерительными инструментами, они сидели в кабине, похожей на пещеру, полную таинственного мигания светодиодов. Ночь выдалась совсем беззвездная, и если бы не мощный белый луч маяка, беззвучно описывающий круги вдали на башне, ехать было бы трудно.

— Внимание, — сказала сама себе Кальдера и сверилась с картой, которая показывала опасную близость путей к каменным осыпям с одной стороны и зыбучим пескам с другой.

— Так тебя растак, — буркнула она, замедлила поезд и направила его обратно. — Пойдем здесь, — объявила она вслух. — Это, должно быть, маяк Надежного Дома. — И она снова сверилась с картой. — Значит, если мы пойдем вот сюда…

Направив свой пульт дистанционного управления на стрелки, она стала по одной переводить их в нужное положение, приближаясь к маяку. Колеса зашелестели по железу. Крохотные тени замельтешили в луче их головного прожектора: это ночные птицы и летучие мыши отстаивали свои охотничьи права перед мощным светом.

— Где это мы? — спросил Деро. Кальдера ткнула пальцем в карту. Деро посмотрел и нахмурился. — Да? — переспросил он.

— Я знаю, что ты хочешь сказать, — возразила Кальдера. Она скрипнула зубами и стала возиться с рычагами управления. — Знаю, знаю, судя по наклону путей, ты бы предположил, что мы сейчас чуть дальше к северу, так? Вот. — Небезопасный участок остался позади. — Так вот, эти карты не самые современные. В них, должно быть, ошибка.

— Ну, если ты так считаешь, — ответил Деро с сомнением. — Хотя… — и он, сощурившись, уставился в ночь.

— Ну, а что тогда это еще может быть такое? — спросила Кальдера. Прицелилась, перевела стрелку. — Я про маяк. Что здесь, по-твоему, новый построили, что ли?

Но, не успели эти слова сорваться с языка Кальдеры, как она уже мысленно сама ответила на свой вопрос. Деро смотрел на сестру, ничего не понимая, напуганный ее видом. Какая-то вспышка снаружи привлекла его внимание. Сверкнуло слишком близко.

— Там что-то есть, — сказал он. — Вон на том берегу.

— Стоп! — закричала Кальдера и что было сил рванула тормоза. Колеса негодующе взвизгнули, и состав нехотя остановился. Деро пошатнулся и упал. — Назад, назад, назад! — вопила Кальдера.

— Что ты де?..

— Проверь задний вагон! — Луч света пролетел над ними. Поезд стал медленно сдавать назад, отступать перед клочком темноты, одним среди многих.

— Что мне искать?

— Все что угодно, сзади.

— Там ничего нет.

— Отлично! — сказала Кальдера и ускорила реверс. — Продолжай следить! Повернем, как только сможем.

Пятящийся поезд качнуло, луч его прожектора сместился, и Кальдера увидела, как опасно близко подступили к путям скалы чуть дальше впереди. Она едва не направила свой поезд в эту ловушку. Это была именно ловушка: с обеих сторон узкого прохода стояли люди, готовые отпустить вниз огромные камни и снести ее поезд с рельс.

Она затаила дыхание. Прикусила губу. Еще один проход маяка высветил бледные лица людей в засаде. Они наблюдали за ее отступающим составом, их взгляды пронзали стекло, проникали сквозь камеры слежения внутрь кабины, сверлили ее.

Спокойные мужчины и женщины. Вооруженные. С инструментами, необходимыми для того, чтобы разобрать на части сошедший с рельсов поезд. Раскрытые, они не изменили положения: их лица не выразили ни стыда, ни злобы, лишь легкое разочарование при виде ускользающей добычи.

— Конечно, кто-то построил новый маяк, — шепнула Кальдера.

— Что ты говоришь? — переспросил Деро. — Я тебя не слышу. И вообще, в чем дело?

В чем дело? В том, что эти люди разбили стекло автоматизированной башни, которая давным-давно стояла на этом берегу, темная, бесполезная, никому не нужная, вовсе не там, где думала Кальдера. Местные жители, справившись предварительно с подробнейшими картами, зажгли фальшивый маяк в том месте, которое в темную ночь, вроде нынешней, могло вполне сойти за то, что обозначено на карте; затем, заманив какой-нибудь поезд в узкий проход, они закидывали его камнями и делали свое черное дело: добивали тех, кто уцелел в катастрофе, разбирали состав на части, утаскивая с него все, что можно было утащить. Это тоже были сальважиры, самые отъявленные из всех. Убийцы поездов, разбойники и воры.

— Крушители, — прошептала Кальдера.

Глава 47

Красный сигнал составу нашего рассказа на этом участке пути.

Поколения мыслителей с записными книжками в руках стояли на берегах рельсоморья, глядя на раскинувшиеся перед ними рельсы-и-шпалы — бесчисленные сходы, стрелки, возможности, простирающиеся во всех направлениях, — и все соглашались в одном: у рельсов есть одна общая характеристика: отсутствие конца и начала. Ни расписания, ни конца, ни направления. Таково требование здравого смысла. Это давно уже вошло в клише.

Всякий путь наводит на размышления о множестве других путей, а также о тех ответвлениях, которые каждый из них в состоянии породить. Есть те, кому хотелось бы отдавать приказы, подчиняя себе течение любого рассказа. Будь их воля, они время от времени даже злоупотребляли бы своей властью. Хотя и не всегда с одинаковым успехом. Историю вообще можно считать своеобразным соревнованием по перетягиванию каната между теми, кто отдает приказы, и теми, кто смело направляет свои поезда на исследование всех и всяческих закоулков.

Однако вернемся к нашему настоящему. Сигнал требует, чтобы история остановилась. Пыхтя мотором и визжа колесами, наш поезд дает задний ход. Переводные крюки переводят стрелку нашей истории назад, и наш текст еще раз начинает с того места, на котором оборвался и с которого должен был развиваться уже много дней. И дает, наконец, ответ на тот вопрос, от которого уже охрипли, должно быть, критики, хищные, точно мульдиварпы, покуда состав нашего рассказа блуждал по одним путям со Шроаками и «Мидасом». Любопытные и нетерпеливые кроты-слушатели тоже давно уже подняли носы, и их вой разносится над просторами нерассказанного. Взывая о нашем внимании.

Глава 48

Итак, Шэм.

Дни и мили тому назад Шэм медленно поднимался из глубин забытья, пока не выскочил, наконец, на поверхность собственного сознания. И обнаружил, что его вместилище — то есть голова — жутко болит. Он сморщился и открыл глаза.

Комната. Крошечная поездная кабина. Холодный световой луч падает внутрь через иллюминатор. Полки забиты коробками и бумагами. Над головой шаги. Свет качнулся, пошатнулся и переполз по стене дальше — поезд сменил направление. Теперь Шэм спиной чувствовал его содрогания. Понимал, что скорость большая.

Он не мог сесть. Его привязали к полке. Он едва видел собственные руки, бесполезно сжимавшиеся в пустоте. Он хотел крикнуть, но тут же выяснил, что ему мешает кляп. Шэм забился, но бесполезно. Запаниковал. Тоже зря. Через какое-то время паника улеглась. Он потянулся всеми мускулами, какими только мог.

«Вуринам? — подумал он. — Фремло? Капитан Напхи?» Он пробовал произносить имена вслух, но выходило лишь мычание. «Кальдера?» Да где же он? И где все остальные? Ему вдруг представился поезд Шроаков. Может быть, он на нем? Прошли минуты, или секунды, или часы. Дверь, наконец, отворилась. Шэм напрягся, вытянул шею, застонал. На пороге стоял Робалсон.

— Ага, — сказал он. — Наконец-то. Не думали мы, что ты так долго будешь дрыхнуть. По мне, так ты давно уже должен был очухаться. — Он ухмыльнулся. — Сейчас я развяжу тебе руки и вытащу кляп, ты сядешь, — сказал он. — За это ты не будешь парить мне мозги.

Поставив на стол миску с едой, он ослабил путы Шэма, который завопил, как только грязная тряпка покинула его рот.

— Какого черта ты делаешь моя капитан тебя найдет ты за это заплатишь придурок, — и так далее. Шэм надеялся, что его голос прозвучит как рев. Но вышел скорее громкий писк. Робалсон вздохнул и вернул кляп на место.

— Это ты называешь не парить мозги? — сказал он. — Давай договоримся: с меня порция овсянки с козлятиной, с тебя — больше помалкивать. Так-то лучше. А то кляп в рот — это еще не самое худшее, на что я способен.

На этот раз, когда Робалсон извлек кляп, Шэм молчал. Только смерил его взглядом, полным холодной ярости.

А затем он уставился в овсянку. Есть хотелось очень.

— И как это, по-твоему, называется? — спросил Шэм, набив полный рот восхитительной пищи.

Робалсон почесал нос.

— Похищение, наверное. А по-твоему?

— Это нисколько не смешно!

— Почему, есть немного.

— Ты… Ты же пират!

Робалсон покачал головой так, словно разговаривал с идиотом.

— А я тебе что говорил?

— Куда мы едем?

— Пока не знаю.

— Где моя мышь? — спросил Шэм.

— Улетела, когда мы тебя взяли.

— Почему мы едем так быстро?

— Потому что торопимся, и еще потому что мы пираты. Не одни мы слышали слухи. Сальважиры про тебя спрашивали. Да к тому же, когда мы вдруг снялись с места и понеслись прочь, нам тоже многие с любопытством смотрели вслед.

— Что вы от меня хотите?

— Мы хотим, — позвучал новый голос, — чтобы ты, Шэм ап Суурап, поделился с нами информацией. — Из коридора в купе вошел мужчина.

На нем была форма инженера. Короткие волосы блестели от жира. Его руки лежали на груди спокойно, голос звучал тихо, в подернутых сеткой сосудов глазах, устремленных на Шэма, светился ум.

— Я капитан Элфриш, — сказал он мягко. — А вот кто ты, я пока не решил.

— Я Шэм ап Суурап!

— Я еще не решил, кто ты, пока.

Совы и нетопыри не выглядывали из складок громадного темного плаща капитана пиратского поезда — он ничего такого не носил. В его бороде не было пропитанных порохом прядей для создания вони и демонизма. На его голове отсутствовала лихо заломленная треуголка, кровавые отпечатки не пятнали его рубаху. Ожерелья из человеческих скальпов и костей не отяжеляли его шею. Такими способами нагнетать страх — главное оружие пиратов — пользовались, как слышал Шэм, капитаны других пиратских поездов.

У этого человека были очки с толстыми стеклами. А его лицо Шэм при иных обстоятельствах наверняка назвал бы добродушным. Эта мысль против воли пришла ему в голову, и он не смог удержаться от усмешки.

Человек снова скрестил на груди руки.

— Так ты находишь свое положение забавным? — спросил он. Его интонация ничем не отличалась от интонации какого-нибудь офисного менеджера, просящего подчиненных уточнить колонку цифр.

— Нет, — сказал Шэм. и тут же, к собственному удивлению и мрачному удовлетворению, почувствовал, что его подхватила волна не страха, а гнева. — Вы, между прочим, в большой беде, если вы этого еще не поняли. Мой капитан будет меня искать. Она будет…

— Ничего она не будет, — отвечал капитан спокойно. Снял очки, протер их. — Она получила твое письмо. То, в котором ты пишешь о своем желании стать сальважиром, помнишь? И о том, что уходишь с ними. Полное подробностей, которые знаешь только ты. С пожеланиями удачи ей и всей команде. С рассказом о том, что ты уходишь на поиски своего счастья, помнишь? Так вот, она его получила.

Он снова надел очки.

— Все знают, что ты якшался со Шроаками. И твои стремления тоже давно ни для кого не секрет. Твой капитан знает, что ты пошел за своей мечтой. Так что искать тебя она не будет.

«Вот оно что», — подумал Шэм. Все его рассказы, все тайные желания, все мечты о приключениях, вся тоска по миру ярко одетых сальважиров, все, что наполняло его душу и чем он делился с Робалсоном, — все было использовано против него.

— Что вам нужно? — хрипло спросил он. — У меня нет денег.

— Конечно, нет, — согласился Элфриш. — А на нашем поезде нет свободного места. Поэтому тех, от кого нет толку, здесь не держат, ясно? Думаю, тебе стоит хорошенько подумать над тем, что ты можешь предложить нам вместо монет. Чтобы стать незаменимым.

— А что вам нужно? — прошептал Шэм.

— Ну, даже не знаю, — сказал Элфриш. — Чего же нам не хватает? Палубы у меня надраены, повара есть, команда тоже, чего еще пожелать, ума не приложу! Хотя погоди-ка. — Он сделался задумчивым. — Есть одна вещь все же. Вот какая. Покажи нам на карте то место, где ты видел руину. О которой никто из твоей команды не должен был даже заикаться. А заодно расскажи мне о том, что ты нашел на том поезде. А то слухи о тебе и о твоей находке тянутся за тобой аж от самого Боллона. О том, где встретили свой конец эти бедняги, капитаны Шроаки. и еще расскажи мне подробно — только очень подробно, — о том, что ты привез этим Шроакам.

Видишь ли, мы здесь, на этом поезде, питаем к их истории кое-какой интерес. Все ж таки знакомое имя. Хотя, признаться, я уже не думал услышать его когда-нибудь снова; с другой стороны, не годится пропускать мимо ушей, что там затевают эта умники, молодые Шроаки. Конечно, не я один к ним прислушиваюсь, но, пожалуй, я один из немногих, у кого в их деле особый интерес.

Мне не нужны их эксперименты. Вот путешествия — другое дело, особенно те, в которые отправляются, получив таинственное посмертное послание, путешествия за немыслимыми сокровищами — они мне по вкусу. Такой внезапный отъезд поневоле наводит на мысль, что ты что-то упустил, а это не самая приятная мысль, верно?

— Что? — сказал Шэм. — Что упустил? — Но Элфриш молчал. Вместо ответа он извлек из своего кармана маленький флатоаппарат Шэма.

— Здесь есть один снимок, который меня особенно интригует, — сказал он. — О-со-бен-но. И это не пингвины. Понимаешь, я и думать не думал, что они соберутся так рано, эти Шроачата. А то бы я давно уже сам пыхтел за ними вслед. Но они нас опередили. Зато мы знаем, что ты в последнее время часто разговаривал с ними.

И если ты, — тут его голос зазвенел, подобно холодной, остро заточенной стали, проникающей до костей, зашебуршал, точно лапки ужасно противного насекомого, — если ты не хочешь, чтобы тебе вскрыли вены и подвесили тебя рядом с поездом так, чтобы твои ноги волочились по земле на медленном ходу, а кровь проникала в почву, будя мелких кусачих тварей, которые выберутся из своих нор и будут есть тебя, начиная с пальцев ног и заканчивая кишками и прочими внутренностями, знаешь, что ты должен для меня сделать? Сказать мне, куда направляются Шроаки.

Глава 49

— Так что же они делают? — С тех пор, как они чудом ушли из устроенной крушителями ловушки, Деро только о них и говорил, да еще об опасности, которой избежали Шроаки-Потомки.

— Я же говорю тебе, я не знаю, — сказала Кальдера. — Ослабь-ка чуток давление, а то в головном двигателе перебор намечается. Они заманивают поезда, разбивают их на части и грабят, я так думаю.

Поезд изогнулся на подъеме — плоская почва рельсоморья была здесь, гм, не совсем плоской. Они ехали мимо прудов и ручейков, мимо косматых деревьев, укоренившихся прямо между рельсами. Время от времени их сучья задевали за обшивку поезда, и тогда в вагоне слышался стук, как будто кто-то снаружи просил его впустить.

— Так они поступают с поездами, — продолжал Деро. — А с людьми? С теми, которые в поездах? Что, если бы они нас поймали?

— Что это? — сказала Кальдера. Железные рельсы впереди имели такой вид, словно они разбегались в стороны из одной точки. Этой точкой служил холм, вернее, островок, торчавший из моря рельсов. Правда, острова обычно не бывают прозрачными. У них не бывает филигранных силуэтов, и они не блестят.

— Это узловой мост, — сказал Деро.

Рельсы сближались, смыкались, спаивались, извивались, подныривая друг под друга, взмывая вверх на балках и опорах, на быках и шестах, образуя до смешного сложный узел. Он напоминал железный скелет какого-то гигантского чудовища. Внутри него, на разной высоте над уровнем рельсов, Шроаки разглядели два-три старых состава. Недвижные, заброшенные, старомодные. Безжизненные, как давно высосанные и брошенные пауком мухи.

— Давай объедем, — предложил Деро.

— Это не так просто, — ответила Кальдера. Она уже гнала поезд с линии на линию. — Все здешние рельсы растекаются от него в разные стороны. Как воск от свечи. Нам понадобится не один час, чтобы проложить обходной маршрут. А нам надо на ту сторону, и побыстрее. — Она показала рукой.

— Значит?

— Поедем насквозь.

Колеса застучали иначе, когда они въехали на рельсы внизу холма. Здесь, в воздухе, на путях, поддерживаемых шаткими железными опорами, они услышали, как глухой сердечный ритм сменился более показным, звонким и музыкальным. Воздушные рельсы превратились в искусственные небеса. Шроаки скользили под ними под дождем из конденсата, падавшего на них с изнанки верхних путей.

Вверху рельсы, внизу рельсы. Они поднялись уже на шесть, семь ярдов, сотрясая головоломку подпорок, переводя стрелки, проталкиваясь к самой сердцевине. Они испуганно переглядывались, чувствуя, как раскачиваются под ними пути.

— А эта штука не завалится? — прошептал Деро.

— Нет, о ней наверняка заботятся ангелы, — ответила Кальдера.

— Будем надеяться, — сказал Деро.

— Будем.

Сквозь рельсы наверху пробивались солнечные зайчики. Поезд Шроаков был весь пестрый, как будто шел через лес.

— И кто только ухитрился здесь разбиться? — спросил Деро, глядя на заброшенные поезда, которые, казалось, приросли к рельсам. Один был уже недалеко. Они приближались к нему.

— Неосторожные люди, — сказала Кальдера. — Невезучие. — Она оглядела антикварные очертания поезда. — Правда, их никто не разбивал. Их здесь… упокоили. — Поезд был тяжелым, мощным, его очертания хранили следы эстетических представлений древности. У него не было ни трубы, ни других следов выхлопных органов; сзади торчала рукоятка. Заводной.

— Может, тут вот что произошло, — предположила Кальдера. — Поезд, наверное, из Камми Хамми. Они проехали половину, завод кончился. А ручку-то тут не повернешь — слишком мало места.

Поезд висел над ними на крутой боковой ветке, словно хищник, следя за каждым их движением. Из его окон свисали стебли плюща и колючие плети ежевики. В них запутались — по крайней мере, в окнах переднего вагона, — какие-то инструменты, попорченные дождями шлемы и кости. Пышная флора заняла все пространство внутри поезда, вытеснив наружу мертвецов.

— Еще пара стрелок, — сказала Кальдера, — и мы выйдем наружу с другой стороны. — Сквозь замшелый, продуваемый всеми ветрами рельсовый палимпсест она уже видела открытое рельсоморье.

— Какой отсюда замечательный вид, — сказал Деро. Они были на вершине. Вибрация их колес сотрясала рельсы. Узломост раскачивался. Кальдера стиснула зубы. Вдруг за ними раздался громкий треск. Звон металла, не выдержавшего напряжения. Стон. И тут же рельсы затряслись еще сильнее.

— Что это было? — спросила Кальдера. Поглядела в зеркала. Вскрикнула: — Ой!

Старый состав давно отвык от тряски. Проржавевшие болты не выдержали напряжения и полопались. Тормоза отказали уже давно. Внезапная вибрация привела к тому, что некогда крепкие колесные замки разжались. Тормозные колодки и башмаки превратились в пыль, заводной поезд тронулся с места и покатился по наклонным рельсам за ними вслед. С ускорением.

— Ой-ёй, — сказал Деро.

— Быстрее, — процедила сквозь зубы Кальдера. — Чух, чух, топ, топ, скорее вперед. — Она рванула рычаги управления, ускоряя поезд Шроаков. Их молчаливый случайный преследователь продолжал молчаливо преследовать.

Рабочий поезд против старой развалины? Разве могут быть сомнения в исходе подобного поединка? Но у Кальдеры было одно серьезное затруднение. Она была живой. И хотела такой остаться. А значит, ей приходилось действовать с осторожностью. Окаменелость же, мчавшаяся за ними по пятам, не знала подобных ограничений. Развилки, на которых Кальдера сбавляла ход, преследователь пролетал со свистом. Она искала самый короткий и надежный выход из головоломки, ему было все равно. Она бешено работала мозгами, стараясь, чтобы ее выбор пути не стал для них с братом роковым, тогда как мертвый охотник свою судьбу уже встретил и теперь не желал ничего, кроме скорости.

Старый поезд набирал ход. Он проносился поворот за поворотом, стрелку за стрелкой, заставляя узел раскачиваться, а Шроаков — визжать от ужаса. Он грохотал за ними вслед, увлекаемый силой тяготения и инерцией, подсекая подпоры и подкосы причудливой постройки, присыпая их обломками пути.

— Быстрее! — крикнул Деро.

— Вот спасибо, что подсказал! — ответила Кальдера. — А то я на половинном ходу все еду! — Свет был уже близок, мертвецы настигали. Считаные ярды отделяли их от плоской земли, где они смогут, наконец, съехать с роковой линии, но заводной поезд был уже близок, еще секунда, и он ударится в них сзади и столкнет с рельсов.

— Сброс! — закричала Кальдера. Секунду помешкав, Деро повиновался.

Пока он нажимал на клавиши, Кальдера судорожно перебирала в уме, что они теряют. «Там мой джемпер, — мелькнула у нее мысль, — моя не самая лучшая ручка и весь наш запас лакрицы». Но времени на сожаления не было: Деро в последний раз ударил по клавишам с криком «Сбрасываю!», и в ту же секунду сцепка между последним и предпоследним вагонами их поезда рассоединилась, и последний вагон толчком отбросило назад, прямо под колеса тому, что мчалось за ними.

Мертвый поезд влетел прямо в вагон. Конечно, нельзя было надеяться, что маленькая жертвенная коробочка сможет остановить огромный мощный скелет, но это не было нужно. Достаточно было лишь замедлить его ход, что и произошло под звон и лязг тормозов. Нескольких секунд хватило, чтобы Кальдеро, Деро и их полегчавший состав ускользнули от преследователя и выскочили на простор открытых рельсов, восторженно крича и улюлюкая.

Они перевели стрелку и, когда она увела их довольно далеко по избранному ими пути, бросились к окнам, чтобы посмотреть. Их преследователь врезался в вагон пред самым выездом наружу, передав всей конструкции дополнительную вибрацию. А мост скрипел, качался, и вот вся опасно накренившаяся масса ржавого железа начала оседать под собственной тяжестью, с грохотом расталкивая воздух.

Словно споткнувшись, поезд-саркофаг подпрыгнул на ходу, наподдал препятствие, еще недавно служившее Шроакам спальным вагоном, и тот со скрежетом и лязгом слетел с путей на землю. Древний локомотив, увлекаемый инерцией собственного движения, перекувырнулся и описал в воздухе могучую и страшную дугу, разваливаясь на составные части, усеивая обломками, обрывками растительности и костями мертвых исследователей окрестные пути.

Пыль еще долго стояла в воздухе над этим местом. Какофония разрушения тоже утихла не сразу. Медленно, но верно мост продолжал рассыпаться, пока, наконец, не превратился в изломанный силуэт в облаках пыли. Части разбитых поездов раскатились по рельсоморью.

После долгой паузы, наставшей вслед за последним отголоском, любопытные грызуны, наконец, решились высунуть из-под земли свои морды. Легкий ветерок развевал волосы Кальдеры и Деро. Высунувшись из окна своего состава, они наблюдали коллапс рельсового узла и вторую гибель заводного поезда.

— Вот поэтому, — сказала Кальдера, — мы никогда не оставляем в последнем вагоне ничего ценного.

Глава 50

— Я не знаю! Не знаю! В том-то все и дело! Я не знаю, куда они поехали!

Элфриш даже не коснулся его, он лишь приблизил свое лицо к лицу Шэма и посмотрел на него взглядом, в котором не осталось никакой мягкости. Только злоба и лед. Робалсон за спиной капитана занервничал.

— Я клянусь, — лопотал Шэм, — я ничего не знаю, я просто увидел снимки и подумал, что, может, они знают…

— Снимки, — сказал Элфриш. — Как вот здесь… — Он встряхнул камерой.

— Снимки! С камеры! Они были в руине!

— Ты лжешь, мальчик. — Ледяной голос Эльфриша звучал уверенно. — Их там не было.

— Были! Только в земле! В ямке!

Капитан склонил голову на бок.

— В ямке? — переспросил он.

— Кто-то из Шроаков ее сделал! Там, где было окно. И запихнул в нее.

Элфриш поднял глаза к потолку и прищурился, то ли обдумывая что-то, то ли вспоминая.

— Ямка, — выдохнул он. — Ямка. — Он посмотрел на Шэма. — Если там были снимки, — продолжал он, — то по ним можно определить, где именно были Шроаки. Они всегда тщательно скрывали маршруты своих путешествий. Несмотря ни на что.

— Ага! — поддакнул Робалсон. — Конечно, надо попробовать! — Он нервно кивнул капитану.

— Но, — шепнул Элфриш Шэму, — тех снимков у тебя больше нет.

И хотя Шэму больше всего на свете хотелось в тот момент сказать «Нет, есть», он, выдержав, сколько мог, ледяной взгляд пирата, прошептал: «Да, нет».

Взревев, как раненый зверь, капитан Элфриш внезапно сдернул Шэма с полки и выволок его из купе в коридор. Потащил дальше, мимо пиратов, занятых своими делами. Они ничем не отличались от команд других поездов. Только оборудование поезда было более случайным, одежда — более пестрой, и все до единого человека были вооружены.

Купе, в котором ждали покрытые шрамами офицеры. За окном неслись пейзажи благодатных земель, богатых растительностью и деревьями, их ветви нависали над поездом, увитые цветущими лианами, кишащие яркими птицами и перепуганными мармозетками. Шэм почувствовал, как поезд подпрыгнул на рельсовых стыках, за окном мелькнули сигнальные ящики и стрелки, пути отклонялись от их колеи.

Значит, они идут на север. Кто-то насильно посадил Шэма на стул. Он завопил и задергался, но вырваться не смог. На столе перед ним кто-то разложил толстую бумагу. Точно хотел защитить стол от брызг. Шэм завопил снова. Один офицер медленно разворачивал кожаный сверток с какими-то острыми металлическими штуками.

— Я ничего не знаю! — кричал Шэм. Для чего нужны эти жуткие инструменты? — Я ему говорил!

— Жудамор, — сказал Элфриш. — Начинай.

Здоровый мужик вынул из свертка страшную серую пику. Лизнул большой палец и попробовал на нем острие. Одобрительно сморщился. Шэм завизжал. Мужик протянул пику вперед так, что она едва не уткнулась Шэму в глаз.

— Итак, — сказал Элфриш. — Ты говорил, что видел снимки. Наверное, вот эти. — Он поднял какие-то обрывки — в жирных пятнах, изорванные, потертые на сгибах рисунки, которые Шэм накарябал для себя как воспоминание о том, что видел. — И вот этот. — Дешевая маленькая камера Шэма. На экране один путь. Снимок маленький и размытый, но при виде его все в комнате стихли.

— Знаешь, куда ведет этот путь? — прошептал Элфриш. — Нет. Я тоже не знаю. Но зато ты знаешь, что я очень люблю истории. И, позволь заметить, знаю, что любые небылицы о людях, путешествующих в поисках легендарных, мифических, явно вымышленных мест, обычно прикрывают охоту за деньгами. Большими деньгами. Ты меня понял.

О, конечно, не один я гонюсь сейчас за Шроаками. Правда, зная, что у них за поезд, могу сразу сказать, что затея это бесполезная. Но они тоже знают, что за ними следят, и будут петлять. Так вот, в мое намерение входит опередить их. То есть узнать заранее цель их пути и прийти туда раньше них.

Итак, Шэм ап Суурап, твое дальнейшее благополучие в твоих руках. Все это… — он встряхнул потертыми рисунками, — для тебя что-то значит. Для меня это просто каракули. Рассказывай, что ты видел на снимках. Опиши их.

Мужик по фамилии Жудамор поднес к бумаге страшное острие. Это оказался карандаш. Он начал рисовать.

Путаные описания Шэма становились образами под его рукой. Жудамор был талантлив. Даже разрываясь между страхом и временным чувством облегчения, Шэм не мог не подивиться тому, с какой уверенностью из сетки штрихов на бумаге, пересеченных, как пути рельсоморья, рождается картина.

«Кто-нибудь все равно меня спасет», — думал он и описывал свои воспоминания по картинкам, на случай, если никто все же не придет. В дни и недели, предшествовавшие поездке на Манихики, оттачивая свой план, Шэм не раз вспоминал то, что видел на экране ординатора, пересматривая свои каракули. Снимки стояли перед его глазами как живые.

— А третий был такой…

— Что это? — басом спросил кто-то из пиратов, глядя на оригинал Шэма. — Птица, что ли?

Шэм. Художника из тебя не выйдет.

— Нет, это вроде… ну, как бы карниз такой, что ли… — и, бешено жестикулируя, Шэм принялся описывать наклонную скалу и все прочее. Чтобы сохранить себе жизнь. Жудамор рисовал с его слов, а Шэм отпускал замечания или поправлял его, точно какой-то сумасшедший критик. — Да не так, не так, лесок был побольше, деревья пониже, вот…

В конце концов все пейзажи на снимках были изначально выбраны и запечатлены именно как пейзажи. В каждом было нечто особое, отличавшее его от других, будничных видов рельсоморья. Несколько часов подряд Жудамор рисовал описания воспоминаний цифровых образов пейзажей, давным-давно виденных кем-то воочию. Пиратские офицеры наблюдали за ним, склонив головы набок, потирая подбородки. Обсуждали, что бы это могло быть.

— А это ордер?

— Смотри-ка. Вот это место вроде как похоже на одну окраину у берегов Северо-западного Мира.

— Поговаривают, ближе к Камми Хамми рельсы ведут себя подозрительно, так, может, это тот проход в горах, по которому можно добраться до их западных островов?

Они стали вычерчивать маршрут. Подолгу размышляли над картой. Немало времени прошло, прежде чем лучшие умы пиратского корабля, прибегая к догадкам и совместно разрешая спорные моменты, воскресили-таки маршрут мертвых исследователей. Как это ни удивительно звучит, но они все же поняли — в самых общих чертах, конечно, — куда им надо ехать.

«Вот уж о чем я никогда не мечтал, — думал тем временем Шэм. — Теперь я даже не пират, а пиратский наводчик».

Глава 51

Но погодите. Знатоки рельсоморья, конечно, у вас возникли вопросы. И, скорее всего, они касаются ряда таинственных проблем, связанных с теологией рельсоморья.

Вы хотели бы знать, какая из цивилизаций рельсоморья является древнейшей, летописи какого острова уходят дальше всего во времени и по какому они ведутся календарю? Что в них сказано об истории мира, о веках до Закусочной, о предыстории, о том, каким был мир до того, как гости из далеких миров стали устраивать тут свои пикники, бесцеремонно сбрасывая на планету горы чуждого ей мусора, постепенно смешавшегося с местным утилем, копившимся тут миллионы лет? Правда ли, что было время, когда в верхнем небе парили те самые птицы, которые встречаются теперь только у земли? И если так, то какой в этом смысл?

Что можно сказать о закате и падении империй? Человеческих и божественных? И кто они такие, эти боги — Великий Огм, Мэри-Энн Копательница, Рельсоненавистник Бичинг и прочие? и, наконец, главное — древесина?

Вот она, ключевая тайна. Древесина — это то, что делает дерево деревом. А еще из древесины сделаны шпалы — те поперечные балки, что скрепляют рельсы, не давая им разойтись. Но ведь объект может иметь лишь одну сущность. Тогда как возможна подобная раздвоенность?

Из всех философских ответов на данный вопрос три кажутся наиболее вероятными.

— Древесина деревьев и древесина шпал суть вещи различные, невзирая на их внешнее сходство.

— Деревья суть создания дьявола, которому нравится смущать наши умы.

— Деревья суть призраки шпал, их гнутые, узловатые, скрюченные формы являются на свет всякий раз, когда повреждается и уничтожается часть рельсов. Пресуществление материи.

Все прочие предположения глубоко эксцентричны. Так что истина, скорее всего, заключена в одном из этих трех. Во что вы предпочтете верить, ваше дело.

А нам пора назад, к пиратам.

Глава 52

Чаще всего еду Шэму приносил Робалсон. Он же оставался с ним рядом после кратких визитов Элфриша, который иногда заходил перепроверить информацию с картинок, каждым своим посещением повергая Шэма в глубокий трепет. «Ага», — говорил тогда Робалсон, словно подтверждая, что вот, мол, умеет Элфриш нагнать страху на человека. И ухмылялся, правда, не совсем естественно, потому что от испуга Шэма ему было явно не по себе.

Раз он пришел один и повел Шэма наверх в оковах: его руки были связаны в запястьях, веревка крепилась к ремню, застегнутому вокруг палки, которую держал Робалсон. Поезд был современный. Дизельный. И двигался быстрее, чем «Мидас». Он шел по кромке между прудом по правому борту и полосой зыбучего песка по левому. Из песка высовывали белесые безглазые морды навозные черви.

