Александр Галин

Чешское фото

Пьеса в двух действиях

Действующие лица:

Раздорский

Зудин

Действие первое

Ночь на Волге. У набережной старый пароход, превращенный в ресторан. За зашторенными окнами слышна музыка. На одной из палуб элегантно одетый Раздорский. Рядом Зудин, худой, с печальным и одновременно восторженным лицом.

Зудин. И вот еще одна история на ту же тему. Одна бывшая саратовская знаменитость, артист Алферов, многие годы регулярно стригся под полубокс. Под полубокс! Почему? А потому, что получил когда-то постоянную халтуру на областном радио. Еженедельно, по утрам, в воскресенье, в самое благословенное время, своим бархатным голосом, от которого млели женщины и распускались комнатные растения, артист Алферов вел цикл передач «Уроки атеизма». А до этого он носил красивейшие волосы, как у короля Людовика… Я помню, когда он появился у нас с длинными волосами, мы все тогда решили — вот и до нашего Саратова дошла свобода! Избивали его милиционеры за прическу регулярно, в театре умоляли подстричься. Он отвечал — нет! И подстригся! Иначе эту передачу не получил бы! И двадцать лет он стригся только под полубокс. Недавно вижу: старый Алферов, волосы опять до плеч, как у монаха. Стоит у храма, вещает, как по радио — подайте смертельно больному, ради Господа нашего Иисуса Христа. И вижу, что люди ему подают, и больше, чем другим. И я сказал ему — артист Семен Алферов, когда-то я снимал тебя на стенд «Лучшие люди Саратова» в прическе полубокс.

Молчание.

Мы с ним выпили, и я сказал ему — ты, Иуда Саратовский, десятилетиями внушал радиослушателям, что жизнь нам дали обезьяны! Макаки и шимпанзе висят до сих пор на деревьях, а тебе подают люди. Лицо человека многих животных напоминает. Есть ведь такие лица, что никакой Дарвин бы к ним не подступился, никакими обезьянами нельзя их объяснить. Как только людей не называют! С кем их только не сравнивают! С быком, медведем, волком! Почему? Потому, что по виду он человек, а на самом деле бык или волк. Иногда рамку ставишь для портрета, всматриваешься подолгу в лицо человека, и начинает казаться, что вот-вот замычит он или заблеет.

Молчание.

Я ему сказал: Алферов, жизнь дали всем одновременно — и обезьянам, и людям, но только люди задали себе вопрос — зачем? Макака войдет в реку и выйдет, а человек вышел и сказал: в одну и ту же реку нельзя войти дважды! Нельзя войти дважды! — это сказал человек. Дважды — нельзя!

Молчание.

Мама рассказывала — папа был немой, а я, видишь, говорю. За себя и за папу. Ладно, поговорим о чем-нибудь приятном. Вот, например, мечтаю — где достать хорошие брюки, и уже заранее думаю — не коротки ли будут мне эти брюки. Это самое страшное, каждую ночь снится один и тот же сон ужасов — купил брюки, а брюки коротки. И уже невозможно что-либо сделать — не из чего отпустить. Стою, и у меня видны ноги!

Раздорский. О чем ты мечтаешь? О брюках?

Зудин. Все остальное у меня есть. Я всегда был неравнодушен к брюкам… Я люблю хорошие брюки… И чтобы обувь была к ним нормальных размеров… Не скользила на ноге. Разве это плохо? Но нет! Вообще никаких возможностей нет. Скажи, вот ты сейчас обитаешь в Москве, ты ближе нас всех к власти… Есть ли какая-нибудь надежда, что простому человеку можно будет когда-нибудь приобрести брюки?

Раздорский. Зайдем ко мне в отель — я дам тебе две пары брюк. Они коротки не будут… Там из этих брюк тебе еще и на два пальто хватит.

Зудин. Ты принял мой вопль близко к сердцу? Ты даешь мне брюки со своего… даже не знаю, как в таком случае сказать?

Раздорский. Скажи — с плеча…

Зудин. В Москве некоторые структуры теперь носят брюки от плеч? Подожди… А ремень вы где затягиваете?

Раздорский. На горле…

Зудин. На чьем?

Раздорский. Все зависит от вкусов…

Зудин. А гульфик?

Раздорский. Гульфик?

Зудин. У нас в Саратове эту часть одежды иногда называют ширинкой. Как вы пользуетесь ширинкой? Охранники помогают?

Раздорский. Для этого держат охранниц!

Зудин. Нет! Я скажу так: ты даришь мне брюки со своего… бедра!

Раздорский. Побереги желчь — поросенка предстоит переваривать.

Зудин. Пашка, это правда, Пашка? Неужели мы вот так вот, как когда-то, выпиваем и говорим на отвлеченные темы? Ну… как ты, счастлив?

Молчание.

Мне грех жаловаться, бывало и хуже — вернулся после тюрьмы сюда, попробовал заняться тем, чем всегда занимался, И если бы мне вот сейчас сказали, Зудин, выбирай — или фотографировать, или на выбор — остальное, я сказал бы — смотрите в объектив, люди!

Молчание.

А твой роскошный вид для меня не неожиданность — ты ведь в молодые годы имел кличку Павлин. По оперению ты теперь настоящий павлин, Павел… Что ты вытворял со своими волосами! Килограмм бриолина в день! — и все для того, чтобы закрепить пробор. Вот итог — на лысине сияет глянец. Нет-нет, этот хмурый дядя все равно похож на того Пашку Раздорского! И все-таки, несмотря ни на что, я повторяю мой главный вопрос — ты доволен жизнью, Павлуша?

Молчание.

Раздорский. Почему с меня капает пот?

Зудин. Мы выпили — и внутри у тебя жарко…

Раздорский. А ты почему не потеешь?

Зудин. Ужас! Я представить себя не могу потным.

Раздорский. Совсем не потеешь? Никогда?

Зудин. Никогда.

Молчание.

Раздорский. Тогда ты — не человек.

Зудин. Возможно. В прошлое лето попробовал выйти сюда на набережную — конкуренты меня побили. Разбили всю мою аппаратуру. В это лето вообще убить могут за лишнего клиента. Я их понимаю, теперь в Саратове редко фотографируются. Аппаратура у меня старенькая. Ужас, как дорого сейчас стоит хорошая камера. Ужас!

Раздорский. Хорошая камера… это, имеешь в виду, какая?

Зудин. Не трогай тему, не надо!

Раздорский. А кого тут снимать, Лева?

Зудин. Лично я, Паша, снимал людей. Пред фотографом проходит вся человеческая жизнь. Снимаешь маленького ребеночка верхом на подушке, потом его в ясельках, потом — в детском саду, потом в школе. Жизнь идет — человек приходит сниматься на военный билет и паспорт, заказывает свадебное фото, и наконец, близкие этого самого человека просят тебя сделать его анфас на фарфор. В овале. И остаются от человека только мои старые негативы. И может быть, никто, кроме меня, его-то самого и не заметил — жил ли он или нет… Совсем недавно дошла до меня простая мысль — фотографии живут дольше, чем люди.

Раздорский. Но фотографы в этом не виноваты.

Зудин. Как официальный нищий, без пособия, имею право на следующий вопрос?

Раздорский. Имеешь. Слушай, а где Светка?

Молчание.

Где Светка? Где Светлана Кушакова?

Зудин. Действительно, интересно, а почему моя жена до сих пор не с нами?

Раздорский (поражен). Как ты сказал? Жена?

Зудин. Эта леди обещала прийти. Тебе, я думаю, хотелось в первую очередь ее увидеть? Я сказал ей — приехал Раздорский и пригласил нас в ресторан на воде.

Раздорский. Ты сказал, Светлана Кушакова… твоя жена?

Зудин. Да… жена.

Молчание.

Светлана Кушакова, по-моему, всегда приходила к нам с опозданием.

Молчание.

Всех твоих жен я не знаю. Я не был на твоих свадьбах. Меня тут одно время девушки Саратова спрашивали, как ваш друг Раздорский мог связать себя узами с такими женщинами и главное ради чего? Одна на полвека старше, другая — чья-то дочь. Я сказал не знаю — я не был на его свадьбах. Ну… саратовские наши девушки, конечно, тут передавали из уст в уста, что просто одна страшнее другой… Я пытался тебя как мог защитить… Сошлись на том, что их выбирал кто-то другой вместо тебя. А наши, саратовские девочки, обречены были уезжать в Египет… Тут египтяне строили кирпичный завод… до сих пор не могу понять, почему именно египтяне.

