Александр Галин

Группа

Пьеса в 2-х действиях

Действующие лица:

Нина Михайловна Рубцова.

Хлоя.

Клава.

Таня.

Катя.

Лена.

Алексей Николаевич Потаповский.

Действие первое

Венеция. Февраль. Время карнавала. Первые вечерние огни дрожат, отражаясь в каналах, бегут навстречу еще далекому, собирающему толпу празднику. Хлоя стоит у раскрытого окна, слушает сладостную, разрывающую душу песню. Клава — рядом.

Хлоя. Гондольере! Гондольере! Коме си кьяме куэста кансоне? Э Винициана? Нон. Л'О маи сентита прима, этуре ла музика итальяна мо ло коноско. Ди ун по иль карнавале э джа коминчато? Э куанто дурера? Э ла прима вольта ке венго а Венеция, довэ коминчиа иль карнавале? Суль канал Гранде, э довэ финише? Ва бэне лашиамо пердэрэ, волье сентирти кантаре адэссо, комтамца а кантарэ.

Певец поет, забираясь все выше и выше.

Неужели я в Венеции? Неужели это я?

Клава. Не начинайте… Ладно, не заводитесь!

Хлоя. В это невозможно поверить!

Клава. Что ж вы от всего плачете? Ущипните себя, если хотите. Отойдите… сядьте… Вывалитесь еще!

Хлоя (смотрит вниз, машет рукой). Он прекрасен! (Достает деньги, бросает вниз.) Он прекрасен!

Клава. Ну вы и нервная, Хлора Матвеевна! Зачем вы ему деньги бросаете?

Хлоя. Бело! Беллиссимо! Вы посмотрите, Клава, посмотрите, какое чудо! Какое лицо, Боже мой! Кивнул — бросилась бы вниз из окна!

Певец поет. Аккордеон играет.

Клава. Что особенного? Лучше на Карла посмотрите или на Фридриха. Вон Фридрих какой висит — замысловатый. Слушайте, а я их не сразу узнала. Поначалу думала: кто такие? А это Карл и Фридрих висят в Красном уголке итальянском.

Хлоя. Помолчите, пожалуйста.

Клава. В Венеции я бы не пропала — тут кругом вода. Тут бы я, как рыба, была. Понять бы только расположение улиц. Плохо, что мы ночью приехали.

Хлоя (достает деньги, бросает вниз). Браво! Комплименти! Браво! Э ле канцони наполитане? Ле канощи?

Клава. Вы что делаете? (Вниз.) Эй, бамбино! Ты чего здесь присосался? Греби дальше! Там тебе тоже подадут! Давай, давай, не позорься!

Певец начал веселую неаполитанскую песню.

Хлоя (вниз). Граци, мой мальчик! Граци!

Клава. Давай-давай, не надрывайся! Двигай! Полный вперед! Тут тебе больше не подадут. Мы не капиталисты. Мы тебе можем только братский привет послать. Плыви-плыви, макаронник, а то все макароны разберут, одна вермишель останется!

Хлоя. Улыбка! Зубы! Все, я прыгаю к нему!

Клава. Ну ладно, Хлора Матвеевна, тут высоко! Мимо пролетите из-за каких-то зубов. Чего вы, зубов не видели? Разве можно итальянцев всерьез принимать — вместо лица гримасу скалит. Может, у них это испокон веку такой родовой оскал зубами.

Хлоя. Потомок древних римлян у ваших ног!

Певец поет на канале.

Клава. Я наблюдала за официантами на конгрессе. Через одного микромимика была точно такая же: зубами наружу.

Хлоя вновь достает деньги, бросает вниз.

Вы что, на него все деньги истратить хотите? У вас, что ли, меньше бумажки не было? Вы хоть посмотрели, сколько ему бросили? Лучше бы мне их отдали! (Вниз.) Ты чего побираешься, аксакал? Ты что, на инвалидности? Не стыдно тебе: здоровый мужик! Гондолу, наверное, первым захватил и собирает пеню!

Хлоя. Замолчите! Дайте послушать!

Певец поет.

Клава (отойдя). Фридрих — я теперь удостоверилась — не ошибались с Карлом. Когда я уезжала, поздравляли: ка-а-ап-страна, кап-страна! А что мне нужно было купить — я и здесь не нашла! Нужны мне были для отца сорок четвертого размера унты — не купила то, что действительно для жизни нужно. Двухкассетник здесь — не подойдешь!

Хлоя. Прошу ведь: дайте послушать!

Клава. Слушайте-слушайте, раз деньги платили. На эти деньги могли бы плейер купить и слушать круглые сутки.

Певец поет. Слышно, как далеко-далеко вторит ему другая уличная песня.

Не надо утверждать, что у них все проблемы решены. У них много чего в витрине стоит. В Амстердаме, там у них в витрине такое стоит, чего ни Карлу, ни Фридриху в кромешном сне не привиделось бы. Дошли до пределов возможности! Я многое могу простить капиталистам, кроме ихней сексуальности. Этого я не прощаю. Не терплю!

Хлоя. А я терплю, из последних сил терплю! (Достает деньги, борясь со слезами восторга.)

Клава (бросается к ней). Нет-нет! Достаточно ему! Хватит! Вы ему уже пару сапог подарили! Я посчитала!

Хлоя. Пустите! Вы мне надоели, Клава! Что вы преследуете меня! Я здорова! Я в своем уме! Что вы привязались ко мне?

Клава. Я из той же делегации, что и вы. Рубцова сказала собраться всем здесь, в Обществе дружбы. Я сижу и жду. Я точно так же могу сказать: чего вы ко мне привязались? Я вас, между прочим, в соседки по номеру не выбирала. Нам одноместный номер не положен, мы живем вдвоем…

Хлоя. Вы мне надоели, извините!

Клава. А уж вы-то мне — знал бы кто!

Хлоя. Хватит следить за мной! Хватит шпионить!

Клава. Вот вы сейчас опять обидели меня, потом будете извиняться, спать не давать.

Хлоя. Довольно со мной говорить о магазинах, я не могу больше этого слушать! Все меня используют как переводчицу для покупок. Я не могу с утра до вечера толкаться на барахолках, меня тошнит уже, тошнит!

Клава. Да никто вас не просит теперь ни о чем! Если бы я знала язык, я бы вам так не отказала, с таким презрением. Представьте меня дома с пустыми руками. У меня дочь шестнадцати лет, еще одна — младшая, муж, отец, партком, племянницы…

Хлоя. Вы меня раздражаете! Простите, но я еще раз вам говорю: раздражаете! Отойдите от меня. И вообще больше не подходите! Я хочу быть одна, понимаете — одна. Уйдите!

Клава. Держите себя в рамках приличий — вы все-таки интеллигентная. Вы должны пример подавать. Вот так!

Хлоя замерла у окна. Звучит песня.

Бросьте меня одну посреди чужой страны, бросьте! Другие разобрали переводчиков и отовариваются. А я одна без языка должна была в гостинице сидеть целый день! Мне обидно, что вы выбросили ему сейчас пару сапог! Они бы вам дома не помешали. Я за вас страдаю!

Хлоя. Да что сапоги! Вы в Венеции, Клава, понимаете, в Венеции!

Клава. В Риме вы стонали: мы в Риме. Довели себя до того, что уже стали деньгами разбрасываться!

Хлоя вдруг резко раскрыла сумку, ищет деньги.

Не надо! Оставьте деньги! Назад! Отойдите от окна! Я сама ему подам! Это вы специально, чтобы я мучилась.

Хлоя. Уйдите! Оставьте меня!

Клава. Стойте спокойно, иначе я у вас сумку отберу. Я не могу смотреть, что вы с деньгами делаете! Все! Отойдите-отойдите!

Хлоя. Пустите!

Клава. Я сама ему подам! А вы отойдите! (Достала монету, бросила вниз.) Умолкни ты, ради Бога! Хватит! Закончен концерт. Отдыхай! Вот обогатился и плыви дальше.

Певец умолк.

Плыви!

Ловко брошенная монета летит обратно.

(Поднимает ее.) Ты что? Я же тебе целый рубль бросила!

Хлоя. Зачем ему рубль?

Клава. Юбилейный рубль с лицом Ломоносова! (Вниз.) Не нравятся советские? Складывай баян!

Хлоя. Он не нищий. Вы оскорбили певца!

Клава. Это он меня оскорбил. Я ему целый рубль, рубль ни за что буквально!

Хлоя. Зачем ему рубль?

Клава. К нам приедет и истратит!

Хлоя. Что он купит на рубль?

Клава. Что мне ему, пятьдесят рублей бросать? С каким презрением они все-таки к нам относятся. От татар защитили — никакой благодарности!

Хлоя. Что же, нам теперь контрибуцию требовать у просвещенной Европы за татар?

Клава. Я и без ихней контрибуции проживу! Мне много от них не надо. У меня отец попросил теплую обувь — стоять в очередях в сорокаградусные морозы…

Хлоя. Какое им дело до наших очередей?

Клава. Кому нефть качает наша буровая? Мы пашем, а они здесь поют. Бросайте-бросайте, а то они здесь, бедные, с голоду помирают! Вы хотите доказать, что и у нас есть гордость? Настроили против себя делегацию. Чего вы добились? Люди на рынок — она в музей!

Хлоя. Там Леонардо! Леонардо!

Клава. Вы и без того с грузом впечатлений вернетесь. Знаете, сколько я заказов получила? Я себе вообще не покупаю. Мы здесь, а они там. Им-то тоже чего-то отколоть надо от этого сахара.

Хлоя. Там карнавал! Что я здесь делаю?

Клава. Куда вы? У нас мероприятие. Вам запрещено одной!

Хлоя. Ночь в Венеции, а я сижу и жду мероприятия! Нет, я не могу! Скажите, что я сейчас вернусь. Начнут и без меня. я пройдусь немного и вернусь. Я пойду…

Клава. Куда? Нельзя, Хлора, вас же предупредили! Зачем вам эти неприятности? Ну зачем? Не дергайте Рубцову — будете невыездной навсегда.

Хлоя идет к двери.

Одной не положено! Узнают, что советская, завезут, изнасилуют. Хлора Матвеевна, слышите, назад! О других подумайте, вы не одни приехали! Паспорт оставьте!

Хлоя выходит. Клава за ней.

Шума толпы и музыки за окном становится больше. Вместе с надвигающейся темнотой прибавляются и огни. Входят Рубцова и Потаповский.

Потаповский. Хватит! Больше никаких твоих доводов не приму.

Рубцова. Да что ж ты так налетел? Дай хоть опомниться!

Потаповский. Я тебя сюда столько времени вытаскивал, а ты будешь тут плечами пожимать… Останешься! Здесь я хозяин!

Рубцова. Все такой же! Слова нельзя против шерсти!

Потаповский. И без тебя… дыбом стоит! Мчался как дурак, понимаешь ты, к ней через всю Италию! А ну-ка… иди сюда!

Рубцова(подходит). Тихо! Не кричи хоть!

Потаповский (обнял). Ждал… тебя, Нинка… места не находил…

Молчание.

Рубцова. Ладно, Алексей Николаевич! Ладно… тебе… я тоже скучала… (Отошла.)

Потаповский (пристально смотрит). Слушай, ты этот клок-то седой специально так зачесываешь? Это я седой, ну а ты-то пожилой не прикидывайся, перечешись. Смотри, очки надела! Ты что, не видишь без очков?

Рубцова. Не вижу. Где мои красавицы?

Потаповский. Сними-ка очки.

Она сняла.

Вот так-то лучше!

Рубцова. Не исправила вас дипломатическая работа. Разве так к даме обращаются?

Потаповский. Ты дамой теперь стала, курносая? Да-а-ма!

Молчание.

Читаю телекс: едет в Италию руководитель делегации Комитета советских женщин Рубцова Нина Михайловна. Звоню в посольство: не та ли это Нинка, которая у меня в сибирском обкоме доросла до второго секретаря? Говорят — она самая. Маршрут какой? После Рима, говорят, была Флоренция, теперь — Венеция. А ко мне, значит, в Геную не заезжает. Ну что лицо прячешь? Дай поглядеть-то на тебя, дай…

Рубцова. Было бы на что глядеть…

Молчание.

Потаповский. Могла ты подумать лет тридцать назад, Ниночка Рубцова — активистка комсомольского движения, могла ли представить, что будет у нас такая вот встреча в Венеции? А-а, Ниночка, каково закручивает се ля ви? Думала ли ты?

Рубцова. Я тогда думала, что через тридцать лет уже коммунизм будет.

Молчание.

Потаповский. Нинка, вулкан Везувий еще не остыл? Нашла, наверное, себе кого-нибудь? А-а? Когда Комитет предложил сюда поехать, долго думала?

Рубцова. Да что ты все допрашиваешь меня? Я же знала, что ты сослан в Италию. Ты что, ждешь от меня спасибо?

Потаповский. Простым спасибо не отделаешься. Была тут одна из женского руководства. Отдал ей за тебя Геную «на милость победителю». А на вид тихоня такая, пальчиком показывает: а это, интересно, сколько стоит?

Рубцова. Конечно, по совести, советской делегации нечего было делать на этом сборище. (Смеется.) Послушал бы ты, о чем там говорили феминистки! Бабы тут совсем с жиру сбесились, что ли? Мои делегатки сидели с волосами дыбом. Какая-то лесбиянка вылезла, так выступила, что одна моя не выдержала, вскочила, крикнула: женщины, пустите, я ей морду набью!

Потаповский. Нинка-Нинка… (Пытается обнять.) Ямочки-то остались от улыбки. Что отворачиваешься?

Рубцова (отстраняясь). Алексей Николаевич, ну-у… дай расскажу. Я ей после этого переводить вообще запретила. Посмотришь на мою делегацию — поймешь. (Отошла.)

Молчание.

