Сергей Васильев

Останется память

Часть 1

1

Дежурный поцелуй, прощальный взмах руки, и я начал привычный путь по улице Рылеева. Обогнул Спасо-Преображенский собор, по улице Пестеля дошел до Фонтанки, перешел на другой берег по Пантелеймоновскому мосту и дальше – по набережной Мойки. У Капеллы свернул на Дворцовую, потом – по Адмиралтейскому проспекту, мимо Исаакиевского собора, миновал Сенатскую площадь и по Якубовича без всяких приключений добрался до Крюкова канала. Вдоль Новой Голландии по набережной дошел до улицы Декабристов и вот я уже почти дома.

Жаль только, что подняться в квартиру у меня не получилось. Помешали обстоятельства в лице старого знакомого.

– О, Костик, привет! – крикнул Варламов, едва меня увидев. – Куда идешь?!

– Домой.

– И чем заниматься собираешься?

Никаких планов на вечер я не составлял. Поэтому пожал плечами и брякнул первое, что пришло в голову:

– Телевизор смотреть буду.

Варламов вылупился на меня, как на диво-дивное, обошел кругом и заключил:

– А с виду, вроде, всё в порядке.

– Да ты не так понял! – попытался я оправдаться. – Просто нет у меня планов. Почему бы не глянуть, что в мире творится?

– Я так и понял. Конечно. Где ж еще новости узнавать, как не по телевизору? Тебе сколько лет? Не девяносто, случаем? Нет?

– Не девяносто. Тебе-то какая разница, что я делать буду?

– Грустно видеть, как погибает человек, – ответил Варламов. – Хотел тебя отвлечь от суровой правды жизни. А ты, вон, телевизором увлекся. Ну, не буду мешать…

– Да ладно, Паша. Давай посидим где-нибудь, поговорим.

Варламов явно обрадовался моей идее. Он покрутил головой, в надежде сразу же увидеть место, где можно непринужденно расслабиться, не нашел такого и спросил:

– Куда пойдем?

– Да как обычно – в рюмочную Планкина, а ты что думал?

Варламов посмотрел, будто я открыл ему суть вещей, стукнул по плечу и громким шепотом сказал:

– Точно!

Мы дошли до Английского проспекта, спустились по ступенькам и оказались в зале. Интерьер, полностью соответствующий современным модным тенденциям динамичности, ничем не выделялся среди тысяч других питейных заведений. Стены, обшитые самосветящимися панелями с регулировкой цвета и интенсивности свечения. Потолки с противопожарной защитой. Мелкие механические подавальщики. Конечно, за дополнительную плату можно заказать и настоящую живую официантку и полюбоваться на ее формы, аппетитно вылезающие из тесного мини-платья, но мы-то пришли сюда не деньги на ветер спускать. Мы общаться пришли. Так что привычно ткнули в меню подкатившего подавальщика, выбрав пару пива с вялеными осьминогами, и устроились за столиком.

В общем, обычная встреча, ничего из ряда вон. У меня даже мыслей не возникло, что может иначе повернуться. Если б не повелся на его подначки, то поговорили, пива выпили и разошлись бы по домам.

Вот зарекался же с Варламовым спорить!

Потому что себе дороже получается. О чем бы ни спорили. Знаю, что он в споре победит, а всё равно ведусь.

Сначала мы общие вопросы обсуждаем. О жизни, о разных интересных случаях, о работе, о женщинах, само собой. Или в другом порядке – как получится. А тут вдруг на совершенно необычную тему перешли. Для нас необычную. Историческую. Дескать, кто прав, кто виноват. Я о таком вообще стараюсь не говорить: не заметишь, как на личности перейдешь и в ухо схлопочешь. Если о таинственных случаях, тогда еще куда ни шло: тайна потому и тайна, что о ней мало кто знает. Что хочешь, то и выдумывай. О тайнах до посинения спорить можно и всё равно спокойно разойтись, при своем мнении оставшись. Но Варламов о другом разговор повел. Я даже не сразу понял.

Дескать, то, что мы сейчас о прошлом знаем, никак с действительностью не сообразуется. Дескать, всякий политик историю под себя переписывает. И не только политик. Народ еще больше перевирает. Мифологизация истории, так сказать. И деревья выше были, и воздух чище, и люди благороднее, и вообще золотой век закончился с нашим рождением.

С воздухом, безусловно, так и есть. Хотя не всегда. От местности зависит и от века. Когда паровые машины углем топили, всё вокруг в саже было. Ею и дышали, а о вреде здоровью никто не думал. Но это так, мелочи. А вот терроризма действительно не было. Самолеты никто не захватывал.

Тут я уж не смог смолчать и начал Варламову возражать:

– Не было тогда самолетов. Все на лошадях ездили. И захват лошади разбоем называли.

– Сейчас тоже так называют. Не об этом я.

– А о чем?

– О наших представлениях. Что ни возьми для примера, всё не так происходило. Иной раз вообще непонятно – почему народ событие наизнанку вывернул. По документам – одно, а по памяти – совсем другое. Не знаешь, кому и верить. Тысячи людей помнили, что у нас в Елисеевском была люстра. И когда их убеждают, что не было – возмущаются. Дескать, документы подделаны, фотографии старинные отретушированы, а владельцам вообще веры нет, потому что они враги народа. Умопомрачение на людей находит.

Мне бы остановиться, мимо ушей пропустить, так нет: решил свое доказать.

– Некоторые события изучены вдоль и поперек, а никаких расхождений с памятью не наблюдается.

– Это ты про что? Пример приведи!

Я и брякнул, не думая:

– Декабристы! Восстание! Там всё понятно.

– Восстание? Да что ты о нем можешь знать?!

– То же, что и все.

– Именно. То есть, ничего.

– Как это ничего?! Почему это ничего?! Я всё знаю!

– Ну, давай, просвети меня, – и смотрит этак ехидно. Дескать, всё, что ты скажешь, я заранее знаю и давно уже ответ подготовил. Как же! Слыхали.

– Нет, – говорю, – сначала ты.

– Легко!

И начал.

– Ты когда-нибудь думал, что вообще произошло четырнадцатого декабря? Вышли на Сенатскую три тысячи человек, постояли и разошлись. Ладно-ладно! – Варламов примиряюще поднял ладони. – Разогнали их. Пушками. А теперь подумай: чего ради они туда поперлись? Что они там потеряли? Чтобы взять Сенат и принудить сенаторов к передаче власти? Так сенаторы разъехались за три часа до того, как московцы выстроились в каре! Ты можешь сказать, что они узнали об этом только там, на площади. Они – да. А вот руководители восстания знали о том, что сенаторов в семь утра к присяге приводить будут, еще загодя – вечером тринадцатого – и никак не предупредили своих. То есть, первый пункт плана рушится, а мы всё равно будем его выполнять! Так?