Раздорский. Наверно, ответили за Асуан.

Молчание.

Зудин. Не обижайся. Здесь про тебя говорили так: первый раз ты женился ради московской прописки… потом ради квартиры в центре, потом тебе понадобилось еще что-то. А счастье они тебе дали в результате, эти жены? Вопрос саратовского маньяка…

Раздорский. Что они мне могли дать? Все, чего я добился, я достиг сам…

Зудин. Я слышал, ты там теперь возглавляешь что-то, но не думал, что ты такой богатый…

Раздорский. Есть люди и побогаче…

Молчание.

Зудин. А я ведь помню — до того, как стать рестораном, этот пароход ходил по Волге. Первое его название было «Климент Ворошилов». Жалко, красивый был корабль.

Раздорский. Все тут будет по-другому — пароход этот, Лева, теперь мой.

Молчание.

Сделал в Саратове кое-какие покупки… подумал, а не привести ли мне ресторан в божеский вид?

Зудин. Ты такой богатый?

Раздорский. Не бедный…

Зудин. Понятно. А я думаю, почему это официанты тебя так боятся. А я-то дурак обрадовался, думал, Пашка приехал ко мне, вспомнить молодость.

Раздорский. Боятся? Я не заметил…

Зудин. Официант на тебя смотрел, как на торт с кремом. Так и хотел лизнуть… хозяина.

Раздорский. Он тебе не нравится? Так мы скажем, чтобы подавал другой.

Зудин. Другие тут не лучше.

Раздорский. Нам еще покажет ночную программу местное варьете на воде. Будь готов!

Зудин. Слава Богу, оркестр оголодал и наконец-то ушел с эстрады.

Раздорский. Ты заметил, какой у певицы кадык?

Зудин. Кадык? У женщин не бывает кадыков…

Раздорский. Бывает-бывает… Такой иногда ходит хрящ, особенно когда особа большой кусок пытается проглотить. Тебе повезло — ты сидел к ней спиной.

Молчание.

Тебе когда было пятьдесят?

Зудин. Пятидесяти мне никогда не будет. Я умру юным и молодым. Значит, ты и с этой женой разводишься. Звали как, бедняжку, я забыл.

Раздорский. Какая разница! Все они вместе одного имени не стоят.

Зудин. Один мой сокамерник так в этом случае говорил: жизнь — это гниение металла.

Раздорский. Жизнь — это грязь, потом снова грязь и снова грязь, и потом — смерть… И потом опять грязь… опять дерьмо!

Зудин. Ужас! Паша… чьи это речи? Где твое жизнелюбие? Ты получил успех, имеешь удачу! О какой смерти ты заговорил в зрелые годы? Не все так безнадежно!

Молчание.

О чем ты думаешь все время? Какая дума тебя давит, хлопец? Кто, как не старый друг, тебя поймет и утешит!

Раздорский. Поймет?

Зудин. И очень глубоко…

Молчание.

Раздорский. Ты понимаешь, когда от жены уходит, скажем, учитель пения из начальных классов, то никого это не волнует, кроме настройщика, который ей что-нибудь настраивал. Но когда уходит муж, у которого свои дома в Москве, а также банк и много магазинов, то для него это дорогое удовольствие. Или пихать в горло все, что она сможет проглотить, или вернуться.

Молчание.

Дело не в деньгах. Зачем я все это устроил? Попался на старости лет, пустил соплю. Эта жена мне ничего не сделала плохого, кроме того, что жила рядом. Лет семь я с ней мирно прожил. Все эти магазины, банк, дома — это ведь ее заслуги. Она вела все дела, а я только пользовал знакомые всем до боли лица. Процентов семьдесят в случае развода она приберет, я это знал, но я на это пошел. Скучно мне стало, Лева. Ты знаешь, золотому тельцу я всегда предпочитал тельцо… обычное, теплое…

Зудин. Тельцо… бывает и прохладным…

Раздорский. Не знаю, мне как-то больше попадалось тельцо с испаринкой… горяченькое…

Зудин. Оно озябшим бывает…

Раздорский. Ты знаешь, Лева, что я не настолько разборчив, как ты. Полеты над бездной уже не часто себе позволяю, и не в Москве, а где-нибудь в Малайзии… Сингапуре. Решил я себе устроить очередной полет. На белом лайнере, по трем океанам сопровождал я женский ансамбль танца, но не как в прежние времена — фотографом, а как главный спонсор, как, можно сказать, отец. Можешь себе, Зудин, представить, какая ответственность давила на грудь — в течение двух с половиной месяцев — пятьдесят балерин и помощник гримера по имени Света, семнадцати лет, с таким ястребиным лицом, как будто она не грим накладывала, а скальп снимала. Было, как в песне (поет) — «на палубу вышел, сознанья уж нет»…

Зудин (поет). «Механик тобой не доволен. Ты к доктору должен пойти и сказать — лекарства он даст, если болен»…

Раздорский. Могу тебе сказать, Лева, когда ансамбль подводил итоги, в результате гастролей, в целом, насчитали семь беременностей. Большую я печаль испытал, когда сошел на индийский берег. Да… приплыли мы, помню… в Индию… Да… в Индию…

Молчание.

Понимаешь, так я вдруг затосковал в Индии о сильном чувстве! Тоже, вроде тебя, зафилософствовал, решал, напрасно или не напрасно дана нам жизнь… В результате обнаружил в себе запас любви и жалости ко всему живому. Захотелось найти незапятнанную, чистую женщину… Назад — летел, ансамбль плыл уже без меня. Прилетел и сразу начал искать. Обошел я министерства и государственные комитеты, навестил учреждения науки и культуры, разные новые офисы, банки и фонды. Лева, что только не требуют теперь дочери человеческие. Одна ломалась-ломалась, никак мне ее не уговорить было. Ответ один — создайте для женщины условия. Ну… я спросил напрямик, чего ты хочешь? Я-то думал, попросит дом… в Португалии… или там какого-нибудь атташе для мужа… Сказала — если говорить серьезно, Павел, мне не хватает крепостного права.

Зудин. А ты?

Раздорский. А какой у меня выход был? Обещал…

Зудин. А сама она какая? На что похожа?

Раздорский. Спина у нее была хорошая… знаешь, как будто провода по ней проложены… спина все время под током. Когда дотронулся до нее — искры посыпались и паленым запахло.

Молчание.

Зудин (взволнован). Ты скажи ей, что в Саратове Лева Зудин готов у нее кучером работать. Мой папа был татарин, а татары очень хорошо с лошадьми обращаются. И мама, внучка польского шляхтича, кумыс — напиток степей предпочитала… скажи ей… Лева Зудин — наполовину татарин, готов к ней на облучок!

Раздорский. Усидишь ли на облучке? Ерзать ведь будешь!

Зудин. Пусть только скажет — милый… запрягай!

Раздорский. Да, новые времена настали. Это раньше помадой или какой-нибудь другой гадостью я сделал счастливыми несколько девичьих поколений. Но повторяю, я был готов к любым расходам. Понял, пришла пора спуститься в народ, найти что-то… простое… грубое…

Зудин. Робкое… неопытное… тихое… застенчивое…

Раздорский. Стал присматриваться к незаметным, робким девушкам, тихим вахтерам, почтальонам. Прошли передо мной, как в анабиозе, застенчивые работницы дошкольных детских учреждений. Нищета. Убожество… Тоска ужасная. Тоска… Смотрят на меня исподлобья, как немые — ждут, чего прикажу. А дома уже, Лева, мне нет никаких сил находиться… Жизнь на исходе, думаешь, а рядом что-то сопит по ночам. К утру иногда у меня даже температура поднималась от ненависти — на балкон выходил остынуть… Короче, сна нет… жизни нет! Кому же я нужен на этом свете? И вот вижу в окне молодую, совсем незаметную Лену — лаборанта. Сидит. Вокруг только белые мыши. Чувствую, что не просто жалею, а уже люблю… Принесешь ей какой-нибудь перстенек, у нее дыхание пропадет, на глазах слезы — зачем ты так со мной. Ничего не берет и все. Ничего не просит. Не поверишь.

Зудин. Ну почему, я могу поверить…

Раздорский. Люблю ее, плачу, когда смотрю… Сашка Ботичелли не прошел бы мимо такого лица… Не поверишь — как бывало в молодости, достал камеру, сделал портрет. Шея… руки. Лева, поверь!

Зудин. Покажи… Ты привез?