Потаповский (тихо). Дождался…

Рубцова. Какой вы здесь запущенный стали — итальянец… Подстригся бы… Пахнет берлогой как всегда…

Потаповский. А в тебе чужое появилось — не пойму что…

Рубцова. Где остановишься? У нас гостиница простенькая. Хорошо, что ты сам приехал, а то моя делегация разозлилась: такая напряженная программа была, а ты нам в Венецию еще одну встречу засобачил. Они уже стонут от этих встреч — рвутся по магазинам. Голодали полмесяца, лиры берегли. Ну что? Что ты все смотришь на меня? Давай рассказывай, что это за встреча здесь будет.

Молчание.

Мы в Венецию на сутки всего. Утром делегация едет в Рим и домой.

Потаповский. Чего же ты такая деловая оказалась? Смотрю на тебя — первый раз только улыбнулась.

Молчание.

Скучала, говоришь? Не забыла меня?

Рубцова. Ну действительно, прямо допрос устроил.

Потаповский. Ты погоди, у нас будет время, я тебя еще с пристрастием допрошу. Рад! Рад, что ты здесь, Нинка! (Пауза.) Сколько же лет мы не виделись? Сослали, как ты говоришь, Лешу в Италию… скоро четвертый год… пойдет. Молодец, что сохранилась хорошо! Я боялся, а вдруг ты без меня растолстела, или чего-нибудь еще не так будет у тебя. Здорова?

Рубцова. Не бойся… здорова… здорова…

Потаповский. Ну, а я как?

Молчание.

Рубцова. Ты, Леша… (Пауза.) Ты какой был — такой и есть!

Потаповский. Что же ты смотришь, как на инвалида? Что? Капут?

Молчание.

У тебя что, есть теперь кто-нибудь? Не смотри уж так, не жалей…

Рубцова. Да кто жалеет? Подстригись только… Ты всегда коротко стригся… Непривычно… прямо как монах…

Потаповский. Значит… зовут меня в Москву… Вызывают. Один раз я болезнью отписался, в другой — начал семью отправлять… Пока багаж, пока то, сё… Тебя ждал!

Рубцова. Так, может, это наоборот хорошо, Леша, что тебя зовут? Хорошо! Может, они все тебе вернут.

Потаповский. Да нет… На пенсию пора! Все! Списали Лешу! Круто обходятся там сейчас с секретарями, с министрами. Теперь мода такая — сажать первых секретарей. Не встретит ли меня «воронок» в Шереметьеве?

Рубцова. Что еще за дурь тебе в голову пришла? «Воронок» — это ж надо! Это кто тебе внушил такое?

Потаповский. Специальные ножницы мне подарили. (Достает ножницы.) Думал, как же их использовать? Из любой статьи любую сердцевину вырежут. Гляди. А-а? Думаешь, только ножницы? А тут еще вот отверточка, шило, ножик, штопор, напильничек. Думаешь, все? Лупа есть — любой бисер… между строчек читает… Народ можно долго хлебом не кормить, дай только приговор привести в исполнение! Наука нехитрая… голову уложил… и топором сверху… До того … вещица эта… понравилась — всегда при мне, на все случаи жизни…

Молчание.

А-а? Не расслышал, что ты сказала?

Молчание.

Что ты смотришь так все время?

Рубцова (тихо). Ничего…

Потаповский. Ну давай о деле — времени нет! Почему я эту встречу организовал. Вышла тут на меня одна занятная американка. Она на несколько дней прилетела сюда. Слушай меня внимательно! Я тебя задержу в Италии. Делегацию отправим без тебя. Я созвонился с Москвой, не бойся. Останешься вести переговоры…

Рубцова. Какие переговоры?

Потаповский. Не важно! Ты слушай меня. На неделю минимум здесь останешься. Визу я тебе продлил.

Рубцова. Алексей Николаевич…

Потаповский. С вопросами подожди! Слушай: сейчас, когда эта американка приедет, уже объяснять все поздно будет. Она специально повидаться с тобой приехала в Венецию! Зачем ты всю делегацию сюда притащила?

Рубцова. Ты обещал какой-то ужин. Мне же делегацию кормить надо. Что ты не понимаешь, девки голодают — суточные берегут.

Потаповский. Не надо их собирать! Я же тебе ясно сказал: она в Венецию приехала специально встретиться с тобой. Она теперь американка… в общем, не совсем американка… У нее фамилия с приставкой «фон», немецкая. Но она не немка… и не американка…

Входит Клава.

Клава. Хлора села в гондолу!

Рубцова. Что? В какую гондолу?

Клава. Я ей кричу: назад! — плывет вниз по течению с песней.

Рубцова. Ну все! Ее отправлять надо в Союз! Алексей Николаевич, она всю душу мне вымотала! В Риме ни одной ночи не ночевала. Где была? Что делала? Я не знаю! Взял как знающую язык — ни разу не подошла, не помогла. Несет черт-те что про нашу страну! Вот так формируют делегации теперь — дайте им интеллигенцию обязательно и рабочих.

Клава. Рабочая — это я.

Рубцова. Алексей Николаевич, прошу тебя как представителя страны…

Клава. Нина Михайловна, не обращайте вы внимания. Женщина помешана на искусстве, неравнодушна к итальянской песне.

Потаповский. Давайте-ка лучше догоните ее, скажите: это не дешевое удовольствие. У наших людей бывают эксцессы тут в конце маршрута. Гондолы — особая статья. На группу если поделить — это терпимо. Идите попытайтесь на двоих.

Клава. На троих я бы попыталась. И то без посуды. Приятно с советским человеком поговорить. Слава Богу! Наконец-то наш мужчина показался, а то делегация советских женщин уже по гондолам прыгать начала. У вас тут нет наших ребят помоложе? Организуйте для нас круглый стол… Но можно и квадратный.

Рубцова. Алексей Николаевич, Клава — знаменитый на весь северный флот водолаз.

Потаповский. Тебя, Клава, как по батюшке?

Клава. Меня можно и по матушке, просто Клава. Чем я знаменита, Нина Михайловна? Моя фотография на обложке журнала «Работница» была, да и то в скафандре. Так что меня без амуниции никто не узнает. Вы один пришли? Наших ребят не взяли?

Рубцова. Клава, ты разговариваешь с консулом Советского Союза.

Клава. Вы кого консультируете? Меня надо хорошо проконсультировать! Тут есть зимняя обувь недорогая?

Рубцова. Ты опять? Мы в Риме будем целые сутки перед отлетом — все купишь.

Клава. Консул, вы из Рима?

Рубцова. Не из Рима.

Клава. А в Риме-то, оказывается, все дешевле. Я, когда приценивалась во Флоренции, оказалось, почти никакой разницы, а меня всё убеждали: не торопись, приценись.

Рубцова. Я договорилась с посольством, они покажут точки.

Клава. Да, прямо изо всех щелей они повылезут! Из аэропорта — в гостиницу привезли, и духу их не было. Комитетских двух они возили! А я одна без языка металась. Знаете, в чем я несправедливость вижу? Комитетские ездят с делегациями беспрерывно и уже, наверное, впрок покупают, а мы, работяги, раз в жизни сюда попали. У них, у комитетских, целевые поездки. Они за ангорой в этот раз приехали. Они здесь переводчиков забрали и поплыли выбирать ангору. Я во Флоренции на пальцах объясняла итальянцам, какие мне нужны унты… Уж и глаза им вот так показывала: мол, буряты это носят, бу-ря-ты, я-ку-ты… Снег, кричу, холод!.. Толпа собралась, смеются. Думали, наверное, самодеятельность выступает. Стали сообща разгадывать, принесли шубу. Я им кричу: ноги, но-ги! Снег… мороз! Принесли колеса с цепями…

Потаповский. Нина Михайловна, давай разберись! Нам бы поговорить с тобой…

Рубцова (Клаве). Ты зачем сюда приехала?

Клава. Я приехала как знаменосец мира. И я его ни в чем не уронила! Товарищ консул, понимаете, не могу же я всю валюту привезти назад. Я честно говорю: я волнуюсь! Пусть мне дадут советского сопровождающего с языком. Вот Нина Михайловна сказала всем: вечером едем в Общество итальяно-советской дружбы. Никто, кроме нас с Хлорой, не пришел, потому что они ангору утром взяли и опять поплыли в Мэстрэ за кожей. Хлора уплыла. Я должна опять на всех мероприятиях отдуваться?

Потаповский. Хлора — это кто?

Рубцова. Хлоя — ее имя, Хлоя. Помоги мне с ней, Алексей Николаевич, предупреди ее как консул. Честно говорю тебе — боюсь!

Потаповский. Как вам Венеция, товарищи?

Клава. Вы знаете, мне — не очень…

Рубцова. Город — сказка!

Потаповский. Нина Михайловна, я хотел бы продолжить о деле. Я приехал специально в Венецию, чтобы организовать эту встречу…

Клава. Нет! Хватит встреч! Знаете, дайте продохнуть!

Потаповский. По-моему, хорошая мысль пришла Клаве. Давай-ка там на канале, передохни.

Рубцова. Пусть сидит. Я слушаю, Алексей Николаевич.

Потаповский. На вашем конгрессе была представлена влиятельная организация «Блистательные женщины Америки». Это жены членов правительства, жены богатейших людей — вообще элита. Через эту организацию встречу с вами, Нина Михайловна, попросила миссис фон Браун, тоже «блистательная». Живет она сейчас в Калифорнии, богатая женщина, американка.

Рубцова. Ну это я знаю уже.

Потаповский. Что она хочет? Хочет у нас строить завод для наших женщин, не помню уже: парфюмерию или обувь. Второе: хочет перевести на гуманные цели сумму для детских учреждений, короче, больниц, детдомов.

Клава. Второй фронт открывают?

Рубцова. Так, теперь молчи! Что от меня надо? Я, конечно, встречусь. Все равно не я это буду решать.

Клава. Поесть-то хоть дадут на этой встрече?

Рубцова. Ты замолчишь или нет?

Потаповский. Комитет может быть посредником. А для этого тебе надо быть здесь.

Рубцова. Надо мне связаться с Москвой, предупредить хоть. Они знают, что я остаюсь?

Потаповский. Знают. Привыкай, Нина Михайловна, международная работа — это не отчеты по кормам писать. Значит, она пригласила нас с тобой к себе. У нее тут в Италии домина на Средиземном море. Доставит туда на своем самолете. Ко мне секретарь ее приезжал, узнавал, та ли это Рубцова Нина Михайловна. Вот, оставил подарок для тебя.

Рубцова. Какой подарок? От кого? Мне?

Потаповский. Разверни посмотри.

Рубцова (разворачивает сверток). Бриллианты это или что?

Молчание.

Потаповский. Вполне возможно, что и настоящие.

Молчание.

Клава. А остальным она ничего не оставила?

Потаповский. Ты, Клава, пока помолчи. Вот туда пойди посиди.

Клава. Поняла, я села… поняла. (Отошла, села.)

Молчание.

Рубцова. Что это все означает, Алексей Николаевич?

Потаповский. Написала своей рукой, Рубцовой Нине Михайловне. У бизнесменов принято здесь дарить презенты. Это нормально, не волнуйтесь. Что это для нее? Ерунда!

Рубцова. Да мне потом всю жизнь объяснения писать! Думаешь, тут за мной не смотрят? Каждое слово, каждый шаг запоминают!

Клава. Две мыши из Комитета… такие крысы противные!

Рубцова. Клавдия, ты моим доверием не злоупотребляй!

Клава. Я замолчала навсегда!

Рубцова. Зачем вы принесли это, Алексей Николаевич? У меня и без того такая тяжелая поездка! У меня эта Хлоя камнем висит на шее. Я ведь не знаю вообще, вернется она в Союз или нет!

Клава. Вернется!

Рубцова. Первый раз выехала и сразу на Запад. Уже и не надо было выпускать ее. Сидела бы дома — не все здесь выдерживают.

Клава. Я последние дни с ней ходила в Риме. Она, единственно, что себе позволила, встала на колени перед собором святого Петра.

Рубцова. Представляешь картину, Алексей Николаевич: член официальной советской делегации… на коленях!

Потаповский. Нина Михайловна, возвращаюсь к этой твоей встрече. Есть один нюанс: говорить будем без переводчиков…

Клава. Так! «Блистательные» с мужьями приедут? Если они с мужьями, то мы не должны быть оголены. Бросьте пару консультантов. Если вы с шофером своим — его хоть посадите, потому что мы до этого только с женщинами общались. Мужчины на Конгрессе были только официанты. У них официант — мужская профессия. Я считаю — это позор и стыд Италии!

Потаповский (Рубцовой). Без мужа приехала… вдова…

Клава. Можно еще вопрос?

Потаповский. Хватит одного. Сядьте туда…

Клава. Кратко: в чем моя роль? Особенно, ели певец затянет песню и Хлора, по традиции, вернется в порт под утро? Нина Михайловна, мне что, как и на Конгрессе, продолжать молчать с насупленным видом?

Потаповский (Рубцовой). Нина Михайловна, встреча неофициальная, чувствуй себя свободно, расслабься.

Клава. Не поняла насчет расслабления.

Потаповский (Клаве). Как тебя такую тяжелую моряки со дна поднимают?

Рубцова (Клаве). Нечего тебе расслабляться!

Клава. Товарищ консул, меня один раз в аванс оставили. Забыли поднять… Потом эту историю расскажу. Нина Михайловна, я еще в Риме в последний день расслабилась, после нашего посольства. Я как только советских ребят в комендатуре увидела, я так сразу и расслабилась. Стоят на воротах, бдительные такие — слова лишнего не скажут! Во мне, знаете, как сердце всколыхнулось?

Потаповский. А может, все-таки ей расслабиться где-нибудь в гостинице?

Клава. Консул, это вы на меня так действуете. Вы думаете, легко было отсидеть среди тыщи баб полторы недели, среди таких страшных каракатиц, как будто их специа льно подбирали. Но самые страшные — это феминистки. Вот уж действительно химеры! Такие воинственные, такие злые! Что им мужики такого плохого сделали? Товарищ консул, секрет откройте, как они здесь обходятся?

Потаповский. Нина Михайловна, давай разберись с ней. Мне бы с тобой отдельно — времени мало.

Клава. Самый последний вопрос: гожусь я в смысле амуниции?