Павел говорил с надрывом, будто нужно меня уговорить во что бы то ни стало. Я молчал.

– Ладно, вышли. Стоим, ждем. Руководства ждем. Где ж оно? Где Трубецкой? А не пришел. Диктатор – и не пришел! Назначенный диктатор. То есть его за два дня назначили, чтобы он всеми ими командовал. Вот ты подумай – как диктатора можно назначить?! Настоящий диктатор сам всеми силами к власти тянется. А вот взяли и назначили! Да и кого?! Гвардейского офицера, которого все в Петербурге знают? Ан, нет! Полковника, шесть лет уже служившего в армейских штабах, и уже год как находящегося в Киеве! Он в столицу вообще в командировку приехал. Его никто из столичной гвардии не знает – ни солдаты, ни младшие офицеры. Как такому подчиняться?

Я пожал плечами.

– Рылеев? Этот пошел искать Трубецкого. И тоже исчез. Замечательно! Восстание без руководителей. Ладно бы солдаты знали, чего они вышли. Так нет. Им навешали лапши на уши про Конституцию – жену Константина и про неправильную присягу. Солдаты – что? Им приказали, они и вышли. Теперь стоят. Холодно. Мороз минус десять. Ветер с Невы. Как ты понимаешь, при такой погоде в парадной форме долго не выстоишь. Можно вусмерть обморозиться. Они стоят. Конечно, иногда что-нибудь да происходит. То Милорадович подъедет с душеспасительными речами, то конногвардейцы вяло наступают, то ряды восставших пополняются. Восставших! Северное общество, понимаешь.

Варламов зло сплюнул, показывая, как он ко всему этому относится.

– Как же их называть, по-твоему?

– По-моему, они больше похожи на общество любителей почесать языком.

– То есть?

– Не делай вид, что глупее, чем кажешься. Кого ни возьми – никто за свои слова не отвечает. Когда шумно обсуждают, что делать, они – на коне. И Измайловский полк выведу, и Гвардейский экипаж – вслед за ним, и царя ликвидирую. А как до дела доходит, так сразу в отказ: то – не могу, это – никак, а царя вообще убивать не буду, это я пошутил! Если непонятно, так я про Якубовича. Да кого ни возьми, большинство так. Вон, Каховский тоже собирался в царя стрелять, а в конечном итоге Милорадовича пристрелил. Не убили бы его, может, всё и обошлось. Постояли, померзли бы и разошлись в казармы. Получилась бы демонстрация поддержки нового царя – Николая. Да и по мелочам там столько несоответствий, что диву даешься.

– С чем несоответствий?

– Да с логикой! – Паша махнул рукой. – Не будет нормальный человек в таких обстоятельствах так поступать. Не безумцы же там собрались, в конце концов. Пусть и болтуны, пусть и мечтатели, не знающие реалий российской жизни, но не идиоты же!

– Это понятно, – сказал я, хоть не совсем понимал, что мне Паша пытается втолковать.

– Если они так поступали, значит, была причина. Которой мы сейчас не знаем.

– И не узнаем, – подытожил я. – Поэтому на самом деле всё могло быть по-другому, а не как ты мне тут рассказываешь. Если по-другому, то и поступки будут логичными, и фантазеры станут реалистами, которые руководствуются ситуацией.

– А потом их всех раз – и на каторгу. В Сибирь. На поселение. Ну, и казнили кое-кого, как же без этого. Потому что реалистами были?

Я не знал, что возразить. Но, всё же, сказал:

– То, что восстание проиграло – общее место. Наверно, чего-то недоучли, Николай и победил, – и добавил со смешком: – Если бы победили декабристы, мы бы сейчас думали, почему Николай так нелогично поступал.

– Да, рассуждать мы горазды, – горько сказал Варламов, – в отсутствие точных данных.

– Есть же всякие свидетельства, показания, документы…

– Все врут! – безапелляционно прервал меня Паша. – Только сторонний наблюдатель, находящийся вне ситуации, может объективно оценить события. Вывести на чистую воду и свидетелей, и пострадавших.

– Да всё равно не проверить!

– Почему не проверить? Легко! Было бы желание, – Паша улыбнулся.

Желания у меня такого не было. Да и как возможно узнать то, что даже историкам не известно? В прошлое отправиться? Ну-ну.

– У тебя в наличии карманная машинка времени?

– Что?! Ах, это. В какой-то мере, – Варламов принужденно рассмеялся. И, видя мое недоумение, добавил: – Да симулятор это. Исторический. Но при этом – полное погружение. А там – твори, чего хочешь. Как в жизни. Не заметишь разницы.

– Гонишь. Чего-то я такого симулятора не знаю.

– Новый потому что. Испытания идут, прогоны рабочие. Скоро выпустят.

– Ну, если так…

– Зря сомневаешься. Кстати, я имею к этому проекту некоторое отношение… – Варламов подмигнул. – Так что могу посодействовать.

– Чему?

– Посмотреть, как всё на самом деле было. Ты же не уверен?

– Ну…

– Во-о-от, – довольно протянул Паша. – Тебе и карты в руки. Там же можно не просто так смотреть, а еще и изменять что хочешь. Если желание есть.

Разговор выходил какой-то мутный. Я не понимал – какая выгода Варламову в том, что я подключусь к его симулятору. Наверняка ведь не просто так распинается. Хвастается. Хочет показать, что он самый крутой. Никто ж ему не верит, а тут такая возможность. А вообще, конечно, интересно. Давно ничего нового не играл. И если там действительно полное погружение, то…

– И что я там делать буду? В этом твоем тысяча восемьсот двадцать пятом?

– Как что? Исследовать! Подбирать варианты. Если пожелаешь – слетаешь в виртуальное прошлое, поможешь восстанию и вернешься.

– Ну, вернусь. А как я узнаю, что дальше было? После победы?

– Узнаешь, – отвечает Варламов, – там всё по-хитрому устроено.

– Где – там?

– Пошли – увидишь.

2

Увидел я немного. Обычный дом старого фонда на неширокой улочке в получасе ходьбы от ближайшей станции метро. Ничем не примечательное парадное, без всяких вывесок, со стальной дверью на кодовом замке. Варламов позвонил, что-то невнятно пробубнил в домофон, и замок на двери щелкнул. Паша махнул рукой, с натугой приоткрыл дверь и пропустил меня вперед.

Небольшая лестница. Стены, недавно выкрашенные зеленой масляной краской. Пилястры, плафон на потолке, женские гипсовые головки. В углу – роскошная печь. Приятно посмотреть – редко увидишь такое в хорошем состоянии. И что удивительно – никакой охраны. Между тем, Варламов открыл ближайшую дверь и недовольно мне буркнул, что мы тут пришли не интерьеры разглядывать, а по делу.