Раздорский. Засветил все, как Гоголь… Подожди, расскажу почему.

Зудин. Зачем ты это сделал! Скотина. Ты же гений!

Раздорский. Короче, начал я с ней новую, красивую жизнь. Пошел с ней в библиотеку. Она что-то про мышей листает, а я взял журнал… с полки — «Корея». Красиво… Сидит вождь под вишнями и пишет. А в отдалении стоят крестьяне — любуются на него. Посмотрел я вокруг — тихо… Какие-то полудурки на цыпочках ходят… говорят шепотом. Хорошо мне стало. В общем, затеял развод с женой и умчался с Леной в Париж. Купил Лене квартиру, одежду, запеленал в негу — бросил под ноги столицу Французской республики в лучших традициях русского купечества. И на каком-то ужине, в окружении остатков русской аристократии, она взяла и рассказала о том, как белый мышь получает инфекции. Какие ему страшные болезни вживляют лаборанты. Сказала, никому доцент не доверял надрезы делать — только ей.

Молчание.

Ты бы смог разрезать белого мыша?

Зудин (возбужден). Белого? Я и серого не смог бы.

Раздорский. Мы ведь говорим об идеале! Ты понимаешь меня? Короче, живет она в Париже, а я вот приехал выпивать — в Саратов…

Зудин. В результате, у хлопца на душе — возвращаться к жене или нет?

Раздорский. И это тоже… Все вместе…

Зудин. Извини, что я тебе все время задаю вопросы, просто бешено интересно узнать, как ты жил все это время. Все-таки ближе, чем ты, друга у меня не было и нет. Ну рассказывай-рассказывай. Мыша ты не простил Лене?

Раздорский. Нет.

Зудин. С Леной ты обошелся жестоко. Каково ей одной в чужом городе без любимой работы!

Раздорский. Одной? Живет с каким-то турком…

Зудин. Он не так чувствителен к мышам?

Раздорский. Янычар.

Молчание.

Давно, Левка, я не испытывал простой человеческой радости — выпивать с товарищем и говорить о бабах.

Зудин. Ты многого добился в жизни, Павлик… Ты доволен?

Раздорский. Меня знают… Я кое-кого знаю… Что еще?

Зудин. Ты был знаменитым человеком в Саратове тоже. Тебя тут помнят.

Молчание.

Саратов тебя встречает достойно… Я тоже был знаменит здесь, но когда я здесь появился после колонии, меня так не встречали…

Раздорский. Да, мы тут прославились… в свое время.

Зудин. Может быть, в каком-то смысле я был тогда знаменитее тебя.

Раздорский. В каком-то смысле, конечно…

Зудин. Из меня хотели сделать маньяка, растлителя женской молодежи.

Раздорский. Все дерьмо… и бабы все — дерьмо. Проверено жизнью.

Зудин. Мы в остроге думали иначе о Женщине. В тюрьме я тоже предавался Грехам. Мне было сладко перечитывать классиков! Какие у меня были там женщины! Ты знаешь, как я их всех любил. И Таню… И Олю… И Наташу. Очень трудно было с Аней… Дождь… вытащил ее из-под паровоза… остановил попутную какую-то машину…

Раздорский. Ладно, ну их всех к черту! Столько я переимел их за это время. Математик Ковалевский не смог бы посчитать. И что? Только силы потратил. Лучше бы деревья сажал. Шумели бы сейчас леса вокруг Москвы…

Зудин. По-моему, математик была женщиной… Была математик Ковалевская…

Раздорский. Это Лобачевская была женщиной… не путай.

Зудин. Да? По-моему, наоборот, — женщины Лобачевской — не было. Была Ковалевская женщина, а Лобачев-ский был — мужчина.

Раздорский. Мужчина Ковалевский был…

Зудин. Ты твердо уверен?

Раздорский. Не очень твердо… В Менделееве я больше уверен. Я помню, у него была борода…

Зудин. Не путай его с Миклухо-Маклаем… у того тоже была борода. Какая разница теперь. Кто-то другой употреблял Ковалевскую. Путал ей все цифры в голове. А нам достались учебники.

Раздорский. Зудин… ты мало изменился. Речь все о том же.

Зудин. Безумно любил в неволе Аню. Трудно было, когда она это делала с Вронским. Невозможно передать, что со мной творилось. Зато потом… потом… уже только со мной. Я успел затормозить! Этого не знает никто… сказать, какая фамилия была у машиниста?

Раздорский. Зудин?

Зудин. Правильно.

Раздорский. Маньяк… маньяк.

Зудин. Значит, ты все-таки стремился себя найти. А ты вспоминал то время, когда два бедных провинциальных фотографа, два красивых молодых человека в городе Саратов каждую ночь ждали Светлану Кушакову, которая приходила к ним по собственному желанию… Ударение поставьте, пожалуйста, на последнем слове. Мы тогда делали черно-белые фотографии. И не на продажу… Просто искали идеал женской красоты. В свободное от работы время. И Светлана охотно показывала нам все, что ей хотелось показать. Ударение, пожалуйста, поставьте на предпоследнем слове. И мы посылали фотографии в Прагу… в журнал «Чешское фото».

Молчание.

Все дело в том, господа, что в августе тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года городу Саратову понадобились свои внутренние враги. Политическая жизнь в городе отсутствовала, а отчитаться надо было — и взяли нас. Конечно, не надо было раздевать такую девушку в разгар сбора урожая. Трудящиеся ехали на поля не разгибать спины, а Зудин и Раздорский вели с артисткой областного театра поиски формы и посылали их в журнал «Чешское фото». И пришла настоящая беда — наше фото напечатали! Во всю страницу! Но в сущности, как наивны мы были… как чисты… Мы занимались только воспитанием нашего народа, мы хотели показать красоту.

Раздорский. Первыми на русской земле показали этим варварам женскую грудь!

Зудин. А ведь они ее до нас не видели!

Молчание.

Вспомните, саратовцы, эту сенсацию! В августе тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года в витрине появляется фотография из журнала «Чешское фото»! На нем обнаженная артистка Светлана Кушакова с грудью во всю страницу. Это было тело невиданной красоты… тело, никогда не знавшее физического труда… Хрупкое, тонкое… как стебелек…

Раздорский. Объясни им — это была натуральная плоть живой, объясни — живой советской женщины, а не репродукция картины французского художника Делакруа «Свобода на баррикадах», на которую дрочила вся страна от мала до велика. А на что было тогда подрочить? Об этом ведь тогда не думали! Сейчас совершенно другое дело… А ведь никто Эжену доброго слова не сказал… На журнал «Польское кино» дрочили! Кто сказал полякам «спасибо»? Вот поэтому, господа, я и завязал с искусством!

Зудин. Мы занимались искусством! Но нас арестовали, и я провел в тюрьме лучшие годы. За что?

Молчание.

Следователи требовали от Светланы, чтобы та сказала, что мы сделали это с ней насильно. А между тем я не делал этого с ней ни насильно, ни добровольно… Он делал это с ней! А я воспевал эту женщину и был доволен своей ролью. Я воспевал женщину на фотографиях, а он все доводил до конца.

Раздорский. Я ее бешено любил! Вот перед вами Зудин, который первым сказал: у женщины грудь, а не молочные железы! Грудь! Понимаете? Гру-дь!

Молчание.

Зудин. Паша, а мне всегда было жаль, что этот пароход стал рестораном и больше никогда не поплывет!

Раздорский. Захотим и поплывет…

Зудин. Нет!

Раздорский. Захотим и поплывет по Волге!

Зудин. По великой русской реке?

Раздорский. Пойдем, маньяк… пойдем, выпьем за журнал «Чешское фото!». (Выходит. Слышен его голос). Внимание! Всем на корабле! Предлагаю тост за журнал «Чешское фото»! Я хочу, чтобы вы поприветствовали великого фотографа России Льва Зудина! Внимание, эстрада! Почему такая тишина? Кто-то умер? Господа музыканты, заканчивайте ужинать! В этой паузе вы оказались не менее талантливы. Передайте мое восхищение певице за то, что я ее сейчас не вижу… но я хотел бы ее услышать.

Молчание.

Зудин. Подумаешь и спросишь себя: — Зудин, на что ушли годы твоей неповторимой жизни? Что я здесь пытался доказать? Что у Светланы — грудь богини?

Возник оркестр.

Раздорский (вернулся). Иди сюда… Левка!

Зудин подошел. Смотрит на Раздорского.