Рубцова. Давай иди в гостиницу. Всё!

Клава. Нина Михайловна, поймите меня правильно. Моя вообще профессия такая — находиться под водой. Там кромешная тишина, там ведь только сопишь. Я здесь целую неделю молчала на Конгрессе.

Рубцова. Ты уж взяла, я вижу.

Клава (смеется). Нет! Ни капли… ни капли после обеда. До обеда — да! И во время. А после — нет! Обед у меня был: килька на бублике. Съедаю в день меньше Мурзика. У меня кот Мурзик, гад, меньше банк килек за раз не съедает. Я думаю, купить ему банку кошачьей жратвы? Дорогая — ужас! Я думаю, а вдруг он есть не станет ихнего?

Потаповский (Рубцовой). Самое время нам сейчас о Мурзике!

Клава (Потаповскому). У нас борьба идет с Ниной Михайловной. Я считаю: не увозить же назад драгоценный напиток. Я начала осушать.

Потаповский. Теперь она про что?

Клава. Как мне советовали наши выездные, взяла я две по ноль семьдесят пять… вроде сувенира. До этого съездила в Индию одна депутатка из нашей депутатской группы. Она взяла на обмен семь утюгов. Представляешь, Нина Михайловна, она вернулась оттуда вся в бриллиантах. Но здесь утюги не идут. Вся делегация ими теперь гладит, потому что здесь за каждую услугу плати. И мне никто, кстати, лиры не предложил. Утюги везти назад и две по ноль семьдесят пять — это ж перевес будет, а меня в Комитете предупреждали: самое страшное — это перевес.

Потаповский. Давай, Нина Михайловна, найдем Клаве провожатого и отправим сувениры покупать?

Клава. А я не пойду — в Риме-то дешевле!

Рубцова. Ты чего так возбудилась? Ну-ка, успокойся, чего ты?

Клава. Увидела нашего мужика и чувств не скрываю. Кто меня осудит? Я патриотка, вот и все!

Рубцова. Не волнуйтесь, Алексей Николаевич, Клава, когда надо, может и помолчать.

Потаповский. Как раз настал момент!

Клава. Да вы скажите, когда надо: Клава, погружение — и все! Последний вопрос только!

Рубцова. Всё!

Клава. Она «блистательная», а я? Мне ж надо одеться, товарищ консул. Дайте мне провожатого. Пускай он меня в гостиницу и обратно отвезет. Я там переоденусь. Иначе, я в таком виде нанесу ущерб стране. Я с утра специально оделась для марш-броска по ихним шопам. У них очередей я тут не нашла, но мне сказали, что в Мэстрэ на распродаже ходят арабы и негры и цепочки прямо с шеи срывают.

Рубцова. Иди! Сама дойдешь, без провожатого! Тут рядом.

Клава. Ну, а что, нельзя помощника или шофера ихнего послать? Он бы проконсультировал меня по пути. Мне консультация нужна.

Рубцова. Иди и скорее возвращайся.

Потаповский. Не надо, Нина Михайловна, вполне достаточно вас одной. Повторяю: встреча неофициальная. Клава может отдыхать… расслабляться.

Рубцова. Сувениры, какие у кого остались, — принеси.

Клава. У меня вобла непристроенная. Давайте сделаем такой оригинальный подарок «блистательным», приурочим к карнавалу!

Рубцова. Сувениры, я сказала, хохлому!

Клава. Консул, вы на меня не смотрите так, не сердитесь. Я сейчас вернусь — вы меня не узнаете. Вставлю два нагретых утюга в уши, вместо бриллиантов — и «блистательные» потускнеют! Я правильно помню: налево по набережной, через канал по мостику?

Рубцова. Правильно — иди!

Клава уходит.

Потаповский. Зачем ты всех собираешь? Я тебе что велел? Отпусти их! Пусть гуляют, смотрят — когда еще увидят карнавал! Мы потом поедем с ней ужинать втроем… Давай-ка пойдем куда-нибудь — не дадут нам здесь спокойно поговорить.

Рубцова. Ну говори-говори. Вот, нет никого. Что ты оглядываешься?

Потаповский. Пойдем, у нас есть полчаса…

Рубцова. Алексей Николаевич, пока я еще за людей отвечаю!

Входит Хлоя в маске.

Хлоя. Я пришла сказать: там начинается карнавал, поэтому я ухожу, меня не будет.

Рубцова. Зайдите! Что вы там остановились в дверях?

Хлоя. Нет-нет! Спасибо! Я поднялась сюда, чтобы вас предупредить….

Рубцова. Подождите, с вами хотят побеседовать. Снимите маску.

Хлоя зашла, но осталась у двери.

Потаповский. Потаповский Алексей Николаевич — консул Советского Союза.

Хлоя. Садовская — искусствовед Советского Союза.

Молчание.

Потаповский. Прокатились на гондоле? (Пауза.) Много взял с вас, каналья?

Хлоя. Совсем ничего — у меня уже нет денег.

Рубцова. Зачем же вы сели без денег?

Хлоя. Вот подарил мне маску.

Рубцова. Снимите, я вам сказала, это безобразие с головы!

Потаповский. Занятная маска. Прогулка, значит, была короткой?

Хлоя. Он оказался неаполитанец. Такой трудный акцент у него — я не все поняла.

Потаповский. Бесплатно проехались — авторитет, значит, советский срабатывает у простых итальянцев?

Хлоя. Он показал, что коммунисты стоят у витрин. Сказал: стыдно, нехорошо — большая страна, космос…

Рубцова. Здесь вы все поняли!

Потаповский. Вы, если нам все это говорите, то подойдите.

Рубцова. Снимите с головы эту похабщину!

Хлоя. А может, все-таки вы подойдете к женщине? Я ведь не служу у вас в МИДе.

Потаповский (подходит). Какая колючая! (Пауза.) Давайте помнить, что мы с вами в чужой стране.

Хлоя. Это для вас она чужая!

Рубцова. Не забывайте, с кем вы говорите!

Хлоя. Вы — работник советского посольства? Прошу разрешить мне провести этот вечер одной, там… в Венеции… Это необходимо для моей работы. Я изучаю итальянскую культуру, пишу книги по искусству Возрождения. Я тридцать с лишним лет изучаю Возрождение. Я должна видеть карнавал — вот! И я первый раз попала в Италию. Отпустите меня, пожалуйста, товарищ консул, я не уроню достоинство советского человека. Сведениями о нашей армии я не располагаю…

Рубцова. Я считаю — вы должны быть здесь. Вас взяли из-за языка. Вы должны помогать работать делегации. Я как руководитель требую, чтобы она осталась!

За окном шум, восклицания уличных торговцев, грянуло несколько оркестров. Вспыхнули и затрепетали бенгальские огни.

Потаповский. Так! Кажется, приехала! Ну-у, Нина Михайловна, давай… выясни тут… (Выходит.)

Хлоя. Хорошо, я останусь, но вас я переводить не буду!

Рубцова. Ну-ка, хватит, успокойтесь! Хват!

Хлоя. Я должна сказать наконец, хоть я вас и мало знаю: вы жестокая, темная, невежественная женщина!

Рубцова. Ну все! Ты меня достала! В другое время я бы тебя по стене размазала.

Хлоя. Я говорю на трех языках, но не знаю вашего номенклатурного арго!

Рубцова. Тебя отсюда отправят под конвоем в аэропорт — и в Союз! Ты в жизни никогда ничего не увидишь! Будешь сидеть дома. Это я тебе обещаю!

Хлоя. За что нас так наказал Бог — послал вас, чтобы вы столько лет пытали людей! Мне хватит Италии до конца дней. Одну ночь в Венеции можно вспоминать всю жизнь!

Рубцова. Так! А теперь в себя придите. (Громко.) Придите в себя! Слышите, Хлоя Матвеевна, давайте успокаиваться!

Входит Катя, внося шлейф уличного праздника.

Великолепно одета, весела, возбуждена.

Катя. Здравствуйте! Такое количество арбузов съели — ужасно! Утром вылетел из Монако… Татьяна говорит летчику: Майкл, вы случайно не знаете, где можно поесть хороших арбузов? Ну, он говорит: плиз, мэм, надо сесть где-нибудь в Провансе. По телефону заказали Прованс. Сели. Подъехали, набросали — нагрузили целую машину в самолет. Майкл взлетел, усами вертит, кричит: перевес, мэм, выбрасывайте кавуны. Он французов не любит. Начал бомбить сверху, в одну машину попал на капот — я думала, умру от смеха. Майкл потом хохотал всю дорогу. Татьяна в виде наказания поселила его прямо в «Марко Поло».

Молчание.

(Достала сигареты.) Хотите?

Хлоя. Не курю… (Пытается успокоиться.) Но все равно давайте!

Катя. А вы?

Рубцова. Я курю свои.

Катя. Подруга привезла. Она — шахиня, у мужа заныкала. Ему султан, я забыла, с каких эмиратов, присылает. Ленка себе отсыпала на дорогу.

Хлоя (затянулась). Какой странный аромат! Это роза?

Катя (Рубцовой). Попробуйте, женщина, просто так, из интереса. Вы таких не пробовали. Это ж не курево, это так — улыбка деспота.

Рубцова. Я привыкла к другим.

Катя. Болгарские курите? «Родопи», «ТУ»? У вас какие там отечественные сейчас: «Ява», «Столичные», «Космос»? Попробуйте подарок султана, попробуйте!

Рубцова. Я обойдусь, спасибо.

Катя. Мой отец тоже ничего другого не курит — только наши. Каких я ему только не предлагала! Одну прикурит — начинает тут же плеваться. То же самое с выпивкой. Заказала ему виски со льдом. Ну виски выпил, наклоняется, спрашивает: дочка, а как льдом закусывать?

Хлоя. Старый анекдот. Вы кто?

Катя. Я русская, а вы? Вы вроде из Союза, да? Я просто русская, просто Катя из Калифорнии.

Рубцова. Переводчица?

Катя. Не дай Бог! Я вообще не имею понятия, что мы сюда заплыли. (Хлое.) Вы не тяните так сильно, полегче… Затянитесь и подумайте, иначе потом мозгов не соберете. Как у вас, не качается?

Хлоя. Два раза до этого комната качнулась, а сейчас стоит на боку…

Катя. Скоро, значит, поплывете.

Рубцова. Прекратите курить! Это что, наркотики?

Хлоя. Извините, я не курю. Считаю это отвратительной привычкой, свойственной вам, понимаете, ва-а-ам… Зачем меня сюда вызвали, почему? Почему я сижу здесь? Там начинается карнавал! (Кате.) Кто вы, откуда, милая, общительная, по-моему, пьяная девушка?

Катя. Какие наркотики? Не шумите! Это подарок султана. Не надо шуметь. Сами-то вы откуда?

Хлоя. Я из Ленинграда. Я ничего не понимаю….

Катя. А мы с Ленкой из Харькова. (Тихонько поет.) «Город родной над Невой, город нашей славы трудовой…»

Хлоя. Не понимаю, что происходит?

Катя. Этого я вам не скажу, и что я тут делаю, я тоже не скажу…

Хлоя. Что это я курю?

Катя. Подарок султана!.. Товарища Султанидзе! Как Питер? Как наш Питер, стоит еще?

Хлоя. Наш Питер? Петр Петрович наш?

Катя. Это ничего, ничего… Петр Петрович — это ничего!

Хлоя. Питер я люблю. Если бы не он, не было бы даже напоминания. А все-таки еще напоминает, что должно быть. Понимаете: Северная Венеция, северная, снежная Венеция должна была быть!

Катя. Да ладно! Мы и так сидим в Венеции, вчера тут тоже снег был…

Входит Клава. Успела переодеться, в руках пакеты.

Клава. Ну что, не опоздала я?

Хлоя. Клава, может быть, вы мне ответите, мы здесь ждем кого-то?

Рубцова(Хлое). В руки себя возьмите! (Клаве.) Оставила бы пакеты внизу. Где остальные?

Клава. Опять поехали в Мэстрэ, за новой кожей! Утром там ангору купили. Вот так, Хлора Матвеевна, учитесь, как отовариваться надо!

Хлоя. Товарищ Рубцова, объясните, почему я здесь сижу?

Клава. Действительно! Там такое красочное зрелище, такой набор красок! Ангору они даром взяли, Нина Михайловна!

Рубцова. Какие-нибудь с собой есть сувениры?

Клава. Да, я взяла в гостинице… А кожа почем тут, вы не знаете? Говорят, значительно дешевле, чем во Флоренции.

Катя. А при чем тут Флоренция?

Клава. Флоренция считается центром итальянской кожи.

Катя. Только ты этого вслух никому не говори. Я итальянцев хорошо знаю. У итальянцев центр находится там, где он в это время стоит, понимаешь, через его пупок центр проходит. В Союзе можно с итальянцами все, что угодно делать, но как только попадешь в дом, тебе итальянская свекровь задает вопрос: сколько ты простыней привезла из страны победившего раз и навсегда социализма? Начинаешь ты ей объяснять, что в Иванове наши ткачихи не взял встречных обязательств, ну как раз забыли взять, я говорю, в Иванове. Ну вот… А хазбент оказался, понимаешь, на поверку тифози. Он приходит к русской женщине после футбола, облегчает семенники и уходит на футбол. И весь день, понимаешь, надо ему готовить маджари, он хочет очень есть маджари. Я пожила в Италии чуток, пожила. Нет, уж лучше пьющий финик, понимаешь, финик, последний запойный финик, чем ихняя мама мия. Я причем, я была такая белла донна! Ну какая я тут была донна! Меня мой Марио охранял, оскалив зубы, с пеной у рта, потому что вокруг так цокали языками…

Молчание.

Клава. А что, эта «блистательная» приехала?

Катя. Приехала. Татьяна вообще никогда не опаздывает, но она раньше не выйдет. На моих раскосых сейчас утро. А здесь почти ночь. (Смотрит на часы.) Мы в каком временном поясе, девки? Как вылетели три дня назад из Калифорнии родимой, так я часы ж еще не переводила. Так… какая у нас страна? Италия. Так, нажимаем Италию… почти что на полдня вы постарели, Кэт!