Шэм сосчитал вагоны. Так, на всякий случай. Семь, нет, восемь. Два двухпалубных. Повсюду люди. Боевая рубка. Не такая высокая, как привычное Шэму воронье гнездо, но телескоп, выглядывавший из смотровой щели, выглядел довольно мощным. «Тарралеш» никого не преследовал, так что одиозного флага с черепом и скрещенными ключами видно не было. Зато состав буквально ощетинился оружием. Из каждой бойницы и даже просто щели глядели орудийные или пулеметные дула. А еще на палубе был Элфриш. Шэма затрясло.

— Ну? — рявкнул капитан. И показал вперед. Прямо перед ними лесок уступал место песку, кирпично-красному в странном свете. — Это ты видел?

Вот зачем они его вытащили — не для того, чтобы он размял ноги, а сверить ландшафт. Элфриш и его офицеры окружили рисунки Жудамора.

Что же делать, солгать? Сказать им, чтобы шли в воздушный ад? Или что это не то место, — хотя он-то узнал его с первого взгляда. У него даже дух занялся. Это было первое изображение, которое он увидел, стоя тогда в ординаторной за спиной капитана Напхи. Да, надо солгать. Сказать, что вы, мол, обознались и пришли куда-то не туда. Сбить их со следа Шроаков.

«Рисунки и слухи?» — пронеслось в голове у Шэма. Что он за псих, этот Элфриш, чтобы мчаться из-за них на край света, бог весть в какие пределы рельсоморья, с риском наткнуться бог знает на что? Злой — да, холодный, как камень, — тоже да, страшный — несомненно, но он никогда не казался сумасшедшим…

И не был. Мысль поразила Шэма внезапно, как гром среди ясного неба. Он сказал, что упустил кое-что раньше. Уверенно оспаривал слова Шэма о содержимом купе в потерпевшем крушение поезде. И, когда бы он ни заговорил о Шроаках, в каждом его слове сквозила не просто жадность, но беспокойство от неоконченной работы.

«Это был он, — понял Шэм. — Это он перехватил их тогда. Это его поезд протаранил Шроаков».

«О, Кальдера, — подумал он. — Деро, Кальдера». — Он представлял, как «Тарралеш» надвигается на поезд Шроаков, вне всякого сомнения, уже сильно поврежденный путешествием. Абордажные крюки выстреливают поперек рельсов. Высадка, атакующие затопляют собой крошечный состав, размахивают ножами, палят из пистолетов. «О, Кальдера».

Как они подстерегли тогда Шроаков на их кружном пути домой? Должно быть, Элфриш что-то услышал. Как-то прознал о беспримерных открытиях и сальважирской удаче. И понял, что это не простые скитальцы, вспомнил истории о небесах в таинственных кодированных поездных журналах, намеки на бесконечные богатства, на призраки денег, рожденных и умерших, а также тех, которые еще не были сделаны.

Как, должно быть, неистовствовали пираты в поисках любого намека на маршрут. Как они оголяли поезд, раздирали его на части, превращая руину в настоящий остов. Как грубо требовали ответов у любого из еще дышавших Шроаков. и пропустили ямку, вырытую из последних сил, в отчаянной спешке. Неудивительно, что Элфриш был теперь как одержимый. Не только из-за упущенной выгоды, нет, — само существование этих картинок было для него укором. Свидетельством его пиратской неудачи.

Шэма трясло при одном взгляде на капитана. Он отвел от него глаза и, глядя в открытые рельсы, решил, что надо солгать. Непременно солгать.

— Дай-ка я тебе объясню, почему тебе непременно нужно сказать правду, — начал Элфриш. — Ты жив только благодаря тому, что подтверждаешь выбранное нами направление. Для тебя это как тест. За каждую правильно названную картинку ты получаешь балл. Мы, конечно, представляем себе, куда едем, в общих чертах, но ты нужен нам для дополнительной проверки. Двенадцать правильных ответов, и выигрыш твой — мы на месте. Но если от оценки до оценки оказывается слишком далеко и ты перестаешь набирать баллы, то мы останавливаемся. Полная остановка… Конец. — Шэм сглотнул. — Итак. Если это не то место, лучше скажи нам, и мы перекроим маршрут, потому что нам надо быть там быстро, а тебе нужен твой первый балл.

— Я же знаю, — добавил Элфриш, — что тебе не хочется умирать, верно?

Конечно, верно. Но в глубине души Шэма все равно подмывало придумать какую-нибудь смехотворную неправду, чтобы они сорвались с места и понеслись куда-нибудь совсем в другую сторону и неслись так долго, пока не обнаружили бы обман. Разве это была бы не славная смерть?

— Вижу, ты призадумался, — беззлобно сказал Элфриш. — Даю тебе пару минут на размышления. Тебе предстоит принять важное решение, я понимаю.

— Давай, — буркнул Робалсон. Он дернул Шэма за ремень. — Не валяй дурака.

Шэм почти решился. Он потерял всякую надежду, и почему бы, в самом деле, не позабавиться с ними перед концом? Он почти решился. Но вдруг, подняв голову, в урагане рельсовых чаек, проносившихся в ту секунду над поездом, разглядел росчерк совсем других, не-птичьих крыл.

Дэйби! Отчаянные взмахи угловатых крыльев, летит, очертя голову, кренясь набок, совсем не как птица. Шэм принял равнодушный вид, стараясь ничем не выдать своего возбуждения.

Мышь явно уже давно его увидела. У Шэма в горле встал ком. Сколько же она пролетела? Как долго следует за поездом? И внезапный обрыв одиночества, появление друга, пусть зверя, а не человека, изменило решение Шэма. Он сам не мог объяснить, почему, но ему вдруг стало необходимо остаться в живых, а значит, приносить пользу так долго, как только можно. Потому что есть она, Дэйби.

— Да, — сказал он, — на снимке было вот это.

— Хорошо, — сказал Элфриш. — В сущности, ничем иным тот первый снимок просто не мог быть. Если бы ты сказал сейчас «нет», мне, возможно, пришлось бы скинуть тебя с поезда. Ты сделал правильный выбор. Добро пожаловать жить.

Поворачиваясь, Шэм мельком увидел лицо Робалсона. К его ужасу, тот тоже смотрел в небо, на мышь. Он понял! Он ее уже видел! Но Робалсон взглянул на него и ничего не сказал.

Он отвел Шэма назад, в камеру, убедился, что они одни, и только тогда жизнерадостно подмигнул.

— Хорошо, когда рядом друг, — шепнул он и смущенно улыбнулся Шэму.

«Что? — подумал тот. — Ты еще в друзья напрашиваешься?»

Но он не мог рисковать свободой или даже жизнью своей мыши. И потому, проглотив отвращение, Шэм улыбнулся в ответ.

Дождавшись, когда стихнут шаги юного тюремщика, Шэм распахнул крохотное окошко своей камеры и как можно дальше просунул в него руку, которую тотчас обдал сильный порыв ветра. Ему было неудобно, рука заныла, к тому же в нее ударялись какие-то летучие частички, мелкие и твердые, как шлак. Шэм махал, он шептал, издавал звуки, которые наверняка сразу подхватывал ветер и заглушал стук колес, но он все равно звал, не переставая. И совсем скоро испустил ликующий крик, потому что с высоты ему на руку упала и прижалась к ней, приветственно чирикая, тяжеленькая, теплая, мохнатая Дэйби.

Глава 53

— Наверное, ангелы плохо смотрели за тем мостом, — сказал Деро.

— Божественное вмешательство, — отозвалась Кальдера. — Оно уже не то, что раньше.

— Гляди! — Деро показал пальцем. Дым. Вдалеке. Столб черного дыма — дыхание паровоза, сжигающего в своей топке что-то нечистое, — щекотал нижнюю сторону неба, которое клубилось тучами в тот день.

— Что это? — спросила Кальдера. Деро проверял и перепроверял, всматриваясь в горизонт через дальноскопы, и даже убедил поездные ординаторы экстраполировать и выдать предположение.

— Не знаю, — ответил он наконец. — Слишком далеко. Но, по-моему… по-моему… — Он повернулся к сестре. — По-моему, это пираты.

Кальдера подняла голову.

— Что? — закричала она. — Опять?

Опять. Их уловка — ложный слух, пущенный ими о времени их отправления, — работала столько, сколько она работала. Но теперь на Манихики все, кому надо, уже наверняка знают об их отсутствии, а значит, истории и слухи неизбежно оплетают их след, точно лоза, и вот почему в последние дни они стали то и дело видеть пиратские поезда.

Участок рельсоморья, по которому они ехали сейчас, был небезопасен. Его покрывало изобилие островков, весьма приблизительно нанесенных на карту, среди лесов и расщелин которых искусный капитан мог легко спрятать свой поезд. Это были излюбленные места букканеров. Однако Шроаки не ожидали, что их будет так много.

Несколькими днями раньше у них уже была первая встреча. Правда, тогда они еще думали, что это случайность. Небольшой поезд, увлекаемый тягловыми животными, выскочил из-за кустов почти совсем рядом и бросился за ними в погоню. Щелкая громадным кнутом — поезд, правда, был очень близок к Шроакам, и ветер доносил звуки, — капитан пустил в тяжелый галоп шестерку могучих зверей, которые бежали по трое с каждой стороны рельсов, покуда малочисленная, но злобная с виду пиратская команда за спиной капитана орала и свистела на резной деревянной палубе.

— О-о, глянь, — воскликнул Деро. — Носороги. Вот не думал, что когда-нибудь их увижу.

— У-гу. — Кальдера снисходительно кивнула, чуть тронула рычаг скорости, и их преследователи остались далеко позади, чихая и отплевываясь в клубах выхлопа. Вообще-то мотор поезда Шроаков работал в герметичном режиме и никаких выхлопов не давал; однако на поезде была специальная установка, в которой скапливались искусственно синтезированные вонючие пары, — их выпускали наружу нажатием одной кнопки, как раз в таких случаях.

— Хорошие были носорожки, — сказал Деро. — А, Кальдера? — Она не ответила. — Тебе иногда хочется, чтобы меня здесь не было, правда? — буркнул он.

Кальдера закатила глаза.

— Не говори глупостей, — сказала она. Просто иногда ей хотелось, чтобы рядом был кто-то еще, вот и все. — Радуйся своим носорожкам, пока можно, Деро, дальше ты их не увидишь.

— Почему?

— В рельсоморье не так много мест, где спокойно ходят зверопоезда, — сказала она. — Тут есть такие твари, которые съедят носорога и не подавятся. Так что они здесь долго не протянут. Слишком далеко забрались от дома. Наверное, что-то ищут.

При этих словах брат с сестрой переглянулись, но не догадались, что целью этой пиратской вылазки могли быть они. Лишь два дня спустя они сообразили, когда целый выводок мелких экипажей, бронированных, словно черная черепаха, едва не догнал их ночью, удивительно ловко маневрируя на рельсах. Когда у Шроаков сработала сигнализация и они понеслись прочь, то слышали, как кто-то из дизельных хулиганов кричал им вслед:

— Это они!

С тех пор они почти не сбавляли скорости, чтобы избежать слежки.

— Знаешь, — сказала Кальдера, — на юге есть целые народы, чьи поезда регулярно называют пиратскими, хотя они ничего плохого не делают, только охраняют свои берега от нелегального сброса мусора. Мне мама рассказывала. Многие из тех, кого называют пиратами, никакого вреда никому не приносят.

— Но это не те, — сказал Деро, не спуская глаз с преследователей.

— Ты прав, — согласилась Кальдера. — Эти, похоже, другие. — Их маршрут сложился частью из того, что еще раньше успели рассказать им родители, частью из того, что они сами угадали по их отрывочным записям и путаным воспоминаниям последнего отца. Они, да ординаторные файлы, да описания снимков, которые дал им Шэм, легли в основу их маршрута.

Они подъезжали к реке.

— Мост? — наудачу спросила Кальдера. Сама она ничего такого не видела.

— Хм. — Деро сверился с картами. — Думаю, если мы будем ехать вправо… лет примерно сто, то найдем. — Кальдера мысленно прикинула время. — Знаешь что? — продолжал меж тем Деро задумчиво. — Можно пойти коротким путем. Как насчет тоннеля?

— Тоннеля? — Кальдера удивилась. — Ты думаешь?

Подземелья всегда старались объезжать стороной. Было что-то святотатственное в том, чтобы поезд полз внизу по рельсам, словно глубинный копальщик, возвращающийся домой. Особенно не любили тоннелей люди набожные. Поэтому обычно поезда держались как можно дальше от мрачных подземных пределов. Но то обычно.

— Сэкономим время, — сказал Деро. Он был возбужден.

— Хммм, — сомневалась Кальдера. Судя по карте, прямо под рекой и впрямь проходили какие-то пути.

Рельсы повели их вниз, сначала сквозь густой кустарник, потом через каменное кольцо, похожее на удивленно открытый рот, в бетонную шахту. Кальдера слышала, что иногда в таких шахтах даже бывал свет. Здесь не было. Мощный луч их прожектора выхватывал из тьмы пути, цементные стены в пятнах сырости и ребра металлических перетяжек.

— Какой звук странный, — сказал Деро, округлив глаза. Они ехали как будто в коконе из отголосков — каждый проход колес, каждый удар о стыки рельсов эхом поднимался к бетонному потолку и отражался от бронированной поверхности поезда. — Далеко еще, как думаешь?

— Да не должно быть, вообще-то, — ответила Кальдера. — Надо только держаться примерно одного направления.

Из тьмы на них выскакивали жерла других тоннелей, на которые разветвлялся главный, превращаясь в подземный лабиринт. У каждого ответвления они тормозили, проверяли стрелки. Двигались дальше.

Вдруг их настиг внезапный, ни на что не похожий звук. Это было пронзительное вибрирующее уханье, от которого звенели пути, тряслись стены. Кальдера ударила по тормозам.

— Что это было? — спросила она. У нее самой перехватило горло. Деро, округлив глаза, стискивал ее руку.

Звук повторился. Агрессивнее и ближе. За ним последовал кашель, кто-то громко сглотнул, визгливо удивился. Потом раздались какие-то хлопки.

Из тьмы на свет поездного прожектора выходило нечто. Оно шаталось. Припадало к земле и молотило конечностями. Его обширное трепещущее горло отражало свет. Птица. Птица с затянутыми пленкой глазами, покрытая пухом, ростом выше самой крупной женщины или мужчины. Она трясла обрубками крыльев, слишком куцыми, чтобы они могли поднять ее вес, она ковыляла. За ней такой же неровной, спотыкающейся походкой шли другие.

— Ты только посмотри на них! — закричал Деро. — Что они здесь делают? Это же… это птенцы! — Он улыбнулся. — Что ты делаешь, Кальди? — Его сестра уже возилась с переключателями, настраивая радар; ее руки так и мелькали, губы были плотно сжаты. — Кальди, они не войдут. — Совята едва могли ходить. Они то и дело падали, наступали друг на друга, пронзительно вскрикивая и заливаясь жалобными трелями.

— Здесь гнездо, — сказала Кальдера. — Это, прямо перед нами, птенцы земляной совы, которая поленилась сама вырыть себе нору. Решила лучше въехать сюда, чем самой беспокоиться. А шум, который они поднимают…

Деро задохнулся, сообразив, что им грозит.

— …это сигнал тревоги, — закончил он. Он упал на свое сиденье и тоже задвигал переключателями. Поезд попятился. Птенцы продолжали надвигаться, жалобно пища.

Вдруг откуда-то сзади птенцам ответил другой вопль, более глубокий и громкий. У Кальдеры кровь застыла в жилах. Они услышали скребущие шаги.

Раскачиваясь из стороны в сторону, светя желтыми яростными глазами, потрясая страшным крючковатым клювом, в свет их задних фар вступила сова-мать. Она была готова пустить в ход когти. Она бежала спасать своих детей.

— Я бы сменил путь, — дрожащим голосом сказал Деро.

Сова была выше их локомотива: чтобы пролезть в тоннель, ей пришлось изрядно пригнуться, а ее раскинутые крылья занимали всю его ширину. Она громко кричала. Ее когти могли выпотрошить поезд Шроаков, как кокон. И добраться до теплых личинок внутри.

Щелк, кликети чик. С каждым разом переход с колеи на колею давался Кальдере все лучше. Назад, к съезду, пока совята в очередной раз путаются в лапах, а взрослая сова еще не нагнала их, потом снова вперед, на боковую линию, рычаг скорости в пол и скорее прочь из этого логова хищников.

— Она не отстает, — сказал Деро.

— Знаю, — бросила Кальдера. Стрелка, вперед, направо, быстрее.

— Она бежит за нами! — воскликнул Деро.

— Подожди! — закричала Кальдера — Кажется, мы…

Плотное кольцо шума вокруг них вдруг распалось, и они выскочили на поверхность, на свет дня. На дальней стороне реки. Разъяренная сова мчалась за ними едва ли не с той же скоростью, что они: раскинув крылья, переставляя ноги, длинные, точно ходули, она наполовину летела, наполовину бежала, быстро, но все же не так быстро, как уносился от нее поезд Шроаков, скользя через высокую траву.

— Прощай, сердитая сова! — победоносно воскликнула Кальдера.

— Никаких! Больше! Коротких путей! По неведомым дорогам! — вторил ей Деро.

— Тише ты. Это была твоя идея. Вот мы и попробовали.

— Ага, только знаешь что… — сказал Деро.

— Что? — ответила Кальдера. — Неужели ты даже не скажешь мне, какая я молодец, что вытащила нас из этой переделки?

— Просто… разве нужны не две совы, чтобы получилось много маленьких? — спросил Деро.

Сверху донесся страшный шум, громовые удары — хлопки крыльев.

И когда громадная тень заскользила над ними, закрыв от них затянутое облачной пеленой небо, они узнали, что в данном случае много мелких совят получились от одной большой и еще одной, ну о-очень большой совы. И она, эта вторая сова, спускалась теперь прямо на них с уханьем, от которого поезд Шроаков задрожал, а у них самих буквально затряслись поджилки. Спикировав на задний край самого последнего вагона, сова сомкнула вокруг него когти, мощные, словно портовые краны, пробила ими стенки, раздавила крышу и, молотя крыльями, начала подниматься в воздух. Не выпуская вагон. А за ним, отрываясь от рельсов, потянулись вверх и все другие вагоны поезда Шроаков, от хвоста до самого локомотива.

Глава 54

Где-то в море шпалы были тверды, как камень, рельсы черны, невзирая на колесную полировку, а земля под и меж ними очень холодна. По таким путям ехал «Мидас».

Случись некоему богу-небожителю, сведущему в охоте на кротов, приметить его в то время, он был бы поражен скоростью состава. «Мидас» мчал по мерзлым рельсам в ритме шеккачашек, подходящем скорее для жаркой погони, чем для выслеживания и охоты. Ни одной мульдиварпы поблизости видно не было: наш воображаемый наблюдатель наверняка решил бы, что при данных обстоятельствах поезду лучше сбавить скорость и потише греметь колесами.

На корме «Мидаса» капитан, держа в механической руке следящее устройство, попеременно взглядывала то на его экран, то на горизонт. Последний был скрыт мрачными серыми облаками, на первом танцевала одинокая красная точка.

— Мистер Мбенда, — сказала капитан, — он взял курс на правый борт. Переводникам переводить. — И те перевели, последовательно проведя поезд через несколько стрелочных переходов так, что огонек на экране радара снова оказался прямо по курсу.

Когда капитан не была занята наблюдением за неумолимой точкой на экране, она читала книги о философиях. Перечитывала мемуары, и мысли, и размышления тех редких капитанов, кому довелось поставить в своей погоне финальную точку. Делала заметки на полях. Что происходит, когда уклончивая концепция, на которую ведет охоту человек, попадается?

Трижды дьявольски быстрый зверь, за которым они гнались, стремительно зарывался на такую глубину, где его нельзя было обнаружить, низводя свое сияющее «я» в теснины, недоступные механизму капитана Напхи. и трижды после многодневных скитаний, непрерывно наблюдая экран, включенный на полную мощность, но не забывая и об иных, более традиционных методах поиска кротов, она его находила.

Во второй раз, когда они потеряли, а затем нашли сигнал, означавший большую тальпу, далеко-далеко на горизонте был замечен земляной холм. Сначала пыль столбом взметнулась к небу, заставив всех онеметь от изумления, а когда все улеглось, то на горизонте осталась настоящая гора земли.

— Жалко, парнишка не видит, — вздохнул Фремло. — Я слыхал, это он раздобыл ей эту штуку. Ему бы понравилось. — Никто не ответил.

Погоню никто не отменял; кротобои оставались кротобоями: они делали свои умозаключения, полагаясь на свои навыки и охотничье чутье. С той только разницей, что теперь философия капитана Напхи оставляла еще электрический след, который подтверждал или не подтверждал их предположения. А еще раз или два у капитана, когда она возилась со своим приемником, был такой вид, словно она беззвучно повторяла какие-то слова, среди которых было и «спасибо».

Насмешник Джек шел под землей не так, как полагается нормальным мульдиварпам.

— Откуда он знает? — вслух недоумевал Вуринам. — Ну, вот как он узнает, что мы висим у него на хвосте? Почему он все время пытается сбежать? — Так он интерпретировал необычайную стремительность и уклончивость большого зверя.

— Он давно уже дразнит капитана, — шептались другие. Потому-то он ее философия.

Но Хоб Вуринам задавался еще одним вопросом. Как-то вечером, когда они огибали полосу льда, багровевшую в кровавом пламени заката, он, нервно вывернув карманы наружу и снова вставив их на место, обратился к доктору Фремло:

— Как, по-вашему, это не похоже на мошенничество?

Доктор наблюдал за потасовкой сурков возле норы. Фремло ничего не ответил.

— Если Напхи возьмет Джека-Насмешника таким способом, — продолжал Вуринам, — не будет ли это мошенническим завершением ее философии? Разве можно облегчать себе путь, пользуясь тайным знанием, как вы думаете, доктор? — Фремло на ходу запустил комком бумаги в дерущихся сурков. — Интересно, что бы сказал Шэм, — продолжил Вуринам.

— Вряд ли что-нибудь особенное, — отозвался Фремло. — Это же не утиль, верно? Это просто большой крот.

Солнце село, пока они двое продолжали разговор о Шэме, а транспортное средство, лояльность которому они оба сохраняли за повременную оплату, нарезало спирали по пересекающимся участкам путей, постепенно сокращая расстояние между собой и объектом страсти своего капитана.

Глава 55

В первый раз или два, выманивая ее к себе с неба, Шэм просто гладил шерстку Дэйби, наслаждаясь присутствием существа, которому он был важен как таковой, а не как ходячее подтверждение того, что некий фрагмент рельсоморья есть тот самый фрагмент рельсоморья с того самого снимка. Между тем опознание продолжалось. Он уже сказал «да» окаменелому лесу; леднику, который наползал на рельсоморье и уже почти съел рельсы в одном месте; фрагменту узнаваемо кочковатой земли. «Это ты видел?»

Каждый раз, когда Шэма выводили на опознание, Дэйби описывала круги в небе. Каждый раз Шэм говорил «да» — до того, последнего случая, когда он, помешкав, сказал правду: «нет». И капитан Элфриш, подумав, кивнул и сменил курс.

Дэйби отказывалась заходить в камеру Шэма, но присаживалась на край крошечного окошка. Шэм раскидывал руки, точно крылья, а потом оживленно тыкал пальцем в проплывавшие мимо острова, поощряя мышь отправиться туда, попугать местных чаек и поискать корма. После чего заманивал ее обратно. Он глядел, как она кувыркается под облаками и верхним небом над зубчатым краем утильного рифа.

Где же они ехали?

Жизнь Шэма зависела от милосердия человека, не знавшего пощады. От настроения убийц, которые легко могли швырнуть его за борт или подвесить на крюке над землей просто так, забавы ради. Но, пока он был им полезен и они сохраняли ему жизнь, он не уставал всматриваться в окружающий их мир, где он никогда не бывал прежде. Здесь не было ни доктора с его заданиями, ни скуки, и уже одно это — несмотря на постоянно грозившую ему опасность — вдохновляло.

Робалсон навещал его в любое время и говорил ни о чем. То вдруг начинал нерешительно поддразнивать Шэма, а когда это ни к чему не приводило, продолжал неловко сидеть.

— Ходит столько слухов, — сказал он, наконец, однажды. — Насчет того, что если то, за чем гонятся эти Шроаки, ну, то, что нашли их родители, хотя бы наполовину так хорошо, как все думают, то мы… — Он причмокнул губами. — Говорят, это даже представить нельзя. Так что нам надо пошевеливаться, пока остальные не пронюхали. Но ведь у других-то твоих картинок нет, так ведь?

«Картинок нет, — подумал Шэм, — но это все равно не помешает им гнаться за Шроаками». Он прикусил губу.

Раздался свист, по палубе наверху тяжело затопали бегущие ноги. Поезд прибавил ходу, наискось уклоняясь от ранее избранного пути. Такое маневрирование требовало большого искусства. Движение продолжалось зигзагообразно, сопровождаясь резкими наборами и сбросами скорости. Робалсон подпрыгнул.

— Что это? — закричал Шэм. Его тюремщик помешкал, послал ему неуверенную улыбку, но тут же выскочил наружу и повернул в двери ключ. Шэм бросился к оконцу, и у него захватило дух. «Тарралеш» преследовал другой поезд. Небольшой купеческий состав, из тех, что возили товары между островами, пыхтел впереди на пределе своей скорости.

— Уходи! — закричал Шэм, хотя поезда разделяли еще целые мили; товарняк, точно услышав, наддал еще.

Раздался свист, постепенно переходящий в гул. Снаряды вырвались из всех орудий пиратского поезда сразу, с ленивой грацией взмыли вверх и, описав широкую дугу, обрушились наземь чередой взрывов, от которых куски рельсов и шпал полетели в разные стороны. Одна бомба угодила в последний вагон преследуемого поезда.

Шэм застонал. Взорвался служебный вагон, превратившись в огромный букет пламени, покореженных кусков металла, досок и, — О, боги мои Каменнолицые! — крошечных кувыркающихся фигурок. Все это вперемешку попадало на землю, которая сразу начала вскипать вокруг еще шевелившихся тел, — это плотоядные обитатели подпочвы учуяли человечину.

Новый шквал выстрелов, и поезд замер неподвижно. Через несколько страшных минут «Тарралеш» подобрался к нему почти вплотную. Шэм слышал крики и вопли вооружавшейся команды. На палубе обездвиженного поезда их уже ждали мужчины и женщины с мечами и пистолетами и искаженными ужасом лицами. Конечно, они не солдаты, и уж тем более не пираты, но драться они будут.

Однако решимость дорого продать свою жизнь не принесла команде товарняка ничего хорошего. «Тарралеш» снова обстрелял поезд снарядами, каждый взрыв десятками сносил людей с палуб и разбрасывал по ужасной земле. Поезд Элфриша встал параллельно подбитому товарняку, на соседние рельсы, и зацепил его абордажными крючьями. Громкими криками приветствуя какого-то злобного пиратского бога, команда «Тарралеша» посыпалась на соседнюю палубу, и рукопашная началась.

Шэму повезло. Он почти ничего не видел. Но и того, что он видел, ему показалось более чем достаточно. Мужчины и женщины стреляли друг в друга в упор, без разбора сбрасывая убитых и раненых за борт. Некоторые падали так близко от него, что он слышал их вопли, видел, как они ползли на сломанных конечностях, и, зажимая кровоточащие раны, пытались взобраться обратно.

Песчаная почва пришла в движение. В ней образовалось небольшое завихрение, похожее на водоворот. Оно просело и превратилось в воронку. В нее попал человек, он громко кричал. В нижней части воронки показались громадные хитиновые челюсти, вроде ножниц, точнее, серпов жучиного цвета. За ними высунулись сложно составленные глаза.

Шэм успел отвести взгляд прежде, чем челюсти муравьиного льва сомкнулись на его добыче, и крик внезапно смолк. Мальчик распластался по стене ниже своего окошка. Его сердце билось так часто и сильно, что, казалось, могло раскачать вагон. Когда он нашел в себе силы выглянуть снова, подземные хищники уже дрались между собой за добычу, и земля между двумя составами кишела не только сброшенными с поезда мужчинами и женщинами, ранеными и умирающими, но и сцепившимися гигантскими насекомыми и кротовыми крысами, землеройками и кротами. Тем временем на разбитом поезде уже вовсю хозяйничали пираты.

Пиратов, которые живыми падали за борт, спасали. Остальным предоставляли выбираться как знают, промеж воронок муравьиных львов и рыхлых земляных кровель нор вечно голодных барсуков.

Команда Элфриша тащила из трюмов товары и подъемными кранами, лебедками и просто веревками переправляла их на «Тарралеш». Оставшиеся в живых торговцы, которых караулили вооруженные пираты, со слезами на глазах наблюдали свое разорение. Шэм не слышал слов Элфриша, но видел, как двоих или троих пленников — хорошо одетых, видимо, капитана и офицеров, — отделили от остальных. Их втащили на пиратский поезд, и Шэм больше не мог их видеть. Зато он слышал над собой какую-то возню. Команда товарняка застонала от ужаса, глядя куда-то поверх его головы.

Когда «Тарралеш», наконец, отвалил от своей жертвы, на рельсах оставался лишь пустой остов ограбленного, недвижного поезда, — кусок ньютиля для всякого, кто не поленится обобрать его дочиста. На крыше стояли последние из команды — те, убить которых уже не дошли руки, — их бросили умирать от голода и холода.

— Ну и денек, а? — сказал Робалсон.

— Что с ними стало? — спросил Шэм, с трудом заставив себя повернуться к нему лицом.

— За ними приедут, наверное, когда устанут ждать их там, куда они шли, — ответил Робалсон. Он пожал плечами. Ему тоже не хватало духу взглянуть прямо на Шэма. — И нечего так на меня смотреть, — буркнул он, ставя на стол миску с едой.

— Что вы сделали с теми, последними? — продолжал Шэм. — Я слышал…

— Доска, — сказал Робалсон. И прошел пальцами по столу. — Это были офицеры. Я же сказал, не смотри на меня так. Ты хотя бы знаешь, что мы потеряли шестерых? Если бы они просто сдались, нам не пришлось бы ничего такого делать.

— Ясно, — сказал Шэм и повернулся к окну. Ему хотелось плакать. Он дрожал. — А что было под доской? Куда вы ее направили? — Ответа не было, и он продолжал: — Муравьиный лев, верно? Или сороконожки? — Но Робалсон уже ушел.

Шэм обшаривал каморку в поисках бумаги с не меньшим тщанием, чем команда «Мидаса» когда-то искала крота. Нашел на дне ящика обрывок когда-то выстилавшей его бумаги. Продолжал искать. Наконец, нашел еще огрызок выброшенного за ненадобностью карандаша. Зубами заточил грифель. И написал:

«Пожалуйста! Я пленник на поезде под названием „Тарралеш“. Это пиратский поезд. На нем пираты. У них оружие. Они заставляют меня показывать им путь к тайне, если я откажусь меня сбросят с поезда может быть прямо в нору муравьиного льва. Меня зовут Ш. а. Суурап, я с поезда „Мидас“ под командованием капитана Напхи. Пожалуйста помогите мне кто-нибудь. Пожалуйста сообщите еще Труузу ин Верба и Воаму ин Суурапу с острова Стреггей, что я никуда не убегал и обязательно вернусь! Капитан „Тарралеша“ Хочет Навредить двоим молодым путешественникам с Манихики и мне! Пожалуйста помогите!! Наше направление — Север и Запад, это все, что я знаю. Спасибо».

Шэм высунулся во тьму и стал махать рукой, издавая призывный звук, пока к нему не спустилась Дэйби. Очень плотно скрутив письмо, он засунул его в сигнальное устройство обнаружителя, все еще болтавшееся у нее на лапке.

— Слушай, — сказал он. — Я знаю, это будет трудно. Но ты нашла меня. И ты даже не представляешь, как много это для меня значило. Но теперь я попрошу тебя сделать для меня еще больше. — Он вытянул одну руку в том направлении, откуда они приехали. — Ты должна вернуться туда, Дэйби. Лети назад. Найди кого-нибудь. Кого угодно.

Мышь смотрела на него. Темнота пугала ее. Она прильнула к Шэму, лизнула его, снова заглянула ему в глаза. Сердце у него разрывалось. Но он продолжал уговаривать, упрашивать и даже запугивать свою мышь до тех пор, пока она все же не улетела.

Глава 56

Еще один вагон пропал, унесен в небо когтями мстительной и устрашающе огромной птицы. Кальдера нажала на кнопку сброса, когда сова уже набирала высоту. Она сделала это не просто вовремя, но в тот единственно верный момент, когда желобчатые когти еще держали вагон точно над путем, по которым ехал поезд Шроаков, и тот, отбросив заднюю часть, всей тяжестью других, уже успевших оторваться от земли вагонов, рухнул на рельсы, рассыпая искры, попал колесами прямо в колею и покатился дальше. Еще миг, и они оказались бы слишком высоко, или слишком далеко ушли бы вбок, и тогда всему составу была бы крышка.

Шроаки, часто дыша, круглыми, как у сов, глазами следили за тем, как тонны металла, еще недавно бывшие их последним вагоном, взмывают вверх и, превращаясь в едва различимый силуэт, уносятся вдаль, теряя на лету куски обшивки. Вагон казался невесомым, точно соломинка, осыпавшиеся с него фрагменты летели легко, точно осенние паутинки, но, падая, производили грохот, от которого вздрагивала земля.