Что смотришь? Сильно я постарел?

Зудин. Ты? Ха-ха! Вопрос Нарцисса, обращенный в воду. Не знаю, что ты делаешь с собой, но твое лицо по-прежнему напоминает… персик!

Раздорский. Твое лицо напоминает мне какой-то сухофрукт… пожалуй — изюм.

Зудин. Изюм?

Раздорский. Уже в компоте!

Молчание.

Зудин. Что ты там читаешь?

Раздорский. Что я читаю? Много лет подряд я читаю и перечитываю только меню. Я ел в Риме, в Нью-Йорке, в Стамбуле…

Зудин. Расскажи и нам… что ты ел…

Молчание.

Раздорский. Что смотришь, Лева?

Зудин. Я не завидую… Физически я чувствую себя очень хорошо — не болею никогда…

Раздорский. Что смотришь?

Зудин. Я думаю. Только прошу тебя — не обижайся.

Раздорский. О чем думаешь?

Зудин. Я хочу поднять один вопрос. Почему я сидел, а ты нет?.. Почему меня объявили маньяком, а тебя нет?

Раздорский. Ты спасибо скажи, что друзья отца меня отмазали! Ты вспомни, они на нас вешали «чешских шпионов»! Да нас бы упекли знаешь на сколько, если бы мы проходили вдвоем. А так ты сел только за порнографию…

Зудин. Я сидел в колонии… Почему тогда ты ни разу не приехал ко мне… за столько лет. Или столичному фотографу нечего было снимать в тюрьме? Тебе нельзя было приехать? Где ты был все это время?

Раздорский. Что ты вспомнил? Пойдем выпьем… маньяк!

Зудин. Без меня! И тогда еще один вопрос!

Раздорский. Нет! Пойдем выпьем! И закончим с вопросами.

Зудин. Подожди… очень важный вопрос.

Раздорский. Хватит вопросов.

Зудин. Кушакова не пришла…

Молчание.

Она должна была прийти… Это, во-первых. Во-вторых, я не маньяк — у меня есть имя.

Молчание.

Раздорский. Кушакова твоя жена?

Зудин. Света стала моей женой тогда… Она приехала ко мне… в тюрьму Косиново… под городом Курском. И там нас… зарегистрировали. Да! Раздорский, она моя жена! Же-на! Все эти годы… она писала прошения… просила, она вытаскивала меня… Ты уехал… Ты уехал… Тебя никто не искал… Да, меня они посадили за порнографию, но Кушакова… она действительно спасла мне жизнь. Она приезжала ко мне на свидания как… сестра… как друг… ну как человек, понимаешь… Она великая женщина… Ты должен понять, я все сделаю, чтобы она была счастлива. В общем, эта фотография… разбила и ее жизнь. Из театра ее тогда выгнали… У нее нет семьи. Нет детей… Для Саратова это было слишком большим вызовом — показать грудь.

Раздорский. Столько лет прошло — о чем ты вспоминаешь!

Зудин. А мне не о чем больше вспоминать. Конечно, по первому ее требованию мы разведемся, но она никогда меня об этом не просила, и, я надеюсь, не попросит. Скажу тебе прямо — мне бы этого не хотелось.

Молчание.

Раздорский. Идиот, а зачем тебе с ней разводиться?

Зудин. Я сказал, что мне нравится мое имя.

Раздорский. Мне оно тоже нравится.

Зудин. Теперь мы говорим серьезно.

Молчание.

Раздорский, У меня в жизни был всего один друг… Ты стал там богатым… Твоя жена… не пустила меня в дом, когда я приезжал в Москву. Ты знаешь, что я приезжал в Москву и нашел твой дом?..

Раздорский. Нет… Это когда было? Какая в то время у меня была жена?

Зудин. Я не знаю — она мне не сообщила свой порядковый номер.

Раздорский. Ну на вид? На что похожа?

Зудин. В лице что-то было от Ломоносова…

Молчание.

Ну может быть, чуть-чуть меньше сдобы, чем у него…

Раздорский. Понял…

Зудин. Да, я был похож на бездомного… на сумасшедшего. Все-таки после тюрьмы я не сразу приоделся. Света требовала, чтобы я не ехал, не искал тебя. Она очень гордая. А я нет. Я нет… А в Саратове у нас в таких брюках, как у меня, я могу пойти в театр… Светлана работает в гардеробе. Еще она убирает сцену, моет пол, я ей помогаю. А номерки она мне не хочет давать. Не доверяет. Знаешь, сколько стоит номерок?! А когда я был в тюрьме… вы встречались? Ты ведь не раз приезжал сюда? У тебя здесь могила… Когда я к своим хожу, я твоего папу тоже навещаю. Могилка его всегда прибрана… я заметил…

Молчание.

Раздорский. Какую камеру ты хочешь, Левка? Японскую? Немецкую?

Зудин. Не надо!

Раздорский. Получишь. Слушай меня внимательно…

Зудин. Знаешь, о чем я тебя попрошу? Быстрее уезжай из нашего города!

Раздорский. Прямо сейчас? Закусить-то можно?

Зудин. Это ты должен сделать — и ты уедешь! Нельзя, чтобы она тебя увидела.

Молчание.

Раздорский. Она меня уже видела и ничего — жива…

Зудин. Ты с ней встречался?

Молчание.

Я чувствовал это… чувствовал.

Раздорский. Что такое ваш брак?

Зудин. Непонятно, зачем вы это скрывали от меня?

Раздорский. Лева, сегодня мы расслабимся, полетаем немного над бездной. Разве мы не мечтали в молодости о таком корабле. Нас ждет серьезное испытание — ансамбль современной эротики во втором отделении. Лабухи будут играть всю ночь. Кухня тоже останется до утра… Я сегодня, как ты заметил, угощаю город Саратов. К черту всех этих жен!

Молчание.

Завтра я в Москву возвращаюсь, а сегодня давай мы с тобой напомним о своем существовании…

Зудин. Кушакова с тобой поедет?

Раздорский. Кушакова? Ты знаешь — она, конечно, непредсказуемый человек… Ее свидание с Ломоносовым, как ты понимаешь, для меня сейчас нежелательно…

Зудин. Я видел — что-то с Кушаковой происходит.

Раздорский. О чем ты говоришь? У нее тут есть паренек — кажется, бутафор… в местном театре? Ты знаешь об этом?

Зудин. Мы с ним знакомы…

Молчание.

Раздорский. Кушакова, конечно, интересный экземпляр…

Зудин. Давно ты в Саратове?

Раздорский. Неделя скоро…

Зудин. Странно, как я раньше этого не понял! Вы уже с ней все решили, значит?

Раздорский. Я видел ее пять минут… Она меня познакомила со своим юным протеже… Так что мы были втроем…

Зудин. Ну ладно… Этого обмана я не прощу ни тебе, ни ей.

Раздорский. Ты с ней не спишь?

Зудин. Это не твое дело! Я никогда не спрашивал, спишь ли ты со своими женами?

Раздорский. Ты напрасно этого не делаешь. Я готов ответить.

Зудин. Я пойду… Я сыт, пьян… Я доволен. Наверно, до смерти уже не удастся побывать в таком ресторане, а поросенка можно было и не убивать — я не ем мяса… Впрочем, вы сами его ешьте.

Раздорский. Наша Кушакова моет полы, значит? Мне сказала, что работает актрисой — Клеопатру играет…

Зудин. Она не моет полов. Это всегда делаю я!

Раздорский. Пересчитывает номерки… наша Кушакова.

Зудин. Ты сказал — наша Кушакова?

Раздорский. Ты спишь с ней?

Зудин (кричит). Ты сказал наша? Боров!

Раздорский. Зудин, я тебя никогда не бил! Но ты постоянно злоупотребляешь моим великодушием. Я о тебе помнил все это время. Помнил! Тогда я не мог тебе помочь. Сейчас могу… Не хочешь — подметай или, что ты там делаешь? Я не видел тебя сто лет. Могу еще потерпеть. Тебе не повезло. Я понимаю это. Но не я тебя сажал. Я не люблю грубиянов… Если ты собираешься устроить надо мной суд чести, то подожди. Я заказал к рыбе соус, какой я однажды пробовал в Мадриде… На десерт нам обещали саратовский торт «Лебедь белая». Не торопись…

Молчание.

Зудин. Если мне не изменяет слух — ужин заказал ты?

Раздорский. Тебе, идиот, не только слух изменяет, а также мозг… и вестибулярный аппарат.