Клава. Чего ж консул сказал, что приедут с мужьями, а внизу три мужика. (Кате.) Слушай, с ней три мужика! Или у них тут как, на каждую «блистательную» по трое?

Катя. Охрана тела.

Молчание.

Клава. Я не поняла.

Катя. Охрана тела.

Хлоя. Я тоже не поняла.

Катя. Рано что-то вас Султанидзе захватил. Ничего, с непривычки с нами, девушками, не такие чудеса случаются. Секретарь он ее, Татьяны — телохранитель-секретарь, остальные — гондольеры. Она две гондолы откупила до утра.

Клава. А ты кто?

Катя. А ты, откуда ты упала?

Клава. С плавбазы семьсот сорок семь.

Катя. В каких морях обретаешься?

Клава. В Ледовитых. Как вид? Никого не испугаю?

Катя. Нет! Здесь же карнавал! Ты кого изображаешь? Тут и не такое увидеть можно. Вот в Англии, например, одежду сейчас рвут, р-р-рвут, иначе, знаешь, на тебя не посмотрят. Целая там вообще идет даром, почти что так отдают, мол, бери.

Клава. Да? А где это? Ты говоришь, в Англии? А в Италии?

Рубцова. Клавдия, сядь!

Клава (Кате). Вы посольская?

Катя. Не-е-ет! Я водку пью только в шестой части света.

Рубцова. Сядь.

Клава. А она кто?

Рубцова. Не знаю.

Входит Лена. Красивая, мрачная. На ней сверкают и вспыхивают кольца, броши, серьги.

А за окном слышно, как карнавал все набирает силу.

Катя. Лена, шах недаром курево от своих жен прятал, недаром. Он не дурак, шах, он не дурак… Понимаешь, зачем он нужен тогда, да, Лен?

Лена. Слушай, куда это мы приплыли?

Катя. Я сама не могу рассечь. Татьяна сказала, заедет на пять мнут.

Лена. Опять она о чем-то с консулом договаривается.

Катя. Видишь, какая машина, честное слово! Представляешь, сколько она дел провернула за полдня. Я ж еще проснуться как следует не успела… Чего ты насупилась, Лен? Слушай, мне тоже не по себе стало. Слушай, я как портреты вождей разглядела, знаешь, как-то даже побежал холодок за ворот, да?

Молчание.

Чего ты напряглась? Не бойся! Слушай, Ленка, тебя что, шах замордовал, чего ты всего боишься? Тебя ж просто узнать нельзя. Слушай, все время забываю спросить: ты такие кольца в уши продела, чтобы тебя что, на поводке водить? Сними, не позорься! Чего ты столько золота на себя нагрузила? В Америке золото только негры носят. Татьяна аж поморщилась, когда увидела тебя в этом золоте. Я ей внушила: девочка, с консерваторским образованием, погибает на Ближнем Востоке.

Лена (сняла украшения). Довольна? Когда мы с ней поговорим?

Катя. Лен, а я не знаю. Когда до тебя очередь дойдет. Все от нее зависит. Я информацию в нее вложила.

Лена. Она не могла нас на обед взять? Сидели в вестибюле, ждали, как горничные.

Катя. Заказала бы сама, кто тебе не давал? Привыкай, тут хапок не проходит — это не Союз.

Лена. Не знаю, я бы не могла не пригласить!

Катя. Лен, она обедала с консулом в «Гранде Мурильо», обед там стоит столько, сколько месяц моего пансиона. Ты видела, в какой я здесь «Лагуне» поселилась? Я вчера съела булочку за весь день, в траттории… теперь вот ты приехала. Завтра съедим мой весь брэкфаст на двоих на целый день. Она в «Даниэле» На Сан-Марко имеет люкс… прямо в окне стоит Санта Мария де ла Салютэ, а я в пансионе «Лагуна» вижу стену.

Лена. Пусть скажет, ехать мне в Штаты или не ехать.

Катя. Знаешь, что она скажет? «Вы свободный человек, Лена».

Лена. Я рассчитываю на тебя, Катя! Мне больше вообще не у кого попросить здесь.

Катя. Лен, а разве я не встретила тебя, не делюсь последним? В свою кровать положила рядом.

Молчание.

Если ты на ее деньги рассчитываешь, то напрасно. Татьяна копейки лишней не выпустит. Она меня с собой сюда взяла, чтоб ей не скучно было, понимаешь? Ты не думай, что она не считает. Еще как считает! Она машина. Она даром не делает ни одного шага. Но я ее уважаю, потому что это личность, потому что она всем доказала! Она зубами здесь грызла, понимаешь, зубами! Она, в какую страну ни приезжает, она на том языке и говорит, понимаешь? Ей муж еще до смерти бизнес передал. Я была у нее в доме, и не один раз у нее в доме была, в Малибу — в двух шагах от океана. Но вот съехались на дину человек семьдесят к ней. Я знала: там будут стоящие люди. Я триста долларов отдала, специально камни с зубов перед этим сняла, надела костюм за полторы тысячи от Версачи и двинулась в зал. А прислуживали в этот вечер японцы, потому что она заказала в японском ресторане суши. А на дверях у нее стоит такое мексиканское мурло здоровое и требует у меня тикет при входе. Я говорю: я подруга хозяйки, ты что ж меня не узнаешь, я ж в доме бываю! Тикет, — говорит, — плиз, и всё! И не пустили меня. А она ведь видела издали, что меня не пускают, она ко мне шагу навстречу не сделала, потому что тут был имидж, тут было общество. А ведь, если меня увидят, что я к ней подхожу, они ж всё поймут, что она такая же дворняга. Ну, села я в машину. Знаешь, как ревела! Ехала вслепую, как дурра, миль сто пятьдесят, наверное, давила. Приехала в русский ресторан «Атаман», там нажралась с евреями, очнулась в чьей-то студии в Санта-Монике вся затраханная… Ну, чего ты розовеешь?

Лена. Я поняла…

Катя. Что ты поняла? Кто тебе сказал: канай с Востока? Я тебе написала, приезжай сюда. Я тебя и в Америке не брошу. Моральную поддержку я тебе обещаю, но денег у меня нет.

Лена. Хлебнула бы ты с мое!

Катя. А кто тебя пихал на Восток? Я тебе говорила: шейхи только в Саудовской Аравии! Остальные, может, с тремя верблюдами — он уже там шейх. Выходить надо только за американца.

Молчание.

Рубцова. Клавдия, что ты стоишь? Сядь же наконец!

Клава. Вы откуда, девки, с карнавала, что ли? Вы наши, что ль? Вы посольские?

Катя. А вот это ничего, ничего. С карнавала мы, откуда же еще! Мы с карнавала, поем и пляшем.

Рубцова(исследует принесенный Клавой пакет с сувенирами). Зачем утюг?

Клава. На ченьч. Ну, в крайнем случае отдам как сувенир.

Отдаленно зазвучали трубы. Вспыхнуло, озарилось небо, затрепетала в своих каналах Венеция.

Катя. Слышишь, Лен? Сан-Марко у нас в какой стороне?

Хлоя. Я слышу сразу много оркестров!

Катя. Да, на Сан-Марко играют! Итальянцы сегодня отведут душу. Вот что умеют, так это погулять!

Хлоя. Вы слышите? Слышите? (У окна.) Скузи, сеньоры! Ке ста суреденто нер ла стада? Иль карнавале э джа коминчато? Нонридете! Нон ми фанно умире совьетико… уна сентимана фа!

Катя. Да, кажется, началось на Сан-Марко!

Входят Потаповский и Таня. Высокая, в длинной шубе.

Потаповский. Мне выпала приятная миссия представить вам делегацию Комитета советских женщин.

Таня. Благодарю вас.

Потаповский. Руководитель делегации Нина Михайловна Рубцова.

Таня. Благодарю. Очень рада.

Потаповский. Это, значит, миссис Браун…

Таня. Я думаю, мы будем говорить по-русски, вы не возражаете? А вы, Нина Михайловна?

Рубцова. Пожалуйста. Здесь только часть нашей делегации.

Потаповский. Но зато самая важная. Я хотел бы, чтобы представились и спутницы ваши.

Лена. Шахиня Лэйла Дауд Ибн Саиб восьмая.

Катя. Можно называть короче. Можно, Лена?

Лена. Можно.

Катя. А я уже представилась, Татьяна Николаевна. Я — Катя, русская женщина на чужбине.

Потаповский. По-моему, есть приятная возможность поговорить здесь, в Италии, на родном языке. Нина Михайловна, давайте и вы своих.

Молчание.

Рубцова. Алексей Николаевич, наша делегация не уяснила, с кем мы все-таки встречаемся?

Потаповский. Давайте, Нина Михайловна, своих. Давайте-давайте!

Рубцова. Я прежде всего должна познакомить вас с этими изделиями деревенских мастеров…

Таня. Какие чудесные коробочки!

Рубцова. Здесь на всех троих, а вам еще поднос… вот… И вот, пожалуйста, возьмите, это вот заберите, пожалуйста. (Протягивает коробочку с драгоценностями.)

Таня. Нина Михайловна…

Рубцова. Нет-нет, от незнакомого человека, да еще от женщины… и вещи драгоценные…

Таня. Я же приняла ваши чудесные сувениры.

Рубцова. Алексей Николаевич, вы объясните товарищам… или я не знаю, как их называть… господа, нам нельзя принимать такие дорогие подарки.

Таня. Это недорого.

Рубцова. Нам не положено!

Клава. А почему, Нина Михайловна? Я бы приняла — и все!

Таня. Приняли бы? Я вас очень прошу: примите, ну хотя бы вы!

Клава. Я? Что вы! Это я так сказала, в смысле того, что Нина Михайловна не должна бояться… Я сама не возьму, что вы! Зачем это мне? Чтоб у меня дома сразу же с ушами оборвали? Я человек глубинки, и в прямом, да и в переносном смысле. Да, и в прямом тоже: я — человек глубины…

Катя. Кончай прибедняться! Клав, чего ты? Бери!

Клава. Да нет, обойдусь. Товарищ консул, можно мне вопрос задать этим, им?..

Потаповский. Ну, а что же вы у меня спрашиваете? Вопросы можно задавать без… предварительной записи. Но, прежде чем вы зададите вопрос, наша гостья, или, точнее, в какой-то мере хозяйка, миссис Браун просила меня принять от имени делегации ее приглашение продолжить нашу встречу в отеле «Даниэле», где она просит нас поужинать.

Таня. Этот отель прямо на площади Святого Марка, откуда начинается шествие масок. Мы ничего не пропустим.

Потаповский. Для гондольной прогулки в наше распоряжение предложены гондолы.

Таня. А по дороге, чтобы согреться, обязательно выпьем капуччино.

Потаповский. Любите капуччино?

Таня. Безумно. (Клаве.) А вы?

Клава. Я? Да нет, я не очень. А что это?

Таня. Вы не знаете?

Клава. Я из итальянских названий здесь пила только освежающий напиток «Буратино», с собой привезла.

Таня. В Италии надо есть, пить, опять есть и опять пить. Это же Италия! Когда я возвращаюсь из Италии, приходится шить новые платья!

Потаповский. Тогда, я думаю, не будем заставлять ждать официантов. Итальянцы не любят, когда остывает.

Таня. О итальянцы! В «Даниэле» прекрасная кухня. Я думаю, вам понравится. Там замечательная граппа. (Клаве.) Это виноградная водка.

Клава. Я пить — пас!

Катя. Ты возьми, Клав, в запас. У вас то засуха, то дожди. Ты, как верблюдица, напейся и наешься. В Союзе ты такого не съешь и не выпьешь.

Клава. Слушай, я от вас устала. Извините, пожалуйста.

Потаповский. Итак, мы принимаем приглашение?

Клава. Чего она задевает нас, товарищ консул? Вы предупредите ее!

Катя. Не надо обижаться. Я считаю, что люди из третьего мира должны отъедаться в развитых странах. Я, например, в Финляндии, знаешь, как отъедалась поначалу — все деньги проедала. Я до сих пор ем, хотя в данное время живу в Калифорнии, где с продовольствием пока неплохо. Клава, у вас там нехорошо на севере сейчас, негусто. Иди ешь, ешь впрок, не стесняйся…

Таня (прерывая). Милая Катя, я прощаюсь с вами.

Катя. Спасибо за все, Таня.

Таня. Вы надолго в Европу?

Катя. Как получится. А есть у вас время с Леной поговорить?

Таня. Нет, времени больше нет. (Быстро.) Что?

Лена. Таня, я совета жду… (Волнуясь.) Не знаю, откуда начать.

Таня. Катя мне о вас рассказала, подробности я не запомнила. Напомните, что вы хотите.

Лена. Хочу попробовать в Америке.

Таня. Что вы можете ей дать?

Молчание.

Лена. В смысле?

Катя. Татьяна Ивановна про страну тебя спрашивает…

Таня. Что вы можете взять там, я понимаю. А что вы взамен? Решите это, тогда приезжайте в Америку. Идемте, Алексей Николаевич, Нина Михайловна. (Клаве и Хлое.) И вас прошу, и вас.

Клава (возбужденно). Я просто так подарок не возьму. Я могу предложить вам от меня подарок. Если вы примите, тогда я, может, еще подумаю.

Таня. Я приму. Я приму! Я очень люблю подарки.

Клава. Ну, а кто их не любит! Вот, пожалуйста. (Достает утюг.) Утюг советский. Вы сами не гладите, наверное, но, думаю, пригодится в хозяйственной жизни. Вы, значит, и есть «блистательная», да?

Таня. Простите, не поняла.

Клава. Нас предупредили, что будут блистательные женщины мира. Для подруги вашей, шахини, я припасла воблу. Я не знаю, как она, согласится взять?

Таня. Какую подругу вы имеете в виду? Я хорошо знаю шахиню Ирана. Вы хотите, чтобы я ей это передала?

Молчание.

Катя, вас и вашу подругу я тоже приглашаю в «Даниэле».

Катя. Спасибо, Татьяна…

Потаповский. Ну, я думаю, знакомство закончилось!