Наконец они нашли в себе силы продолжить путь в необъятную ночь, в темных глубинах которой продолжал с грохотом крушить их вагон пернатый хищник. Шроаки…

…Но погодите. По зрелом размышлении приходится признать, что для них сейчас совсем не время. Ведь в эту самую минуту столько всего происходит с Шэмом ап Суурапом или в непосредственной близости от него.

Вот, например: Шэм только что отослал прочь своего крылатого, пушистого, единственного друга. Окровавленный мальчик и неудавшийся студент медицины в прошлом, мечтавший об охоте на утиль, теперь он пленник на пиратском поезде.

И потому наш поезд, поезд нашей истории, не хочет и не может изменить свой путь и уйти с той колеи, по которой против своей воли несется Шэм.

Шроаки потом. Шэм у пиратов.

Глава 57

— Да что с тобой такое? — Робалсон всегда злился на Шэма, когда тот бывал печален. Утром после того, как он убедил Дэйби улететь во тьму, Шэм был особенно печален.

Поезд шел через дикие земли, странные земли, где рельсоморье кишело всякими аномалиями. Пригорки мостов, поворотное устройство для завода поезда среди звездообразно взорванных рельсов, остров со множеством дыр. Утиль. Не старый, не археологический. Результаты крушений. Размер находок варьировался от крошечных тележек разведчиков до огромных, давно обглоданных составов. Заросших травой, изъеденных непогодой, ледяных, ржавых. Кладбище поездов.

— За ними наверняка кто-нибудь придет, — говорил Робалсон про тех брошенных на развалинах поезда купцов. Шэм сомневался. Как знать? В ту ночь, оставшись один, он наблюдал за птицами, из которых ни одна не откликнулась на его сигнал, когда он звал. Он даже всплакнул немного, так у него теснило сердце от того, что Дэйби улетела и у него не осталось здесь ни единого друга.

И вот, на следующее утро, Шэм снова высунул голову в окно и едва не задохнулся от радости. Ему даже пришлось прикусить губу и затаить дыхание, чтобы не выдать себя нечаянным криком. Ибо на горизонте, словно мираж, вызванный, наколдованный им самим, или, что всего вернее, его умницей Дэйби, он увидел ферронавальный поезд из Манихики.

Тот шел на всех парах, ладно шевеля всеми своими частями. Команда на нем была отличная. До них оставалось мили три, не больше. Поезд явно шел на сближение. На его мачте взмыли сигнальные флаги, которые Шэм, сам теперь бывалый рельсовик, прочитал. «Приготовиться к досмотру» — вот что они говорили.

Среди топота ног и сутолоки подготовки к досмотру в камеру Шэма просунулась голова Робалсона.

— Ты, — сказал он. — Штум. Сиди тут. И тихо чтобы. Я туда и обратно. Вздумаешь шуметь… — Он покачал головой. — Капитану только дай предлог. Короче, ты пискнешь — и случится все что угодно. — И он, демонстративно прикрыв ладонью рот, скрылся.

— Внимание, «Тарралеш». — Усиленный репродуктором голос загудел с манихийского поезда. — Приготовиться к приему посетителей. — Шэм наблюдал, как он подошел ближе по параллельным рельсам и спустил дрезину — чудо современной техники и скорости, полную офицеров в форме. Высунувшись из окна, он стал кричать и изо всех сил размахивать руками.

Видели они его или нет? И как станет отвираться капитан, какую сумасшедшую историю им предложит? А как с орудиями пиратского ремесла, их они куда денут? У Шэма над головой затопали. Он не знал, когда будет лучше закричать. Кто-то шел к его камере по коридору. Он мешкал. Вслушивался в громкий спор двух голосов. Шэм не мог разобрать ни слова, пока спорщики не остановились у его двери; сердце заколотилось у него где-то в горле, когда дверь стремительно распахнулась и высокий манихийский офицер в красивой черной форме с золотыми галунами и отполированными до блеска пуговицами остановился прямо перед ним, крича на Элфриша и Робалсона. Офицер показал пальцем на Шэма и закричал снова:

— Вот он, тот мальчик, о котором я вам говорю. Выводите его сюда. Вам придется многое объяснить.

— Они держат меня в плену! — кричал Шэм, бегом поспевая за офицером. — Не верьте им, сэр, они пираты! Сэр! Спасибо, что вы меня спасли! — Элфриш попытался было заткнуть Шэму рот, но тот вовремя увернулся. — Они хотят, чтобы я показал им дорогу к тайне, хотя я сам не знаю, к какой и где, сэр, но они думают, что я могу кое-что опознать, и поэтому держат меня здесь уже много дней, это незаконно…

Тут они вышли на палубу, и глазам Шэма открылся пейзаж еще более странный и даже жуткий, чем тот, что он мог видеть из своего окошка. Впереди меж поросшими кустарником каменистыми холмами петляли пути, время от времени ныряя прямо внутрь холмов через короткие темные тоннели, входы в которые охраняли невысокие безлистные деревца. На палубе оказалось немало других манихийских офицеров.

— Капитан Риф, — хором рявкнули они, завидев спасителя Шэма.

Риф властно взмахнул рукой. Он был высок ростом и глядел на всех сверху вниз. Сделал Шэму знак подойти ближе. Шэм облегченно выдохнул, трясясь от радости.

— Не слушайте этого глупого мальчика, сэр, — сказал Элфриш, попутно давая Шэму тумака. — Он наш проводник, он спятил.

— Вы говорили, что ваш проводник этот. — Риф показал на Робалсона.

— Они оба, сэр. Проводников слишком много не бывает. Правда, вот этот парень, Шэм, он оказался лишним с самого начала. С ним одна беда.

— Значит, у вас их все же в избытке. — Ладонь офицера легла на плечо Шэма.

— Да, капитан Риф. Мы посадили его в кутузку за, гм, за воровство, сэр. Он крал еду.

— Они лгут, сэр! — и, запинаясь и увязая в подробностях, поминутно вызывая нарочито недоверчивые восклицания Элфриша, Шэм выложил всю свою историю. — Их всех надо арестовать! — закончил он. — Они убивали и грабили поезда, и меня они тоже убьют! Это он убил Шроаков! Разбил их поезд много лет назад. Вы про них слышали?

— Фантазер, — презрительно фыркнул Элфриш.

— Возможно, — отвечал Риф. — Но, к несчастью для вас, нам доподлинно известно, что двое юных граждан Манихики по фамилии Шроак недавно покинули город. До нас дошли слухи о том, что останки их родителей, давно пропавших без вести, были-таки найдены. И эти юнцы отправились за ними на том самом поезде, который нам очень нужен. Видите, сколько мы знаем. Итак, капитан. Признайтесь, только честно, неужели вы на самом деле полагаете, будто мы могли проглядеть визиты к Шроакам некоего молодого человека, подвигнувшие их на такую беспримерную активность?

Должно быть, говоря это, он сделал глазами какой-то знак. Его подчиненные все разом взялись за оружие. Шэм затаил дыхание.

— Если я обыщу ваши трюмы, капитан Элфриш, — продолжал Риф, — то что я там увижу?

Стало тихо. Команда «Тарралеша» тоже была готова схватиться за сабли и пистолеты. «Попались!» — подумал Шэм.

Элфриш вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Да, — прибавил он. — Дело обстоит примерно так, как он говорит.

— Вот видите? — закричал Шэм. — Арестуйте же их!

— Но, — продолжал Элфриш. И, предупредительно сделав рукой знак, в смысле «не подумайте, это не оружие», — он полез в карман, вытащил оттуда небольшой кожаный бумажник, раскрыл его и показал серебряную печать. — Мое каперское свидетельство. У меня лицензия. С печатью Манихики. Все законно.

«У тебя… что?» — подумал Шэм.

— Почему же вы с самого начала об этом не сказали? — спросил Риф.

— Не сказал о чем? — недоумевал Шэм.

— Ну… — Элфриш замялся. Ухмыльнулся смущенно.

— Налоги? — догадался Риф. — Как всякий каперский капитан, двадцать процентов всей добычи вы обязаны сдавать Манихики. А вы, значит, от налогов бегаете!

— Когда же вы его арестуете? — закричал Шэм. Элфриш дал ему тумака, и Риф его не защитил.

— Значит, так, — сказал он, — если все, что он тут наболтал, правда, значит, вы с ним идете туда же, куда и молодые Шроаки. Суть вашей техники мне нравится. — Он подумал.

— Арестуете их? — повторил Шэм. Никто не двинулся с места.

— Я забираю его себе, — решил Риф. — В счет ваших неуплаченных налогов. Посмотрим, что я смогу из него выжать.

— Что? — завопил Шэм.

— Что? — завопил Элфриш. — Так нельзя!

— Мне можно, — отвечал Риф.

Это был уже разговор не полицейского и вора, догадался Шэм. Внутри у него стало сухо, как в пустыне. В конце концов, ограбленные и убитые, которых они оставили позади, не были гражданами Манихики, а значит, офицерам не было до них никакого дела. И вряд ли их вызвала его мышь — точнее, теперь он надеялся, что это не она. Элфриш не фрилансер. Он пират в законе, под присмотром правительства, такой же агент Манихики, как и Риф. И спор сейчас идет между коллегами. Внутренняя политика.

— Вы знаете, — спросил Элфриш, — что лежит за рельсами? Вот и я не знаю. Но вам, капитан, не хуже моего известно, что между размерами и досягаемостью финансового вознаграждения, иначе говоря, сокровища, существует прямая зависимость. То есть чем золото дальше, тем его больше. Так что же лежит за рельсами, как, по-вашему?

— Нет такого места, как за рельсами, — осторожно возразил Риф.

— Я, с вашего разрешения, придерживаюсь иной точки зрения. — И Элфриш стал поднимать пистолет, прямо на глазах команды Рифа, которая все еще не опустила своего оружия. Он делал это так медленно, что они следили за ним как завороженные. Пистолет глянул дулом на Рифа. Кое-кто из команды «Тарралеша» последовал примеру капитана.

— Мальчишка мой, — сказал Элфриш.

Риф захохотал.

— Отлично, — сказал он. — Вы только что потеряли свою лицензию. Итак, обвинения против вас следующие: вы препятствуете работе офицеров, угрожаете нам и занимаетесь незаконным пиратством.

— Но, — сказал Элфриш, — я готов поклясться — и моя команда вместе со мной, — что то, что лежит на том конце света, с лихвой все окупит.

Под солнцем стало тихо. Кружили птицы. Ветер трепал Шэму волосы. Наконец, Риф произнес всего одно слово:

— Огонь.

Его офицеры справились с минутным замешательством и начали стрелять. Они были не робкого десятка и хорошо знали дело. Они стреляли.

Пираты отстреливались. Шла драка за Шэма. Он упал.

На палубе все словно с ума посходили. Пальба, крики, топот. Люди бежали в укрытие. Вопили. Риф, не переставая стрелять, тащил по палубе раненого товарища и что-то кричал в микрофон у себя на плече. Крупнокалиберные орудия военного поезда пришли в движение. Риф и его офицеры, пригибаясь, бежали к своей тележке.

— Чертов адский ад! — заорал Элфриш. Даже такое напичканное пушками и пулеметами транспортное средство, как «Тарралеш», не могло тягаться с регулярным манихийским военным составом. — Полный ход! Полный вперед! Поехали, поехали, поехали! Уходим!

Поезд рванул с места. Кренясь на поворотах, он понесся к спасительной головоломке из островков, тоннелей и пригорков.

У Шэма созрел план. Если, конечно, его можно было назвать планом. Он полз, хаос не прекращался. Достигнув подножия мачты, он быстро стал карабкаться наверх. Военный состав приближался.

— Снимите его, — крикнул Элфриш. «Тарралеш» несся к тоннелю.

Военный поезд дал залп. Раздался взрыв — всем взрывам взрыв. Целая гора грохота вмиг выросла из ниоткуда. «Тарралеш» качнуло, он словно поперхнулся взрывной волной. Военный состав нагонял.

Шэм бешено просчитывал траекторию. Он вдруг совершенно ясно увидел, что именно сейчас будет, где и в какой момент.

— Снимите его! — надрывался Элфриш, наведя пистолет на Шэма, но его команда была занята другими делами. Только Робалсон был прямо под Шэмом и глядел на него, жалобно разинув рот.

Тем временем военный поезд нагнал их и дал еще один залп, снаряд попал в цель, задний вагон «Тарралеша», подпрыгнув, рванулся вперед и разлетелся на куски.

Раздался дружный вой. Пираты закувыркались в воздухе, посыпались на рельсы. Поезд, увлекаемый силой инерции, продолжал бесконтрольно лететь вперед, прямо в жерло тоннеля, короткого пути через каменные недра горы.

Шэм глянул вниз в тот самый миг, когда взрывная волна смахнула Робалсона. Он задохнулся.

Шэм видел, что «Тарралеш» разваливается на ходу. Круглыми от ужаса глазами он следил за тем, как поезд втягивается в темноту, как мачта с вороньим гнездом врезается в скалу над тоннелем и падает, точно подрубленное дерево. Он был готов. Он не выпускал мачту. Она рухнула, увлекая его, пронося его над самыми острыми скалами, и медленно, как ему казалось, опустила его на самую середину островка, ставшего причиной ее крушения.

Пираты, рассыпанные по рельсоморью, завывали в грязи. Летя на мачте вниз, Шэм видел Элфриша, тот пялился на него из какой-то дыры в земле, продолжая кипеть гневом и ненавистью. Он смотрел, а из глубин к нему уже близилась невидимая подземная тварь, потревоженная его падением. Элфриш все смотрел, когда тварь схватила его своими громадными жвалами. Не отрывал глаз, когда она всосала его в себя.

Больше Шэм уже ничего не видел.

Шэм упал. Он целился в куст — знал, что будет больно, но не так, как от камней, — и вот трах, и хрясь, и звяк, он в центре куста — ох, как больно! — прорвался через него, покатился, затаился на твердой земле и лежит, переводя дух и трясясь всем телом — от боли, от радости и оттого, что охота на него еще не кончилась.

Лежа, Шэм слышал, как приблизился военный состав, как кричали пираты, одни — взывая о помощи на руинах «Тарралеша», другие — на кишащей хищниками земле.

Там, на вершине холма, на острове посреди кладбища поездов в открытом рельсовом море мы его и оставим.

ЧАСТЬ V

Земляная сова

Athene cunicidaria trux

Воспроизведено с любезного разрешения Филантропического Общества Стреггейских Кротобоев по материалам Общества

Глава 58

Возьмите карту. На ней найдите наименее размеченную и наименее посещаемую, зато наверняка наиболее пустынную, странную, опасную и, с какой точки зрения ни посмотри, проблематичную территорию рельсоморья.

Полоса неизвестности тянется от мыса на северо-западной окраине мира. Отдельные участки беспокойных, почти не отмеченных на картах рельсов встречаются и к востоку от этой гористой, неровной, изобилующей чудовищами территории. Есть свои мрачные стороны и у ледниковых зон в темных приполярных регионах. И так далее. В малообжитых местах рельсы вообще упиваются непокорностью. Ведут себя, как им хочется. Стрелки не переводятся или переводятся не туда, почва на поверку оказывается не столь плотной, как казалось глазу, все обманчиво и ненадежно, и даже само железо, как слышно, не раз вытворяло там с поездами невесть что. Одним словом, возмутительное отклонение.

Это места, где божества особенно жестоко вредили друг другу, вели беспощадную войну, срывая планы неприятелей. Такие участки существовали всегда, с тех пор, как возникло рельсоморье, и будут существовать до тех пор, пока оно не исчезнет.

Глупо утверждать, будто это все места непроезжие. История длинна; в ней было, есть и будет немало поездов. Все когда-нибудь да случается. Менее спорным, точнее, абсолютно бесспорным представляется утверждение о том, что проехать через такие участки чрезвычайно сложно.

Глава 59

Сальважиры искали утиль — в особенности активно одна из них. Пираты пиратствовали. Военные поезда отыскивали новые острова и объявляли их собственностью Манихики. А звери?

Talpa ferox. Не самый предсказуемый крот. Прожорливость и мощь сделали его королем подземного мира. И что же?

Не было никакого сомнения в том, что Насмешник Джек, философия капитана, сменил тактику. Он копал быстрее, описывал зиги и закладывал заги уже с куда меньшей охотой, чем раньше, предпочитая идти по прямой. То, что он делал теперь, хотелось назвать одним словом — бегство.

Бзик капитана в отношении этого животного заразил всю команду. Энтузиазм — это вирус, такой же, как любопытство или одержимость. Есть люди вирусоустойчивые, у них иммунитет: вот и в команде «Мидаса» кое-кто потихоньку плевался, глядя на эту гонку, но их плевки бесследно впитывались в грязь; другие пробовали уговорить офицеров вернуться к более традиционной охоте. Вуринам нервничал. Но они были в меньшинстве.

Офицеры Напхи по очереди следили за радаром, и поезд не останавливался, продолжая преследование ночью и днем. Мимо пролетали изолированные города на краю света, в темноте похожие на стаи светлячков, скалы. Насмешник Джек пер на север. Прочь от своих обычных охотничьих угодий.

— Тебе понравилось бы, — шептал доктор Фремло, стоя на палубе и глядя в пустоту ночи, которую узкий луч их головного прожектора расстегивал перед собой, словно замок-«молния», и, проходя, застегивал снова. — Надеюсь, что жизнь сальважира пришлась тебе по вкусу.

На рифе утиля было полно съеденных ржавчиной поездов и человеческих костей. Ветер гонял по нему пустые панцири больших земляных жуков и сброшенные огромными сороконожками чулки старой кожи такой величины, что в них запросто могли уместиться по нескольку человек сразу. Птицы обычно избегали этой почти безрельсовой местности, но именно над ней кружило теперь, по крайней мере, одно существо с крыльями.

Смешанная с мусором земля закипела. Что-то поднималось из нее на поверхность. С шумом и воем, разбрасывая пыль и куски отбросов, показался вращающийся предмет — это была обшитая металлом кабина длиной с вагон, она вылезла, пятясь задом, и шлепнулась на рельсы сикось-накось. Подземный снаряд, устрашающий в своей обтекаемости. Когда пыль вокруг осела, в снаряде открылся люк, и из него показалась голова. Исследовательница глубин обозревала окрестности. Для этого она сняла защитные очки с лица, на котором кожа полностью скрылась под слоем грязи и машинного масла.

— Так, ладно, — сказала она себе. — Вылезли, значит.

Она щелкнула пальцами. Потрескивая и сопя, точно от обиды, механизм принялся преобразовывать свои шасси в многочленные хваталки, механические руки. Травизанда Сирокко оглядывала мусорный ландшафт с бесстрастием профессионала. Она держала путь туда, где, по слухам, лежал потерпевший недавно крушение товарный поезд и где еще было чем поживиться. Сирокко поджала губы. Глядя на нее, вы решили бы, что она, наверное, оценивает приблизительную рыночную стоимость того, что видит, и были бы правы.

Вдруг что-то спикировало сверху и заметалось совсем рядом с ней. Создавая колебания в воздухе.

— Привет, — сказала Сирокко. Ее очки снова поползли наверх, загудел и защелкал зуммер. — О, и правда, привет, — повторила она. — Ты, как я погляжу, не здешняя.

Она снова поджала губы, но на этот раз совсем не потому, что думала о деньгах.

— Немного мяса, — сказала она, — и веревка. Похоже, предстоит поудить в небе. У меня гость.

Глава 60

Шэм прятался. Много часов подряд он, можно сказать, только этим и занимался. Прятался на совесть, не жалея сил.

После того сумасшедшего скачка к свободе он перележал среди диких скал взрыв пиратского поезда, который разметало и размазало по рельсам, прибытие манихийского военного состава, вопли и мольбы уцелевших пиратов, последние звуки боя, рык хищников. Громкие жалобы пленников.

Шэм сполз по каменистой осыпи вниз, к основанию склона, прикрытого от ветра. Спрятался среди камней и скоро застучал зубами, начав ощущать их вечный холод. Он нашел ямку, съежился в ней, подтянув колени к груди. И стал ждать. Он был одинаково нужен пиратам и военным. Ему не были нужны ни те, ни другие.

Что же ему теперь делать?

Бой скоро стих. Он слышал, как последние оставшиеся в живых пираты ждали, пока военные проверят последние источники звуков. Ища, среди прочего, и его. Слышал, как тяжелый состав ушел обратно тем же путем, каким прибыл. Слышал, как, пыхтя, удалялись дрезины, которые манихийцы отрядили для сбора раненых — благородный жест.

Шэм старался не задумываться о том, что нельзя же ему оставаться здесь всегда. Он закрыл глаза и попытался отогнать преследовавший его образ — лицо Робалсона, подхваченного с палубы вихрем огня и дыма.

Когда после финальной стычки между пиратами и военными прошло часа два-три и никаких звуков вокруг больше не было, он услышал абсолютную беспоездность этого места. Кричали чайки, выл ветер, шелестел песок, полируя камни. Шэм обыскал свои карманы с не меньшим тщанием, чем какой-нибудь заблудившийся путешественник изучает карту неведомой местности. Нашел пару орехов и огрызок лакричной палочки. Съел.

А потом настала ночь. Когда и как это вдруг так стемнело?

И он уснул.

Не зная, что делать и куда деваться, измученный, напуганный, голодный и исключительно одинокий, Шэм отключился от реальности и, дивясь самому себе, заснул.

Он проснулся рано, свинцовый холод пробирал до костей, небо было светлым, но тусклым. Руки и ноги затекли так, что он чувствовал себя не то марионеткой без кукловода, не то охапкой отсыревших дров. Шэм крепче обхватил себя руками и стал слушать, как по-волчьи завывает его живот. Наконец он просто устал бояться, и это подняло его с места.

Тот день он посвятил исследованиям. На рельсах вдали от берега были видны останки пиратского поезда. Останки самих пиратов, не востребованные подземными жителями, валялись вокруг.

Остров имел периметр мили примерно в две. Склоны у него были несообразно крутыми, повсюду оплетенными плющом и какими-то узловатыми вьюнками, на которых местами висели гроздья плодов или чего-то вроде. Очень осторожно Шэм надкусил один. И тут же выплюнул отвратительную, горько-горькую и одновременно слащаво-сладкую мякоть. Его желудок взвыл. Зато на острове нашлась вода. Тонкой струйкой она сочилась из какого-то водоносного слоя наверху. Шэм припал к ней губами и начал шумно всасывать в себя влагу, не обращая внимания ни на то, что от нее ломило зубы, ни на ее минеральный привкус.

Остров был полон звуков. В зарослях шуршали птицы, трещали какие-то твари, которые замолкали, едва Шэм подходил ближе, и тут же продолжали свою трескотню у него за спиной. Он залез по склону так высоко, как только смог, и оттуда стал глядеть наверх, где, может быть, вздымался пик, пронзающий небеса. Затем он снова спустился на галечный пляж, где берег встречался с древними черными рельсами.

У самого берега лежали обрывки чего-то непонятного. Возможно, если раздобыть палку, то с ее помощью удастся их достать. Вещи, выпавшие из пиратских карманов, разбросанные взрывом обломки. Слишком мелкие для сальважиров, слишком тусклые для птиц — любительниц блестящего.

Мысль об утиле напомнила Шэму о Шроаках. Хотя они, конечно, не сальважиры. Возможно, потому он о них и вспомнил. «Странно, — подумал он, — работает мозг». Он размышлял о Кальдере, о том, как она, такая юная, лишь немного младше его, управляет таким невозможно совершенным поездом. Конечно, она не будет останавливаться ради такого размазни, как он.

Существовало немало слов, чтобы описать, какая она была. Живая, энергичная, напористая, стремительная. Кальдера и Деро, они оба. Они вдвоем забрали себе все эти качества и ничего никому не оставили. Шэм сел на берег. Можно сказать, упал на него, скрестив ноги. Сидел и ковырял кусок дерева. Пальцем.

Должно быть, этих мелких островов, у которых терпят крушение поезда, здесь много. Вон они, уходят за горизонт рельсового моря, а между ними останки разбитых поездов, скорлупки вагонов. Разорванный в клочья «Тарралеш» просто последний по времени. Но сальважиры забираются и на самые края карты, где обчищают худшие, или, наоборот, лучшие руины. Однако ни на что не годного барахла тут тоже хватает.

Шэм опустил голову. И понял, что бессознательно пытается вырезать из куска старого дерева нечто похожее на лицо.

Соседний остров был ниже, зеленее, площе, чем его собственный. Его укрывали деревья. Возможно, на них росли плоды. Шэм облизнулся. От его пляжа до того берега мили, наверное, две, если идти по рельсам. Промежутки между которыми заполняет шумливая, бурная земля. И жизнь. Животная жизнь. Шэм вздрогнул.

Каменные хребты дальних островов уходили к горизонту, на каждом росла трава и шумели птицы. Кривые клыки камней высовывались между рельсами специально для того, чтобы об них спотыкались железнодорожники. Шэм разглядывал останки грузов, которые вывалились когда-то из трюмов, и частью мумифицировались, частью сгнили; проржавевшую ручную тележку; кучку частей сгнившего локомотива; расколотый служебный вагон.

Его желудок урчал нетерпеливым маленьким зверьком. «Ну, что ты от меня хочешь?» — спросил он, стараясь не поддаваться панике. Группа птиц спикировала на него сверху, и ему вдруг показалось, что он видит во главе них Дэйби, которая летит, чтобы ласково коснуться его лица. Но это была не она. Это была чайка, незнакомый злобный гуаномет.

Соседний остров так и манил его. «Я ведь уже не маленький, — думал он. — Пора мне перестать верить всему на слово». Большая птица каркнула в такт его мыслям, и он счел это за одобрение. «Всю мою жизнь я только и слышу о том, что земля опасна. Возможно, это так. Но… — Он не отрывал глаз от изобильного островка за ближайшим проливом. — Но, может быть, это кому-то выгодно, чтобы все верили в это и боялись земли. И не ходили по ней».

Не давая себе больше времени на раздумья, Шэм встал и пошел вперед.

Он выпрямился, расправил плечи и смотрел прямо перед собой. Вот он шагнул с береговой скалы вниз. Переступил через ближайшие рельсы и твердо поставил ногу прямо между рельсами и шпалами. И еще раз.

«Я иду, — думал он. — Я стою прямо на земле». — И он продолжал шагать, переступая через рельс за рельсом. Он засмеялся. Прибавил скорости. Радостно крикнул. Споткнулся. Упал, вытянувшись во весь рост. Стукнулся о шпалы. Земля под ним задрожала.

Ой. Да, земля точно двигалась. Шэм вскочил, он уже не смеялся. Оглянулся на берег, который показался ему вдруг страшно далеким.

А то, что происходило теперь прямо под ним, было уже не дрожью, а настоящим небольшим землетрясением. Вот еще толчок. Он с ужасом наблюдал, как рядом с ним начал расти холм. Что-то двигалось под землей, направляясь прямо к нему. «Эксперимент не удался», — подумал Шэм, повернулся и бросился наутек.

Он бежал, а позади него стонала, гудела и ревела земля. Грязь летела Шэму в спину, пока нечто прогрызало себе путь наверх. Оно догоняло его, клацая зубами.

Шэм взвизгнул и наддал. В два огромных прыжка он достиг своего неприютного, скалистого берега; точнее, почти взлетел на него, подталкиваемый в спину то ли выдохом, то ли воплем своего преследователя, который обжег его, как помесь струи пара и электрического разряда. Он споткнулся, упал, покатился, оглянулся посмотреть.

Блестящий сегментированный панцирь с щелкающими щипцами челюстей на тыльном конце. Извиваясь, тварь снова ввинтилась в землю. Он едва успел разглядеть, что это было. Уховертка. О, Каменноликие. Шэму повезло. Такая могла бы полезть за ним и на твердую землю.

Он поднял большой камень и кинул его туда, где только что скрылась в развороченной земле уховертка. Снова раздался рев, и над землей поднялась башка плотоядного червя. И тут же исчезла в урагане меха и твердых, как железо, когтей — это огромная землеройка, мелькнув на поверхности, утащила его в глубину.

Повсюду, куда бы ни глянул Шэм, кипела и дыбилась земля: между шпалами, снаружи и внутри рельсов, вдоль берегового края. Он завопил, обращаясь к птицам, меньшие из которых хохотали над ним, а те, что покрупнее, подначивали его пройтись еще разок.

— Да, вы правы, черт вас дери, — кричал он. — Земля действительно опасна!

Глава 61

Здесь мы намеревались сказать, что такой скользкой земли, как на западе, где едут теперь Шроаки, не видел еще ни один рельсоход, и что сами рельсы, среди которых и по которым движется их поезд, ни на что не похожи. Но время еще не пришло.

К Шроакам мы вернемся, как только настанет подходящий момент. Ведь это же Кальдера и Деро, в конце концов; разве можно забыть о них?

Монстров полно и под землей, и на земле, ими кишат кроны деревьев, они качаются на ветвях над поездными палубами, а с верхних небес стерегут такие твари, которых даже животными не назовешь, и в каждую минуту любая из них может углядеть, вынюхать, спикировать на Шроаков. Так что нельзя их оставлять совсем без присмотра. Но, хотя рельсов кругом в изобилии, они стелются и ветвятся всюду, куда ни глянь, мы-то можем ехать лишь по одной колее за раз.

Это история окровавленного мальчика. Шроаки заслуживают отдельного рассказа, и они его получат. Но теперь то, что касается их, и то, что касается его, сплетено и неразделимо.

Глава 62

Возможно ли это? О, они думали, что да. Им верилось, что они, команда «Мидаса», смогут проложить себе путь в Музей Завершения.

И вновь, в который уже раз, пока «Мидас» пересекал рельсоморье, держа на прицеле Насмешника Джека, заводили они речь о Шедни ап Йесе, который изловил-таки ускользающего меерката, соотносимого с игривой бесцельностью. О добыче Гуми — пустынной черепахе, известной как Бошевель, — символе упорства под огромным панцирем-куполом. О Гийе и Саммове, которые искали и нашли королеву термитов (сомнительно) и бандикута ростом с быка (предрассудок).

Было широко распространено мнение, будто худшее, что может приключиться с человеком, — это достичь той мудрости, к которой он стремится.

— Пхе, — сказал на это доктор Фремло. — Поверьте мне, большинство людей действительно хотят именно того, чего они хотят. Конечно, стоит им этого добиться, как сразу обнаруживается, что и у мечты есть свои минусы; но плюсы-то перевешивают их с лихвой, а уж если сложить их с минусами неисполнения мечты, то и подавно.

Никто больше не притворялся, что это обычная охота. То ли из лояльности к Напхи, то ли от восторга перед возможным достижением и ставшей вдруг такой близкой мечтой о богатстве, которое выпадает на долю команды, удачно завершившей охоту, но люди на кротобое закрывали глаза на других кротов и следовали только указаниям следящего устройства. А оно вело их в самые дальние углы рельсоморья, где нечего делать большим южным кротам, где для них слишком тепло, где почва то ли слишком твердая, то ли слишком вязкая для рытья и слишком часто прослоена утилем, как грудинка — салом.

В крохотном городке «Мидас» заправили дизелем торговцы: они точно рассчитали степень нетерпения команды и, поняв, что торговаться те не будут, взяли за свой товар, сколько захотели. После чего «Мидас» поразил жителей Маркессы, пролетев мимо их галечного берега с приветственными криками, но без остановки. Они уже оставили далеко позади все карты, кроме самых фантастических. Впереди были только дурные рельсы. Дикие берега, где деревья тряслись от возни животных под ними. Безымянный атолл, с которого их поезд обстреляли из мелкокалиберного оружия. Правда, пули с визгом, но без всякого вреда рикошетом отлетали от обшивки поезда, но все же было страшно.

— Уже недолго осталось, — ободряли друг друга рельсоходы. Но все до одного опасались зловещей хитрости, которую проявлял Насмешник Джек, этот великий и ужасный, хотя и бессловесный зверь. Но он ее проявлял. И вел их туда, где были черные рельсы.

— Давненько здесь уже никто не проходил, — сказал Драмин.

Тут с пустого неба грянул рев, низкий, басовитый, как предвестие шторма. От него волосы у всех стали дыбом, поезд завибрировал, налетел ветер, обдав их пылью. Тишина, наставшая потом, была тише любой тишины за долгое-долгое время. Яшкан хотел схохмить, да не вышло — нервы не выдержали.

— Что, во имя Каменноликих… — начал Вуринам, как будто и так было непонятно. Капитан ответила ему сама:

— Насмешник Джек.

Она перегнулась через ограждение палубы.

— Насмешник Джек, — закричала она. — Джек Насмешник, Насмешник Джек. — Наконец она повернулась к команде и, не адресуясь ни к кому конкретно, но ко всем разом, проорала:

— Пусть — этот — поезд — идет — быстрее!

Состав добавил скорости и пошел на звук, в опасное, усеянное хламом рельсоморье. Зов невидимой мульдиварпы раздался снова.

— Чтоб меня, — прошептал кто-то. Дорогу впереди преграждали огромные каменные столбы. По левому борту открывался громадный провал. Дыра в земной поверхности достигала нескольких миль в поперечнике, а в глубину — нескольких сотен головокружительных ярдов. Рельсы доходили до самого ее края, где резко обрывались, торча вперед железными осколками. Дно пропасти покрывали шпалы и изломанные рельсы. Смотреть на них было больно. Рельсы, недоступные ни ангелам, ни сальважирам. Были внизу и руины поездов.