Зудин. Раздорский, а кто кого сегодня угощает? Ты ошибся. Или не понял меня?

Раздорский. Честно говоря… понять тебя мне было нелегко.

Зудин. Раздорский, я заплачу за свой ужин. (Пауза). Я готов заплатить. Я хочу сказать — желание заплатить у меня сейчас появилось просто огромное. Вряд ли будет достаточно… одного моего желания, но я готов заплатить…

Раздорский. Что у нее с бутафором? Давно это?

Зудин (громко). Я тоже хотел бы предупредить всех на пароходе: ожидается ночное варьете на воде. Вот тут репертуарное меню. (Читает). Ансамбль «Шарм» — ночная эротическая сюита. Я надеюсь, у меня есть еще время от этого всего отказаться? Раздорский, я не смогу оплатить ансамбль. Раздорский, но еду, а также алкоголь я принимаю на свой счет!

Раздорский. Хватит орать, идиот!

Зудин (громко). Я никого и ничего не собираюсь здесь смотреть и слушать! Сначала они ограбили народ, а теперь устраивают для нас благотворительные концерты…

Раздорский (громко). Господа, продолжайте спокойно ужинать!

Зудин (кричит). Не будем жить, повинуясь воплям Сатаны! Женщины, вы из ансамбля? Немедленно оденьтесь!

Раздорский. Я сейчас прикажу, и тебя выбросят за борт. Ты за эти годы стал буйным, Зудин.

Зудин. Я тебе еще не все вопросы задал!

Раздорский. Задавай!

Зудин. Ты приехал ради Кушаковой?

Молчание.

Говори, я все могу понять…

Молчание.

Ты знаешь, что я к ней чувствовал? Тогда она выбрала тебя, но тебя все выбирали. Теперь эта женщина — моя жена. Она еще убирает после спектакля… и я беспокоюсь, что не могу ей помочь. Я мою сцену… Со мной что-то нехорошее происходит…

Раздорский. Успокойся…

Зудин. Пашка… не обижай ее.

Раздорский. Подожди… подожди. Иди сюда, Левка. Я готов заплатить театру не ма-ло! Не ма-ло! Мы вернем Светлану Кушакову саратовскому зрителю. Я заплачу режиссеру его десятилетнюю зарплату. У меня есть идеи и на твой счет тоже!

Зудин. Я сам заработаю, не волнуйся…

Молчание.

Мне больно будет с ней расставаться… Пойми, мне очень это будет тяжело. Она ведет себя, ведет себя… как женщина. Ей хочется, конечно, тебя видеть… Я бы хотел, чтобы ты жил с ней… она ведь это заслужила. Пожалуйста, скажи мне, я должен знать. Я с ней разведусь, если она захочет. Не смотри на меня так. Она получит развод. Но ты мне скажи — что ты сам хочешь? Какие твои планы?

Молчание.

Раздорский (тяжело). Разводов не будет ни у тебя, ни у меня. Я утром еду в Москву…

Зудин. Потом ты еще раз приедешь. Ребята, я потерял больше, чем вам кажется. Сторожить твою любовницу я не буду!

Раздорский. Та-ак… а зачем такие речи? Я не собираюсь ломать вашу семью. Ты не горячись, Левка… Успокойся. Что ты тут рисуешь какое-то индийское кино… Берешь себе роль благородного мужа, уже уступаешь мне жену. А пока жену никто не требует.

Зудин. Понимаешь, я должен ее ненавидеть? Не могу! Она для меня не только женщина. Это — вся моя жизнь… Я еще раз повторяю — мне ее жалко! Она поверит тебе… опять… Ты же никогда не видел в ней человека…

Раздорский. Хватит об этом. Нам что, не о чем больше говорить?

Зудин. А о чем же мы можем говорить еще?

Раздорский. Бутафор — он что делает в театре?

Зудин. Бутафор?

Раздорский. Деньги рисует?

Зудин. Ты ждешь Кушакову! Я вижу. Ты ее ждешь! Она тебе нужна, Пашка! И ты ей нужен!

Молчание.

Она тебя любила! Я могу… позвать ее… Хочешь? Позвать?

Раздорский. Давай-ка мы оставим Кушакову в покое.

Зудин. В каком покое? Ты уедешь, а что с ней здесь будет? Я найду ее!

Раздорский. Нет! Не надо. Если захочет, сама придет… Звать мы никого не будем.

Зудин. Пашка… ты не можешь просто так уехать. Ты же ее любишь!

Раздорский. Кого?

Зудин. Ей сорок лет. Она прекрасна. Она мне совсем недавно сказала — было бы от кого, я бы родила. А почему ей не родить?

Раздорский. Вопрос ко мне?

Зудин. Мы разбили ей жизнь… После всей этой истории она не смогла завести семью… родить ребенка… Я понимаю теперь, почему она меня терпела все эти годы. Из-за тебя. Она гениальная женщина! Этот бутафор — это просто, чтобы о ком-то заботиться. Он пишет картины… Она привыкла к богемной среде. У нас в Саратове, ты сам понимаешь, интересных людей мало. Она всегда была такая. Ничего и никого не боялась. Это же Кушакова!

Раздорский. Зудин… ты слишком много книг прочитал… Тебе везло в любви больше, чем мне…

Зудин. Я приведу ее! Я скажу, ты ее ждешь! Ты ее ждешь?

Раздорский. Подожди!

Зудин. Раздорский, я делаю это ради нее! И если ты человек, ты не уедешь один! Ты не дашь ей погибнуть здесь!

Раздорский (вслед). Куда ты помчался, идиот?

Зудин уходит.

(Громко). Музыканты, два часа я слушал, как оркестр играл полонез в томате… от которого у меня стыли ноги. Я хочу, чтобы этой ночью на корабле были цыгане, опера, драма… весь цвет саратовского искусства… И, пожалуйста, симфонический оркестр… А теперь, самое главное — найдите мне механика или капитана, того, кто плавал на пароходе «Климент Ворошилов». Мысль ясна? Я хочу попробовать этот ресторан на плаву! И потушите тут свет! Все запечатать под ночь! Под… ночь…

Молчание. Гаснет свет.

Действие второе

На палубе темно. Зудин медленно приблизился к стоящему у поручней Раздорскому.

Раздорский. Что, Лева?

Зудин. Мне сказали, ты спишь.

Раздорский. Я спал.

Зудин. А сейчас что ты делаешь?

Раздорский. Ем.

Зудин. Ты ешь?

Раздорский. Да, я ем! Поешь и ты.

Зудин. Спасибо, я сыт…

Раздорский. Хороший балык… Повар доказал мне свое мастерство — сваял разнообразные блюда в эпоху распада нашей империи. Если бы он приготовил это в эпоху ее расцвета, я бы не удивлялся бы. Тогда у него под рукой была флора и фауна порабощенных народов. Все стекалось под кремлевские стены! Смотри, какой он молодец — украсть он украл, и дал украсть товарищу. Вся наша убогая народная мудрость тут видна на столе. Вся философия. Ведь это все трижды украли и за все это трижды платили…

Зудин. Почему ты ешь здесь, в темноте? Ты что, шакал?

Раздорский. Не только шакалы, фотографы тоже закусывают в темноте.

Молчание.

Ты разве не ешь ночью?

Зудин. Ночью? Я обычно к вечеру уже все съедаю. Некоторые структуры, конечно, могут себе позволить есть круглые сутки, но в наше время простой человек…

Раздорский. Слушай, простой человек, ты зачем вернулся?

Зудин. Не для того, чтобы ссориться с тобой…

Раздорский. Тогда сядь, молчи и рта не открывай!

Зудин. Сидеть в темноте и слушать, как у тебя желудочный сок бурлит в животе — не очень заманчивая перспектива.

Раздорский. Пошел ты к черту! Я тебя уже и не ждал. Ко мне сюда полсаратова пришло. Времени на тебя больше нет!

Зудин. Мне есть, что тебе сказать.

Раздорский. Не надо. Ты стал нудным, Лева. Как только ты начинаешь говорить — я вижу холодную полудохлую рыбу на дне… Она произносит свои пресные проповеди… всяким шакалам, волкам, крокодилам…

Зудин. Интересный у тебя получился водоем… шакалы плавают в скафандрах, что ли?

Раздорский. Тебе виднее… Это ты назвал меня шакалом.

Зудин. Я сказал только, что шакалы едят ночью…

Раздорский. Закрой затвор, Зудин!