Клава. Ну, а чего нас-то не представили? Зовут меня Клава…

Таня. Очень рада.

Клава. Титулов у меня нет, кроме «ударницы коммунистического труда», так как я родилась в простой трудовой семье.

Молчание.

Хлоя. Ждете слов сочувствия, ударница?

Клава. Чего вы, Хлора Матвеевна? Я представилась, как полагается, раз меня никто не знакомит. Вот это вот наша советская интеллигенция.

Хлоя. Хлоя Садовская…

Таня. Хлоя? Вероятно, все вам задают банальный вопрос?

Хлоя. Задают. Он есть. Есть Дафнис. Он живет, но… Дафнис Николаевич болен… он — дебил. Чем вы так удивлены?

Таня. Нет, что вы!

Хлоя. В этой истории много совпадений. У наших матерей забрали мужей. И они обе их больше никогда не видели. Наш матери лежали рядом в лагерной больнице и даже родили в один день — девочку и мальчика. Мы родились в Казахстане. Но в чем не было совпадений: мою маму на допросах почти не били, а маму Дафниса били и старались бить по животу! Вот и все! Они назвали мальчика Дафнисом, а девочку — Хлоей. Дафнис Николаевич не знает, кто я почему один раз в году к нему приезжаю. Но так как никто больше не приезжает к нему, он меня любит, он меня ждет. Дни рождения мы встречаем вместе, вдвоем. В этот раз я привезу ему шары, там летает много шаров, много бумажных цветов. Они лежат прямо на набережных. Я соберу для него огромный букет. Но зачем слушать эту невеселую историю? (Пауза.) Слышите? Посмотрите, кажется, что они хотят поджечь небо. (Всем.) Вад о виа, сеньоры! Сонно стана мультоконтента ди видерви. Перке нон ви аффритатте иль карнэвале э комнчато! (Помахав на прощание рукой, выходит.)

Клава. Что она напоследок сказала?

Таня. Она беспокоилась, что мы можем опоздать на карнавал..

Потаповский. Знаете, а я уже беспокоюсь за итальянцев в «Даниэле». Идемте, Клава, вы вроде есть хотели, голодны были, по-моему?

Клава. Товарищ консул, я всегда сыта! С чего вы взяли? Вы объясните все-таки, с кем встречаемся-то мы?

Таня. Вас беспокоит мой русский язык, да? Я русская. С Ниной Михайловной мы просто земляки.

Молчание.

(Смотрит на Рубцову.) Неужели вы не вспомнили меня?

Рубцова. Нет. Русскую фамилию назовите.

Таня. Конечно… Прошло столько лет!

Рубцова. Нет, не помню, не помню. (Улыбается.) Землячки, говорите?

Молчание.

Таня. Катя, идите с подругой, садитесь в гондолу. Нина Михайловна, несколько слов с вами, и мы примкнем к нашим друзьям.

Рубцова. Идите, Клава. Идите садитесь с ними, я сейчас.

Таня. Алексей Николаевич, подождите, я хочу в вашем присутствии повторить свое приглашение вам и Нине Михайловне. Я бы хотела начать с юга Италии, тем более у меня там есть кой-какие дела. А потом мы можем выбрать место, как пожелает Нина Михайловна. Я бы хотела показать ей кое-что. Очень надеюсь на вас, Алексей Николаевич, надеюсь, что вы сумеете уговорить дорогую Нину Михайловну.

Потаповский. Нину Михайловну не надо уговаривать, она согласна.

Таня. Правда?

Рубцова. Я подчиняюсь приказу своего консула.

Таня. Я рада очень.

Все выходят. Остаются Таня и Рубцова. В наступившем молчании все отчетливее и ближе стали слышны звуки приближающегося карнавального шествия.

Вы почти не изменились, Нина Михайловна.

Рубцова. По сравнению с чем?

Таня. Можно вас поздравить с замечательным успехом — вы посланы сюда Комитетом главных женщин страны!

Рубцова. У вас тоже успех, по-моему? Может быть, напомните что-нибудь о себе?

Таня. Я счастлива. Без этой нашей встречи счастье мое было бы неполным.

Рубцова. Не преувеличивайте. Зачем же так шутить?

Таня. Нина Михайловна, а мы даже жили рядом…

Молчание.

Рубцова. Нет, я вас не помню.

Таня. Да просто через улицу. Директором тридцать второй школы был Николай Васильевич Ильин…

Рубцова. Николая Васильевича я помню.

Молчание.

Таня. Вспомните, была шумная такая история… Об этом писали в областной газете: студентка за тряпки продала Родину…

Молчание.

Рубцова. Вы его дочь?

Таня. Да… я влюбилась в юношу из Ирака, он учился со мной. Он был из мусульманской семьи. Привез неверную в дом. Его сломали, его отец за тридцать верблюдов продал меня богатому суданцу. Потом случайность: на автозаправке молодой мальчик мне улыбнулся — я просто взяла выпрыгнула из машины, села в его. Он оказался сыном немецкого посла. В посольстве герцог фон Браун, мой будущий муж, обедал с послом. Ну, этот мальчик привез меня, посадил за стол… Вечером я улетела в Баварию, наутро проснулась в замке…

Молчание.

Старый герцог умер, я на некоторое время осталась одна. Потом вышла замуж за американца, безумно богатого. Америка вообще очень богатая страна, там много богатых людей…. Знаете, когда у меня сломалось? Сломалось у меня, когда у вас стали один за другим умирать вожди. Я случайно увидела Красную площадь, похороны. Почему-то вожди умирали зимой. Эти похороны были так похожи: обмороженные лица солдат, дым над Москвой-рекой, гудки. Рассказывают — много прекрасной музыки тогда звучало. Я видела хронику, помню: черные музыканты во фраках. Я так много плакала тогда… И вдруг я стала вспоминать детство, юность — день за днем, день за днем. Почти четверть века я старалась забыть то унижение! Всякое напоминание об этом просто причиняло мне боль. Я вспоминала свой двадцать первый год жизни с таким мучительным стыдом! Каждый день казался мне такой непреодолимой пыткой! Надо все это забыть. Забыть наш разговор у вас в кабинете, который никак забыть не удается. Помните? Вспомните наш разговор… вашу беседу…

Молчание.

Рубцова. Давно это было, не помню ничего.

Таня. Даже общее собрание института, где меня исключали из комсомола, совершали гражданскую казнь, уже почти стерлось, а вот вы… Нет, вас я почему-то запомнила! Вы нашли удивительные слова… Вы сказали, что вы собачница и хорошо знаете, когда надо сучку держать на коротком поводке.

Рубцова. Таня, вы не путаете? Я собак не заводила никогда.

Молчание.

Таня. Все забываешь со временем, дай Бог, чтобы я это когда-нибудь забыла! Я вас чем-то огорчила?

Рубцова. Нет-нет, видимо, просто устала за день.

Таня. Идемте, Нина Михайловна. Слышите, как шумит Венеция? Не хочется ничего пропустить в эту ночь.

Рубцова. Сейчас… немножечко одна посижу…

Таня. Мы ждем вас. (Выходит.)

Рубцоваостается одна, но ненадолго. Входит хохочущая Клава, путается в гирляндах, пробует надеть маску.

Клава. Иди быстрее посмотри, Нина Михайловна, как итальянцы воблу обдирают. Это же просто умора! Там шахиня показывает им, как надо воблой по столу стучать, — можно умереть! Там толпа собралась — все с ума посходили от смеха. Нет, отлично получилось: столики прямо на улице, аперитив подали зеленый и красный. Отлично вообще, воблочку под аперитив, да? Чего, даром мы, что ли, окно в Европу прорубали? Пускай и они тоже воблу покушают. (Подошла к окну.) Нина Михайловна, иди посмотри, как там шахиня соскучала — ест эту таранку, а рядом хмыри стоят в полотенцах. Идем-идем, Нина Михайловна! Там все по гондолам сидят, тебя ждут.

Входит Потаповский.

Потаповский. Ну давайте же быстрее! В чем дело, Нина Михайловна?

Рубцова. Алексей Николаевич, я сыта. Посидите без меня там, если хотите. Скажите ей, что мне надо быть здесь, в Обществе. Сюда ко мне придут наши.

Клава. Да ты что, Нина Михайловна! Они спят после Мэстрэ.

Рубцова. Прошу тебя, Алексей… без меня!

Потаповский. Да какой же ужин без тебя? Ради кого она все это затевает? Уж она-то тоже сыта не меньше твоего!

Клава. Ну пошли, Нина Михайловна, ну ради меня — у меня уже разум от голода мутится.

Потаповский. Ну-ка, ты свои настроения брось! Ты на службе, это дипломатия своего рода. Терпи для державы!

Рубцова. Все ты решил за меня, Алексей Николаевич!

Молчание.

Зачем мне ехать с ней куда-то… всех бросить… Подожди! Вот ты мне скажи: почему мне в Рим звонить нельзя?

Потаповский. Кому звонить? Никого сейчас нет в посольстве.

Рубцова. А у меня есть домашний телефон советника. Дай я спрошу про нее, нужна она нам?

Потаповский. Из ее номера можешь подняться и позвонить.

Рубцова. Я найду автомат. (Резко встает, первой идет к выходу.)

Клава. Досталась вам, товарищ консул, выездная женская бригада. У нас у каждой тут свой манер каприза. Это еще слава Богу, что нашей Хлоры нет. Она бы такое из вас коромысло сделала — согнула и разогнула бы четыре раза! А свет тут тушить?

Потаповский. Туши!

Тускнеет комната Общества дружбы, но вспыхивает Венеция, дождавшаяся наконец своего карнавала.

Действие второе

Ночь в Венеции. Разгар карнавала. За раскрытым настежь окном вспыхивают огни, что-то грохочет, наступая друг на друга, бьют бубны, звучат оркестры, им вторят голоса тысячной толпы.

Входят Клава, Катя и Лена в карнавальных костюмах, продолжая громко, во все горло петь: «Выходила, песню заводила про степного сизого орла, про того, которого любила…»

Катя. Ну ты заводная, Клавка!

Клава. А чего же мы другим уступать должны? Русская песня тоже должна звучать не хуже остальных!

Катя. Правильно! Ну ты меня утешила. Сколько же песен ты знаешь?

Клава. О-о-о! Это разве песни были? Вот когда по-настоящему раздухарюсь…

Катя. Не должна была ты про Стеньку петь в ресторане!

Клава. А чего. Мне все аплодировали.

Катя. У меня Сашенька — княжна… Я теперь не могу, все время, когда плыли, я ее за бортом видела.

Клава. Про что ты?

Лена. С кем она там?

Катя. С бэбиситером, с полькой осталась. Неделю всего видела эту польку.

Лена. Песни у тебя, Клавка, — одна к одной просто! То в «набежавшую» бросают, то колют, то рвут. Про пилораму, может, споешь, как она расчленяет хорошо?

Клава. Ой, а я ведь объелась, девки! Конечно, будет что дома рассказать. Чтобы так жили люди! Поверить, конечно, будет трудно.

Катя. Сказать, сколько ее номер в «Даниэле» в сутки стоит?

Лена. А ужин такой…

Клава. Не говорите, девки, не надо. И так все время в уме пересчитывала, то на лиры, то на наши рубли. Принесли рыбу, а я вместо рыбы вижу: плейер лежит в гарнире. Так, чтобы запомнить мне: после «Данилы» куда мы попали?

Катя. После «Даниэле» побывала ты в японском ресторане, где пила горячее саке, потом ты побывала в китайском, где пила холодное пиво, а граппу, которая тебя убила, принесли прямо в гондолу. Вспомнила?

Клава. Граппа — это чача местного разлива.

Катя. Чтобы так народ гулял, а! Вот за это я могу все простить итальянцам. Вот скажи, Клава, вот день агронома, вот так вот можно отгулять? День итальянского мелиоратора? Ты видела когда-нибудь такое в Совдепии?

Клава. У нас я видела и не такое! Я видела, когда в порт приписки вошел атомоход «Ленин», — весь Мурманск стоял на пирсе. Горело столько огней на кораблях и оркестры играли… Точно по заказу на всем небе было северное сияние. Вы северного сияния не видели и видеть его здесь не можете! А я приеду, если мне надо, я северное сияние увижу через форточку. Вот так вот — открою и увижу!

Катя. И дальше что?

Клава. А тут что? Ну пошумят, поорут — утихнут. Что у них здесь, круглый год карнавал?

Катя. Клава, ты задай себе хоть раз вопрос: для чего тебя мама родила? Ты, Клава, рабочая лошадь! На тебе едут, а ты все делаешь вид, что тебе самой приятно!

Клава. Ну хорошо, пусть я лошадь, как ты говоришь, а ты тогда кто?

Катя. Я поехала в Таллинн. И меня вывез финик за семь кусков, которые мне дала мама и сказала: дочка, уезжай. Член партии, мама пошла из-за этого на крест! Она умерла счастливой. Она знала, как я здесь живу, — получала фотографии мои из Парижа… дочка на Гавайях, дочка в Токио. Я свалила, потому что у меня тонкая шея, понимаешь? Мне не очень хотелось, чтобы на мне ехали. Мы закончили пединститут с Ленкой, в Белгород поехали из Харькова. Мы специально пошли на иняз, потому что мы знали: надо канать или вешаться. Или за колготки надо было фарце прыщавой подставлять передок. Но это еще можно было перетерпеть. Но когда мне в районной больнице первый аборт делали в семнадцать годков, специально, знаешь, чтобы побольнее!

Клава. Рожать надо было.

Катя. А за что же ребеночка-то наказывать? Своего, родного — да в такую помойку! Нет, я его здесь родила.

Клава. Кого? Ну кого ж ты родила? Немца, француза?

Катя. Дурра, я русскую родила! Она княжна — моя Сашенька, княжна-а! Я потому нищая, без дома, без угла, потому что я ребенка решила от русского родить. Меня тут все презирают, мои подруги, потому что родить от эмигранта, от нашего, это здесь последний моветон. А сами, Лен, слышь, втихаря от своих бегают по евреям, по эмигрантам. Ленка, здесь все те же дела, здесь все те же дела!