Насмешник Джек заревел в третий раз. Где-то совсем рядом. «Мидас» шел к проходу между корявым утесом и краем большого каньона.

— Переводники, — крикнул Мбенда. — Готовьсь. — Те выстроились на палубе с пультами дистанционного управления и крюками в руках. — Итак, дамы и господа. Покажем этой скотине, как ходят кротобои. — Эбба Шэппи вскинула свой пульт, и стрелка скользнула на место как раз перед колесами «Мидаса».

И тут же с ужасающим треском развернулась и, непрошеная, встала назад, направив «Мидас», чьи колеса отделяли от нее считаные футы, влево, к краю страшной пропасти.

Глава 63

Пандемониум. Бездна была близко. Капитан вопила во весь голос, и лишь молниеносность мышления, энергичный перебор кнопок и стремительность действий героев-переводников помогли им развернуть еще одну стрелку и уйти от верной гибели. Йенс Торн даже свесился за борт, тыча кнопку за кнопкой, чтобы отвести их вправо.

— Они не держатся, капитан, — донесся его вопль. Стрелки самопроизвольно возвращались, словно сговорившись сбросить их в пропасть во что бы то ни стало.

И все же переводники обманули механизм, выиграли поединок со стрелками, которые с жутким упорством отправляли их влево. Поезд качнуло вправо, к утесу, и борьба за то, чтобы сохранить направление, продолжилась.

— Это рельсовая ловушка времен божественной катавасии, — крикнул Мбенда.

— Капитан? — сказал Вуринам. — Все в порядке?

— Нет, — ответила Напхи. — Это что-то… — Она всматривалась в столб, мимо которого им предстояло пройти, чья тень, невероятно длинная, перечеркивала весь мир. Ложилась она и на них. Капитан подняла микрофон и сказала:

— К оружию. — В первые секунды никто ничего не понял. — К оружию! — повторила она громче. И тут все завопили.

Из укрытия каменно-серой шкуры, из похожих на пещеры отверстий в ребристых боках каменистого острова прянули вдруг штуки, похожие на змей.

— Что, — сипло прошептал Вуринам, — во имя Великого Огма?..

Змей было три, нет, пять, нет, семь. Изгибаясь и раскачиваясь всем телом, эти безглазые твари хватали воздух ртами — каждую опоясывало кольцо из выдвижных челюстей с хитиновыми пластинчатыми зубами.

— Вооружайтесь! — Кто-то кричал. Кто-то стрелял. Кротобои хватали ружья. — Вооружайтесь немедленно! — Подвижные твари изогнулись вверх, точно вопросительные знаки. Их пульсирующие рты пускали слюни, плевались клейкой, вязкой слюной. Люди отстреливались, ураган пуль обрушивался на щупальца, точно рой маниакальных мух. Те отпрянули, но со стремительностью атакующих змей сделали новый выпад.

Одна с ужасным чмокающим звуком впилась в грудь Йоркаджи Теодозо. Тот завизжал. Щупальце выдернуло его с палубы, помотало им в воздухе и забросило на остров, мимо которого они прошли.

— Огонь! Огонь! — кричала капитан Напхи. Товарищи по поезду звали Теодозо. Пули, попадая в атакующих тварей, прорывали их серую кожу, из-под нее били фонтанчики черной крови. Твари отскакивали, но недалеко и не надолго; скоро они обрушивались на палубу вновь, так же жадно чмокая челюстями.

Они метили в людей. Яшкан выл. Не глядя, пальнул из пистолета назад, убегая. Чуть не убил Линд. Мбенда поднырнул под одну змею, сиганул через другую, рубанул мачете по третьей. Та судорожно скорчилась и извергла огромную кучу слизи.

— Огонь и вперед! — скомандовала капитан. — Прибавить ходу! Живее, ну!

Живые петли снова обрушились на палубу и снова нашли добычу. Одна змея обвила левую руку Сесили Клайми, вторая — правую. Товарищи по команде заорали, бросились за ней. Мбенда, Линд и даже трясущийся Яшкан схватили ее сзади, пытаясь удержать, но ротастые твари, действуя на удивление слаженно, выдернули ее с палубы движущегося поезда. Команда стреляла теперь с большей уверенностью, рубила целеустремленней.

— Клайми! — доносились возгласы. — Теодозо!

Но те уже исчезли из виду. Пропали внутри скалы.

Щупальца еще пытались ухватиться на ходу за поезд, присасываясь к вращающимся колесам, отрывая доски от палубы.

— Не выйдет! — Это кричала сама Напхи. Она стояла не поодаль, не позади всех, а впереди, и стреляла из ружья, которое держала в левой руке, а правой перебирала всевозможные колющие и режущие орудия до тех пор, пока не остановилась на устрашающего вида зазубренном лезвии, с которым она и кинулась на врага.

— Нам надо возвращаться! — кричал Вуринам, но поезд шел вперед с ускорением, и чудище бросилось снова.

— Мы должны вернуться за ними! — взревел Бенайтли и выпустил длинную очередь из скорострельного ружья, отчего монстры дрогнули. Содрогание началось от низа и пошло по всему острову вверх, точно рябь.

— О, мой бог! — закричал Фремло. — Это все одна тварь!

На вершине камня длинные шеи сплетались воедино, превращаясь в толстое, словно сплетенное из множества жгутов тело, которое уходило наверх, в облака. Но и это тело было мнимым, настоящее, бесформенное, наполненное газом тело чудовища находилось высоко на утесе, среди ядовитых облаков. И походило оно на крону дерева, усеянную вместо плодов глазами.

Горный склон дрогнул, береговая линия изогнулась. «Мидас» оказался на безопасном расстоянии как от ямы, так и от монстра. И остановился, выйдя из его гигантской тени. Ошеломленные, напуганные люди собрались на палубе. Некоторые плакали.

— Что, во имя ада, это было? — спросил кто-то.

— Силлер, — ответил Фремло. Доктор посмотрел на капитана. На тварь позади. Та больше не показывала щупальца. Они спрятались и лежали тихо. — Это называется силлер. Дышит там, наверху, охотится чувствительными пальцами здесь, внизу. А это… — Доктор показал на каньон. — Это Дыра Криббиса. Потому он и выбрал это место для охоты. Ведь, чтобы не упасть в яму, надо подойти к скале как можно ближе.

— Эти рельсы! — выкрикнул Вуринам. — Они же сбрасывают людей прямо в пропасть! Почему ангелы их не починят?

— Потому что они не сломаны, — сказал доктор Фремло. — Они здесь такие, какими должны быть. Это старая, старая, очень старая ловушка.

— Капитан, — сказал Вуринам. — Нам надо вернуться. — Капитан Напхи уже вглядывалась в свой прибор. Она не отвечала. — Я думал, что это место просто легенда, — буркнул Вуринам. и вдруг, пристально посмотрев на Напхи, он выпрямился. — Вы знали, — сказал он.

Наступило молчание. Напхи подняла голову и встретила его взгляд. Вид у нее был нисколько не напуганный. Она отложила прибор. Потрещала искусственными пальцами.

— Хватит ходить вокруг да около, мистер Вуринам, — сказала она. — Высказывайтесь.

— Вы знали, где мы, — выдохнул он. — Но из-за вашего чертова крота, который тут рядом, вы ничего не сказали. Не хотели терять время на обходной маршрут. — Он захлебнулся от возмущения и умолк. Команда смотрела на них, раскрыв рты.

— Кто-нибудь еще желает высказаться? — сказала, наконец, Напхи. — У кого-нибудь созрели сходные обвинения? Говорите, не стесняйтесь. — Молчание. — Хорошо. Я слышала об этом месте, так же, как и вы все. И, когда мистер Мбенда сказал, что стрелки ведут себя не так, я кое-что заподозрила. Поэтому, если вы собираетесь привлечь меня к вашему суду за туманные воспоминания и нечеткие представления, то я признаю себя виновной.

Если же вы обвиняете меня в том, что я сознательно вела свою команду навстречу смертельной опасности, то как вы смеете, сэр? — Она шагнула к Вуринаму. — Раньше я не слышала, чтобы вы жаловались на наш маршрут или его цель. Как не слышала я и того, чтобы вы отказывались от своей доли всего, что причитается нам в случае его успешного завершения.

Вуринам заерзал под ее взглядом.

— А вы все время смотрите на прибор, — сказал он. — Вас и сейчас больше всего на свете волнует только одно — этот чертов крот.

— Да! — крикнула Напхи. Она воздела руку. Свою громкую, трещащую руку. И потрясла ею. — Именно так. Потому что это охота. А мы — охотники, и это наша работа. И если что-то обеспечит будущее семьи Клайми, сохранит память о ней и Теодозо, придаст этой ужасной минуте цель и смысл, то только удачное завершение нашей охоты. Поимка моей философии. Так что да, мистер Вуринам. Мне нужен Насмешник Джек.

Капитан держала сжатый кулак прямо у него перед носом. На нем мигали огоньки, что-то внутри дребезжало. Но погодите-ка.

— Рука, — сказал Вуринам. — Капитан, ваша рука. Эта тварь ранила вас, у вас… кровь?

Искусственная конечность дала трещину. И, что было очень странно, из нее сочилась кровь.

— Как?..

— Где?..

Капитан смотрела на редкие красные капли, потрясенная не меньше других. Фремло уже подскочил к ней и теперь крутил и вертел руку, тыча в нее пальцем. Напхи, точно проснувшись, попыталась оттолкнуть его, но не тут-то было, доктор продолжал осмотр.

— У вас довольно глубокий порез, капитан, — объявил он наконец. И, с презрением оттолкнув от себя руку так, словно она была горячая, он повернулся к команде и продолжал: — Ваша рука, капитан. До сей поры заключенная в металл и кротовую кость. Не отсутствующая, а только скрытая. Ваша настоящая левая рука сильно порезана, капитан.

Молчание расползалось нефтяным пятном. Напхи спокойно подтянулась. По ее лицу не прошло и тени смущения. Медленно, даже демонстративно, она подняла свою кровоточащую конечность, не мигая, глядя в толпу.

— В самом деле, — сказала она, наконец. — Я попрошу вас сохранить это в тайне.

— Все это время… — прошептал Вуринам. Мбенда переводил взгляд с Напхи на своего друга Вуринама, с одного на другого, туда и обратно. — Вы лгали! — продолжал Вуринам. — Вы как будто играли с нами в какую-то игру. О, я понимаю! Это для того, чтобы вас принимали всерьез. — Вуринам, выпучив глаза, драчливо приплясывал в своей пыльной шубенке. — Чтобы быть как они все.

Притворство было на самом деле знаком чести, признаком напряженности желания. Быть может, Напхи боялась, что полное владение телом, данным ей от рождения, обличало в ней серьезный недостаток воли? Да, очень похоже.

Она снова подтянулась.

— Есть те, — сказала она. Сказала самым величественным тоном, на какой только была способна. — Чья вера. В свою философию. Проистекает из потери одного из членов. Чудовищный укус и нарушение целостности тела словно пришпоривают их воображение. Их жажду мести.

— Это слабость с их стороны, — сказала она. — Я столько не ждала. Но я, как и другие, познала, что значит терпеть страдание и боль ради своей философии. И так далее. И, следовательно. — Она подняла свою механическую руку-перчатку. — Я не разделяю вашей точки зрения. Моя суровость к себе, мистер Вуринам, заключается в том, что я принесла жертву своим отказом ее приносить.

Закручено было лихо. Вся команда, один за другим, уставилась на Вуринама. Тот негодующе затопал.

— Бессмыслица какая-то! — в отчаянии завопил он. — Это же полная ерунда!

— Я тут вот что подумал, — сказал доктор Фремло. — По-моему, сейчас нас должно заботить не то, где этот Насмешник Джек. И даже не кости, кожа и проводка нашего капитана. — Тут откуда-то донесся шум, похожий на урчание локомотива. — Давайте подумаем о том, что сейчас по-настоящему важно. Мы только что потеряли двоих товарищей. — Доктор сделал паузу, чтобы все успели как следует это осознать. — И дело сейчас не столько в том, где находится крот, сколько в том, чем он там занят.

Фремло указал на проход, который они только что миновали.

— Думаете, это он случайно затормозил тогда и подал сигнал, когда мы были там, где мы были? Он хотел, чтобы мы сюда пошли. Он нарочно заманивал нас в ловушку.

— Не сходите с ума… — начал было кто-то.

— Он заманивал нас в ловушку, — перебил его Фремло. — Этот крот пытается нас убить.

Настала долгая пауза, когда говорил только ветер. Все ждали, что вот-вот услышат зычный хохот Джека Насмешника, или хотя бы его громкое фырканье, но нет, крот молчал.

— О, Каменноликие, помогите нам, — сказала, наконец, Жед де Йиммер. Капитан Напхи пощелкала пальцами, точно лошадь — подковами. — Что нам делать? — продолжала Жед. — Все так жутко, что жутче просто некуда.

Со стороны реальности было бы непростительной ошибкой никак не отреагировать на подобную мольбу. И, не успели последние слова сорваться с губ Жед, как над их головами что-то засвистело, и маленькое, крепкое, тяжеленькое тельце плюхнулось с неба прямо Вуринаму в руки.

Все завизжали. Вуринам тоже завизжал и шарахнулся, но то, что на него упало, держало крепко, и Вуринам разглядел тревожно корчившуюся мордашку, силившуюся что-то передать. Это была мышь Шэма. Дэйби, все еще с передатчиком на лапке.

Глава 64

Время для Шроаков?

Пока нет.

Глава 65

Шэм засучил рукава, подошел к береговой линии и посмотрел на руины.

Собрав в кулак все свое мужество, он, ценой больших усилий, проявляя невероятную осторожность, заставил себя ступить сначала на рельсы, затем на шпалы, а с них и на разные другие твердые фрагменты искусственного и естественного происхождения, до которых только мог дотянуться. В отдельных местах он отваживался даже ступать на землю, волоча за собой самодельную тележку. Так Шэм добрался до руин некогда величественного товарняка, теперь лишенного всех украшений. Там он стал копать землю и извлекать из нее обломки.

Работа была опасная, но он справлялся. Свои находки он свозил на берег. Собирал мусор. Еще пара вылазок на развалины, и у Шэма набралась куча ньютиля длиной в ярд. С наступлением ночи он принялся скреплять обломки. Когда на следующий день снова встало солнце, он встретил его гордым обладателем хижины.

Наведавшись в трюмы потерпевшего крушение товарняка, он обнаружил, что тот, на его счастье, перевозил семена. Шэм их посадил. И продолжал строить до тех пор, пока на берегу не появился целый небольшой город из рифленого железа. Его урожай рос. Шэм собирал дождевую воду и ткал лен. Приручил местных животных и натаскал с поездов еще всякой всячины. Научился печь хлеб.

На второй год ему стало скучно, но, к счастью, он обнаружил на своем острове следы другого человека. Пойдя по ним, он встретил дикаря, который был так поражен его появлением и наружностью, что с радостью стал его слугой. Вместе они продолжали строительство, и еще через несколько лет Шэм смог собрать настоящий поезд, на котором он покинул новую страну, созданную им из обломков старых, и с ветерком помчался назад, на Стреггей.

Ничего подобного.

Замерзший, напуганный, голодный, Шэм сидел на берегу. Глядел прямо перед собой, в никуда. Фантазия ему нисколько не помогала. Она была неубедительна.

Он жевал… ну, так, нашел какой-то листок.

— Мммм, — сказал он вслух. — Смолистый. Ты будешь первым ингредиентом нового напитка, который я намерен создать. — Он погримасничал и сглотнул. — Я назову тебя шибучка.

Он и в самом деле выстроил себе укрытие из всякой ерунды, которую постеснялся бы назвать утилем — это были просто обломки, найденные им на берегу. Да и слово «выстроил» он сам тоже не использовал бы: так, прислонил один обломок к другому. Опять же, слово «укрытие» тоже мало подходило к тому, что у него вышло: так, груда мусора какая-то.

— Трууз, — сказал он. Шмыгнул носом. — Воам. — Все надежды, которые они возлагали на него — неужели они были не чем иным, как глупостью? А их конечная цель — дать ему возможность приобрести собственную философию, — не казалась ли она теперь кощунством?

Задул ветер, точно дразнился. Точно делал презрительное «Пфф», глядя на затерянную в пустоте одинокую человеческую фигурку. «Ерунда какая», — словно говорил ветер, смазывая его холодной лапой по затылку. Шэму хотелось плакать. Он и поплакал немного. Крошечные капельки показались в уголках его глаз. Вообще-то они появились от пыли, которую нес ветер, хотя, если подумать, не только от нее.

Шэм не так долго сидел на берегу, разглядывая окружающий утиль, как это было в его сне. Ему очень хотелось есть. Прошли два дня. Ему очень-очень хотелось есть. Он проводил время, разглядывая остовы потерпевших крушение поездов, распростертые на земле, точно обглоданные скелеты, остатки грузовых кранов, перевернутые тележки, а еще он раскровавил свой большой палец, используя его в качестве то резца, то шила для вырезывания фигурок на куске деревяшки. Он думал о том, что его ждет.

Перевернутые тележки. Не все лежали колесами кверху, иные стояли на боку. Одна, зарывшись носом в кусты в полудюжине ярдов от его берега, и вовсе стояла прямо, на колесах.

Не только на колесах. На рельсах.

Шэм медленно поднялся и побрел туда, где начинались рельсы. Нет, это была не самоходка. Без мотора. Без перил. Крошечная старая платформа. Величиной с крышку стола, на которой стояло ручное устройство управления, похожее на перекидную качающуюся доску: один человек встает к одному краю, другой — к другому, и попеременно нажимают каждый свой край, заставляя крутиться колеса.

Устройство, рассчитанное на двоих, но в случае острой необходимости с ним может справиться и один человек.

Вообще-то…

«Вообще-то, — подумал Шэм, — хватит».

Встав лицом к ветру, который задувал над рельсоморьем, поднимая в воздух пыль и мелкие жесткие частицы, Шэм затрепетал от внезапно нагрянувшей решимости, чувствуя, как что-то оживает у него внутри. Словно задвигались какие-то давно заржавевшие колеса. Одно зубчатое колесо зацепилось за другое, то — за третье, и вместе они заставили его действовать.

Шэм сглотнул. Как положено настоящему, обученному рельсоходу, глазами проследил будущий маршрут. И отбросил неоконченную деревянную фигурку.

А может, лучше остаться?

Шэм уже не раз слышал этот голос внутри себя. Когда кусок за куском собирал на берегу бесполезное барахло. Когда настраивал себя на предстоящее. Трусливая часть его «я» спрашивала его, не лучше ли посидеть еще, подождать немного? Как знать, вдруг что-нибудь да подвернется.

Хватит. Он заглушил непрошеного подсказчика. И сам подивился той решимости, с которой он заколачивал его куда-то внутрь себя, точно прибивал кусок половой дранки, оторванный ветром и болтающийся на палубе во время бури. «Нет, нечего тут ждать, — сказал он себе. — Хватит».

Надо было идти. Шэм даже не задумался о том, чем он теперь рискует, — просто знал, что не будет больше сидеть тут и ждать. Он хотел есть, он хотел мстить, он хотел разыскать свою команду. А еще он беспокоился за Шроаков. Их враги все еще шли за ними по пятам.

Он стоял на берегу, размахивая руками. Голый до пояса. Он похудел. Набрал пригоршню камней, швырнул в другую сторону. Для отвлечения. Еще одну. Потом, не дожидаясь, пока его снаряды упадут на землю, прыгнул на ближайшую к нему шпалу. Пошел по рельсу. Балансировал, прыгал с одной металлической планки на другую. Бросил еще горстку камней. На стрелке он повернул и перепрыгнул через несколько ярдов голой земли на следующий рельс.

Шэм бежал, Шэм спотыкался, Шэм бросал камни. Он шел по шпалам! Он был в море! Хуже могло быть только одно — сидеть на твердой земле.

Так, об этом лучше не думать. Он бежал быстро, еще быстрее, его сердце ухало в груди, точно молот, когда он, уже почти одолев намеченный маршрут, мощно оттолкнулся от шпал, прыгнул и упал на дрезину, задыхаясь от восторга. И затих.

— Ну, как я тебе, Дэйби, а? — выдохнул, наконец, он. — Что скажешь, Кальдера?

Он не сошел с ума. Он знал, что его мышь улетела, а старшая из Шроаков катит на своем поезде за многие и многие мили от него. Просто ему хотелось, чтобы это было не так. Он вспомнил цвета, мешавшиеся в нарядной шубке первой, искренний взгляд второй, неизменно приводивший его в замешательство. Он встал и почувствовал, что потрясающе устал от потрясений. Так что чем быстрее он примется за работу, тем лучше, решил он.

Разумеется, рукоятка заржавела и не хотела двигаться, но он стал расшевеливать ее камнем. Распределил по ней остатки смазки. Снова поколотил камнем. Еще помазал.

Шум от его работы так долго раздавался над рельсоморьем, что подземные обитатели привыкли и даже перестали прятаться. Пока Шэм неуклюже чинил, из земли начали появляться любопытные морды. Недалеко высунулась, принюхиваясь, мульдиварпа — особь с него размером. Она водила носом, тявкала, но он не обращал внимания. Целый косяк червей длиной в руку взрыл вдруг землю между шпалами. Пластиком о пластик задребезжал панцирь: земляной жук; глянув мельком на его жвалы, Шэм порадовался, что стоит не на земле, а на платформе. Бряк, смазка, стук, смазка. Был уже вечер, а Шэм все продолжал грохотать и мазать.

И вдруг рукоять дрогнула. Шэм подпрыгнул, налег на нее всем телом, так, что ноги его оторвались от платформы и повисли в воздухе, и рукоять, с визгом и ворчанием преодолевая сопротивление ржавчины, пошла вниз, а от нее закрутились и застонали свою жалобу колеса.

Дрезина была рассчитана на двоих. Толкать вверх и тянуть вниз в одиночку едва хватало сил. Очень скоро у Шэма заломило плечи, заныли руки. Потом боль стала еще сильнее. Но дрезина ехала, причем все скорее с каждым оборотом колес, точно они вспоминали, для чего созданы, и разгонялись, стряхивая с себя рыжую окись.

Шэм, хмельной от восторга, распевал рабочие песни и гнал свою тележку — Каменнолицые, темень-то какая! — по просторам ночного рельсоморья.

Стояла ночь, но он все видел. Облаков было немного, и луна за пологом верхнего неба светила вовсю. Ехать быстро у Шэма не получалось. Он то и дело останавливался, давая отдых своим бедным рукам. На стрелках тоже замедлял путь. В основном он старался ехать туда, куда был повернут нос дрезины: лишь иногда, повинуясь минутным порывам, происхождение которых его не очень заботило, он пинком ноги или сильным толчком руки поддавал рукоять очередного перевода и устремлялся вдаль по внезапно открывшемуся пути.

Шэм понятия не имел о том, куда он едет. Но, хотя он замерз, а его продвижение вперед оставалось мучительно медленным, на душе у него был мир. Он не чувствовал усталости — хотя, Каменноликие видят, должен был бы, — только покой. Он слушал, как под ним роют ходы земляные звери, как перекликаются ночные хищники. Видел короткие вспышки биолюминесценции летучих охотников, которые прошивали верхнее небо мигающими цветными стежками, превращая его в подобие светящихся кружев. Он знал, что в этот самый миг высоко над его головой кружат неописуемые хищные монстры, но это не мешало ему любоваться переливчатым пологом ночи, который лишь кое-где морщили порывы ветра, и наслаждаться ее красотой.

Может быть, он поспал на ходу. Когда он открыл глаза, вокруг уже бледнел день, а он все качал ручку дрезины. Ее визгливые стоны сделались частью его жизни. Еще несколько часов работы, перемежаемой остановками, и ему повстречался новый косяк. Теперь это были личинки, каждая размером с его ступню, они рыли и грызли, выныривая на поверхность и снова скрываясь под землей все разом, с той же скоростью, с какой он ехал на дрезине.

Что же дальше? Из челюсти одной из кормящихся тварей торчал обломок крюка. Кто-то когда-то пробовал ее поймать. Он последовал за ними. Шэм следил за своей удлинившейся тенью, которая тягала вверх и вниз такую же удлинившуюся рукоять. Он обогнул небольшой лесок, за которым кипела земля — там резвились личинки.

Или не резвились? Почему они вдруг замерли? Они попали в западню. Из тонкой, мелкоячеистой сети. Шэм тут же проснулся. Напуганные личинки извивались, корчились, поднимая пыль. «Вот бы теперь взять да поймать одну», — подумал Шэм и чуть не упал в обморок от внезапного приступа голода.

Он уже раздумывал над тем, как именно он ее схватит и на чем будет готовить, и хватит ли у него духу съесть ее сырой, — урчащий желудок подсказывал ему, что да, скорее всего, хватит, — как вдруг до его слуха донеслись звуки, не похожие на скрежет переворачиваемой земли.

Он поднял голову. На него надвигались пузыри. Шэм уставился на них. Провел сухим языком по запекшимся губам. И, наконец, робко прошептал хриплое «алло».

Это был не мираж. Это были паруса. Они приближались.

Глава 66

Проливной дождь превратил рельсоморье в кашу из грязи и мокрого металла, сделав осклизлыми шпалы. Низкие облака закрыли верхнее небо. «Мидас» как будто осел в грязи.

Рядом с ним из грязи скорее выглядывал, чем оседал в нее, «Пиншон» — землеройная машина. Капитан стояла в центре кольца офицеров, позади них собралась команда, а рядом с Напхи, в том же кольце на верхней палубе «Мидаса», возвышалась Травизанда Сирокко, сальважир.

Когда Дэйби спикировала на палубу, команда на скорую руку провела рекогносцировку местности и увидела трубу, которая торчала из-под земли неподалеку. Раздвигая почву, она поворачивалась, следя за ними. Перископ. Большой пласт земли пошел складками и отвалился.

— Ахой! — грянул голос из громкоговорителей машины. — Извините, что прерываю. Но мне нужно кое-что вам сообщить.

— Ты глянь, — сказала Сирокко, поднявшись на палубу «Мидаса» и разглядывая силлера, чьи чудовищные щупальца копошились в отдалении. — Давненько я такого не видала, ага. А то, значит, Дыра Криббиса? Вот бы туда залезть. Утиля там видимо-невидимо. Жаль только, скала слишком твердая, да внизу клещи такие, что не поверишь. Хотя вообще-то я больше по археоутилю специалист. — Сирокко подняла руку. Часть висячих штуковин на ее защитном костюме поднялись в унисон. — Дайте-ка я вам объясню, почему я здесь. Я встречала вашего паренька на Манихики. Мы с ним поболтали. Он показался мне славным мальчуганом.

— Он сейчас с тобой, да? — крикнул кто-то. Женщина закатила глаза.

— Знаете, что я ему тогда сказала? — ответила она. — Когда он завел разговор о том, что утиль то, да утиль се, и все такое прочее? «Держись своей команды», — были мои слова. Вот почему потом, когда пошли слухи, что он вроде как со мной, я сильно удивилась. Потому что его со мной нет.

Значит, ехала она кое-куда, продолжала она уклончиво, туда, где, по слухам, лежал еще не раздетый поезд, новая руина, оставленная другим поездом. Может, даже тем самым, который имел отношение к исчезновению молодого человека. Вот, значит, она ехала, а тут эта маленькая дрянь возьми да свались на нее с неба.

— При ней было письмо, — продолжала она. — И тут я вспомнила, что Шэм говорил что-то про летучую мышь. При ней было письмо, на которое вы, как мне показалось, захотите взглянуть. И я начала наводить справки. За вами тянется след, если вы не в курсе. Кротобой не в той части света. Кротобой, преследующий громадную добычу далеко от своих берегов. — Она улыбнулась. — Я вас искала. И вдруг, дня два назад, она, — кивок в сторону Дэйби, — спятила. Вскочила и понеслась. Точно услыхала что. Я пошла за ней.

Откуда мыши было знать о местонахождении «Мидаса»? Сирокко пожала плечами.

— Думаете, я для поправки здоровья за ней полрельсоморья пропахала? У меня и так работы невпроворот, и моя работа — утиль. Некогда мне шастать туда-сюда за всякими бешеными мышами.

— Так зачем же вы тогда за ней шли? — спросила капитан Напхи.

Сирокко показала ей записку, нацарапанную рукой Шэма. Напхи уже хотела выхватить у нее бумажку, но Сирокко отступила и стала читать вслух, для всей команды. «Пожалуйста! — начала она. — Я пленник на поезде под названием „Тарралеш“…»

Когда она закончила, наступила долгая тишина. Команда, сальважир, мышь и капитан мокли на палубе «Мидаса», переглядываясь и забыв про дождь. Все стояли, выпучив глаза. На Сирокко, друг на друга, на капитана.

— О, боги мои Каменноликие, — сказал кто-то.

— Это же абсурд, — сказала капитан. Выхватила листок. Несмотря на кровотечение, ее искусственная рука работала не хуже прежнего. Карандашные следы на бумаге размывал дождь. — Невозможно даже понять, что тут написано, — сказала она. — Не говоря уже о том, чей это почерк. Очень вероятно, что все это затянувшееся представление, которое разыгрывают перед нами для какой-то неведомой цели.

— Вот как? — Это был доктор Фремло. — Кто здесь всерьез попытается сделать вид, будто мы поверим, что Шэм по доброй воле мог отпустить от себя свою мышь? Перед нами та самая сальважирка, с которой якобы ушел Шэм. Вот она, а Шэма при ней нет как нет. Зато здесь его любимая летучая тварь, на которую он, как всем нам хорошо известно, неоднократно и незаслуженно изливал свои чувства и которая теперь оправдывает его сантименты, порываясь куда-то нас отвести. Где бы ни был сейчас наш товарищ, он там не по своей воле.

— В этом… нет… смысла, — сквозь зубы процедила Напхи. — Не знаю зачем, но мне пытаются помешать… — Она бросила взгляд в направлении Насмешника Джека, потом повернулась к Сирокко. — Какой у вас план? Вы просите нас…

— Ни о чем я вас не прошу, — ответила Сирокко. — Я просто доставила по назначению письмо, которое принесла мышь. Мое дело сделано. — И она повернулась к рельсам.

— Понятия не имею, как это животное оказалось здесь, — сказала капитан. — Оно могло сбежать, бросить Шэма. Во всей этой истории нет никакого смысла.

Команда смотрела на нее. Капитан Напхи закрыла глаза.

— Как мы ему говорили, — сказала она, — кротобои несовместимы с сантиментами.

— На свете нет никого сентиментальнее кротобоев, — возразил Фремло. — К счастью.

Вуринам вдруг завертел головой, стараясь повстречаться глазами с каждым, кто был на палубе. Он прокашлялся. Шэм. Худшего помощника доктора не видел ни один состав. В дротики играть не умеет. Команда слушала его молча.

— Я всегда желал ему только добра, — сказал вдруг Яшкан, — только…

— Ты? — возмутился Вуринам. — Добра?

— Слава сальважиров бежит впереди самих сальважиров, — сказала Напхи. Она посмотрела на Сирокко. — Мы не знаем, зачем она здесь. Что она ищет. Какова ее скрытая цель. Мистер Мбенда. Прокладывайте курс. — Она взялась за радар. Поводила им из стороны в сторону в поисках сигнала, встряхнула. Но на прибор, похоже, отрицательно влияла близость передатчика на ноге Дэйби. Мышь вопила и дергалась. Барабанил дождь. Никто никуда не ехал. Команда вертела головами.

— Мистер Мбенда, — повторила капитан. — Проложите нам курс. Считаные мили отделяют нас от самой большой мульдиварпы, которую вы, или я, или кто-либо другой видел в жизни.

И неприкрытой рукой из плоти и крови она стремительно схватила Дэйби. Та забилась, Сирокко зашипела и схватила мышь за другое, свободное крыло. И они стали вырывать мышь друг у друга. Та пищала.

— Животное, на которое я охочусь чуть не с детства, — говорила Напхи. — Животное, которое само умирает от желания быть пойманным нами. — Ее голос поднимался все выше. — Один бросок гарпуна отделяет нас от философии. Я ваш капитан.

Рельсоходы смотрели, как капитан Напхи тянет мышь за крыло в одну сторону, а сальважир — в другую. Они растянули крылья Дэйби до предела. Та испуганно верещала.

Вуринам сказал:

— Шэм, — хотел что-то добавить, но тут кашлянул повар Драмин. Все повернулись к нему. Кок поднял палец и, видимо, задумался.

— Парнишка-то, — высказался он наконец, явно удивленный собственным умозаключением, — в беде.

— Что? — переспросил Яшкан, но Линд, его постоянный партнер по травле Шэма, приложила к его губам палец.

— Мистер Мбенда, — сказал Вуринам. — Позвольте мне предложить выпустить эту мышь и позволить ей лететь вперед. Спорю, она полетит к нему. Возможно, сальважир не откажет нам в любезности сказать, откуда она прибыла?

— Хорошая мысль, — сказал Мбенда. — Даже, по-моему, превосходная. — Он посмотрел на Напхи. — Капитан? Вы не откажетесь отдать приказ?