Зудин. Я не называл тебя шакалом!

Раздорский. Простую радость — пожрать ночью и ту вы у нас, шакалов, хотите отнять. Представь, встанет шакал часика в три ночи. Ломоносов спит. Собака проснется, придет к тебе, сядет и будет смотреть в лицо. Не потому, что голодная. Потому, что любит по-человечески, за компанию, посидеть с хозяином на кухне. Найдем в холодильнике какую-нибудь пищу. Сидим и тихо едим в темноте. Зачем мне свет! На что мне еще смотреть, Лева! Я уже все видел! Лева, я входил туда, куда остальным смертным входить не полагалось. Власть, деньги, что они значат без славы… Я был всем им нужен…

Зудин. Я встречал в газетах твою фамилию под фотографиями…

Раздорский. Понимаешь, я был этим людям нужен — я знал их настоящие лица. А миллионы их узнавали только по фотографиям. Я, Лева, был кремлевским фотографом, потому что умел делать из них красавцев… знал, как наложить глянец на их рожи. Многие прошли передо мной. Весь этот паноптикум я узнал изнутри. Столько крутится вокруг меня больших и малых негодяев. Ночью глаза отдыхают. Если за окном старый наш друг Куинджи приходит по крышам, тогда я выпиваю еще и водочку. Сидишь, смотришь на потолок, поймаешь на нем полосу света и думаешь — фонарь далеко… Ветер, если его качнет, то свет по стеклу размажется, а тут полоска ползет по-другому. Туг уже небесное тело играет.

Молчание.

Зудин. Ну говори… говори…

Молчание.

Раздорский. Помнишь, почему мы запечатывали Кушакову под ночь? Из темноты выступала линия ее груди, как возвышенность… как поверхность какой-то планеты, по которой никто не ходил ногами.

Молчание.

Свет нам тут не нужен. В тарелку с закуской я не промахнусь, друг мой Лева. Принеси рюмку — я налью…

Зудин уходит и возвращается.

В левую руку перекинь — мне так ближе… Взял?

Зудин. Она постоянно в левой… Я пью с левой руки.

Раздорский. Правильно, ты же левша! Все не как у людей…

Зудин. Только мне много не наливай. Ты налил? Я не понял…

Раздорский. Сколько тебе? Полрюмки… четверть?

Зудин. Ты что, на слух определишь уровень?

Молчание.

Льешь мне на руку.

Раздорский. У тебя рука дрожит, шизофреник! Ты можешь взять рюмку двумя руками?

Зудин. Взял.

Раздорский. Левее. Еще левее…

Молчание.

Что ты там держишь?

Зудин. Фужер.

Раздорский. Фужер?

Зудин. Это бокал.

Раздорский. Я водку наливаю. Ты собираешься пить бокалами?

Зудин. Я взял фужер, чтобы тебе легче было попасть.

Раздорский. Что же ты мне не сказал? Я лью водку и думаю — неужели опять мимо!

Зудин. Я чувствую по весу, ты мне налил хорошо.

Раздорский. Я налью и себе в фужер.

Зудин. Я упаду, не допив и половины…

Раздорский. Вторая половина фужера тебя опохмелит. Выпьем, Зудин, за кумира нашей молодости, мастера ночного освещения, художника Куинджи!

Выпили.

В Куинджи ты уверен?

Зудин. В Куинджи я абсолютно не уверен. Его внешний облик всегда был для меня загадкой. Как он выглядит — Куинджи?

Раздорский. Архип Иванович?.. Насчет бороды боюсь утверждать, но все, что касается лунного пейзажа… по-моему, достойно.

Молчание.

Ешь… Закусывай.

Зудин. Спасибо, я не голоден. Я съел ровно на столько, на сколько мне позволили мои средства…

Раздорский. Интересно, сколько же ты скопил?

Зудин. Чуть-чуть меньше половины стоимости закуски. Я заставил официантов эти деньги принять к оплате. Извини, больше у меня ничего нет.

Раздорский. Кто из них взял у тебя деньги?

Зудин. Не важно…

Раздорский. Скажи, Лева, иначе я уволю всех официантов.

Зудин. Я оплатил только часть закуски.

Раздорский. Какую именно часть закуски вы, Лев, оплатили? Хотелось бы знать, что переваривать из съеденного, а что нет.

Зудин. За алкоголь я не платил.

Раздорский. Все, Зудин, ты меня достал!

Зудин. Я повторяю — мои средства… Мои скромные сбережения… не позволяют…

Раздорский (кричит). Кто из них взял у тебя деньги?

Молчание.

Свет! Дайте сюда свет! Вы слышите? Свет сюда!

Включился свет.

Зудин. Я пришел к тебе не есть, а разговаривать!

Раздорский. Кто из них взял у тебя деньги?

Зудин. Хорошо. Я согласен!

Раздорский. Все, Зудин!

Зудин. Я согласен!

Раздорский. Это уже не важно, согласен ты или нет. С чем ты согласен?

Зудин. Я согласен закусить.

Молчание.

Ты здесь теперь хозяин, и только поэтому…

Раздорский. Ты будешь есть молча. Пить молча. И все остальное до конца жизни делать молча!

Зудин. Я должен сидеть перед тобой и молчать, как твоя собака?

Раздорский. В твоем роду, кроме папы, больше немых не было? Ты уже и за дедушку отмолол! Не надо, Зудин, со мной ссориться. Я достаточно получаю это в Москве. Молчи, я сказал! С утра до ночи урод на уроде, и на каждой роже зависть, зависть, зависть! И все лезут-лезут, и нет от них спасения. Лева, когда я людишек фотографировал, я думал — их знаю. Не-ет! Я их узнал только теперь. Молчи! Ешь!

Молчание.

Зудин. Там, в ресторане, очень много людей. Меня просили передать, что симфонический оркестр они не смогли собрать… Вместо этого привезли джаз и духовой… Духовой не знает, им играть или нет, просили спросить у тебя…

Раздорский. Что?

Зудин. Музыканты спорят — кому играть! Духовому тоже играть?

Раздорский. Пожалуйста, пусть играют…

Зудин. Тебя все ждут там… Оперные певцы, цыгане, музыканты… очень много обнаженных молодых женщин… Есть даже женщина-свисток… с партнером.

Раздорский. Кто?

Зудин. Женщина, которая свистит… соловьем.

Раздорский. А партнер?

Зудин. Что?

Раздорский. Кем свистит мужчина? Кенаром?

Зудин. Я у него не спросил.

Раздорский. Напрасно… Иди спроси…

Зудин уходит и возвращается.

Зудин. Их дуэт называется «Соловьиная роща». Мужчина свистит вторым соловьем…

Раздорский. Вторым? Мужчина должен свистеть первым. Подожди, искусству еще рано заступать на вахту. Гости еще не все поели.

Молчание.

Ну и что там делает твоя Кушакова? Ты за нее тут волновался? Ну-у? И где она?

Зудин. Я сказал ей — Кушакова, мы ждем… Я сказал, это серьезно, Кушакова… Я думаю, она меня поняла…

Раздорский. Где она?

Зудин. Не важно — она меня поняла… Сказала — ждите…

Молчание.

Раздорский. Боюсь, что соуса мне сегодня не попробовать…

Зудин. Соуса?

Раздорский. Все приготовили, как я просил, но соус не могут осилить. Я им сказал — переверните весь Саратов, но чтоб соус был такой же, как в Мадриде. Не могут!

Зудин. Я спросил Кушакову, нужен ли ей развод. Она не была готова ответить на этот простой вопрос. Или даже для начала его понять. По-моему, она просто забыла, что мы с ней женаты. Смеялась как безумная. Я, конечно, сказал, что с моей стороны препятствий не будет.

Раздорский. Где она?

Зудин. В театре… в мастерской… с этим мальчиком.

Раздорский. Понятно…

Зудин. Я сказал, что мы ее ждем. Она сказала — ждите. Это значит, что она, вполне возможно, придет…

Раздорский. Ты собираешься ее ждать?

Зудин. Пашка, не уходи — она придет!

Раздорский. Что я получил в результате? Брюки, которыми ты и каждый второй меня повесить хотите?

Зудин. Подумай о здоровье. Ты много ешь, много пьешь, ведешь бесперебойную половую жизнь с женщинами… которые значительно тебя моложе.

Раздорский. А если я буду голодать, изнывать от жажды и вести бесперебойную половую жизнь с женщинами, которые меня значительно старше, я что, буду жить вечно?