Лена. А в Бейруте другие! Там не Париж, конечно, но все с мужьями развелись. Я не знаю таких, чтобы прижились — ну просто ни одной!

Катя. И я сейчас объясню, почему: нас вывезли, Лен, по дешевке! Они хитрее нас, Лен. К деньгам они нас не допускают. Знаешь, Клав, на побрякушки, на шмутки они выдают. Но в бизнес — ни ногой. И когда крисмас ихний, они, Лен, едут к отцу там ил к матери, тебя ведь они не берут. Ты идешь заливать с подругами, понимаешь? В семью тебя не пускают, ни за что и никогда!

Клава. А за что же вас пускать-то? Вас стыдятся, может быть, даже показывать.

Катя. Показывать они нас любят, Клава. Ты понимаешь Ленка, гнев народный все не остывает. Вот мы с тобой уже здесь, вдали от ихней гнилой картошки, сало нерусское едим, а они меня ненавидят. Знаешь за что? Я — свободный человек, понимаешь?

Клава. Свободные — монахи в монастырях! Вот я — свободна!

Катя. Я могу тебе повторить: есть у тебя десять кусков — езжай в Москву, становись в очередь, и тебя вывезут. Торопись — цены растут. В основном тут лучшие, умнейшие девки советские — цвет! Лен, согласись: русский корпус за границей — все-таки он чего-то стоит. Ведь не учетную же карточку хазбенту показываешь, понимаешь, а фасад. Должна тебе сказать, Клава, сейчас в Шереметьево в основном дочери рабочих и крестьян толпятся. А в наше время: филфак, два языка — как минимум.

Лена. У меня мать одна с тремя братьями — все старше меня. Я их уже всех который год кормлю.

Катя. Да ладно! Что их кормить-то? Купишь там связку часов, какую-нибудь муру с развала привезешь — бросаются толпой, лишь бы Вовца отоварить. Ну чего ты головой качаешь, Клав? Плохие, думаешь, у нее братья, да?

Лена. Двое — механики, один — таксист. Всем везу контейнерами, одеваю невесток. Попробуй им скажи: вернуться хочу — не переживут горя, назад вытолкают. У матери уже какой-то подполковник появился отставной. Знает: дочь за границей, глядишь, и ему отломится. Мать просит, знаешь, то бритву ему привезти…

Катя. Да вокруг каждой из нас кормятся — вокруг каждой.

Лена. Да мы посланцы страны!

Катя. Вот это правильно ты сказала: мы, понимаешь, мы, а не они.

Клава. Завяли уши, стали опадать.

Катя. Нет, Лен, эту мысль я поддерживаю. Мы! Ты в точку попала. Какая польза державе от тебя здесь, Клава? Ну урвешь ты на свои крохи, которые тебе дали, какую-нибудь радость. Ну ведь ничего ж ты стоящего в страну ж не привезешь. А мы от своих инородцев заныкаем и, глядишь, державе поможем. Ведь знаешь, сколько мы навезли-то уже в страну.

Лена. Ты, Клава, из очень темного царства приехала, осознай это.

Клава. А ты здесь — луч света оказалась!

Катя. Да, она прожектор! Ей весь мир открыт. Тебе паспорт-то вернули двадцать лет назад!

Клава. Смейтесь-смейтесь над нашей землей! Мы все преодолеем. Вы будете злобно скрипеть зубами, когда это увидите!

Катя. Да мы помрем до этого сто тысяч раз!

Лена. Нас привезут назад как героев, в цинковых гробах.

Клава. Жди! На постамент тебя поставят между Мининым и Пожарским!

Катя (хохочет). Да если ее и поставят, то не с ними, Клавка! Она станет рядом с каким-нибудь Ришелье.

Клава. Вот и стой, стой с Ришелье.

Катя. А нормально, Лен, да? Возле Дюка — причем не одесская, а из Донецка откуда-нибудь, со станции Лозовая, такая рванина.

Лена. Да не вывез бы ее Дюк. Француз не вывез бы никогда!

Катя. Я считаю, Лен, что в России вообще с французами перебор вышел. Сплошной Барклай де Толли, куда ни ткнись.

Лена. А немцы что? Они ж до царских кровей добирались. Какую-нибудь великую княжну отдать за немца — это не зазорно было, им прощалось. А дочь служащего они простить не могут.

Катя. Что писали классики? Вот они висят перед глазами, Клав? Призрак рыщет по Европе. Вот вы здесь и рыщете, Клавка, по развалам. Они же всю картину эту предрекали.

Лена. Он не рыщет, он там бродит.

Катя. Бродим мы здесь, потому что мы тоже, тоже призрак здесь, Ленка. Мы никому не нужны. У нас нигде нет дома теперь, ни здесь, ни там, — и не будет никогда.

Лена. Нет, Катерина, я к призраку отношения не имею.

Катя. Имеешь, Ленка, и я имею, и всем здесь этот призрак в кошмарах снится. Мне рассказывали, Ленка, всем снится здесь один и тот же сон.

Лена. Не надо. Видишь вон, гусиная кожа сразу пошла.

Катя. Сколько снов у Верки было, не помнишь, Клав?

Клава. Какой Верки? Я ваших Верок не знаю.

Лена. Верка-эмбрион, которая в Кёльне?

Катя. Сны были у Веры Павловны. Забыла ты, Лен, программу средней школы? Какой там был последний сон Веры Павловны?

Молчание.

Клава. Вот мы плыли в гондоле, я следила, никто ж из вас не полез в сумку, не подал нищим. А вот с нами Хлора Матвеевна, наша, наша советская, из делегации, все свои деньги нищим раздала. Советская женщина — певцам и музыкантам. Вот вам советский человек, он с себя последнее отдаст, снимет и отдаст.

Лена. А что отдавать? Снимать-то ж нечего.

Клава. Потому ты и переметнулась сюда!

Лена. А чего же вы так сюда рветесь? Ехала бы в Монголию, в Улан-Удэ! Нет, вы к развитому поближе!

Катя (Лене). Слушай, чего-то я забыла; что снилось-то Верке? Клав, ты же не знаешь, ты же брошена здесь на произвол судьбы. Ты, Клавка, еще спасибо скажи, что тебя выпустили на распродажу. Вас там оптом считают: вы — советский народ. А народ заболеть не может. Вот если зуб у тебя, например, здесь заболит — ведь только товарища просить: выбей, брат, локтем.

Клава. А я не заболею, я закаленная в ледяной воде.

Катя. Ну машина тебя собьет.

Клава. А может, это я ее собью?

Лена. Ну на лестнице в ступеньку не попала.

Клава. Тут нет ступенек, тут лифты.

Лена. Ну вот я сзади сейчас подойду, вот сейчас, и стулом тебе голову пробью.

Клава. Я тебе подойду! Я тебе подойду!

Катя. Отойди от нее, Лен.

Лена. Чего ты? Я мысленно сказала, подойду.

Клава. Попробуй, попробуй! Я мысленно отвечу.

Катя. Вы все здесь носите грузинскую фамилию Камикадзе.

Клава. Моя фамилия русская! Это твоя Ку-клукс-клан.

Лена. Клаудиа Камикадзе!

Клава. Запомни: есть правила поведения советского человека за границей. Они учат сдержанности, выдержке, и нельзя идти на провокацию. Я их подписала, поэтому молчу. Если бы иначе, я бы вас еще на канале утопила двоих вместе с гондолой.

Катя. Клавка, ну до чего ты человек открыты! Вот за это я тебя полюбила! Дай я тебя поцелую, заразу. Хорошо гуляем, по-русски! Клава, ты незлая баба, ну незлая же! Я же вижу. Думаешь, меня не тянуло домой? Меня тянуло. Каждый год, как лето, я в Ялту собиралась, да. Вместо этого, правда, то в Ниццу попаду, то в Монако. Но собиралась-то в Ялту. Я в эту осень первый раз в Союз поехала, после десяти лет отсутствия. Мне отца повидать надо было. Мать умерла, он один живет там, там же, где и жил: город Харьков. Квартиру я им купила, когда мать жива была. Деньги через наших внешторговских ребят ему прислала. Виза у меня была только в Москву и в Ленинград — я поехала туристкой с какими-то техасскими фермерами. Ну, приехала, живу в «Национале». Смотрю, знаешь, Лен, там у дверей школьницы, пэтэушницы трутся. Лена, там теперь агрессивный стиль, знаешь, такое в моде. Они могут и в багажнике въехать на территорию. Это мы читали сонеты вслух на непосредственном английском. Если и позволишь что, то только шампанское в ложе Большого театра, и то, не дай Бог, недосмотреть па-дэ-дэ, затаив дыхание. Первый день в Москве — ну знакомым звонить не стала. Пошла в Дом кино — кабак закрыт. Зашла к писателям: все то же стойло, то же типовое мурло, как будто я десять лет не металась по миру. Выпила кофе одна. Пошла к композиторам. Какой-то Бюль справлял медаль. Знаешь, сидел за столом в каракуле на голове, страшный, как моя жизнь. Группу фермеров мою спустили вниз, метро показывать. Представляешь, они американцам показывают. Лучше всех в мире у них там под землей живется!

Лена. Вот именно…

Катя. Ну пошла на улицу Горького, глянула окрест — и как это у Саши Радищева, Лен: душа уязвлена стала. Ты знаешь, Лен, такое село, оказывается. Ну Мозамбик там сплошной, только снега побольше, ну Адис-Абеба, в лучшем случае. В Большой вечером не пошла на «Маленькую лебедь», села в «Национале». Сначала немец подошел, потом итальянец, потом японец. Я говорю: господа, я — гражданка Соединенных Штатов, идите и перечитайте на ночь «биль о правах». Сорри, сорри — мне, понимаешь, на плохом английском. Мол, извините, мы вас за русскую приняли. Я им вдогонку: в Юнайтед Стейц я бы привлекла вас и вы бы, козлы, до конца дней платили бы мне компенсацию! А водочку я тем не менее запиваю по-нашему, фужером. Ну, косятся со всех сторон, а подойти не могут: за мной звездно-полосатый и «биль». Ну ладно. Ушла я в номер из ресторана, десяти еще не было. Раскрыла постель, клопа согнала… И что со мной случилось, Лен, передать тебе не могу! Тут нужен Лев Николаевич, понимаешь, ну, Федор Михайлович, на худой конец, чтобы все объяснить! Не спала ни одной секунды. Утром оставила все в номере: шмутье, вэхаэс, двухкассетник — все, что привезла толкнуть, горы шмутья. Взяла только блок «Мальборо» с чего-то. Представляешь, один блок «Мальборо»! Схватила такси — и на Курскй вокзал. Ну, в общем, к ночи вышла на Харьковском.

Лена. Брешешь ведь все!

Катя. Ленка… Ленка! Не передать, как сошла, как доехала до дома! Папа как раз собирался в Москву ко мне, представляешь! Смотрю: он пакуется. Покормил блудную дочь, постелил мне девичью мою оттоманку…

Молчание.

Лена. Да ладно! Кончай ты!

Катя. Ну подушку мне под голову дал — столько слез я на ней девичьих пролила…

Молчание.

Лена. Да я тебе сказала: не надрывай…

Катя. Нахлынуло, знаешь как, сама понимаешь. Зубы стиснула, накрылась с головой… ну и пришел тут последний сон Веры Павловны. Будто сижу я, Лен, на той же самой оттоманке — ну присели мы как бы на дорожку. Ну, отец, мама еще живая. Проверила я билет, заграничный паспорт — все в порядке. Ну, надо вставать, идти. Чувствую, что-то не то, знаешь, в интерьере: лето, жара, а окна закрыты и форточки, как припаянные все. Иду к двери, но уж чувствую: не откроется она. Глянула на часы — а до поезда минуты три, а езды до вокзала полчаса, ну как минимум! И ни матери, ни отца в комнате нет. И вот… вот уж я одна сижу, понимаешь, в комнате…

Лена. Точно — один к одному!

Катя. Проснулась, Лен, лежу, потная вся, как улитка, мокрая, под одеялом. Ночь, какая-то собака воет. Глянула в окно: темень… И такой меня ужас обуял, что я никогда уж отсюда не выберусь. Понимаешь, никогда! И вот, когда мы вышли утром с отцом — он меня в Москву повез провожать, — вот в поезде мне все чудится: вот-вот ко мне подойдут! Представляешь? Я в Шереметьеве, вот веришь — я чуть не умерла, чуть у меня сердце не остановилось, понимаешь? И вот, как он берет мой паспорт, как смотрит на меня этот солдатик прыщавый, понимаешь, смотрит в упор… Я думаю: ну, ну скажи мне что-нибудь, ну убивай меня… Веришь, как я границу прошла… Лен, никому, никогда, а вот тебе как лучшей подруге я могу сказать: я сразу пошла в туалет трусы менять, я обоссалась…

Молчание.

Клава. А вот я дни считаю, часы, минуты. Завтра вот утром в Рим, оттуда — домой. Я уж не знаю, скорей бы уж, Господи, назад, домой скорее!

Катя. Ну и что? Ну вот приедешь ты, ну и что? И дальше что?

Клава. Я расскажу о впечатлениях мужу.

Катя. У тебя и муж есть?

Клава. Ну а как же! У меня две дочки. Представляешь, как они там ждут, какие там надежды разворачивают! Ха… Вот гляди: каждая написала, о чем мечтает. А младшая написала: привези что-нибудь необычное. А у вас, вы говорите, матери, отцы старые. Как же вы можете здесь? Что они вам такого плохого сделали? Выкормили, выучили — вы ж теперь гуляете по свету! Я бы на вашем месте с таким презрением о Родине не говорила. Мама у тебя ведь русская, Катя, не какая-нибудь — русская.

Катя. Ладно, Клавка, не тяни душу. Старшей твой сколько?

Клава. Пятнадцать.

Катя. Ладно, зайдем в мою «Лагуну» — дам я тебе куртку для дочери.

