Мейер Конрад Фердинанд

Святой

СВЯТОЙ

I

Снег медленно падал, покрывая равнины полей и крыши крестьянских дворов, разбросанных по обеим сторонам большой дороги, соединяющей лечебные источники возле Лиммата с имперским городом Цюрихом. Все гуще и гуще летели хлопья, как будто желая побороть бледный утренний свет и погрузить мир в тишину, засыпать все пути, и дороги, и тех немногих людей, которые по ним двигались.

Но вот раздался глухой стук лошадиных копыт по Деревянному настилу крытого моста, переброшенного неподалеку от города через воды Силь, и под стропилами, в темном проходе, обращенном к городским стенам, показался одинокий всадник. Его коренастая фигура была Плотно закутана в грубый шерстяной плащ, а на лицо низко надвинут капюшон, так что разглядеть можно было одну лишь окладистую седую бороду. Следом за его крепкой кобылой местной породы трусил рослый пудель, запушенный снегом и уныло опустивший хвост. Стук копыт, глухим эхом отдававшийся под деревянными сводами, вывел всех трех путников из дремоты, навеянной холодом и снегом, напомнил им о близости городских ворот и пробудил надежду на кров; быстрой рысью они добрались до ворот. Здесь, под низкими сводами, всадник откинул капюшон, стряхнул с плаща хлопья снега и сдвинул с энергичного лба меховую шапку, а затем, невзирая на бремя своих лет, обнаруживая хорошую военную посадку, поскакал дальше через Реннвег, по первой улице, тянущейся у подножья императорского дворца.

То было за три дня до окончания 1191 года благодати, а путник имел обыкновение наведываться в Цюрих в промежуток между рождеством и Новым годом. Как и всегда при въезде в этот город, появление его было встречено громкими приветствиями: справа, там, где булочник отпускал свои свежие хлебные караваи, и слева, где из-под закопченного навеса кузнеца раздавался стук молота по наковальне и летели искры, в этот день, как и в прежние, послышались приветствия Гансу-арбалетчику, Гансу-англичанину. Впрочем, немецкая речь в ответных приветствиях всадника звучала так плавно и свободно, что второе его прозвище едва ли могло объясниться далеким чужеземным происхождением, а указывало скорее на страсть к путешествиям и на смелые странствования в прошлом. Хозяин харчевни «Лев», услышав стук копыт, выглянул в дверь; узнав приезжего, он снял свой колпак и обратился к нему за справкой о шафгаузенском вине нынешнего урожая, и тот дал ответ столь обстоятельный, что не трудно было угадать, откуда прибыл Ганс-англичанин и где он потягивает свое вино.

До сих пор все в этом городе княгини-аббатисы, знакомом Гансу-арбалетчику уже не одно десятилетие, имело обычный вид; одно лишь показалось приезжему странным в этот будний день и даже стало вызывать его удивление. Обыкновенно в это суровое время года и ранний час женщины редко попадаются на улице; сегодня же их можно было видеть всюду, – они выходили из домов, нарядно одетые, и куда-то спешили. Когда мастер Ганс свернул по круто ведущему с горы переулку к центру города, в направлении быстро несущего туда свои воды Лиммата, и миновал нижний мост и ратушу, он увидел – словно полчища муравьев двигались по обоим берегам реки, вверх по ее течению. Одна толпа следовала за другой. Женщины всех сословий – высокомерные дворянки с драгоценными молитвенниками в руках, почтенные жены ремесленников, стыдливые монахини, смазливые девицы легкого поведения, – все они шли вперемежку с морщинистыми кашляющими старухами, накинувшими верхнее одеяние на жалкие седые головы, чтобы защититься от вьюги. Весь этот поток устремлялся к озеру, где при истоках Лиммата возвышаются, словно увенчанные шлемами, два собора.

Но что бы это значило? Настойчивый призывной благовест доносился только из собора девы Марии; другой же большой храм, стоящий напротив, неодобрительно молчал.

В раздумье ехал арбалетчик, следуя общему людскому потоку, под арками, вдоль по течению Лиммата, направляясь к знаменитой гостинице «Ворон Святого Мейнрада», куда он заезжал из года в год. Сегодня же он остановил своего пегого внизу у холма, где некогда пролилась кровь святых Феликса и Регулы. Он бросил взгляд на крутой церковный переулок, ведущий сюда от большого собора. Ему навстречу двигалась, тщательно выискивая в талом снегу наиболее удобные места, благородная почтенная фигура каноника, закутанного в кунью шубу. Бледное лицо, выглядывавшее из-под черного берета, со страдальческим выражением смотрело на промокшие башмаки. Поэтому каноник не сразу заметил арбалетчика, когда тот ловко спрыгнул с коня и скромно, с непокрытой, несмотря на продолжающуюся вьюгу, головой, стал поджидать старика.

– Да будет над вами милость спасителя и его пречистой матери, достопочтенный господин мой, – промолвил Ганс-англичанин, когда старик с ним поравнялся.

Последний, слегка озадаченный, остановил свой умный взгляд на том, кто приветствовал его, и внезапная мысль засветилась на его ясном лице, – мысль, очевидно, приятная, которую он, однако, сумел ловко скрыть.

Итак, арбалетчик первый обратился к нему со следующими словами:

– Разрешите осведомиться у вас, застану ли я в монастыре благородного господина Куно, вашего достойного брата? Он должен мне какую-то безделицу за исправленные самострелы, да, сверх того, еще за один, заказанный и изготовленный для него на английский лад три года тому назад; я желал бы, по своему обыкновению, получить все, что мне причитается, еще до наступления Нового года. На прошлых и позапрошлых святках я каждый раз заставал благородного рыцаря при пустом кошельке, ибо его упорно преследовала неудача при игре в кости. Нельзя ли узнать, как нынче обстоят дела?

– Об этом ты расспросишь его сам, после того как закусишь у меня, – отвечал старик. – Он вернется к ночи обратно в монастырь. Вся наша братия, пробст с капитулом, отправилась верхом на охоту, за исключением, как видишь, меня, старика. Мне хотелось сегодняшним выходом почтить нового святого, о страстях и чудесах которого вот в этот самый час, – он указал на стройно возвышавшийся собор богоматери, – повествует верующему народу некий умник из люцернских попов.

Его речи изгнали на сегодня из города мою братию, слишком ревнивую к славе святого. Но так как скорее любопытство, чем благочестие, направляло мои шаги, а снег небесный их затрудняет, то я без ущерба для своей души думаю повернуть обратно. Вели отвести твоего пегого к «Ворону». Вон там, у реки, стоит как вкопанный конюх из «Святого Мейнрада» и глазеет на собор богоматери. Твой пес, что так понуро сидит в снегу, может отогреться у моего кухонного очага. Но, клянусь окровавленной головой святого Феликса, я не могу больше стоять в воде. В этих снежных лужах притаилась коварная ведьма с клещами, я хочу сказать злая подагра, терзавшая меня всю зиму и только недавно выпустившая из своих когтей. А потом приходи ко мне, англичанин!

При этих крылатых словах господин Буркхард зябко закутался в свою шубу и с прежней осторожностью стал вновь подниматься по мокрому переулку. Ганс позвал зазевавшегося слугу и, вручив поводья своей кобылы, дал ему всякие поручения и указания для передачи хозяину и завсегдатаям «Ворона». Туда часто захаживали дворяне, среди которых у арбалетчика было немало заказчиков и должников.

Затем он отцепил от седла свою дорожную сумку, взял ее под мышку и направился вместе с Таппом, ни на шаг не отходившим от имущества своего господина, вверх по крутому переулку, ведущему в монастырь.

Приглашение каноника пришлось Гансу-арбалетчику кстати, ибо он был человеком расчетливым.

II

Зимний день был так темен, что узкая комната каноника, в которой он угощал своего гостя, освещалась более золотисто-мерцающим пламенем очага, нежели светом, проникавшим через высоко расположенное полукруглое оконце. Пока арбалетчик заканчивал свой ужин, г-н Буркхард, человек хрупкого сложения и умеренного образа жизни, уже несколько времени как сидел в кресле, покрытом мягкой овечьей шкурой, протянув к огню ноги, укутанные в мех. Седовласый, как и он, эконом убрал со стола посуду и поставил на каменный выступ камина кувшин крепкого местного вина и два серебряных кубка.

Каноник был в явно приятном расположении духа. Его радовало, что ему удалось в этот угрюмый зимний день завлечь под свой кров человека, столь близко знавшего свет и людей, так много постранствовавшего и обладающего подвижным умом, способного удовлетворить давно томившее его любопытство. Тонко вылепленная голова каноника, с редкими белыми как снег прядями волос, покоилась на красной подушке спинки; глаза его были закрыты, но в выражении лица чувствовалась живая радость по поводу удавшегося замысла.

Внезапно он открыл свои блестящие глаза и сказал:

– Да благословит господь твою трапезу, Ганс! Поверни свой стул и подвинься ко мне. Ты спрашивал меня, кто этот новый святой, прославляемый в соборе богоматери, нами же, канониками, поносимый. За едой я не считаю уместным говорить о церковных, тем паче о небесных делах; но теперь я к твоим услугам и готов дать ответ. Новый наш заступник перед господом, которым нас наградил святой отец всех верующих христиан, увидел свет в один год со мной. Уже это одно говорит против него. О святых можно сказать то же, что и о вине: чем оно старше, тем лучше и чудодейственнее! Вот как это вино, – и он отхлебнул из своего кубка, – кровь нашей родной земли, кровь от нашей крови – наша услада и сила с незапамятных времен, – таковы святые Феликс и Регула, над прахом которых воздвигнуты этот монастырь и город. Поколение за поколением служили они нам бесстрашными защитниками. В бедах мы сроднились с ними и многим друг другу обязаны. Их именем и печатью мы, по примеру отцов, скрепляем все наши дела. Я не хочу быть заносчивым и похваляться тем, что они, как это достоверно известно, прияв кровавые муки, несли свои отсеченные главы от места казни к берегу Лиммата и до сего места, сорок шагов ходьбы в гору, а ведь уж, наверное, никому из слабосильных нынешних святых за ними не угнаться! Для меня имеет значение уж одно то, что святые Феликс и Регула кровью постояли за свою веру перед лицом языческого государя, а не возносились духом и не восставали на христианского короля и своего ленного господина, как этот новоявленный святой моего возраста.

Но уму наших сестер из того монастыря недоступны все эти справедливые соображения! К тому же, надо было случиться, чтоб им в руки попал, вместе с другими драгоценными рукописями, пергаментный свиток, в котором описывается житие и страсти моего ровесника. Священная рукопись была прочитана с назидательной целью вслух за трапезой, – и с той поры мысли этих благородных дам не знали больше покоя. Они тайно и явно стали добиваться того, чтобы день этого мученика стал торжественно праздноваться и у нас.

Женщинам нравится все новое и чужестранное.

Наш городской совет был, по упомянутым основаниям, противником этого дела и, наверное, воспрепятствовал бы намерению женщин, если бы на помощь им не явилась милость небесная.

Прошлой осенью, во время продолжительной засухи, в аббатстве загорелся сарай, наполненный сеном, рядом с их большой усадьбой в Видиконе. Южный ветер погнал огонь прямо на их мызу, начавшую уже дымиться; казалось, ее нельзя было спасти. Тогда весьма благочестивая управительница, фрау Берта, присутствовавшая при этом, велела мызнику и его сыновьям вытащить из дома стол с тяжелой аспидной доской, вынула из кармана кусок мела и написала на доске огромными буквами: «Святой Фома, помоги нам». Что же произошло? Не взглянул ли святой с небес и не прочел ли написанное? Как бы там ни было, а ветер сразу переменился, догоравший сарайчик рухнул, и мыза была спасена. К этому времени подоспела помощь из города. Здесь вот стоял стол, там – обуглившаяся развалина, значит нельзя было придраться к святому и его чуду. Так-то случилось, что мы сегодня справляем его праздник, день, – чтобы мне не забыть этого сказать тебе, – святого Фомы Кентерберийского.

После этой обстоятельной речи каноник отпил из своего кубка два маленьких глотка и, взяв в руку кувшин, обернулся к своему слушателю, желая наполнить его кубок. Ганс, сидевший на деревянной скамье у огня, не произнес ни звука. С ним произошло что-то странное: вначале он следил внимательно за рассказом каноника, опершись локтями на колени и поддерживая руками опущенную голову. Господин Буркхард намеренно умолчал до самого конца об имени святого, но арбалетчик, по-видимому, уже ранее того угадал, о ком идет речь; он сидел теперь неподвижно, словно подавленный внутренним гнетом, и трепет ужаса, казалось, пробегал по его телу. Каноник налил ему полный кубок и наблюдал за ним участливым взглядом, в котором, однако, просвечивало некоторое злорадство.

– Наконец-то я поймал тебя, хитрец, – начал он снова. – Клянусь окровавленными косами святой Регулы, сегодня я не выпущу тебя, арбалетчик, за порог моего дома раньше, чем ты мне не расскажешь про святого Фому Кентерберийского все, что знаешь, и, надеюсь, совсем не те вещи, в которых старается уверить тот люцернский поп нашу милостивую госпожу там, напротив, в монастыре, и не те, что начертаны на пергаменте, присланном мне благородной дамой во спасение моей души. Ты встречался со святым при его жизни, этого ты не будешь отрицать. Я сам слышал, как ты рассказывал моим братьям каноникам, с год, пожалуй, тому назад в нашей трапезной, громогласно и с решительными движениями – ведь они тебя сильно подпоили, – что ты был связан с королем Генрихом, как пуговица с курткой, а то и как кожа с телом. Ты пришел в сильное возбуждение, когда твои собеседники усомнились, чтобы король Генрих проливал при злополучном короновании своего старшего сына радостные слезы. Ты воскликнул: «Я сам видел, как они текли!» И поклялся в том спасением своей души. Я в это время как раз зашел в комнату, чтобы выпить в компании кубок вина, – я ведь был тогда помоложе; и услышав, как ты клятвенно подтверждал свои слова, поверил им, ибо ты не хвастун. Но если ты вправду постоянно находился при короле Генрихе, прислуживал ему и за столом и в спальне, был свидетелем его слез и смеха, как утверждаешь это, ты должен был знать и человека, сгубившего его тело и душу, – тогда ли, когда он был его канцлером, или же когда он, в сане святого епископа, враг и жертва короля, довел последнего до отчаяния и гибели. Быть может, и ты, несчастный, находился среди тех, кто способствовал мученической кончине святого? Но нет! Его убийцы, как говорится в пергаменте аббатисы, из-за грехов своих до такой степени утратили человеческий облик, что все живое от них отшатнулось, и даже собаки гнушались принять корм из их рук. А твой Тапп, – он указал на пуделя, просунувшего внимательную голову между коленами арбалетчика, – берет, как я вижу, все, что ты ему даешь.

– Милость господня уберегла меня от этого, – пробормотал Ганс, – что же до святого, то, правда, он был мне знаком не хуже вас, господин Буркхард. И если уж вам хочется знать, то я присутствовал даже при том, как Уильям Трэси раскроил ему череп у главного алтаря. Я как сейчас вижу перед собою улыбку – да будет надо мною милость господня, – с которой епископ принял смерть, эту святую, насмешливую улыбку, словно говорившую о том, что его палачи оказали ему великую услугу. О, господин мой, это тяжкие, неисповедимые дела.

– Расскажи, Ганс! – воскликнул каноник, весь дрожа от нетерпения, и с жадным любопытством приподнялся в кресле, опершись на подлокотники своими старыми руками.

Арбалетчик молчаливо размешивал угли кочергой, как бы собираясь с мыслями. Его суровые угловатые черты омрачились, его сверкающие глаза были полны раздумья. Он, очевидно, находил нужным исполнить желание своего гостеприимного хозяина, но делал это неохотно. Необычайные события, непонятные не только для людей, далеко от них стоящих, но и для тех, кто принимал в них участие, составляли существенную часть его собственной истории, и такому замкнутому человеку, как он, тяжело было рассказывать о том, что затрагивало самые глубины его души, где чувства двоились, а мысли замирали, словно над пропастью.

Он начал очень осторожно: – Вам, господин Буркхард, наверное, легче моего разобраться в государственном управлении и деяниях моего короля; но что до его нрава и характера – и человеческого облика Томаса Бекета, – прибавил он тихо и с робостью, – то я действительно не прихвастнул в ту хмельную ночь год назад, когда похвалялся, что знал их обоих, – хотя лучше было бы для меня умолчать об этом. И теперь еще, господин мой, стоит мне закрыть глаза, чтобы оба, и король и епископ, встали передо мною, как живые. Но облик их менее приятен, чем эти исхудалые, спокойные лики, несомые на руках обезглавленными святыми вашего города, – и он указал на фигуры в центре цветного тканого ковра, покрывавшего стену. – Много лет подряд, после моего возвращения из Англии, образы этих обоих несчастных людей преследовали меня в мыслях наяву и ночью во сне. Днем я беспрерывно повторял кроткие остроумные речи одного, легкомысленные шутки, суровые угрозы и гневные, полные отчаяния, речи другого, и я не в силах был отделаться от мыслей о том, как неотвратимо из всего этого выросла гибель их обоих. По ночам, во сне, я видел, как они налетали друг на друга «в огне и дыме», как говорится у апостола Иоанна в его «Откровении», и ни одна из моих жен, – я имел и схоронил их несколько, – не могла удержаться, чтобы не разбудить меня, – такой их охватывал страх и ужас... Ибо, господин мой, когда короли и святые воюют друг с другом, это совсем не то, что драки и свалки в наших швабских харчевнях! Пусть будет по-вашему, я поведаю вам все, как было, хотя это дело тяжелое и с ним не так-то просто справиться. Но я не могу не исполнить желания моего гостеприимного хозяина, – докончил арбалетчик свою речь с угрюмой усмешкой.

– Так исполни то, что обещал, – сказал каноник и с лицом, полным ожидания, откинулся назад на спинку кресла.

III

– Я неохотно повествую о своей молодости, – начал Ганс-англичанин свой рассказ, – и в мыслях своих сторонюсь ее, разве что в кануны святых праздников, когда я смиренно повергаюсь ниц перед господом и его пречистой матерью, я вызываю из мрака минувшие дни, или когда случится, что какой-нибудь завистник или недруг попрекнет меня ею теперь, в дни моей старости.

Господин мой, – и при этом арбалетчик глубоко вздохнул, – хотя молодость моя была запятнанной и нечестной, все же я должен обременить вас повествованием о ней, ибо мой скромный жизненный путь неотделим от судеб святого и короля, – по крайней мере в моей старой голове. Вам надлежит знать, что я благородного происхождения, и когда вам приходят на память имена Гогенклинген или Гогенкреген, то вы при этом не называете, правда, моих дедов, род которых давно пришел в упадок, но все же те и другие имена звучат сходно, и владения моих предков, как и тех, более устойчивых родов, находились неподалеку от Бодена и Рейна. Уже отец мой был кругом в долгах, и родня, бог ведает по какой причине, сторонилась и избегала его, и тогда он, чтобы скрыться от своих заимодавцев, а также во спасение своей души, отметил себя знаком креста и отправился в святую землю, откуда больше не возвращался. Матушка со времени моего рождения постоянно прихварывала, к тому же она выплакала себе все глаза, когда был убит мой старший брат, да еще не в рыцарском поединке, а в жестокой драке при дележе добычи: ведь мы поддерживали себя как могли, подстерегая прохожих на большой дороге. К родным я не обращался ни за советом, ни за поддержкой, – я не нашел бы у них ни того, ни другого. Моими единственными друзьями были арбалет и собаки, с которыми я выезжал в лес; но сам-то я напоминал дичь, преследуемую злым врагом, которого я ненавидел, как дьявола. Это был жид Манассия из Шафгаузена, отдававший деньги в рост. Мой отец заложил у него свой замок и немногочисленные земли. Случилось так, что моя мать послала меня к жиду просить отсрочки, но тщетно было бы искать милосердия у ростовщика. Тут сердце мое преисполнилось великим огорчением и состраданием к моей немощной матушке, равно как и кровавым страстям нашего спасителя, которого единоверцы ростовщика столь жестоко замучили, и я с такой силой ударил Манассию, что убил его. Господь да не зачтет мне этого убийства. Я совершил его, будучи хотя уже рослым и сильным, как настоящий мужчина, но все еще ребенком, и притом мягкого и горячего нрава. У жида, однако, нашлось в городе и среди окрестного дворянства немало друзей, и гибель моя была бы неминуемой, если бы монастырь всех святых не открыл мне своих врат. И так как мне не оставалось ничего, как радоваться, что они за мной плотно захлопнулись, то я стал, нежданно для самого себя, послушником, а год спустя и монахом. Во всем этом я поступал искренне и не кривил душой. Но я мало годился в монахи, да и сам не знал тогда, каково мое истинное существо, и где почва, благоприятная для его процветания. Не поймите меня ложно, господин мой! Не только греховную кровь наших предков разумею я, но всего более живую искру, перелетевшую из рук творца в глину, из которой я вылеплен. Это – сила, разум, предприимчивость, созидание и любовь к путешествиям. Но изо всех полезных человеку наук и искусств в монастыре всех святых нельзя было узнать ничего, за исключением латинского поэта Вергилия, которого я помню и по сей день, по большей части наизусть.

Приор ценил в этом поэте благочестивого язычника, считая, что господь, в награду за его добродетели, вдохнул в него пророческий дар, так что в стихах его можно ясно увидеть отраженный лик пречистой матери и ее младенца. Поэтому-то свиток, по которому я учился, был весь в ножевых дырах. И когда в Иванову ночь я покидал монастырь всех святых, то перед тем, как перепрыгнуть через стену, я также трижды проткнул пергамент ножом, пламенно призывая все три святых имени и попал на слова: Sagittas, calamo, arcui. [Стрела, тростник, лук (лат.).]

И Вергилий сказал правду: всю свою жизнь я имел дело со стрелой и луком. Итак, мне снова пригодились мои быстрые ноги, и я поспешил через лесистые горы к Эльзасу, срезав по прямой линии большой изгиб Рейна. Около полудня я попал на лужайку перед укреплением, где разношерстая толпа занималась стрельбой из лука. Уже в пути запах земли и свобода движений опьянили меня, и нужно ли удивляться, что среди сутолоки этого веселого лагеря стрелков я взял у озорных парней, потешавшихся над беглым монахом, лук, выставил ногу вперед и, став в позицию, принялся посылать выстрел за выстрелом в цель. Нужно вам сказать, что глаза мои, зоркие и верные от природы, не обманывали меня никогда с самого детства.

Думаю, что меня, отвыкшего иметь дело с кубком, сильно подпоили, и я, распалившись духом, засучил рукава и подоткнул по самый пояс рясу; далее мне смутно и с досадой припоминается, как меня носили с оголенными руками и ногами, при общих насмешках и хохоте, в шутовском торжестве. Ранним утром, в платье слуги, подаренном мне одним добрым парнем, я снова пустился в дорогу, не без стыда взирая на свое положение. Опозоренный герб – по одну сторону и разорванная ряса – по другую лежали на моем пути. Мне ничего не оставалось, как только заняться ремеслом, и вот я стал подыскивать себе такое, которое не вполне бы разлучило меня с моим рыцарским сословием и его обиходом и могло бы прокормить меня как в мирное, так и в военное время. Тут-то мне стало понятным пророчество Вергилия, и я решил сделаться лучником и арбалетчиком. Сначала все трудно, господин мой, а мне приходилось бороться не только с привычками рыцаря большой дороги и монаха, но еще и с иными безрассудствами моего доброго сердца. Я нуждался в прочном положении, ибо хотя я и успел уже убить жида и нарушить монашеский обет, но мой благочестивый нрав чуть было не втянул меня в третье злодеяние. Об этом я вам еще расскажу, в остальном же буду краток.

По дороге я попал в Страсбург в компанию странствующих школяров, и мы кутили в шинке напротив стен и башен этого прославленного города. Тут мне вспомнилось, как моя матушка мне рассказывала о своей благочестивой тетке, что некогда вела праведную жизнь в одном из страсбургских монастырей и к предстательству которой на небесах она успешно прибегала в тех случаях, когда волны бедствий грозили ее захлестнуть. И я решил во время моих скитаний поступать точно так же. Итак, я обратился к одному из школяров – парню с открытым и ясным лицом, знающим издавна, по его словам, город, – и в приветливых словах осведомился, не может ли он указать мне монастырь, где почила моя тетка Вилибирг, слывшая святой. «Любезный, – ответил он, – видишь ли ты там восьмиугольную башню с пестрой кровлей, а рядом с ней длинное здание у городской стены? Там проживала твоя тетка».

Тут я бросился на колени, устремил взгляд на указанное здание и обратился к святой жене с горячей мольбой, прося ее быть мне поддержкой во всех добрых и спасительных начинаниях. И что же я слышу позади себя? Подавленное хихиканье, взрывы дикого хохота; быстро повернув голову, я вижу, что мой школяр, смастерив из краев своей одежды два длинных уха, машет и делает ими знаки рядом с моими ушами. Вместе с ним неистово хохочут и все остальные: «Осел молится перед домом красоток!» В тот же миг этот плут очутился подо мной, а из глаз моих полились горькие слезы при виде людской злобы и низости; я так принялся душить этого парня, что он, наверное, испустил бы дух, если бы остальные не вырвали его из моих рук.

В Страсбурге я поступил в первоначальное обучение к одному лучнику, который относился ко мне честно и научил меня добросовестно своему ремеслу, поскольку сам им владел. Но он, будучи человеком обычая и привычки, только упрямо покачивал головой, глядя на всякие ухищрения и усовершенствования, допускаемые как сущностью, так и внешней формой арбалета, как раз в это время проникшие к нам в Германию из Англии, Фландрии и особенно из языческой Гренады. Я же обладал юным пытливым умом и, сделав только первые шаги, не мог никак успокоиться.

Ведь, господин мой, в каждом, даже в самом малом из искусств, сокрыта задача совершенствования, которая влечет, манит нас и заставляет день и ночь стремиться к ее осуществлению.

Часто в ту пору мне удавалось в своих сновидениях смастерить лук или стрелу, которые превосходили своим действием даже сарацинское оружие, но с рассветом все мои изобретения тускнели и исчезали, словно обманчивые блуждающие огоньки. Ведь то были либо неуклюжие попытки нащупать нечто новое, либо произвольные выдумки, так как мне были ведомы лишь отдельные приемы, но не общие основы и законы моего искусства.

Тогда я решил пуститься в странствования, чтобы поучиться у мастеров. Путь мой лежал через Францию и Аквитанию и при переходе через Пиренейские горы каждый вечер мне чудился в багряных облаках город чудес, Гренада, куда влекло мою душу, покуда, наконец, его очертания воочию не предстали передо мною на фоне вечернего неба. И мне дано было созерцать все великолепие мира, там сосредоточенное, сквозные украшения их чертогов, пальмы и кипарисы волшебных садов и вздымающиеся струи шумящих фонтанов.

– И ты вернулся домой без того, чтобы тело твое и твоя вера подверглись обрезанию, бедный Ганс? – вставил свое слово Буркхард.

– Можете в этом не сомневаться; и вернулся, к тому же, более умным, чем отправился в дорогу. Что же до моей христианской веры, то мне довелось даже отстаивать ее перед одним великим философом; я помогал ему усовершенствовать подзорные трубы, с помощью которых он наблюдал движение светил. Каждую ночь он показывал мне вереницы медленно совершающих свой путь небесных созвездий, объясняя, как спокон веков человеческие судьбы прикованы к этим сияющим знакам и фигурам, звериным подобиям и колесницам, так что ничья рука, ни божеская, ни человеческая, не может остановить вращающихся спиц этого огненного колеса, и потому здесь не остается места ни для человеческого произвола, ни для божьего гнева или милосердия.

Но я ему не верил и, в доказательство обратного, ссылался на бурные приливы раскаяния после совершенного греха.

В остальном я нашел и узнал в Гренаде то, зачем туда поехал. Это чистейшая правда, господин мой! Языческие лучники несравненны! Недаром же они еще издревле, – как гласит предание, которому я охотно верю, – с остроумием и находчивостью сумели из формы лука извлечь более сжатую и удобную форму арбалета. Ибо господь бог открыл язычникам многие науки и искусства: математику, механику, зодчество – всякого рода знания, где приходится исчислять и взвешивать, и я полагаю, это для того, чтобы даровать им перед вечной смертью краткое торжество.

Каноник одобрительно кивнул головой в ответ на это мудрое замечание, и арбалетчик продолжал:

– Три года провел я в языческом городе. Дни проходили незаметно, споря в своем беге с работой, и, овладев мало-помалу языком арабов, я, позабыв вино и споры, услаждал себя по вечерам, внимая, как рассказывают сказки собравшимся в открытых воздушных галереях. Там-то я услышал однажды рассказ из уст одного смуглого юноши с пламенными глазами, – а ему внимали с особой любовью, так как он умел представлять в лицах и движениях мужчин и женщин всех сословий, – хотя история эта была не лучше и не хуже других. Вам кажется, что я уклоняюсь в сторону, но пропустить ничего нельзя, ибо повествование, о котором идет речь, относится к делу.

Это – сказка о принце Лунный Свет. Молодой чужеземец, с одного из северных островов прибыл в Кордову и завоевал благоволение калифа чарами красоты и речей, а также мастерской игрой в шахматы. При этом, несмотря на свою нежную молодость, он отличался такой остротой ума и политической мудростью, что калиф, пользовавшийся его советами, без войн и кровопролития, благодаря лишь искусному управлению, сделался самым могущественным из арабских властителей. Вот почему калиф был совсем без ума от принца Лунный Свет (так величали чужестранца жители Кордовы за бледность и кротость его лица) и, не долго думая, дал ему в жены прекраснейшую из своих сестер, принцессу Солнце, которая, однажды увидев чужеземца, не могла более оторвать от него своих сияющих очей. Но Солнце и Луна не прожили вместе и года, так как рождение дочери стоило принцессе жизни. Вслед за этим сто завистливых царедворцев вступили в тайный заговор против чужеземца, считая положение его пошатнувшимся. Умный принц изобличил их, но в то же время, по своему кроткому нраву, просил сохранить им жизнь. И вот однажды рабы калифа пригнали к воротам его дворца десять мулов с таким же количеством мешков, и когда челядь развязала эти мешки, оттуда выкатились на мраморные плиты его двора головы всех ста врагов. Но принц, получивший этот кровавый дар, при виде его побледнел, удалился во внутренние покои и с наступлением ночи, вынув из колыбели своего ребенка, сел на коня и покинул спящую Кордову. Вместе с ним счастье и могущество навсегда отвернулись от калифа.

Рассказчик в пылу своего повествования клялся, что сам знал принца Лунный Свет и при частых встречах на площадях Кордовы, смиренно приветствовал его, скрестив руки на груди. Они не очень разнились по возрасту, а со времени тех событий не прошло и десяти лет. Он был убежден, что рассказывает правду, я же – не вполне, ибо мавры, господин мой, лгут с большей искренностью, чем мы: их живое воображение обманывает их самих, выдавая небывшее за бывшее. Незадолго до моего отъезда мне вторично довелось услышать из уст этого смуглолицего малого сказку про принца Лунный Свет и, говоря по правде, без заметных прикрас или изменений. Это меня поразило. Но я не имел досуга для расспросов, ибо я сам в то время, подобно принцу Лунный Свет, собирался расстаться с этими чуждыми мне нравами и обычаями и втихомолку вернуться в христианские страны.