Зудин. Китайцы советуют делать это, как можно чаще. Но ты ведь не китаец… В одной саратовской газете была статья о том, как в нашем возрасте можно сохранить хорошую потенцию. Я, когда к тебе собирался, — вырезал ради шутки. Там есть такие, например, советы…

Раздорский. Спасибо, мне не надо…

Зудин. Ничто не вечно.

Раздорский. Да, годы идут. Начали о женщинах, а закончили… советами врача…

Зудин. Вывод статьи простой. Сохранить потенцию можно легко. Надо ее не тратить.

Раздорский. Беречь изо всех сил?

Зудин. Да.

Раздорский. И что с ней там делать? Привезут меня на кладбище с сохраненной… потенцией.

Зудин. Послушай. (Читает). Если у вас возникают сомнения и страх до соития, а после соития преследует беспокойство — все ли ты сделал на уровне…

Раздорский. У меня сомнения не возникают, Лева…

Зудин. А если возникнут?

Раздорский. Не возникнут!

Зудин. Возьми — прочитай. (Читает). В психологическом аспекте соития заинтересована больше она… Возьми.

Раздорский. Оставь себе, Лева. Я не придаю этому вопросу такого серьезного значения. Я и так слишком много внимания в последнее время уделял психологическому аспекту соития. Стыдно вспомнить.

Молчание.

Да-а! Сильная была блажь! Пора заканчивать. На что я время и деньги тратил? Лучше я детям школы построю. Повез эту белую мышь в Париж. Оставил столько денег, что у нее еще там на турка осталось. А за что? С Кушаковой не успел двух слов сказать, привела мне своего бутафора. Гений, говорит, купи его картину. И я, идиот, купил…

Зудин. На картине Кушакова!

Раздорский. Кушакова… Под Модильяни. Михаило Васильевич, думаю, не одобрит покупки. Она у меня ниже Ильи Репина не опускается…

Зудин. Жаль, что ты тот портрет не привез.

Раздорский. Чей портрет?

Зудин. Ну этой… с белыми мышами.

Раздорский. Боялась, дура, объектива! Как огня. Ты обратил внимание, что с бабами происходит в это время, как они серьезно к этому относятся? Ведь ты ее врасплох не застанешь, скрытой камерой не снимешь — она на любое преступление пойдет, купить тебя готова, только бы ты ей красивую рожу оставил.

Зудин. Мужчина тоже и губки сложит, и бровью поиграет, и зачес сделает…

Раздорский. Что сделает мужчина?

Зудин. Зачес…

Раздорский. Речь мы ведем о чем?

Зудин. Мне разрешено говорить?

Раздорский. Кратко. Отвечать только на поставленный вопрос. Чего мне не миновать?

Зудин. Зачеса.

Раздорский. Что такое зачес?

Зудин. Отвечаю. Зачес делается лысеющим мужчиной, и только мужчиной, из оставшихся волос, с целью максимального прибытия лысины. Например, порыв сильного ветра. Обычный человек внимания не обратит, но зачесанный мужчина впадает в беспокойство — прядь с лысины взлетает, бьется, как колос на ветру. Ветер стихает… Прядь ложится, но не на положенное место, а свисает с одного бока. И тогда перед нами совсем другой человек — беспомощный перед стихией мужчина…

Раздорский. Мы говорили о женщинах. Вернемся к ним… О беспомощном мужчине с висящей прядью поговори с кем-нибудь другим.

Зудин. У женщин, при всех кошмарах, которыми ты готов их наградить, лысины все-таки не бывает!

Раздорский. Бывает!

Зудин. Не бывает! Во всяком случае, у тех женщин, с которыми я имел дело, я лысин не встречал!

Раздорский. Даже читая сочинения Алексея Максимовича Горького?

Зудин. Ни кадыков, ни лысин, ни скелета…

Раздорский. У меня, Левка, была бритая наголо кореянка…

Зудин. Это не одно и то же!

Раздорский. Непривычно, конечно. Но если говорить правду, разница небольшая — с волосами она или без. Я по-корейски все равно не понимал. А так, конечно, больше времени с волосами уходит. Недавно одна с косой легла и велит — расплетай. Внутри у меня много было… половину расплел и заснул…

Молчание.

Зудин. Зачесы бывают разных конфигураций. Все зависит от того, где находится оставшийся волос. Наиболее распространенный зачес — боковой. От виска, иногда почти от самого уха, волос ведут к другому виску, создавая тем самым эффект лба. Вот у тебя лоб начинается от бровей. А где он заканчивается? Существует целое искусство зачеса, еще не понятое и не оцененное людьми, потому что никто не проводил конкурсов или фестивалей зачесов. Должен в заключение сказать, что в России сейчас искусство зачеса переживает трудные времена. Конечно, некоторые структуры могут себе позволить лысеть и сейчас, а простому человеку до лысины дожить уже трудно. Мало кто доживает.

Молчание.

Раздорский. Зудин, а по плечу ли тебе такая интенсивная жизнь головного мозга? Ты о лысине целый трактат сложил, увидел и тут народные страдания и несправедливость.

Зудин. А ты присмотрись внимательно и увидишь — лысых становится меньше. Люди или умирают, не успев облысеть, или уезжают за границу и лысеют там. А нам кажется, это народ поглупел, что лысых почти не осталось! Скажем, зачес кольцом, через затылок к уху — такого у нас в Саратове не встретишь. Хороших мужских усов не видно… Лица девушек теперь все больше для ночных кошмаров подходят. Или пугать этими лицами врага. Ужас настал! Свои брови выщипает, потом сверху нарисует их. Губы сведет на нет — голодного вампира изобразит. Глаза замажет, на щеки такой цвет наведет, как будто их паяльной лампой на морозе калили. Волосы копной, красные уши торчат, рот открыт — кто перед нами? Другие, конечно, всего этого не замечают, а у фотографа глаза все видят. Я всегда им говорил — девочки, природа трудилась над вами миллиарды и миллиарды лет. Срубили столько деревьев, убили столько ни в чем не повинных домашних животных и птиц. Таких я вас снимать не буду. И не снимал…

Раздорский. Не мудрено, что ты остался без клиентов.

Зудин. У тебя они всегда были!

Раздорский. Я был добрее к людям. Я специального ретушера держал. Он голубизну возвращал протухшему глазу…

Зудин. Ты работал с ретушером?

Раздорский. Элита, Лева, — народ капризный.

Зудин. Ты меня убил! Паша Раздорский работал с ретушером! Паша, ведь это грех над собой так изуверствовать. Ты потолстел, полысел, исправно потеешь. Все это бывает. Ты миллионер — можно понять и это. Но ретушер! Паша! Ретушер! Вот… вот, смотри — я принес наши фотографии. Посмотри! (Достал фотографии).

Молчание.

Раздорский. Справедливости ради я должен с тобой согласиться — грудь Светланы Кушаковой была главным событием двадцатого века. Хорошая, очень хорошая была у нее грудь…

Зудин. Почему была?

Раздорский. А ты давно ее видел? Ее грудь?

Зудин. Я не видел ее с тех пор.

Раздорский. Ты — счастливый человек. Как же вы с ней живете? Столько лет вместе… на одной жилой площади.

Зудин. Она долго стояла в очереди на квартиру. И наконец, нам дали… Наверно, ей приятнее жить с таким соседом, как я. Конечно, одной ей было бы удобнее, но мне некуда деться. Она тебе сказала что-нибудь про меня? Про комнату говорила?

Раздорский. А когда она приводила мужиков, как она тебя представляла?

Зудин. Хватит вопросов.

Раздорский. Ну что ты мне плетешь про комнату — ты же ночуешь в театре! Где ты там спишь?

Зудин. В гардеробе есть кушетка…

Раздорский. Бутафор, видать, зачастил…

Молчание.

Лева Зудин… Что я тут в темноте надумал. Поедешь ты со мной в Москву. Хватит тут прикидываться нищим философом, Левка. Такого класса фотографов, как ты, в России сейчас нет!

Зудин. Спасибо, Паша. Мне ведь денег не надо. Зачем они мне?