Коридор за дверью неширок и извилист. Мы повернули раза три и, наконец, попали в некое подобие холла с вешалкой, несколькими стульями вдоль стен и большим зеркалом. И вот тут уже находилась вполне обычная стойка, за которой сидел охранник. Он упорно смотрел в монитор наблюдения, не обращая внимания на нас. Паша кивнул, и мы прошли внутрь.

Почти сразу нам встретился молодой человек в белом халате. Он приподнял брови и задумчиво посмотрел на меня.

– Доброволец, – отрекомендовал Варламов.

Я набрал воздуха, чтобы возмутиться и высказать ему пару фраз, характеризующих его с надлежащей стороны, но молодой человек благожелательно кивнул и сказал:

– Очень хорошо. Знакомый?

– Да! Вместе учились. Костя Шумов.

– Угу, – сказал я.

– Вы, конечно, в курсе нашей специфики?

– Да, безусловно! – уверенно влез Паша, не дав мне и рта раскрыть. – Он прекрасно понимает и во всем разбирается. Идеальный кандидат! – и незаметно, но больно, ткнул меня в бок.

– Тогда пойдемте. Павел проведет предварительный инструктаж, а я займусь техникой.

Молодой человек пошел направо, а Варламов подтолкнул меня, чтобы я поворачивал налево. Я пару раз споткнулся, цепляясь за ковер на полу, и скоро угнездился в роскошном кожаном кресле перед журнальным столиком. Варламов сел напротив и сразу сунул в руки броский рекламный проспект:

– Читай!

Я открыл посередине и рядом с картинкой непременного тираннозавра, бегущего с раскрытой пастью за улепетывающим охотником, прочитал:

"…Только с нами вы ощутите всю полноту переживаний. Реальность, в которой вы будете находиться, ничем не отличается от настоящей. Но при этом имеется ряд существенных отличий. В частности: возможность управлять процессом, быть участником событий, своими действиями направлять русло истории по любому выбранному пути, и еще многое, многое другое…"

– Реклама…

– Конечно. А ты думал, без рекламы сейчас возможно хоть что-нибудь сделать?

Я листнул брошюрку. На каждой странице в нижнем углу красовалось голографическое изображение бабочки в круге из букв. Заметив мой интерес, Паша отобрал проспект и сказал:

– Логотип нашей фирмы. Скоро он на всех заборах красоваться будет, увидишь.

– Чего ж ты его рассмотреть тогда не дал?

– Потому что пока это – конфиденциальная информация. Мало ли испытания затянутся. А если про нас раньше времени узнают – урон престижу и снижение дохода.

– Как узнают?

– Ну, вот напишешь ты в своем блоге про новую игру, например. Так это никого не привлечет. А если с указанием фирмы, так пойдут копать, мало не покажется. Еще какие-нибудь конкуренты повылезут из гигантов индустрии развлечений, мы ни с чем и останемся. Понял?

– Слово даю – молчать буду!

Паша махнул рукой:

– Не заметишь, как проговоришься. Меньше знаешь – меньше проблем.

Тут я с ним согласился.

– Ну, давай тогда свой инструктаж по технике безопасности, начинай.

Варламов удивленно посмотрел на меня, потом понял и усмехнулся. Встал, засунул руки в карманы и принялся вещать о хроноквантах, хронопотенциалах, хронодиверсиях и всякой прочей хронотени.

– Кончай мозги пудрить. Ты по делу говори, – прервал я его словесные выкрутасы. – Как это всё работает, и что мне надо будет делать.

– Работает просто, но ты не поймешь. А делать, – Паша пожал плечами, – делать что угодно можно. Это ж максимальное приближение к реальности. Не отличишь от настоящего. Ну, на крайняк там есть кнопка аварийного выхода, как без нее. Но лучше самому ситуацию разруливать. Сам понимаешь, вход за отдельную плату, а пребывание по стандартному тарифу.

– А как управлять всем этим?

– Если ты о внешнем управлении, то никак. Ты просто живешь, там, внутри, совершаешь определенные поступки и этим меняешь ситуацию. Всё как в жизни, понятно?

– Понятно-то понятно, да не очень. Я ж ничего про то место не знаю. Подсказки как получить?

– У нас реализуется метод внутренней адаптации.

– В каком смысле?

– В любой игре, если ткнешь в персонаж, высвечивается панелька с его именем и характеристиками. В реальности, сам понимаешь, этого нет. Вряд ли обычный человек получит доступ к всеобщей базе, чтобы узнавать всю информацию о любом встречном, просто на него посмотрев. Так что придется всё запоминать. Как у тебя с памятью?

– Не очень, – признался я.

– Как и у всех, – улыбнулся Варламов. – Ничего страшного. Специальная программа по активации памяти тебе поможет! Правда, она не совсем доработана… В базовой комплектации, после окончательной доводки, запоминание не отнимет больше часа. А сейчас извини – не менее шести часов. Если начнешь прямо сейчас, к двум ночи закончишь.

– Чего?! А как я домой-то попаду?

– Зачем тебе домой? Тебя там ждет кто-нибудь?

– Не ждет, конечно… Но какая разница?

– Да никакой! Поэтому можешь переночевать и у нас. А с утра, значит, и отправишься.

В какой-то мере, Варламов был прав. Действительно, чего мне дома сидеть? К тому же, завтра суббота, выходной. Никому не буду нужен целых два дня. Больше времени на погружение останется. Если же с утра субботы это их запоминание начать, так почти целый день потеряешь.

– Ну, Паша, уговорил. Куда идти, чего делать?

Варламов ухмыльнулся, открыл металлическую дверь и показал на обычное рабочее место с компьютером и монитором.

– Устраивайся. Запускай программу и вникай. Интерфейс интуитивный – за пару минут разберешься.

Первым делом программа запросила место и дату погружения. Я написал "Россия. Санкт-Петербург. 12 декабря 1825 года". Потом вспомнил, что календарь тогда был другим, но переправлять не стал: кто его знает, сколько тогда дней прибавляли. Может, для России в программе автоматический перевод включен. В крайнем случае, пару лишних недель как-нибудь перекантуюсь, если даты на европейский лад.

Затем появились стандартные вопросы регистрации с паролем, кодом доступа, именем-фамилией и другими личными данными. Наконец, в красной рамочке выплыл главный вопрос: "Цель погружения?" Я ответил. Честно, на сколько смог, в меру понимания: "Победа восстания декабристов".