Я предпринял морское путешествие в Англию, где мне вскоре удалось найти работу у замечательнейшего лучника города Лондона. Он держал мастерскую на берегу Темзы, неподалеку от замка Тауэр, и там работало много подмастерьев. Так как король и рыцарство прибегали к услугам его искусства, то его состояние сильно увеличилось, и он мог бы называться видной особой, если бы не был, как и все ремесленники, саксонского происхождения. Саксы же, со времени их завоевания норманнами, не в чести у своих господ и совсем не по-христиански подвергаются притеснениям.

– Ого! – перебил господин Буркхард – И это речь человека, который добрую половину жизни красовался в свите короля Генриха?

Ганс кинул на каноника умный взгляд и, не долго раздумывая, возразил ему:

– В суждениях, как и в стрельбе, все зависит от точки зрения. В то время, живя среди саксов, я уступал дорогу или снимал шапку, когда, бывало, мимо меня проносился отряд норманнов на закованных в панцирь конях; позднее, когда я сам высоко взмостился, мое чувство чести не позволило бы, чтоб сакс разговаривал со мной иначе как с непокрытой головой. Теперь, когда и норманны и саксы для меня – лишь потускневшие воспоминания, я, умудренный своими сединами, приобрел более умеренный средний взгляд и скажу вот что: власть завоевателя – от бога, и так как у норманнов кровь горячей и дух неукротимей, то они и являются господами. Впрочем, один и тот же бог принял смиренный образ и искупил всех нас своею драгоценною кровью; не следует поэтому причинять огорчения своим слугам и налагать руку на их жен и детей! Но как раз это приключилось с моим хозяином, в доме которого подрастала, на горе, красавица дочь.

Воистину, златокудрая Хильда была красивейшей девушкой Лондона, и я не мог оторвать от нее очей, когда она, после вечерней трапезы, не заставляя себя долго просить, пела нам свои баллады...

И под наплывом воспоминаний бородач с широким выступающим мощным лбом покачал головой и не особенно благозвучно замурлыкал:

In London was young Beichan born, He longed strange countries for to see. [В Лондоне юный Бикэн рожден, Он страны чужие хотел повидать (англ.).]

– В какие дебри ты забираешься, Ганс? – воскликнул с затаенным неудовольствием Буркхард, не понимавший английского языка.

Арбалетчик очнулся от своих грез и, уловив по несколько утомленному выражению лица пожилого собеседника, что чрезмерно затянувшееся вступление начинает тому докучать, с горячностью сказал:

– Знаете ли вы, господин мой, о чем говорится в этой балладе, которую нам пела Хильда? О рождении некоего святого из лона сарацинки, того самого святого Фомы, историю которого я вам собираюсь рассказать.

Внезапный поворот, которым Ганс сумел вывести свой маленький кораблик из фарватера собственной жизни в более широкое течение, поразил каноника как удар. Он выпрямился в своем кресле так резко и быстро, как только позволяли его годы, и в удивлении воскликнул:

– Сарацинская кровь в жилах святого Фомы? Милый мой, да в уме ли ты?

– Если бы вы терпеливо прочитали пергамент, которым, как вы говорите, вас снабдила аббатиса из женского монастыря, то вы не стали бы смотреть на меня столь испуганным взором; я готов биться об заклад, что как раз это обстоятельство там особенно выделено. Ведь недаром все лондонское духовенство приняло такое участие во всем этом деле и всячески старалось обратить язычницу в истинную веру, прежде чем разрешить ей вступить в христианский брак. Они окрестили ее под именем Грации или Грейс, что по-немецки означает – Благодать, в память великой милости, которую богоматерь оказала неверной.

В брачную ночь сарацинки некая пророчествующая монахиня в Лондоне имела видение: из нового союза возникла белая лилия, что предвещает рожденье святого, и ета лилия произросла до самого неба.

Произошло именно так, как предвещала монахиня. Но дорого пришлось заплатить за то, что из языческого ребенка вырос святой: кровью и бесчисленными бедствиями, падением короля и если не гибелью, то потрясением целого королевства. Я хочу вам теперь, – ибо так будет понятнее, – рассказать по порядку о том, кто были родители Томаса Бекета.

Эта повесть мне хорошо знакома; на нее не могла нарадоваться белокурая Хильда, в ту пору еще юная и невинная; она находила естественным то чудо, что двое любящих через все моря и земли отыскали друг друга.

Много лет тому назад случилось, что один лондонский купец, по имени Гилберт Бекет, отправился на восток, подвергся нападению и был взят в плен одним из правителей, кочующих по пустыне со своими всадниками и стадами. Но родная дочь язычника сжалилась над пленником и перерезала его путы. Не прошло и года, как она бежала вслед за саксом, ибо отдала ему свое сердце. Там, в Англии, сложены песни и рассказы про то, как языческая девушка, располагая в помощь своим желаниям и намерениям всего лишь двумя английскими словами – «Лондон» и «Гилберт», разыскала дорогу к своему возлюбленному.

– Послушай, Ганс, – тут каноник дал волю нарастающему в нем сомнению, – ты скачешь на крылатом коне выдумки не хуже, чем твой смуглолицый друг, сказочник из Кордовы. Не хватает лишь, чтобы ты стал клясться, будто сам был при этом!

Лучник равнодушно пожал плечами.

– Не я сам, господин мой, но лондонский мой хозяин, человек точный и сухой, часто рассказывал мне, как он, молодым подмастерьем, бегал по улицам города вслед за странствующей сарацинкой. Эта последняя останавливала каждого встречного и вопрошала: «Гилберт?» Таким образом она сделалась известной всему городу, и за ней следом ходило немало народу, вместе с ней взывавшего: «Гилберт», – кто из сострадания к прекрасной исхудалой женщине, отказывавшейся в своей печали от всякой пищи, кто издеваясь над безрассудной, желающей разыскать некоего Гилберта в Лондоне, где имя это столь распространено. Передают, что, наконец, истинный Гилберт выглянул в окно, вышел из дверей и, взяв язычницу за руку, привел ее к своему очагу.

При этом рассказе хозяин никогда не упускал случая прибавить: «Странствующие язычницы, Ганс, не приносят нам, христианам, ничего доброго. Лучше дитя пустыни осталось бы у себя в шатре, чем приплыть в нашу Англию и произвести на свет канцлера, изменившего своему народу».

Канцлер, знаменитый английский канцлер, услада и мудрость короля, предмет восхищения и зависти норманнов, ненависти и тайного страха саксов, был в то время у всех на устах. Его быстро восходящая звезда, сыпавшиеся на него, как из рога изобилия, милости и почести, его башни, замки, аббатства, его волшебные сады, необозримые леса, его свита – вначале из сотен, а потом из тысяч рыцарей, золотая упряжь его коней и мулов, роскошные пиры на его празднествах и неисчислимые толпы гостей, его драгоценные одежды и сверкающие камни, – все это наполняло лондонцев изумлением и давало пищу разговорам с утра до вечера.

В мастерской во время работы мне было не до того, чтобы затыкать себе уши, и они мне их прожужжали рассказами про сына сакса и сарацинки. Меня не удивляло, что его соотечественники приписывали ему все смертные грехи: для того имелись причины политические, так как канцлер был единственным саксом, на котором почили лучи королевского благоволения; но остается все же достойным внимания, что у отцов не нашлось ни одного доброго слова для того самого человека, на которого дети теперь молятся, коленопреклоненные.

Он был плохим сыном, не выносившим запаха отцовских бочек с маслом и тюков с товарами. Юноша поступил сначала на службу к одному из распутных норманских епископов; там он научился лепетать по-французски, и с тех пор с его уст не слетело ни одного слова на честном языке саксов. Чтобы изгладить следы своего саксонского, с отцовской стороны, происхождения, он с легким сердцем принял рукоположение в низший духовный сан от этого самого норманна. Затем, разбогатев, благодаря смерти своего отца, он переехал через море, отпустил в Кале своих верных саксонских слуг, нанял французскую челядь, обзавелся богатыми одеждами и объявился рыцарем. Через Аквитанию и Испанию он направился к мавританским дворам, влекомый туда своей материнской языческой кровью, и попал в высшую милость к кордовскому калифу. Там он занимался, вкупе с восточными мудрецами, астрологией и тайными науками и превзошел в этом вскоре своих учителей, так что по возвращении на родину ему удалось приворожить к себе адскими чарами короля Генриха. Во всем этом, господин мой, трудно доискаться золотого зерна истины, – и тем сильнее росло мое желание увидеть эту живую легенду собственными глазами; но мне пришлось запастись терпением, так как Томас Бекет находился в то время вместе с королем по ту сторону пролива, в Аквитании, области, принадлежавшей, как вы знаете, к собственным владениям королевы.

Наконец день настал. Я вырезал в мастерской стрелу; вдруг на улице поднялось волненье, беготня и шум; все подмастерья бросили работу, влезли на скамьи и стулья и высунули головы из окон. А там гремят литавры и цимбалы. Позади верховых музыкантов следует герольд с изображением трех леопардов на груди и расчищает дорогу сыну язычницы Грации.

Это был красивый мужчина с осанкой царя Соломона. Правда, он не мог поспорить с норманскими рыцарями в свежести лица и в могучем росте; но он с несравненным изяществом правил своим гарцующим арабским конем в золотой упряжи, и его бледное лицо отличалось сосредоточенностью и приветливостью.

Когда я так вот стоял среди простого люда, глядя с восхищением на канцлера, то мне и в голову не приходило, что я сам в скором времени окажусь на службе короля и буду там ежедневно и даже ежечасно встречаться с этим удивительным человеком.

Случилось же это следующим образом. В мастерскую нашего хозяина захаживали норманны, ибо там постоянно представлялась возможность испробовать усовершенствованные арбалеты новых образцов. К сожалению, при этих посещениях застенчивой Хильде не всегда удавалось оставаться незамеченной. Она была отрадой и желанием моих очей; от меня не могло укрыться, что не к добру она привлекала к себе слишком пристальные взгляды норманских рыцарей. Один из них, по имени Ги Малерб, что означает – Сорная Трава, коротавший свои ленивые дни в свите и за пышной трапезой канцлера, дерзкий, несдержанный дворянчик, но с женщинами весьма вкрадчивый, с каждым днем все более уязвлял меня и досаждал мне; и потому сердце мое снедала тоска при виде того, как он вел свою игру с саксонской девушкой, держась на границе шутливых намеков и неприкрытой господской дерзости. И я не смел за это всадить ему между ребер нож. Собственной жизнью я всегда готов был поплатиться, но быть причиной гибели своего хозяина и девочки, как это неминуемо бы случилось, я не желал.

Что там тратить слова, когда господин Буркхард на примере своей собственной молодости может вспомнить, с каким проворством дьявол в таких случаях раскидывает свои сети и уловляет нас.

Однажды хозяина и меня позвали в замок, лежащий в нескольких милях от Лондона, чтобы оборудовать оружейную одного из норманских рыцарей. Все это было, очевидно, подстроено заранее. Нас там задержали под разными предлогами; когда же мы вернулись в Лондон, то юная Хильда исчезла, увезенная насильно, – по словам соседей, слышавших в ночную пору конский топот и жалобные крики, – добровольно последовавшая за похитителем, – по свидетельству трусливых подмастерьев и перепуганных служанок, допрошенных хозяином.

Мое подозрение пало на Ги Малерба. Да что там! Дело было ясно. И вот я посоветовал своему хозяину упасть на колени перед канцлером и преградить ему дорогу, когда тот будет проезжать мимо нашей мастерской по направлению к Тауэру, комендантом которого король его назначил, и не вставать, покуда канцлер его не выслушает и не привлечет своего норманского вассала к ответу.

Так тот и сделал. Мой бедный хозяин пал ниц перед нарядным конем канцлера и, вырывая из своей седой бороды волосы, стал умолять прерывающимся голосом, со слезами на глазах, о справедливом возмездии похитителю его дочери, который с вызывающим выражением на лице, но с беспокойством в глазах следовал в третьем ряду свиты позади своего блестящего повелителя.

Я вижу до сих пор и никогда не забуду, как темные глаза канцлера из-под полузакрытых век равнодушно и невозмутимо скользнули по перепуганному старику: ничто не изменилось в лице всадника, и он медленно направил своего коня мимо.

Близкий к отчаянию, сакс вскочил на ноги и, потрясая сжатыми кулаками, закричал ему вслед: «Жаль, поп, что у тебя нет дочери, чтобы какой-нибудь норманн мог тебе ее испортить!» Тогда Томас Бекет, словно преследуемый докучной мухой, слегка тронул своего арабского коня, чтобы несколько ускорить его ход. Я же увлек старика поскорее обратно в дом, дабы избавить его от насмешливых взглядов и презрительных шуток со стороны толпы всадников, сопровождавших канцлера.

И вот наступили скорбные дни, о которых я и посейчас не могу вспомнить без горечи; тогда же мне казалось, что я их не переживу. Не стало легче и от того, что однажды в сумерки бедняжка Хильда прокралась незамеченной в пустую мастерскую и стала поджидать там своего отца, – она знала, что он имел обыкновение с наступлением ночи собственноручно закрывать ставни и двери.

Я никогда не мог узнать, отпустил ли норманн Малерб свою пленницу добровольно, наскучив ею, или же канцлер, со свойственной ему скрытностью, все же принудил его это сделать.

Но одно мне было ясно: хозяин с добрыми намерениями стал побуждать меня покинуть его дом. Он намеревался отдать свое поруганное, запуганное дитя в жены одному англосаксу из своей родни, – неотесанному рыжеволосому парню, по имени Трустан Гримм, работавшему в мастерской. И он не хотел, чтобы я был свидетелем этого. Потому он принялся ежедневно убеждать меня подыскать себе место получше; в то время, чтобы совладать со своей скорбью и гневом, я как раз смастерил арбалет, который бил далее и натягивался легче, чем все другие самострелы того времени, – славная работа, хотя впоследствии мне удалось ее превзойти. Вот хозяин и стал убеждать меня самому представить дело своих рук на благоусмотрение короля Генриха, который был известен, как покровитель и поощритель благородного искусства стрельбы и метания. Я видел, что он желает мне добра, и последовал его совету.

IV

Когда я впервые предстал в Виндзорском дворце перед королем Англии, сердце мое затрепетало в груди, ибо он отличался могучим ростом и величественной осанкой, а его ясные голубые глаза горели как пламя. Вначале он немилостиво посмотрел на меня, но тотчас же понял, в чем дело, скорее при взгляде на преподнесенный ему арбалет, чем из моей запинающейся речи; взяв арбалет, он вложил стрелу, натянул тетиву и, подойдя к открытому окну, выстрелил в ворону, сидевшую на неподвижном – ветра не было – флюгере дворцовой башни. По лицу его пробежала веселая улыбка, когда он увидел, как флюгер завертелся и птица свалилась на кровельный желоб.

Он еще раз испытующе потрогал пальцем тетиву и спуск и затем посмотрел на меня довольным взглядом.

– Это искусно сработано, парень, – похвалил он мою работу. – На, снеси в мою оружейную и представься оружейному мастеру в качестве моего слуги, ибо ты останешься при моей особе, немец, и будешь носить за мной на охоту арбалет.

Возражать не приходилось, если бы даже мое сердце и не лежало к тому, чтобы попытать, как высшей удачи, счастья на королевской службе.

Не успел король окончить своих слов, как в комнату вбежал его третий сын, подросток Ричард, с радостными криками:

– Отец, смотри, вот норманские жеребцы. Великолепная порода!

И король Генрих дал увлечь себя своему любимцу.

Тут выступил из глубокой ниши, где он сидел, незамеченный мною у мраморного стола, заваленного бумагами, бледный человек благородного вида, в драгоценных одеждах, красиво и спокойно ниспадавших с плеч, и подошел ко мне, как будто и ему также хотелось познакомиться с моим изобретением. Это был канцлер. Я повторил ему свой урок с большим смущением, верите ли мне, чем перед королем; меня охватила робость, когда он, внимательно вслушиваясь в мои слова, дал мне высказаться До конца. Мне казалось, что мои речи, теряющиеся в этом высоком сводчатом зале, звучат слишком смело и громко.

– Ваша милость, – закончил я, – вы ведь ученый, и вряд ли вас радуют предметы военного обихода.

Он опустил темные глаза и приветливо ответил:

– Я люблю мысль и искусство, и мне по душе, когда разум одерживает верх над кулаком, и когда слабейший издалека настигает и побеждает сильнейшего.

Этой прекрасной и проницательной похвалой арбалету, господин мой, канцлер, помимо своей воли, поймал меня на удочку, и я бы выразил в благодарных словах восхищение перед его мудростью, если бы мог преодолеть свою робость перед этим бледным и нечеловечески умным лицом.

Войдя в оружейную, я увидел там оружничего, седовласого норманна, превышавшего меня ростом на целую голову. Господин Ролло встретил меня высокомерно и пренебрежительно, но тем не менее, занялся подробно моим изобретением, ибо он был лучшим знатоком военного снаряжения в Англии. Он процедил сквозь зубы нечто вроде похвалы и в конце концов одобрил мою мысль. Когда он спросил меня затем о моем происхождении и узнал, что я родился неподалеку от Швабского моря, он удостоил меня внимательным взглядом из-под наморщенного лба.

– Верные люди швабы, – сказал он, – такие-то и нужны здесь, при дворе. Если будешь держать себя честно, немец, то у тебя не будет недостатка ни в милостях, ни в наградах. Ты поступаешь на службу к могущественному государю.

И он принялся восхвалять в пышных словах свойства норманских королей и перечислять их владения и государства.

– По сю и по ту сторону моря простирается их власть, – похвалялся он, – и что раз ими захвачено, того они уже не выпустят из рук.

При этом он показал на кольчуги и шлемы Завоевателя и его сына, висевшие по стенам длинного зала на первом месте в нескончаемом ряду доспехов и оружия.

– В одном лишь, – заметил он, покачивая головой и не позволяя мне притронуться к заржавленной стреле, лежавшей под доспехами второго короля на каменном выступе, – в одном лишь их преследует неудача. Высокие особы всегда худо завершают жизнь. Вот эта стрела – только богу и дьяволу известно, кто ее пустил, – прервала жизненную нить короля Вильгельма Рыжеволосого в разгаре его веселых охотничьих потех. Но что же из того? У блистательных светил бывают кровавые закаты.

С этих пор я стал выезжать следом за моим господином и королем на охоту и военные дела, и при этом нашел его таким, каким он представился мне в первый же день нашей встречи: в расположении духа – изменчивым, как апрель, резким, нетерпеливым, вспыльчивым, страшным в гневе и в то же время общительным и ласковым – настолько, что в хорошую минуту можно было отважиться на шутку, причем иной раз мой высокий повелитель, вместе со своею свитою, потешался до слез.

Но если мне удалось из конюшен и оружейных проникнуть в прихожие и если под конец мне было позволено, как псу, ложиться на пороге королевской спальни, то произошло это не сразу и не вдруг, а мало-помалу, шаг за шагом.

Король Генрих был силен в охотничьих потехах и любил на охотах с борзыми летать как ветер, преследуя оленя и оставляя далеко позади себя свиту. Имея скромные потребности, он готов был с наступлением ночи довольствоваться первым попавшимся ночлегом; следуя постоянно вплотную за ним на своем храпящем коне, я часто бывал единственным, кто мог услужить ему, и мне случалось также укладывать его, опьяненного вином, в постель, когда он, разгоряченный охотой, слишком усердно прикладывался к кубку. Таким образом, он привык к моим услугам и ко мне самому, и если я и не втирался коварством и хитростью в его доверие, то все же сделался достаточно осмотрительным, чтобы своей неловкостью не портить себе удачной игры.

И три вещи послужили мне при этом на пользу: то, что я не был ни норманном, ни саксом, то, что я не принимал ни жалованья, ни подарков ни от кого, кроме своего господина, – исключая в иных случаях канцлера, которому никто ни в чем не смел отказать, – и то, что я, не прикидываясь дурачком, выказывал себя несколько более простоватым, нежели был от природы, и несколько более неопытным, чем на самом деле. И таким образом, королю Генриху пришлось по душе мое швабское прямодушие.

Но и сэр Томас помог мне войти в милость к королю тем, что удостаивал меня благосклонным взглядом, – ибо король глядел на все глазами своего канцлера, – и тем, что он порой бросал мне несколько шутливых, но вместе с тем и глубокомысленных слов, которых из почтительности не осмеливался обратить прямо к королю, желая, однако, чтобы они до него долетели. Благоволение канцлера выпало мне на долю в тот день, когда нам обоим с ним пришлось приложить палец к губам.

В первый год моей службы королю случилось так, что сир Генрих под вечер в душный летний день прилег вздремнуть у себя в покоях и в это время явился к нему канцлер по неотложным делам. Я вышел к нему и шепнул, приложив палец к губам: «Ваша светлость, король спит». Нужно вам сказать, господин мой, что у язычников в Гренаде, как у знатных, так и у простых, существует благочестивый обычай при упоминании о сне и дреме прибавлять: «Хвала тому, кто не спит и не дремлет». Усваивая себе эту привычку с детства, они вкладывают при этом в свои слова не более, чем мы, швабы, в наше «здравствуйте»... Так как мне пришлось жить среди язычников, то и я усвоил себе равным образом эту поговорку, чтобы таким невинным способом придать своей речи подобие местной окраски. Был ли я сам тогда в дремотном забытьи, или же лицо канцлера, казавшееся мне еще бледнее обыкновенного в этой занавешанной комнате, напомнило мне черты мавра, или же, наконец, я это сделал просто по привычке, сила которой велика, – но только я сказал: «Ваша светлость, король спит. Хвала тому, кто не спит и не дремлет». Тут канцлер, против своей воли, улыбнулся, обнаружив при этом ровный ряд своих жемчужных зубов, и спросил меня серьезным тоном: «Откуда знакомо немцу подобное приветствие?»

Покуда мы ждали пробуждения короля, я поведал канцлеру о том, как три года обучался искусству лучника в Гренаде, и рассказал ему также историю о принце Лунный Свет. Это был, правда, рискованный шаг, который мог привести к дурным для меня последствиям. Но соблазн выведать, не одно ли и то же лицо принц Лунный Свет и канцлер, и попробовать хоть на этот раз захватить врасплох всегда невозмутимого человека был слишком велик.

Но сэр Томас не повел и бровью. Некоторое время он, по своему обыкновению, стоял в раздумье, опустив очи долу, затем взглянул на меня и медленно приложил свой белый палец к губам. Я преклонил перед ним колено и вслед за тем доложил о канцлере королю, в комнате которого тем временем послышалось движение.

Так как я пользовался равным благоволением и доверием обоих повелителей, то вам не покажется невероятным то чудесное обстоятельство, что на мою долю выпадало редкое отличие присутствовать за креслом моего короля, когда он совещался с канцлером о государственных делах. На мне лежала в таких случаях обязанность наливать моему господину Генриху искрящееся белое вино, вывезенное из Франции, и при этом он, бывало, следил хитрыми глазами и с выражением полного удовольствия на лице за остроумными разъяснениями и запутанными шахматными ходами своего канцлера, а тот, словно гибкая белая змея, грелся в лучах его королевского благоволения.

Король Генрих взирал на вознесенного им из ничтожества человека с удовлетворением, как на создание своих рук. Но создание это, господин мой, сделалось для самого создателя необходимостью и своею мягкой настойчивостью покорило' его себе.

Часто присутствовал я при том, как канцлер, в то время, как оседланные для охоты лошади уже били копытами и ржали во дворе замка, задерживал короля на самом пороге, разворачивая перед ним свитки и силой своих мягких речей принуждал неукротимого собеседника выслушать себя, и я поражался его умению с пером в одной руке и с пергаментом в другой ловить бросаемые королем Генрихом решения и давать им в прекрасной, стройной, текущей, как расплавленное золото, речи дальнейшее развитие.

– И твоя речь течет мне на удивление, – съязвил седой каноник.

– Дайте волю моим речам, – возразил Ганс, – позвольте мне описать вам самого диковинного человека, какого когда-либо носила земля, образец и предмет подражания нашего века. Знатнейшие дворяне Англии отдавали ему своих сыновей в пажи для обучения, и молодой дворянин, не получивший посвящения в рыцари из рук этого саксонского выскочки, не считался закончившим свое придворное воспитание в глазах этой надменной и чванливой молодежи.

Меня часто потешало, что юные щеголи, которые никогда не осквернили бы своих цветущих уст ни единым английским словом, не сводили глаз с бледных губ Томаса Бекета, в устах которого, правда, французская господская речь звучала изящнее, чем у кого-либо из них. Они наматывали себе на ус каждый оборот его речи, восхищались тонкостью его шуток, подражали покрою его одежды и плавности его движений, как высшей ступени придворного совершенства.

Но, на мой взгляд, канцлеру не хватало одного: силы и неукротимости мужского нрава. Не то чтобы он был трусливым: бабе не продержаться бы ни одного дня при дворе короля Генриха, ибо норманны щекотливы в вопросах чести, как ни одно дворянство в мире. Они тотчас обнажат мечи, и погиб тот, кто не в состоянии по достоинству ответить на язвительный взгляд или удар клинка.

Канцлер, хотя наполовину и клирик, был искушен во всех рыцарских приемах и в пользовании всякого рода оружием, в чем ему помогала его гибкая фигура, и когда государственные дела это допускали, он сопровождал также короля и в его походах. Однажды я вслед за ним взобрался по его пятам по приставной лестнице на стену французской крепости и видел, как он по другую ее сторону схватился врукопашную со свирепым пикардийцем, правда, смертельно бледный и со стиснутыми зубами. Ускользнув от руки врага, он метким ударом пронзил сердце воина, но когда противник его лежал уже в луже крови, он с отвращением и ужасом взглянул на свой окровавленный меч и отбросил его от себя.

– Лучник, подай мне чистый, – приказал он мне. А ведь этот меч был образцом чужеземного оружейного мастерства и рассекал чешую кольчуги, как сукно. Я сохранил его и много лет пользовался им, защищая самого себя.

Сэр Томас не любил проливать кровь. В обширных его поместьях дичь паслась и резвилась, словно в райском саду, и когда он посещал свои лесные угодья, серны подходили к нему и с радостью ели у него прямо из рук.

Он не в состоянии был также подписать смертный приговор не бледнея, а быть свидетелем казней, – каковые нередки во всяком благоустроенном государстве, – было выше его сил, в то время как мой король и повелитель охотно удостаивал их своим присутствием в качестве воплощенной справедливости. Канцлер, напротив, часто давал королю Генриху пищу для смеха, когда им случалось вместе проезжать мимо лобного места и сэр Томас с неудовольствием отворачивался от него, – и делал он это не из-за обитающих там духов (канцлер был человеком неверующим), а, как он однажды проговорился, под влиянием чувства ужаса перед мучениями людей, чьи истерзанные тела там содрогались на колесе.

Он даже отказался подписать приговор одной колдунье и ведьме, известной всей стране и сознавшейся в своих бесовских злодеяниях, и этой своей языческой прихотью столь мудрый человек восстановил против себя всю Англию: короля, дворянство, духовенство и народ.

То была черная Мэри, вершившая свои дела в деревне неподалеку от Лондона, накликавшая грозы, напускавшая мор, душившая детей и животных, покуда, наконец, духовный суд не подверг ее пыткам и она, после того как добровольно созналась во всем, не была милостиво приговорена, во опасение ее принесшей раскаяние души от огня вечного, к огню земному. Тут-то и случилось, что разжалобленный канцлер посетил это чудовище в ужасной темнице и заставил ее рассказать о своей одинокой молодости и о позднейшем общении с дьяволом. И, поверите ли вы: в то время как черная Мэри, обливаясь горячими слезами, взывала к очищающему пламени, канцлер пытался разубедить ее в существовании дьявола, доказывая ей, что она обманывает и себя и других. И чем осязательней она все это ему описывала, тем недоверчивее становился язычник. Сэр Томас предоставил решить дело королю, но тот и слышать не хотел о помиловании и величественно объявил:

– Канцлер, я – христианская совесть Англии, я не могу ее помиловать.

Тогда канцлер спокойно произнес:

– Могу ли я идти наперекор высокой мудрости нашего века, составляющей и твою мудрость, о государь! – и подписал смертный приговор. Позже, выходя из зала, он обратился ко мне, стоявшему у порога, и сказал:

– Мэри такая же ведьма, как я – святой! Мой старый Ганс, бывают минуты, когда мне становится страшно при мысли о том, что такое люди и чем они себя воображают.

Этих слов я никогда не мог понять, но должен предположить, что сэр Томас, со своей высокомерной философией, не верил в существование дьявольских чар.

Когда настало время вести черную Мэри на казнь, темница ее оказалась пустой, и король Генрих грозно призвал канцлера к ответу, но тот высказал мнение, что это такое же точно дьявольское наваждение, как и все прежние, и на том все было закончено.

Позднее распространился слух, что черная Мэри вовсе не улетела в облаке смрадного дыма, а спокойно и уединенно проживает на одной из отдаленных мыз канцлера. Если она искренно раскаялась, то пускай живет там на здоровье! Я должен вам признаться, что и меня охватила жалость, когда я увидел грешницу, сидящую на сгнившей соломе, устремив на канцлера черные безумные глаза из-под спутанных прядей волос, и когда я услышал, как она жаловалась на свою беззащитную молодость и на обиду, ей нанесенную еще в пору ее невинности. Ведь и я мог бы спеть об этом песенку!

Итак, вы видите, господин мой, – ибо сам я честно в этом признался, – канцлер при посещениях ведьмы брал меня с собой, как надежного человека.

Каноник испытующе взглянул на арбалетчика.

– Это ты, Ганс, – воскликнул он, – устроил побег гнусной женщины!

– Вы вправду так думаете, господин мой? – возразил Ганс, и, казалось, усмехнулся себе в бороду. Затем он перевел разговор.

– В Англии в то время проживала еще другая, злейшая ведьма и ее тоже не удалось сжечь, притом по причине весьма основательной.

Мой король и повелитель был на ней женат. Как случилось, что Генрих вступил в брак с госпожой Элинор, разведенной женой короля Франции, – станет ясно всякому, кто посмотрит на карту и сосчитает на ней земли, принесенные королевой в приданое. Это – Гасконь, Сен-тонж и Пуату с бесчисленными замками и городами. В молодости, говорят, она была миловидна и скромна. Я не хочу вырывать из ее венца этот весенний цветок. В те же времена, когда я преклонял перед ней колено, ее голову украшал шлем густых черных волос, беспокойные глаза были постоянно чем-то заняты, а ноги не знали устали. Король Генрих держал ее поодаль от себя, то где-нибудь в аббатстве, – ибо по временам на нее находила набожность, – то в одном из отдаленных замков с немногочисленной челядью, ряды которой время от времени пополнялись каким-нибудь честолюбивым младшим дворянским сынком или тщеславным странствующим певцом, которому льстило находиться вблизи знатной дамы.

Канцлер при встрече с королевой, если не мог избежать ее, выказывал знаки глубокого почтения, хотя, как я думаю, она претила ему; ибо в женщинах ему нравились нежность и благопристойность. И он любил услаждать свои взоры, – хотя великий лжепророк и запретил своим приверженцам тешить себя людскими изображениями, – созерцанием белых спокойных тел целомудренных мраморных женщин, которых он понаставил в своих дворцах. Вам, верно, не случалось видеть подобных. Их извлекают из-под обломков разрушенных греческих храмов, и византийский император, в благодарность за политическую услугу, подарил канцлеру несколько таких статуй. Это – мертвые изваяния, чьи глаза лишены силы человеческого взгляда, но если долго на них смотреть, то они начинают оживать, и я нередко простаивал перед этими холодными созданиями, стараясь разгадать, какого они нрава – веселого или печального. Что до госпожи Элинор, которая была не из мрамора, то канцлер не находил в ней прелести; а она, с своей стороны, от всего сердца его ненавидела. Возможно, что ему, подобно невинному Иосифу у египтянки, некогда пришлось оставить свой пурпурный плащ в ее руках; ибо, хоть королева была верной дочерью церкви, и хотя до этого я никогда не слышал про нее дурного слова, – она читала пристрастие к язычникам; ведь случилось же ей в давние времена, сопровождая своего богобоязненного первого супруга в крестовом походе в Святую землю, связаться с сарацинским молокососом. Вам это не может быть неизвестным, так как эта история прогремела на весь мир.