Клава. Давай, Лен, давай возвращайся к нам. Ну что у тебя здесь за жизнь будет, ну посмотри! Они ведь на тебя плюнуть даже слюну пожалеют, если говорить-то начистоту. А вот смотри, я здесь представляю страну на всемирном конгрессе, как равная среди всех женщина. С нами встречаются «блистательные», какие угодно, а ты?

Катя. Клава, молчи, не тревожь душу. Нельзя нам назад, понимаешь, ну нельзя! Там Иосиф Джугашвили и его братья, понимаешь? Спой лучше, Клавка, когда ты поешь, ты больше на человека похожа.

Клава. А тебя уже и песня не спасет.

Катя. Ладно-ладно, давай!

Клава. Ну чего я одна буду? Подтягивайте. Я всё северные знаю, а вы харьковские — южанки. Давайте про «девчонку»?

Лена. Кого-нибудь зарезали у нее?

Клава. Это веселая, строевая. (Поет.)

Как будто ветры с гор,

Трубят солдаты «сбор».

Дорога от порога далека.

И уронив платок,

Чтоб не видал никто,

Слезу смахнула девичья рука.

Не плачь, девчонка…

Надо было вас с восемнадцати лет в армию брать — вы бы тут подолы не задирали! Раз! Раз! В ногу пошли! В ногу!

С хохотом строем направляются к двери.

Входят Рубцоваи Потаповский.

Нина Михайловна, поем хором — идем строем.

Рубцова. Куда ты направилась?

Клава. Продолжаем в том же духе пропагандировать советскую строевую песню.

Рубцова. Останься здесь!

Клава. Нина Михайловна, и днем уже и ночью ты не отпускаешь! Дай хоть продохнуть! Что я такого нарушу, если с русскими пойду по Венеции с песней? Пусть советские песни тоже зазвучат.

Рубцова. Я, по-моему, ясно тебе сказала!

Клава. А чего я нарушу, объясни! Они наши, русские, правда, девки?

Рубцова. Не в меру ты расслабилась, Клавдия!

Клава. Так такая ночь! Такая ночь! Карнавал, веселье… Такая сумасшедшая ночь! А чего ты весь вечер такая, у тебя умер, что ли, кто-нибудь? Нина Михайловна, мы тебя все не то что уважаем, мы тебя боимся. Дай поцелую тебя, Нина Михайловна! Может, ты растаешь, как снежная королева!

Рубцова. Не надо целовать. Не забывай только…

Клава. Я помню, все помню! Девчонки хотят письма родным передать. Пусти до ихней «Лагуны» и обратно.

Рубцова. Останься, Клава, ты мне нужна.

Клава. Я быстро обернусь туда-сюда!

Лена. Клав, вот докажи, что ты свободный человек, пойди, раз хочешь! Пойди, и всё!

Молчание.

Катя. Тогда мы поверим.

Молчание.

Клава. Слышь, как вопрос поставлен, Нина Михайловна? Надо идти. Правильное решение, товарищ консул?

Потаповский. Правильное.

Клава. Нина Михайловна, меня консул отпустил. Эх, консул! Почему вы один приехали? Были бы вы помоложе, я бы плечом вас задела. Смотрите, сколько нас, красивых! Где парни? Где они? Что мы, этих птиц перелетных не можем назад приманить? Да-а-авайте их назад! Посадим в клетку! Жалко: таких на сторону отдаем! Даю план-задание: поручить собрать сборную мужскую команду из самых отборных богатырей. Вспомнить нашу историю, как выбирали их для императрицы, например. Привезти сюда, устроить «Игры доброй воли». Примануть их — и они вернутся, девки! А то в России скоро одни водолазы останутся, вроде меня. Консул, проработай идею.

Потаповский. Будем прорабатывать.

Клава. Ленка, действительно, ну зачем тебе туземец, Лумумба, когда у нас сейчас столько космонавтов скопилось. У нас прибалты есть, пожалуйста, — будешь иметь с акцентом! Как план, Кать?

Катя. План хороший. Только местного разлива дамы могут мимо богатырей не пройти. У них с недвижимостью получше… Придется потом вслед за богатырями вам женскую сборную сооружать, чтобы их назад приманивать. Господин консул, а где миссис Браун, по-моему, вы плыли втроем за нами? Икскьюз ми, сёор…

Рубцова. Хозяйка ваша внизу, букет выбирает.

Катя. Она себе хозяйка, мы — ее спутницы! (Потаповскому.) Икскьюз ми, сёор…

Потаповский. Вы ко мне?

Катя. Других тут сэров не вижу. Вы нам сегодня вернете миссис Браун? Нам как свое время рассчитывать? Встреча ваша подошла к концу?

Потаповский. Пока нет. Но мы вас не держим, так сказать.

Катя. И на том сэнк ю. (Лене.) Надо с ней проститься. Мелькнем еще раз в кадре. Она сегодня в духе! Я ее вообще такой никогда не видела! Она деньгами сыпет — никак от нее не ожидала.

Выходят. Клава задержалась в дверях.

Рубцова. Клавдия, ты когда придешь в гостиницу?

Клава. Да чего мне там делать, в гостинице? Хлоры нет, она будет гулять до утра, остальные спят, как убитые, после Мэстрэ.

Рубцова. Подожди, послушай, что я тебе скажу! Утром вы поедете в Рим без меня.

Клава. Не поняла.

Рубцова. Слушай и запоминай: завтра вы поедете в Рим без меня. В посольстве вас будут встречать. Не волнуйся, все купишь.

Клава. А чего волноваться? Мы хорошо погуляли, пожили хорошо — вот так вот! Ну, так я пошла?

Рубцова. Подожди. Так, что-то я еще должна тебе сказать? Ты все запомнила?

Клава. Запомнила-запомнила. Нина Михайловна (достает коробку с драгоценностями), возьми-ка подарочек. Я ведь это для тебя прихватила. Как какая поездка у тебя наклюнется, ты обо мне-то вспомни.

Рубцова. Оставь себе.

Клава. Товарищ консул, у нас на севере такое опасно носить — убить могут. Продать это я не могу — прицепятся, спросят: откуда? Что я буду объяснять: «блистательная» подарила? За что — спросят. Ну я им и скажу: за утюг. Поверят они? (Пауза.) Товарищ консул, а можете вы мне справку выдать, что это действительно подарок.

Потаповский. Давайте-ка это сюда.

Рубцова. Оставь! Не смей! Не надо, Алексей Николаевич! Спрячь, Клава, спрячь! Пойди и выброси в канал! Уйди ты наконец! Уйди!

Клава. То останься, то уйди! Ну пойду я, Нина Михайловна. Пойду. Так мы увидимся еще, чего прощаться-то? Ладно? Побежала. (Выходит.)

Рубцова. Хорошую ты мне встречу организовал! Знаешь, что за миссис такая?

Потаповский. Да все я про нее знаю. Утром после завтрака едем с ней на аэродром. В Рим полетим на ее самолете — посмотришь, что такое собственный самолет.

Рубцова. Мне эта поездка не в радость, Алексей Николаевич! И тебе от меня проку не будет.

Потаповский. Переступи… ничего.

Рубцова. Не могу! Противно мне, что она — как на витрине, а я должна на нее смотреть! Ты понял, кто ее здесь окружает и почему? Она же специально таких сюда взяла, чтобы нас побольше унизить! Ты — мужчина, ты этих тонкостей не понимаешь. И потом, ты подумай, под какой удар ты меня ставишь! Жену отправил, едешь со мной по карнавалам. Тебе-то что!

Потаповский. Ты пенсионер теперь, да? Договаривай-договаривай — я не обижусь!

Молчание.

Рубцова. Дело не в тебе, а в ней. Полетим в Москву?

Потаповский. Что ты заладила про Москву? Не торопись, никуда она не денется, Москва твоя. Я с сыном говорил утром, там сейчас снег с дождем, все обледенело — народ падает, ноги ломает. Ну, сядешь одна у телевизора — паек жевать… А мне теперь куда торопиться? Другие теперь правят… Люто их ненавижу! Тут хоть легче… Дела сдам. Останусь сам по себе — Лешка Потаповский. Сниму маску консула! Сыграл под старость комедию — прикинулся дипломатом! Кинули синекуру под старость. Еще я должен, видишь ли, быть им благодарен: могли заслать в африканскую Сахару. Сними с себя, Нинка, легче будет!

Рубцова. Что снять, господи?

Потаповский. Ну какой ты руководитель? Я тебя тащил по службе за что? За задницу… за морду, за гладкость твою…Была бы хуже — до конца дней оставалась бы комсомолкой, доросла бы замполита ПТУ! А ты тут насупленная какая — куда там! Ты природой не обиженная баба — пользуйся этим, пока есть возможность!

Рубцова. Ты что, меня на одну доску с ними поставил? Алексей Николаевич, я так не могу, и тебе нельзя!

Потаповский. Будешь еще меня учить! Кто сказал, что мне нельзя, когда другим можно?

Рубцова. Дети, внуки тебя там ждут!

Потаповский (тихо). Дура! Здесь, лишнюю неделю здесь на свободе я им больше сгожусь, чем там в тюрьме!

Рубцова(тихо). Да какая тюрьма? Про что ты все время думаешь?

Потаповский. Найдут, найдут за что! Много чего на мне. Если не при жизни, то после смерти судить будут! Кровь невинную могут вспомнить.

Рубцова. Кровь? Ты что? Опомнись, Алексей! Это бывает к старости: ум, затемнение рассудка. Бросай все к чертовой матери — уезжай домой! Уезжай-уезжай. Ты тут бредишь, бредишь уже!

Потаповский. Ну чего нам себя-то обманывать?

Рубцова. Это работа была, служба, долг. Ты присягу давал, выполнял приказ.

Потаповский. Нинка… ты вперед посмотри! Просят показать палачей? А вот он стоит, палач! Смотри! Как в войну в СМЕРШе начал, так после косил направо и налево. Я помню, как ты ждала мать после работы, — а знаешь, как она женщин за волосы таскала, ногами их била! Не хочешь слушать?.. Нинка, у меня другого такого случая не будет! Устроим напоследок карнавал!

Рубцова. Алексей, давай так… ты не волнуйся. Ты заболел, раз кровь видишь! Сколько еще твоих сослуживцев живет — никому из них ничего не чудится! Тебе надо отдыхать. Ты ихней пропаганды наслушался, книжек поганых начитался. Ты не читай ничего. Я специально ничего не читаю, и ты не читай! Смотри, у тебя руки-то дрожат.

Потаповский. Жить хочу, Нинка!

Рубцова. Ну хорошо-хорошо. Ты же видишь, я ж согласилась… Через силу, но согласилась. Не хотела даже говорить, но чтоб ты знал: в Москве у меня муж появился.

Потаповский. Врешь! Какой он муж?

Рубцова. Обыкновенный муж — какой положено.

Потаповский. Молодой? Жеребец, наверно? Везешь ему отсюда, оденешь?

Молчание.

Рубцова. Фамилия у тебя медвежья, а на волка прямо стал похож.

Потаповский. Волк! Во-о-олк! Здесь узнают, что советский, смотрят, как на волка. Душу я им не продам, а вот тело бы оставил. Была и такая мысль: продать тело. После смерти пусть сюда везут. Внукам купил бы по телевизору. Уж зарабатывать на старость, так зарабатывать!

Рубцова. Много дадут ли?

Потаповский. Тела первого секретаря обкома у них нет. Пусть смотрят, изучают орденоносца.

Молчание.

Рубцова. Слышишь, что говоришь?

Потаповский. Слышу-слышу. (У окна.) Вон шумит народ итальянский. Вон перед нами Ноев ковчег разукрашенный плывет без нас — и ничего, не тонет! Слышала, на скольких языках там поют-ликуют? А у нас что там? В снегу не шарят — топоры не ищут? Как хлеба не будет — начнут рубить! Самая сладость-то начнется: над барами-то потешиться, белую косточку ломануть в двух местах, а! А бары-то кто-о? Господа? Не мы ли с тобой? Терпению-то ихнему предел наступит быстрее, когда страха-то нет, а! Он ближе-то подступает — предел. Отсюда, издалека, виднее — начнется, Нинка, через год-другой начнется! Неужели ж ты этого не чувствуешь? Ведь ты же сама волчица, такая сильная, умная! Я ж тебя за это полюбил! Породу твою хотел приручить, служить заставить. Почему молчала, что замужем, почему?

Рубцова. Да ладно… какой он муж!

Потаповский. Во-о-олк, говоришь? Волк! Загнали Потаповского! Нет! Надо нам погулять, надо! Радости тогда у них большой не будет! Не хотел быть волком, а выучили меня загонять, душить, рвать зубами… Зачем? Кого? Тоска мучает, страшная тоска… Куда бежать от нее, Нинка? Все бросил, всех забыл, только плел эту интригу, чтоб тебя сюда вытащить! Кто знает, как оно повернется? Будет хоть в камере что вспомнить!

Рубцова. Какая камера? Не бойся… тебя уж забыли все, а ты каяться собрался…

Потаповский. А знаешь, чего боюсь больше всего? Знаешь, какую картину вспомнил тут ночью… Лет пятнадцать назад… ехали после пленума по Садовому… зампред совмина, Кравченко, волгоградский первый и я… Дождь стеной. У светофора встали. И прямо к стеклу — старик, стучит, просит что-то… Может, сослепу, думал — такси, может, больной… кто знает. Поехали — я оглянулся: остался он посреди дороги… машины кругом… Вспомнил, спрашивается, к чему? Может, ты проедешь….

Рубцова. Алексей Николаевич, беда с тобой?

Потаповский. Да, беда. Что делать, жизнь кончается — вот и вся беда. Забыла меня?

Рубцова. Как забыть? Мне восемнадцати не было, ты меня чуть не задушил, когда насиловал. Кожаный диван я помню…

Потаповский. Значит, ты не любила?

Рубцова. Я с тех пор только боялась тебя. Никакой такой любви я не знаю и не знала никогда.

Молчание.

Потаповский. Зачем же остаешься? Не надо, езжай.