Программа подумала и выдала "точки и объекты минимального воздействия на начальном этапе восстания":

1.) предотвратить предательство Я. И. Ростовцева;

2.) придерживаться первоначального плана восстания К. Ф. Рылеева и Е. П. ОболенскогоК. Ф. Рылеева;

3.) организовать действенное руководство восстания С. П. Трубецким.

Следовало понимать так, что воздействие возможно только на начальном этапе, а в процессе восстания бесперспективно? Или что программа может выдать еще один список на все случаи жизни? Кстати, зачем мне чужие рекомендации? Варламов совершенно четко сказал, что программа для лучшего запоминания. Значит, будем ее в этом ключе и использовать. Что надо запомнить? Некоторый объем информации? Какой именно? Программе виднее, конечно. А раз так, нажмем-ка мы на панельку "информация". И будем информацию воспринимать. Так… События. Предпосылки. Экономическое состояние. Топонимика. Действующие лица. Бытовые условия и реалии. Одежда. Еда. Стиль речи. Привычки. Ориентирование на местности…

Всё это выскакивало на экран и почти тут же переключалось на следующее. Я едва успевал бегло просмотреть заголовки, выделенные куски текста и картинки. При этом почти реально ощущалось, как информация жестким и твердым бревном пытается втиснуться мне в мозг. Сразу же начала болеть голова в тщетных попытках охватить всё сразу. И, главное, было совершенно непонятно – застревает ли в ней что-нибудь. Как приспичит, так и выяснится, что ничего не запомнил. Сейчас не проверишь. Придется воспользоваться старинным способом.

Я достал из кармана ручку, листок бумаги и выписал имена тех, чьи действия или бездействие реально могли повлиять на результат восстания:

Ростовцев Яков Иванович. Подпоручик лейб-гвардии Егерского полка.

Оболенский Евгений Петрович, князь, поручик лейб-гвардии Финляндского полка, адъютант Бистрома. Приметы: рост 2 аршина 7 1/2 вершка, "лицом бел, волосы на голове, бороде и бровях светло-русые, на левой щеке имеет бородавку, на правой ноге на берцовой кости знак прежде бывшей раны, говорит шепеляво, корпуса среднего".

Рылеев Кондратий Федорович. Отставной подпоручик. Правитель дел канцелярии Российско-Американской компании.

Трубецкой Сергей Петрович, князь, полковник, дежурный штаб-офицер 4 пехотного корпуса. Приметы: рост 2 аршина 11 1/4 вершков, "лицом чист, глаза карие, нос большой, длинный, горбоватый, волосы на голове и бороде темно-русые, усы бреет, подбородок острый, сухощав, талии стройной, на правой ляжке выше колена имеет рану от ядра".

Панов Николай Алексеевич. Поручик лейб-гвардии Гренадерского полка. Приметы: рост 2 аршина 4 4/8 вершка, "лицом бел, круглолиц, глаза голубые, волосы на голове и бровях светло-русые, нос мал".

Ну, и для полного счастья – генерал-губернатор Санкт-Петербурга Милорадович Михаил Андреевич.

Конкретных планов решил не составлять – соображу на месте. Если что, воспользуюсь аварийной кнопкой и начну еще раз. Варламов, вроде бы, в этом меня не ограничивал. Так и сделаю. Сначала осмотрюсь, попытаюсь что-нибудь сделать, не получится – вернусь и по новой. А сейчас посижу перед монитором, информацию усвою и спать. Если не усвою, всё равно – спать. При вторичном запуске знания освежу.

Это был чудный план. Я не сомневался, что легко его выполню.

Паша разбудил меня рано. На вопросы отвечал кратко и слегка раздраженно: "Да, именно сейчас". "Да, в это время". "Никто не спит, все работают. И тебе того же желаю". "Да потому что необходимо наименьшее воздействие сторонних электромагнитных излучений. Он бы и в пять утра разбудил, да я бы не проснулся. А для субботы семь – в самый раз. Так что иди, Костя, пора".

– Чего делать-то?

– Всё скажут, не беспокойся. Чтоб ты в курсе был, способ перемещения в прошлую реальность называется "методом подселения". Ну, ты понимаешь…

Я не понимал.

– Почему подселения?

– Потому что ты как бы вселяешься в сознание созданного нами индивидуума на основе заданных тобою параметров. Ты же их еще вчера выбирал, помнишь?

Возможно, и выбирал. Только сейчас это вспоминалось с огромным трудом. Зато информация о Петербурге девятнадцатого века так и лезла наружу.

– Так, – продолжал Варламов. – Вещи сложи здесь. Особенно всякую электронику, иначе столько помех будет, что неизвестно, куда закинет. Потом заберешь… И одежду – тоже. Спецкостюм, сам понимаешь, на голое тело надо надевать. И шлем. И сапоги. Всё стерильно, не беспокойся. Для полного погружения – идеальное решение.

Паша выдал мне целлофановый пакет с костюмом, показал шкафчик, куда надо сложить всё снятое с себя, и тактично отвернулся. Я переоделся, покидал в шкаф вещи и запер дверцу.

– А куда ключ?

– Ключ – мне, – довольно осклабился Варламов, – ты же мне доверяешь? Доверяешь?!

– Ну, доверяю… – уныло протянул я.

– Вот, то-то же.

Паша вдруг замялся, посмотрел в пол и, не глядя мне в лицо, сказал:

– Только ты, это, осторожнее.

– Чего осторожнее? Сам же говорил, что никакой опасности нету.

– Может, и нету. Может, и есть. Кто его точно знает. Разное бывает. Люди-то возвращаются – с этим проблем не бывает. Но часто – какие-то не такие. Будто пыльным мешком из-за угла пришибленные.

– И кто их пришиб?

– Не говорят. Молчат.

– Слушай, Паша, откуда ты про всё это в курсе?

– Оттуда. Знаешь, Костя, чего-то я передумал. Не стоит тебе в прошлое лезть. И в виртуальный мир – не стоит. Никуда не надо.

В этом весь Варламов: сначала раззадорит, наплетет всякого, воодушевит, на "слабо" возьмет, а потом на попятную. Тут, если даже сомнения есть, сразу наперекор его последним предупреждениям поступать будешь. Полезешь, куда он не советует.

– Нет уж, – говорю, – я все дела доделал, подготовился. И полезу. Куда надо. А потом расскажу, что там и как. И докажу, что я прав был.

– Ну, твои слова. Не буду отговаривать. Тем более что пуск через десять минут. Как раз под тебя готовили, – Паша с натугой открыл железную дверь и пропустил меня в небольшую комнату без окон. – Ты какой образ взял? – продолжил он, нажимая на сенсорную панель на стене. – Военный в отставке? Удачный. Ну, успеха тебе. Первопроходец…

Варламов криво улыбнулся, и оставил меня раздумывать над его последней фразой. Как-то она меня беспокоила. Что-то не очень для меня приятное слышалось в ней. Но додумать я не успел. Матовые стены неожиданно засветились оранжевым светом, причем, прямоугольник сенсорного экрана выделялся ярко-желтым, мигнули раз, другой, а потом вспыхнули нестерпимым белым светом. Я зажмурился и прикрыл глаза ладонью, легшей на стекло шлема.