Быть может, впрочем, она ненавидела канцлера только потому, что тот следил за каждым ее шагом, усматривая в ней опасность, грозящую смутой всему королевству. Подумайте только, господин мой, что три области, которыми она владела, должны были перейти, в качестве материнского наследства, к четырем сыновьям короля – Генриху, Жоффруа, Ричарду и Джону. Итак, мудрость канцлера побуждала его в обращении с госпожой Элинор не отпускать поводьев, – дабы прихоти ее горячей крови не посрамили короля и Англии, – и не натягивать их, чтобы в припадке гнева она не закусила удила и не вырвалась бы из рук вместе со своими землями и сыновьями.

А сыновей этих сэр Томас не отпускал от себя ни на шаг, был им нежным отцом и постоянным наставником. Если бы природа не склонна была чаще насмехаться над воспитанием, нежели подчиняться ему, то эти четыре принца Англии не имели бы себе равных, – столько великой любви и высокой мудрости отдал им канцлер. Но принц Генрих ценил в нем всего лишь покрой платья и благородную выразительность движений, ибо сам он был щеголем и фигляром. Принц Жоффруа, в свою очередь, забывал за ночь, что он любил вчера и чем клялся, и, вследствие своего непостоянства, не мог довести до конца ни одной потехи, ни одного серьезного дела.

Третий сын короля, Ричард Львиное сердце, был любимцем сэра Томаса, да и мне он пришелся по душе. Проявления его нрава были открытыми и честными, как звук охотничьего рога, и весь он кипел, словно пена на удилах молодого коня. Ему нельзя было противостоять, его волей-неволей приходилось любить, но ума в нем не было ни на грош. Вот он и сидит нынче в заточении в Австрии, расплачиваясь за свою горячую кровь. Принц Джон, четвертый сын, – боже упаси меня высказываться против него, ведь он стоит теперь ближе всех к трону! – но никогда земля не производила более негодного и злого мальчишку. Мои руки не раз чесались, когда он устраивал козни против меня или какого-нибудь другого божьего создания, портил, из озорства, искусно сработанный арбалет или мучил бессловесных тварей. Как он смеялся! Никогда в жизни, даже в харчевнях и на рынках, я не слышал такого гнусного смеха. Вы должны знать, что канцлер иной раз присутствовал при том, как я обучал всех четверых стрельбе, и в перерывах он рассказывал им, в развлечение и назидание, басни про животных, особенно потешавшие меня, как охотника. Там говорили и действовали крылатые и четвероногие, все согласно своей природе или, по меньшей мере, согласно тому, как себе ее представляют люди; и эта умная забава также была изобретена арабами, чтобы невозбранно порицать и высмеивать ошибки своих повелителей под обличьем животных. И едва только в рассказе канцлера с кем-нибудь из этих сказочных героев случалась беда и несчастье: проваливался медведь Браун в яму или же волк Изенгрим попадал в капкан и тому подобное, – маленький Джон разражался, пронзительным дьявольским хохотом, так что я, – хотя его нрав и был мне знаком, – невольно при этом вздрагивал, а канцлер, так высоко ценивший ум, смотрел печальными глазами на ребенка. Но все же он не давал этому духовному уроду почувствовать свое отвращение, а наоборот, тем снисходительнее к нему относился и заботился о нем больше, чем о других. И мне доводилось слышать его вздохи, – что не было для него обычным, – когда я докладывал ему о новых злых проделках принца.

Воистину, канцлер любил королевских детей как своих собственных, и худо ему было за это заплачено.

Теперь я перехожу к рассказу о тайне одного неправедного дела; оно не значится, правда, ни в одной летописи, но в нем-то и нужно видеть тот заступ, при помощи которого сэр Томас и король Генрих вырыли друг другу могилы...

Ганс-арбалетчик невольно стиснул сильные старые руки, как будто и они держали этот заступ.

V

– Теперь, когда вы бросили взгляд на домашний быт короля Генриха, – продолжал Ганс-арбалетчик, – вы поймете, что он не мог найти покоя и отрады у госпожи Элинор и поэтому в своих странствиях и военных походах ему зачастую случалось высматривать себе кого-нибудь из дочерей своей страны по сю или по ту сторону моря.

Я не утаю от вас, что мне доводилось сопровождать его в иных поездках, от которых я, как получивший первоначально духовное воспитание, охотно бы отказался, и которые мне порой затрудняли исповедь. Но примите в соображение, что у короля было мало надежных людей, я же своей верностью оберегал его как на прямых, так и и на окольных путях от семейных раздоров, даже, быть может, от убийства из-за угла или яда.

Ибо госпожа Элинор была ревнива как дьявол, хотя сама и не соблюдала супружеской верности. Она подкупала тех слуг короля Генриха, кого можно было подкупить, поэтому все похождения государя на стороне были всегда ей известны, и она могла устранять своих соперниц при помощи убийств. Не одну из них король заставал мертвой, а бывало, что они внезапно умирали в его объятиях. Так что, по всей справедливости, он нуждался во мне, как в надежном слуге.

Однажды король очутился вместе с небольшой свитой в отдаленном лесу, в который он, по моим сведениям, никогда раньше не заглядывал. Под вечер сильная гроза, застигшая нас, разогнала охотников. Я же не покинул короля и нашел для него убежище в расселине скалы, где мы и переждали непогоду. Когда гром стих и последние капли дождя падали сквозь дубовую листву, я стал искать путь, по которому мы сюда добрались, но дорога оказалась загроможденной обломками перепутавшихся веток и обнажившихся корней, через которые перекатывались желтые потоки выступившего из берегов ручья. Я затрубил в рог, но ниоткуда не было ответа. Тогда король приказал мне идти в ту сторону, где лес редел. Я так и сделал, прокладывая для моего господина дорогу своим охотничьим мечом. Вскоре я увидел на стволах деревьев пурпурные отблески заката; я обернулся к королю, но тот с таким нетерпением и порывистостью устремился мимо меня навстречу алевшей заре, что я с трудом поспевал за ним.

Вдруг я увидел, что он в изумлении перед чем-то замедлил шаги. Он остановился на опушке леса, – на него с ветвей стекали капли, – и, защищая правой рукой глаза, глядел не отрываясь на заходящее солнце. Я поднялся на цыпочки и, вытянувшись, посмотрел через его плечо; и то, что я увидел, показалось мне волшебным наваждением, которое вот-вот развеется, как дым.

На золотисто-зеленой лесной лужайке стоял маленький дворец, подобный тем, какие мне приходилось видеть в королевстве Гренаде. Из-за высоких гладких стен желтого камня виднелись небольшой голубоватый купол и стройные темные верхушки деревьев, которые я назвал бы кипарисами, если бы мы находились под небом более южным. Изящное, прочно построенное здание выглядело свежим и новым и играло в последних лучах солнца, как драгоценный камень.

Король, не проронив ни слова, направился быстрыми шагами к узким воротам и постучал рукояткой меча. Ничто не пошевелилось в ответ; тут и я принялся стучаться в деревянную дверь, скрытую глубоко в стенной нише. Тогда мне показалось, что за узкой щелью бокового окошечка промелькнуло и скрылось лицо какого-то старика, и вслед за тем засовы бесшумно отодвинулись. Седой сакс открыл ворота и безмолвно, с трепетом, преклонил перед королем колено.

– Ты, Эшер? – обратился к нему сир Генрих и с нетерпеливым смехом продолжал: – Ты ведь не заставишь своего короля стоять перед дверьми. Я вымок и голоден. Кому принадлежит эта нарядная шкатулочка? Канцлеру? Или ты больше не состоишь у него на службе? Клянусь святым Георгом, мне приходится думать, что мой суровый канцлер сошелся с лесной феей. Какая Мелузина наворожила ему на радость и отдых этот дворец? Живо, доложи обо мне ее милости, госпоже фее.

Тут и я узнал старика и вспомнил, что однажды, в Лондоне, я видел его проезжающим в свите канцлера мимо нашей мастерской. Тогда мне запомнились его угрюмый вид, черные сросшиеся брови, седые волосы. При дворе в свите сэра Томаса я с тех пор больше не встречал его.

Сакс взглянул на короля умоляющим взором и пробормотал, что это может стоить ему жизни.

– Мое королевское слово порукой, что этого не случится! Приказания, полученные тобою, не могут относиться ко мне, – настойчиво сказал король и переступил порог, дав мне знак остаться снаружи.

Эшер в совершенном смятении не знал, что ему делать, покуда мой повелитель не отдал ему своего королевского приказа:

– Запри ворота и доложи своей госпоже о посещении и милости ее короля.

В ожидании я сел и прислонился спиной к стене. Мне было славно тут в вечерней прохладе, и отдых казался желанным. Приключение это меня потешало. Я посмеивался себе в бороду над последним торжественным обращением короля и в душе похваливал сира Генриха за то, что на этот раз он, считаясь со своим голодом и зрелыми годами, не остался в качестве поющего трубадура за воротами, а открыл коротко и ясно хозяйке маленького дворца свои королевские сан и достоинство. Жалкий я глупец!

Когда через некоторое время ворота снова распахнулись и король Генрих вышел из крепостцы, наступила уже глубокая ночь, хотя это была лишь середина лета. Сакс с факелом в руке шел впереди нас по узенькой тропинке, которая скоро привела к уединенной мызе, где нам дали лошадей и проводника.

С наступлением утренней зари мы въехали в ворота замка, откуда король накануне отправился на охоту, и, когда я держал ему стремя, он подарил меня взглядом своих сияющих глаз и, зажав мне левой рукой рот, правой бросил мне пряжку, усыпанную драгоценными камнями, сорванную им с его шляпы.

Золото, которое было в его кошельке, он уже раньше высыпал все в руки старого Эшера.

Таково было начало. Но со времени солнцеворота этого года вплоть до листопада я часто сопровождал короля в те мирные рощи, а еще чаще совершал эту поездку один, чтобы предупредить о посещении моего господина или передать его тайной возлюбленной знаки пламенной любви – редкостные морские жемчужины и те драгоценности, что родит лоно земли. При этом я ее ни разу не видал, и нога моя не ступала на двор замка.

Только у входа встречался я со старым Эшером, который, правда, каждый раз, завидя меня, жалобно вздыхал, но не отказывался повиноваться и не отвергал того, что перепадало на его долю из королевских рук.

Мне было строго заказано показываться на этих тропинках днем; да места эти принадлежали к наиболее глухим из известных мне по разъездам. Ни одной живой души я там не встречал, разве что пасущуюся в предрассветных сумерках дичь, да раза два, когда мне случилось запоздать, – одиноких лесных бродяг.

С начала того приключения успела народиться новая луна, когда однажды мой гнедой Ганс вывихнул себе ногу. Я любил это животное, как брата, и потому задержался с ним на мызе, покуда не вполне за него успокоился. Тогда я пешком направился обратно. Я очень торопился. Был уже полный день, когда мне пришлось пересекать широкую зеленую лесную поляну, со всех сторон которой откликалось насмешливое эхо, как вдруг на скалистой дороге, начинающейся в конце ее, послышался стук копыт. Я поспешил укрыться в кусты, лег на живот и стал следить за длинной луговой тропинкой. И я увидел там белого арабского коня канцлера, которым с медлительной небрежностью управлял его господин. Красивое животное радостно фыркало, втягивая своими раздувающимися ноздрями утренний воздух и лесные запахи.

Господин мой, появление канцлера на этих зеленых тропах не было для меня неожиданностью. Я был готов к тому, что рано или поздно мне придется встретить его проезжающим по этим местам; ведь маленький нарядный дворец охранялся его слугой, самая мавританская постройка, чужеземные породы деревьев в дворцовом саду, непуганая дичь вокруг него – все это давно сделало для меня решенным вопрос о его хозяине. Этим же путем и король с первого дня догадался, кто тут припрятал милое своему сердцу.

Я не желаю прикидываться лучшим, чем я есть. Меня забавляло, что этот отец премудрости и глубокой утонченности выдал свою человеческую слабость, и мысль, что король Генрих стал охотиться за его дичью, – единственный, кто мог на это отважиться, – заставляла меня посмеиваться про себя. К тому же, как водится от седой древ-; ности, в любовных делах и состязаниях князья и воины берут верх над священниками и учеными. Понятно, я не показывал и виду перед королем Генрихом, что мне хоть что-либо известно, – ни хитрым намеком, ни веселым выражением лица; ибо, господин мой, существуют границы в опасном деле обращения слуги с королем, пусть даже самым снисходительным. В тишине моих дум я забавлялся этим приключением, относя его к королевским прихотям; однако я впутался в ужасное и безрассудное дело, стоившее королю короны, жизни и – увы, – душе его вечного блаженства.

Понимаете, господин мой, я полагал, что канцлер, перенесший в английские туманы из аквитанских виноградников спелую, сладкую лозу и, обнаружив на ней испорченные ягоды, равнодушно, самое большое, с некоторой брезгливостью баловня, отстранит ее от себя. Мне уже рисовалось, как он, встретив в короле и покровителе соперника, с придворной, слегка презрительной вежливостью уступит ему дорогу.

Таким образом, в этой измене я не видел ни большого зла, ни опасности.

Со злорадным любопытством следил я из моей засады за медлительным всадником, вернувшимся несколько дней назад из Кентербери, где королевские попы задали ему работу, и проводившим ночи в Виндзоре над запущенными во время его отсутствия делами. При равномерном мягком свете греческого светильника он неутомимо работал, так что король, пробуждаясь от беспокойного сна мог видеть через двор этого человека, пекущегося о нем и его королевстве.

Но он ли это? Это ли замкнутый канцлер с холодным испытующим взором и государственными заботами на челе, – вопрошал я сам себя в изумлении, – или же это благочестивый рыцарь и паломник, направляющийся к святому Граалю? Вы ведь знаете предание о чаше с драгоценной кровью, спустившейся с небес под сладостные звуки на Монсальват? На бледных задумчивых чертах запечатлелась блаженная кротость, а лик канцлера сиял, словно месяц и звезды. Его длинные одежды из лилового шелка ниспадали складками, напоминающими церковное облачение, на круп серебристого жеребца, привыкшего гарцевать под огненные звуки рогов и литавр и сегодня медленно выступавшего по мягкой тропинке, грациозно поднимая ноги, словно под звуки флейт, на которых играют притаившиеся лесные божества.

Я был возмущен тем благочестивым выражением лица, с которым этот мнимый святой ехал на грешное любовное свидание, – совсем не так, как мой дерзкий, исполненный вожделения, царственный повелитель, – но все же меня брала жалость к этой жертве обмана, проникнутой такой благоговейной любовью; и внезапный страх охватил меня при мысли, что этот бледный человек, все существо которого мне всегда внушало не свойственную моему нраву робость, может исподтишка, но неслыханно жестоко выместить на короле и на мне поругание своей святыни.

В этот миг между тонкими бровями канцлера вновь показалась прямая глубокая складка государственных забот. Сэр Томас пришпорил своего коня, но, как мне показалось не столько от нетерпения, сколько от возникшей в нем тревоги.

На небе опять народился серп молодого месяца, когда я вторично был застигнут наступающим днем на том же пути. Король около полуночи простился со своей любовницей, – ему предстояло путешествие в Нормандию, – но, достигнув опушки леса, он погнал меня назад с вестью, что жаждет еще раз ее обнять и завтра снова будет у нее.

Исполнив поручение, я возвращался, усталый и сонный, через сырой осенний лес. Мой жеребец сбивал на ходу желтые листья с ветвей, а меня в это время одолевали мрачные мысли о бренности всего земного, которые постоянно на меня находят при виде бледных осенников, разбросанных по лугам, как свечи.

Звонкое ржание совсем поблизости вывело меня из задумчивости. На повороте тропинки я увидел привязанного к изгороди мызы оседланного коня. Я соскакиваю, завожу лошадь в чащу и, снова бесшумно подкравшись, заглядываю через высокую изгородь. Там, внутри, я увидел мызника, который недоверчиво глядел и прислушивался к тому, что ему говорит худощавый малый в кольчуге, сначала обращенный ко мне спиной, но посреди разговора повернувший голову в сторону дворца и тем открывший мне свой хищный профиль. Я узнал этого коршуна, возвратился к своей лошади и пустился оттуда вскачь. Над заповедной рощей моего господина кружил не кто иной, как норманн Малерб, более ненавистный мне со времени похищения Хильды, чем воин, изображенный среди страстей Христовых в монастыре всех святых, который плюет в лицо нашему господу и спасителю, и с юных лет возбуждавший во мне особую ярость. Канцлер устранил недостойного из своей свиты, и молва гласила, что тот нашел себе место и снискал благосклонность госпожи Элинор. Я увидел, к чему нам нужно быть готовыми. Открой госпожа Элинор убежище лесной феи, и я бы гроша не поставил на карту за ее хрупкую жизнь!

Когда я доложил королю об этой недоброй встрече, вся кровь бросилась ему в лицо от гнева и любви.

– Мы должны отвезти нашу маленькую даму за море, – сказал он, нахмурив брови, – и нимало не медля, покуда ястреб не заклевал голубку.

Он приказал мне оседлать к вечеру трех лошадей и держать для него наготове простую одежду.

Уже стемнело, когда король, поздно освободившись от канцлера, вскочил на коня, набросив на себя плащ с капюшоном.

После часа быстрой езды, уже почти на полпути, он подозвал меня к себе и сказал мне, чтобы я не возвращался с ним на заре домой, а оставался бы завтра в маленьком дворце и с наступлением ночи перевез бы госпожу, вместе со служанкой, в ближайший замок, откуда он уже переправит ее за море.

Мы живо добрались до места. Для короля нашлось мягкое изголовье, а для меня, у подножия стены, пожестче – седло, а моему коню, я предоставил пастись на свободе ночью вместе с двумя другими.

Когда утренняя заря позолотила влажные от тумана верхушки деревьев, а я только что изловил всех трех лошадей, король вышел из ворот и к руке его приникло прелестное создание, не старше пятнадцати лет. Красивейшая девичья головка, какую я когда-либо встречал, склонилась к плечу короля, вперив в его опьяненные страстью глаза робкий и молящий взгляд. Черные, как вороново крыло, распущенные волосы, перехваченные золотым обручем, ниспадали до земли, рассыпаясь по нежным плечам и бедрам. Она плакала, король старался ободрить ее.

– Я оставлю здесь с тобой вот этого человека, моего верного слугу, и он будет беречь тебя как зеницу ока. Позволь ему без страха посадить себя сегодня вечером на коня. Так надо, я хочу этого, Грация! Еще немного, и мы снова соединимся под теплым небом.

Он поцеловал ее, вскочил на коня и умчался, а дитя махало ему вслед обеими руками.

Вся кровь отлила у меня от сердца. Правда пронзила меня, как острый меч. Внемлите: король похитил у канцлера не роскошную и честолюбивую красавицу, – грех и горе, он посягнул на невинное дитя Томаса Бекета! Знайте: Грация, как ее назвал король, была живым подобием канцлера, насколько юное неопытное личико может походить на охлажденное годами, умудренное жизнью лицо. Благородный изгиб его бровей, его темные грустные глаза, серьезная улыбка его уст, мягкость его движений, – сомневаться было невозможно. Грация – благодать, – слишком юная для сестры канцлера, была плотью от его плоти. Сир Генрих, христианский король, согрешил хуже язычника над незрелой душой и над едва созревшим телом.

Я, хоть и простой слуга, но был разгневан на своего господина, и кулаки мои сжимались, словно тут было загублено мое собственное дитя. И я почувствовал глубокое огорчение и готов был плакать кровавыми слезами при мысли, что любимый мною король, убив невинность, навлекает на себя божий гнев. Я пытался подыскать оправдание королю в его горячей крови, в его всемогуществе, в приступах слепого безрассудства, – напрасно! В ушах моих неотступно звучало: господин твой свершил смертный грех. Глаза мои открылись: я узрел ангела-хранителя Грации, прячущего от горя и стыда свое лицо за белым платком, и мне уже слышался мощный глас трубы страшного суда.

Но я совладал с собою. Лошади, по обе стороны от меня, начали проявлять беспокойство; я взял их покрепче за поводья, и это вывело меня из забытья.

Дочь канцлера скрылась в замке. Эшер остался один на дороге, ведущей к воротам, и впервые за все время поманил меня кивком в свою маленькую сторожку, вделанную в толстую стену замка.

Он выглядел робким и несчастным и находился в таком растерянном состоянии духа, что забыл дать мне закусить и выпить, в чем я, после пережитого испуга, вправду очень нуждался. Покуда я сам раздобывал себе хлеба и доставал из стенного шкапа кувшин с вином, Эшер, колеблясь, признался мне, что предуказанное моим королем похищение прекрасной Грации будет не лишено опасности. Он Докладывал канцлеру, своему господину, по всей правде и совести, что норманн Малерб вот уже несколько дней рыщет вокруг замка и что-то выслеживает. Он, Эшер, с часу на час ждет канцлера, который должен прибыть вместе с вооруженными людьми и оставить их за этими стенами для охраны.

– Лучше бы мне не поддаваться дьявольскому наущению, – убивался он в жалком раскаянии, – и сразу же донести моему господину о первом посещении твоего. Я поплатился бы за это телом, а теперь я продал и душу!

Но откуда мне было набраться духа и ослушаться высшей власти? Страх и смятение – предтечи твоего господина! Будь проклят час моего рождения! Всего, даже познания добра и зла, лишили нас эти норманны!.. Но и канцлер, мой господин, несет часть вины. Он, воплощенная мудрость, дал плохое воспитание Грации. Поверишь ли ты мне, лучник? Ни распятия, ни молитвенника, ни изображения какого-нибудь святого нет у нас в доме!.. Не считать ведь жалкого святого Иосифа, там, в стенном углублении, предназначенного для нас, слуг. Канцлер приносил ребенку пергаменты, покрытые арабскими письменами, разные языческие сказки, сладким вымыслом прикрывающие жестокую жизнь мирскую, и дитя день и ночь потешалось красивой ложью и выдумкой. Монна Лиза, итальянская лютнистка, ее служанка, часто в душе обвиняла за это канцлера. Бедняжка! Она пыталась на коленях преградить путь королю. Но он насыпал ей в пригоршни золота и отстранил ее. Для женщин твой господин такой же покоритель сердец, как для нас – суровый король, – итак, свершилось безумие.

Покуда седой сакс изливался в боязливых и бесполезных жалобах, я успел мало-помалу подкрепиться вином и пищей, и дух мой приободрился.

«Ганс, – сказал я сам себе, – не будь старой бабой, возьми себя в руки. Случилось несчастье, но ведь есть еще возможность, что все обернется к лучшему. Кто знает, не похитит ли королеву Элинор во цвете лет смерть или на старости лет какой-нибудь искатель приключений? Тогда король стал бы свободным и сделал бы свою Грацию королевой. Она ведь вдвойне царственного происхождения. Позаботься о сегодняшнем дне и постарайся переправить девушку за море!» Знайте, господин мой, все это я говорил только себе в утешение. Но поверьте, все мое добро, добытое трудом на королевской службе, мое искусство и половину моей крови отдал бы я, чтоб искупить поступок короля и свое пособничество. Этот грех такою тяжестью лег перед господом на чашу весов, что грозил раздавить и господина и слугу.

Сир Генрих употребил во зло доверие ребенка. Грация со стороны обоих родителей была языческой крови, а привыкшие к покорности арабские женщины падают перед скипетром во прах. Государь для них – бог и закон, выше отца и матери, и я понял, что Грация сохранит от отца злую тайну короля.

Как горячо и безрассудно должен был канцлер любить свою дочь, чтобы поселить ее здесь, так близко от себя и тем самым от норманского двора, – он, который отличался всегда такой осмотрительностью и предвидел грядущее! И как жестоко ему в этом придется раскаяться! Но я встряхнулся, чтобы принять необходимые меры.

Взяв три круглых хлеба под мышку, я отвел своих обоих коней, стоявших за оградой на привязи, в близлежащее лесистое ущелье, рядом с прозрачным ручьем, накормил и напоил их и привязал поводьями к двум соснам. Мне были приятны эти заботы о двух умных и верных животных, не ведающих ни предательства, ни греха.

Когда я снова выбрался из ущелья, меня напугал звук рога, раздавшийся с другой стороны леса, в ответ на который из-за зубцов, окружающих голубой купол, взмахнули белым платочком.

Поспешно пробежал я пространство, отделявшее меня от стен замка, и прокрался, прячась в их тени, к калитке, куда меня втащил за собою бледный, дрожащий Эшер. Три узких окошечка его сторожки выходили: одно наружу, другое под своды ворот, а третье во двор замка.

Из лесу высыпало около дюжины всадников. Впереди – канцлер, которого я узнал по стройному серебристому арабскому жеребцу и по той важности, с которой он им управлял. Он был в полном вооружении и с опущенным забралом. У ворот всадники спешились, и канцлер велел нескольким людям из своей свиты отвести лошадей в направлении мызы; остальные же последовали за ним через ворота, – отнюдь не к моему удовольствию, – и получили во дворе приказ разместиться со всех сторон за зубцами стен.

Я переменил место наблюдения, не выпуская канцлера из глаз; он, выслушав Эшера, делавшего ему, по-видимому, доклад, исчез в жилой части замка. Ключ от моего убежища висел у пояса старого привратника, я очутился в западне и стал ожидать, что будет дальше.

Прямо напротив меня, посредине двора, возвышалось здание с куполом, окруженное полукруглой террасой, обсаженной пышными вечнозелеными кустарниками. Через некоторое время из высокой сводчатой двери вышел сэр Томас, ведя за руку Грацию, и опустился с дочерью на белую мраморную скамью возле водоема из камня с красными жилками, над чашей которого перекрещивались, вздымаясь в воздухе, водяные струи. И я увидел так близко от себя озабоченное, но далекое от подозрений лицо канцлера и загадочное личико Грации, что невольно откинул назад голову, хотя стена, через которую я подглядывал, была снаружи увита плющом.

Тут канцлер дал знак удалиться прислужнице, стоявшей с опущенными глазами у дверей, – это была, вероятно, та самая итальянка монна Лиза, о чьих добродетелях я только что слышал из уст Эшера. Некоторое время они сидели молча, и Грация, чтобы избежать отцовского взгляда, смотрела на жемчужные струи водоема.

Затем канцлер обратился к ней по-арабски:

– Дитя мое, ты здесь пробудешь еще немного дней, однако, возможно, что за этот короткий срок тебя напугает попытка нападения. Но не страшись! Я оставлю при тебе десять храбрых людей, которые вполне будут в силах отстоять эти стены от внезапного вражеского насилия. Тебе, моя робкая пташка, придется привыкнуть мало-помалу к бряцанию оружия. Таков удел всякой владетельной дамы в наши дни произвола и беспутства.

Настало время расстаться мне с тобой, моей отрадой, и выдать тебя замуж. Правда, не под этим туманным небом, а за морем, в солнечной стране, с более мягкими нравами. Если будет возможно и звезда твоя приведет тебя туда, – это свершится неподалеку от твоих приемных родителей в Пуату. Ты ведь помнишь еще честного Каласа, про которого распускают слухи, будто он мавританской крови, потому что ему знаком арабский язык, хоть он умеет читать свой «Отче наш» не хуже нас обоих. Года ведь еще нет, как старик, приведший тебя сюда, в слезах расстался с тобой. Не знаю, к добру ли он привез тебя сюда, – произнес сэр Томас, наморщив лоб. – Разве не вправе был я, – продолжал он, как бы извиняясь перед самим собой, так как Грация по-прежнему молчала, – хоть ненадолго позволить себе порадоваться на твою нетронутую молодость?

Но вот истекает последний срок, который я мог себе дать, и настал час разлуки. Я не смею оставлять под угрозой эту милую головку, – и он положил свою тонкую руку на ее темя.

– Король уезжает завтра на материк, и я последую за ним через несколько дней. Ты же будешь сопровождать меня вместе со своими женщинами, скрытая густым покрывалом, и я не отпущу тебя до тех пор, покуда не отдам под защиту мужественного и благородного человека.

Я думаю, что король, упившись своими нечистыми радостями, подарит мне один день для моих чистых. Уж этот король! – произнес он с презрительной усмешкой, как будто видя его воочию перед собой.

Признаться, я был изумлен, слыша от него такие речи.

– Не пугайся, – продолжал он, ибо рука Грации, которую он держал в своих руках, вздрогнула. – Я умею выбирать людей, я найду, кому тебя доверить, и хотя бы я был далеко от тебя, все же моя охраняющая длань всегда будет простерта над тобой, ибо мое могущество велико во всех норманских землях.

А в монастырь ты не хочешь укрыться? Нет, говорят мне твои взгляды, тебе нечего замаливать грехи, и ты нуждаешься в солнце и свете.

Не будь мудрый сэр Томас так занят собственными мыслями, он должен был бы заметить душевное смятение дочери; но глаза его оставались спокойными, и Грация, долго не находившая слов, произнесла, наконец, шепотом:

– Кто же, отец мой, угрожает мне здесь?

– Кто? – повторил канцлер с легкой дрожью в голосе и, словно приняв, наконец, решение открыть своей дочери глаза на людские дела и злобу мира, ответил без утайки: – Бесстыдная королева. Она ненавидит меня; соглядатаи сообщили ей о твоем существовании, а я не желаю, чтобы госпожа Элинор узнавала что-нибудь про тебя и занималась тобой, – одни ее мысли уже загрязняют тебя!

Грация побледнела, из чего я заключил, что король Генрих благоразумно умолчал перед ней о своей супруге, которою никак нельзя было похвастаться.

Но она овладела собой и снова прошептала: – Мой отец и повелитель, я не часто слышала от тебя такие речи. Разве ты не решил привести меня пред очи твоего короля и не превозносил ли ты его благоволение, как милостивого и величественного государя? И сира Ричарда ты также передо мною хвалил.

– Если я и говорил так, – ответил серьезно канцлер, – то говорил безрассудно, ослепленный отцовским расположением к тебе. Теперь я стал умнее. Пусть те тщеславные речи развеются, как воздух, в котором они прозвучали. Ты не должна попасть ко двору, чье зачумленное дыхание губительно для всякого чистого побега. Но в одном ты права: преклонение и послушание – наш долг перед королем.

Довольно, однако! Мой срок истек; предайся, как дитя, без дальнейших размышлений моим заботам. Знаешь ли ты, как я тебя люблю? Безгранично! Ты моя единственная, ты для меня все.

И он коснулся ее лба нежным поцелуем.

Сэр Томас поднялся. Он обвел испытующим взглядом башенные зубцы, желая убедиться, все ли стражи на своих местах, – и взгляд этот был таким пронизывающим, что я, в моей темной засаде, соскользнул на пол, и до меня долетели лишь слова: «Итак, через три дня. Будь готова. До свиданья!» и приказ начальнику отряда десяти: «Никого не впускай и не выпускай отсюда. Ты отвечаешь за это головой».

Когда я снова осторожно приподнялся, мраморная скамья уже опустела. Томас Бекет и его несчастное дитя исчезли.