Напхи переводила взгляд с одного лица на другое. Одни глядели туда, где скрылся гигантский крот. Глядели с тоской и страстью. Поднапрягшись, можно было услышать, как хлопают воображаемыми крылышками воображаемые денежки, покидая их карманы, которые они уже мысленно набили, мечтая об удачном завершении охоты на невиданного крота. Но большая часть команды — а капитан не поленилась и произвела про себя подсчет голосов — склонялись к тому, чтобы повернуть в другую сторону. Таким образом, за вежливо сформулированным предложением Мбенды маячила тень бунта.

Капитан склонила голову. Из самой глубины ее души вырвался звук. Вопль. Она стала поднимать голову, выше, выше, наконец, запрокинула ее так, что в ее глазах отразилось верхнее небо, и завыла. Вой был долгий, протяжный. Минутная слабость, жалоба на упущенный момент. Команда ждала молча. В конце концов, она была хорошим капитаном.

Она закончила. Огляделась. Вернула мышь Сирокко.

— Мистер Мбенда, — сказала она. В ее голосе не было и нотки волнения. — Найдите разворот. Переводники, по местам. Мисс, леди, Сирокко, сальважир, личность. — Она выпалила это без остановки. — Мы считаем, что мышь помнит место, откуда прилетела. И она доверяет вам, вы это знаете?

Сирокко только пожала плечами. Если она и улыбнулась, то едва заметно.

— Я буду поблизости, — сказала она. — По пути наверняка встретится немало утиля.

— По местам, — скомандовала капитан. Локомотив взревел, поезд дернулся. — Проложить маршрут вокруг этой дыры. Мы отправляемся на поиски юнги по имени Шэм ап Суурап.

Глава 67

Галсами, мастерски лавируя по ветру и против, скользя с одних рельсов на другие, невесомыми толчками переводя стрелки, путники продвигались вперед. Скитальцы рельсоморья в экипажах-одиночках. Легких, но прочных, из закаленного дерева. Не обремененные моторами, они двигались за счет силы ветра, который улавливали треугольные паруса, со всех сторон облепившие мачту. Ветер гудел в парусине. Увлекаемые им поезда-номады описывали зигзаги по рельсоморью. На носу первого из них стоял Шэм.

Он еще не перестал дивиться тишине их хода. (Хотя ему и хотелось порой, чтобы они шевелились побыстрее.) Словарь накопленных им названий поездных ритмов не годился для этих колес: они были деревянные, и вибрации, которые они посылали вверх по его ногам, были мягче и вкрадчивее тех, что он знал прежде. Придется ему придумать для них новые слова, когда он вернется домой, на Стреггей. Например, храхумм для мастерски описанной дуги поворота, или тхетхетхе для длиной прямой.

Его спасители, баяджиры, преследовали выводок мульдиварп — рыжих тварей величиной с лошадь; драчливые от природы, они еще больше раздражались пикированием на них прирученных соколов, укусами собак, которые бежали по рельсам бок о бок с поездами, и беспощадными уколами копий, призванными утомить животных, загнать их до полного изнеможения. Тележки то и дело пересекали животным путь, двигаясь в унисон, покачивая парусами.

Охота была не главным способом добычи пищи, охотники импровизировали на ходу, по мере отдаления или приближения к сетям-ловушкам, на которые племя полагалось как на основные источники пропитания. Возле одной из них они подобрали Шэма, который уже начинал бредить от голода и истощения.

Он уже привык к пряностям, которые его спасители добавляли в еду, к вкусу вяленой на открытом воздухе кротятины, которой они вернули его к жизни. Одет он был в свои старые вещи, — точнее, те из них, которые еще были годны для носки и не падали с него на ходу, — вперемешку с меховыми и кожаными одеждами баяджиров.

Какой-то человек, лишь немногим старше самого Шэма, подошел к нему сзади. Как его там зовут, Стоффер или еще как-то? Он был одним из немногих, кто уже знал несколько слов на рельсокреольском и жаждал выучить больше. Кое с кем из баяджиров Шэм мог вести спотыкливый разговор на примитивной смеси языков.

Шэм знал, что его спешка начинает их раздражать.

— Так… — сказал он. — Когда? Когда Манихики?

Молодой человек пожал плечами. Шэм даже не знал наверняка, туда они идут или в другое место.

Баяджиры спасли ему жизнь, это несомненно. И он знал, что у него нет никаких причин и никакого права ожидать, что ради него они станут нарушать ритм собственной жизни. Однако он ничего не мог поделать со своей тревогой и нетерпением и продолжал спрашивать. Насколько он понимал, кочевые маршруты приводили скитальцев в разные торговые точки на их пути, где они могли его оставить. В основном это были совсем крохотные торговые деревушки и изолированные общины охотников, разбросанные по рельсоморью. А то и пиратские города. Что ж, это интересно. Куда бы они ни поехали, ему все будет интересно. И все же иногда дела приводили их в более крупные города — в том числе в Манихики.

Но пока ценой всех приставаний и уговоров Шэм добился лишь одного — баяджиры, похоже, решили зайти на Манихики немного раньше, чем планировали. Конечно, для него это будет небезопасно, но другого шанса найти дорогу домой или последовать за Шроаками у него все равно нет. А пока ему оставалось лишь утешать себя двумя обстоятельствами: первое, тем, что с ними он едет куда быстрей, чем ехал бы без них; второе, тем, что он жив.

Шэм пробовал обучиться ходить под парусом. Он очень тревожился из-за Деро и Кальдеры. Флот наверняка охотится на них. И он успокаивал себя тем, что если где-либо на просторах рельсоморья есть люди, способные ускользнуть от всемогущего врага, то это именно Деро и Кальдера Шроаки. При мысли об этом он улыбался.

Размышляя об этой странной семейке, он кое-что придумал. Шэм рассказал своим спасителям все, что мог, из своей истории. Кажется, они не слишком удивились. Это, в свою очередь, удивило его. Может, для них это привычное дело — подбирать всяких отщепенцев и разыгрывать гостеприимных хозяев для заблудившихся путников?

И тут он кое-что вспомнил. Рассказ Кальдеры на заваленной утилем кухне о подготовке родителей к последнему путешествию, об их исследованиях. Они ведь были рельсологами. И свою последнюю поездку разрабатывали детально. В том числе провели немало времени с кочевниками, изучая их техники рельсоходства.

— Шроаки? — спрашивал он настойчиво. — Знать их? Шроаки? На поезде?

— Шрууд? — переспрашивали друг у друга баяджиры. — Шотт? Шратт?

— Шроак! — А. Один или двое что-то вспомнили.

— Давно назад, — сказал один. — Рельсы учить.

— О чем они вас расспрашивали? — спросил Шэм. Новый виток переговоров.

— Небо, — сказали они наконец. Небо? — Истории. Про… — Бур-бур-бур, баяджиры подбирали нужное слово. — Беречься, — сказал кто-то один. — Ангелы злые.

«Точно», — подумал Шэм беспокойно. Снова шушуканье.

— Плакать, — сказал один баяджир. — Вечно плакать. — Да, он уже слышал такое раньше. Беречься от слез. «Как ни крути, — подумал Шэм, — на рай это мало похоже».

Глава 68

Почти каждый вечер баяджиры той группы, что подобрала Шэма, находили место, где пути образовывали почти полный круг, ставили свои экипажи, как могли, носом друг к другу, и разводили костер в центре, прямо на земле. Готовили еду, обсуждали последние события. Подпускали к костру полудиких собак, что мигрировали и охотились вместе с ними.

Шэм как гость — поначалу желанный, но в последнее время все более и более утомительный, как ему казалось, — получал лучшие куски. В другое время он был бы заворожен этой жизнью, ее спецификой; он выучился бы охотиться с удочкой, ловить сетями удирающих жуков, петь песни, играть в кости, выучил бы крики, которыми подзывали охотничьих птиц. Но он попал к этим людям в самое неудачное время. По утрам он вскакивал и устремлял взгляд на горизонт, мимо кротовьих холмов, термитных гор, и даже залежи утиля не в силах были привлечь его внимание.

Когда баяджиры Шэма увидели паруса своих родичей, они изменили курс и пошли им навстречу. Он чуть не плакал с досады, пока они сдвигали экипажи, разводили костры и садились за общий ужин, оживленно обмениваясь новостями и сплетнями, которые то один, то другой энтузиаст шепотом переводил Шэму.

— О, говорят, такой-то умер, его ел муравьиный лев. — Пауза, заполненная бормотанием. — Эти нашли место для охоты, говорят, хорошее, надо пойти. — «О, дьявол, только не это», — думал Шэм. — Они хотеть знать, кто ты. Как мы тебя находит. — Баяджиры рассказали историю про Шроаков, и пиратов, и Шэма, и флот.

В ту ночь прыжков с экипажа на экипаж было больше обычного. Шэм удивился и смутился, когда к нему стала проявлять открытый интерес девушка-баяджирка одного с ним возраста. Он покраснел, застеснялся и сбежал от нее в постель, где долго и безуспешно пытался заснуть. «В другой раз», — подумал он снова, о, если бы ему только суждено было случиться, этому другому разу.

Наутро, сказав все речи, какие полагалось говорить в таких случаях, две группы расстались — частично поменявшись участниками, как понял Шэм. Пирушка и все, что за ней последовало, заняла не более полусуток. Но, когда дня через два они увидели стремительно приближающиеся паруса, он едва не зарыдал с расстройства.

Однако на этот раз предстояло обойтись без отдыха, болтовни и праздничного ужина. Вновь прибывшие дули в тревожные горны и размахивали флагами. Когда они подошли совсем близко, Шэм увидел, что их лица выражают горе и ярость. Они размахивали флагами и тыкали пальцами. Прямо в Шэма.

Его спасители пробовали объяснить. Кто-то где-то совершил нападение на что-то, очень дорогое баяджирам. В каком-то месте, где они охотились и собирали урожай. Нападение было не случайным. И оно имело какое-то отношение к Шэму.

— Что они говорят? — спрашивал он.

Его ни в чем не обвиняли, хотя многие смотрели на него с подозрением и злостью. На него возлагали какую-то неуловимую ответственность. Никто ни в чем не был уверен; те, кто принес это известие, своими глазами ничего не видели, знали обо всем с чужих слов, за что купили — за то и продавали. Но хотя чем дальше от первичного источника информации, тем больше искажений, слухи летели по рельсоморью, и все группы странников связывали то, что случилось — вероломное нападение жестоких пиратов, которые уничтожили одну из групп их родичей и отравили источник, — со спасением Шэма у ловчих сетей.

Те, кто пережил нападение, рассказывали, что нападавшие кого-то искали, требовали информации в обмен на прекращение разбоя. Информации о каком-то мальчике. Мальчике со Стреггея, который потерялся и сбежал от пиратов.

— Мы идем. — Все разворачивали свои тележки, готовили оружие. — Смотри. Все баяджиры идут. — На восток. Туда, где случилось то, что случилось. Прочь от Манихики и от тех мест, куда могли направляться Шроаки.

— Но… — чуть не взмолился Шэм. — Мы не можем больше терять время.

Но он не осмелился. Ведь это был их народ. Разве могли они не пойти?

Они не были готовы. После трех дней пути на восток обе группы достигли, наконец, окраины тех мест, где произошло нападение. Где, как думал Шэм, они должны были найти раненых, а может, и мертвых среди разбитых повозок.

В воздухе стояла вонь. Химическая, хуже, чем на любом заводе. Они поехали на запах.

— Глядите. — Шэм вскинул руку. Вонь шла снизу. Глаза у Шэма полезли на лоб. Нефть и промышленные отходы покрывали землю между путями и корнями деревьев, стекали по стволам, капали с ветвей, заливали рельсы. Кочевники переводили стрелки, брали вправо, влево, и все это с каменными лицами.

Настала горькая тишина. Даже колеса будто онемели, приближаясь к разбитым останкам баяджирских транспортных средств. Краем глаза Шэм видел вдалеке башню, огромное приспособление, каких немало было разбросано по рельсоморью, — они качали энергию из глубин плоской земли. Эта была неподвижна, на ее вершине не выжигал остатки факел.

— Это что, утечка? — спросил Шэм. — Может, здесь был взрыв? Здесь это случилось?

Приближались новые паруса. Разрозненные группы кочевников собирались в одну точку по мере того, как известие распространялось по рельсоморью. С помощью сигналов и цветных флагов они сообщали друг другу обо всем, что знали и видели, медленно, с отвращением и болью продвигаясь вглубь оскверненного участка, где сама земля, казалось, разлагалась под действием промышленных отходов, дефолиаторов и токсинов.

— Нет, это не поломка на вышке, — ответил сам себе Шэм. Это было убийство, истребление целого ландшафта. Кто-то посылал известие баяджирам. Здесь больше не будут расти дикие злаки. Здесь нет никакой охоты, и не будет еще много лет. Земля мертва, животные гниют в своих норах.

Среди приближающихся транспортных средств Шэм вдруг заметил одно, намного превосходящее размерами любую деревянную повозку. Баяджиры вокруг него не сводили глаз с последствий нефтяной войны. Шэм прищурился. Издалека шел большой состав, выбрасывая в воздух пары дизеля.

Несмотря на опустошение, царящее кругом, несмотря на гнев и уныние спутников, Шэм едва не подпрыгнул от удивления, потому что этот поезд, который уже вошел на территорию разоренных охотничьих угодий и теперь в окружении порхающих баяджирских повозок двигался прямо по изгаженным путям, был «Мидас».

Пока баяджиры горестно созерцали разразившуюся катастрофу, Шэм издал радостный клич. И еще один, когда с неба молнией упала ему на грудь и начала ласково тыкаться в него носом — это заменяло ей поцелуи — Дэйби, его летучая мышь.

ЧАСТЬ VI

Уховертка

Dermaptera monstruosus

Из архивов Филантропического Общества Стреггейских Кротобоев, воспроизведено с любезного разрешения Общества

Глава 69

Побитый, покореженный, скрипящий на ходу поезд Шроаков оставил далеко позади последний горизонт, который видели когда-нибудь глаза рельсоходов. и тут начались неприятности.

Вообще-то…

Вообще-то рановато еще для Шроаков. Время не пришло.

Эта фраза — и тут начались неприятности — очень древняя. Испокон веков она служила осью симметрии многих историй, той точкой, из которой герою открывалось, что дела обстоят куда хуже, чем он думал. Что ж, такова природа вещей.

Те, кто сведущ в науках, знают, что ученое название нашего вида — Homo sapiens — человек разумный. Однако нас можно описать и по-другому. Homo narrans, juridicus, ludens, diaspora: мы и рассказчики, и изобретатели законов, и игроки, и те, кто заселили собой весь мир. Это все — мы, но мы и нечто большее.

В той старой фразе есть один секрет. Все мы всегда были, есть и будем Homo vorago aperientis — человек, перед которым зияет огромная ненасытная дыра.

Глава 70

С юга и с востока шел поезд. Он гудел, он свистел, спеша за пределы познанного рельсоморья. Он изрыгал дизельные пары. Обычный кротобой, который нужда и непривычная цель преобразовали в нечто большее, нечто грандиозное, бряцающее оружием.

«Мидас» был не один. Он шел во главе войска.

За ним на крыльях ветра, вторя деревянным подголоском железному стаккато его колес, мчались повозки баяджиров, вышедших на тропу войны. Словно огромный полудикий зверь, подземный «Пиншон» с ревом выбирался на поверхность там, где рельсы лежали реже, и снова погружался, пробивая тоннели параллельно курсу охотничьих тележек.

Весь подавшись вперед, на носу «Мидаса» стоял Шэм, он возглавлял эту армаду. «Хватит об этом, — твердил он сам себе. — Не смей так думать. Делай свое дело».

Встреча в изничтоженных охотничьих угодьях баяджиров вышла горькой и сладкой одновременно. Товарищи по команде так горячо приветствовали Шэма, что тому на глаза от счастья навернулись слезы. Счастье ушло, а слезы остались, когда он услышал про Клайми и Теодозо, павших жертвами монстра с верхних небес.

— Кто-то наказал нас, — твердили воины-баяджиры, глядя на зловонные лужи, пенившиеся там, где когда-то была плодородная земля. — Кто? За что?

— Кто — это не вопрос, — раздался голос Сирокко. Она стояла, опираясь на крышку люка своего подземного транспортного средства.

— Вы! — воскликнул Шэм.

— Рада, что снова вижу тебя, молодой человек. — И она приветственно коснулась полей воображаемой шляпы.

— А вы-то как здесь оказались?

— Шэм! — Это был Хоб Вуринам. Крутой маршрут свел на нет все его притязания на щегольство, усталость состарила его на несколько лет, но все равно он улыбался во весь рот, раскинув для объятия руки, разгладились даже морщины тревоги, ставшие привычными его лицу. Они с Шэмом обнялись, хлопая друг друга по плечам от радости, и ладонь Вуринама задержалась в отросших непокорных кудрях Шэма дольше, чем вы могли бы представить, — лишь через несколько секунд он смущенно отпрянул.

А вот и Мбенда, он приплясывает от нетерпения, так ему хочется поздороваться с Шэмом, и его приветствие по выразительности почти не уступает приветствию Вуринама; и Кирагабо Лак, она сдержаннее, но не намного, и Шэппи, и все остальные; вдруг все отодвигаются, и доктор Фремло сжимает Шэма в объятиях, отодвигает его от себя, жмет ему руку, заглядывает в глаза, а Шэм от радости только нечленораздельно пищит.

— Если бы не она, мы бы тебя никогда не нашли, — говорит Мбенда, кивая на Сирокко. — Она умеет читать следы, она шла за мышью, а потом пошли слухи, что ты у кого-то еще, и об ужасном происшествии. Так что это все она.

— Я? — удивилась Сирокко. И заглянула в недра своего «Пиншона». — Я тут вообще ради утиля.

Вся команда выстраивается на палубе, чтобы приветствовать вновь обретенного мальчика. Даже Линд и Яшкан жмут ему руку, хмуро, но без злобы. И вдруг, откуда ни возьмись, капитан Напхи.

Она сначала отпрянула. Шэм помешкал. Радовался ли он встрече с ней? Или нет? Он не знал. Она как будто стала ниже ростом. Усохла? Ее искусственная рука — Шэм даже заморгал от удивления — была закрыта повязкой. Он поклонился, капитан ответила ему тем же.

— Ап Суурап, — сказала она. — Рада видеть тебя живым. Мы много потрудились. И многим пожертвовали ради того, чтобы найти тебя. Очень многим.

— Как вы узнали, где я? — спросил он. — Почему прервали охоту? И… — Он обвел глазами вонищу вокруг. — И кто же тогда?

— Кто это сделал? — переспросила Сирокко. — А как, по-твоему?

— Пираты! — крикнул кто-то. Сирокко покачала головой.

— Вот, видите? — Она указала на полную грязи канаву. — Это масло — вы уж меня простите, но я-то все отходы и стоки как свои пять пальцев знаю, — так вот, этот вид масла… — Она помахала на себя ладонью и принюхалась, точно дегустатор. — …использует только один рельсовый флот. Манихикийский военный.

Настало молчание.

— Это… — Она показала на куст — листва на нем не просто пожухла, но превратилась под действием какого-то энзима в липкие кусочки, вроде соленых слизняков. — …их излюбленный дефолиатор.

— А я слышал, что это пираты, — произнес тот же голос.

— Они могут сколько угодно ходить под флагом со скрещенными ключами, — пожала плечами Сирокко. — Но… — Она вскинула руку в шутовском салюте.

— Но для чего? — переспросил Шэм. Затем, оглядев акры уничтоженных баяджирских угодий, сам ответил: — Хотя я знаю. Им нужна была информация. И они наказали баяджиров за то, что те помогли кое-кому.

— Что? — удивился Вуринам. — Кому они помогли?

— Им нужна была информация обо мне, — сказал Шэм. — и о людях, которых я догоняю. И они наказали баяджиров. За то, что те рассказали кое-кому о рельсоморье.

Те баяджиры, которые понимали, что он говорит, стали кивать.

— Шроаки, — сказал кто-то из них.

— Шроаки, — повторил Шэм. А ведь это уже стало историей! Та встреча умов, то расследование, которое предприняли родители Кальдеры и Деро. Акрами уничтоженной земли — вот чем обернулась для баяджиров много лет спустя встреча с ними и та помощь, которую они оказали им в поисках дороги к Раю и к вечным слезам. Помощь не только им, но и ему.

— Пусть кто-нибудь, — вмешался Фремло, — а под кем-нибудь я понимаю прежде всего тебя, Шэм ап Суурап, — объяснит нам, во имя Каменноликих и Их Недвижного Взора, о чем вы тут толкуете?

Тогда, опуская подробности и обещая вернуться к ним позже, Шэм рассказал им о брате и сестре Шроаках, об их родителях, чье дело они продолжают, об их одиссее к неведомому, и о том или о тех, кто идет по их следу.

У баяджиров не было громкоговорителей, зато у Сирокко их нашлось три штуки.

— Я прямо не верю, что она пришла сюда за мной, — шепнул Шэм Вуринаму, пока оборудование проверяли и включали в работу. Он смотрел на капитана Напхи на ее мостике.

— Долгая история, — ответил Вуринам и пожал плечами. — Потом расскажу.

Шэм обратил внимание на то, что она постоянно взглядывает на экран радара, но такие вспышки ностальгии по охоте, которая едва не увенчалась успехом, были извинительны. Когда она заговорила, ее голос звучал твердо.

— Могу ли я предложить, — начала она, — придать нашей экспедиции хотя бы видимость порядка?

И тут же заговорили три громкоговорителя, передавая на все транспортные средства предложения, переводы предложений, встречные вопросы, ответы на них и всю дискуссию до тех пор, пока суть предлагаемого не стала ясна всем. Короче, все поняли, что Шэм ищет девочку и мальчика, за которыми ведется охота.

— И, что бы ни решили все остальные, — закончил Шэм, — я пойду за ними. Я должен. Им нужна помощь.

Баяджиры были в ярости. Погибшие люди и убитая земля, нашептали они Шэму в перерывах между шумными увещеваниями друг друга, взывают о мести.

— Не думайте, что те, кто совершил это, забыли о вас, — сказал Шэм. — Они не оставят вас в покое до тех пор, пока не вызнают все, что им нужно.

— Наказание. — Слову быстро нашелся перевод, и баяджиры один за другим начали повторять его на рельсокреольском.

— Не забудьте еще, — продолжил Шэм, выдержав значительную паузу, — что там, куда мы идем, существует Икс. Икс — неизвестность. То, чего нет на картах. Образно выражаясь. Вы знаете, что такое Икс. — Он потер друг об друга кончиками пальцев.

Опустилась ночь. Ветер носил вокруг шары перекати-поля, точно выведывая, к какому согласию придет, наконец, это крикливое и шумное сборище.

Шэм слушал. И чем дальше, тем больше он удивлялся. Даже губу прикусил от изумления. То ли из чувства солидарности с юными Шроаками, которых преследовал вооруженный до зубов военный поезд, то ли в надежде на сокровище, то ли желая отомстить за искалеченную землю или помочь ему, то ли по всем этим причинам сразу, но большинство присутствующих выразили желание пойти с ним.

— Только куда пойти? — спросил Мбенда. — Ведь все это… — широким жестом он обвел окружавший их ужас, — случилось именно потому, что никто не знает, куда подевались Шроаки.

Воцарилась тишина, и Шэм стал думать. У него был план, невозможный для осуществления в одиночку, но не столь безнадежный в большой компании.

— Баяджиры ведь ходят повсюду, так? По всему рельсоморью? И Сирокко тоже? — Она загорала под луной на крышке люка своего землепроходца. И подняла голову в знак того, что слышала. — Вы ведь наверняка бывали во многих местах, утиль ведь есть везде. И мы. — Шэм повернулся к команде «Мидаса». — У нас есть люди со Стреггея, из Манихики, с Роквейна, Молохая, откуда хочешь. Все народы рельсоморья представлены среди нас. Если мы чего-то о нем не знаем, значит, это и знать незачем. Так что все вместе, — заключил он свою мысль, — мы наверняка опознаем, что где находится.

— Капитан, — обратился Шэм к Напхи, выдавая последний секрет, чем вызвал ее недовольство. — Давным-давно мы с вами видели кое-какие изображения. — Все взгляды устремились на нее. — Мне нужна ваша помощь, ведь вы их тоже видели. Если мы хотим найти Шроаков, — продолжал он, — нам надо понять, куда они поехали. Так что слушайте все. Скажете мне, если решите, что знаете, где это. Я буду рассказывать вам картинки.

Глава 71

И вот. Сейчас. Теперь уже точно.

Настало время вернуться к Шроакам и их маршруту. Вне всяких сомнений.

Итак, час Шроаков пробил.

Странный поезд справлялся. Но как он был потрепан! Как сократился его состав, какими заплатами пестрел его корпус на месте выбитых стекол, или там, где остались следы от когтей животных, где пиратские снаряды истончили его броню…

Механизм смены колеи работал, хотя и со скрипом. Там, где рельсы шли вверх под углом, недоступным для других поездов, поезд Шроаков карабкался, хотя и со скрипом. И так далее, и с каждым разом все хуже.

Очень далеко от дома пиратские бипланы нарушили первое правило разведывательных полетов: «Не навреди». Они обстреливали их с воздуха до тех пор, пока Шроаки не спрятались под выступом скалы. Выбираться оттуда пришлось по колее, проложенной сквозь скалу, в полной темноте, продираясь через слои липучей паутины, которыми опутали тоннель огромные поездоядные пауки, свившие себе там гнездо. И, конечно, пришлось пожертвовать еще парой вагонов, уходя от них, — так ящерица теряет хвост, спасая голову. Однажды, недалеко от берега, сплошь усеянного разбитыми панцирями, они наблюдали схватку двух чудовищ в верхнем небе; на таком расстоянии оба были малы, как крошки, однако одно из них заметило их, исхитрилось и обрызгало их едкой слюной, когда они уже удирали.

Кальдера, такая же замученная и уставшая, как ее поезд, читала информацию с экранов, которые еще не отказали.

— Вот, — сказал Деро.

— Что — вот? — переспросила Кальдера. Голос ее дрожал.

— Подожди. Дай подумать.

— Если это опять не очень удачно замаскированная сказка из тех, которые мама с папой давным-давно привезли от баяджиров, то ты теряешь десять миллионов очков, — сказала Кальдера.

— Заткнись.

— А у тебя и так уже минус семнадцать миллионов.

— Заткнись, — сказал Деро. — Жила-была мышь. Она жила в норе. — Вообще-то истории в пути обычно рассказывала Кальдера, но в этот раз все было по-другому.

— Где? — спросила она. — Между рельсами?

— Глупая. Ее бы там съели. Нора была в стене. А мышка умела делать волшебство.

Кальдера справилась с какими-то записями.

— Какое?

— Волшебство с палочками, — решил Деро. — Она умела делать так, чтобы палочки оживали.

Вдруг Шроаки вскрикнули. Воздух за стенами поезда внезапно взорвался грохотом. В их уютном закутке завыла сирена, как будто без нее шуму было мало. Над ними летело что-то, совсем не похожее на самолет. Скорее, на насекомое, которое дергалось и вибрировало так, что воздух вокруг него плавился.

— Что это такое? — прошептал Деро.

— Что оно делает? — спросила себя Кальдера. И тут же…

— О, господи боже мой, — выдохнула она. — Это же ангел.

Не тот огромный и ужасающий небесный поезд без машиниста, крылатый ангел, стерегущий устои. Это был разведчик. Хищник. Он стремительно летел над ними. Вот он повернул к ним выпученные черные фасетки глаз, взглянул, не меняя выражения. Они затаили дыхание. Существо было окружено собственным облаком. Из грязи. Оно было так близко, что его панцирь был виден как на ладони. В брызгах засохшей грязи и ржавчине. В царапинах и вмятинах. Существо рванулось наверх.

Потом оно развернулось, гремя, как тысячи молотов разом, нагнуло голову и быстрее любой птицы или мыши понеслось прочь, изрыгая копоть.

— Какое разочарование, — сказала после недолгого молчания Кальдера.

— Ты огорчена? — спросил Деро.

— Не то чтобы очень. Просто привыкла уже, что нас пытается убить каждый встречный.

— Ничего, — буркнул в ответ Деро. — Дай срок.

Шроаки истощили почти все ресурсы. Они жили и работали в тесной кабине управления. Там же и спали — один растягивался по диагонали на полу, пока другой вел поезд.

Деро протер глаза, попил водички, съел батончик из их тоже тающих — но не будем об этом — припасов.

— Почему мы так медленно едем? — спросил он. Принюхался. — Мы воняем, — сказал он.

— Это ты воняешь, — ответила Кальдера. — А я как роза.

— Надо прибавить ходу, — сказал Деро. — Мы же почти приехали. — И начал раскачиваться взад и вперед, точно хотел таким образом придать скорости поезду. Повернулся и стал глядеть в заднее окно.

— Я соблюдаю осторожность, — ответила Кальдера. — Кажется, я кое-что слышала. И теперь еду так, как считаю безопасным.

— Ясно, — сказал Деро. И отчетливо добавил: — По- моему, тебе стоило бы учесть, что ехать быстрее сейчас куда безопаснее, чем ехать медленнее. Потому что позади поезд, и он нас догоняет.

— Что? — Так оно и было. Их сканеры давно дали дуба, но тут они были ни к чему: состав был виден, что называется, невооруженным глазом. — Откуда они только взялись? — выдохнула она.

— Вон из-за того лесочка, — сказал Деро, — по-моему.

— Но там же ничего нет! Опять пираты, — сказала Кальдера и тут же вскрикнула. Поезд приближался. Но не тот, которого она ожидала. Это был поезд рельсоморских вооруженных сил Манихики. Вне всякого сомнения. А это уже было совсем другое дело.

Шроаки переглянулись.

— Они нас догнали, — прошептал Деро. — Наконец.

— Догнали, — подтвердила Кальдера. — А может… может, они давно за нами идут. Может, даже с самого начала. — Она сглотнула. — И теперь они знают путь. Мы сами им его показали.

— Кальд, — твердо сказал Деро. — У нас еще есть шанс. Вытащи нас отсюда. Прибавь скорость. Ну!

Кальдера не двигалась.

— Теперь, — продолжал Деро, — самое время.

— Не могу. — Кальдера прикусила губу.

— Двигатель?

— Двигатель.

— Снова барахлит?

— Барахлит.

Он смотрел на нее, она смотрела на него, а военные из Манихики приближались.

— Ты же говорила, что специально едешь медленно, — сказал Деро.

— Я лгала.

— Я сразу понял.

Они знали, как разогнать поезд, когда он был в настроении работать, но представления не имели, что делать с созданным их родителями сложным механизмом из клапанов и трубочек в ином случае. Сейчас их поезд телепался удручающе медленно.

— Так что нам теперь, по-твоему, делать? — спросил Деро.

Кальдера высунулась из окна.

— А знаешь, — сказала она вдруг с нарастающим воодушевлением. — По-моему, они нас еще не заметили. Смотри, как они переводят стрелки. Они знают, что мы где-то поблизости, но…

Она с новой энергией взялась за дело. Повела их с пути на путь туда, где над рельсами навис утес. Густо поросший зеленью. Как броня их поезда пылью и грязью.

— Вот так, — сказала Кальдера. Она остановила едва двигавшийся поезд в тени утеса. — Скорее, — скомандовала она. Вылезла через люк на крышу и руками и багром стала срывать растительность с каменного выступа над ними. Деро помогал ей, пока они не оказались под завесой остро пахнущей зеленой массы. Их поезд замаскировал вьюнок.

— Дурацкий план, — ворчал Деро, забираясь внутрь.

— Ну, так возьми и предложи что-нибудь получше. От твоего нытья не легче.

Вблизи поезд Шроаков выглядел неубедительно — абсурдное нечто под зеленой мохнатой шкурой. Но, может быть, для глаз, утомленных резкими световыми контрастами рельсоморья, с расстояния в несколько миль, да еще в движении их бедное потрепанное транспортное средство сойдет за поросший растительностью холм. Деро и Кальдера ждали. Они следили за приближающимся поездом через грязное стекло и все ту же зеленую завесу.

— Я всегда знал, что мама и папа их раздражали, — сказал Деро. Они с Кальдерой держались за руки. Ждали. Военный поезд приближался. Ближе, еще ближе, вот он уже поравнялся с ними.

Прошел мимо. Брат и сестра Шроаки выдохнули.

— Эта штука уже почти не едет, — сказал, наконец, Деро. Он ударил в стенку вагона ногой. — Что нам делать?

— Они снова нас найдут, — ответила Кальдера. — Не думаю, что мы от них уйдем. Не на этот раз.

— Ага, — отозвался Деро. На один печальный и страшный миг ей показалось, что он вот-вот заплачет. — Так что нам делать?

— А что мы можем сделать? — ответила Кальдера. — Только то, что должны. Так долго, как только сможем.

Она пожала плечами. Секунду спустя брат повторил ее жест.

Глава 72

Детали ясны, и хотя подробности специфичны, но общий ход событий понятен. Случайная встреча, рывок вперед повторяются снова и снова, приводя к медленной деградации поезда Шроаков, который движется вопреки здравому смыслу. Так было.

Поезд стал жалкой тенью самого себя. Но это же рельсоморье. Гораздо удивительнее то, что Шроаки все еще здесь.

Что бы сказал на это Деро, кто знает? Но Кальдера явно поражена.

— Ну, наконец-то! — Кальдера сама не знала, к кому обращается.

По чистой, ничем не заслуженной ими случайности поезд из Манихики не развернулся тогда и не обнаружил их на обратном пути. Однако теперь за ними шел кто-то еще.