А потом по лицу прогулялся холодный ветер…

3

Конечно, я открыл глаза.

Вместо спецкостюма я был одет во что-то другое, чему сразу не смог подобрать названия. Я тупо разглядывал сначала руки, потом ноги, прикрытые длинными фалдами, а потом то, на чем стоял. Стоял я на снегу. Я ковырнул его носком сапога. Да, действительно снег. Куда же делся дом, в котором я только что находился? И почему вдруг наступила зима, когда только что было лето? Ну, и вообще…

Я вспомнил. Вспомнил, где я и зачем сюда прибыл. Глубоко вздохнул, едва не подавившись морозным воздухом, и начал осваиваться.

Тяжелая шинель давила на плечи. Шапка сползала на глаза и совсем не грела. Но не это казалось главным. Главное – определиться, когда я и где. Я огляделся.

Совершенно незнакомое место. Какое-то чужое. Если это Петербург, то выглядел он каким-то слишком деревянным и низким. Причем, деревянные домики смотрелись недавно отстроенными. С чего бы такое? А вдруг что-то коротнуло, и меня забросило в другое место? Или даже в другое время? Техника же еще отлаживается, так что накладки вполне могут быть. Что ж. Аборигены нам помогут. Выйдем с ними на контакт и порасспрашиваем.

Улица не впечатляла жизнью: ни тебе гуляк, ни разодетых господ, ни даже простых людей. Пусто. Только вдали, там, где улица упиралась в перпендикулярную, кто-то маячил. Я неторопливо пошел в ту сторону, придерживая полы шинели, чтобы она не путалась в ногах, вспоминая, какие данные я задал программе. Имя, статус, возраст, в конце концов. Может, и внешность чужая. Гляну в зеркало и испугаюсь.

Пройдя полдороги, я смог разглядеть человека. Крепкий бородатый мужик, одетый в тулуп и шапку, держал в руках деревянную лопату и, чуть наклонив голову, в свою очередь меня разглядывал. Поверх тулупа на нем красовался белый фартук, слегка забрызганный по подолу. Тут же всплыло в памяти, что это дворник, в функции которого входила не только уборка определенной территории, но и соблюдение порядка. Тут можно и на неприятности нарваться. Нетривиальная ситуация. Может, свернуть к кому-нибудь во двор? Или повернуться и побежать обратно? Нет, это будет совсем подозрительным. Наберусь мужества и спрошу, что собирался. А что – вполне невинный вопрос. Может, я действительно заблудился? В первый раз здесь. Как там к дворникам обращаться?

– Эй, любезный! Это что за место?! – я показал рукой назад, откуда пришел.

Мужик как-то странно на меня посмотрел и хрипло сказал:

– Хлебная, милсдарь. Вам куда нужно-то?

– Да вот, заплутал немного.

– Чегось тогда извозчика отпустили? Он бы вам и дорогу показал, и до места довез.

Вопросы дворника казались подозрительными. Чего он пристал? Может, я чего-то не так сделал? Возьмет и полицию вызовет. А там меня в два счета расколют. И отправят в отдаленные места. На том мое приключение и закончится. Оно мне такое надо? Придется оправдываться.

– Понимаешь, я к друзьям приехал и извозчика тут же отпустил. А никого дома нет. Ушли, куда – не сказали. Вот не знаю, куда теперь идти, где искать.

– Как их звать-то? Знакомых-то ваших? Я в округе, почитай, всех знаю. Потому как должность обязывает, – мужик значительно выпятил грудь и оправил фартук.

Подловил. Как есть, подловил.

– Ладно! Ждать не буду. Не поймаешь ли мне извозчика?

– Это конечно ж, милсдарь. Всенепременно, – засуетился дворник. – Тут дождетесь, или пройдете чуток – до Торговой?

– На Торговую? Это можно! Чего ж сразу не сказал! Оттуда уехать – это ж легче легкого! Веди!

Дворник побежал вперед, а я направился следом, соображая – не переиграл ли. И еще. Если ехать на извозчике, ему же платить надо! Небось, немалые деньги. А есть ли они у меня? Поискал по карманам и обнаружил много интересного. Во-первых, деньги. Бумажные и металлические. Во-вторых, какие-то бумаги казенного вида. В-третьих, всякие мелочи в виде платка и маленькой коробочки.

Всё это я вынимал и тут же засовывал обратно. С бумагами разберусь на досуге. Денег должно хватить – я успел заметить две ассигнации по сто рублей, штук пять по десять и по рублю. Даже при курсе монет к бумажкам один к четырем – явно нехилая сумма. Но меня по-прежнему не отпускала мысль о том, какая сейчас дата и действительно ли я в Санкт-Петербурге.

Торговая улица ничем особым не отличалась от той же Хлебной – разве что на ней виднелось несколько небольших каменных домиков, по моим представлениям, никак не уместных для столицы. Два этажа – это разве дом? Но если я на окраине? Тогда ближе к центру и увижу привычные дома – дворцы да особняки. Глупо будет, если вдруг начну спрашивать у прохожих – в Петербурге ли я. Лучше увидеть самому. И сделать выводы.

Прохожих, кстати, здесь было порядочно. Они целенаправленно двигались вдоль по улице, не обращая внимания на редкие окрики извозчиков. Да и сами извозчики зазывали народ без всякого энтузиазма, по привычке. Ну, какой энтузиазм, если нос морозец щиплет, ветер под тулуп задувает, а шапку вчерась в кабаке потерял, когда отогревался. Лошадям проще – привычные. Стоят, не шелохнутся. Все мохнатые, только разной масти, попонами укрыты, из ноздрей пар валит. Санки тоже всех типов. От самых простых, до лакированных, на узких стальных полозьях.

Не успел я окинуть взором всю эту картину, как дворник с Хлебной подбежал к одному из извозчиков и начал что-то шептать, придвинувшись к самому его уху. Извозчик крякал и посматривал в мою сторону. Наконец, последний довод дворника убедил его, и он подъехал ко мне.

– Куда отвезти, барин?

– В центр, – сказал я не раздумывая, – ко дворцу, – надеясь, что хоть какой-нибудь дворец тут найдется.

– К Зимнему, что ль? А по какой надобности?

– Надобность тут казенная… – медленно начал я, раздумывая, стоит ли вообще рассказывать первому встречному о своих планах.