Я содрогнулся, впервые увидев обманутым и обойденным человека, который был мне известен как всеведущий; ужас охватил меня при мысли, что отцовская вера в чистейшую невинность дочери послужила лишь на пользу дьяволу, помогла ослепить этого умнейшего человека и пронзить его непроницаемую броню отравленной стрелой.

Несколько времени спустя на двор вывели арабского коня канцлера, сэр Томас уехал, и ключ загромыхал в дверях моего убежища. Эшер уставился на меня своими беспомощными тусклыми глазами, и, увидев, что он совершенно потерял самообладание, я взял дальнейшее в свои руки.

– Пойди туда, в замок, и передай монне Лизе, лютнистке, приказ от имени ее короля: пусть она, под угрозой смертной казни, собирается со своей юной госпожой в дорогу и явится сегодня ночью, как только ты потушишь у себя фонарь, сюда, под своды ворот. Ступай!

Эшер возвратился с ответом, что итальянка готова исполнить приказание. Уже смеркалось, поэтому я велел старику зажечь у себя свет и, с мелом в руке, сесть за счетную доску, – на тот случай, если кому-нибудь из стражи, расхаживающей на противоположной башенке, вздумается кинуть подозрительный взгляд на освещенные окна; а затем я бросился на кровать Эшера, ибо после дневного утомления нуждался в отдыхе. Однако старик продолжал досаждать мне своей трусливой воркотней, жалобами и однообразными самообличениями. Я приказал ему замолчать, но заснуть все-таки не мог. Бывают такие жестокие минуты: сердце сжимается от страха, а холодные мысли идут в то же время неутомимо и равнодушно своим путем, и потому я вопрошал себя, для чего нарек канцлер свою несчастную дочь Грацией – благодатью? В честь ли благодатного обращения собственной матери, получившей это имя при крещении, или по языческой прихоти, ибо «Грация» означает не только небесную благодать, – да дарует ее господь всем нам, – но точно так же и нежнейший цвет человеческой прелести. Далее, пищу моим мыслям давало и то, что сэр Томас рассказывал Грации про своего любимца Ричарда и, значит, в своем достойном порицания честолюбии лелеял одно время мечту представить Грацию ко двору короля Генриха и добиться для нее царственных почестей.

На этом я заснул, и бог сновидений принялся обманывать меня разными небылицами. Известно ведь, что видеть во сне горе – это к радости, а видеть радость – к слезам. Мне снилось, будто я снова выхожу из лесу вслед за королем Генрихом, и лицо его внезапно помолодело и превратилось в лицо его сына Ричарда. Неукротимый королевский сын принялся стучать в ворота лесного замка и разбил дверь одним ударом своего одетого в броню кулака. Но верный Эшер смело преградил ему дорогу, а монна Лиза, негодуя, проливала добродетельные слезы. Но вот – вижу я – из внутренних покоев замка вышел канцлер, держа Грацию за руку, и, взяв десницу Ричарда, повел обоих под ветви дерев. Но они вдруг превратились в своды Виндзорских зал. Сияющие красотой жених и невеста склонились перед Генрихом и Элинор, которые родительски на них взирали, загремели трубы и литавры, я подбросил а воздух свою шапку и закричал: «Да здравствует принц Ричард и принцесса Грация!»

На этом я проснулся и услышал, как грешник Эшер, бледнея, бормочет молитвы; подойдя к окну, я увидел свет в том покое замка, где монна Лиза с юной наложницей старого короля поджидали, когда потухнет моя лампа.

То была недобрая ночь, самая тяжелая в моей жизни. Проносились длинные черные облака, и их расстилающиеся по небу одежды затеняли нарастающий серп луны. За зубчатой стеной только что замерли шаги дозорных. Я погасил лампу. «У нас два коня, Эшер, – сказал я, – ты посадишь монну Лизу на своего». Мы ощупью спустились по витой лестнице. Под воротами стояли две закутанные женщины; одна из них стройная, скрытая под густым покрывалом, вся сотрясалась от рыданий. Я осторожно отодвинул засов, прокрался через ворота и, обернувшись, взглянул вверх. Мне почудилось, будто на стене кто-то натягивает тетиву, но затем больше ничто не шелохнулось, – должно быть, я ошибся.

Прошло столько времени, сколько нужно было, чтобы трижды прочесть «Отче наш», – никогда в своей жизни не молился я горячее. Завыла собака, потом опять все стихло.

Тогда я вывел дрожащую Грацию, поднял ее на руки и побежал с ней во весь дух по направлению к лесу. Внезапно вокруг нас начало светлеть и светлеть. Ветер так стремительно погнал облако, что месяц выкатился из-за его шлейфа.

Свист и жужжащий полет! Лучше бы стрела попала в меня! Легкое создание, которое я нес на руках, судорожно схватило меня за шею. Теплая кровь залила меня, а острие стрелы, пронзившей горло дочери канцлера, оцарапало мне щеку. Придушенный хрип, – и Грация умерла.

Я передал тело девушки с рук на руки монне Лизе, следовавшей за мной по пятам, и под пронзительные крики этой легкомысленной женщины добежал, в сопровождении задыхающегося Эшера, до лесу, преследуемый градом стрел.

Я вскочил на одного коня, Эшер – на другого. Мы помчались по темной лесной тропе, и оба – я и Эшер, шатавшийся в седле, приникли головами к развевающимся гривам лошадей, чтобы нас не сбили обнаженные ветви, свисавшие чернее и ниже обыкновенного, словно оплакивая кого-то.

Так мы благополучно добрались до большой, залитой лунным светом прогалины, в конце которой дорога идет под гору. Здесь наши перепуганные кони понеслись как ветер. Вдруг я слышу за собой раздирающий крик. Я оглядываюсь и вижу, как конь Эшера – обычно смирное животное – встает на дыбы, с поднявшейся гривой, и внезапно, в диком страхе, опрокидывается назад. Его напугала промелькнувшая светлая тень. Вероятно, то была самка белого оленя, из тех, что канцлер держал, ради их редкостной породы, в своих заповедных лесах. Возле груды полевых камней бился конь и лежал с искаженным лицом мертвец. Тут и у меня волосы поднялись дыбом. Я погнал своего коня, не озираясь более ни на издыхающую лошадь, ни на неверного, понесшего свою кару, слугу.

VI

Я направился в Дувр, намереваясь последовать за сиром Генрихом морским путем в Нормандию; но противные ветры задержали короля. Я застал его еще там, и час, в который я должен был поведать ему о случившемся несчастье, настал для меня раньше, чем я того ожидал, еще на английской земле.

Король разразился тяжкими рыданиями и заперся в своей комнате. Я же улегся у порога моего короля, как издавна привык это делать в часы опасности. Там, за дверью, сон бежал очей короля, и я слышал, как господин мой ходил тяжелой поступью взад и вперед. В промежутках он изливался в жалобах и громко, неистово разговаривал сам с собой, так что можно было хорошо расслышать его прерываемую вздохами речь.

– Разве не была она моей отрадой, – жаловался он, – я бы отослал свою нежную овечку пастись на надежном пастбище... Как мне бороться со злобой моей королевы и глупостью моих слуг? Как противостоять коварной судьбе? Для меня и для канцлера – для нас обоих на той лесной лужайке содеялось великое сердечное горе... Но я напишу ему, каково мне сейчас на душе... Пусть узнает, что я больше прежнего стану осыпать его щедротами и милостями и что он навсегда останется самым близким моему сердцу и моему трону.

К утру он поуспокоился и при первых лучах расположился за столом и принялся, казалось, за письмо, бормоча временами про себя те или иные слова, прежде чем их написать. Мне было слышно, как он приложил под конец свою тяжелую печать.

Он позвал меня и отдал мне письмо.

– Это ты передашь в собственные руки канцлера, – сказал он, – ищи его, покуда не найдешь.

Итак, король отправился за море, я же с моим письмом – в Лондон, – и оно было для меня нелегким бременем, можете мне верить. Хоть я и поступал повинуясь воле моего господина, тем не менее на моей совести лежал тяжелый гнет, и я страшился предстать перед канцлером; ибо отец Грации должен был к тому времени уже доискаться истинной причины ее гибели.

В Лондоне, где я прежде всего начал разыскивать канцлера, его не было. В котором из своих многочисленных замков он находится сейчас, его городская челядь не могла или не хотела мне сказать; да я, впрочем, и не нуждался в этом, так как и сам знал, где он.

Переменив лошадь, среди бела дня, – что там было еще скрывать, – я поскакал по дороге, по которой столько раз мне приходилось ездить в сумерках и при свете луны. Безоблачное небо сияло над желтыми верхушками дерев, просвечивая сквозь оголенные уже местами ветви.

Сердце молотом застучало в моей груди, когда показался маленький, играющий на солнце дворец, и я, соскочив с коня, увидел, что ворота, обычно столь крепко запертые, теперь распахнуты. Не было привратника, который спросил бы меня, что мне нужно. Во дворе замка было тихо, только ветер пробегал по ветвям вечнозеленых иноземных растений да плещущие струи фонтана играли с золотыми шарами.

Я приостановился, ища взглядом какого-нибудь живого существа. Тут я заметил женщину, которая молилась на коленях у садовой стены перед вделанной в нее ракой святого. Она закрыла лицо руками и не заметила моего прихода. Но я резко схватил монну Лизу за плечо. Она испуганно обернулась и уставилась на меня покрасневшими от слез глазами. Затем она обеими руками подала мне знак поскорее скрыться. Тут я показал ей письмо и потребовал, чтобы меня, как королевского посланца, незамедлительно провели к канцлеру.

Дрожа, но не противореча, поднялась она, идя передо мною, по ступеням к желтоватым колоннам здания с куполом и отворила дверь.

– Она лежала в часовне, я ее убрала как королеву, – сказала монна Лиза робко и исчезла.

Я вступил в приветливый округлый покой, освещаемый верхним светом. У стен было расположено драгоценное сиденье, а посредине стояла вызолоченная клетка, в которой слышалось порхание и щебетанье. Пестрые заморские птицы резвились там под карликовыми пальмами, но кругом не было ни единого человеческого существа, которое порадовалось бы на них.

Я прошел по пестрому рисунку мозаичного пола к узкой мраморной лестнице, ведущей к полукруглой двери, отворил ее и робко откинул закрывающую ее изнутри парчовую завесу.

Передо мною предстало зрелище, от которого слова замерли на устах и в груди сперло дыхание. Замковая часовня тонула в полутьме. Там не было ни распятия, ни неугасимой лампады, а вместо святой плащаницы ниже алтаря в гробу перед ним лежала мертвая Грация в пышной и богатой одежде. Поток света, лившийся через единственное, высоко расположенное окно, озарял ее неземную красоту. Голова ее покоилась на пурпурной подушке и была увенчана маленькой короной из сверкающих драгоценных камней. Нежное тело исчезало под тяжелыми, застывшими складками ее затканного золотом и жемчугом одеяния, закрывавшего края гроба. Маленькие прозрачные руки были скрещены на груди и целомудренно придерживали черный покров ее волос, которые, ниспадая с головы и обрамляя нежные щеки, прикрывали обе раны на шее и вновь соединялись под беломраморным крестом ее рук.

Но рядом с прелестным лицом умершей я увидел другой, поникший лик, озаренный тем же солнечным лучом, безжизненней и мертвенней, чем у трупа, – лик, которого коснулась своим крылом смертельная тоска, чтобы, свершив свое дело, снова отлететь от него. Это был канцлер, – с всклокоченными волосами и в разодранных одеждах лежал он подле гроба, схватившись руками за его край.

Царила безмолвная тишина, только шелест листьев долетал через открытое окно да легкие тени листвы играли на пурпурной подушке и на обоих лицах. Я не знаю, как случилось, что в этот страшный час в голове моей промелькнуло воспоминание о Гренаде и мавританских обычаях. Но я вам попросту рассказываю все как было. Так или иначе, явилось ли то внушением светлого или темного духа, только что-то побудило меня произнести по-арабски стих ив Корана, – господь бог да не зачтет мне этого в вину, – вероятно, вид усопшей Грации напомнил мне рай неверных и их гурий. Языческое же изречение гласило: «Прекрасны они и любезны сердцу, да, они прекрасны, как лилии и гиацинты. Они опускают веки, и белизна их чистых ликов подобна белизне страусового, яйца, сокрытого в песке».

Едва с уст моих слетело это изречение, как лицо канцлера изменилось. По нему пробежало выражение радости и любви. Он медленно обернулся к тому, кто утешил его этим стихом из Корана.

Я воспользовался минутой, приблизился, преклонил колено и передал ему, с чувством страха, королевское письмо. Прошло несколько времени, покуда этот отрешившийся от мира человек пришел в себя. Но вот он заметил трех леопардов на королевской печати, – рука, в которую я вложил письмо, вздрогнула, словно ужаленная скорпионом, и с жгучей болью отшвырнула его от себя. Как у человека, подвергающегося пытке, и терпящего несказанные мучения, изогнулись его благородные брови. Полные укоризны глаза остановились на мне, и в глубине их вспыхнуло пламя, жестокое и скорбное, как ад. Этот взор ударил в меня, как камень из пращи, душу мою охватил ужас, и я бежал оттуда, не испросив дозволения.

VII

Вот вы готовы испугаться, господин мой, и подумать, что с этого-то часа и возгорелась вражда между королем и Томасом Бекетом? Но вы ошибетесь. Некоторое время они, правда, избегали встречаться друг с другом. Но это имело, казалось, свои основания и представлялось вполне естественным, так как король Генрих воевал тогда за морем с Капетингом, а канцлер тем временем руководил в Англии государственными делами.

Ибо вера моего господина в мудрость и преданность его канцлера оставалась непоколебленной; да эту веру, незыблемую как скала, вообще невозможно было поколебать. И никогда сэр Томас в свой черед не принимал на себя с большей готовностью любого бремени работы и вражды, выраставших из ревностного служения на благо и величие его короля. Положение канцлера было в то время не из легких, ибо, отвоевывая королевские права, он затеял ссору и крепко схватился с высшим норманским духовенством. Вам знакомы эти тяжбы, господин мой, ибо они распространены повсюду. В Англии они выросли из непомерных преимуществ, дарованных Завоевателем епископам. Не одни лишь тяжбы попов между собою были там, как и в других местах, неподсудны королевским судам: даже и мирянину, понесшему ущерб от попа, приходилось искать с бритой макушки перед духовным судьей... И так как, говоря попросту, ни одна ворона не выклюет глаз другой, то свершаемые попами убийства и похищения женщин, не считая уже более мелких проступков, оставались безнаказанными, или, что еще хуже, навлекали на себя столь легкую кару, что это походило скорее на издевательства, и ничем не умеряемая похоть этих клириков разгоралась все более и более.

Все это вызывало в моем господине и короле гнев, ибо в делах мирских это был человек справедливый, и вот он сделал попытку обуздать своих попов. Нелегкая задача!

Кресло примаса и архиепископа Кентерберийского, власти которого Завоеватель некогда, из государственных соображений, подчинил все остальные английские епископства, занимал в то время упрямый норманн, которому его тонзура пришлась как раз кстати, чтобы поднять знамя мятежа против своего ленного владыки и короля. Да и тогдашний святой отец в Риме, – говорят, его извлекли из монастыря, чтобы посадить на папский престол, и он всю свою жизнь мало придавал значения мирским делам и плохо в них разбирался, – стал на сторону норманского епископа, ибо он вообще не хотел поступаться никакими правами церкви. К нему-то канцлер Англии и обратился теперь с многочисленными посланиями, неотступно домогаясь у его святейшества, тугого в данном случае на ухо, чтобы тот подчинил строгим законам духовное судопроизводство, выродившееся в своеволие.

Говорю вам, господин мой, – ибо мне известно, чью сторону держат каноники святых Феликса и Регулы, – никогда не писалось и вовеки не будет написано ничего более справедливого и, вместе с тем, хитроумного против светской власти попов, чем-то, что выходило из-под гибкого пера канцлера.

Он не испортил дела ни одним оскорбительным словом или скучной бегардийской проповедью, – это не принято в государственных делах, нет, он наступал на простодушного святого отца лишь неопровержимыми доводами. Выражаясь иносказательно, он растворял одну ставню за другой, озаряя все ярким светом, так что даже ребенок должен был уразуметь: скупость, корысть, грабеж, коварство, распутство и насилие, свойственные попам короля Генриха, – это совсем не то, что чистое и безгрешное житие спасителя и его двенадцати апостолов. Хотел ли он заглушить свое горе, но только канцлер мужественно повел нападение. Он заставил говорить за себя священное писание, отцов церкви, ученых правоведов, и его разительней-шим оружием было прекраснейшее евангельское изречение: «Царствие мое не от мира сего».

Я чувствую на ваших устах вопрос, откуда мне известно все это. Выслушайте. Когда в лагере получалась весть или послание канцлера, требовавшее подписи короля, – так как его именем и властью боролся канцлер с папой, – и когда под рукой не оказывалось никого из его клириков, то сир Генрих давал своему недостойному слуге читать эти письма вслух. Ему было известно, что в молодости я пошел было по духовной дороге и сведущ в грамоте; его же собственные глаза, будучи еще зоркими и острыми на расстоянии, не годились более, чтобы разбирать написанное.

Он от души смеялся над меткими изображениями своего духовенства, набросанными рукою канцлера. «Заметь, Ганс, – говаривал он мне, – его забавляет таскать моих попов за волосы, ибо он неверующий философ и скрытый сарацин».

И меня при этом нередко разбирал смех, но не радостный, – не то, чтобы я не воздавал должного святому отцу, каков он есть, но мне казалось, – а это при прямодушном нраве моего господина от него совершенно ускользало, – что под этим искрящимся остроумием горит бездонное пламя карающего гнева и беспросветной скорби.

Господин мой, я не мог позабыть лица канцлера в дворцовой часовне!

Часто, когда, бывало, я вырезывал стрелу и давал свободу своим мыслям, у меня навертывался вопрос, будет ли сэр Томас когда-либо в состоянии снова сесть за королевский стол и обмениваться с сиром Генрихом шутливыми речами, смешивая свое дыхание с дыханием короля. Последний, казалось, в этом не сомневался, считая со свойственным ему бесстрашием, все прошлое делом конченным. Но в душе я бился об заклад против него, ибо сердце мое говорило мне, что это превосходит пределы человеческой природы.

Мой король и повелитель, покончив с усобицей, пребывал в одном из своих норманских замков; и вот однажды мне случилось быть без дела, – со мною это редко бывает, – и я болтал на башне с одним из стражей, моим хорошим приятелем. Он на время передал мне свои обязанности, так как его милая поманила его к себе из огорода.

И вот, окидывая взором окрестность, я вижу на одном из близких холмов небольшой конный отряд, спускающийся по извилистой дороге. Впереди всадник, закованный в сверкающие на вечернем солнце доспехи и трубящий в рог. Это был Львиное Сердце. Вслед за ним ехали верхами три его брата и конная свита. Тут я замечаю нечто ослепительно белое – коня канцлера. Презрение к канцлеру и сознание собственной безопасности побеждают меня, – и, схватив большой сторожевой рог, я отвечаю на призыв сира Ричарда, а также приветствую канцлера, правда, с помощью уже моего собственного голоса, неслышного на таком расстоянии, дерзкими словами:

– Сэр Томас, ваше тело лишено мужской силы и в ваших жилах течет не рыцарская кровь. A la bonne heure! [В добрый час! (франц.)] Мне нет дела, если моему королю вздумается поджарить вас живьем и превратить в святого Лаврентия.

При виде белого коня мне показалось, что ни господину, ни слуге нечего уже больше опасаться со стороны канцлера и что даже само небо отступится от мести за этого трусливого человека.

Я поспешил сойти вниз и стал наблюдать за въезжающими, держась по возможности в стороне.

Сэр Томас не изменился, – его движения были столь же плавными, а одежды столь же пышными, как и прежде. Король бросился со свойственной ему горячностью навстречу сыновьям и своему канцлеру; он, кажется, истосковался по нем еще более, чем по своим детям. Сэр Томас сумел избавить своего короля от всякого смущения и предупредить внешние знаки раскаяния, почтительно склонившись перед ним, поведя затем речь о юношах, преисполненную заботливости и доброжелательства, но при этом мягко и спокойно прибавил, что недостаток времени, все возрастающие государственные заботы, разъезды и участие в посольствах, а к тому же неведомая ему доселе усталость не позволяют ему далее самому заниматься воспитанием принцев и потому он изберет для них, в качестве наставников, знаменитых мужей, которые без труда сумеют его заменить.

Король был поражен этой речью, а дети окружили канцлера и стали обнимать его со слезами, прося и умоляя от них не отдаляться. Только маленький Джон состроил довольную рожу. Тут и король вместе с мальчиками стал просить сэра Томаса не отстранять детей от себя. Красноречивые уста канцлера повторили с новыми изящными оборотами отказ, а темные глаза его были в то же время устремлены на короля, как будто говоря: жестокий человек, ты отнял у меня мое дитя и требуешь, чтобы я заботился о твоих. Я не знаю, прочел ли король Генрих в этом взгляде правду, но только он перестал уговаривать канцлера.

С того часа начались раздоры между четырьмя королевскими сыновьями, и уж канцлер больше не примирял их своей любовью, ибо они стали ему безразличны и он предоставил их собственной воле.

Я вам уже рассказывал, что обучал всех четырех юношей стрельбе из лука и арбалета. Мне был дан строгий наказ никогда при этом не отлучаться от них и не оставлять у них в руках арбалетов: при разности их склада и чувствах далеко не братских приходилось быть начеку, опасаясь, как бы они не бросились друг на друга с оружием в руках.

Однажды, когда я нес четыре арбалета на задний двор замка для четырех принцев, я уже издали услышал, вперемежку с собачьим лаем, шум и воинственные крики. Юноши так крепко вцепились друг в друга, что мне стоило большого труда их разнять. Львиное Сердце правой рукой схватил принца Жоффруа за горло, а левой вцепился в завитые волосы принца Генриха и изо всех сил тряс их обоих. Маленький Джон, державший сторону старших, вцепился Ричарду в спину и кусал его за шею. Я схватил сначала младшего, эту дикую кошку, а затем высвободил принцев Генриха и Жоффруа из сильных рук Львиного Сердца.

Тогда принц Ричард в пламенном гневе набросился на меня и закричал:

– Черт побери, арбалетчик, что же, ты хочешь лишить нас нашего наследственного права?

– Какого права, сир? – спросил я, озадаченный.

– Ненавидеть друг друга! – воскликнул он. – Этим ни один из нас не поступится.

Слова этого юнца вызвали во мне глубокое огорчение, я отозвал его в сторону и стал по-христиански внушать ему, как сладостно, когда братья живут между собою в согласии. Принц Ричард разразился бурными рыданиями и, всхлипывая, произнес:

– Он на меня сегодня даже не взглянул! – Я догадался, что он имеет в виду сэра Томаса.

– Если канцлер и меньше занимается вами, то это из-за неотложных государственных дел, в угоду и на пользу вашему родителю. – Тут юный Ричард упрямо покачал головою и, взглянув на меня своими большими голубыми глазами, воскликнул:

– Ты лжешь, арбалетчик! Канцлер не любит отца! Все четверо не только грызлись между собою, но, увы, перестали оказывать должное уважение королевскому достоинству своего родителя. Я помню, как меня ножом резнуло по сердцу увиденное и услышанное мной, когда я однажды сопровождал моего короля и повелителя в его опочивальню. Голова его была переутомлена государственными делами, а тело – охотой на оленей; он поник над вечерним питьем отяжелевшей головой и с храпом Уронил ее на лежавшие на столе руки.

По пути в опочивальню нам повстречались двое, худшие из его сыновей – старший и младший. И вот маленький Джон, – будь отец трезв, он укрылся бы от него подальше, – набрался дерзости и, покачиваясь, будто в насмешку над пьяным, прошелся следом за королем; другой же, глупый щеголь, отвернулся от своего родителя с высокомерным «фу!»

Управившись с моим господином, я застал принца Генриха все там же, в коридоре. Я грозно обрушился на него, назвал его черным Хамом и пригрозил пожаловаться канцлеру.

– Сэр Томас презирает отца, – возразил мальчик. – Как может берберийский жеребец дружить со щетинистым кабаном?

В ужасе я зажал ему рот рукой, он же, откинув с лица длинные светлые кудри, ускользнул, звонко смеясь. Приходилось только удивляться тому тонкому чутью, с которым неопытные дети угадывают скрытые движения души. Ибо, правду говоря, – уже никак не сэр Томас давал заметить свое отвращение к королю, и не было случая, чтобы он не выказал готовности воздать государю должное почтение.

Каждый вечер этот незаменимый человек сидел за столом короля и развлекал его своими замысловатыми и острословными речами. Я и теперь вижу, как он, улыбаясь, сидит, откинувшись в своем кресле, а довольный король, внимательно слушая, ловит каждое движение его губ. Я стоял за креслом моего господина и созерцал, порой с затаенным ужасом, этот бесплотный лик, равно бледный как при огне, так и при дневном свете, и никогда, даже среди оживленного пиршественного веселья, для меня не мог уже изгладиться из черт канцлера тот образ смерти, застывший в них в то мгновение, когда голова сэра Томаса покоилась у гроба рядом с головой Грации. Видали ли вы картину, вывезенную из Византии и хранимую монахами Шафгаузенского монастыря всех святых, как величайшее сокровище? Это мертвый спаситель со впавшими глазами и закрытыми веками; но если вглядываться в него дольше, то, в силу ухищрений живописи и распределения теней, он меняет выражение и начинает печально смотреть на вас своими скорбными очами. Нечестивое художество, господин мой! Ведь мастер должен ясно, а не двусмысленно вести свой рисунок. С канцлером было как раз наоборот. Если я долго всматривался в его лицо в то время, как он молчал, то мне чудилось, будто веки его опускались и что за столом против короля сидит мертвец.

Нужно думать, хотя я и не уверен в этом, господин мой, что король в те дни поведал канцлеру о горе, которое он, против своей воли, причинил ему. Хотя бы коротко и не открыв всего, он, по-видимому, дал ему понять свою скорбь и исповедался перед ним. Я полагаю, что он хотел свалить давившую его тяжесть на мои плечи, в чем я не стану его упрекать, ибо таков уж ход вещей. Опасаться же мне было нечего. Канцлер был слишком умен, чтобы смешивать орудие с рукой, которая его направляла, и слишком высок, чтобы снизойти до мести слуге.

Поймите меня! Сир Генрих мог жаловаться и возлагать вину на игру случая и на меня во всем том, что касалось горькой смерти ребенка; похищение же и радости плоти он не ставил себе в большой грех, ибо в подобных вещах для него не существовало права и закона; к тому же, в ту пору он легко переносил содеянное, ибо наш общий судия еще не отмерил ему за это полной мерой.

В те дни случилось однажды, что канцлер под вечер проследовал верхом за королем на охоту, и высокие особы расположились под дубом, отбрасывавшим широкую тень. Я сидел на солнечной стороне ствола и почесывал за ухом у охотничьей собаки. Король знал мою верность и привык ни в чем передо мною не стесняться, сэр Томас не обращал на меня внимания, а если ему случалось дарить меня взглядом, то этот взгляд не был недружелюбным, ибо стих из Корана, произнесенный мною у гроба Грации, пришелся ему по нраву и был ему приятен. Таким-то образом я сделался свидетелем необыкновенного разговора, кажущегося уму человеческому невероятным, но в дословной точности которого так же нельзя сомневаться, как в том, что я здесь сижу с вами.

Обе высокие особы беседовали о письме французского короля, вынутом сэром Томасом из кармана. Дело в том, что канцлер состоял в тайной переписке с Капетингом в Париже: у того как раз умер его канцлер, аббат Сугериус, и он, чтобы найти заместителя, охотно бы отбил сэра Томаса, как умнейшего человека во всем свете, у короля и увлек бы его к себе на службу. Тот сделал вид, что идет Капетингу навстречу и, воспользовавшись этой неожиданно подвернувшейся ему под руки личиной, выведал коротким и верным путем все, что ему необходимо было знать по части замыслов чужого короля по отношению к его собственному и к норманской короне.

В письме, переданном канцлером сиру Генриху, король Франции, по-видимому, снова сильно наседал на сэра Томаса, уговаривая его перейти к себе на службу, ибо мой господин потешался над этим письмом с истинно королевской веселостью.

– Смотри-ка, смотри-ка, – издевался он, – десять тысяч фунтов предлагает он тебе! Не дешево готов он за это заплатить! Но не бывать тому, мой французский братец! Такого бесценного человека я ни за что не отпущу!

И он с нежностью положил руку на плечо своего любимца. Затем он прибавил в шутку, с дерзкой веселостью:

– Если у тебя на сердце есть что-нибудь против меня, мой Томас, и если ты хочешь отплатить мне за это, храбрый человек, не подвергая своего дела и жизни опасности, – ладно, это можно устроить! Завтра я пошлю тебя по делам, тебе известным, в Париж, к тому, кто имеет на тебя виды. Посмотрим, удастся ли ему соблазнить тебя и украсть льстивыми словами твою честь!

Не слишком дивитесь на эти безрассудные шутки и на дерзкую уверенность моего короля. Поглядели бы вы на них обоих, как они там рядом сидели, – на мощное тело и львиную голову одного, и на изящный стан и мягкие черты другого, – вам стало бы это понятным. Затем наступило молчание. Я полагал, что канцлер должен с горечью воспринять ту легкомысленную жестокость, с которой король Генрих, столь глубоко перед ним виноватый, ставил ему на вид его врожденную уступчивость и покорность, служившие, ведь, однако, лишь на пользу королевскому величию. Но сэр Томас через некоторое время ответил, ничем не выказывая досады, в спокойных и – как бы это выразиться? – философских словах:

– Что бы ни лежало у меня против тебя на сердце, – много ли, мало ли, – ты имеешь основание, мой повелитель, не сомневаться в моей преданности. Я не настолько зол и недальновиден и не такой искатель приключений, чтобы предать тебя. Но все же твоя мудрая шутка задела меня за больное место; тебе ведомы несовершенство моей природы и мой нрав, созданный для унизительной покорности. Давняя ли привычка служить королю или же особенности моего племени и крови, но только я не в состоянии оказывать противодействия помазаннику и склоняюсь пред высоким челом короля. Но так как ты хорошо настроен и благорасположен к своему слуге, то он осмеливается в этом дружеском уединении дать тебе совет: никогда не выпускай меня из своих рук, дабы я не попал в руки другого государя, более могущественного, чем ты! Ибо я, с моей постыдной уступчивостью, вынужден был бы во всем ему повиноваться и исполнять его волю, даже во зло тебе, о, король Англии!.. Но слова мои безрассудны... Где же король более могущественный, чем ты? Какая власть может поспорить с твоей без ущерба и потери для себя? Взгляни, – нет среди людей никого, кто бы мог привлечь тебя к суду... Итак, слова мои безрассудны, и я говорю о чем-то несуществующем, о грезе, о дуновении, о том, чего нет...

Король, по-видимому, придал этим словам не более значения, чем канцлер. После некоторого размышления он зевнул, как будто выслушав какие-то ненужные и неприятные суждения, и приказал мне подать ему кубок вина. Да и я не мог взять в толк слов канцлера и лишь позднее уяснил, что ведь этот, втайне смертельно раненный человек говорил в скрытых, смутных выражениях о незримой, медлительно карающей деснице божией.

Сир Генрих поднял свой кубок, залюбовался игрой золотого рейнского вина, словно услаждая свой дух видом прозрачной влаги, залпом осушил кубок с крепким напитком и расхохотался так, что слезы показались у него на глазах.