Поезд Шроаков, в последний раз вызванный ими к жизни, тащился вперед, глотая рельсы. Спрятаться было негде. Все, что окружало их в дальнем рельсоморье: пейзажи, животные, растения и даже сами рельсы — вели себя не так, как они привыкли. Они проезжали мосты, ведущие в никуда, — рельсы на них поворачивали назад, достигнув высшей точки изгиба; пути, спиралями спускавшиеся в провалы. Птицы, размерами куда крупнее обычных, болтая длиннющими ногами, летели так высоко, что едва не задевали верхнее небо.

— Может, — прошептал Деро, — все пути здесь путаные, а птицы в небе и те дурные твари в верхнем небе выводят здесь своих ребятишек?

Кальдера и Деро смотрели в карты, любовно поддразнивая покойных родителей за неразборчивый почерк. Они составляли план. При этом они подозрительно моргали и пропустили обед. Деро все чаще огрызался с Кальдерой, а та все глубже погружалась в молчание, иногда часами не открывая рта.

И тут появился этот поезд, который с вполне ясным намерением шел за ними.

— Наконец-то! — повторила Кальдера. «Местные разбойники», — подумала она, устрашающе-компактный поезд с одного из ближних островов, заселенных, если верить мифам, монстрами и уродами, чьи поезда умели ходить назад сквозь время. И они, судя по всему, либо были наслышаны о Шроаках, либо приветствовали всех проезжавших мимо путешественников подобным образом.

— Наконец-то вы появились и сделали свое дело! — кричала Кальдера, толкая бесполезные теперь рычаги.

А ведь когда-то они обгоняли таких преследователей, не отрываясь от чая с бутербродами и игры в нарды. Теперь их локомотив сипел и кашлял, точно издыхающий мул. Деро переключал стрелки, преследователи нагоняли. Ворчание их дизеля становилось все слышнее.

Еще одна попытка, последний дроссель. Кальдера затаила дыхание.

Она услышала пушечный выстрел. Закрыла глаза. Но никакого удара не почувствовала. Поезд продолжал пыхтеть, чуть присыпанный землей сверху.

— Кальд, — окликнул ее Деро.

Целая россыпь снарядов врезалась в атакующий поезд за ними. Камни, стрелы, пули. Ничего сокрушительного, однако достаточно, чтобы создать сумятицу в рядах бандитов и заставить их развернуться лицом к новой, грозящей им самим опасности.

Парусные тележки! Как они щелкают стрелки и лихо маневрируют, любо-дорого глядеть; галсами, ловя порывы ветра, переходят с линии на линию, палят из катапульт, пращей, самострелов и пистолетов; приближаются, атакуют и снова уходят. И тут, огромный среди своих парусных компаньонов, на занятый переводом стрелок бандитский поезд надвинулся кротобой. Кротобой там, где на многие мили нет ни одного крота.

Парусные тележки прыснули в разные стороны, стреляя на ходу. Кротобой шел на большой скорости. Его гарпунные пушки были заряжены. Он надвигался на бандитский поезд, идя по одной с ним колее, лоб в лоб. Кальдера потрясла головой.

— Что он делает? — прошептала она. Ни один кротобой, даже в лучшей форме, не мог тягаться с местными воинственными князьками и их бандами. «Спасибо вам за то, что попытались спасти нас, — подумала Кальдера. — Жаль только, что вы сейчас умрете». Закрыв глаза, она стала считать секунды до катастрофы. «Десять, — думала она. — Девять. Восемь».

Но нет: это был хорошо рассчитанный маневр. Разбойники дрогнули. Один перевод стрелки, и они уже неслись прочь. Туда, где рельсы под ними вдруг подскочили, точно напуганное животное.

На поверхность выбралась проходческая машина. Нарушая все неписаные правила рельсоморья, этот механический подземный житель прорвался наверх прямо через сплетение шпал и рельсов, выгнув их дугой, так что поезд пиратов разогнался по ним, взлетел и шлепнулся на землю.

Кротобой замедлил ход. Его команда смотрела. Пираты выли. Оседала пыль. Было тихо. И вдруг:

— Ура, мы нашли их!

Шроаки узнали этот голос. Кальдера схватила Деро за руку. На крыше кротобойного локомотива стоял молодой человек.

— Погоди-ка, — начал Деро, — это же, ты не знаешь… — Но Кальдера уже кричала «ура!». Юноша на локомотиве неловко замахал рукой с зажатым в ней пистолетом. Он приветствовал ее.

Сквозь разделявшие их ярды воздуха и рельсов он смотрел в окно ее бедного, усталого поезда, прямо в ее бедные, усталые глаза. Испустив новый крик, похожий на свист локомотива в конце долгого пути, который привел, наконец, домой, Кальдера Шроак подалась вперед и тоже замахала ему в ответ. И в тот же миг она и явившийся неведомо откуда Шэм ап Суурап широко улыбнулись друг другу каждый на своем поезде.

ЧАСТЬ VII

Кровавый кролик

Lepus cruentus

Из архивов Филантропического Общества Стреггейских Кротобоев, воспроизведено с любезного разрешения Общества

Глава 73

— Никто из вас не обязан, — сказал Шэм. — Я ни от кого ничего не жду. Я не заслуживаю. Но, конечно, сам я пойду. — Он улыбнулся. — С ними.

Кальдера тоже улыбнулась. «Спасибо», — сказала она одними губами.

Из тех баяджиров, что пошли с «Мидасом», большинство предпочли повернуть назад после Боя За Спасение Брата и Сестры Шроаков. Теперь они были — по крайней мере, на время, — в безопасности. Единственной причиной продолжать путь были снимки, которых баяджиры никогда не видели, и их тайна. Но баяджиры тайнами не интересовались. Правда, не обошлось без исключений. Нашлись те, кто настаивал на необходимости отомстить манихикийскому военному составу, который, по словам Шроаков, был где-то рядом.

Команда «Мидаса», в прошлом кротобоя, а теперь не разбери поймешь какого поезда, выполнив данное Шэму обещание, также не была обязана продолжать с ним путь. Капитан, если ее еще можно было считать капитаном, возилась со своим радаром.

— Я, пожалуй, поторчу с вами рядом, если вы не возражаете, — сказала Сирокко.

— А, — сказал Вуринам. — Все равно мы уже почти на месте. Почему бы не взглянуть, что там?

Он говорил от имени большинства. Та часть команды, которая не разделяла его мыслей, пересела на баяджирские тележки и, ворча по поводу непривычного транспорта, отправилась в долгий путь на восток, к познанному миру.

— Капитан Напхи? — спросил Шэм. Она, вздрогнув, подняла голову. При помощи орудия, выдвинутого из ее искусственной руки, она удерживала перед собой радар. Кстати, ее руку команда звала теперь протезом протеза.

— Давно пора эту чертову штуку выбросить к Насмешнику Джеку, — буркнул Фремло.

— Я остаюсь с поездом, — сказала, наконец, Напхи, возвращаясь к своему занятию. Больше никаких разговоров на эту тему не было.

Те, кто возвращался, и те, кто ехал дальше, расстались по-дружески, без горечи, и долго махали друг другу вслед. Флотилия парусных тележек устремилась назад, к далеким горам.

Те, кто шел дальше, спорили над картой.

— На что это похоже? — выкрикивал кто-нибудь один и громким голосом повторял описания Шэма, которые тот произносил вслух, а капитан шепотом уточняла. Затем начинались дебаты: вот это похоже на то; нет, ты спятил, это же совсем другое; а кто помнит историю о таких-то и таких-то холмах? Потом в направлении, которое казалось предпочтительным, посылали на разведку пару баяджирских тележек, и, если они возвращались с утвердительным ответом, то «Мидас», прочие баяджиры и «Пиншон» шли дальше туда. Так постепенно прокладывался маршрут.

Деро и Кальдера наблюдали, как тает вдали их поезд. Их временный дом на колесах.

— Что поделаешь, — сказал им Шэм. — Он уже весь развалился. — Какое-то время оба Шроака молчали.

— Спасибо за то, что дал нам возможность продолжать, — сказал, наконец, Деро. — Разрешил воспользоваться твоим поездом.

«Ну, он вообще-то не мой», — подумал Шэм. Он отошел, давая Шроакам попрощаться с поездом.

Капитан, по-прежнему занятая в хвосте «Мидаса» каким-то непонятным делом, издала вдруг торжествующее «хм». Дэйби кружила над ними. Здешний воздух, похоже, доставлял ей беспокойство. Она взмывала вверх, но тут же поворачивала назад к поезду. Причем летела не к Шэму, а к последнему вагону. И кружила над капитаном Напхи, которая, стоя лицом туда, откуда они приехали, словно высматривала вдали свою потерянную философию, точно какая-то носовая фигура наоборот. Никто ее не беспокоил. Никто не возражал против того, что она все время смотрит назад. А она все вертела свою машинку, нажимала на ней какие-то кнопки, а мышь кружила у нее над головой.

Здесь, как везде, был утиль, а раз-другой они даже видели останки потерпевших крушение поездов. Продвигались они медленно — бывали дни, когда они решали, что выбрали неправильное направление, и тогда вся группа разворачивалась, или тащилась до ближайшего поворота, позволявшего им вернуться. Но чем дальше, тем легче давались им разгадки. Фальстартов становилось все меньше.

В конце концов, у них всегда был способ проверить, правильно ли они выбрали путь: Шэм, чье чутье обострилось до предела, вставал к ограждениям палубы, и новый поворот рельсов вдруг вносил его в тот самый пейзаж, который он видел на снимке. Реальность отличалась от изображения только небом: форма облаков на верхнем и нижнем уровнях была уже другой. В остальном пейзажи были все те же.

Чем дальше от торговых путей рельсоморья они уходили, заполняя пробелы на картах, до сих пор размеченных лишь по слухам, тем реже становились рельсы и шире свободные участки между ними. Тем ограниченнее делался выбор.

И еще одно обстоятельство укрепляло их во мнении, что они на верном пути к тайне на краю рельсоморья, а значит, и мира, — их стали осаждать ангелы.

Глава 74

Была ночь. Они все ехали. Разведчик-баяджир доложил, что видел вдали нечто. Исследователи проснулись от сотрясения воздуха.

— Что?..

— Это?..

Все высыпали на палубу, протирая глаза спросонья и глядя на огни низко в небе. На них летела стая ангелов.

— О, боги мои Каменноликие, — прошептал Шэм.

Команда наблюдала за разведчиками-летунами. Но много разглядеть не удалось: качающиеся огни, блики света на изгибах панцирей, звезды, мерцающие сквозь блеск. Ожившие легенды! Стражи на краю мира. Вестники божественной катавасии. Истребители, небесные прокуроры. Имен у них было много, как у всего священного.

Команда съежилась от ужаса, каждый сжимал в руке то или иное орудие, стрелочникам приказали приготовиться, ожидая атаки, которой не последовало. По крайней мере, вертокрылые птицы рассеялись в воздухе. Одни полетели назад, туда, откуда явились, другие — на восток и на юг.

— Куда они? — сказала Кальдера. — Жаль, у нас нет самолета, чтобы посмотреть.

Шэм посмотрел на нее задумчиво.

— Самолета нет, — сказал он. — Но кое-что все же есть.

Он поднялся на воронье гнездо. «Помните, когда-то я не умел это делать?» — подумал он. Наверху было темно и холодно. С телескопом в руке Шэм подождал. Поискал летучих огней и задумался. Не надо думать сейчас о том, кто он, чем занят и как тут оказался, — можно не выдержать. Поэтому он не стал думать о себе. Подумал вместо этого об историях, которые он слышал. О крае света, призрачных деньгах, вечной печали. Шэм напряг глаза.

Была еще не глубокая ночь. Стемнело, но не полностью. Звезды скрылись за облаками, но не все. Шэм долго сидел неподвижно и вглядывался в темноту, пока, наконец, не различил в ней что-то еще более темное. Близящийся край чего-то. Горизонт. Вот что это было. Темное на темном. Горизонт, который явно находился ближе, чем ему положено было быть. У Шэма захватило дух.

Горы, скалы, раскол, провалы и укороченная земля.

И вдруг в порыве ветра, в суматохе огней показался еще один ангел. Он с ревом покружил над ними, наполняя воздух шумом и пылью. Шэм вцепился в лестницу и сжал зубы. Он видел, как его товарищи кричат что-то внизу, хотя ничего, конечно, не слышал. Когда ангел, наконец, убрался на восток, Шэм наставил ему вслед свою линзу.

Дэйби вспорхнула и понеслась за ним. Точно собиралась выхватить его из воздуха, как саранчу, и схряпать. Шэм следил за мигающим диодом на ее лапке. Дэйби уже перестала быть дневной мышью, она бодрствовала в любое время суток, как сам Шэм. Однако летела она не по прямой, ее как будто что-то смущало. Сделав разворот, мышь спикировала к заднему вагону, на площадке которого даже в этот поздний час одиноко и безучастно ко всему стояла капитан Напхи.

Дэйби непрестанно кружила вокруг нее и механизма, который та не выпускала из рук. Шэм вытаращил глаза.

— Капитан.

Напхи повернулась. Команда стояла за ней. Сначала слышен был лишь перестук колес поезда. Все покачивались в такт с пятки на носок.

— Капитан, — повторил Шэм снова. С каждой стороны у него было по Шроаку. — Что вы делаете?

Она посмотрела ему прямо в глаза.

— Несу вахту, — был ответ.

— Но какую? — спросила Кальдера Шроак.

— Вы знаете, что у нас впереди, капитан? — спросил Шэм. — Край. Конец чего-то. Я сам видел. Но вы смотрите в другую сторону. Что вы высматриваете? Что там, за нами?

Капитан смотрела на него в упор, но он выдержал ее взгляд, а тем временем Вуринам, как было запланировано, зашел сзади. Молодой боцман протянул руку и мягко, чтобы не повредить, но решительно схватил механизм.

— Нет! — крикнула она, но Вуринам уже вырвал его и перекинул Шэму. — Нет! — снова повторила капитан, шагнув вперед. Но Бенайтли был готов. Она боролась, но он ее удержал.

Дэйби села на руку Шэма. Стала тыкаться носом в приемник.

— Пустите меня! — кричала капитан.

— Мбенда, — сказал Шэм. — Что это значит? — Он показал на мигающий, свистящий и попискивающий экран.

Мбенда уставился на него тоже.

— Вон тот маленький огонек? — спросил он, наконец. Поднял голову. — Это твоя подружка. Но здесь есть еще один. — Мбенда показал на другой огонек и сглотнул. — Большой, похоже. Приближается к нам. Быстро.

Капитан Напхи перестала бороться. Она выпрямилась и поправила одежду.

— Давно вы это знаете, капитан? — спросил Шэм — Как давно вы знаете о том, что движется за нами? — Он поднял приемник. — Насмешник Джек.

Раздалось дружное «ах».

— Крот по прозвищу Насмешник Джек, — продолжал Шэм, — идет прямо на нас. Мы больше не преследуем его, это он движется за нами.

— Он и не собирался нас отпускать, — говорила капитан. — Это у нас хватало высокомерия думать, будто мы охотимся за ним. Ничего подобного. — У нее был голос вполне нормального человека. — Теперь все встало на свои места. Мы поменялись местами. — Она улыбнулась. — Насмешник Джек — моя философия. А я — его.

— Сирокко, — сказал Шэм. Он жал наугад на все кнопки механизма и наблюдал за реакцией Дэйби. — Такие сигналы, они работают в обе стороны?

— А-а, — задумчиво ответила Сирокко. Медленно кивнула. — Может быть. Их можно перенастроить.

— Смотрите на Дэйби, — сказал Шэм. Он повозился с приемным устройством, и мышь вдруг подскочила.

— Но он же не на нее настроен, — сказала Кальдера. — У них частоты разные. Почему он ее показывает?

— Утиль, — сказала Сирокко. — С ним никогда ничего не знаешь наверняка. Может быть, есть какая-то утечка. Особенно когда машинка выбрасывает наружу большое количество энергии, вот как сейчас. Верно, капитан? Когда вы научились поворачивать поле?

— Шэм, — сказал Вуринам. — Ты не мог бы объяснить всем нам, о какой это чертовщине вы тут ведете речь?

— Она развернула сигнал, — пояснил Шэм. — Это… — Он встряхнул приемником. — Это больше не ищет Насмешника Джека. Оно его притягивает. Теперь мульдиварпа ищет вот это.

Вся команда вытаращила на него глаза.

— Так выключи эту проклятую штуковину! — прохрипел Вуринам. Сирокко взяла приемник из руки Шэма и стала возиться с кнопками.

— Как вы вообще до такого додумались, а, капитан? — спросил она.

— Все благодаря вам, сальважирам, — сказала Напхи. — Вам чуточку польстишь, и можно выудить у вас все, что нужно. Любите вы своими познаниями хвастать.

— Почему, ты думаешь, она осталась с нами? — сказал Мбенда, яростно дергая себя за волосы. — Не могла позволить нам забрать «Мидас», вот почему. Ей нужен кротобой.

— Мы можем его обогнать? — спросил Шэм. — Крота?

Мбенда внимательно поглядел на экран.

— Да, — сказал он.

— Нет, — ответила капитан.

— Нет, — повторил за ней Мбенда. — Я не знаю.

— Не уверена, что мне удастся повернуть его обратно, — сказала Сирокко.

— Слишком поздно. Неужели вы правда думаете, — вмешалась капитан, — что Насмешник нас не чует? Не находит нас по запаху? Не выучил наизусть росчерк наших колес? Он уже близко. Это то, чего мы хотели.

— Нет, капитан, — крикнул Шэм. — Это то, чего хотели вы! А мы все хотели совсем другого, черт побери!

— Он и вправду приближается очень быстро, — прошептал Мбенда, глядя на дисплей. — В смысле, через пару-тройку часов он будет здесь. Он прямо несется. — Он сглотнул.

— Погодите-ка, — сказал Шэм медленно. — Сирокко, оставьте эту штуку.

— Что? — удивился Вуринам. — Ты что, спятил?

— Насмешник все равно нас найдет. А так мы хотя бы будем знать, где он.

Они стояли на палубе и растерянно переглядывались, не зная, куда они едут, что с ними будет и что сказать. Шэм преследовал одну идею. Но она все время показывала ему хвост.

— Уже близко, — сказал он. Показал в направлении темного края, который видел раньше.

— Ахой! — С правого борта к ним приближались тележки разведчиков-баяджиров с зажженными сигнальными фонарями. Вот они подошли ближе, крича на всех известных им языках. Даже в бычьи рога дули, так они старались, чтобы их услышали и поняли.

— В чем дело? — через громкоговорители спросил их Шэм. — У нас тут кое-что как бы затевается.

— Быть причин, почему ангелы быть лететь туда, — выкрикнул один, указывая на восток, туда, откуда они прибыли.

— Крота искать, да? — крикнул в ответ Шэм.

— Нет! Что? Какого крота? Еще.

— Что — еще?

— Еще поезда.

— Пираты? — крикнул Шэм, но баяджиры пальцами показали «нет».

— Флот, — прокричали они. — Сюда идет военный флот Манихики.

Глава 75

Рельсоморье стряхнуло покров ночи и обнажило руины множества древних поездов вокруг. Что это было за кладбище? Жуткое свидетельство многих неудачных предприятий.

Сцепленный с «Мидасом» в том месте, где на мостике последнего вагона стояла капитан — что толку было сажать ее в карцер теперь, когда она могла лишь стоять и смотреть в направлении своей приближающейся философии, — трясся по рельсам «Пиншон» на своих угловатых колесах. Под землей ему было не выдержать нужную скорость. Сзади их догонял военный флот, уже превратившийся на горизонте во вполне различимое облако. Из выхлопов, дыма и пыли странствий.

— Они и не собирались нас бросать, — сказала Кальдера. Она открыла свои карты и стала их просматривать. — Мы близко. К чему-то. Я вижу, куда именно ходили мои отец и мать, вижу… Мне кажется, мы приближаемся к чему-то, чего они пытались избежать…

— Что-то нападало на все эти поезда, — сказал Деро. — Посмотрите на них.

— Надо подумать, — сказал Шэм. — Мы должны все как следует обдумать.

У них совсем не было времени маневрировать между потерпевшими крушение поездами, чтобы по виду их останков попытаться понять причины их гибели. Но, стоило им выехать из этого кладбища, как палец Деро взлетел вверх. Далеко за пределами самых мощных скоплений искореженного и проржавевшего металла, опрокинутый в результате какой-то загадочной катастрофы, балансировал крышей на самодельной платформе, все еще каким-то чудом державшейся колесами за рельсы, сильно потрепанный вагон. Деро и Кальдера удивленно выдохнули. Сирокко смотрела на него с одобрением.

Шэм понял, что это, наверное, был фрагмент поезда их родителей.

— Что с ним стряслось? — спросил Шэм.

— Они их отбрасывали иногда, — сказал Деро. — и нас научили. Но этот выглядит так, будто…

— Я не знаю, как он выглядит, — сказала Кальдера.

— Смотрите, — Сирокко показала туда, откуда приближались поезда Манихики. — Они идут быстрее нас.

— Это опять тот, — прошептал Деро, — который нас уже находил. Похоже, они побывали здесь еще до нас.

— Кое-кто из них, — осторожно начал Шэм, вспомнив Жудамора с его рисунками, — возможно, владеет кое-какой информацией. О том, куда именно вы шли.

Сколько ни глядел Шэм в лучшие подзорные трубы «Мидаса», ничего, кроме хищных мазков на горизонте, ему не открывалось. Сирокко одолжила ему свой окуляр, комбинацию нового и старого утиля. Он поднес его к глазам и едва не подпрыгнул от неожиданности, настолько близкими вдруг оказались преследователи. Впереди шел знакомый громадный состав, буравя жерлами своих пушек небо.

— Риф, — прошептал он. Кто же, подумал он, кто из пиратов взорванного «Тарралеша» сумел избежать смерти на рельсах и вспомнить все картинки, надиктованные им Жудамору, тем самым дав Рифу ключ? Может быть, сам Жудамор? Элфриш погиб. Робалсона прямо на его глазах смахнуло с палубы взрывной волной.

Рельсы становились реже. «Мидас» и его спутники мчались к скальному горизонту, каменному занавесу в круглых складках и редких щелочках, точно сквозь него кое-где подглядывали нетерпеливые актеры.

— Надо соображать быстро, — сказал Шэм. — Быстро и, черт возьми, умно.

Последние тележки баяджиров начали притормаживать. По обе стороны от «Мидаса» было теперь так мало рельсов, что они не могли держаться вровень с ним.

— Подождите, — крикнул им Шэм. Пользуясь обрывками их языка, которых в его памяти задержалось на удивление много, он стал умолять их не уходить. — Поднимайтесь на борт! Мы уже близко!

— К чему? — прокричал кто-то в ответ.

На тележках разгорелись жаркие споры. Не прерывая их ни на миг, возницы лавировали с пути на путь. Выпучив от удивления глаза, Шэм наблюдал, как баяджирская женщина-воин погрозила кулаком спутникам, бывшим с ней в одной тележке, развернулась. Мощно оттолкнулась ногами от дна и прыгнула прямо на бок идущего рядом «Мидаса», зацепилась за что-то, повисла и взобралась на палубу, а ее спутники тут же отвернули тележку на другой путь и умчались в сторону. Еще несколько храбрецов, решивших идти в этом деле до конца, последовали ее примеру. Расстояние, которое им приходилось преодолевать, увеличивалось ежесекундно.

— Быстрее! — кричал Шэм. Но ближний рельсокочевник уже опоздал. Он прыгнул, но его пальцы бесполезно скользнули по боку кротобоя. Стук, протяжный вскрик, удар, и его размазало по камням.

Все в ужасе смотрели. Даже капитан испуганно подняла глаза. Тележки баяджиров отстали. Прыгать было поздно. Даже те воины, что были готовы принять участие в последней битве, только и могли теперь, что, стоя в своих тележках и глядя на удаляющегося Шэма, махать ему на прощание.

Вот они превратились в точки. Шэм надеялся, что они видели его руку, поднятую в салюте прощания и благодарности.

— У Кальдеры… — начал Деро.

— Правь туда, — сказала Кальдера. Она показала Шэму какое-то место на своей карте. Ткнула в него. Выразительно посмотрела на Шэма. — Туда.

— …идея, — закончил ее брат.

Шэм не стал терять время. Не стал требовать объяснений. Он не усомнился в Кальдере Шроак. Он просто крикнул стрелочникам переводить, и те, также без колебаний и без лишних вопросов, стали переводить все стрелки подряд, какие еще остались на небольшом предстоявшем им отрезке пути, уводя состав в сторону и примерно на милю вглубь перепутанных линий, ставя его между горами и разбитыми паровозами позади.

Военный состав был уже хорошо различим позади без всяких сальважирских приспособлений.

— Веди нас туда, — прошипела Кальдера. Она уточнила направление, и «Мидас», вздрогнув, пошел.

Истребитель взмыл над ними, направляясь к флоту, но, не успел он приблизиться, как военный состав сзади коротко плюнул огнем, и в воздух взлетел снаряд. Ангел взорвался с яркой и громкой вспышкой, рассыпая в стороны обломки.

— О, лики мои Каменные! — завопил Вуринам. — Они совсем спятили! Стреляют в Небо!

— Они нас нагонят, — сказал Фремло. — Иначе просто не может быть.

Среди ландшафта из ржавых искореженных обломков мчались теперь два поезда. Военный нагонял, с палубы другого было видно, как ухмыляется его команда. Кротобои заняли места у пушек, как будто это могло помочь.

«Мидас» несся к выходу из лабиринта обломков, проскакивая небольшими пещерами, огибая холмы, к чему-то, что смогла угадать в этом хаосе Кальдера и чего не видел и не чувствовал Шэм.

Беззвучно переведя самую последнюю и самую главную стрелку, они пронеслись мимо последних развалин, обогнули последний пригорок, нырнули в последний тоннель и выскочили из рельсоморья на самый последний, одиночный, одинокий путь.

— Ты только посмотри, — выдохнул Шэм. Итак, он все-таки добрался. Он несся на поезде по местности, изображение которой так часто разглядывал с друзьями и товарищами по команде.

— Я вижу, — отозвалась Кальдера.

— Нет, ты посмотри! — Военные настигали Шэма, но этот миг торжества все равно принадлежал ему.

— Ты видел обломки, — сказала Кальдера. — Развалины. — Он не отрывал глаз от единственной пары рельсов. — Шэм. Кто это, по-твоему, создал? Мои родители были здесь, но они повернули назад, помнишь? Зачем, ты думаешь, я повела нас туда, где не были мои родители?

Хороший вопрос. Настолько хороший, что Шэм задумался над ним и вернулся к действительности. Повернулся к ней. Посмотрел на поезд Рифа, несущийся за ними, в страшной спешке выходящий за ними на последний путь.

— Секунд через пятнадцать, — прошептала Кальдера, — ты узнаешь ответ.

Шэм прищурился.

— Там было что-то… — Двенадцать секунд.

— Что не пускало туда людей, — сказала Сирокко. Восемь. Семь.

— И сейчас не пускает, — сказал Фремло. — Что-то…

— …что-то большое, — сказал Шэм.

Три.

Два.

Один.

Звук вырвался из пещеры, мимо которой они пронеслись.

— Быстрее, — сказала Кальдера. Шум нарастал. — Правда, надо быстрее. — Рев был уже повсюду. Все, кто был на палубе, обернулись посмотреть, кто же его производит. Такой низкий рев. Такой металлический скрежет. Офицеры на палубе военного состава тоже завертели головами. Ближний холм вздрогнул.

— По-моему, мы уже достаточно близко подъехали, — сказал Деро. По склону холма запрыгали камешки. Занавес плюща над входом в пещеру затрепетал. От рева закачалось небо. Из пещеры, двигаясь по рельсам, выползло нечто.

Ангел. Совершенно ни на что не похожее существо.

Все завизжали и запищали от ужаса.

Подземное существо в железных шипах и колючках. Оно изрыгало пар, плевалось огнем. Серый дым валил из зубчатого спинного хребта паровозных труб. Сколько в нем было частей? Кто мог пересчитать? Оно выползало на свет сегмент за сегментом. Точно конвой из рогатых башен.

Сколько этой твари было лет? Птицы с громкими криками разлетались от нее прочь. Дэйби прижалась к Шэму. Ангел надвигался неумолимо, не прекращая свой страшный звук. Впереди у него был длинный, острый, зазубренный клинок. Он шел, урча утробно, как далекий гром.

Он глотал ярды. Его скорость устрашала. Его орудия светились. Люди смотрели на него, как на ожившее божество.

— Добро пожаловать, — выдохнул Шэм, — на передний край Рая.

— Вот что, — прошептала Кальдера, — не дает людям подойти к краю света.

— Но, — добавил Деро, — он не привык иметь дело с двумя поездами за раз.

Ангел полз по единственной колее сразу за составом из Манихики. Все трое — кротобой, военный поезд и ангел — оказались нанизанными, точно бусины на нитку, на эту последнюю колею. Все, что им оставалось, это ехать вперед.

— Да прибавьте же шагу! — Это была капитан Напхи. Поверх «Пиншона» и громадного военного состава она вглядывалась в стража конца света. Но кричала она своей команде. Те поняли и повиновались. И сумели выжать из машины «Мидаса» еще скорости.

Ангел был уже невозможно близок. Он настигал поезд Рифа. Шэм видел, как он пожирает его взглядом. Ближе. Еще ближе. Догнал.

Нет, все-таки что ни говори о манихийских офицерах, а ребята они смелые и упрямые. Они отстреливались всем, чем могли. Осыпали врага пулями, снарядами, лупили бомбами. Но он точно не замечал их. Полз сквозь бушующие вокруг взрывы к своей цели. Пока не достиг последнего вагона.

Тут ангельское узкое рыло треснуло вдоль и распахнулось, открывая взгляду горнило огненной утробы, полной божественных шестеренок и лязгающих поршней. Рыло укусило последний вагон другого поезда. Полыхнуло огнем.

Устрашающий треск, вспышка пламени, ураган железных обломков. И все, военного поезда не стало.

Он исчез, как не было. Причем так быстро, что просто не верилось. Кротобои возопили, увидев, какая судьба постигла их врагов. И сам поезд, и всех, кто был у него на борту, сожрали или спалили огнем, остальные погибли под колесами. В считаные секунды от гордости манихикийского флота не осталось ничего, кроме пыли и груды обломков.

На «Мидас» снова опустилось молчание. Шэм дрожал. Ангел глядел на них поверх обломков.

— Он остановил их! — крикнул кто-то.

— Их-то он остановил, да, — сказал Шэм. — Только нам рано радоваться. Потому что теперь между ним и нами ничего нет. А он продолжает приближаться.

Глава 76

У ангелов тысячи разных дел. Для каждого — свое обличье. Инженеры в мастерских самого господа бога для каждой задачи стараются особо. Не каждый человек может похвастаться тем, что его изготовили по таким же индивидуальным и досконально проработанным чертежам.

В философии ангелов, как однажды заметил кто-то, дважды два равняется тринадцати. Это не клевета на них. Ангелы не безумны, напротив, столь разумных существ, как они, еще поискать. Им присуща, как это называют теологи, абсолютная чистота устремления. Свою задачу защищать Рай от пришельцев они выполняют неумолимо и неуклонно, как сама судьба.

Неудивительно, что человеку, в чьих мозгах вечно роятся самые разнообразные задачи и цели, этому Homo vorago aperientis столь кристальная ясность и точность намерений представляется бессмысленной. Точнее, еще менее понятной, нежели бред и метания тех, кого мы называем сумасшедшими.

Ангелы, безупречно и безжалостно разумные, не могут представляться бедному человеческому существу ничем иным, кроме как беспощадными и безжалостными убийцами.

Глава 77

Шэм сглотнул. К поезду со стороны стоящей на задней площадке капитана приближалось пламенеющее, скрежещущее нечто — ангел.

У него были колеса разных диаметров, с неодинаковым расстоянием между ними и разнокалиберными поршнями. Он был вооружен. Окон у него не было, да они ему были и не нужны. Некому и незачем было выглядывать наружу или заглядывать внутрь этой мстительной рельсопутной колесницы праведного гнева. Проходя, он испепелял своим пламенным дыханием придорожные кусты.

Даже атеисты на «Мидасе» молились. Шэм сглотнул. «Ладно, — подумал он. — Не останавливайся, — подумал он еще. — Думай».

Впереди несся им навстречу горизонт, край света. Сзади с такой же скоростью приближался ангел. Он шел быстрее, чем «Мидас». Математика была очевидна: ситуация безвыходная. Он нагонит их раньше, чем они успеют найти хоть какое-нибудь укрытие.

Несмотря на приближение ангела, капитан не двигалась и даже, казалось, смотрела не на него, а как будто сквозь него. Шэм взглянул на экран приемного устройства, которое он по-прежнему сжимал в руках. И увидел сияющую на нем точку. Он совсем забыл про Насмешника Джека.

— Все пропало, — выкрикнул чей-то голос.

— Мы обречены, — подхватил другой.

Шэм почувствовал, как напряглась Дэйби, когда он стал возиться с машинкой. Вспомнил, как мышь ныряла с высоты к капитану всякий раз, когда та начинала перебирать кнопки, и прищурился. «Теперь я — его философия», — сказала тогда Напхи о большом кроте.