Рубцова. Зачем ты от себя отрекся? Тебя нельзя узнать, Алексей Николаевич. Другой кто-то пре до мною в твоей маске стоит. Давай поедем вместе домой! Возьмешь внуков, пройдешь с ними по Москве.

Потаповский. Закончили разговор.

Входит Таня с букетом и коробками.

Таня. Я заставила вас ждать? Пришлось дать несколько поручений секретарю. (Рубцовой.) Цветы вам. А это передайте от меня той женщине, Хлое, — это для ее друга.

Рубцова. Розы — не мои цветы. Но ничего-ничего, я приму и это передам, спасибо.

Таня. Секретарь отправился в «Марко Поло»: на всякий случай пусть приготовят самолет. Может быть, мы улетим ночью? Полдня проведем в Маратео — вечером будем в Риме.

Молчание.

(Рубцовой.) Вы устали еще больше, мне кажется.

Молчание.

Рубцова. Это впечатления от карнавала, большие впечатления…

Потаповский (с трудом). Сказать по совести, ничего подобного я тоже не ожидал. Особенно, когда пошли эти рыцари.

Таня. Мне больше всего понравились дети, девочки с флейтами.

Рубцова. И все-таки где-то итальянцам изменяет вкус, от кое-каких изображений стоило бы отказаться — недоумение вызывает.

Потаповский. Когда мы на парадах своих трактора какие-нибудь тащим, итальянцы, наверно, думают: чего это русские так трактора уважают?

Таня. Эта символика идет у итальянцев из древности: карнавалы устраивали после сбора урожая. Это символика плодородия, полноты жизни.

Потаповский. Конечно, у каждого народа свои обычаи.

Молчание.

Рубцова. Тут вас искали подруги.

Таня. Какие подруги? (Пауза.) Мне звонила жена американского посла — спасибо, мне уже передал секретарь. Нельзя сказать, чтобы мы были близкими подругами…

Потаповский (тяжело). Миссис Браун, я буду в Риме, я еще переговорю с послом. Поддержку, какую надо по нашей линии, вам предоставим. Есть смысл итальянскую сторону тоже подключить. У вас здесь какие-то филиалы есть в Италии? Я думаю, что женщины наши не будут против: итальянцы все-таки — законодатели мировой моды. Вы с этим согласны, Нина Михайловна?

Рубцова(тихо). Согласна.

Потаповский. Ваше дело будет, так сказать, доставить предложения миссис Браун, связать заинтересованные стороны.

Молчание.

Таня. Алексей Николаевич, а что все-таки нам мешает отправиться сейчас? Нина Михайловна, вы просили еще немного времени, вы успели оставить поручения своим помощникам? Я люблю летать ночью! А если мы не слишком устанем от перелета, завтра за завтраком мы все это начнем обсуждать.

Рубцова. Да? Прямо вот так вот за завтраком?

Молчание.

Таня. Назначьте другое время, какое вам будет удобней. Я не тороплюсь, можно еще раз взглянуть на карнавал. Улетим в Рим завтра.

Потаповский. Я поговорил с послом о вашем желании съездить на могилы близких. Это сейчас вполне выполнимо. Здесь будет проявлен, я думаю, гуманизм. Посол готов принять вас… и возможно, затронуть…

Молчание.

Рубцова. Зачем вам ехать к нам, Таня?

Таня. Если б я могла ответить на этот вопрос! Я видела все! Сейчас даже трудно назвать страну, где я не была. Двадцать пять лет я не была там… Не могу сказать, что меня туда тянет. Раньше я не хотела, чтобы мои дети говорили по-русски. Два мальчика и две девочки… Теперь я решила, что будет лучше, если они научатся говорить на языке своей матери. Старший просто бредит Россией. Я хочу взять их с собой, показать город, где я жила…

Рубцова. Хотите вернуться на белом коне?

Молчание.

Таня. Я люблю черных лошадей. Жаль, вы не увидите мою вороную кобылу. Бедная, несчастная, маленькая женщина… Нина… дайте я назову вас так: Нина… Как вас забыть? Среди всех масок сегодняшнего карнавала ваше лицо было самым печальным. Мне вас жаль, хотя здесь полагается вас бояться. Мне жаль. Я ожидала, что наша встреча не будет вам приятной. Может быть, поэтому я так стремилась сюда. Мне стыдно в этом признаться, но я удовлетворена. Мне стало легче дышать на этой земле. Всё! С вами я могу расстаться навсегда. Прощай, собачница… если бы ты поняла, что это такое. Не знаю, на каких поводках у вас там водят людей, но собакам лучше без поводков. Жалко, что вы не побываете никогда в моем доме в Баварии. Я показала бы тебе породистых сучек. Ты меня заразила своей страстью. Я показала бы тебе, как живут мои собаки — они живут у меня, где хотят: поле, замок — всё их! Ах, когда я приезжаю, что творится в доме! Какой лай, какой визг, как они меня ждут, как ликуют, целуют. Все несутся, ломая кусты, прыгают в машину. Они живут, где хотят, мои собаки… они никого не кусают!

Рубцова. Ну что же, госпожа Ильина, теперь-то уж я вас запомню!

Таня. Ах, я правильно догадалась! Вначале я хотела привести в подарок щенка, маленькую сучку, а не эти пошлые бриллианты. Но потом мне стало жаль собаку — чтобы и ее на короткий поводок!

Тягостное молчание.

Господь вам в помощь, Нина Михайловна. Рада была вас увидеть.

Рубцова. Врешь! Не рада ты меня видеть. Рада бы ты была, если бы я легла во тут у твоих ног! Не сладила, не сладила, Таня, с Рубцовой, не сладила!

Таня. Алексей Николаевич, если у вас не изменились планы, я пробуду в Венеции еще несколько часов. Я решила встретить утро у себя дома на берегу. Приходите в отель «Даниэле». Мой самолет в аэропорту «Марко Поло». Если хотите, приезжайте прямо туда. А не успеете, вот мой итальянский адрес, телефон — тут написано.

Входят Лена, Катя и Клава с пакетом.

Потаповский. Спасибо вам за прекрасный вечер в Венеции — это было незабываемо.

Таня. Мы попали на настоящий карнавал! Алексей Николаевич, говорят, там моя улица снесена, застроена по-новому? Говорят, на месте моего дома ничего нет, залили асфальтом площадку. Вы давно были в родном городе?

Потаповский. Давно. Он не родной мне. Родился я в соседней Свердловской области, свердловский я паренек… Я провожу вас сейчас.

Катя (улыбнулась ей). Так вот никак не можем проститься.

Таня. Вы давно были в Союзе?

Катя. В Союзе? Осенью, я же вам рассказывала. Хотите съездить? Вообще-то интересно посмотреть после большого перерыва.

Таня (Лене). Напишите мне свое имя.

Лена (волнуясь). Сейчас. Дай ручку, Катя! Сейчас. У тебя нет, Катя?

Катя. Возьми карандаш для ресниц.

Лена (пишет). «Лена… Елена…»

Катя. Что ты пишешь? Как ты в документах?

Лена (пишет). «Лейла Дауд ибн Саид…»

Таня. Я буду в Америке в апреле… Позвоните мне, Катя.

Катя. Спасибо.

Таня выходит.

Ленка, ты в порядке!

Потаповский (Рубцовой). В общем… будь здорова.

Рубцова. Позвоню в Москву, звони тоже.

Потаповский. Скажу сыну, чтоб позвонил — сказал, на каком кладбище положат.

Рубцова. Останься, Алексей Николаевич, мы так и не поговорили.

Потаповский. Еще, может, успею к ночному поезду в Геную. Вот и делегация твоя собирается. (Клаве.) Ну что, водолаз, всплыла?

Клава. Пока команды «погружение» не было. Будут какие указания, товарищ консул?

Молчание. Потаповский выходит.

Катя. Ну что, Лен, пора и нам в «Лагуну».

Лена. Клава, письма опустишь прямо в «Шереметьеве».

Клава. Лен, ты язык-то знаешь хорошо?

Лена. Ну знаю.

Клава. Еще раз тебе говорю: давай к нам. Работать будешь в порту. Там же иностранцы, если ты уж так без них не можешь. Там у нас все время корабли приходят, по два месяца стоят… те же американцы. Пожалуйста, общайся с ними, если хочешь.

Катя. А может, рванем, Лен? Погода как там у вас под Мурманском?

Клава. Погода хорошая — микробы умирают на лету.

Катя. Может, действительно мне пора осесть где-нибудь, написать книгу про мою страшную жизнь, назвать «Мама, зачем ты меня родила?».

Лена. Катя, считаешь, стоило мне ехать сюда, тратить последние деньги?

Катя. Ты в порядке! Она тебя пригласила с собой за стол, она тебя запомнила — взяла имя. Это значит, с грин-картой проблем не будет. Если она за тебя поручится, въезжай в Юнайтед Стейц на всю жизнь. Теперь задача у нас похудеть. С моим тридцатником и твоими боками мы так дальше «Пуэро-Рико» не двинемся. Для англо-сакса килограммов десять надо оставить.

Лена. С нашими деньгами это нетрудно.

Катя. Что, Клава! Прощай, подруга! Будешь мимо Харькова проезжать на юга… поклонись, если меня вспомнишь. Не знаю, в какой земле меня похоронят, но мама там навсегда осталась. Только это у тебя прошу.

Клава. Куда же вы теперь?

Катя. Пока неясно, но отсюда, в общем-то, можно в любом направлении. Надо в Каннах отметиться — там скоро фестиваль, Дом кино соберется. Швейцария рядом, сама понимаешь…

Клава. Может, свой адрес оставишь американский?

Катя. Пока нечего оставлять. Найдешь по справке — в каком-нибудь компьютере я буду торчать! Хотя какая фамилия у меня окажется в дальнейшем, я не знаю. Будешь в Калифорнии — толкнешься к нашим, спросишь, расскажешь. Они скажут: жива я ил нет. Мы там одним клубком катимся.

Клава. Ну ладно, девки! (Целует Катю и Лену.) А мой адрес постоянный: плавбаза семьсот сорок семь. Гуляйте, черти! Гуляйте.

Катя и Лена выходят.

(У окна машет рукой.) Гуляйте-гуляйте! (Кричит.) Хлора!

Рубцова. Ты что кричишь?

Клава. Ты здесь, Нина Михайловна? А я про тебя забыла. Знаешь, не хотела при консуле тебе говорить…

Рубцова. Что еще?

Клава. Да ничего… Вон… Хлора здесь — все хорошо…

Рубцова. Где?

Клава. Вон… взгляни в окно…

Рубцоваподошла к окну.

Вон, на воду смотрит… у трех деревянных кольев… Ну вот… улица прямо от канала, три кола… ступеньки к воде. Вон она сидит на второй ступеньке прямо у воды. Я шла сюда, ее заметила. Позвать?

Рубцова. Не надо. Коробки передай, это ей.

Клава. Не хотела тебе рассказывать… В Риме, помнишь, мы приехали днем в гостиницу? Показала портье — дай ключ. Он ткнул пальцем в пустую ячейку. У меня тогда уже сердце ёкнуло: чего ей в номере делать так рано? Подошла к двери, тихо открыла — вижу, ноги ее — висит!

Рубцова. Что висит?

Клава. Хлора.

Рубцова. Совсем уже голову ты потеряла здесь?

Клава. Потом я только пуфик такой одноцветный заметила. Она стояла, вверх примерялась, под люстрой. Говорит: изучала лепку на потолке. Правда, ни ремешка, ни веревки при ней не было…

Молчание.

Поговори с ней по-доброму. (Кричит.) Хлора! Хлора Матвеевна! Идите сюда… К нам идите! Чего вы там сидите? Мы одни тут… Теперь гулять пойдем все вместе. Тут закончилось уже все!

Рубцова. Пойдешь в гостиницу — заберешь ее!

Клава. Давай, Нина Михайловна, походим вместе. Они до утра карнавалить будут. (Кричит.) Хлора Матвеевна, идите-идите сюда!

Рубцова. Нет, устала, спать надо…

Клава. Хорошая ты, Нина Михайловна… Не старая еще совсем…

Рубцова. Пошла я в гостиницу отдыхать… Утром буду будить. Ты вещи собрала?

Клава. А что собирать? Я не купила ничего.

Рубцова. Долго не слоняйтесь, идите спать. (Выходит.)

Клава (одна). Ну чего, Фридрих, смотришь? У меня дом на улице имени Карла — товарища твоего. Обидно тебе? Мы вас чтим, не забываем… Во-о-от… поеду домой скоро… Хорошо бы вам приехать с Карлом посмотреть, как я живу! Надо будет вам приглашение выслать. (Молчание.) Совсем ты, Клава, с ума здесь сошла. Граппа эта, конечно, в полного дурака человека превращает, а ноги не трогает…

Входит Хлоя.

Хлора Матвеевна, чего вы там сидите?

Хлоя. Просто устала. Я с ног валюсь. Я хожу здесь, в Италии, как сумасшедшая… (Смеется.) Дома буду спать.

Клава. Ишь, как глаза у вас блестят. Сейчас-сейчас я вас еще больше обрадую!.. Вон сколько коробок для вас оставила эта… Приедете к своему товарищу, блеснете подарками. Товарищ, вы говорили, ждет там?

Слышен голос певца.

Опять он, что ли? (Хлое.) Ну что? Что, опять стойку делаете? Осталось мне ему только бриллианты бросать вместе с ушами.

Хлоя (у окна). Гондольере! Гондольере! Иль карнавале э джа финито?

Клава. О чем вы хоть с ним толкуете?

Хлоя. Я спрашиваю, почему стало так тихо? Я спрашиваю, кончился карнавал?

Клава. А он?

Хлоя. А он не слышит. Эй, гондольере! Иль карнавале э джа финито? Иль карнавале…

Но вместо ответа с грохотом и треском взрываются тысячи огней!

Блаженным трепетным светом озаряется Венеция. Нет! Нет! Ничего не кончается на свете!

Не кончается Венеция. Не кончается карнавал.

Конец

Театр, № 7, 1990

Content

Александр Галин
Группа

Действие первое

Действие второе