– Нет, до чего же ты, мой Томас, возвышен, – сказал король заплетающимся языком, ибо он основательно утолил свою жажду и вино ударило ему в голову. – Клянусь честью, я не знаю, что говорю, но меня разбирает немалая охота повесить тебе, моя козочка, на шею церковный колокольчик и, во имя дьявола, одним толчком впихнуть тебя на кресло архиепископа Кентерберийского. Восседай себе там и изрекай свои пророчества во зло святому отцу.

Канцлер поднялся с непривычной для него быстротой.

– Под этим дубом нехорошо долго оставаться. Здесь в древние времена творились, чего доброго, колдовские Дела. Тень его туманит голову.

На этом разговор оборвался.

Но мой господин, несмотря на свое опьянение, не совсем промахнулся, заметив, что канцлер предается по временам глубокомысленным, необычайным соображениям. Я сам могу кое-что об этом порассказать. В прихожей, где я часто, в ожидании моего господина, просиживал часы и где также и канцлеру случалось, в глубоком раздумье, ходить взад и вперед, не замечая меня, – в одном из темных углов висело большое деревянное распятие, – грубая, убогая работа, но лицо хранило трогательное выражение.

Король высоко чтил эту реликвию, так как его предок Вильгельм Завоеватель, обратившись к распятию с пламенной молитвой накануне битвы при Гастингсе, одержал с его помощью победу. Канцлер избегал обычно останавливать свой изнеженный взгляд на этом произведении, ибо его отвращал вид ран и льющейся крови и все вообще безобразное. Но в то время мне случалось иной раз с изумлением слышать, как он ведет беседу с потемневшим распятием. Я слышал явственно, как он шепчет что-то на арабском языке. Я порадовался, что он обращается к надежному утешителю, хотя мне при этом делалось почти страшно; ведь, господин мой, я слышал в таких случаях и слишком мало и слишком много, вещи, которые мне неохота повторять, ибо если они и не нанесут ущерба вашей душе, то все же могут досадить вашему благочестию. Я не мог бы сказать, в какой мере сэр Томас разделался со своими мавританскими обычаями и взывает ли он, подобно нам, к преславному, распятому на кресте, как к своему господу богу. Я улавливал лишь отдельные прерывистые вздохи, бессвязные слова на этом языке, постепенно стирающемся из моей памяти, – слова, то восхищавшие, то пугавшие меня. Искренне и скорбно беседовал он с безмолвным распятым и в то же время как бы дерзновенно, словно с ровней, – так мне казалось.

Итак, однажды случилось, что канцлер снова остановился перед изображением, не замечая моего присутствия, ибо я тихо сидел на скамейке в одном из углов просторного покоя и ничем не давал о себе знать.

– Ты тоже страдал, – так шептал он, – и терпел жестокие муки, запечатленные на этом кресте... Зачем? Зачем?.. Чтобы принять на себя грех мира, как начертано?.. Что искупил ты, небесная душа?.. Мир и в человецех благоволение хотел ты принести... но взгляни, земля эта все еще дымится и смердит от крови и мерзости... и виновного, и невинного убивают, как и до тебя. Они тебя били, оплевывали, мучили... Ты же пребывал в непоколебимой любви и на кресте молился за своих убийц... Отгони коршуна неутолимой скорби, терзающего мое сердце... Дабы я пошел по твоим стопам... Я несчастнейший и жалчайший из смертных... Видишь, я твой и не могу отступиться от тебя, ты многотерпеливый царь поруганного и распинаемого человечества!..

Едва слышная беседа канцлера с распятием продолжалась еще некоторое время, затем он медленно обернулся и открыл мое присутствие на скамье. Я сделал вид, что ничуть не удивлен, и решил храбро солгать, в случае если он спросит меня, не подслушал ли я его речей.

Но он спокойными шагами приблизился ко мне, чуть заметно улыбаясь:

– Сын Иафета, – обратился он ко мне, – ты жил среди детей Сима и знаешь: они не верят тому, что всевышний позволил распять своего единственного сына. Как убедишь ты их в противном?

Я твердо посмотрел на канцлера и бесстрашно ответил:

– Мой спаситель облобызал предателя Иуду и простил своим мучителям; этого же простой человек не может сделать, ибо сие противно природе и крови.

Сэр Томас в знак согласия слегка кивнул головой.

– Ты правильно сказал, – промолвил он, – это тяжело и невозможно.

Но если не все слова канцлера бывали истинно христианскими, то зато дела его становились таковыми все более и более. В эти дни казалось, что сэр Томас, словно утомившись своим блеском, желает сбросить с себя все великолепие и как человек с разбитым сердцем и утративший душевный мир хочет залечивать раны и вносить с собою мир, поскольку это в его власти. Но он это делал с мудрой осмотрительностью, дабы не давать королю и норманнам повода насмехаться над ним и не заронить в них подозрений. Ему нетрудно было убедить короля, что благоразумнее не обременять сверх меры саксов, его подданных, и не доводить их до отчаяния и что выгоднее стоять над ними как некое благостное существо, более великодушное, нежели норманны, притеснявшие как им вздумается своих саксонских слуг и служанок. И он сумел с помощью королевских законов облегчить положение саксов, действуя при этом не вызывающе, и так, что это не бросалось в глаза, а, напротив, с осмотрительностью и в тиши, дабы не дразнить норманнов. Понимаете, он перевернул ношу на спине вьючного животного, не убавляя ее тяжести, и позаботился лишь о том, чтобы ремни не слишком врезались в тело.

Но и норманнам оказывал он разные услуги и удвоил по отношению к ним свою щедрость. Он осыпал их милостями и царскими подарками и сглаживал их личные раздоры мудрыми приговорами. Когда, бывало, разгоралась вражда между двумя могущественными норманнами, он выступал миротворцем между ними.

– Кто я такой, – говаривал он тогда, – чтобы вмешиваться в дела сильных? Слуга своего господина, желающий уберечь для него опору его трона.

И оба врага уходили от него примиренными и не уязвленными в своей гордости.

Если бы только сэр Фоконбридж внял предостережению! Он завидовал канцлеру из-за благоволения к нему обоих королей – сира Генриха и Капетинга – и боролся с ними не только обнаженным мечом, но также и с помощью тайной клеветы; он составил письмо к королю Франции, подделав почерк канцлера, чтоб доказать его измену, в то время как сам он строил опасные козни при французском дворе.

Но сэр Томас разгадал его игру и проник в его намерения. Он пригласил, ничего не говоря королю и не беспокоя его по этому делу, сэра Фоконбриджа к себе, – я сам относил письмо, – и в спокойных словах и бесспорных доказательствах изложил перед ним всю правду. Но так как он, не ища мести, отпустил своего врага, вместо того чтобы уничтожить его одним ударом, как мог это сделать, то норманн стал считать его за осторожного труса, боящегося решительных действий, и повел себя в дальнейшем вдвойне уверенно и дерзко, – покуда не отважился на открытое вероломство и не посягнул на права короны и для него не пришлось соорудить плаху.

Так-то потерял сэр Фоконбридж, предки которого прибыли вместе с Завоевателем, свое наследие и свою голову из-за долготерпения и кротости канцлера.

Когда впоследствии сэр Томас рассказал королю, что он с самого начала, зная о дерзких замыслах мятежного барона, не спускал с него глаз, и король спросил его, почему же он ранее не сорвал личины с предателя, канцлер ответил:

– О государь, к чему?.. Действиями каждого человека управляет невидимая рука. Всякий плод созревает в свое время, никому не избежать своего часа.

VIII

Однажды король со своим канцлером занимались государственными делами. Это было в одном из нормандских замков. По приказанию моего государя, я наполнил кубок его любимым легким пенящимся вином, а канцлер выкладывал в это время перед ним содержимое сумки нарочного, только что прибывшего из Англии. Письмо, к которому была привешена печать Кентербери, он оставил напоследок и, вскрывая его перед королем, промолвил с обычным для него спокойствием:

– Примас кентерберийский скончался в начале истекшей недели, мой высокий повелитель.

Сир Генрих не выказал большого удивления. Не давая никакого ответа, он остановил свой благосклонный взгляд на канцлере.

– Он прихварывал уже давно, – продолжал сэр Томас, – но все же я не думал, что конец его так близок. Теперь для тебя и для английской державной власти пробил решительный час, настала подходящая пора вскрыть и исцелить опасный нарыв на теле твоего государства – духовный суд. Если мой государь решится при замещении этой опасной должности на смелый выбор, то он приблизится к исполнению своих королевских пожеланий.

Король лукаво подмигнул – оттого ли, что он, как всегда, восхищен был мудростью своего канцлера или оттого, что на этот раз надеялся превзойти и озадачить его своею...

Сэр Томас заметил хитрое выражение лица короля и спокойно продолжал наблюдать за ним.

– К тому же, мы не могли бы желать себе лучшего святейшего отца, чем тот, которого они возвели несколько месяцев тому назад на папский престол. У него есть страсть, позволяющая нам близко подойти к нему, как к человеку. С ученым рвением собирает и изучает он монеты, но удивительное дело: в то время как он довольствуется двумя-тремя хорошо сохранившимися изображениями римских императоров, – твоих золотых, о государь, ему все мало. Сотнями, тысячами жаждет он иметь их, – ведь они запечатлели на себе твой высокий лик, и сердце его радуется изображению верного сына церкви.

Сир Генрих покатывался со смеху во время язвительной речи канцлера, произнесенной им с тем серьезным и печальным выражением, с каким он вообще имел обыкновение шутить.

– Но кого посадит мой государь на кресло примаса? – продолжал канцлер. – Такого-то епископа или такого-то аббата? Я не помню больше имен и ни за что на свете не хотел бы даже в мелочах сказать вам неправду. Оба они подходят для целей моего государя, но, пожалуй, аббат более пригоден, ибо он порочнее.

– Таким образом, с ним легче будет иметь дело, – подхватил король мысль канцлера.

– Епископ был бы не менее покладистым, – возразил сэр Томас, – преимущество аббата в другом; я полагаю, что пойду в своих словах лишь навстречу мудрости моего короля, если взгляну в лицо опасности, таящейся в твоей политике. Тебе известно, государь, как и почему Завоеватель, твой высокий и славный предок, облек английские епископства судебной властью не только в отношения клириков, но и мирян в их тяжбах с клириками, – что обессиливает и разрушает государство. В свое время это было полезно, так как первые епископы при Завоевателе были его ставленниками, теперь же это вредно и невыносимо, ибо всяческое своеволие твоих норманнов прячется под защиту епископского жезла, и любой мятежник, восстающий против твоего величества, дает себе выбрить тонзуру, чтобы безнаказанно издеваться над громами твоего право судия.

Мой король и повелитель сжал в кулак руку, лежавшую на подлокотнике кресла, ибо он был другом порядка и справедливости.

– От твоей мудрости не остается сокрытым, – заметил сэр Томас, – почему права церкви, даже добытые неправедными путями, с таким трудом поддаются урезыванию и упразднению, ибо церковь – существо двойственное, состоящее из тела и души. Тело – это сонм бритых и не ведающих брака людей, несколько тысяч соборов и монастырей, собрание обычаев, обетов и притязаний, основанных на баснях и подлогах, – а душа церкви, – это добродетель, скромность, милосердие, целомудрие, – король сделал непроизвольное движение и повел бровями, – все, чему учил тот, которого они распяли.

Вы должны знать, господин Буркхард, что канцлер никогда не называл спасителя ни одним из его пресвятых наименований, а постоянно лишь «тот». Я полагаю, что его языческая кровь противилась произнесению священного имени.

– Народ же, государь, не умеет отделять сосуд от содержимого. Если тебе придется иметь дело с примасом, который в силу своей добродетели будет властвовать над душами англичан, то тебе не отнять у него ни крупицы его прав и преимуществ. Поэтому выбери лучше явного грешника, такого неоспоримо порочного, как наш аббат. •

Так продолжал пересказывать речь канцлера арбалетчик, бывший в ударе. Но Буркхард наклонился к нему и дернул его за рукав.

– Арбалетчик, – прервал он его, – я считаю тебя за человека правдивого; но мне верится с трудом, чтобы нынешний сочлен церкви торжествующей, при жизни, хотя бы и до своего обращения, мог так оскорбительно отзываться о церкви воинствующей здесь, на земле, и подавать королю такой безбожный совет. Ты ведь знаешь, я не жалую новоявленного святого, но что слишком, то слишком, – это уж ты прибавил от себя.

– Господин мой, – возразил Ганс со злой усмешкой из-под своей седой бороды, – возможно, что канцлер в тот раз высказался не в точно таких выражениях, но дух его слов был именно таков, – могу вас уверить! Поймите меня: это бывало не один, а сотни раз. Он часто касался упомянутого вопроса перед моим королем, как государственный деятель. Однако не исключена возможность, что в моем рассказе есть крупица собственно моего, ибо, к сожалению, все мы начинаем петь в один голос, как скоро речь коснется нравов духовенства, – само собою разумеется, с подобающей оговоркой для вашего монастыря и тем паче для вашей собственной досточтимой особы.

Но допустим даже, что мой рассказ несколько сбился с пути в сторону недостоверного, зато с этой минуты он будет верен и неопровержим, как евангелие. Ибо то, что говорилось дальше, врезалось в мою память, подобно римской надписи на упавшем придорожном камне, самые обломки которого сохраняют на себе неизгладимо высеченные письмена. Клянусь милостью божьей матери, я не лгу и говорю правду. Но на чем я остановился, досточтимый господин мой, когда вы меня перебили?

– На твоем порочном аббате, – ответил старик, все еще несколько раздраженный.

– Не сомневайтесь в том, что канцлер его присоветовал королю, – продолжал с горячностью Ганс.

– Мой государь, – сказал сэр Томас, – этому животному в образе человеческом не удастся отстоять прав своего епископата в качестве прав божеских. Ты вырвешь их у него из рук и тогда – долой его!

Эти слова с презрением сорвались с его тонких губ, и затем он прибавил: «Нечестивец сам уготовит себе гибель. Ему мало, государь, как другим твоим епископам, иметь любовниц, – он губит и растлевает юность».

Я полагаю, что канцлер имел в виду лишь того всем известного грешника, но я при этом невольно подумал о Грации, да и король беспокойно задвигался. Впрочем, он быстро преодолел смущение и отбросил эту мысль: он ведь знал, что сэр Томас презрительно отверг бы всякий намек, позволяющий заглянуть ему в душу.

В светлом порыве щедрого человека, собирающегося сделать большой подарок, и с сияющими глазами король продолжал:

– Что это ты придумал, Томас! На кресло, в котором сидели два святых и ученых, из коих один блаженной памяти Ланфранк победил еретика Беренгара, отрицавшего пресуществление, а другой – святой Ансельм, – привел неопровержимые доказательства бытия божия, – на это кресло, говорю я, посадить мне свинью? Не будет на это моего монаршего изволения.

И мой король и повелитель словно радовался своим познаниям в этом деле.

В выражении лица канцлера можно было прочесть вопрос, смешанный с упреком: не вздумает ли король какой-нибудь внезапной прихотью разрушить все его давно взвешенные и обдуманные планы?

Король взял свой кубок и весело осушил его.

– Я хочу поставить над моими попами примаса на удивление: человека благородного и безупречного нрава, остроумного философа и к тому же человека мне преданного и прирожденного противника папства!

Но сэр Томас ответил на это с недоверчивой улыбкой:

– Я окидываю взором, о государь, твое духовенство, но тщетно ищу среди него твоего избранника.

– Ты не догадываешься? – настаивал король. – Я приду тебе на помощь. Я скажу тебе: воистину никто не займет кресла примаса, кроме тебя!

Канцлер остался наружно спокойным, но лицо его постепенно покрылось бледностью, так что в нем не осталось ни кровинки. Он откинулся в своем кресле, затем, избегая взгляда короля, перевел свои темные глаза в мою сторону. Двумя пальцами свободно опущенной правой руки он медленно приподнял подол своего пурпурного одеяния, так что стали видны загнутые носки его роскошных башмаков.

– Лучник, – шутливо сказал он, окидывая презрительным взглядом свое одеяние, сверкавшее драгоценными камнями, – полюбуйся-ка на этого святого! На этого крестителя Иоанна, стыдящегося мягких одежд, которые носят при дворах королей, – взгляни-ка на этого доброго пастыря, несущего на плечах заблудшую овцу и жизнь свою полагающего за паству!

Король разразился звонким хохотом, мне же стало при этом не по себе.

Тем временем канцлер с холодным выражением лица повернулся к королю.

– Государь, ты говоришь об этом выборе не иначе как в шутку. Это вещь невозможная в глазах твоих епископов, твоих норманнов и твоих саксов. Может ли английское духовенство повиноваться, как своему духовному отцу, ловкому царедворцу на том лишь основании, что тот некогда в молодости, случайно или ради выгоды, принял посвящение в низший духовный сан, может ли сакс пасти души твоих норманнов или отщепенец, – как они его называют, – души твоих саксов? Государь, твой канцлер высказывается против этого дурного выбора.

– Этот выбор превосходен, – упрямо настаивал сир Генрих. – Ты на кресле архиепископа Кентерберийского – и трон святого Петра сильно затрещит. Митра на твоей голове – и на голове святого отца зашатается его собственная! Шах и мат!

– Я не знаю, государь, – продолжал канцлер полунасмешливо, полусерьезно, – слыхал ли ты о тех внезапных превращениях, которые случаются с человеком, меняющим свою одежду на духовное облачение? Это не шутка – принять пастырский посох, который держали в своих руках двое, ныне увенчанные небесным нимбом, – блаженный Ланфранк, признавший зерно созревшего колоса и плод лозы плотью и кровью господней, и святой Ансельм, познавший непознаваемого. Что, если я чудом превратился бы в настоящего архиепископа? Это было бы для тебя неожиданно и некстати!

– Томас, обуздай свой язык, – погрозил ему пальцем король, – я не терплю насмешек над священными предметами. Правда, я давно уж начинаю тебя видеть насквозь. Ты впитал в себя арабскую философию и следуешь тайному учению, ты не смиренный христианин; я же хочу жить и умереть таковым!

– Тебе не верится, о король, – печально ответил сэр Томас и указал на свою грудь, – что на это иссохшее древо может пасть еще небесная роса, – и ты, вероятно, прав! Но и не будучи благочестивым, можно пресытиться миром. Под десницей твоего могущества управлял я долгие годы этим государством, – какими средствами? Насилием, подкупом, нарушением слова... и еще худшими, которых мне не хотелось бы называть. Так управляются все государства мира, но я от этого устал. Что мне Англия? Я не норманн, даже не сакс! Чужая кровь течет в моих жилах. А сокровища, которыми ты, великодушный, осыпаешь меня, – для кого мне собирать их? Для ржавчины и моли!

Тут я сразу увидел, что сэр Томас имеет в виду смерть Грации, да и король был этим растроган. Слеза скатилась по его щеке, ибо у сира Генриха было сердце мягкое.

– Sunt lacrimae rerum, [И вещи плачут (лат.).] – произнес про себя канцлер. – Чья это строфа, арбалетчик? Ты ведь был клириком, – вновь обратился он ко мне, словно желая опять натянуть на себя личину равнодушия, спавшую было с него на мгновение.

– Римского поэта Вергилия, – ответил я без запинки, – и она означает, что не следует слишком нажимать на людей, ибо они исполнены изнутри слез.

Этими словами я думал прийти на помощь моему королю и повелителю.

– Сними с меня старое ярмо, – обратился канцлер к королю с просьбой, – вместо того чтобы надевать на меня новое, которое только сделает меня двоедушным и двусмысленным.

Искать другого канцлера? Невозможно. Сэр Томас необходим, – его слова не иначе как шутка! Так, по-моему, должен был говорить себе сир Генрих, ибо он разразился внезапно словами:

– Ты честолюбец, честолюбец, честолюбец! Ты ценишь себя не по заслугам, у тебя ум за разум зашел, если ты показываешь, что незаменим. Слушай, Томас, это мне не нравится. Надо радостно давать, радостно принимать!

– Твоим канцлером я должен буду остаться, так как верю, что наши светила и часы нашего рождения связаны между собою, – ответил сэр Томас, – но не принуждай меня стать твоим примасом.

– Смелей! Смелей! – вскричал сир Генрих, воспламененный тем, что канцлер начал сдаваться.

– Постой, о король! – воскликнул одновременно канцлер, бросив взгляд, досточтимый господин мой, которого мне никогда не забыть, взгляд умирающего. Он схватился рукою за лоб, будто его там жгла рана, и голос его понизился до шепота: – Куда меня влекут, к какой неизвестности? К какому служению и покорности? К какому?

Здесь голос его снова возвысился, став почти угрожающим, и он спросил:

– Уверен ли ты во мне, о король?

– Больше чем в самом себе, – заверил сир Генрих. Он не отличался тонким слухом и пропустил поэтому мимо ушей слова, сказанные шепотом. – Довольно загадок! Ты мне нужен, Томас, и не говори: что мне до Англии? Мое благоволение давно возвысило тебя над саксами, и я сделал для тебя более, чем для кого-либо из норманнов.

Тут по лицу канцлера молнией пробежала презрительная усмешка, но сир Генрих не обратил на нее внимания и нетерпеливо воскликнул:

– Довольно возражений! Я возвышу тебя, как то мне заблагорассудится, а ты повинуйся!

Тогда сэр Томас склонил свое бледное лицо и произнес:

– Как ты положишь, тому и быть!

IX

Итак, канцлер, облеченный королем неограниченными полномочиями, отправился, во исполнение воли своего господина, обратно в Англию; там он принялся за епископов, которым предстояло выбрать примаса, и своими ловкими пальцами месил он и лепил эту податливую глину до тех пор, покуда из его мастерских рук не вышли нужные ему создания, объединившие на нем свои голоса. Все удалось как нельзя лучше: сэр Томас был возведен в сан, и Винчестерский епископ из норманнов, кислосладко улыбаясь, но с большой торжественностью, осенил его чело братским благословением.

Но однажды до Нормандии долетел невероятный слух. Моему королю и повелителю сообщили, что его канцлер сразу и совершенно отверг все великолепие мирской жизни. На трапезу по случаю посвящения в епископы он пригласил, вопреки всем правилам и обычаям, не своих братьев-епископов и не прочее высокопоставленное духовенство вкупе с цветом норманской знати, – нет, он велел собрать по улицам и из-под заборов всех бедных и больных, нищих и калек, чтобы подобающим образом заполнить свои вместительные покои и иметь достойных гостей за столом.

Король счел эти удивительные события вымышленными или по крайней мере раздутыми завистниками и врагами своего любимца. Он подсмеивался над придворными норманнами, в которых эти новые и неслыханные вещи возбуждали досаду.

– Господа, – поддразнивал он их, – в этом уж вы должны отдать моему канцлеру справедливость: он знает толк в нравах и обычаях каждого сословия. Во всем у него обнаруживается вкус! Вам он служил образцом совершенного царедворца, превосходя всех вас в тонкостях рыцарского обращения; теперь он подает своим новым товарищам по сословию, епископам, высокий пример истинно апостольского образа жизни! Какой это редкостный, нет, единственный человек!

Но вот новые вести подтвердили прежние и дополнили их: примас тотчас после торжественного обряда посвящения снял пышные епископские одежды и появляется на улицах Кентербери с исхудавшим и изнуренным лицом, в грубой рясе, собирая, где бы он ни показался, вокруг себя своих гостей – нищих саксов. Тут уже сир Генрих потерял прежнюю уверенность, и его приступы веселости прошли. Но вскоре он догадался, что этот несравненный умница только принял обличье святого, чтобы в предстоящих с папой переговорах о духовных судах иметь на своей стороне преимущество.

Тем не менее он порешил сам разобраться в этом деле я ускорил свой отъезд в Англию.

По пути между Дувром и Лондоном к нему не раз обращались поджидавшие его норманские бароны, взывая к защите от нового примаса, его канцлера, который отказывает им в выдаче беглых саксонских холопов, которые, как жаловались их господа, целыми толпами устремляются теперь в монастыри, чтобы там постричься. В ответ на это сир Генрих неодобрительно покачивал головой.

На следующее утро после его прибытия в Виндзор в большом зале дворца собралась вся знать, чтобы приветствовать его величество с возвращением. Он еще дремал. Я стоял на страже у дверей, через которые мой король обычно выходил в зал и откуда можно было легко обозреть все блестящее собрание.

Среди собравшейся знати только и было разговоров, что о необъяснимом в своей внезапности превращении сэра Томаса. Все с нетерпением ждали его прихода, ибо было известно, что он явится приветствовать короля, и оживленно друг с другом беседовали, понизив голос, как это полагается в королевских покоях. Один только господин Ролло, старик, ростом выше всех на целую голову, не желал стеснять себя, и речь его гремела, как глухие раскаты грома.

Он стоял в правой части зала, окруженный пожилыми дворянами, более сухой и худощавый, чем остальные, и на свой лад клеймил всех носящих тонзуру и в особенности нового примаса.

– Никогда я не верил в мужскую верность этой бледной бабы! – бранился оружничий. – Лживый и трусливый раб запрятал свое тощее тело под рясу, так как там он считает себя в большей безопасности, чем за щитом своего короля. Сцепиться бы мне с этим лицемером, покуда он носил еще меч! Вы увидите, этот хитрец еще наделает нам бед.

И его собеседники с ним соглашались.

С другой стороны зала, среди более молодых, слышалось насмешливое хихиканье. Сэр Уильям Трэси показывал там книжечку со своими карикатурными набросками.

Этот дворянин, надо вам знать, был искусным рисовальщиком, умевшим, как никто, подшучивать посредством рисунка. Искажая слегка черты человеческого лица, он превращал его в звероподобное или придавал ему вид какого-нибудь мертвого предмета, превращая его во всеобщее посмешище. И мне досталось однажды от его графиума: он превратил меня в кривоногую охотничью собаку, несущую королю бекаса в своей большой пасти. Хотя мне и тогда уже эта шутка пришлась не по вкусу, я тем не менее первый над ней посмеялся, ибо это все же было самым разумным. Другие, с более горячей кровью и более знатного рода, чем я, гневались, когда сэр Уильям заносил их в таком измененном виде на таблички своей книжки, которую он постоянно носил на цепочке у пояса. Хорошо еще, что клинок его был отточен не менее, чем его графиум, иначе ему пришлось бы поплатиться жизнью за остроту последнего.

Насмешник показывал теперь рыцарской молодежи новые изображения. С любопытством приблизился я к сэру Реджинальду, по прозванию Красивому, державшему как раз в руках книжку с забавными рисунками. Он покатывался со смеху и уронил при этом книжку на пол. Я ее поднял и увидел там изображение странного растения. Из тонкого стебля со свисающими наподобие рукавов рясы листьями вырастала, словно колос на зыбком стержне, хорошо знакомая мне голова мученика на худой шее.

Это был, под личиной некоего отшельника, вылитый примас.

Так быстро при дворе человек, пред которым трепещут, превращается в посмешище!

Книжка еще ходила по рукам, когда издали послышались странные звуки. Это было простодушное благочестивое пение тысяч и тысяч голосов, пылающих набожным рвением, наполовину воинственное, наполовину жалобное. Оно медленно приближалось к замку.

– Примас со своими нищими! – пронеслось по залу, и все поспешили к окнам. И я тоже отыскал себе щелочку и увидел, как сэр Ролло с ближайшего башенного зубца повелительно простер свою правую руку.

– Поднять мост! Затворить ворота! – закричал он вниз во двор вооруженной норманской страже, охранявшей вход. Но мирная толпа: монахи, нищие, дети, вся меньшая братия напирала неудержимо и протискивалась, как стадо. Стражники не могли исполнить приказание господина Ролло, они невольно отступили, ибо сэр Томас благословил их, простерев над ними руки. Он шел, предшествуемый высоко поднятым распятием, во главе полчищ своей бедноты; он, которого я никогда не видал прибывающим ко двору иначе, как окруженным блеском и пышностью, в сопровождении избранной свиты, был теперь одет в грубую власяницу, а ступни его голых, обутых в сандалии ног белели из-под темной шерсти, как слоновая кость.

Почтительно и робко встретила примаса королевская челядь, чтобы провести его в замок. На пороге он еще раз обернулся к своим и приказал им терпеливо ждать своего возвращения.

Они повиновались и смиренно расположились на земле, оставив незанятыми каменные скамьи во дворе и мраморные ступени лестницы. Мой взгляд упал на сакса, несшего перед примасом крест. Он стоял посреди толпы и все еще высоко держал доверенную ему святыню. Рыжая борода наполовину закрывала его лицо цвета глины; но все же эти грубые черты показались мне знакомыми. Действительно, это был Трустан Гримм, жених моей Хильды, дочери лондонского лучника. Я обрадовался, увидя его монахом, и подумал, что Хильда, несмотря на свое унижение и вопреки воле отца, пренебрегла саксом, как оно на самом деле и было, но что я узнал с достоверностью лишь позднее.

Между тем сэр Томас поднялся по внутренним лестницам и как раз в тот миг, когда я отходил от окна, вступил в зал. Сосредоточивая на себе все взоры, он тихо прошел до середины покоя. Здесь он медленно поднял взгляд на собравшихся и отеческим движением правой руки благословил их. По рядам присутствующих пробежал недовольный ропот, в котором явственно выделялись бранные слова оружничего:

– Оставь при себе свое мерзкое благословение, поп; мы в нем не нуждаемся!

Сэр Томас молча направился к открытому окну и, сопровождаемый презрительными взглядами норманнов, простер оттуда свою милосердную десницу над толпой саксов. Тут в глубине двора поднялись громкие вопли, в которых звуки рыданий перемешивались со звуками радости, так что нельзя было отделить ликования от скорби. Ибо с тех пор как саксы лишились собственных королей, за сто лет в первый раз до них долетел привет и снизошло благословение из окон королевского дворца.

Норманны же сжимали кулаки или хватались за рукояти своих мечей.

Примас повернулся, не обращая ни на кого внимания, в сторону хорошо ему знакомой королевской двери как раз в ту минуту, когда придворный открыл ее изнутри, и сир Генрих, с утра находившийся в хорошем расположении духа, вышел в зал. Сэр Томас почтительно, с опущенной головой, остановился перед королем, ожидая, покуда тот заговорит с ним.

Сир Генрих некоторое время внимательно и недоверчиво смотрел на своего канцлера, не иначе, – уж не взыщите, – как рассматривают своего долголетнего любимца коня или собаку, причудливо изменивших свой вид после стрижки или подрезывания хвоста.

На лице его можно было прочесть изумление и усмешку, но, памятуя о своем королевском достоинстве и мудрости, он отпустил сначала придворных приветливым движением.

– Мы благодарны вам, господа, за ваше приветствие, преданность и любовь. Веселье и радость по случаю нашего возвращения к вам мы откладываем до праздничного пиршества, к которому мы всех вас приглашаем, как это подобает нашему благоволению и вашему достоинству. Но сначала мы с нашим канцлером покончим все дела. Не желаете ли тем временем пройтись по нашим новым садам? Не забудьте кинуть взгляд на новый водоем, что на заднем дворе, – бронзовую голову грозного льва, законченную Для нас валлонским мастером в наше отсутствие. Au revoir, seigneurs barons! [До свиданья, господа бароны (франц.).]

После этих слов короля зал опустел. Последним нехотя вышел оттуда господин Ролло, оружничий.

Тут мой король и повелитель не мог больше сдерживаться.