– Казенная? Да вы садитесь, садитесь, – внезапно засуетился извозчик, отстегивая жесткий полог, препроваживая меня на место и с почтением усаживая. – Сейчас с ветерком помчимся.

Он залихватски свистнул, дернул вожжами, и лошаденка потрусила по заснеженной улице, всё убыстряя ход. Извозчик не обманул и гнал во всю мочь. Санки резво неслись по накатанным колеям. Сначала по этой самой Торговой, затем – вдоль Крюкова канала и по Большой Морской, которую я всё-таки опознал, хоть и не сразу.

Город я начал узнавать ближе к Невскому. То там, то здесь мелькали смутно знакомые дома. Вот только в мое время дома эти в большинстве своем были выше этажа на два. Еще поражало некое архитектурное единообразие: треугольные фронтоны, портики, колонны. Очень похоже на казармы какого-нибудь Преображенского полка. Но не мог же весь город быть одной большой казармой!

Выехав на проспект, извозчик резко повернул, едва не задев встречные санки, помянул предков помешавшего ему возницы и прошелся по его лошади. Тот в долгу не остался. Но обменявшись парой фраз, извозчики благополучно разъехались.

– Видали?! – извозчик поворотился ко мне всем телом. – Этим лихачам палец в рот не клади – откусят! Но и мы не промах, чтоб им всё спущать! В другой раз подумает, как с Емелькой связываться! – извозчик погрозил кулаком назад и, переходя на иной тон, добавил: – Вам, барин, куда нужно? Где остановить-то?

– Стой! – приказал я.

Лошадь тут же встала.

Справа вдоль всей Дворцовой тянулся забор, за которым Росси строил Генеральный Штаб, слева желтело Адмиралтейство, а прямо передо мной жемчужно мерцал заснеженный Зимний. Отпали сомнения в том, где я нахожусь. А вот когда…

– Где бы календарь достать… – протянул я, надеясь на ответ.

Извозчик откликнулся:

– Да в лавке Смирдина. Она ж тут, недалече. Мимо проезжали. Прикажете поворотить?

– Постой пока. Напомни, число какое сегодня?

Извозчик не удивился моему интересу. Видно, переход от календаря к числам показался ему достаточно логичным.

– Да двенадцатое ж, барин. Суббота. А что такое?

– Точно! Двенадцатое декабря двадцать пятого года…

Я приготовился уже к тому, что меня поправят, но нет, извозчик никак не отреагировал. Значит, точно попал, куда и собирался.

– Так что, барин, в лавку езжать?

– Погоди… Нет, в лавку мы не поедем. А поедем-ка мы в аптеку, на Миллионную. Знаешь такую?

– Знаю. Таблички-то с названиями никто еще не сымал.

– А ты, чай, грамотен?

Извозчик замялся.

– Прочитать могу, если что. А вот самому писать, так руки вечно не то выводят. Потом ничего разобрать не могу.

– Грамота штука полезная.

– Оно точно. Да вот не каждый выучиться могёт. А нам, извозчикам, без грамоты нельзя…

Мужик тронул лошадь, и она неспешно потрусила через площадь к Миллионной улице.

– Раньше начнешь учить, лучше выучишь, – назидательно сказал я. – Детей учи. Они буковки на лету схватывать будут. Тебя в грамоте превзойдут – твое же дело продолжат.

Мой незамысловатый совет изрядно загрузил извозчика. Он сгорбился, едва шевелил вожжами и весь был какой-то пришибленный. Только когда мы уже проехали почти половину улицы, напротив приметного дома с черными мраморными колоннами, извозчик обернулся и, перестав вдруг хмуриться, сбил шапку на затылок:

– Благодарствую, ваше благородие. Научили Емельку уму-разуму. Без хорошего совета так всю жизнь в грязи и проживешь. Век вам здоровья.

Он подхлестнул лошадь, и остаток пути мы проехали значительно быстрее. Не добравшись до конца Миллионной, мы поворотили и встали возле зеленоватого здания стариннейшей аптеки, бывшей здесь чуть ли не с самого основания города.

– Всё. Дальше не могу – потом не развернуться будет, – извозчик показал на забитую санями улицу. – Хотите – вылазьте. Или к самому подъезду подвозить?

– Не обязательно. Пройдусь. Сколько с меня? – я вылез из саней и встал рядом с извозчиком.

– Целковый…

– Сколько?!!

– А что, барин? Ехали? Ехали! По городу кружили? Кружили! А мне лошаденку кормить. Она ж есть хотить. Да и детки то ж.

– Полтину.

Извозчик тут же надбавил:

– И полполтины сверьху.

– Гривенник сверху.

– Пятиалтынный, а? От сердца отрываю! Все есть хотють.

– Ладно. Уговорил.

Я полез в карман, достал горсть монет и отсчитал извозчику его шестьдесят пять копеек. Тот, довольный, ссыпал их в мешочек, который тут же подвесил обратно к поясу под тулуп, и оборотился напоследок ко мне:

– Здоровьица вам, барин. И жене вашей, и детишкам. И прислуге с челядью… Н-но!Свистнул и умчал, только снег столбом закрутился.

А мне предстояло начать воплощать в жизнь первый пункт предложенного мне плана.

Дом, в котором жили Оболенский и Ростовцев, искать не пришлось – он был второй от угла. Но, подойдя к подъезду, я остановился. Решимость моя куда-то испарилась. Да и в самом деле: если прийти к Ростовцеву на квартиру, то много шансов наткнуться на того же Оболенского, который с ним очень дружен. Какую в таком случае мне выдумывать легенду? Как представляться? Ростовцев просто не захочет со мной разговаривать, если не будет уверен, что я из рядов заговорщиков. Войти в дом и подождать внизу? Не оберешься вопросов от военных и слуг. Торчать же на улице еще хуже – вопросы те же задавать будут, так еще и намерзнусь.

Я чуть прогулялся по улице, постоял, не решаясь ни войти в дом, ни пойти прочь. Минута, другая, и я махнул бы на план рукой и отправился в какой-нибудь трактир отогреваться. Однако именно в этот момент из подъезда вышел сам Ростовцев. В такую удачу трудно было поверить. Посмотрев по сторонам, он скорым шагом направился прочь от меня, так что пришлось его догонять.

Разумеется, догнал. Пристроился сзади, раза два вздохнул для успокоения и позвал:

– Господин подпоручик! Яков Иванович!

Ростовцев явственно вздрогнул, приостановился и обернулся. Он смерил меня взглядом и недоуменно сказал:

– Ч-ч-ч-чем об-б-б-бязан?

– Вы же сейчас от князя Оболенского? Он просил вас догнать и кое-что передать.

– А вы, с-с-с-сударь, кто?