— Сирокко, — крикнул Шэм. Помахал механизмом. Дэйби повторила его траекторию в воздухе. — Ты можешь усилить сигнал?

Она ответила ему недоуменным взглядом.

— Может быть. Понадобится больше энергии.

— Так подсоедини его к чему-нибудь. — Поозиравшись, он ткнул пальцем в интерком «Мидаса». — Он питается от локомотива. Давай, ты что, не сальважир, что ли? Это же твоя работа.

Она вытянула из карманов своего пояса нужные инструменты, перекусила провода громкоговорителя, заголила их. Что-то отсоединила, что-то, наоборот, присоединила. Помешкала, прежде чем запустить свои орудия в потроха мчащегося «Мидаса». Раздался страшный треск, все механизмы «Мидаса» разом отключились на секунду и тут же включились вновь.

— Ой, моя голова! — вскрикнула Сирокко. Все почувствовали то же. Команда застонала, когда в воздухе вокруг них, в самой материи поезда что-то поднялось, затрепетало, заныло. Даже капитан вздрогнула. Шэм моргнул, схватил Сирокко за руку, вырвал у нее приемник. Он был соединен теперь с внутренностями поезда.

Дэйби вопила, как оглашенная. Она била крыльями о стенки локомотива, царапала его, пытаясь прорваться к машине. Шэм не отрывал глаз от экрана. Тот весь залился светом и блеял, как овца, а сияющая точка на нем — Насмешник Джек — двигалась теперь с такой быстротой, какой он никогда не замечал раньше.

— Ох, молотки и клещи, — прошептал Вуринам. — Да что ты такое сделала?

— Усилила сигнал, — сказала Сирокко.

— Какой в этом смысл? — завопил Мбенда. — Ты что, ускорила крота?

— Мне страшно неприятно мешать вашему техническому торжеству, — сказал Фремло, — однако взгляните. — Доктор подчеркнуто смотрел только назад, навстречу приближавшемуся ревущему ангелу. Все оглянулись.

— Насмешник Джек, — произнесла капитан мечтательно. — Насмешник Джек стал теперь вашей философией, и вы принадлежите ему. Придется нам встретиться с ним лицом к лицу. — Похоже, что присутствие ангела нисколько не тревожило капитана, по крайней мере, она этого никак не показывала. Она улыбнулась. Прошла на мостик. Команда внимательно следила за ней.

— Она права, — сказал Шэм.

— Что? — зашипел Вуринам. — Да она спятила! Ты хотя бы видел, что за нами гонится? — Он махнул рукой на устрашающий механизм. — Это что угодно, только не чертов крот!

— Она права, — настойчиво повторил Шэм. — Мы — кротобои. И наше дело — охотиться на крота.

Глава 78

Ни одной колеи по бокам — спускать дрезины некуда. Стреляющая разрывными гарпунами пушка бесполезно смотрела вперед. Команда, напротив, собралась на корме «Мидаса». Бенайтли пошел дальше: он перепрыгнул на «Пиншон», все еще грохотавший за ними, и добрался до его противоположного конца. Там он стоял, тонкий силуэт на фоне огненного ангела, приближавшегося к ним сзади. Он уже распахнул пасть. Заревел.

Свет стремительно убывал. Вдруг за стуком колес послышался другой, более глухой и низкий звук, словно стонала сама земля.

— Что это? — сказала Кальдера. На равнине позади их преследователя почва сначала затряслась. Потом вспучилась. Шэм только ахнул, глядя на быстро растущий холм. От него что-то помчалось прямо к ним, оставляя за собой глубокою борозду.

— Каменноликие, — прошептал Шэм. Сирокко выхватила у него из рук опутанный проводами передатчик и выжала из него последние капли мощности. Под землей взревел Насмешник Джек, его рев был слышен, несмотря на разделявшие их мили.

«Мидас» влетел в щель между скалами, в которую секунды спустя последовал за ним ангел.

Вся команда смотрела на Бенайтли. А он, этот гигант, даже напружив все свои мускулы, казался крошечным на фоне догонявшего их жуткого видения. Вот он поднял гарпун. Гарпун против ангела. Смехотворно. Но Бенайтли завел руку с гарпуном назад, прицелился, и почему-то совсем не выглядел смешным. Ангел приближался.

— Что ты делаешь? — закричала капитан. — Насмешник Джек еще не прибыл.

Бенайтли не сказал ни слова. За него ответил весь мир.

Он вздрогнул. Затряслись скалы. Позади них, у входа в ущелье, земля поднялась волной. Застыла. Огромная, как цунами. Грязь пластами осыпалась с чего-то огромного и желтого, и это что-то сотрясло рельсы и скалы, обрушив с них настоящий камнепад. Впечатление было такое, словно только что, прямо перед их глазами, земля изрыгнула из своего нутра новую, громадную, покрытую мехом гору. С зубами. Это и была невозможная тальпа цвета слоновой кости, титаническая мульдиварпа.

Кровь отхлынула от живота Шэма. Он качнулся. Абаката Напхи радостно взвыла.

Белесый мохнатый монстр бесполезно попялил слепые красные глазки сквозь поднятую им пыль. И взревел.

А потом рухнул назад, в темную бездну. Позади непреклонного ангела единственная оставшаяся от рельсоморья колея вздрогнула и как бы нехотя начала рассыпаться на куски, обваливаясь в рытвину, которую прокладывал крот, спеша на призыв передающего устройства.

Шэм смахнул слезы восторга. Его товарищи стояли, разинув рты, пораженные и ангелом, и огромным животным. Времени на размышления не было. Грохот колес «Мидаса» сменил свой тембр, когда поезд вырвался из каменной горловины на свободу. Ангел приближался. Шэм оглянулся посмотреть, что у них впереди, и снова ахнул.

Впереди был мост. Бесконечно длинный. Мост в темноту, выпирающий из конца света.

Они были на самом краю рельсоморья. Мчались к последнему утесу. Мир вокруг замер. Единственная оставшаяся колея уводила их в никуда, в пустоту позади мира.

Они неслись так быстро, что остановиться не было никакой возможности, да и ангел нагонял. Гремя в механическом триумфе.

— Теперь, — сказал ему Бенайтли, — ты близко.

Металлическая пасть ангела распялилась. Бенайтли запел охотничий гимн. Шэм протянул руку.

Сирокко оборвала с передатчика провода, доставлявшие ему усиленное питание. Вложила его в руку Шэму и встала между ним и капитаном.

— Нет! — закричала Напхи, но женщина-сальважир оттеснила ее назад своей массой, а Шэм, разбежавшись и быстро прошептав на бегу молитву, швырнул механизм на «Пиншон». К Бенайтли.

Механизм взмыл вверх. «Высоко! Слишком высоко! Ой, что я наделал?»

Но Бенайтли подпрыгнул. И кончиками пальцев вырвал кувыркающийся заряженный механизм из воздуха. Когда его пятки снова коснулись крыши вагона, передатчик уже был привязан к гарпуну. Когда он прицелился, подняв для броска руку, и Напхи снова вскрикнула, а ангел разинул пасть, в глубине которой скрежетали пламенеющие раскаленные шестеренки, и огласил окрестность торжествующим ревом и обжигающим выдохом, Бенайтли совершил свой бросок.

Копье пронзило воздух. Ускорение ему было придано громадное. Бенайтли целил не в самого ангела, а в то место, где ему предстояло оказаться. Копье влетело прямо в гигантскую пасть, которая тут же захлопнулась.

Опережая ветер, грохоча колесами, «Мидас» взлетел по вдруг пошедшим куда-то вверх рельсам и вынесся на мост, оставив позади землю. Кто-то завизжал.

— Тормози! — закричал еще кто-то. По обе стороны от них зияла бездна. Шэм стремительно повернулся и стал смотреть туда, откуда упорно двигался к ним ангел.

Вдруг позади ангела что-то началось. Живое землетрясение. Край земли вздрогнул. Почва расступилась, и из нее показалось чудовище.

Бледный левиафан вставал из черных глубин. Он скрежетал зубами в порыве эпического гнева. Вот это пасть! Бездна, в которой теснились клыки-колокольни. Крот взвыл. Ухватившись за край ямы лапами — каждая была похожа на утес с крепостями когтей, — он полез наружу.

Огромный свирепый зверь в бархатной шубе прорвался.

Насмешник Джек воспарил. Как мстительная туча.

Изогнувшись и закручиваясь в воздухе штопором, он стал падать вперед, так что Шэм разглядел обломки охотничьей археологии, застрявшей у него в боках и животе. Перекушенные черенки и рукоятки, шкурная летопись неудавшихся охот, коллекция язвительных трофеев, собранная землеройным колоссом за те века, что он насмешничал, завлекал и разрушал.

Теперь гигантская мульдиварпа сама охотилась на тот усиленный сальважирским трюком сигнал, что исходил из пасти ангела. Зверь прыгнул на ангела. Оскалились костяные плиты зубов. Металл завизжал под ними, когда Насмешник Джек сделал первый укус.

Ангел пальнул из всех орудий сразу. Пламя лизнуло гиганта, обожгло его желтую шкуру, тот зарычал, но добычу не выпустил. Хотя наверняка чувствовал, что горит. Он царапал когтями, рвал зубами. Команда потрясенно смотрела.

Капитан звала Насмешника Джека, — приветствие, вызов, жалоба сливались в ее бессловесном крике.

Божественный крот сорвал ангела с рельсов. Оба гиганта, кувыркаясь, как в замедленной съемке, вспахивали последние метры земли. Насмешник Джек тряс жертву, осыпая все вокруг райскими обломками и огнем.

На краю бездны ангел на мгновение замер, встав на дыбы, словно башня, его колеса вхолостую крутились в воздухе. Он точно задумался, не вернуться ли ему назад, на ровную землю. Насмешник Джек, горя и обливаясь кровью, сидел на ангеле, крошил зубами сталь и не сводил глаз с «Мидаса».

Шэм хорошо знал, что эти кровавые зенки не различают почти ничего, кроме света и тьмы. Однако в тот миг он мог клясться чем угодно, что крот смотрел прямо на них. Он сидел, грыз и толкал. Подталкивал себя и свою жертву к краю бездны, прочь из мироздания.

Ангел и крот рухнули вместе. Ангельский поезд кувыркался в воздухе, а вместе с ним в бездну летел большой южный кротурод, Talpa ferox rex, Насмешник Джек Великий, философия капитана. И Шэм до конца жизни готов был клясться здоровьем и благополучием всех, кто был ему дорог, что, падая, крот со злобной радостью глядел прямо в глаза капитана.

Ангел растворился в тенях, стал огненным дождем. Тальпа размером с остров кувыркалась за ним следом, призрачно светясь в темноте, пока мрак, который наполнял бездну, не поглотил обоих, а «Мидас» остался один над пустотой, ожидая удара, звука, который так и не последовал.

— Хорошо сожрано, — прошептал Шэм в тишине.

Вуринам подхватил. Фремло повторил. Фремло повторил за Вуринамом, а Мбенда — за Фремло. А за ними остальные, громче и громче. Даже Яшкан прочистил глотку и буркнул: «Хорошо сожрано». Клич все повторялся, разрастаясь, до тех пор, пока все, кто был на поезде, не рявкнули в один голос:

— Хорошо сожрано! Хорошо сожрано, видит бог, хорошо сожрано!

— Хорошо сожрано, старый крот!

ЧАСТЬ VIII

Тундряной червь

Lumbricus figidinculta

Воспроизведено с любезного позволения Филантропического Общества Стреггейских Кротобоев

Глава 79

Звуки, которые производила капитан, привлекли к ней всеобщее внимание. Они не походили ни на что, слышанное Шэмом ранее и хотя бы как-то связывавшееся в его воображении с человеком. Напхи не кричала и не плакала, она не ныла и не подвывала. Стоя на краю поезда, она вглядывалась в темную глубину, куда обрушилась ее философия, и повторяла некую последовательность фонем вроде тех, что, бывает, вклиниваются в разговоре между собственно словами. Как будто она вдруг заговорила отбросами языка, его мусором.

— А, — сказала она. Ее голос был спокоен. — Ф-ф-ф.

У Шэма еще кружилась голова от падения в бездну, свидетелем которого он стал. Но он все же заставил себя взглянуть на капитана.

— Азух, — продолжала она. — Мхух. Энх. — Прямая, точно палка, она механически зашагала к другому краю палубы. Шэм пошел за ней. Он следил за капитаном расширяющимися глазами. Проходя мимо Сирокко, он выхватил у той из кармана пояса острое орудие.

— Подождите! — крикнул он.

Напхи обернулось, ее лицо было сосредоточенно. Один за другим люди на «Мидасе» поднимали головы и начинали смотреть на нее. Шэм ускорил шаг. Левой рукой Напхи взялась за поручень. Вытянувшись и еще больше постройнев, она отдала своим людям салют правой рукой, той, что всегда была из плоти и крови. Потом она вынула нож, словно готовясь к рукопашной, и повернулась к бездне лицом.

— Нет! — крикнул Шэм.

Держась за перила своей замаскированной усовершенствованной рукой, капитан подтянулась и точным четким движением подбросила обе ноги вверх, подержала их параллельно перилам, точно гимнастка, и накренилась вперед, к пропасти, в которой сгинула мульдиварпа.

Но Шэм успел. Капитан еще не отпустила поручень, когда острый нож Сирокко вошел в тяжелые сочленения ее якобы искусственной руки.

У него не было времени целиться. Надо было просто вогнать лезвие в металл. Раздался электрический треск, фукнула струйка дыма, металлическую перчатку, которую так долго носила капитан, закоротило, и она намертво сомкнулась вокруг перил. Тем самым приковав Напхи к борту «Мидаса».

— Помогите! — крикнул Шэм, наклоняясь вперед. Он смотрел на капитана, а та, болтаясь над черной пустотой, словно тряпичная кукла, смотрела на него снизу вверх.

— Ну, вот, — сказала она на удивление тихим, мягким голосом. Ее ноги скребли и пинали бок поезда. В свободной руке у нее был кинжал, она тыкала им в автоматическую перчатку на левой руке, пытаясь вскрыть ее, освободиться от ее хватки и последовать за своей философией в бездну.

— Помогите же! — снова крикнул Шэм, пытаясь ухватить капитана за свободную руку и, в то же время, избежать ее ножа. Подбежали Сирокко, Мбенда и Бенайтли, который поставленным ударом гарпунера сразу выбил у нее нож. Крутясь, тот упал в бездну. Капитана схватили. Совместными усилиями втащили обратно на палубу.

— Ну, вот, — продолжала она тихо. — Теперь мне есть что ловить. — Она почти не сопротивлялась.

— Держите ее! — крикнул Мбенда. Все вцепились в капитана, пока Сирокко кусачками и отверткой освобождала ее левую руку от окаменевшего металлического панциря. После этого команда связала руки Напхи у нее за спиной.

— Ну, вот, — сказала та снова и встряхнула головой. Забормотала. Так, шепча что-то себе под нос, она склонила голову и обмякла. Она не плакала и не вырывалась.

— Проклятый ангел! — теперь настала очередь Сирокко. Она стояла на палубе «Пиншона», руки в боки, и смотрела вниз, как еще совсем недавно Напхи. Потом она топнула ногой и погрозила кулаком. — Его нет! Он свалился! Вот где катастрофа!

Неужели? Шэм слишком устал, чтобы вникать или спорить. Он смотрел на Шроаков. Деро, затаив дыхание, заглядывал в бездну. У Кальдеры был такой вид, точно она вот-вот взорвется. Ее глаза были расширены, она часто дышала, ее трясло от возбуждения.

Мост был из кирпича и металлических балок. Его фермы, изгибаясь, упирались в вертикальную стенку провала, подошвой стоя на боковине рельсоморья, среди чудом держащейся гальки, слежавшихся слоев земли и утиля. Сам мост и рельсы на нем уходили в темную даль. Казались бесконечными.

— Но он же не может стоять вот так, — сказал Шэм.

— Все дело в материале, — ответила Кальдера. Ее голос дрогнул. — Мы такого не знаем.

— Райский, что ли? — спросил Вуринам.

Кальдера вздрогнула.

— А как по-твоему? — сказала она.

«Куда-то мы приехали, — подумал Шэм. — Стоим на мосту, ведущем в никуда. Ангел-охранник напал на нас! Мы на верном пути».

В Рай. По единственной колее.

— Так… — подал голос Фремло. Дэйби слетала в темноту, но тут же вернулась, как будто даже у крылатых созданий от высоты может закружиться голова. — Мы, значит, на месте… — продолжал Фремло. — Теперь что?

Путь, по которому они пришли сюда, был завален обломками там, где крот курочил ангела. Чтобы расчистить его, понадобилось бы немало времени.

— Что теперь? — крикнул Деро. — Пха! Ехать дальше, конечно!

В последовавшей за этим тишине не слышно было биения крыльев.

Никогда еще не было такого путешествия, как это. Огни «Мидаса» были ничто: они лишь серебрили несколько ярдов рельсов перед собой, а по обе стороны от них зияла чернота. Здесь отсутствовали съезды на соседние колеи, не приходилось поминутно переводить стрелки. Одна колея, уходящая в ночь. Шэм не знал названия для ритма колес, стучащих над пустотой, по кирпичным аркам, каждая длиной в милю, над опорами, стоящими на дне самой вселенной.

Сумрак, наконец, стал рассеиваться. Небо сделалось нежным и чистым, как всегда по утрам, но над этой ясностью неизбежно клубилось верхнее небо. По левому и по правому борту у них по-прежнему была пустота. Впереди и сзади только мост. Под, как и над ним, насколько хватало глаз, расстилалось облако. И их поезд, как одинокая бусина на нитке одинокого пути среди пустого неба.

«Теперь-то мы увидим, — думал Шэм. Кроты, утиль, даже само рельсоморье — все осталось позади. — Теперь мы все увидим». — Он уже все решил.

На той стороне была жизнь. Меж рельсами они видели норки. Ящерицы. А раз есть ящерицы, то есть и жуки — должны же они чем-то питаться. Кое-какая поросль зеленела меж деревянными шпалами. Крошечная экосистема вдоль путей на дороге к Раю.

Капитан молчала, глядя на Сирокко, которая, ловко пользуясь всякими подручными штуками, починила ее левую руку. Команда приковала ее к перилам тяжелыми цепями — ради безопасности самой Напхи.

— Что, если она продолжается вечно? — спрашивал себя Шэм. — Эта колея.

— Если она продолжается вечно, — отвечала ему Кальдера, — значит, впереди у нас долгий путь.

Ранним утром второго дня они увидели что-то, преградившее им путь. Что-то громоздкое. Они глазели, приближаясь, на его фасетчатые глаза, шипастые конечности, обгрызенное тело, когда голос Мбенды в панике затрещал в интерком:

— Это тоже ангел! Он смотрит на нас! Приближается! Полный назад!

Хаос! Все забегали, заметались, помчались по своим местам, готовясь развернуть локомотив.

— Подождите! — крикнул кто-то. Потрясенные, они поняли, что слышат голос капитана Напхи. — Подождите. — Она говорила так уверенно и властно, что ее голос разносился на весь состав даже без усиления. — Посмотрите на него, — продолжала она. — Он не приближается. Посмотрите внимательно.

Из суставов ангела, из щелей пластинчатого панциря глядела трава. На самих пластинах были видны кальцинированные наросты. Засохшие следы чего-то бежавшего изнутри. На ангеле и внутри него росли мох и лишай. Он был покрыт ими, точно мехом. Кое-где над ним даже торчали кусты и качались ветки деревьев.

— Он мертвый, — сказал Деро.

Да. Ангел был мертв.

Небесный труп оказался огромным. Требовался двух-, а то и трехпалубный состав, чтобы сдвинуть такой с места. Даже давно остывший, он приводил людей в трепет. От него веяло древностью. Надо сказать, что он был напоказ, нарочито старомоден. Древние машинные части, украшенные надписями и знаками вроде пиктограмм — тех изображений, что находят на стенах пещер.

«Мидас» подъехал к ангелу и остановился. Команда долго рассматривала его.

Наконец Шэм протянул к нему дрожащий палец.

— Осторожно, Шэм, — шепнул Вуринам. Шэм помешкал. Приготовился к физическому контакту с посланцем иного мира, погруженным в бесконечный сон. Но, не успел он его коснуться, как над его головой просвистела стрела, тупо стукнула в бок ангела и рикошетом отлетела в сторону.

— Вы что, чокнулись? — завопил он, оборачиваясь. Кальдера стояла, еще не опустив руку после броска. Команда смотрела на нее во все глаза.

— А что? — вызывающе переспросила она. Не успел Шэм слова молвить, как свой снаряд послал Деро. Шэм взвизгнул, предмет лязгнул о металлический бок и кувыркнулся с моста прочь, в безграничный воздух.

— Перестаньте швыряться в мертвого ангела! — крикнул Шэм.

— Что? — завопила Кальдера. Она смотрела на древний механизм со странным выражением. — Это еще почему?

Глава 80

— Как это вы здесь сходите? — сказал Шэм.

— Что именно тебе непонятно? — ответила Сирокко. И улыбнулась ему, по-доброму.

— Вы же зашли в такую даль, — продолжал Шэм. — Вы зашли так далеко, и вы… вы спасли меня! Нам осталось идти совсем немного. Последний кусочек.

Шэм стоял на переднем вагоне «Мидаса» и кричал во все горло. Сирокко возвышалась над ним на мертвом ангеле. Два поезда прижались друг к другу, точно в неравном поцелуе. Сирокко вскочила на ангела, пользуясь его выступами и изгибами, взобралась на самый его верх и оттуда во всеуслышание объявила, что забирает этого ангела себе, как утиль, и все это под недоумевающими взглядами команды. Не теряя времени, она принялась просовывать какие-то инструменты в щели ангельского панциря, поддевать его изнутри, взламывать.

Однако обойти ангела было никак нельзя. Рельсы были одни. Перебросить дрезину через кряж его тела тоже не представлялось возможным.

— Что ж, пойдем пешком, — сказал Деро. И, пока остальная команда, сбитая с толку всем случившимся, больная благоговением, если так можно выразиться, стояла и смотрела, Младшие Шроаки вскинули на плечи рюкзаки с водой и припасами, пристегнули пояса со всякими инструментами и, точно два молодых козлика, заскакали по ангелу, как по горе. Кальдера часто оглядывалась, наконец, на вершине иссеченной непогодой ангельской спины она остановилась и стала открыто смотреть на Шэма, который смотрел на нее.

— Подождите! — закричал он. — Куда вы, черт побери?

— Брось, Шэм, — крикнула в ответ Кальдера. Дернула плечом. — Ты и сам знаешь. Мы зашли дальше их, но мы все еще не там.

— Где — там?

— Узнаю, когда увижу. Вопрос в том, что будешь делать ты? — и она продолжила идти, пробираясь между зарослями усиков, перешагивая через камни ржавчины, вековые отложения копоти.

— Да остановитесь вы, чертовы Шроаки, или нет! — заорал Шэм. Кальдера помешкала. — Дайте нам пять минут и прекратите мелодраму. Мы все пойдем!

Но нет.

— Моя остановка здесь. С чего это вы решили, будто мне надо на край света? — сказала Сирокко. Она уже просверлила отверстие в панцире ангела и теперь просовывала руку в его остывшие внутренности.

— Край света мы уже давно прошли, — ответил ей Шэм. — К тому же я думал, ну, в общем, я считал, что вы здесь из-за меня…

— А вот и нет, — сказала она. — То, ради чего я здесь, вот оно, у меня под ногами. — Она похлопала по боку машино-трупа. Ее очки были с лампочками внутри, их сероватый свет освещал ее улыбку.

— Утиль? — спросил Шэм. — Так вы пришли сюда ради утиля?

— Шэм ты мой милый ап Суурап, — сказала Сирокко. — Ты такой приятный парень, Шэм, и друзья у тебя славные, но я здесь не ради вас, и даже не ради утиля. По крайней мере, не ради старого утиля. Такого везде полно. Я здесь ради ангельского утиля!

— Но откуда вы знали, что мы…

— Их встретим? Все знают, что ангелы там, где дорога в Рай. Что мы их побьем? Не знала. Но надеялась. Можешь считать это проявлением моего доверия к тебе.

— Шэм, — позвала Кальдера.

— Одну минуту! — крикнул он в ответ.

— Я поняла, что вы их встретите, едва услышала, куда вы собираетесь, — продолжала Сирокко, — и я ждала. Но я глазам своим не поверила, когда тот старый кротяра сволок первого ангела вниз. Просто… не поверила… глазам. Но вот, всего несколько миль, и мы встретили еще одного. Да вы хоть понимаете, что это? Это вам не ньютиль. и не археоутиль. И даже не высотный утиль. Это совсем другое. Это отбросы Рая. Назовем его деоутилъ! И он мой. — Ее радость было страшно видеть.

— Нам нужна ваша помощь, — сказал Шэм.

— Нет, не нужна. А если и нужна, то вы ее, к сожалению, не получите. Желаю вам всего наилучшего, причем от всей души. Но я свое уже получила. Так что удачи вам!

Из одного кармана она вытащила микрофон. Он был маленький, но достаточно мощный для того, чтобы ее смогла услышать вся команда.

— Прошу внимания, — заговорила она. — Дальше все равно дороги нет. А я хочу предложить вам сделку. Я знаю, что делаю: у вас есть транспорт. Мы можем договориться. Я знаю, где надо продавать. Это моя охота, как большая мульдиварпа была вашей. Те же условия и те же доли, как если бы это был крот. Вы ведь думаете, что люди хорошо платят за куски кротовьего мяса? Просто вы никогда не имели дела с утилем, вот что. А это не просто утиль. Это состояние для каждого из нас.

— Отлично, — перебил ее Шэм. — Только я иду со Шроаками. Так что мою долю можете забрать себе. — Он повысил голос. — Кто с нами?

Наступило глухое молчание. «Что же это говорит обо мне, — подумал Шэм, — если я искренне удивлен, не видя поднятых рук? Не слыша ни слова ответа?»

— Шэм, — произнес Мбенда. — Мы же не исследователи. Мы просто охотники, которые помогают друзьям. Мы пришли сюда ради тебя. Верно? — Кое-кто из товарищей Шэма уже с жадностью разглядывал мертвого ангела. Другие робко посматривали на Шэма и на Шроаков, иные отводили взгляд. — Так что давай будем честными. Ты ведь даже не знаешь, куда идешь, — сказал Мбенда. Он поднял обе руки, и его кожаное пальто скрипнуло. — И есть ли там что-нибудь вообще, на той стороне.

— Это же мост, — сказал Шэм. — А у моста всегда есть другой конец, на котором что-нибудь да найдется.

— Вовсе не обязательно, — сказал Мбенда.

— Бенайтли! — крикнул Шэм.

Но гарпунер прокашлялся и густым басом истинного северянина робко прогудел:

— Брось, Шэм. Зачем тебе это? Да и вам, ребята, тоже.

Кальдера ответила ему грубым звуком.

— Хоб? — не сдавался Шэм. — Фремло? — Те отводили глаза. Невероятно.

— Пешком? — сказал Фремло. — Через бездну? За тем, не знаю за чем? Шэм, я тебя умоляю…

— Кто-нибудь! — выкрикнул Шэм.

— Мы пришли сюда за тобой, — сказал Вуринам. — За тобой и за твоими Шроаками. Дошли аж до ангелов. Нам больше ничего не нужно. Теперь ты возвращайся с нами.

— Передайте Труузу и Воаму мою любовь и скажите, что я пошел до конца, — сказал Шэм, не глядя на Вуринама.

— Я пойду.

Это сказала капитан Напхи. Все вытаращили на нее глаза.

Даже Шроаки обернулись. Напхи погремела цепью и молча с высокомерием глядела на всех, пока кто-то не подбежал и не освободил ее.

— Свою философию я упустила, — сказала она. Взглянула на Кальдеру, на Деро, и, наконец, на Шэма ап Суурапа. — Так лучше уж пойти охотиться на чужую, чем не иметь вообще никакой.

Глава 81

Странно было идти по шпалам, тем более по таким, как эти. Шроаки, капитан и Шэм шагали в затылок друг другу. По обе стороны от них обрывался в пустоту невероятно узкий мост. Сзади доносились грохот и треск — это команда разбирала ангела под пристальным руководством Сирокко. Им вслед кричали «до свидания», но ни Шэм, ни Шроаки, ни капитан даже не обернулись.

Шэм часами смотрел вперед, фокусируя взгляд на чем угодно, лишь бы не заглядывать в зиявший с двух сторон провал. Он думал о своих товарищах, которые рвали сейчас внутренности из ангела, точно зубы изо рта, перекладывая их сначала на тележку, потом сгружая на пол разделочной камеры в поезде, а оттуда разнося по контейнерам и трюмам «Мидаса» это непривычное для него мясо. Керамику, стекло и старые металлические механизмы.

День погас, а они все шли, до тех пор, пока даже с фонарями продвигаться дальше не сделалось опасно. Тогда они поели все вместе. Шроаки переговаривались между собой, иногда обращались к Шэму. Напхи молчала. Ложась спать, они привязали себя к рельсам. Чтобы случайно не свалиться во сне.

Они проснулись, когда солнце еще толком не встало, и сразу услышали грохот истребителей где-то наверху.

— Наверное, мы услышим, когда они поедут, — сказала Кальдера после скудного, торопливого завтрака. — Я про поезд. Наверное, рельсы начнут дрожать.

— Может, они так будут трястись, что мы свалимся, — сказал Деро. И присвистнул, изображая падение.

— Ничего мы не почувствуем, — сказал Шэм. Они шли уже давно. — А что, если пойдет дождь?

— Тогда нам придется, черт возьми, соблюдать осторожность, — ответил Деро.

Они продолжали идти весь тот долгий день. Теперь Шэм смотрел в основном вниз, чтобы сходящиеся впереди рельсы не загипнотизировали его, а от ближайшего окружения не закружилась голова. То есть он не видел ни пустых небес, ни бесптичья, ничего вообще, пока не услышал Кальдеру; тогда он остановился и посмотрел вперед.

Они приближались к утесу. Он мрачно темнел позади вытянутой вдоль горизонта дымки. Рельсы и сам мост постепенно истончались вдали, истаивая до полной невидимости, но за ними вертикально вставала земля. Это был другой край.

Шэм сглотнул. Каменноликие знают, сколько до него еще миль. Они продолжали путь. И, сколько ни поднимал Шэм взгляд, дальний берег казался все таким же далеким. Как вдруг, с наступлением вечера, Шэм обнаружил, что может разглядеть его текстуру. И место, где входят в берег опоры моста.

В полной темноте, уже за полночь, истощение сил все же вынудило их сделать привал. Но большую часть ночи они шли, а когда утром взошло солнце и разбудило Шэма, тот поднял голову и, наконец, увидел, куда они направляются. И ахнул.

Всего в миле от них мост касался суши.

Глава 82

Медленно, держа наготове оружие, с широко раскрытыми глазами, они приближались к другой скале, к иному берегу. Рай имел конкретную геологическую структуру.

Он оказался покрыт щебнистыми неровными холмами; крутые склоны, подъемы и скалистые выступы тянулись от горизонта до самого того места, где начинался резкий спуск. Переступая со шпалы на шпалу, они прошли под каменной аркой, миновали люки и какие-то непонятные придорожные коробочки, шагнули на землю. В Раю были механизмы.

Они шли молча, запыленные после длинного перехода. Колея вела через серое ущелье. Дэйби неотлучно кружила над их головами. Горные пики взмывали высоко в небо.

— Что это за звук? — сказал Шэм. Первый за пределами знакомого им мира. Повторяющийся ритм — тихое, бесконечное убаюкивающее постукивание — исходил откуда-то спереди.

— Смотрите! — сказал Деро.

Башня. Над выступом из камня, похожим на челюсть. Башня была древняя, без окон, руина непонятного назначения. Путники застыли, точно ждали, что башня сама приблизится к ним. Этого не произошло. Тогда они продолжили путь, и земля под их ногами понемногу пошла под уклон. Вдруг пути сделали поворот, и рельсы вбежали — Шэм даже задохнулся от неожиданности — в продутый ветрами, заполненный облаками, пустой молчаливый город.

Приземистые сараи, постройки из бетонных блоков — город был рассечен надвое железнодорожной веткой. Разрушен временем. Руины домов были пусты, в них обитал лишь ветер. В небе не было птиц. Шэм услышал, как загремел потерявший опору камешек. Дэйби вспорхнула проверить, в чем дело, но пустота здешнего неба, похоже, пугала ее, и она тут же вернулась на руку Шэма.

Путники шли по рельсам, проложенным в глубокой колее, над ними маячили остатки какой-то крыши. Ни растений, ни птиц, ни животных видно не было. Бледные облака верхнего неба двигались, как неживые. Колея вела их через нагромождения мертвого бетона, мимо груд окаменелого мусора, сквозь дюны бумажных обрывков. Над их головами висело нечто похожее на виноградную лозу, но оказавшееся проводами, провисшими от времени и скопившейся на них грязи.

— И где то сокровище, о котором все твердят? — спросил Деро. Никто не обратил на него внимания.

Их шаги звучали медленно и робко. Но они продолжали идти. Где-то глубоко в сознании Шэма, пока он глядел на занесенные пылью и грязью руины, под которыми кое-где еще угадывалась городская планировка, созрела мысль.

Рай — этот мир за рельсоморьем — был пуст и давным-давно мертв. Все вдруг стало до прозрачности ясно и в то же время совершенно бессмысленно, и он ощутил свой мозг неким подобием этого города, скоплением ошметков и остатков смыслов, среди которых таилось нарастающее с каждой секундой возбуждение.