– Черт побери, Томас, на что ты похож? – обратился он, подтрунивая, к своему канцлеру. – Ты вылинял, что ли? У тебя повыпали перья, и ты посбил петушьи шпоры на своих рыцарских башмаках, да, как я вижу, потерял и самые башмаки! Ай-ай! Чего только не насмотришься с таким философом, как ты! Ты ведь не переливчатая змея, меняющая свою кожу. Положим, некоторое воздержание к лицу епископу, но ты уже пересаливаешь, великолепнейший, право, пересаливаешь! Что же, ты хочешь умерщвлять свою плоть, как пустынник? В таком случае я уж не могу больше сидеть с тобою за одним столом, что было для меня такой усладой; ибо вода и коренья не годятся для королевского желудка!

Сэр Томас выслушал эти веселые слова с поникшим челом, не меняя выражения лица. Но вот он поднял глаза и взглянул в лицо королю. Тут мой повелитель заметил, как впали щеки епископа от тяжелых постов и жестоких самобичеваний, как заострился его череп и странно углубился всегдашний строгий взгляд.

Жалость взяла моего короля.

– Томас, мой любимый! – начал он снова. – Сбрось же свою личину! Мы одни, и никто нас не слышит. Я верю, что все это притворство только ради меня, но будь я проклят, если понимаю, куда ты метишь. Что означает это превращение? Открой свои уста, загадочный ты, таинственный человек!

– Твои слова, мой король и повелитель, неожиданны для меня, – отвечал канцлер. – Я именно таков, каким кажусь, и как поступаю. Я твой слуга, хорошо тебе известный.

– Так меня, значит, околдовали! – вскричал сир Генрих. – Моя ли эта рука, король ли я? Ты ли мой канцлер? С тобой ли мы совещались день за днем и управляли этой страной?.. Нет, не время теперь шутить, у нас нынче не ночь карнавала, а ясный обычный день. Что за недобрый дух вселился в тебя? Открой передо мною свое сердце... Мое, ты знаешь, всегда тебе открыто!

– Благодарю тебя, король, за то, что ты ободряешь своего слугу и позволяешь ему свободно высказаться перед тобой, – ответил примас. – И вот я решаюсь признаться тебе: рука эта слишком слаба, чтобы держать одновременно епископский жезл и твою печать. Одно из двух доверенных мне сокровищ неизбежно должно потерпеть при этом ущерб, а я слишком верный слуга и не могу согласиться на то, что либо у тебя будет негодный канцлер, либо у церкви плохой епископ. Возьми, о государь, – умоляю тебя, – этот знак твоей королевской воли, орудием которой ты меня избрал, – свидетельство твоего великого незаслуженного благоволения, которым я был осчастливлен долгие годы, – возьми его от меня!

И сэр Томас опустил руку в складки своей широчайшей одежды, вынул оттуда государственную печать с тремя леопардами и протянул ее королю, желая ему вручить ее.

– Ни за что! – воскликнул сир Генрих, отступая на шаг назад. – У нас не было такого условия! Ни единого часа я не могу обойтись без твоей помощи. Ты один, с твоим умом, в состоянии выполнить то, над чем мы вместе раздумывали. Я своей сильной рукой могу порвать нежную пряжу, сотканную твоими пальцами. Без отговорок. Моим канцлером был и останешься ты!

– Ты не захочешь моей гибели, – стал умолять его сэр Томас, – ты для этого слишком великодушен. Подумай, я боюсь прогневить высшее существо, в чьи руки ты сам меня отдал. Он ревнивый владыка и не терпит рядом с собой никого!

Эти трудно объяснимые слова настолько сбили короля с толку, что он безотчетно принял от канцлера печать. Он подозрительно нахмурил лоб, и в голосе его послышалось неудовольствие, когда он обратился к канцлеру с вопросом:

– Кому я тебя уступил? Ведь не папе в Риме! Канцлер отрицательно покачал головой.

Неземной свет озарил внезапно его чело. Он поднял свою худую руку, так что рукав в рясе далеко откинулся назад, – и показал на небо. Мой король и повелитель был поражен и испуган до глубины своей души. Государственная печать выскользнула из его рук и со звоном упала на мраморный пол. Я подошел и наклонился, чтобы поднять этот драгоценный предмет, ручка которого была из чистого золота. Когда я осмотрел внимательно печать, то, подумайте, оказалось, что она раскололась и через благородный камень по гербу Англии пробегала тонкая трещина. Молча поставил я печать на стол возле кресла короля, поддерживаемого четырьмя драконами.

Когда я снова повернулся в сторону собеседников, то мой государь уже овладел собой и с деланной шутливостью произнес:

– Помоги мне, святой Георг, – ты не на шутку нагнал на меня страху! Но теперь довольно неожиданностей и выдумок... сядь, как бывало, ко мне и давай заниматься будничными делами!

Король опустился в свое кресло, а я придвинул для канцлера другое, немного пониже, но столь же богато украшенное, то самое, в котором он имел обыкновение сидеть рядом с королем. Но сэр Томас продолжал стоять перед государем на почтительном расстоянии.

– Высокий повелитель, дай мне срок и имей терпение, – сказал он. – Половину своей жизни положил я на то, чтобы изучить дела и законы твоего государства. Могу ли я в один день ознакомиться с положением святой Церкви, на служение которой ты меня поставил? Я ведь долго держался от нее в стороне и был ей даже враждебен. Поэтому отнесись ко мне с терпением.

– К делу, Томас, к делу, – настаивал король. – Тебе отлично известно, почему я тебя сделал своим примасом.

Давай примемся теперь вместе отменять и уничтожать духовные суды!

– Ты найдешь меня готовым к этому, – ответил в раздумье епископ. – Ведь в моих глазах все эти права, о которых спорят в том или ином смысле, лишь изменчивые образования, текучие формы, глиняные сосуды, годные или негодные к употреблению, в зависимости от того, сохраняют ли они в чистоте или отравляют вино предвечной справедливости. Я обращусь к моему господину с вопросом, что он об этом думает.

– У кого же это ты хочешь справляться, Томас? – рассмеялся король. – Не у святой ли троицы?

– В евангелии, – прошептал сэр Томас, – у того, в ком не найдешь и тени несправедливости.

– Это не речь епископа! – воскликнул с искренним возмущением сир Генрих. – Так говорят злые еретики! Место пресвятого евангелия на шитом жемчугом плате, покрывающем аналой, но оно не при чем в делах мирских, в действительной жизни. Посмотри мне в глаза, Томас: либо ты желаешь стать моим врагом, либо чудесная ясность твоего ума затуманилась от неумеренных постов. Говоря коротко: уничтожь духовные суды! Для этого, только для этого посадил я тебя на великолепное кресло Кентербери. Я не желаю оставлять безнаказанными преступные деяния моих попов и тем навлечь на себя и свой дом громы небесного правосудия. Недавно еще один из саксонских клириков поносил с кафедры в мятежных речах дела и славу моего предка Завоевателя, а другой из норманнов посягнул на невинность ребенка.

– Государь, – возразил примас, и его впавшие щеки зарделись, – поверь, что я взыскиваю с моих клириков за их грехи строже, чем то сделал бы любой светский суд... Ужасные дела!.. И самое ужасное... – тут он приостановился и закончил упавшим, изменившимся голосом: – Это возмущение и мятеж против твоих предков и тебя – христианских королей! Здесь я знаю, какова воля божия. Но чтобы господь повелевал мне выдавать саксов, укрывшихся в моих монастырях, их мучителям, твоим баронам, – это для меня вопрос и источник сомнения.

Тут сир Генрих ясно увидел, что примас не желает отказаться в его пользу от духовных судов и издевается над ним.

– Я обманут! – вскричал он и вскочил с своего кресла.

В это мгновение ожидавшие во дворе саксы затянули, – быть может для того, чтобы умерить свое беспокойство за примаса, – новую литанию. Они пели: «Vexilla Dei prodeunt» [Грядут знамена божий (лат.).], звучавшую уверенностью в победе.

Тогда сир Генрих, и без того уже раздраженный, бросился к окну и посмотрел вниз.

– Томас, – приказал он, – уйми своих нищих, которые таскаются за тобою по пятам. Вой твоей голодной стаи мне противен!

Сэр Томас не пошевелился.

– Может ли епископ запрещать бедным и обездоленным следовать за крестом? – спросил он смиренно. Тут король дошел уже до белого каления.

– Ты мне мутишь саксов! Мятежник, предатель! – закричал он, делая шаг по направлению к примасу. Его голубые глаза, казалось, выступили из орбит, а руки судорожно хватали воздух, словно желая задушить стоявшего перед ним.

Но тут отворилась дверь, и в комнату вбежала госпожа Элинор. Вся в слезах бросилась она к ногам примаса.

– Я величайшая из грешниц! – всхлипывала она. – Я недостойна лобызать прах твоих ног, ты святой человек!

Сэр Томас наклонился к ней и начал успокаивать ее мягкими речами. Это зрелище вернуло моему господину утраченное самообладание. Он смотрел некоторое время на свою жену, распростертую у ног епископа. Затем пожал плечами, расхохотался, повернулся спиною и вышел из зала.

X

В тот день сердце короля Генриха было ранено отравленной стрелой; поначалу укол был мал, и временами казалось, что рана на пути к заживлению, но в глубине она продолжала гноиться и все мучительнее разъедала плоть, покуда, наконец, болезнь, распространившись из этой единой точки, не подточила всего существа сира Генриха и не уготовила гибель его царственной жизни.

Однако разрушение наступило не так скоро, ибо жизнерадостная, крепкая природа моего короля оказывала ему сопротивление. Под наплывом дел, в смелой жизненной борьбе он таил, а то и забывал свое недовольство, но по ночам, едва задремав, он вскакивал со своего ложа, одолеваемый беспокойными снами и, безостановочно шагая взад и вперед по комнате, призывал к ответу неблагодарного любимца, посещавшего и пугавшего его в виде ночного призрака; то он обращался к нему с угрозами, как оскорбленный, то с любовными ласковыми словами. Он приводил ему всяческие примеры неблагодарности, какие мог только припомнить из библейской и светской истории, и доказывал ему, что его неблагодарность превосходит все эти случаи. Человеческие уста не в силах изобразить, как страдал мой король. Присутствовал ли, отсутствовал ли сэр Томас, он в равной мере терзал его.

Когда примас, с видом безмолвного страдальца, являлся перед королем воочию, тот бывал удручен его достойным жалости видом; когда сэр Томас держался вдали от взоров короля, в тиши своего епископского жилища, сир Генрих гневался и печаловался еще мучительнее: ведь тот, кому он больше всех доверял, душа всех начинаний короля, человек, знающий его как никто, – изменяет его сердцу, бежит и чуждается его, обращая против него острие своего сверхчеловеческого разума.

Впрочем, нельзя сказать, чтобы канцлер отказывал королю в примирительных словах и не шел ему порой покорно навстречу; тогда король сейчас же пытался воспользоваться случаем и схватить протянутую руку, которую примас, пугаясь его преждевременного торжества, холодно отдергивал. Мой король с таким же успехом мог бы обнять облако, как и удержать своего бывшего канцлера – этого гладкого гибкого угря. Но даже, когда примас в том или ином спорном вопросе готов был идти на откровенные настоящие уступки, из этого ничего не выходило. Либо он наталкивался по дороге в Виндзор на ушедшего от мира пустынника, которому как раз в этот день вздумалось вылезти из своей пещеры, чтобы умолять сверх меры ревностного епископа не поступаться перед князем мира сего ни правами церкви, ни правами обездоленных его детей, либо какой-нибудь одержимый монах с крестом в руке преграждал ему дорогу в нескольких шагах от королевского замка и своими возбужденными речами заставлял смиренного примаса возвратиться в Кентербери.

Хотите знать правду? Я полагаю, что выход был бы возможен и что канцлер со своим умом сумел бы найти такие примирительные положения, которые в равной мере сохранили бы и обеспечили права как английской короны, так и милосердной церкви. Ведь король не был бесчеловечным, а Томас слепым поборником церковных прав; но сердца обоих отвратились друг от друга, и когда они готовы были сделать последний шаг к примирению, между ними враждебно вставал призрак их умершей любви.

К тому же нельзя забывать, что госпожа Элинор отныне, как целомудренная супруга, не отходила более от моего господина; со времени своего обращения она днем и ночью не уставала твердить, что не следует обижать божьего святого, чем только озлобляла и ожесточала короля. При дворе, в свою очередь, как это водится, началось шипенье, подливание масла в огонь и раздувание пожара. Норманские бароны все поголовно сосредоточили свою ненависть и отвращение на благочестивом мятежнике, открывшем для беглых крепостных из завоеванных поместий неприступные убежища своих монастырей. Ежедневно и ежечасно королю наушничали о том, как растет и ширится влияние епископа в саксонском народе и с какой ловкостью он всюду и всегда поспевает со своей помощью и благословением. Он подкапывается под самое государство, создавая тайную смуту пылающих набожностью душ, – более опасную, нежели открытое возмущение, мятеж не духа, а тела, ибо первого нельзя подавить оружием. Когда эти нашептывания возбуждали подозрительность в короле, то в раздражении он давал пинка своему любимейшему псу, да и со мной обращался не очень-то приветливо, в особенности если мне приходилось передавать ему одно из тех замысловатых посланий, в которых примас левой рукой боязливо отнимал то, что великодушно давал правой. Тогда, бывало, король с проклятием комкал эти обманчивые послания и приказывал трубить в охотничий рог, надеясь на вольном воздухе рассеять свое недовольство. Но это ему не удавалось. Когда ему попадался благородный олень и я подавал арбалет, то вместо перепуганной дичи, ему чудился его преследователь, и он с мучительным стоном: «Берегись, Томас, тонкая шея», – пронзал животному сердце.

Наконец сир Генрих собрался с духом, вызвал примаса на суд своих баронов, добился его осуждения как государственного изменника и навсегда изгнал из своих владений. Но в тот самый день, в который сэр Томас, словно преступник, принужден был бежать за море, госпожа Элинор ушла от своего супруга, покинув Виндзорский замок с далеко разнесшимся жалобным воплем.

Теперь мой король и повелитель стал днем и ночью внимательно прислушиваться, чем-то даст о себе знать там, за морем, сэр Томас.

Прежде всего пришла весть, что Капетинг принял на том берегу примаса с почетом и попросил его благословения, заверив его, что, как христианский государь, он воистину во всю свою жизнь не обидел ни одного монаха, а тем паче епископа. Это был король Людовик, по прозвищу Молодой. Он вступил на трон безбородым мальчиком, и прозвище Молодой так и осталось за ним навсегда, ибо он не сумел никогда превратиться в настоящего мужчину; недаром же госпожа Элинор, которую он избрал своей королевой, горько сетовала в минуты пылких порывов своей молодости, что ее выдали замуж за монаха.

Государь этот был прирожденный друг духовенства, и он стал умолять отца всех христиан, – не забыв присовокупить к своим мольбам малую толику золотых монет, – помочь святому примасу в его борьбе против Генриха, наследственного врага его, Людовика, и всего его дома. Он надеялся успешнее справиться с королем Генрихом при помощи оружия церковного, нежели оружия светского.

Святой отец, со своей стороны, заботливо следил за чашами весов, готовый положить свое благоволение на ту из них, которая перетянет благодаря весу положенного на нее золота.

Папская мудрость склонялась в то время не к выгоде моего короля, которому его войны в Ирландии стоили немало денег и который поэтому меньше, нежели прежде, мог уделять отцу всех христиан.

Тем не менее папа медлил без оговорок принять сторону сэра Томаса. Он никак не мог проникнуться к нему настоящим доверием и провести в своем уме грань между преследуемым епископом и бывшим канцлером. Не раз он имел случай узнать его, как хитроумного политика, и ему казалось подозрительным, что в этом случае сэр Томас не прибегает к своему искусству, а, напротив, позволяет преследовать себя, как великий апостол первых времен христианства или как сумасбродный еретик последнего времени.

Заслуживающие доверия свидетели передавали мне, – и насколько я знал сэра Томаса, я считал это за правду, – что он свято блюл чистоту своего дела, и руки его не были запятнаны изменой его королю и повелителю; он ничего не просил у папы и ничего не требовал от Капетинга, кроме кельи в монастыре, чтобы приклонить свою голову.

Таким образом, предоставленный святым отцом своей судьбе, избегая двора Капетинга, он скитался с нищенским посохом в руке от монастыря к монастырю, и часто самые следы его терялись. Но если в пределах Франции тело его хирело и теряло силу, то в Англии духовное присутствие его становилось все заметнее, и власть его все возрастала, и как полная луна в ночи, светил его образ тоскующим душам саксов. Или, если вам больше нравится, сэр Томас, подобно Христу-младенцу в яслях, нашел себе, в своем ничтожестве и величии, приют в английских хижинах и сердцах. Он властвовал там как настоящий король и изгонял из душ всякий страх. Собственными глазами видел я, как саксы, а еще больше их жены, теперь, после суда над примасом, отказывали его величеству в знаках почтения и коленопреклонении, отворачиваясь от него, когда он проезжал мимо. Мне памятен еще один маленький случай. Мой король прогуливался однажды по своим садам в тех местах, где у реки они незаметно переходят в лесное приволье, а я шел, по своему обычаю, в некотором отдалении по его следам. И вот из цветущих кустов выполз белокурый саксонский ребенок и подвернулся королю под ноги. Государь, будучи на этот раз в хорошем расположении духа, поднял мальчика на руки, приласкал его и вложил ему в ручонку серебряную монету. «Держи крепко, мой мальчуган!» Тут выскочила с пылающими глазами мать, спрятавшаяся было в первом приступе почтительного трепета за ствол дерева. Она вырвала у ребенка монету и вне себя швырнула ее в чащу, как будто это был один из тридцати проклятых сребренников. Я поспешил к тому месту, чтобы задержать дерзкую женщину, удиравшую оттуда с ребенком на руках, но сир Генрих сказал мне: «Ганс, оставь ее!» и, вздыхая, направился дальше, расстроенный и задумчивый.

День и ночь все мысли и мечты моего короля были направлены на то, как бы лишить сэра Томаса на законном основании и навсегда его достоинства примаса, с чем, по убеждению сира Генриха, было связано почитание саксов. Я часто бывал свидетелем того, как он стискивал себе кулаками лоб, раздумывая и прикидывая и так и этак. В одно прекрасное утро он вышел из своего покоя с торжествующим видом: ему показалось, что задача решена.

То был день воскресения господня: сир Генрих поведал собранию своих баронов, что широко разветвившиеся владения его нуждаются в соправителе и что он намерен облегчить себе бремя забот, разделив власть со своим первенцем.

Бароны – с дурными ли, с хорошими ли мыслями и намерениями – согласились с тем, чтобы принц Генрих был коронован наряду со своим отцом, и епископ Йоркский, норманн родом, совершил обряд коронования и помазания юноши. За этим последовало приличествующее случаю пиршество, и тут-то вот и случилось, как я год тому назад здесь указывал и подтверждал вашей братии в монастыре по всей правде, что мой повелитель прислуживал за столом молодому королю Генриху и собственноручно накладывал ему кушанья. «Сегодня я избавился от тяжкого бремени!» – воскликнул он, проливая слезы радости.

Ясно ли вам, в чем тут хитрость? Понимаете ли вы, какое бремя думал сбросить с себя мой король? Вы качаете головой! Ну ладно, вот вам ключ к разгадке. Великим преимуществом, несравненнейшим алмазом на митре кентерберийских епископов было право коронования английских королей. Тем, что обряд на этот раз был совершен другим епископом, власть примаса упразднялась и сэр Томас ниспровергался. Таковы были расчеты моего короля, и он для этого решил возвести рядом с собой на трон тщеславного сына; ибо, полагал он, его первенец удовольствуется тем, что будет любоваться перед зеркалом блестящей коронкой на своей голове, да велит выткать ее на своей одежде и на лошадиных попонах.

Что же, разве это был не тонкий, не полный государственной мудрости расчет, подобный прежним советам канцлера, ныне умершего для лукавства мира сего?

Выдумка оказалась недоброй: худшего сир Генрих не мог и измыслить.

Обнаружилось это спустя несколько недель. Две злосчастные вести долетели в один и тот же день до Виндзора: одна гласила, что молодой король Генрих, будто бы для того, чтобы присутствовать на турнире, уехал в Париж, увлекши за собою непостоянного принца Жоффруа, в действительности же за тем, чтобы без всякой нужды постыдным образом принять в лен от Капетинга земли норманского государства, лежащие по ту сторону пролива; другая весть гласила, что исчезнувший было сэр Томас снова объявился в день святой троицы в одном из французских городов и под гул колоколов потушил дыханием своих уст горящие свечи на главном алтаре собора, предав отлучению епископа Иоркского, посягнувшего на права Кентерберийского епископата.

Старый король – со времени коронования сына моему повелителю приходилось мириться с этим немилым прозвищем, – получив обе вести, впал словно в безумие. Он принялся неистовствовать, сорвал с себя на глазах слуг одежды, со стоном бросился на свое ложе, рвал в клочья шелковые покрывала, вырывал зубами шерсть из подушек и в отчаянии бил себя в грудь кулаками.

– Оторвите этого гнусного вампира от моего сердца, – вопил он с пеной у рта, подразумевая сэра Томаса. – Он снедает мне тело и душу!

Господин Буркхард с неудовольствием выслушал эту часть рассказа, ибо он был гибеллином, верным духу империи, и поэтому во внутренних неурядицах даже и чужих народов держал всегда сторону королевской власти. Ему было не по нутру, что великий и мужественный государь оказался в положении, столь унизительном для своей особы. Он дал волю неудовольствию, решив уязвить закаленного арбалетчика.

– Две злые вести в один и тот же день! Ганс, ты сочиняешь! Ведь эти события разделены целым годом, если не лгут цифры на полях моей летописи!

Оставьте меня в покое с вашими жалкими цифрами! – рассердился арбалетчик, но, тотчас спохватившись и желая смягчить впечатление от своих сердитых слов, прибавил: – Ведь не одно и то же, участвует ли еще человек в цепи событий и находится в разгаре своих жизненных дел, или смерть уже захлопнула книгу его бытия. Когда скатывается последняя песчинка, то человек как бы выбывает из строя дней и часов и предстает перед судом божиим и людским во всей своей определенности и цельности. И ваша летопись и моя память – обе правы и неправы: первая – с ее на пергаменте начертанными письменами, вторая – со врезавшимися в мое сердце знаками. Но не задерживайте меня, пора нам кончать, господин мой, а то мне уже мерещится окровавленная мертвая голова святого и исполосованная бичом спина моего государя.

XI

Вечером того дня, когда мой король и повелитель, в припадке слепой ярости, посрамил и унизил себя перед своими слугами, я сидел удрученный, в одиночестве, полный стыда и скорби за моего господина, на низенькой стенке возле конюшен. Вдруг кто-то ударил меня по плечу; это принц Ричард, осматривавший своих жеребцов, взобрался ко мне сюда на стенку, с непринужденностью, свойственной ему в обращении со слугами.

– Ганс, начал он без околичностей, – твои глаза видели, как бессмысленно и не по-рыцарски вел себя сегодня отец. Да сгинет этот день в вечном мраке!.. Беснующийся зверь – горе и стыд! – Две гневные детские слезинки скатились по его щекам. – Хорошо еще, что эти бунтовщики Генрих и Жоффруа не видали всего случившегося. Они ославили бы несчастного перед французским двором и перед всеми тронами, как безумца и неправоспособного, который так же мало владеет и управляет государством, как и самим собой. Если дальше пойдет так или еще того хуже, – ой-ой, как легко будет братцам сорвать с отцовской головы корону и забрать мою долю наследства! Но, клянусь всевидящим оком, – произнес он, – так не может продолжаться!

– Имейте терпение, принц Ричард, – прервал я его, – и не покидайте больного! Если вы наверняка хотите вступить во владение вашим наследством, то уповайте на заповедь господню; она порукой тому, что почитающий отца и мать своих будет долголетен и богат землями.

– Не ради меня одного должен быть этому положен конец, – сказал принц Ричард. – Я третий по старшинству и, клянусь честью, мне больше 'улыбалось бы вот этим кулаком раздобыть себе королевство, чем наследовать Завоевателю, но... – Тут он вскочил на ноги и протянул руку к небу. – Я не дам погибнуть государству Норманна, это так же верно, как то, что кровь его течет в моих жилах. Оно должно быть единым по эту и по ту сторону моря и властвовать над миром!

Я не мог отвести глаз от принца, когда он так вот, во всей своей красе и величии, стоял передо мною. А он обратился ко мне с нетерпеливым вопросом:

– Ганс, откуда это началось и почему так плохо обернулось? С того часа, говорю тебе, как отец рассорился с мудростью, то есть с сэром Томасом. Не перечь мне! Я хочу переодетым отправиться за море в тот монастырь, где постится и молится примас. Он меня любил, любит и посейчас, если только в нем осталась хоть частица не монашеская. Не отговаривай меня: я пойду к нему, обниму его колена, буду просить и молить, молить не как королевский сын и не так, как молят простого человека, – и я не успокоюсь, пока не сведу их обоих и не примирю друг с другом. Сэр Томас должен снова стать канцлером; ибо только его мудрости, великой и единственной, по силам успокоить это смятение.

Я знал, что за охотник принц Ричард до всяческих переодеваний и приключений, но на этот раз им двигала скорее чистая детская скорбь, нежели его горячая кровь!

Я пытался доказывать этому прямодушному сорвиголове, что неудавшееся примирение легко оборачивается еще худшей враждой. Но затем, не откладывая дела в долгий ящик, отправился раздобывать для него и для себя простое платье, готовый сопровождать принца Ричарда в его путешествии, ибо радостное упование, горевшее в его взоре, ослепило и меня, человека бывалого.

Отпуска у моего короля я не стал брать, да и ему самому должно было быть только приятно, что я, свидетель его позора, исчезну на несколько дней с его глаз.

Мы верхом пересекли Францию, переодетые двумя бедными немецкими рыцарями, ищущими военной службы и заработка. Впрочем, молодость и порода принца Ричарда так победно заявляли о себе из-под заплат его плаща, что мне для отвода всяких подозрений пришлось совершенно распроститься с придворными привычками и грубо ругаться и клясться на родном, аллеманском наречии по всем харчевням и большим дорогам. Сверх того, мы ехали по ночам и отдыхали днем.

И вот, в одном из трактиров, в то время как принц Ричард спал в отдаленной комнате, мне пришлось столкнуться с неким незнакомцем, которому дана была дьявольская власть над душами: своим острым мечом и еще более острым языком он всюду, где бы ни появлялся, как ангел раздора, рассекал кровные узы и безвозвратно рушил мир. И Львиному Сердцу суждено было впоследствии узнать его, но в эти дни господь еще уберег его от этого знакомства.

Я сидел за своей закуской, когда до меня донесся стук копыт по мощеному двору и шум въезжающего конного отряда. В комнату вошло пять или шесть рыцарей, богато одетых и вооруженных, согласно требованиям турнира. Они приказали живо подать им доброго вина.

Это были южане французы, стройные станом, обладавшие огненными очами и крылатой речью; они возвращались, как я вскоре узнал, с турнира в славном городе Париже, принужденные бежать оттуда вследствие внезапно вспыхнувшей злой ссоры.

Велев подбросить дров в огонь и рассевшись вокруг пылающего очага, рыцари принялись шутить и острословить, перекидываясь громкими словами; часть юношей с пренебрежением отзывалась о парижанках, которые не чета, мол, красавицам из Арля и Тараскона; другие, в свою очередь, горячились по поводу ссоры, отравившей и укоротившей им празднество.

Кто именно был зачинщиком ссоры, – для меня не могло быть сомнений. Это он как раз сорвался со своего места на середину, – глаза у него горели и волосы развевались.

– Да, это правда; куда ни ступит моя нога, всюду из земли вырывается пламя, – крикнул он им, – пламя ясное и смелое, не то, что ваш пригашенный огонь! Ведь и вы, провансальцы, аквитанцы, дети солнца, ненавидите втихомолку их, этих людей севера, с их закованным в латы телом и неповоротливыми движениями, с их властными речами и алчными взорами; ведь вы знаете, как завидуют они вам, баловням судьбы, вашим холмам, текущим маслом и вином, давнишним вольностям ваших римских городов, вашим счастливым гаваням, где совершается обмен и товарами и мыслями со всех концов земли; завидуют вашему морю и небу, совершенству ваших женщин, вашему сладостному языку; чувствуете же вы, что хотят они выжить вас с солнца и раздавить, как гадких насекомых!

Так и будет, ибо народы земли истребляют друг друга, и ненависть – всемогущий властелин мира! Но вам неохота себя беспокоить: так вейте же гнезда, предавайтесь покою и забавам в вашем царстве грез, – вы, сочинители сонетов! Любите, покуда в любви не познаете ненависти!

Мне же дайте подняться выше видимости и проникнуть в сущность вещей. Да здравствует ненависть, огневое дыхание земли! Взгляните на это сердце – очаг ее пожирающего пламени! Кто жаждет ненависти, – тот направь стопы свои к пылающему сердцу Бертрана де Борна! Пред этим алтарем открываются истинные помыслы, и руки хватаются за мечи.

И он указал на искусно вышитое золотом и пурпуром пылающее сердце, которое украшало левую сторону его черного в обтяжку камзола.

– Сердечко на вашем камзоле я объяснял себе по-иному, сеньор Бертран! – несмело подтрунил один молоденький рыцарь, одетый явно напоказ в лиловое, – видимо, цвета своей дамы. – Ведь и вы охотно засматриваетесь на красавиц, хотя только королевской крови. Еще недавно вы навестили за морем вашу старую любовь, королеву Элинор. Не споете ли нам ту воинственную песню, которую вы напевали в сумерки на ушко добродетельной супруге короля Генриха?

– Этого не споешь и не расскажешь! – презрительно ответил неистовый. – Два слова шепнул я ей и два других – ее сыну, молодому королю Генриху; семя брошено в землю, и кровавая жатва ждет впереди! Клянусь крылами Люцифера, я завлеку короля Генриха и его сыновей в кольца змеи более ядовитой, чем те, которые удавили жреца Лаокоона и его сыновей.

Я не мог отвести глаз от этого человека, который, к моему ужасу, повернувшись теперь в сторону монастыря – цели нашей поездки, посылал вдаль приветствия обеими руками. Не удивляйтесь: я знал, кто ему при этом мерещился:

– Там молится некто, умеющий ненавидеть еще лучше, чем я! Привет тебе, сотоварищ!

И он торжественно осушил полную чашу за того, далекого, кто предстал перед его взором.

– Ты, молчаливый, в тиши ведущий свои подкопы человек! Ты терпишь страдания, как твой учитель, ты дал бы умертвить себя, как и он: ты думаешь, что служишь любви, но ненависть – сильнее любви, и смерть твоя, как и смерть твоего бога, – проклятие для человечества! Епископ! Побьемся об заклад, кто из нас двоих глубже ввергнет в преисподнюю короля Генриха Английского. Я разыщу его там и, упершись коленом в его горло, запою такую победную песнь, что расширятся круги ада, осужденные превратятся в исполинов и все, что парит над адом, рассыпется в прах!

У меня волосы стали дыбом от этих ужасных богохульственных слов, как будто кроткий пеликан растерзал собственную грудь не во имя любви и не нам во спасение. Провансальских же рыцарей, привыкших к подобным еретическим шуткам, все это мало задевало, но зато они всячески пытались угадать, кто бы мог быть товарищем сеньора Бертрана по ненависти.

Вслед за тем разговор перескочил на странное знамение, напугавшее недавно жителей Арля. На тамошнем римском рынке объявилась мраморная девичья голова С потухшими очами и с выражением смертной тоски на устах, и если всмотреться вблизи в ее переплетающиеся кудри, то они оказывались ехиднами с высунутыми жалами. Народ полагает, что этот скорбный лик означает приближение великого мора в их солнечных странах.