– Мое имя вам вряд ли что-либо скажет. Я знаком с князем еще по Павловскому полку. Он вряд ли упоминал меня. Константин Шумов. Поручик в отставке, – я приподнял шапку и наклонил голову.

Видимо, мой ответ удовлетворил Ростовцева. Он обмяк лицом и любезно улыбнулся.

– С-с-с-слушаю.

– Ведь вы же собрались сегодня к вечеру идти к цесаревичу Николаю?

Ростовцев ухватил меня за рукав.

– От-т-т-к-к…

– Не ходите. Не выдавайте товарищей своих, – как можно проникновеннее сказал я.

Ростовцев мучительно покраснел и забулькал горлом, пытаясь выдавить слова. Отдышался и всё же произнес их:

– Евгений П-п-петрович с-с-са-ам п-просил меня. Мы п-п-писали в-в-вместе. Или об-б-бстоят-т-тельства пом-м-менялись?

Врать не хотелось. Ведь Ростовцеву ничего не стоит вернуться и спросить самого Оболенского о новых обстоятельствах. Но если к Николаю Ростовцева послал сам князь, то что же это получается? Предательство в верхах? Или я чего-то не понимаю?

– Не поменялись, – вынужденно сказал я. – Раз Евгений Петрович одобрил вашу инициативу, то пусть оно так и будет. Боюсь, вот только, ни к чему хорошему это не приведет.

– Не м-м-мою. – Ростовцев криво улыбнулся. – К-к-князь настаивал. Г-г-говорил, что Н-н-н-николай ис-с-сп-п-пугается. Т-т-точно ис-с-сп-п-пугается.

– Тогда успехов вам, господин подпоручик. Успехов.

Недоумевающий Ростовцев козырнул и продолжил путь. А я остался, совершенно не представляя, что теперь делать. Выбранный план не оправдал себя в самом начале. Приниматься за второй пункт? Но никто решительно не мог бы сказать, когда выигрышную тактику идти от казармы к казарме, последовательно поднимая там войска, сменила тактика выжидания на площади.

Может, зайти к Оболенскому на квартиру? Вначале поговорить с ним или даже с Рылеевым, узнать их мнение о демарше подпоручика? Потом неназойливо перейти к плану восстания. Так они и ответят, как же! Выгонят взашей, как люди чести – пинками, даже рук марать не станут. Тем более, у меня есть только признание Ростовцева, которое я ничем не могу подкрепить.

Вот в этой задумчивости я и услышал, как ко мне обращается некий офицер в форме поручика Финляндского полка:

– Сударь, я вижу, вы знакомы с Яковом Ивановичем? – он смотрел мне в глаза и лишь удивленно моргнул, когда я ответил:

– Немного.

– Каким же образом произошло ваше знакомство?

Тут только я узнал офицера, заговорившего со мной. Князь Оболенский! Все идеи о разговорах с ним моментально вылетели из головы, и я лишь промямлил:

– Образом! Разумеется! Обычным, стало быть. Как всегда. Да-с. Вот в таком разрезе.

Оболенский изумился еще более:

– Вы из любителей русской словесности?

– Да! Конечно. Довелось как-то посещать кружок "Зеленая лампа" и слушать там многих известнейших поэтов. Вот только их имена запамятовал…

– Я смотрю, интереснейший вы человек, – Оболенский сделал паузу, и я поспешил представиться:

– Константин Владимирович. Поручик в отставке. Недавно из Москвы.

– Оболенский Евгений Петрович. Князь

– Очень рад знакомству. Очень! – непритворно возрадовался я.

– Заходите к нам на квартиру, не пожалеете. Интереснейшие вещи обсуждаем.

– Приду всенепременнейше! – выговорил я, приподнял шапку и поклонился.

Князь отдал честь и удалился.

Я, было, дернулся вслед за ним. Потом обратно за Ростовцевым. Потом остановился. Куда ж идти? День к вечеру близится. Нарываться на знакомство как-то не с руки. Да и вряд ли неизвестного человека примут в тайное общество, которое планирует свергнуть царя и установить новый строй. Значит, надо сначала подумать, а потом уже не делать того, что не нужно. И исходить надо из известных фактов.

А какие факты заложила в меня программа по активации памяти? Что там с хронологией событий? В ответ перед внутренним взором вылезли строчки, написанные от руки, о том, что произошло сегодня и что известно весьма ограниченному кругу лиц.

Двенадцатого утром пришло письмо императору от Дибича с раскрытием имен южных мятежников. Среди прочих назывались имена и трех офицеров кавалергардского полка, квартирующегося в столице. Двух кавалергардов, примкнувших к Пестелю, в этот момент в Петербурге не было. Третьего же, Свистунова, Милорадович выставил из города. Но тот уехал не ранее тринадцатого, то есть, завтра.

Я припомнил, чем же будущие мятежники занимались сегодня. Оболенский объявил приказ диктатора о том, что в день присяги следует возмутить полки и идти с ними на Сенатскую площадь. Кроме того, он изложил и схему восстания с последовательным вовлечением полков в дело. И, видимо, сразу после этого задумал тайную миссию Ростовцева. Задумал и, не откладывая, исполнил.

Можно допустить, что все эти факты не только связаны, но и вытекают один из другого. Сначала – весть об измене, потом – приказ о выступлении и далее – отправка Ростовцева к Николаю. После совещания у Оболенского, которое уже прошло, заговорщики соберутся у Рылеева. Князь как раз и шел к Кондратию Федоровичу!

Нет, мне идти к ним, безусловно, рановато. Да и не нужно пока. Я еще с первым пунктом окончательно не разобрался. Может, попробовать задержать Ростовцева насильственным путем? Ну, там, стукнуть по голове. Или просто отобрать написанное им письмо. Но Ростовцев напишет новое. А травмировать человека только за то, что он выполняет миссию, возложенную на него старшим товарищем, глупо. Тогда надо быть последовательным и нейтрализовывать Оболенского. Да и Рылеева заодно – тот, наверняка, тоже в курсе. В общем, расправиться с верхушкой восставших. Ничего себе помощь восстанию!

Ладно. Будем думать, что Оболенский с Рылеевым знали, что творят, посылая Ростовцева. Видимо, с этим связывались определенные ожидания. Как бы ни закончился разговор с Николаем Павловичем, но результата ожидают именно от разговора. Если разговора не будет, не будет и ожиданий. В этом случае совершенно неизвестно, как поведут себя руководители восстания. Что будут делать? Вдруг вообще не смогут никого поднять на выступление? Или наоборот, не справятся с волной всеобщего возмущения, и страну захлестнет новая пугачевщина?

Неприятная перспектива, ведущая к неизвестным последствиям. Поэтому лучше придерживаться выбранного сценария и как можно точнее следовать настоящим историческим событиям.