И вдруг, когда они шли уже бог знает как долго, Шэм увидел впереди невозможную вещь. Которая очень его удивила. И не просто удивила, а прямо-таки шокировала. Сначала он, потом Шроаки, а за ними капитан Напхи ахнули от изумления.

— Что… это… такое? — выговорил, наконец, Деро.

Рельсы кончились.

Они не повернули назад, петлей пересекая самих себя. Не затерялись среди множества других путей, не разбежались в стороны, породив множество ответвлений, каждое из которых породило свои, создавая первозданный хаос. Конец рельсам клало не естественное препятствие в виде особенности пейзажа, не последствия взрыва или иного несчастья, не устраненные до сих пор ангелом.

Рельсы просто заканчивались.

В каком-то дворе, в тени какого-то строения они приближались к стене и там обрывались. Из стены над ними торчала скоба, а на ней — два пистона, предназначенные словно для того, чтобы отталкивать подошедшие близко поезда, а железнодорожная ветка под ними

ПРОСТО

ОБРЫВАЛАСЬ.

Это было противоестественно, святотатственно. Это противоречило самой сути железной дороги — головоломки без конца. Ведь это был именно он — конец.

— Конец пути, — выговорила, наконец, Кальдера. Сами слова звучали как богохульство. — Так вот что они искали. Мама и папа. Конец пути.

Наступило долгое молчание, во время которого все обалдело созерцали свое невозможное открытие. Между тем Шэм отметил про себя, что все еще слышит тот непрерывный далекий шелестящий звук.

— Кто бы мог подумать, — сказал Деро неживым голосом, — что рельсы когда-нибудь кончаются, да?

— Может, это и не конец, — возразил Шэм. — Может, это просто начало рельсоморья.

Там, где заканчивалась колея и обрывались рельсы — обрывались рельсы! — в город уходила лестница с полуобрушенными бетонными ступеньками. Деро стал карабкаться по ней, а Дэйби кружила у него над головой. Кальдера, по-прежнему не спуская глаз с обрыва путей, шагнула к дыре, которая когда-то была дверью в том, что когда-то было стеной того, что когда-то было зданием. Вдруг ее шаги ускорились.

— Куда ты? — крикнул Шэм. Она метнулась внутрь. Шэм выругался.

— Скорее! — завопил Деро сверху. И куда-то побежал. Из глубины здания донеслось громкое «ах!» Кальдеры.

— Деро, подожди! — крикнул Шэм. Пока он дрожал от возбуждения, капитан Напхи пошла следом за Кальдерой. — Деро, вернись! — крикнул он опять и поспешил за старшей Шроак в темноту.

Косые лучи солнечного света вперемешку с серыми порывами пыльного ветра наполняли то, что еще хранило воспоминания о своем прошлом как комнаты. На несколько футов над полом поднимались зигзагообразные обломки лестницы. Когда-то в этом замке рядом с путями было много этажей. Ничего не осталось; путешественники стояли на бетонированном дне огромного колодца, по щиколотку в осколках битых пластиковых столов и ординаторов. Останки мозаики из мятых квадратных ящиков украшали стену там, где некогда возвышался каталожный шкаф от пола до потолка. Одни ящики стояли нараспашку, бумажное содержимое вывалилось из них и давно превратилось в труху. Другие завалило обломками так, что до них было не достать, третьи безнадежно заклинило.

Кальдера взобралась по ним наверх, как по склону скалы. Она дергала за ручки. Проникала в шахты отсутствующих ящиков. Взламывала уцелевшие.

— Что ты делаешь? — спросил Шэм.

Ее голос долетел до него сквозь грохот открываемых ящиков.

— Держи, — крикнула она, передавая ему какие-то рваные бумаги. — Осторожно. Они рассыпаются.

— Выходи оттуда, — сказал Шэм. Она передала ему еще бумаги. Заскрипел металл. Она вылезла из завала ящиков, будто из пещеры, ее руки были заняты охапкой папок. Вид у нее был потерянный.

— Что, — спросила Напхи, — ты ищешь?

— Мне надо знать, — ответила после долгого молчания Кальдера. — О… обо всем. О том, что всегда рассказывали нам мама и па. — Нахмурив брови, она начала маниакально перелистывать бумаги, которые держала в руках. — О рельсоморье.

— Что знать-то? — переспросил Шэм. — Выходи оттуда.

— Это не… Я не могу… — Она встряхнула головой, словно отчаявшись найти в происходящем смысл. — Я не знаю. Зачем мы это сделали? — Бумага в ее руках раскрошилась. В пальцах осталась лишь грязь. — Мама учила нас этому старому письму. Точки… — Она стала читать: — «Нефтехранилища… — Она перебирала грязные листы, один за другим. — „Персонал. Цены на билеты. Кредит“». Я все могу прочесть, но смысла не понимаю!

— Ты все уже поняла, — тихо ответил Шэм.

— Я приехала сюда, чтобы понять!

— Здесь нет ничего непонятного, — повторил Шэм. Кальдера вытаращила на него глаза. — Ты давно это знаешь. Отсюда все началось. Ты же видела, куда лежал лицом тот мертвый ангел. — Он говорил медленно. — Ты сама мне все однажды рассказала. О том, что такое божественная катавасия. Теперь мы в том самом городе, где она случилась. В городе победителей. — Он медленно поднял руку. — Только их самих тут нет. Здесь нечего искать. И ты не за тем сюда приехала, Кальдера.

Кальдера шмыгнула носом.

— Вот как? — сказала она. — Тогда зачем же?

— Ты здесь потому, что твои родители никогда не спешили делать то, что им говорили. Они не желали держаться подальше. Они хотели узнать, что на краю света. И вот ты узнала это за них. Знаешь. Узнаёшь сейчас. — Шэм выдержал ее взгляд.

— Эй. — Это был Деро. Его силуэт вырисовывался на фоне распахнутой двери. За ним оживленно вилась Дэйби.

— Вы, Шроаки, — сказал Шэм. — Вечно вас где-то носит…

— Вам надо на это взглянуть, — ответил Деро. Голос у него был монотонный, как во сне. — Тут есть кое-что, чего вы не знаете.

За зданием и рельсами шли дворы, много бетонированных дворов, наполненных бессмысленными обломками и обрубками, а за ними земля вдруг обрывалась, внезапно заканчивалась. Но не бездной, как в прошлый раз.

Они стояли на неровной прибрежной дороге, точнее, на возвышении вроде тех, что строили вдоль берегов в рельсоморье. Только этот берег возвышался не над бесконечностью рельсов, как, без сомнения, полагается всякому порядочному берегу, а над милями и милями головокружительного, бескрайнего водного пространства.

Глава 83

У Шэма кружилась голова. Вода пенилась. Она качалась и ударяла в бетонную стену. Сердце Шэма забилось быстрее. Что же это такое? И что лежит за этим? Полуразрушенный мол выступал над волнами, совсем как обычные причалы выступают над рельсами. Не веря такому чуду, Шэм осторожно прошел по нему до самого конца.

Сколько же здесь воды. Она поднималась и снова опадала волнами. Она не походила ни на что, виденное им раньше.

А еще над водой закончилась странная мертвенность воздуха. Чайки! Они с криками кружили над волнами. С любопытством поглядывали на Дэйби, которая, ошалев от восторга, выписывала в воздухе акробатические кульбиты. Отсюда и шел тот странный непрерывный звук. Вода с шипением и шорохом накатывала на берег и снова уходила, ворочая гальку.

— Как высоко стоит здесь вода, — раздался вдруг шепот Напхи. Она оглянулась туда, откуда они пришли. — По идее, она должна залить ту пропасть. И рельсоморье тоже. По крайней мере, наполовину.

— Ты говорила мне, что они взнуздали весь мир, — обратился Шэм к Кальдере. — Может, они сделали что-нибудь и с камнем, прежде чем налить сюда воду, чтобы она не вытекла обратно. Не просачивалась по бокам.

— Ага, — сказала Кальдера. — Только они не наливали сюда эту воду: они ее здесь оставили. — Она тоже смотрела на воду, но не во все глаза, как остальные, а только вполглаза, деля свое внимание между ней и старыми бумагами, которые продолжала просматривать. — Остальное они осушили. Чтобы было больше земли, где можно прокладывать рельсы.

— Мир? — переспросил Шэм.

— Был раньше под водой.

Они еще долго стояли молча. Шэм был так впечатлен, что даже забыл о том, что ему холодно. Солнце медленно прокладывало свой путь по небу, освещая его верхние слои. В них как раз не было никаких тварей. Только чайки кружили над головами.

Время от времени птицы бросались вниз и как бы зачерпывали клювом воду. «Там есть что-то съестное», — подумал Шэм. Он вспомнил похожих на куски веревки рыб, обитающих в озерах и прудах рельсоморья. Заглянул как можно дальше в сторону горизонта. И подумал, что на таком просторе подобные твари могут достигать куда больших размеров.

Тут Шэм почувствовал какое-то волнение в костях. Дэйби тоже ощутила его и нервно завозилась. Послышался нарастающий ритмичный грохот.

— Истребители, — сказал Шэм.

Трое. Они выскочили из-за скалистых вершин в мрачное небо. И тут же повернули в сторону путешественников. Они изрыгали жирный черный дым, летя ниже, чем Шэм мог себе представить. Ветер, поднятый их вращающимися крыльями, подымал столбы мусора в воздух. Прогрохотав над самыми их головами и едва не забросав древними отбросами, они скрылись в каком-то невидимом гнезде для старых, усталых ангелов.

— Что это? — спросил Деро. — Любопытство?

— Вряд ли, — ответил Шэм тихо. — По-моему, они показывали кому-то путь. — И он взмахнул рукой.

Из праха и руин древнего города поднимались какие-то фигуры.

Кто они были, эти обитатели края света? Громадные, нечесаные, в лохмотьях, они выбирались, принюхиваясь, на воздух. Появление каждого предвещал столб пыли. Десять, двенадцать, пятнадцать человек. Крупные мужчины и женщины, мускулистые, жилистые, скаля зубы, выходили кто на двух конечностях, а кто и на четырех, словно мартышки, или волки, или даже жирные кошки. Они приближались, не сводя взгляда с путешественников.

— Нам пора, — сказал Деро, но путь к отступлению был отрезан. Пришельцы добрались до причала и остановились в самом его начале. Их темные одежды были так истрепаны, что топорщились на них, словно перья. Они проводили языками по губам; они смотрели не отрываясь.

— Мне показалось, — снова заговорил Деро, — или они чем-то взволнованы?

— Нет, тебе не показалось, — отвечал Шэм.

Что-то приближалось к ним из руин. Семи футов росту, с покатыми плечами, огромное. Древний могучий человек, ширины необъятной. На нем была чиненая-перечиненая темная одежда и высокая черная шляпа.

— Его костюм, — сказала Кальдера. — Очень похоже на Великого Огма.

Выродившееся воплощение древнего божества торжественно прошествовало мимо своих товарищей, приближаясь к Шэму и остальным. Под его тяжелыми шагами содрогался причал. Он восторженно облизывался.

— Что будем делать? — прошептал Деро.

— Подождем, — отвечал Шэм. Свой пистолет он держал дулом вниз. Глаза гиганта широко раскрылись. Он остановился в нескольких шагах от непрошеных гостей и стал мерить их взглядом.

И вдруг он отвесил им истовый поклон. Остальные за его спиной заржали. Судя по всему, этот звук выражал радость. Вернее, даже триумф. Гигант взревел. И заговорил на рычащем, клокочущем, захлебывающемся, узловатом языке.

— Это какая-то смесь старых рельсокреольских диалектов, — сказала Кальдера. — Очень старых.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Шэм. Ему самому удалось разобрать несколько слов. «Контролер», расслышал он. И «рельсы». И тут же вздрогнул, разобрав строку старого гимна: «О, берегись!»

— Чуть-чуть. — Кальдера напряженно прищурилась. — «Здесь»… «Наконец»… «Проценты».

Гигант запустил руку в глубины своего пальто, и Шэм с Напхи напряглись. Но он достал оттуда и протянул им всего лишь скатанные в рулон листы бумаги. Несколько секунд все сохраняли неподвижность, потом, под охраной Напхи, которая держала гиганта под прицелом своего пистолета, Шэм подошел к нему, вырвал бумаги и тут же вернулся с ними обратно. Он и Шроаки вместе склонились над страницами.

Слова и цифры, столбец за столбцом, заполняли их, шрифт был печатный, но древний, он почти ничего не говорил Шэму. Длинная преамбула, какие-то списки, примечания и отступления.

— Что это такое? — спросил он.

На последней странице стояла длинная шеренга цифр. Обведенная красным. Кальдера переглянулась сначала с братом, потом посмотрела на Шэма.

— Это счет, — сказала она. — Они говорят, что столько мы должны им заплатить.

Мысли запрыгали в голове у Шэма. Эти фигуры, бродящие в руинах там, откуда некогда отправлялись и контролировались поезда. Шляпа этого высокорослого человека.

— Это их вожак, — сказал Шэм. — Он — контролер.

Кальдера не отрывалась от бумаг.

— Да столько денег… не бывало за всю историю человечества, — прошептала она. — Чушь какая-то.

— Наверное, их предки заблудились здесь, — сказал Деро. — Не на той стороне пропасти. — Контролер зарычал непонятные слова.

— Он… — сказала Кальдера. — Он предлагает… вроде как рассчитаться?

— Помнишь, ты говорила про кредит? — сказал Шэм. — Нет, они не заблудились. Они ждали.

И он в упор посмотрел на гиганта. На контролера, который еще раз облизнул губы и обнажил острые зубы.

— Наши предки не могли пользоваться рельсами на тех условиях, которые предлагали их предки, — сказал Шэм. — У них не было таких денег. Их долг перед ними все рос. Прибавлялись проценты. Они думают, что мы поэтому здесь. Что мы готовы платить.

Он еще раз перелистал бумаги.

— Давно вы ждете? — сказал Шэм. — Когда была божественная катавасия? Железнодорожные войны? Сколько лет прошло? Веков? Эпох?

Бессловесные наблюдатели завыли. Двое затрясли обломками чемоданов. Наверное, они выросли с этим пророчеством. Как их родители, и родители их родителей, и так далее, и так далее, в нескончаемое прошлое заброшенного города. Из поколения в поколение бродили они по его опустевшим улицам, бесцельно ждали в зале у рельсов. Ждали исполнения пророчества.

Внезапно Шэм почувствовал острую ненависть к этим людям. Ему было все равно, что они тоже заблудились, стали жертвами беспощадной страсти к деньгам, голода компании, председательствующей на руинах. Голода, которому не было дела до возвышения и падения цивилизаций, до прилетов и отлетов пришельцев, до их мусора, изменившего самый лик Земли, до иссякания вод, до отравления небес и мутаций всего живого в земле, наступивших в результате тех самых действий, за которые они теперь требовали платы по своим так долго и тщательно хранимым счетам. И вот теперь они предъявляли ничего не ведающему человечеству гигантский счет за то, что оно, это самое человечество, тысячелетиями ездило по рельсам, не зная, что каждый оборот колес увеличивает сумму их долга. В надежде, что в конце времен экономика воспрянет настолько, что будет кому и чем платить.

— «Призрачные деньги в Раю», — сказал Шэм, — не потому, что они уже умерли, а потому, что еще не родились. — Он посмотрел в лицо большому человеку. — Мы, — сказал он ему, — ничего вам не должны.

Контролер смотрел на него в упор. Выражение голодного ожидания на его лице медленно уступало место чему-то иному. Сначала неуверенности. Затем горю. И, наконец, через мгновение, ярости.

Он взревел. Все обитатели Рая взревели с ним вместе. И рванулись вперед. Причал пошатнулся под их ногами.

Дэйби бросилась на гиганта впереди, но тот отмел ее в сторону, точно мошку.

— Живее! — закричал Шэм, но не успел он поднять свой пистолет, как контролер налетел на него, схватил за шею, сдавил руку и выбил из нее оружие. Сквозь буханье крови в висках Шэм услышал, как пистолет шлепнулся в воду.

В глазах у него темнело, но он отбивался руками и ногами. Он еще успел заметить, как пытались улизнуть Шроаки, как капитан Напхи дважды выпалила из своего пистолета, прежде чем точно посланный камень ударил ее в руку и разоружил. А потом в голове у Шэма просто не осталось достаточно крови, и он потерял сознание.

Он очнулся, в голове мутилось, он чувствовал боль. Кто-то старательно связывал ему ноги, руки уже были стянуты за спиной старой лохматой веревкой. Его пихали, тянули, пинали, волокли к краю причала, где-то сзади вопили и отбивались его друзья, а над ними в бессильной ярости верещала летучая мышь.

Голова у него кружилась, он услышал голос Кальдеры. Она была рядом, Деро за ней, последней шла капитан Напхи, которой привязали к телу лишь одну руку. Ее искусственная конечность была слишком сильна для веревочных пут, и ее удерживали, вцепившись, сразу несколько местных, которые пререкались и ссорились между собой. Кто-то всхлипывал, вероятно, потрясенный крушением пророчества. Кто-то шипел от злости. Другие молча и деловито набивали карманы пленников камнями.

Контролер был в ярости. Он скрипел зубами. Дэйби носилась вокруг него, как чайка, но он либо не обращал внимания, либо отбивался от нее одним взмахом руки.

— О, берегись! — прошептал хищный бизнесмен. Указал на воду и снова оскалил зубы. Зарычал что-то своим подручным. «Оглашает приговор», — догадался Шэм.

— За нами придут другие, — крикнул он. — Люди думают, что здесь сокровище! Они считают, что те воображаемые деньги, которые вы насчитали нам за проезд, есть здесь, и будут стремиться сюда!

Пошатнувшись под тяжестью своего набитого камнями платья, Шэм забился в руках своих пленителей, глядя на них и на руины бюрократического рая за их спинами.

— Нет! — закричал он. — Этим все не кончится!

Он посмотрел на Кальдеру. Она смотрела на него. И вскрикнула:

— Шэм! — когда его толкнули вперед, на край причала.

Шэм упирался. Вдруг он почувствовал, как дрогнула земля. Сначала он решил, что это сердце сотрясает своим биением его тело. Но их пленители тоже замешкались. Что-то происходило.

Тревога Дэйби сменила окраску.

Задом наперед, скрежеща по рельсам в углублении между руинами, к концу путей близился ангел. Огромный ангел, весь в коросте времени. Ангел, перемазанный маслом. Тот самый ангел, через труп которого перебрался Шэм на пути сюда. Оживший ангел хвостом вперед вползал теперь туда, откуда он выехал, должно быть, много поколений назад.

Служащие города-фабрики заверещали. Они завыли. И бросились врассыпную. У Шэма опять кружилась голова. Наверное, этот ангел умер много веков тому назад, отрезав их от мира. Значит, никто из них ни разу не видел поезда, вообще ничего, движущегося по рельсам.

Ангел изрыгал жирный черный дым. Шэм услышал вопли, увидел знакомые силуэты людей, рассевшихся на ангельском хвосте. Бенайтли и Мбенда, Сирокко-сальважирка и доктор Фремло, и, наконец, Вуринам, чей плащ развевался победно, несмотря на зиявшие в нем прорехи. Вся команда Шэма ехала к нему, сидя верхом на заднице пятящегося ангела.

Шэм громко закричал, приветствуя их. Бенайтли пальнул в воздух, и дикие боссы бросились наутек. Все, кроме огромного контролера. Тем временем заклепки в хвосте ангела уткнулись в пистоны конца пути, и он остановился.

— Нет! — рявкнул контролер. Это слово с годами не изменилось. — Нет! Нет! Прочь отсюда! Прочь! — и с неожиданным для такого гиганта проворством он вдруг ухватил ближайшего к нему пленника. Им оказалась Кальдера. Увидев это, Шэм быстрее мысли бросился вперед и толкнул контролера.

Он был ничто, сущий щенок по сравнению с этим гигантом. Чудо, что ему удалось его хотя бы пошатнуть. Возможно, что при иных обстоятельствах у него ничего бы и не вышло. Но контролер как раз стоял на самом краю причала. И, когда Шэм с разбегу врезался в него, тот взмахнул руками, покачнулся, сделал шаг в пустоту и с ревом обрушился в волны.

Но он упал не просто так. Падая, он пытался зацепиться за что попало.

Попал Шэм. Шэм упал вместе с ним с причала. Так же вместе они ушли под воду.

Глава 84

Итак, позвольте вас поблагодарить, дорогой читатель. Вы ведь уже почувствовали?

Наш состав замедляет ход.

Скоро он завершит свой путь, придя в пункт назначения.

Автор поневоле чувствует отчаяние, понимая, сколь многого не успел сказать. Даже упомянуть. Читатель, возможно, уже прослышал о северных и восточных отрезках пути за пределами Манихики, вне досягаемости их военных составов, где пасутся табуны диких лошадей, так хорошо приспособившиеся жить на рельсах и шпалах, не касаясь копытами земли между ними, что это уже вошло в их плоть и кровь, стало второй натурой. Даже новорожденный жеребенок, едва становясь на еще неокрепшие ножки, ни за что не позволит незатвердевшему копытцу соскользнуть со спасительных шпал на предательскую землю. Вот почему в тех богатых травами краях рельсоходы пользуются путями по очереди с лошадьми, которые идут по ним длинными вереницами, поедая сочную траву между рельсов и шпал.

В Амман Суне холодную крепость обслуживают ледяные поезда. Так говорят. Политические разногласия между Деггенлашем и Морнингтоном тоже могли бы не на один час послужить читателю развлечением. По сравнению с ними жалкое, изолированное существование поколений запуганных и уставших от монотонности жизни самопровозглашенных боссов в городе у конца путей не представляет ровным счетом ничего поучительного и интересного. Хотя, если вдуматься, то из жалкого положения сребролюбивых контролеров тоже можно извлечь кое-какой урок.

Итак, автор продолжает свой рассказ. Будь у штурвала этой истории кто-то из читателей, то, даже начав и кончив в одном месте с автором, он все равно описал бы иную кривую. Возникла бы совсем иная история. Но ничего не попишешь. Если читатель возьмет на себя труд пересказать нашу историю кому-то еще, то сможет, если пожелает, отклониться от заданного маршрута. А пока счастливого всем пути и спасибо за внимание.

Что вы говорите — Шэм?

А Шэм ничего, он тонет.

Глава 85

Вода была как слезы на вкус. Так думал Шэм, погружаясь. Здешняя вода совсем не походила на воду прудов и ручьев рельсоморья: она была соленой.

О, берегись, вечные слезы.

Он пытался сопротивляться своему медленному погружению. Напрасно. Он ничего не видел и не мог освободить ни рук, ни ног. И ничего не слышал, только кровь стучала у него в ушах.

Где-то под собой, в ледяной темноте — а вода действительно была очень холодной — он чувствовал какое-то волнение: это контролер барахтался, молотя руками и ногами. «Надеюсь, я не окажусь прямо на нем, — думал Шэм. — Не хотелось бы мне, чтобы так все…»

Вот так все.

«Я видел край света», — подумал Шэм и перестал двигаться, и выдохнул череду пузырьков, и закрыл глаза, и продолжал тонуть.

Как вдруг перестал.

Что-то больно дернуло его за веревки, связывавшие его руки. Сменилось направление давления. Он снова поднимался, вопреки законам притяжения он плыл снизу вверх, удаляясь от огромного тела человека, последние конвульсивные движения которого он еще чувствовал под собой.

И снова на воздух, отплевываясь, рыгая, бешено втягивая кислород. Его вытащила капитан. Своей железной рукой. За другой конец веревки, которая еще обвивала ее талию, держалась вся команда, точно при игре в перетягивание каната. Бенайтли, стоявший последним, напрягся и держал вес. Капитан прыгнула сразу за Шэмом, металлическая рука тянула ее вниз.

Напхи схватила мокрого соленого Шэма за пояс и бросила на причал. Где к нему подбежала Кальдера, схватила его за грудки, помогла выбраться на сушу и стала хлестать по щекам и кричать:

— Шэм, Шэм!

Где Дэйби закружила над ним, норовя лизнуть его в лицо. Где он долго лежал на бетонном полу, кашлял, отрыгивал соленую воду и со свистом переводил дух, а Шроаки, и Вуринам, и Фремло, и Сирокко, и все остальные радостно ему аплодировали.

— Ну, что? — сказал Шэм. — Передумали?

Команда кротобоя «Мидас», превратившаяся в ездоков на задних частях небесных покойников, развела костер там, где кончались пути. Там они сидели, пели песни и ели, и рассказывали друг другу истории.

Там, куда не доставал свет их костра, стояла темная ночь. Не раз и не два они слышали какое-то копошение вокруг: это ходили люди, стараясь, чтобы их не услышали. Команда выставила дозорных, но никто особо не беспокоился.

— Пока последнего по времени главного контролера доедают рыбы, — сказал Фремло, — остальным членам комитета понадобится немного времени, чтобы прочухаться, верно я говорю?

Шэм согласно кивнул мокрой головой. Только теперь, когда его волосы пропитались водой и отяжелели, он понял, насколько они отросли.

— Я думал, — сказал он Сирокко, — что вы уже едете обратно. — И закутался в полотенце.

— Знаешь, что там произошло? — сказала она. — Страннейшая штука. Сижу я, значит, ангела на части разбираю. Вытащила из него то, и се, и еще много разной требухи, как вдруг мне приходит в голову, что если в одном месте чуток подтянуть, да в другом кое-чего заменить, то можно попробовать завести его снова. Это и есть самое интересное в утиле: с ним никогда не знаешь, что будет. Вот так-то. Короче, помучились мы с ним еще немножко, но все же завели. И стали думать, как бы нам прицепить его к кротобою так, чтобы вытащить его в рельсоморье — кротобой задним ходом впереди, а ангел за ним, передом. Как вдруг кто-то говорит, не помню уже, кто…

— Ты сама и сказала, — вмешался Бенайтли.

— Не помню, — продолжала Сирокко. — В общем, кто-то предложил, а не взглянуть ли нам одним глазком, как там на мосту эти четверо. Проголосовали единогласно. Стали пятиться по мосту, через тоннель, вдруг слышим — шум. Приехали. — И она отряхнула руки, словно говоря: «Сделал дело — гуляй смело».

«Приехали, — мысленно повторил за ней Шэм. — Вот уж действительно, приехали так приехали».

— Завтра, — сказал Сирокко, — едем дальше. Назад. Точнее, вперед, — назад к рельсоморью. Можем и вас захватить. — Она опустила в костер палочку и стала поджаривать себе ужин. Шэм откусил от своего. Поглядел на Шроаков, по которым метались тени от пламени. Кальдера ответила ему взглядом. — Только вы не поедете, — сказала Сирокко. — Назад, в смысле. — Она улыбнулась.

— Отвезете от меня весточку? — спросил Шэм. — Моим домашним?

— Конечно, — ответила Сирокко. — А что ты теперь задумал?

Шэм уставился в огонь.

На рельсах мало что поменяется в ближайшее время. Ангелы так и будут патрулировать пути, следуя давно запрограммированными маршрутами. Оставшиеся истребители будут покидать давно мертвую штаб-квартиру, делать разведочный круг и возвращаться, и так хоть до конца вселенной. Долг рельсоходов перед ископаемой компанией будет увеличиваться, обрастая бессмысленными процентами, с каждым годом делая итоговую сумму все более и более невозможной.

Но, спасибо Насмешнику Джеку, ангела, сторожившего вход на мост, больше нет. Благодаря усилиям сальважира исчез и второй ангел, который загораживал вход. Пройдет время — быть может, много лет, — и вслед за «Мидасом» сюда придут иные поезда, иные люди. Путь открыт.

— Я тут думал, — сказал он. — Сначала про апдайверов. У тебя ведь наверняка есть костюмы для погружения, а, Сирокко? Интересно, что там, наверху. — Он посмотрел на горы вокруг. — А потом я подумал, что те же костюмы, в которых поднимаются наверх, можно использовать и для спуска. — Он ткнул большим пальцем через плечо, в сторону воды. Послушал, как бесконечно шелестят, обшаривая берег, волны.

— Тогда я опять подумал. Зачем менять направление? Я уже так давно иду в одну сторону. — Он посмотрел на Кальдеру. — Я хочу пойти туда, куда собирались твои мать и отец, — сказал он.

— Прошу прощения? — переспросил Деро.

— Что? — не поняла Кальдера. — Мы и так пришли.

— Вспомни, они ведь очень хотели учиться именно у баяджиров, — продолжал Шэм. — Их интересовали мифы и сказки, понятно, но не слишком ли далеко ходить за сказками-то, даже самыми лучшими? И тогда я стал думать, а чему еще можно научиться у баяджиров, только у них и ни у кого больше?

Шроаки не сводили с него глаз. Их возбуждение нарастало с каждым его словом.

— Помните тот последний вагон, который бросили ваши родители? — спросил Шэм. — Возле самого моста? Ну, странный такой? Я долго о нем думал. Прямо из головы выбросить не мог. И, кажется, понял, чего они хотели. Увидел это место и понял.

ЧАСТЬ IX

Дневная летучая мышь

Vespertilio diei

Воспроизведено с разрешения Шэма ап Суурапа, из личной коллекции

Глава 86

Никаких ритмовых имен, никаких стрелок, никакого перестука колес. Новое движение вызывает у Шэма восторженный крик.

Ему предшествовало прощание. Последняя колея рельсоморья давно скрылась из вида. Шэм упивается ударами волны в борт. Он вопит, когда его обдает пеной.

Много дней ушло на то, чтобы добраться до вагона, брошенного у моста Шроаками-старшими, проверить догадку Шэма и завершить то, что, как оказалось, уже было начато.

Потолок вагона законопатили, и он стал днищем. Ему придали удлиненную, заостренную с одного конца, обтекаемую форму. Внутри разгородили на водонепроницаемые отсеки, заполненные воздухом. Подготовили место для мачты — очищенного от коры прямого древесного ствола. В рундуках лежали подготовленные заранее веревки и большие куски парусины, на которые Шэм взирал глазами опытного человека. «Разве паруса годятся только для поездов?» — еще раньше задал он своим спутникам вопрос.

Над водой слой верхнего неба не такой плотный. Солнце радугой блестит в пене. Они подпрыгивают вверх и вниз посреди неизмеримого мокрого пространства. Дэйби сносит ветер, Шэма шатает из стороны в сторону. Привычка к рельсовой качке на этой палубе не подмога. На этой скачущей вверх и вниз палубе водяного вагона. «Надо придумать ему другое имя», — думает Шэм.

Деро с Кальдерой поднимают головы от парусов, которыми они заняты, и смотрят вверх. Шэм вспоминает приемы баяджиров и выкрикивает команды. Парусина надувается, поперечная балка на мачте делает резкий разворот, и суденышко устремляется вперед. Неведомо куда.

Шэм поднимает крышку люка, ведущего в кухню и маленькие перестроенные нижние кабины. У лестницы он останавливается, его внимание привлекает Напхи.

Капитан, единственная из команды кротобоя, кто остался с ними, стоит у борта, вглядываясь в серебристую чешую рыбьих косяков. Но ее интересуют не рыбы, ее взгляд задумчиво скользит мимо них. Вот она подается вперед, склоняется через ограждение палубы, вглядываясь в темную влажную глубину. Шэм улыбается.

Благодарности

С огромной признательностью Марку Боулду, Наде Боузиди, Мику Читхему, Джули Крисп, Рупе ДасГупта, Марии Давана Хедли, Хлое Хили, Дианне Хоак, Ратне Камат, Саймону Кавана, Джемайме Мьевиль, Дэвиду Моншу, Белле Паган, Анне Перри, Максу Шеферу, Крису Шлюпу, Джареду Шурину, Джейн Зудальтер, Джесси Зудальтер, Марку Тавани, Эвану Кальдеру Уильямсу и всем в издательствах «Макмиллан» и «Дель Рей».

Как всегда, я в огромном долгу перед таким количеством писателей и художников, что перечислить здесь их всех нет никакой возможности, однако для этой книги наиболее существенными оказались влияния Джоан Айкен, Джона Антробуса, Одри старшей и младшей, Кэтрин Бестерман, Люси Лейн Клиффорд, Даниэля Дефо, Ф. Теннисона Джесса, Эриха Кастнера, Урсулы ле Гуин, Джона Лестера, Пенелопы Лайвли, Германа Мелвилла, Спайка Миллигана, Чарльза Платта, Роберта Льюиса Стивенсона и братьев Стругацких.

Content

Чайна Том Мьевиль
РЕЛЬСЫ

ЧАСТЬ I Большой Южный Кротурод Talpa ferox rex

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

ЧАСТЬ II Голая кротовая крыса Heterocephalus smilodon glaber

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

ЧАСТЬ III Земляная черепаха Magnigopherus Polyphemus

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

ЧАСТЬ IV Муравьиный лев Myrmeleon deinos

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

ЧАСТЬ V Земляная сова Athene cunicidaria trux

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

ЧАСТЬ VI Уховертка Dermaptera monstruosus

Глава 69

Глава 70

Глава 71

Глава 72

ЧАСТЬ VII Кровавый кролик Lepus cruentus

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

ЧАСТЬ VIII Тундряной червь Lumbricus figidinculta

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Глава 84

Глава 85

ЧАСТЬ IX Дневная летучая мышь Vespertilio diei

Глава 86

Благодарности