Все эти грядущие бедствия и нынешнее горе моего короля так меня разжалобили, что я не выдержал и испустил тяжелый вздох. Рыцари, не обращавшие до сих пор на меня внимания, с изумлением посмотрели в мою сторону. Тут я поднялся от своего стола и прошел мимо них тяжелой походкой конного воина, бросив им честное швабское «Помогай Бог!» Они, как люди вежливые, не замедлили ответить любезным кивком головы. Но когда я, поднявшись по лестнице, чтобы разбудить принца Ричарда, посмотрел на них сверху, а они в это время поспешно вскакивали на коней, чтобы уехать с тою же стремительностью, с какой приехали, то их несдержанный на язык предводитель успел еще обронить дерзкое словечко за счет моего швабского вздоха. Рыцари ускакали под звонкие раскаты южного смеха.

Благочестивый господин Буркхард, слыша богохульства этого чужеземца, не раз осенял себя крестным знамением. Наконец он заметил в раздумье:

– Серный запах, исходящий от этих речей, Ганс, ясно говорит тебе, с кем ты оказался под одной крышей в той французской харчевне. Для меня нет сомнения, кем был одержим и вдохновляем этот странствующий рыцарь. Не кем иным, как нечистым, сызначала мятежником и убийцей. Поэтому-то он и знал наперед о мученической смерти сэра Томаса, и я опасаюсь, что в той же мере исполнится предсказание этого рокового человека и по части грозящих тем южным странам опустошений, на что указывает, быть может, и женщина-страшилище, вырытая из земли. Те берега кишат, как гласит молва, еретиками всех толков, в особенности закоренелыми манихей-цами. Я миролюбив, расположен к людям и радуюсь, когда могу отпустить грехи простительные. Но здесь отрицается сама благодать, и я вправду не поставил бы в упрек духовным и светским владыкам, если бы они объединились, чтобы вырвать из христианской среды этих закоснелых, дабы самая память о них исчезла в их родной земле. Однако лучше нам не задерживаться на этих прискорбных предметах. Ганс, расскажи мне, сопутствовало ли благословение божие поездке принца Ричарда? Он единственный из всех твоих англичан, к которому лежит моя душа.

– Я с трудом поспевал за быстроногим буланым Львиного Сердца, – с готовностью возобновил свой рассказ арбалетчик, – ибо жажда видеть сэра Томаса росла У принца с каждым часом; и он едва мог совладать с нею, когда башни монастыря, скрывавшего в себе примаса, стали вырастать на ярко-голубом осеннем небе, а окружавшие его стены засияли, подобно небесному граду.

Зная Львиное Сердце и бурную порывистость его чувств, я стал умолять принца пустить меня вперед на разведку, на что он, хотя и нехотя и с бранью, но все же, наконец, согласился.

Брат-привратник отнесся к моим расспросам без подозрительности, когда же я назвал имя сэра Томаса, то он сделал движение, выражавшее столь глубокую почтительность, и на лице его отпечатлелось такое благоговение, что мне сразу стало ясно, какой высотой и какой славой святого окружен здесь канцлер. Привратник сказал мне, что примас находится в церкви и он не осмеливается, – да это было бы и кощунством, – тревожить его в молитве.

Тем временем монах показал мне келью с голыми стенами и шершавый дикий камень, на который склонил во сне свое чело изгнанник епископского дворца в Кентербери. Это жесткое изголовье меня немало поразило, ибо я знал, какой природной чувствительностью и нежным телосложением отличался канцлер. Наконец, так как дело не подвигалось и молитве святого человека не предвиделось конца, привратник позволил мне войти в церковь, взяв с меня обещание вести себя тихо и сдержанно, покуда молящийся не заметит моего присутствия. Вот я осторожно пробрался между колоннами и увидел сэра Томаса, стоявшего у церковного кресла с высокой спинкой и погруженного скорее в раздумье, нежели в молитву. Не видав уже несколько лет этого удивительного человека, я был испуган противоестественной худобой его лица и глубокими скорбными очами, взгляд которых был устремлен более в себя, чем во вне.

Я опустился на колени перед дарохранительницей, под сенью главного алтаря, не спуская глаз с сэра Томаса. Заметил ли он мое присутствие или нет, для меня осталось неясным, ибо ни одна черта на его лице не дрогнула. Но когда через некоторое время я поднялся с колен, канцлер, не поворачиваясь и не меняя выражения лица, обратился ко мне с вопросом:

– Как поживает мой король и повелитель? – совершенно таким же голосом, каким он спрашивал меня, бывало, при встречах в Виндзоре на пороге королевского покоя. Тут горячие слезы полились у меня из глаз.

Примас же тихо спустился по ступеням, сделал мне рукою знак следовать за собою и плавной поступью направился, идя впереди меня, в монастырский сад, разбитый в виде веселого зеленого прямоугольника с цветущими розовыми кустами, через который вела галерея искусной постройки в новейшем вкусе, в виде креста. Хотя там, за оградой, уже опадали листья, но сюда, в этот зеленый уголок, за которым ухаживали заботливые монахи, увядание и умирание природы не находило еще доступа.

Примас опустился на каменную скамью между пышными кустарниками и повторил свой вопрос:

– Ну, что мой король и повелитель?

– Сэр Томас, – ответил я, – его удел общий со всеми людьми, да и того плачевнее. Король неузнаваем. Если бы вы увидали его, вам стало бы больно за него и все ваше существо содрогнулось бы от жалости.

Тут я ему изобразил в живых выражениях состояние упадка и расстройства, в котором ныне находится столь величественный прежде король. Мне было о чем порассказать ему.

Господин мой! Он внимал мне без злорадства и без видимого сочувствия, но не проявляя вместе с тем отчужденности и равнодушия, – а так, как принимают весть о том, что случилось несчастье, которое давно предвидели и к которому давно приготовились.

Таково было его молчание. Но мне почудилось, что сердце его смягчилось, поэтому, набравшись смелости, я воскликнул:

– Сэр Томас, вы человек святой и христианин, умерщвляющий свою плоть. Если бы вы в состоянии были простить королю его прегрешения против вас, все и теперь еще могло бы хорошо кончиться!

Но примас безмолвствовал.

– Простите королю, что вы утратили благодать! Тут сэр Томас поник головой и загадочно ответил:

– Плохо, когда лишаются сладостной благодати... Боже избави от этого!..

В это мгновение до нас донеслась жалобная брань монахов, которые старались задержать при входе захватившего врасплох привратника молодого рыцаря и цеплялись за его руки. Это был Львиное Сердце; раздосадованный ожиданием и тяготясь непривычной для него одеждой, он ворвался в галерею. Стряхнув с себя монахов, он бросился к ногам примаса с возгласом:

– Отец мой, отец мой, они не хотели допустить меня к тебе!

Тот некоторое время молча смотрел на него. Затем мягким движением руки он откинул у него со лба спутанные, влажные от пота белокурые волосы и пригладил их с материнской лаской. Когда я увидел это проявление его нежной любви к Львиному Сердцу, я счел наше дело выигранным и скромно удалился под своды галереи, предоставив обоих их ангелам-хранителям и святым заступникам.

Усевшись на широкую каменную плиту под аркой окна, разделенного пополам мраморной решеткой, я от времени до времени бросал испытующий взгляд на зеленую площадку в сторону обоих собеседников. Эта галерея была богато украшена изваяниями и, как уже сказано, построена в новейшем вкусе. Ее колонны были увенчаны пышным карнизом, на котором чередовались изображения обитателей небес и преисподней: то ангелы, поющие псалмы, то забавные или злобно осклабившиеся оборотни. Но я мало уделял внимания всем этим украшениям, ибо взоры мои все снова и снова притягивала та каменная скамья в монастырском саду.

Королевский сын обнимал колени канцлера, а тот, казалось, лишь слабо этому противился до тех пор, покуда принц Ричард с пылающими щеками не высказал своей заветной просьбы и не прижался еще горячее к коленам канцлера. Тут сэр Томас отвернулся с печальным лицом, но принц не отступался от него, покуда тот не согласился на его просьбу. Я слышал, как юноша в этой борьбе за душу своего отца неоднократно произносил слово «baiser» [Поцелуй (франц.).], и догадался, что дело идет о том поцелуе примирения от лица церкви, которым должна была начаться и быть освящена беседа. Спустя некоторое время оба они прошли рука об руку мимо меня по галерее – цветущий юноша по левую сторону от изможденного епископа. Я последовал за ними. Еще в пределах галереи они расстались; принц Ричард склонился к руке канцлера и оросил ее слезами детской благодарности. И мое сердце воистину возрадовалось при мысли, что достойные жалости страдания моего короля приходят к концу. Но тут я заметил, увы, над головами обоих маленькое каменное чудище, скорчившееся на колонне: своей жабьей лапкой оно целилось в их сторону, высовывая при этом язык. Мне это не понравилось; хотя это и было делом случая, но я все же предпочел бы, чтобы принц и канцлер расстались у следующей колонны, там, где играющий на арфе ангел простирал свои лебединые крылья.

Принц Ричард послал меня с письмом к отцу, велев скакать сломя голову, а в этом письме он умолял короля, во имя страстей господних и его собственного блага, ускорить свидание с примасом, согласие на которое удалось вымолить его сыну.

Как только сир Генрих узнал из письма, что ему обещан примасом священный поцелуй мира, он перестал находить себе место в своем замке, покинул рыцарей и бранил слуг, покуда, малое время спустя, мы не понеслись во весь опор, – так горячо жаждал он прикосновения уст, которые должны утолить, – как он твердо верил, – его долголетние муки и даровать его жизни мир.

Это произошло в пасмурный день. Король и примас встретились на унылой равнине. Сэр Томас, прибывший с маленькой свитой, с трудом сошел с коня; он исхудал и покачивался, как иссохший на солнце и ветру тростник. Король бросился к нему, чтобы поддержать его стремя, но монахи уже успели принять примаса в свои руки. Почтительно, но с видом бесконечно усталого человека стоял он перед моим королем. Его глаза глубоко запали, и в голосе слышалась дрожь, когда он обратился к королю с первыми словами:

– Государь, пусть отойдут от нас все посторонние, Дабы наша тайна не была никем подслушана.

Он дал знак своим монахам отойти, а король с поспешной готовностью приказал удалиться своим рыцарям, – ибо он жаждал поцелуя примирения. Я взял под уздцы обеих лошадей и отошел с ними на небольшое расстояние от короля и примаса, тогда как все прочие, монахи и рыцари, разошлись в разные стороны, пожалуй что на расстояние выстрела из лука. Тут сир Генрих уже не в силах был больше сдерживаться: вытянув губы, он приблизил свое опухшее, со следами разрушения, лицо к изможденному святому лику канцлера. Лицо моего короля было безобразно, отталкивающе, но вместе с тем столь трогательно и преисполнено такого страстного влечения, как будто сир Генрих жаждал вкусить святого причастия.

Что тут случилось, что произошло в душе канцлера, – кто может сказать это? Я полагаю, что такое сочетание безобразия и вожделения напомнило ему об убийстве его дочери Грации. Он с омерзением отвратил свои губы от короля и с ужасом остановил взгляд на лице, находившемся перед ним, словно видел в нем воплощение всяческого насилия и мерзости.

Но король в своем слепом влечении схватил канцлера за руки и стал искать его уст, покуда тот с криком ужаса не оттолкнул его от себя.

Как скоро сир Генрих с болью и гневом увидел, что примас, вопреки данному слову, не может с ним примириться, душа его ожесточилась, и у него с отчаянием вырвались слова:

– Что мне до тебя? Зачем преследуешь ты мою душу?

Канцлер же снова овладел собой, и к нему вернулась его уверенность. Он ответил со спокойным величием:

– Тебе известна, о государь, моя природа, заставляющая меня идти по стопам наиболее могущественного властелина. Я не уверен, что назареянин, которому я принадлежу и примеру которого стремлюсь подражать, мог бы себя заставить прикоснуться к твоим мерзостным губам. Он поцеловал предателя Иуду, продавшего и обрекшего на смерть его – воплощенную невинность и любовь; но поцеловал ли бы он губы, отравившие душу его ребенка и сгубившие его невинное тело, – в этом я сомневаюсь. И так как он к тому же еще и бог, – как учит церковь, – то простить без тяжкой и полной меры наказания зарезавшему его овцу он не может, ибо нельзя ему отречься от самого себя, то есть от справедливости, составляющей самое его существо. А мне, не более чем человеку языческой крови, и притом вовсе не такому спокойному, каким кажусь, – как мне заставить себя свершить то, что не под силу моему учителю? И все же это должно совершиться, но только за выкуп: душа за душу. Сосредоточь свое внимание, король, выслушай меня и. поразмысли!

Видишь ли, у меня есть еще дети – твои саксы, души коих ты мне некогда доверил.

Но как пасти их изгнанному пастырю? Как могут преуспевать эти души, когда тела их составляют собственность твоих волков, твоих ненасытных баронов? С тех пор как твой предок, Завоеватель, подчинил тысячи покоренных саксов горстке железных норманнов, обездоленный люд вынужден жить на чужой земле, не принадлежащей ему. Ты увечишь мужчин за убийство какой-нибудь вредной твари, в силу твоих варварских охотничьих законов, ты угоняешь юношей и девушек далеко от солнца, с унаследованных плодородных земель, которые им бы мирно обрабатывать и населять, а ты ввергаешь их в тень монастырей.

Не препятствуй мне высказаться, выслушай меня; я хочу создать для тебя и для твоего сына, который остается при тебе, народ, – не путем завоевания и насилия, а при помощи мудрости и справедливости, я хочу покорить его кротким епископским жезлом. Я имею власть над душами, потому мне не страшны мечи твоих норманнов. В эти дни слепой ярости и грубой хитрости я все же остаюсь разумнейшим из смертных.

О мой государь, как безрассудно ты поступил, когда, желая подорвать мою власть, короновал своего сына Генриха, – да и как несправедливо! Ведь ты сам сделал меня своим примасом, и твоим примасом я останусь вовеки.

Смотри, – он вынул свиток, спрятанный на груди, – вот отлучение римского папы, которое он бросает тебе в лицо за то, что ты посягнул на права моего епископата. Это нечистое пламя, и не я накликал его на твою голову. Сейчас святой отец – наемник твоего царственного кузена во Франции, как некогда, когда я еще служил тебе, он был твоим наемником. Ты не разгадал души латинца и не вовремя поскупился на деньги. Отдайся, мой король и повелитель, снова в мои руки, и я растопчу этот продажный факел!

Я сам впоследствии откажусь от прав моего епископата, когда использую их, дабы каждому в твоем королевстве предоставить подобающее ему место и право, а для тебя – создать народ. Ибо я не холоп латинца, а слуга и брат назареянина.

Лицо короля при этих удивительных словах то вспыхивало, то бледнело; временами казалось, что он уже побежден, но тут в нем возмущалась его королевская гордость, не желавшая склоняться на сторону епископа и отдаваться во власть его мудрости; враждебность и ужас снова брали верх, и душа его продолжала оставаться раздвоенной.

– Смотри, мои стопы утомлены, – продолжал сэр Томас мягким голосом, – я – угасающий пламень, но все же, думается, стоит еще жить, чтобы в этот век ненависти и раздоров построить государство, в котором ни бог, ни человек не подвергались бы оплеванию и избиению.

Наследник Завоевателя, хочешь ли ты стать справедливым королем? Желаешь ли ты, чтобы твой последний час был более мирным, чем у твоих предков? Тебе угрожает иное мщение, не чета моему. – Тут сэр Томас устремил взгляд ввысь, над головой короля, и я мысленно узрел руку с обнаженным мечом. – Я отведу от тебя это мщение, я охраню тебя, я буду теперь тебе лучшим слугой, чем некогда твой честолюбивый канцлер. Я твой друг, ибо, видишь ли, твой сын Ричард просил за тебя.

Эта прекрасная и благочестивая речь, быть может, покорила бы моего бедного короля, если бы умный сэр Томас не припутал к делу Львиного Сердца.

Мой король Генрих хотя и любил своего третьего сына больше всего на свете, тем не менее, со времени отпадения и измены принцев Генриха и Жоффруа, столь погрешивших против сыновних чувств, стал подозрительным по отношению к собственной плоти и крови. Его разгневало в этот час заступничество его сына Ричарда, и на сердце у него стало накипать и нарастать черное недоверие.

– К чему ты призываешь меня, Томас? – начал он. – Мне гневить моих норманнов? Что ты задумал? Даровать свободу моим саксонским холопам? Доброе ли у тебя на уме?. Уж не хочешь ли ты моей гибели?

Он наморщил лоб, как будто с трудом собираясь с мыслями, но затем на него внезапно нахлынул гнев, туманящий дух:

– Я узнаю тебя, – воскликнул он. – Ты хочешь погубить меня и мое королевство!.. С тех пор как Грация, – будь она проклята, – умерла, ты только и думаешь днем и ночью, как бы извести меня, ты, лицемер, ты, губитель, ты, мстительный язычник!

Лицо сэра Томаса озарилось ангельским светом, и он произнес с сияющими очами:

– Я отпущу тебе смерть Грации и твою хулу, если ты дашь свободу моим братьям саксам и вступишь отныне на истинно человеческий и божеский путь. Желаешь ты этого, король Генрих?

В это мгновение толпа норманских баронов стала выказывать беспокойство; рыцарей раздражало, что король ведет так долго переговоры с опальным епископом, разум которого возбуждал в них боязнь; к тому же, их почтение к государю заметно поуменьшилось. Бароны бряцали копьями и щитами, прогуливали своих коней и кричали:

– Finissez, seigneur Roi, finissez! [Кончайте, государь, кончайте! (франц.)]

Сир Генрих испугался и сделал примасу знак поскорее его покинуть.

– Прочь от меня, – крикнул он, – отправляйся назад в твой французский монастырь! И чтобы нога твоя не ступала больше на английскую землю, ты, совратитель народа! Ни здесь, ни там я не желаю больше встречаться и иметь с тобою дело, ты, колдун, ты, ворон, накликающий беду!

Лицо канцлера помертвело. Он ответил мягким голосом:

– Я не знаю, последую ли я твоей воле; ибо долго продолжались мои странствия, – и пастырь и стадо стремятся ныне друг к другу. К тому же, меня тянет к месту моего успокоения; поэтому, о государь, я не обещаю тебе быть послушным. Но не опасайся ничего с моей стороны. Мои стопы ищут лишь мира.

– Берегитесь, берегитесь, под страхом смерти, ступить на английскую землю! – вскричал король, охваченный безумием, и сделал такое резкое движение, что принц Ричард Львиное Сердце, державшийся вблизи норманских рыцарей и внимательно следивший за обоими, бросился к ним со смятенным лицом.

А Томас Бекет со скорбной улыбкой отвернулся от короля.

– Мне кажется, что близок час моего освобождения; откуда бы иначе взяться у меня, нерешительного, мужеству, чтобы поднять голову и разгневать моего короля.

Так расстались друг с другом сир Генрих и сэр Томас, без примирения, к которому, однако, честно оба стремились.

XII

Когда мы, молчаливые и задумчивые, покинули унылую равнину – место отвергнутого поцелуя – и ехали в норманскую крепость Руан, резкий зимний ветер, после теплой, необычайно затянувшейся поздней осени, гнал нам в лицо первые хлопья снега. Тоска сжимала мне грудь, словно слишком тесный панцирь, ибо я считал дело моего короля проигранным, а мне хорошо было известно, как я того и не скрывал от принца Ричарда, что лед, тающий под лучами доброжелательства, становится вдвое тверже, когда его снова прохватит морозом.

Я собственными глазами видел, как примас во имя любви к Львиному Сердцу, вопреки своей сокровенной природе, пытался прикоснуться к губам моего короля и как он не в силах был этого сделать.

Окруженный стаями галок и ворон, скакал сир Генрих по равнине, медленно покрывавшейся снегом.

И вот на одном из перекрестков принц Ричард пришпорил своего буланого, которого он до сих пор во время езды придерживал, вопреки своему обыкновению, в задних рядах и, поравнявшись с берберийским жеребцом короля, распростился с родителем, опустив голову, с задумчивым и скрытным выражением, которое никогда не появлялось доселе на его мужественном лице. Он сослался не знаю уж на какие личные дела и затруднения в своем графстве Пуату, и мне стало ясно, что он хотя и не подымет знамя мятежа вместе со своими братьями против короля, но будет все же в этом споре держаться в стороне.

В городе Руане сир Генрих вел строгую жизнь и предавался христианскому сокрушению вплоть до рождества, которое было не за горами; он прилежно посещал обедни, изнурял себя постом, ибо имел намерение поутру в святой праздник вкусить причастия.

Так он и сделал, с благоговением и радостью. Затем он сел вместе со своими знатными приближенными за богато уставленный стол, чтобы усладить свое изнуренное чрево. Праздничная трапеза подходила к середине; тут у дьявола зачесались руки, и он послал нарушителя мира. Со шпорами, в ботфортах, – ибо он только что скатился с седла, – епископ Иоркский, тяжело дыша, прошел через зал и остановился, разгневанный, красный как индюк, перед королем, восседавшим за столом. Этот приземистый, вспыльчивый норманн своею суетливостью и беспокойством движений мог вывести из равновесия и более спокойного и здорового человека, не говоря уже о моем короле. Рядом с епископом появился один из его клириков, человек с худощавым умным лицом, который своими рассудительными речами старался успокоить его и ввести в берега.

– Помогите мне, правосудный король Генрих! – надсаживался коротыш. – Не только примас, но сам святой отец в Риме предал меня отлучению. Томас Бекет – да поразит его господь чумою! – тайно, скрыв ее на груди, перевез папскую буллу в ваше английское королевство, – и сейчас вот, в святой праздник, ее торжественно провозглашают во всех церквах, где только саксы служат обедни, мне и моему королю на посрамление! И ведь как он, сей сын злобы, свершил свой въезд в Кентербери? Как победитель, в колеснице, запряженной лошадьми, в сопровождении целой свиты саксов!

Тут рассудительному клирику удалось вставить свое слово.

– Дело было не так, – возразил он. – Примас въехал на кроткой ослице; но правда, что народ расстилал перед ним свои одежды и усыпал его путь зеленью, какая только оказалась по зимнему времени под рукою. Изгнанник, вовратившийся в Кентербери, – человек утомленный, и с тех пор он не покидает своего епископского дворца и даже своих покоев. Правда, что сэр Томас привез с собою спрятанными в одежде две папских буллы, но одну из них он бросил в огонь очага, другую же только после сопротивления позволил исторгнуть у себя своим воинственным клирикам. Сэр Томас приближается к смерти, и сама природа избавит скоро короля Генриха от его мучителя и врага.

Вот трезвая истина. Один из домашних примаса, человек, обязанный клирику, передал это ему по всей правде.

Но епископ заглушил голос разума неистовыми словами.

– Томас приближается к смерти! – закричал он. – Клянусь моей епископской митрой, этого живучего человека хватит на три века, чтобы навредить твоему величеству! Томас – приносит мир! Войну несет он с собой в Англию, всюду на его пути саксы бунтовали и хватались за топоры. Да, так свидетельствовали мне очевидцы!

Мне и тогда уже казалось это делом невозможным, настолько я знал обессиленных саксов. Но бешеные слова епископа едва долетали до моих ушей, ибо все мое внимание было приковано к королю, которым овладевала ярость.

Ослепленный гневом, он не внял доводам рассудительного клирика.

И вот вспыхнувшее пламя вырвалось наружу. Сир Генрих, которого равным образом возмущал и мятежный дух и смирение примаса, в безрассудном гневе вскочил со своего места и так резко оттолкнул от себя кубок, что он покатился далеко по столу, и вино красными ручьями разлилось по скатерти, словно кровь по снегу.

– Я запретил ему ступать на мою землю! – воскликнул король дрожащим голосом. – Я знаю, он прячет на своей груди под одеждой еще одно папское отлучение, направленное против меня, его короля. Он сам показывал его мне, злодей!

Тут король, в отчаянии стиснув кулаки, стал изливаться в жалобах:

– Я наряжал и украшал его, как возлюбленную. Он, как ластящаяся собачонка, ел хлеб из моих рук, и это исчадие неблагодарности теперь попирает меня ногами, разоряет мой дом и губит мое королевство!

И он, обведя диким взглядом притихших сотрапезников, бросил рыцарям в лицо клеймящие слова:

– Я откармливаю холопов! Они сосут соки моих земель, сидят, развалившись, за моим обильным столом, но ни у одного из этих обжор и гуляк не хватает мужества избавить меня от изменника!

Никто не осмеливался заговорить с сиром Генрихом, когда он с блуждающими глазами расхаживал взад и вперед по залу, и большая часть королевских гостей поднялась со своих мест и обступила епископа, засыпая его вопросами и упреками.

Продолжая стоять за креслом короля, я увидал на другом конце внезапно поредевшего стола четырех придворных, сидящих вместе, согласных между собою в своем гневе; они обменивались взглядами и шепотом перекидывались взволнованными словами, как будто держа тайный совет. Их имена, господин мой, вам известны, ибо предание разнесло их во все концы света. То злосчастнейшие из живущих, и каждый христианин в Англии открещивается от них. Это, во-первых, сэр Уильям Трэси, насмешник, затем сэр Ричард Бретонский, сэр Реджинальд Красивый, любимец женщин, и, наконец, последний, сэр Хью Молчаливый.

Я стоял слишком далеко, чтобы разобрать слова, но движения их ясно сами за себя говорили.

Я еще сейчас вижу, как сэр Хью кусал себе губы, как сэр Реджинальд накручивал свои мягкие длинные кудри на палец и рвал их, между тем как гнев заливал багровым румянцем лоб сэра Ричарда, а насмешливые губы сэра Уильяма Трэси, на которых постоянно, бывало, играл смех, искривились горчайшей усмешкой. Затем они, казалось, пришли между собой к соглашению и скрылись все разом через заднюю дверь.

Я подошел к окну и увидел, с каким нетерпением эти четверо поджидали во дворе замка своих коней и как поспешно вскочили на них.

Когда вечером того недоброго рождественского дня я вошел в покой моего короля, чтобы принять от него распоряжения по части завтрашней охоты, я нашел его, как это бывает обыкновенно с людьми вспыльчивыми, молчаливым и подавленным; поэтому я осмелился дать волю опасениям, лежавшим у меня на сердце.

– За обедом, после вашей разящей речи, – начал я, – четверо ваших гостей, – и я назвал их, – умчались на конях во весь опор, полагаю, что к берегу моря. Если в ваших гневных словах им послышалось желание или приказ... о государь, что тогда? Претвори они ваше слово в дело, – это не было бы вашей волей!..

Король уставился на меня, с трудом собираясь с мыслями, и ничего не ответил.

– Клянусь пресвятыми яслями, – обратился я с предостерегающей мольбой, – это не что-нибудь маловажное. Да сохранят вас все святые и ангелы от того, чтобы принять на свою душу ответ за мученика.

Тут король внезапно уразумел мои слова и схватил меня за плечо.

– Когда они уехали? – спросил он, хотя я ему только что это сказал. – Почему ты, ворон, не предупреждаешь своим карканьем вовремя?

– Еще не поздно, – ответил я без страха. – Взгляните на снежные тучи, надвигающиеся с севера. Море, наверно, бушует, и они встретят противный ветер.

– Так оседлай моего берберийца, – приказал король, – он мчится быстрее вихря. Нагони тех четырех и вороти их ко мне! Ты их догонишь, я этого хочу!

– Государь, – сказал я, – они меня не послушают, ведь вы кровно задели их честь. Лучше уж я поеду другой дорогой, достигну берега в наиболее узком месте пролива, раздобуду самый быстроходный корабль, – чей бы он ни был, – доберусь до Кентербери раньше тех четырех, подгоняемых вашим гневом, и огражу вашим именем сэра Томаса от опасности.

– Это твое дело, – ответил он угрожающе, – но знай одно: я не хочу, чтобы примасу причинено было зло. Если хоть волос упадет с этой достойной головы, то ты мне ответишь за это и будешь болтаться на первой виселице.

Я не нуждался в этой бессмысленной угрозе; никто не седлал никогда быстрее коня, никто не мчался неутомимее! По дороге я узнал, что те четверо направились в ближайшую гавань, называемую гаванью Благодати, и поспешил наперерез через французские земли в Кале, откуда меня быстроходный парусник в несколько часов доставил До английского берега. Посреди бушующих волн я пламенно молил пресвятую деву (и она вняла мне) дать мне опередить четырех гневных сеньоров, хотя бы на двадцать «Ave Maria». [«Радуйся, Мария» (лат.).]

На английской земле меня не раз окликали разъезды вооруженных норманнов, ибо в стране было неспокойно и повсеместно ходила молва, что примас окружает себя в Кентербери вооруженными саксами.

Подгоняемый духом тревоги, носившимся в самом воздухе, я с бешеной стремительностью гнал моего берберийца, припадая к развевающейся гриве благородного животного, но все же мне казалось, что возвышающиеся над грудой домов башни собора в Кентербери, с которых я не сводил глаз, упорно не хотят вырастать.

Когда, наконец, обливаясь потом, я доскакал до городских стен, дорога перед воротами оказалась усыпанной свеженарубленным ельником и редкими березовыми ветвями, свидетелями мирного въезда. Я соскочил с коня и провел храпящее животное по переулку к харчевне, где имел обыкновение останавливаться, ибо я нередко сопровождал моего короля в Кентербери, собор которого, только что оконченный постройкой, славился как чудо нового зодчества. Хозяин харчевни, сакс, бывший вместе с тем и олдерменом Кентербери, как раз в это время предусмотрительно прикрывал ставнями окна, выходившие на длинную главную улицу. Когда я спросил его, зачем он среди бела дня устраивает темноту, он сделал мне левой рукой знак замолчать, а правой подтолкнул меня к широкой скважине одного из оконных брусьев. Я посмотрел сквозь щель и увидел тех четырех королевских гостей, разъезжающих в полном вооружении взад и вперед по улице и поднятыми мечами указывающих на окна и ворота.

– Всем сидеть по домам, никто не смей выходить на улицу! – приказал сэр Уильям Трэси, гарцевавший на своем коне взад и вперед перед домом олдермена; животное, фыркая, выпускало из своих ноздрей клубы пара в холодный зимний воздух.

Поворотив затем коня, рыцарь повторил свой приказ, и не с тем презрением в голосе, с каким высокомерные норманны имеют обыкновение обращаться к саксам, а торжественно-призывно, словно герольд. Перепуганные граждане подчинились приказу. Тут закрывалась лавочка, там торговка с жалобами убирала свои корзины; еще подальше, внизу, перепуганная мать хватала на руки свое игравшее на улице дитя и спешила укрыться с ним в дом. Веселого сэра Уильяма нельзя было узнать. Сурово и мрачно смотрели его глаза из-под черных бровей, выделяясь на бледном лице. Мне стало ясно, что все четверо по дороге между собою сговорились и что они собираются стереть позорящие, жгущие им душу слова короля не при помощи убийства, совершенного в ярости, а путем суда и смертного приговора.

Я, с своей стороны, стал держать совет с олдерменом и, объявив ему настоящую, последнюю волю моего короля и повелителя, приказал, как скоро четверо удалятся, приободрить своих сограждан, вооружить их и ждать моих указаний.

Затем я боковым переулочком пробрался к епископскому замку. Там меня, как королевского слугу и человека, хорошо известного в Англии, пропустили беспрепятственно и даже с готовностью, видя во мне помощника в беде.