Раздорский. Работать начнешь — понадобятся. Я сказал — на первых порах помогу. Дам ссуду — откроешь рекламное агентство… Да ты на одной рекламе за год, знаешь, какие деньги сделаешь! А ты спишь на кушетке! Собираешь деньги на камеру! Ты до чего себя довел! Ты как себя поставил! Да ты у меня будешь зарабатывать в Москве столько, что Кушакова не только свои локти искусает, она всем бутафорам на свете яйца оторвет. Через год-другой вернешь мне деньги. Купим тебе в Москве квартиру. Но зная тебя как идиота, хочу предупредить, что если появится в этой квартире вслед за Кушаковой хоть один бутафор, я аннулирую наш контракт и отправлю тебя сюда, вслед за Софьей — к тетке, в глушь, в Саратов. Что ты улыбаешься?

Молчание.

Зудин. С Софьей Фамусовой я впервые встретился тоже под Курском, в косиновской тюрьме…

Молчание.

Раздорский. У тебя и с ней было, с Фамусовой?

Зудин. С Софьей очень трудно было…

Раздорский. А с теткой? Что с теткой было, маньяк?

Зудин. Женщина-соловей попросила меня ее отпустить, сказала, что у них ребенок один дома, и если можно отпустить пораньше, отпустить мужчину-соловья. Я сказал ему — пусть он идет домой. Меня там приняли за твоего секретаря. Принесли на борт две огромные рыбы. Эротический ансамбль беседует с охраной. Какой-то генерал просил сообщить, что он обо всем договорился. Я должен был обязательно передать — главком в курсе. Тебя ждет директор детдома с рисунками детей. Главный врач с просьбой — помочь туберкулезных отселить в другой корпус. Какая-то Лиза, директор музея, потребовала передать тебе, чтобы ты вспомнил вечер в Политехническом институте и все, что было потом. Зовут ее Лиза. Сказала, чтобы ты не волновался — она хочет тебя как спонсора: у музея провалилась крыша. Так… Что еще? Тебя хотят видеть очень много людей, но охрана никого не пускает… Все там на палубе, ждут тебя. Меня они спросили — что делать? Но я не знаю ответа на вопрос — что делать?

Раздорский. Зато ты знаешь, кто виноват!

Зудин. Прости меня… ты не обижайся… прости. (Отходит).

Раздорский (подошел к нему). За что мне тебя прощать, Левка?! Ты меня прости…

Зудин. А мне за что? Мне не за что тебя прощать.

Раздорский. Не упирайся… Дай мне тебе помочь.

Зудин. В чем? Я переживаю сейчас счастливейшие дни моей биографии. Я всегда боялся что-то иметь в жизни, и вот, наконец, у меня уже почти ничего не осталось, а следовательно, мне больше нечего бояться. Мне нечего терять… Мне легко жить. Не волнуйся, Паша. А про брюки я говорил сдуру… Злость моя бушевала… Прости.

Раздорский. Приедешь в Москву — там другой воздух. Столько возможностей. Ты же снимал что-то все это время — давай выставку тебе сделаем.

Зудин. Пусть выставки делают другие. Мне нравится жить так, как я живу. Я не ожидал, что ты такой важный человек… Женщина-соловей сказала, что если надо, мужчина-соловей отсвистит за двоих.

Раздорский. Черт с ней! Что ты привязался ко мне с этими соловьями!

Зудин. Соловьям этим неловко… Ты уже вроде бы заплатил за двух соловьев…

Раздорский. Пусть вернут деньги, если им неловко. Что я могу сделать для них! Ты ее отпустил — свисти за нее!

Зудин. Я не умею.

Раздорский. Кто у кого ворует, Лева? Ты тут каждый мой съеденный кусок сопровождал проклятиями, утверждал, что я и мне подобные объедаем народ, а народ между тем деньги берет, а свистеть не хочет.

Зудин. Остальные на пароходе чувствуют себя хорошо. Никто больше не торопится. Девушки, по-моему, все пьяные. Готовы к выходу. Они очень хотят продемонстрировать свое искусство… Я смотрел на них… молодые девочки… Как им просто сейчас показать грудь…

Молчание.

Снуют на палубе в каких-то тесемочках, луна там, как бешеная, светит…

Молчание.

Я понял, это моя судьба — присутствовать при вашем… романе.

Раздорский. Какой роман, Лева? Все проходит…

Зудин. Не все.

Вдруг задрожала палуба, затряслись фонари. Слышно сквозь крики, как полетела на пол и разбилась посуда.

Что это? Что это было?

Тряхнуло еще раз.

Что такое?

Внизу, в недрах парохода, сначала нехотя, с перебоями, а потом все ровнее заработал двигатель.

Завели мотор…

Раздорский. Завели? Что я тебе обещал, Зудин?

Зудин. Ну и что! Это еще ни о чем не говорит.

Раздорский. Честно сказать — не ожидал. Нет! Не ожидал!

Зудин. Механика они нашли, а капитан давно умер. Но не в этом дело…

Раздорский. Молчи! Слушай!

Двигатель работает все ровнее. Мелко трясется палуба. Из зала донеслись восторженные крики, аплодисменты, возник оркестр.

Ты понял? Ты все понял, Зудин?

Зудин. Что?

Раздорский. Мы поплывем!

Зудин. Я видел, там носили на борт канистры… Я говорил с механиком.

Раздорский. Ты понял, Зудин, что мы поплывем по Волге?!

Зудин. Он сказал — нельзя!

Раздорский (кричит). Хватит ныть, Левка! Все можно! Надо жить, а не скулить о жизни!

Зудин (кричит). Корабль никуда не поплывет!

Раздорский. Поплывет! Ты не слышишь, что ли?

Зудин. Я разговаривал с механиком — там нет руля!

Раздорский. Чего нет?

Зудин. Руля нет. Штурвала. Механик сказал…

Раздорский. Поставят… Пойдем! Чего ты сидишь?

Зудин. Куда?

Раздорский. Выйдем к народу. Куда от него деться? Веселее, веселее, Лев Зудин. Час пришел! Поздновато он пришел, но это ведь лучше, чем никогда. Возможно, Лева, выпал мне не час, а полчаса, или минут двадцать. Так что не скажу, сколько мне осталось. Военные приглашали к себе посмотреть тут один аэродром… Предлагают купить. Пойдем, Зудин, возьмем с собой девок.

Зудин. Я посижу здесь. Можно?

Раздорский. Кого ты собираешься ждать, Лева?

Молчание.

Кушакова — женщина, которую мы с тобой придумали… Это сделать было нетрудно среди того убожества, в котором мы жили. Из-за кого мы с ума сходили? Что в ней было такого особенного? Да рядом с нами больше никого не было! Я, Левка, видел красивых, гениальных, великих баб. Я снимал людей на взлете! Я знал, что им было нужно! Что они все от меня хотели! Правды? Я знал, что им нужен был миф! Легенда! Женщина — это миф, обман, оболочка! Все в жизни — миф! Обман! Обман! Мы с тобой над этим тоже потрудились. А ты даже отстрадал. Из-за кого? Вот скажи мне? Кто она такая, Кушакова?

Зудин. Кушакова?

Раздорский. Да! Светлана Кушакова! Она узнала, как мы видели ее в объективе, и поэтому бегала к нам. Что у нее было, кроме комнаты в общежитии, идиота режиссера, алкоголика отца с больной матерью в Астрахани? Ничего! Когда это еще из нее, из ее тела, обычного тела, изображали звезду! Звезду, Лева! Звезду! Ведь это тебе, с твоими идиотскими мозгами, вокруг ее сиськи привиделся космос. Ты из ее плеча делал линию горизонта. Из спины — ландшафт. Если бы не было на свете журнала «Чешское фото»… Если бы мы не занимались фотографией, а были бы слесарями, комбайнерами или работали фельдшерами — полюбила бы она нас? Никогда, никто меня не любил, кроме собаки. Левка, прошу тебя… Левка… Идем со мной — там у тебя будут и Таня, и Софья. Идем к женщинам, маньяк. Идем к настоящим бабам, дурачок! Нам осталось с тобой не так много сознательной жизни. Не знаю, как ты, а я перевалил пять с половиной десятков лет… Не знаю, как ты, а я не собираюсь жить вечно…

Зудин. А если Кушакова придет?

Раздорский. Мы ей уже не нужны, дурачок…

Зудин. Давай еще подождем ее! Немного.

Раздорский. Она не придет… Неужели ты этого до сих пор не понял?

Зудин. Она придет.

Раздорский. Она не придет.

Зудин. Я подожду тут… Можно?

Раздорский некоторое время молча смотрит на Зудина. Мотор в недрах набирает обороты так, что в таком шуме бессмысленно что-то говорить. Раздорский уходит. Зудин остается.

Конец

Content

Александр Галин
Чешское фото

Действие первое

Действие второе