Они ввели меня в великолепный, хорошо натопленный покой, где примас сидел за трапезой в кругу многочисленных клириков и прислуживающей братии, и я спрятался за их спины, с нетерпением выжидая той минуты, когда можно будет приблизиться к сэру Томасу.

Сам он не притрагивался к пище, а сидел с закрытыми глазами, прислонив к спинке епископского кресла свою мертвенную голову, и слушал, как некий бедный, благочестивый житель Кентербери дрожащим голосом докладывал ему о появлении четырех рыцарей.

Показав примасу грозящую опасность, этот сакс стал заклинать его спасти свою жизнь бегством. Боязливый шепот пронесся за столом.

Сэр Томас не пошевелился.

– Довольно! – спокойно произнес он, благословил и отпустил плачущего человека. Затем он сказал: – Подай мне чашу, – и молодой клирик, к которому он обратился, светлокудрый мальчик, в белой, ниспадающей складками одежде, подал ему хрустальную чашу, наполненную водой, которую он медленно осушил.

Тут я выступил вперед и бросился к ногам примаса.

– Досточтимый отец мой, я к вам от моего короля, – он тревожится за вас! – вскричал я. – Он послал меня на быстроходных кораблях, на взмыленных конях, дабы я прикрыл вас своим телом и поставил под защиту его королевского могущества. Вставайте, благочестивые братья, – обратился я к его клирикам, – подымитесь и пособите мне! Отведите вашего епископа в самый отдаленный и недоступный из его покоев. А вы, остальные, помогите мне запереть ворота и заградить входы. Пусть уляжется первая вспышка у тех четырех рыцарей и отражен будет первый приступ, – и тогда, с помощью жителей Кентербери, я доставлю примаса до ближайшего королевского замка. Сэр Томас, во имя пречистой матери, не противьтесь! Отдайтесь под защиту короля – и ни один волос не упадет с вашей головы.

Не двигаясь с места, все клирики устремили свои взоры на примаса; последний же несколькими спокойными словами свел на нет мою попытку:

– Лучше тебя известно мне желание твоего государя. Ясно читаю я в его сердце! Да исполнится на мне воля предвечного и решение моего короля.

– Клянусь пятью пречистыми ранами! – закричал я, выходя из себя, – король не желает, чтобы вас здесь убили! Его ли это вина, если вы сознательным и преступным упорством хотите погубить свое тело и душу короля?

Тут сэр Томас внезапно обернулся ко мне и поразил меня евангельскими словами:

– Отыди, лукавый и злой раб! Ибо ты досаждаешь мне!

В страхе я вскочил на ноги и скрылся за спинами клириков. Я был опечален, а еще более того разгневан, что сэр Томас, до сих пор меня щадивший, в тот самый миг, когда обнаружились его истинные помыслы, обозвал меня такими злыми и постыдными именами, как будто бы я уже издавна был архиплутом. Разве же это не было несправедливостью? Я предоставляю вам самому судить о том теперь, когда вам известна моя жизнь с молодых лет, ибо я не утаил от вас ни одной из моих слабых сторон.

Не успел я еще справиться со скорбью, вызванной незаслуженным ударом, как двери раскрылись, и все четыре норманских рыцаря вошли в зал без доспехов и оружия, в придворной одежде. С изысканной вежливостью, но с враждебными лицами поздоровались они с примасом. При их появлении епископ выпрямился в своем кресле, и я был поражен величием его осанки: все немощи, казалось, от него отлетели. Он ответил с тем же достоинством на привет своих зловещих гостей и легким движением руки пригласил их к своему столу. Те сели.

– Как поживает мой король и повелитель? – спросил он их через некоторое время и не получил ответа.

– Заключен ли мир? – спросил он снова.

Но те четверо только смотрели на епископа, – одни исподлобья, грозно нахмурив брови, другие – боязливо косясь на него. Они что-то невнятно пробормотали.

Первым опомнился сэр Ричард, прозванный за свой непобедимый кулак «Frappedur», что значит по-нашему Фраппдюр «крепкобойный».

– От имени короля явились мы сюда, – сказал он,

– Я верю вам, – ответил примас. – Вам, приближенным, понятны едва заметные желания короля. И вы творите его волю.

– Сними отлучение с епископа Иоркского, примас, или оставь Англию! – продолжал рыцарь Фраппдюр, а Молчаливый вторил ему:

– Сними отлучение или уезжай!

– Не я один, ныне также и другой, святой отец в Риме, предал его отлучению, – возразил сэр Томас спокойно. – К нему пусть обратится мой брат из Иорка: меня это не может более касаться. Я помышляю лишь о мире,

– Так легко тебе от нас не увернуться, ты, двуязычный! – напал на примаса Уильям Трэси, владевший словом лучше всех четверых. – Сними с епископа отлучение, которым ты его поразил. Оно жжет его сильнее, чем то, римское. Довольно нам твоих тонких различий и ухищрений. Повинуйся своему королю и сюзерену с прямодушием и верностью, как это делаем все мы. Разве ты не детище его благоволения? Кто вознес тебя из ничтожества, кто сделал из сакса человека? Откуда это высокое могущество твоего епископского кресла? Ты, неблагодарный, ты, злонамеренный! Отвечай и признавайся: из чьих рук получил ты его?

Тут сэр Томас вскричал таким пронизывающим голосом, что слова его разнеслись по всему залу:

– Из рук моего короля для суда над ним!

Все четверо пришли в сильное возмущение от этих жестоких слов. Реджинальд Красивый принялся теребить концы своих перчаток, которые он до сих пор, играючи, держал в левой руке. Сэр Ричард Фраппдюр спиной и ногами с такой силой оттолкнул свое кресло, что дуб затрещал, а Молчаливый оказал:

– Кончайте!

Сэр Томас же произнес с величием святого:

– Кажется, вы угрожаете мне, храбрые рыцари? Чего хочет мой король от меня? То, что его, ему и отдам. Мое тело? Вот оно, берите его; совесть же моя не принадлежит ни ему, ни мне.

– Не забудем рыцарских обычаев, – сказал сэр Уильям. – Господа! Предоставьте мне задать ему вопрос.

Он поднялся и, смертельно бледный, стал перед примасом.

– Томас Бекет, снимешь ли ты отлучение с епископа Иоркского? Говори!

Но сэр Томас безмолвствовал и тем обрек себя на смерть.

– Томас Бекет, ты, наперекор воле своего короля и вопреки решению парламента, снова ступил на английскую землю. Оставь Англию! Тебе обеспечен свободный проезд к морю. Когда удалишься ты? Говори!

Но сэр Томас безмолвствовал.

Сэр Уильям ждал некоторое время ответа и в заключение мрачно произнес:

– Это вероломство. Кровь твоя да падет на твою голову!

Все четверо вышли из зала мерными шагами. Я знал, что они направились за оружием.

Тут наступила такая тишина, что я слышал, как сердце молотом стучало у меня в груди. И вот посреди молчания раздался сильный, твердый голос, – я не сразу узнал его, – это был голос сэра Томаса. С пламенной молитвой обратился он к распятию, висевшему против него на стене:

– Царь всея скорби, избери это тело своей обителью! Снова долгое время я слышал лишь удары своего сердца. Тут сэр Томас заговорил вторично, протянув вперед свои худые руки:

– Проводи их! Удостой меня страстей твоих!

При этих словах меня охватил благоговейный трепет, и я не дерзал дальше смотреть в лицо сэра Томаса, страшась, что трехликий уже вселился в его тело и сияет во всем своем величии из его очей.

Но заслыша в проходе шум оружия, я пришел в себя и, бросившись к дверям, задвинул все засовы. Выведенное моими действиями из сонного оцепенения, все сборище монахов окружило примаса: одни падали к его ногам, другие, жаждавшие увести его, хватали за руки, третьи обнимали его, желая как бы овладеть им и унести его отсюда.

Тем временем снаружи на дверь обрушились оглушительные удары топоров.

Но примас не хотел подниматься с того места, где над ним вершили суд. Тут к нему подошел стройный диакон, с умными, глазами, и, приложив палец к губам, обратил его внимание на слабый звон маленького колокола, едва слышный среди всего этого шума.

– Звонят к вечерне! Вас ждут, отец мой, в церкви! – напомнил он.

Томас Бекет беспрекословно поднялся, шествие выстроилось с распятием во главе, и примас двинулся по длинной галерее, ведущей через внутреннее помещение епископского дома к алтарю собора; я также пошел в ряду монахов, певших псалмы.

Здесь арбалетчик умолк; его взгляд остановился на песочных часах, стоявших рядом с ним на каминном выступе: там только что скатились из верхнего сосуда в нижний последние песчинки. Ганс перевернул часы и заметил:

– Сегодня годовщина того дня, когда под вечер, вот в этот самый час, сэр Томас совершал свой последний путь.

Достигнув в соборе алтаря, примас опустился перед ним на колени, окруженный тесным кольцом своих клириков; некоторые из них, стоявшие у сводчатого входа в алтарь, кидали тревожные взгляды вдоль нефа по направлению к главному порталу, через который могли проникнуть норманны, – ибо диакон избрал это убежище не из-за его защищенности, а в расчете на неприкосновенность святого места.

Я, в свою очередь, не спускал глаз с портала, решив в последний миг, не обнажая меча против четырех рыцарей, – что мне, как слуге, возбранялось, – защитить своим телом сэра Томаса, дабы тем снять вину за пролитие крови мученика с моего короля и повелителя.

Но всему бывает конец: под порталом зазвенело и засверкало, четверо вооруженных с головы до ног вошли в двери и устремились с обнаженными мечами через неф собора.

– За мною, кто верен королю! – вскричал сэр Уильям Трэси.

Поспешно попытался я замкнуть дверцы решетки, отделяющей хор от остальной церкви. Но примас, поднявшись и повернувшись лицом к убийцам, неотразимым движением запретил мне это делать. Все клирики столпились вокруг него. Те, что помоложе и посмелее, заполнили ступени. На нижнюю первым твердой ногой стал Трустан Гримм, державший крест; остальные, – кто стоя, кто на коленях, – окружили епископа, тесно прижавшись друг к другу, как испуганное и сбившееся в кучу стадо, у которого убивают пастуха.

– Где изменник? – воскликнул сэр Уильям Трэси. Тут храбрый монах Трустан как защиту и угрозу выставил им навстречу крест, который он держал обеими руками. Удар меча, струя крови – и рука, отсеченная от тела, вместе с крестом упала наземь. Тогда все четверо набросились на перепуганных монахов, нанося им удары плашмя и обращая бритоголовых в трусливое бегство. Я же подбежал вплотную к сэру Томасу, – он стоял посередине главного алтаря; руки его были простерты, как у распятого, висящего над его головой, – словно Христос во образе своего двойника.

– Король хочет, чтобы ты умер, – сказал Трэси и поднял меч.

– Да свершится! – ответил сэр Томас.

Я охватил его вот этими самыми руками и почувствовал молниеносный удар; в то же мгновение раздался окрик: «Прочь, холоп!», и чья-то железная рука, – это могла быть только рука Фраппдюра, – схватила и отшвырнула меня прочь, так что я с шумом ударился головой о колонну. Теряя сознание, я видел перед собой, посреди моря крови, лик умирающего с улыбкой на устах.

Как долго лежал я на каменных плитах, мне неизвестно. Когда я снова пришел в чувство, в церкви уже никого не было; я попробовал приподняться, не смея кинуть взор на тело святого, лежавшее в двух шагах от меня, у алтаря... Опустившись снова, я заметил, что мой кожаный камзол залит кровью убитого.

В это время из мрачной глубины церкви послышались раздирающие душу жалобные звуки. Горестные вопли все росли и росли, и церковь стала наполняться бедным саксонским людом, окликавшим своего отца и призывавшим на его убийц мщение небес.

Со страшной поспешностью, влекомые любовью, бросались все эти люди к святому телу, припадали к мертвым стопам и рукам, целовали раны и омывали их потоками слез. Они жадно окунали свои платья и лохмотья в пролившуюся кровь мученика.

Наконец мне удалось встать на колени; с еще затуманенным сознанием вытащил я платок и обтер стекавшие с моего камзола кровавые капли. Тут мне стало так горестно на душе, что я со стоном воскликнул:

– Меа culpa, mea maxima culpa! [Моя вина, моя тяжелая вина! (лат.).]

При этих словах Ганс-арбалетчик, застонав, соскользнул со своей скамьи на колени, как будто прошлое ожило вновь перед ним. Господин Буркхард сострадательно простер над ним свои старческие руки и стал утешать его любвеобильными речами.

XIII

Между тем скудный свет зимнего дня шел на убыль, да к тому же как раз в это время перед окном закружились в пляске снежные хлопья, и поэтому в узком покое внезапно так стемнело, что старики едва были в состоянии различать черты друг друга. По угольям пробегали последние язычки пламени, словно блуждающие огоньки, – ибо и рассказчик и слушатель позабыли про огонь и не раздували его. Было совсем тихо, слышалось только легкое похрапывание Таппа, растянувшегося перед самым очагом, да возня мышонка, что-то грызущего поблизости от ларя с хлебом.

Тут вошел старый слуга каноника с охапкой дров и подбросил новую пищу огню, со скрипом спустил висящую на цепях масляную лампу с тремя носиками, которая вскоре осветила своим спокойным, ровным светом сводчатый покой.

– Я кончил, – вздохнул арбалетчик, – ибо что мне еще остается прибавить к сказанному, когда вы уже узрели лежащую там, на каменных ступенях, окровавленную и изувеченную голову? Что вам еще сказать о короле и обо мне самом, его бедном слуге? Разве что вы пожелаете выслушать, как непрестанно растущее бремя святого тела раздавило моего государя, ибо сэр Томас и в своей небесной славе, видно, не простил его; и как, потеряв душевный мир, король прогнал своего слугу, видя в нем ненавистного совиновника. И все же сир Генрих предал себя бичеванию перед гробницей убиенного им и поклонился от чистого сердца святому, как то значится в летописи.

– Согласно заслуживающему доверия изложению моей летописи, – заметил с сомнением в голосе каноник, – король твой действительно предал себя бичеванию перед гробницей святого Фомы в Кентербери, но сделал он это не без мудрого расчета и мирских соображений; ибо он хотел обрести новую силу в борьбе против своих сыновей и вновь привлечь к себе отвратившиеся от него сердца саксов. Ты сам, Ганс, открыл мне, каким великим грешником был твой король.

– Вы думаете, что он поступал, как лицемер и притворщик? – воскликнул арбалетчик, возмущенный и раззадоренный этим обвинением, и продолжал: – Клянусь главой Христовой, увенчанной терниями, никогда ни один человек не молился чистосердечнее, чем сир Генрих в тот час, когда поцелуями и слезами он покрывал каменные стопы святого. Саксонский ваятель изобразил сэра Томаса лежащим на своей гробнице со скрещенными на груди руками и с тихой улыбкой на лице. Не то чтобы мастерство, а самое сходство изображения было велико. Художник твердо запечатлел в своей памяти черты примаса при его жизни и удачно воспроизвел его наружность.

Я стоял коленопреклоненный за королем, в то время как он каялся в своих грехах, и когда он обнажил свою спину для бичевания, то по моей пробежал мороз. Я также обратился к святому с пламенной мольбой пойти по стопам господним и простить своих убийц. Меж тем сир Генрих простонал:

– Не отнимай от меня только моего любимца, Львиное Сердце, ты, могучий воитель господень! Как мало знал я тебя, святой человек, я, презренный, удостоившийся жить с тобою рядом и дышать с тобою одним воздухом...

Раздался звук рога – условный знак, мне знакомый; это был вестовой из ставки моего короля во Франции. Поспешно набрасываю я плащ на исполосованные рубцами плечи сира Генриха, выхожу за портал, принимаю посланца и бросаюсь с письмом в руках назад к королю. Я мнил, что сэр Томас внял его мольбам в тот же час и даровал ему победу над сыновьями. Дрожащей рукой король взламывает печать, но буквы плывут у него перед глазами.

– Читай! – приказывает он, гневный от страстной жажды победы и мира. Но то, что я прочел, гласило совсем иное.

– «Я, Ричард, граф Пуату, выступаю с обвинением не по своему делу, а по делу своего воспитателя и духовного отца, пребывающего на небесах, убийцы коего разгуливают здравыми и невредимыми по земле, не преследуемые королевским правосудием. Я проклинаю такую нерадивость и, дабы никто в том не сомневался, объявляю всем королям и народам, что отрекаюсь от своего отца по крови, как он сам отрекся от Христа и свидетельствовавшего о нем».

В то время как я, запинаясь, читал вслух это жестокое послание, мой государь с остановившимися, выкатившимися глазами подошел ко мне. Голос мне изменил, сир Генрих же схватил меня обеими руками за горло.

– Ты лжешь, бесстыжий! – крикнул он и упал без чувств. А сэр Томас улыбался на своей каменной гробнице.

– Довольно! – воскликнул побледневший каноник и, как бы обороняясь, протянул свои руки в сторону арбалетчика. Господин Буркхард любил все веселое и забавное, как то свойственно людям преклонного возраста, на долю которых остается лишь немного дней. Зазывая к себе арбалетчика, он думал потешить себя двумя-тремя рассказцами по части человеческих слабостей святого и подчернить слегка золото на его новом венчике, чтобы тот был поскромнее. А вместо того Ганс нарисовал ему мучительную борьбу двух людей и их страдальчески искаженные лица, к чему каноник не был подготовлен. Он искал какого-нибудь шутливого слова, чтобы смягчить впечатление.

– Меня утешает, – произнес он спустя некоторое время, – что ты вот сидишь здесь, передо мною, как благочестивый и почтенный человек; воистину ты умеешь ладить с людьми, раз сам король, ухватясь за твой пояс, все же не увлек и тебя в своем падении!

Арбалетчик с горящими глазами выпрямился на своей скамье. Своим рассказом он облегчил себе душу, как исповедью, и придал бодрости всему телу, ибо, несмотря на седины арбалетчика, его мужественное сердце было способно переносить суровые приговоры правосудия, сокрытого в самих недрах людских деяний.

– И я не избежал ударов, – сказал он. – Однако я вовремя сумел удалиться, не упустив к тому же случая прибегнуть к душецелительным средствам. Я хочу вам еще рассказать вкратце и об этом, а также как я сделался тем, что я есть. Лошади бегут быстрее, почуя близость конюшни.

Когда после того бичевания, я, вслед за сиром Генрихом, возвращался верхом в Виндзорский замок, для меня стало несомненным одно, – что моя королевская служба подходит к концу. Со времени смерти примаса я сделался источником раздражения для моего короля, и он в гневных, несправедливых словах упрекал меня в моем бессилии вырвать святого из рук его убийц. Где бы я ни попадался ему на глаза, он отворачивался от меня. Стройный паж знатного аквитанского рода сменил меня, бородатого, в должности виночерпия; на охоту я сопровождал короля только изредка; да и в тот раз, едучи на свое покаяние в Кентербери, он взял меня с собой лишь потому, что ему нечего было передо мною стесняться.

В Виндзорском замке оружничий, господин Ролло, учинил мне допрос; ведь молва о самобичевании короля разнеслась и бродила среди саксов, переходя из уст в уста и служа источником и назидания и злорадства. Когда он услышал позорную правду, на лбу у него угрожающе вздулась гневная темная жила, и он, на свой лад, в дерзких словах, облегчил себе душу.

– Он приполз к его гробнице и поклонился этому трусу! Вот-то должен был захихикать тот, бледноликий, в своей норе!.. А то, что он даже из-под земли еще ужалил короля, – это достойно змеи!.. Битый плетью норманский король!.. Впрочем, тут нечего удивляться! Заметил ты, Ганс, что у короля Генриха давно уже на плечах поповская голова?

Тут господин Ролло сказал правду. Лицо моего короля было неузнаваемо, изможденное и обвислое; взамен радостного сияния былых времен, от него теперь исходил лишь тусклый, бледный свет, как от гнилого дерева в ночи.

– Английский воздух стал для меня зловонным, – гневался сэр Ролло, – я уеду отсюда на огнедышащий остров Сицилию, где у меня есть племянник. Ганс, возьми уголек из очага, – мы находились в оружейной, – и напиши за меня тут на стене прощальный привет, чтобы мне не служить больше битому королю! – Я знал, что благородный рыцарь несведущ в письме, и, по мере своих сил, выразил его мысль латинским изречением, оборотом которого он остался доволен и которое гласило:

Ego – Norraannus Rollo – valedico regi Henrico. [Я, норманн Ролло, говорю прощай королю Генриху (лат.).]

Но раньше чем пустить в дело уголек, я заметил:

– Нам с вами по пути, сеньор!

– Как, ты уходишь, лучник? Королю будет недоставать тебя! – бросил он и наморщил лоб.

Я указал ему на мою шею – она была вся в синяках от душивших меня пальцев – и сказал:

– Вот уже третий раз я оказываюсь вестником несчастья для короля Генриха, и можно ли удивляться, что ворон стал ему ненавистен? Моя служба не принесет королю больше счастья. Зачем же мне возбуждать его гнев? Я хочу уйти, прежде чем он в недобрую минуту запустит в меня копьем, как царь Саул. Но то, что вы, рыцарь, оставляете его, вы, которого он ценит и которым дорожит, как старейшим свидетелем и воплощением норманской славы, – это должно его напугать и омрачить, как злое предзнаменование!

Тут оружничий выхватил цельный еще уголек из моей руки, бросил его в очаг и, мрачно ворча, повернулся ко мне спиной.

В тот же день я предстал перед государем и попросил о расчете, – на сердце у меня было еще тяжелее, чем в первый день моей королевской службы, когда я показывал королю в той же самой палате усовершенствованный арбалет. Король взглянул на меня без враждебности, но с отчужденностью и печалью во взоре и милостиво отпустил меня. Богатым человеком я не стал от того, но честно заслуженное мною было, по приказанию сира Генриха, выплачено его казначеем.

При сборах в моей виндзорской комнате я нашел на дне одного ларя засунутый мною туда платок с кровью святого. Что мне с ним было делать? Правда, он стоил больше всего жалованья, выплаченного мне королем Генрихом, ибо уже и в те времена все, что только сохранилось от святого, даже самая безделица, ценилось во сто, в тысячу крат дороже золота. Но торговать кровью, вина за пролитие которой падала отчасти и на меня, – это претило воспоминаниям, запавшим мне в душу. Два других выхода – сохранить окровавленный платочек при себе или уничтожить его – равным образом вызывали во мне сомнения.

Прежде чем покинуть Англию, я не преминул навестить моего бывшего хозяина – лондонского лучника. Он оказывал мне добрые услуги; но во время королевской службы я отдалился от него. Хозяин принял меня с большим почетом, ибо ему оставалось неизвестным, что я впал в немилость; он смеялся и плакал, как дитя. Огорчения и сердечное горе ослабили его душу и тело. Я спросил его про Хильду.

– Она больна изнурительной лихорадкой, – ответил он и повел меня в ее комнату.

Когда она меня узнала, то ее голубые, глубоко запавшие глаза засветились. Она поблагодарила меня за то, что я пришел, – ей так хотелось видеть меня еще раз перед своей смертью; во мне же, вместе с жалостью, с новой силой пробудилась старая любовь, так что я, находясь в состоянии смирения, под воздействием ударов судьбы, предложил Хильде последовать за мной в качестве моей супруги, если только ей суждено выздороветь. Она кивнула головой, но с выражением сомнения и печали.

Тут я вспомнил про мою бесценную святыню, ибо по всей Англии шла громкая слава о чудесах и исцелениях, творимых реликвиями святого Фомы. Даже мертвые, – так проповедовали саксонские попы, – силой прикосновения к этим реликвиям возвращаются в наш земной мир.

Во весь опор мчался я в Виндзор и обратно; я спешил с моим платком к Хильде, в верхнюю комнату; она дремала. Я тихо положил платочек ей на грудь; она зашевелилась, приветливо улыбнулась, два раза тяжко вздохнула, открыла свои засиявшие глаза и вновь сомкнула их с легким стоном. Господин мой, она была мертва!

Тут меня охватил жестокий испуг и гнев на сэра Томаса, который воскрешает мертвых, меня же преследует с непримиримостью и убивает милое моему сердцу. Я убежал оттуда, а окровавленный платок был, видно, вместе с нею положен в гроб.

Мой переезд через море был бурным, и волны дважды отбрасывали меня назад, к английским берегам. Ступив, наконец, на твердую землю, я устремился в швабские страны; жизненный опыт начисто отбил у меня охоту к путешествиям, и дела света перестали меня занимать. Стоило мне раз напоить моего коня в Рейне – и тоска по родине неудержимо потянула меня вверх по течению, вплоть до ворот Шафгаузена. Там успела уже изгладиться всякая память о жиде Манассии, и я был принят с почетом, как человек известный и видавший свет. Раньше чем успел потускнеть мишурный блеск моей славы, я женился на некоей молодой вдове, которая, вместе с двумя мальчуганами от первого брака, принесла мне с собою в приданое еще и башню в Шафгаузене да солнечный виноградник на берегу Рейна.

Хоть я и благородного рода и бывший королевский слуга, но все же я не бросил своего ремесла, а, поверьте мне, господин мой, напротив, тотчас же обзавелся славной мастерской, начавшей вскоре снабжать стрелами и арбалетами замки и города во всей широкой округе.

Про моего же короля я не узнал ничего, кроме того, что ему не удалось найти мир ни в себе самом, ни со своими сыновьями. Как-то однажды мне случилось пойти вместе со старшим сыном моей жены к рейнскому водопаду, чтобы, спуская тетиву нового арбалета, испытать, в какой мере воздушный вихрь, носящийся над течением, препятствует полету стрелы с одного берега на другой.

Высматривая для себя цель на противоположном берегу, я вдруг замечаю серую фигуру рыцаря, сидящего на скале и положившего свой меч поперек колен, как ваш Карл Великий здесь, на соборной башне. Мой мальчуган перепугался, да и я ломаю себе голову: кто бы мог за ночь поставить в диком месте у реки это на диво естественное изваяние.

Но вот рыцарь медленно поднимает вверх свою закованную руку, и я вижу, что он мне машет. Тут я узнаю его, прыгаю в челнок перевозчика, переправляюсь на ту сторону, а рыцарь Ролло кричит мне навстречу:

– Приветствую тебя, шваб, и полагаю, что ты позовешь меня к вечернему кубку!

По дороге в мой дом он рассказал мне, что едет в Палермо. Прибыв сегодня в этот городишко на Рейне, он оставил там коня и слуг, а сам, влекомый отдаленным шумом, подобным грому, полюбопытствовал спуститься вниз по течению к этой смелой игре водной стихии.

Когда мы проходили вместе по улочкам Шафгаузена и народ с изумлением взирал на могучий рост старого рыцаря, мне начинало казаться, будто я живу в какие-то отдаленные времена среди некоей чуждой породы великанов. Не один кубок моего вина был осушен сеньором Ролло, и он похвалил его. Я же осмелился, наконец, спросить его о своем короле и повелителе. В ответ оружничий дунул в воздух, и я понял, что душа сира Генриха отлетела.

– А его кончина, – спросил я тревожно, – какова она была?

– Обошлось без попов, – ответил он. – Кровавый гнев отца сразил его как молния. Твой идол, мальчишка Ричард, одолел его с помощью Капетинга и первым условием мира поставил отцовское благословение, будь оно даже пустым движением руки. Тут сир Генрих, с моей помощью, приподнялся с одра болезни и, исполненный затаенной злобы, через силу простер свою руку над сыном, смертная судорога свела его пальцы, дарящие лживое благословение, и они застыли в воздухе.

– Остановитесь, сеньор Ролло! – вскричал я, содрогаясь, и через некоторое время продолжал: – Если вы разрешите, я проеду с вами часть дороги. Я хочу совершить паломничество к Черной богоматери в Эйнзидельн. Меня тянет помолиться за душу моего государя.

На второй день мы достигли бесплодного плоскогорья, там, где находится келья святого Мейнрада. Сеньор Ролло не заехал туда, но повернул и пришпорил коня, простившись со мной легким кивком головы и плюнув в сторону монастырских башен.

Я же сошел с лошади и босиком, с непокрытой головой направился к святому месту. Свершив там все положенные очистительные обряды, я испил на прощанье еще раз из каждой струи источника, который как вы знаете, забил из пречистого тела святого Мейнрада.

Когда я отнял мои благоговейные уста от одной из труб, я увидал у другой голову прильнувшего к ней паломника, у которого с правой стороны болтался пустой рукав. Тут и он поднял ко мне свое лицо, и мы посмотрели друг другу в глаза. Не успев оглянуться, мы оба вскочили и вцепились друг другу в горло, – Трустан Гримм и я.

Но в это время около нас раздался сильный бас: «Руки прочь!», и молодой крепкий монах обратился к нам с вопросом, кто мы и откуда?

Узнав, что один из нас был крестоносцем святого Фомы, а другой – приближенным короля Генриха, он признал простительным, что мы схватили друг друга за горло, но, разняв нас, все же наложил на нас обоих поровну церковное покаяние, так что каждому причиталась своя доля «Отче наш»; вдобавок он не преминул прочесть нам наставление: маленьким людям нечего мешаться в распри сильных мира сего, особливо когда те уже нашли себе подобающее место в одном из трех обиталищ загробного мира.

Итак, каждый из нас пошел своим путем; я – по направлению к своей мастерской, Трустан Гримм – к пресвятому гробу, бормоча себе во все еще рыжую бороду какие-то злые слова насчет нерадивых швабских попов.

Десять лет спустя папа, правящий церковью еще поныне, вняв голосу Англии и всего христианского мира, причислил сэра Томаса к пресветлому сонму святых, почитаемых церковью. Вместо трех полагающихся чудес их заявлено и засвидетельствовано было свыше сотни; но не меньшее значение имела при оценке достоинств сэра Томаса и достохвальная кончина его на ступенях алтаря.

Когда об этом было возвещено всему христианскому Миру, я вписал имя сэра Томаса в мой самодельный месяцеслов как раз под малолетними первыми мучениками, Невинными младенцами из Вифлеема, с которыми он, впрочем, имел мало общего, если не считать насильственной смерти от меча.

В эту минуту Тапп вскочил с резким лаем, и скоро, в ответ ему, снизу, с улицы раздался вой собак и лошадиный топот. Яркий свет факелов озарил комнату, и когда оба старика вышли на деревянное крыльцо, то арбалетчик узнал во главе возвращающихся охотников, едущих по крутой улице, своего покровителя и должника г-на Куно, и был в свою очередь узнан им. Молодой каноник, подтянув левой рукой поводья, выхватил правой из кармана туго набитый кожаный кошель и, в порыве щедрости, подарил его арбалетчику.

Ганс собирался уже откланяться, но господин Буркхард положил ему на плечо свою дрожащую руку.

– Друг, – сказал он, – переночуй-ка ты под кровлей святого Феликса и Регулы! Ведь обозвал же тебя прославляемый здесь ныне святой лукавым рабом, – поэтому легко может статься, что он, с его непримиримостью, устроит тебе еще засаду или расставит сети ночью на пути твоем в харчевню. Иди теперь и получи свой долг с господина Куно, прежде чем застучат игральные кости! Тем временем тебе приготовят в моем покое ложе на ночь. Я сплю мало, и мне будет приятно сегодня ночью слышать рядом с собой живое дыханье, ибо я опасаюсь, как бы окровавленная голова сэра Томаса не померещилась мне в ночном мраке.

Завтра же, в день благочестивого царя Давида, ты можешь спокойно отправиться в путь!

Content

Мейер Конрад Фердинанд Святой