Успокоив этими измышлениями совесть, слегка обеспокоенную тем, что не удалось остановить Ростовцева, я решил отложить решительные действия до утра. Да и действительно, в данный момент никакое мое вмешательство в исторический процесс ни к чему бы не привело. А вот завтра. Тринадцатого. В воскресенье. Вполне можно будет попытаться повлиять.Так что сейчас я был вполне свободен и мог употребить оставшиеся часы на что-нибудь интересное. Например, на осмотр города. Или на посещение какого-нибудь музея. Кунсткамеры, например.

Но до первого Российского музея надо было еще дойти. А именно: вернуться по Миллионной назад на Дворцовую площадь, пройти мимо Адмиралтейства, перейти по мосту у Сенатской площади на Васильевский остров, а потом по набережной Большой Невы до Кунсткамеры. Не менее получаса ходьбы.

Освободившись от неотложных дел, я почувствовал, что, кроме всего прочего, хочу есть. Почему-то раньше мысль о том, как я буду удовлетворять насущные физические потребности, мне в голову не пришла. Если поем здесь, то насыщусь ли вообще? Или это совершенно независимые функции, и спецкостюм меня кормит, поит и перерабатывает отходы организма? Если так, то голод здесь можно и перетерпеть. "Употреблять пищу – всего лишь привычка. Никому не нужная привычка", – уговаривал я себя. Но пустота в животе не соглашалась с аутотренингом. И чем больше я себя уговаривал, тем сильнее хотелось есть. Ох, уж это максимальное приближение к реальности! Могли бы обойтись и без воплощения некоторых не слишком удобных процессов в организме. Тут же отхожие места сплошь на улице, холодные. Горячей воды из крана нет. Водопровода вообще нет. Мыться из кувшина надо, ну, или в баню идти. Да, перспективка. Привычки цивилизованного человека здесь нужно запрятать подальше и не вспоминать о них подольше.

О проблеме теплых туалетов можно будет подумать, когда приспичит. Сейчас же на повестке дня – еда. Нужно найти трактир. Или кабак. В общем, то место, где можно приобрести готовую пищу и тут же ее употребить. А музей подождет. Он долго ждать может, никуда не денется.

Судя по всему, в Петербурге девятнадцатого века была напряженка с заведениями общественного питания – пока я шел до Дворцовой площади, ни одно на глаза не попалось. Не то, что в моем времени, где всякие забегаловки быстрого питания торчат на каждом шагу, зазывая доверчивых голодных покупателей и предлагая им пищу, зачастую, сомнительного качества. Или это район неподходящий? Центр, так сказать, рядом с дворцом, где император живет. Ладно бы он только жил там, так он еще и гуляет. А на всякий пьяный сброд царю глядеть не уместно. Ничего не должно огорчать взора государя, заботящегося о благе страны и народа. Вот ближе к окраинам, там всяких заведений может быть достаточно – для простого люда. Придется поближе к злачным местам пробираться: на Сенную, например. Там кабаки в каждом доме были, покуда их все не снесли.

Я свернул на Гороховую и пошел в сторону Садовой улицы. Действительно, чем дальше уходил от Зимнего, тем больше становилось разнообразных лавок и магазинчиков. Стали попадаться и питейные заведения "под орлом". Обычно в полуподвалах, напоминая наши забегаловки, в которых вечно тусуются алкаши бомжеватого вида. Здесь, конечно, бомжей не было. Вместо них были оборванные нищие и калеки. Пробираться между ними, чтобы хватить рюмку водки на голодный желудок, мне совершенно не хотелось. Поэтому я весьма обрадовался, когда углядел достаточно приличный трактир.

У входа меня встретил человек и без лишних вопросов проводил за перегородку. Туда, куда вход низшему сословию был закрыт.

– В кабинет желаете, или в общую залу?

– Пожалуй, в кабинет, – ответил я. – И принесите там чего-нибудь поесть.

Я неопределенно покрутил пальцами, а половой с укоризной посмотрел на меня. Дескать, зачем напоминания, всё будет по высшему разряду. Так и было. Еды мне принесли столько, что хватило бы минимум на пятерых здоровых мужиков и еще б осталось. С голодухи я набил живот первым же блюдом – стерляжьей ухой – и следующие кушанья в меня лезли со скрипом. Пришлось даже выходить из-за стола пару раз, чтобы поразмяться на морозце.

Просидел я в трактире довольно долго, пытаясь растянуть удовольствие. И у меня это даже получилось. Я неторопливо жевал, глотал, запивал, иногда поглядывая в зал сквозь приоткрытую дверцу кабинета. На улице совсем стемнело, зажглись редкие фонари. Спешить не хотелось, да и некуда было. Основные дела намечены на завтра-послезавтра. Двенадцатое было последним относительно спокойным днем перед выступлением.

Подумав о грядущем восстании, я плавно перешел к делам, которые всё собирался, но так и не сделал. А именно – к просмотру всяких бумаг и вещей, которые при мне оказались.

Бумаги, на мой взгляд, не представляли ничего интересного. Какие-то письма от неизвестных мне лиц другим неизвестным лицам, в которых упоминалось мое имя в самых хвалебных выражениях. Официальные документы с печатями и орлами, должные, скорей всего, удостоверять мою личность, звание и общественную категорию, в которые я не стал вникать. Непонятная металлическая коробочка, в форме медальона, которую я попытался открыть, но не сумел.

Я взял нож со стола и попробовал поддеть крышку. Безрезультатно. Тут квалифицированный слесарь нужен. Потряс коробочку – внутри ничего не гремело, но, судя по весу, что-то там всё же находилось. Какой-нибудь локон любимой девушки или такая же дребедень в этом роде. Насущной потребности открывать коробочку прямо сейчас я не видел. Какой смысл отвлекаться на всякую ерунду? Излишним любопытством я не страдал. Если вещь нужная, она пригодится. А если так, для антуража, то и думать о ней нет смысла.

То, что имя в документах совпадало с моим, добавляло уверенности. Кроме прочего, я оказался помещиком средней руки, владеющим тысячью душ "мужескаго пола" где-то в Саратовской губернии, а также поручиком, вышедшим в отставку в двадцатом году вследствие последствий ранения. Надо понимать, что ранили меня во время Отечественной войны 1812 года. И сейчас мне по документам около тридцати, что немногим старше реального возраста. Оказывается, про поручика я Оболенскому не соврал: наверно, когда в первый раз смотрел документы, случайно отложилось в памяти.

В общем, человек я почтенный, даже при деньгах, что имеет свои преимущества. Конечно, работы у меня нет, да какой помещик ее ищет? Только отдельные радикалы, вроде Рылеева. Да и не до работы будет в ближайшие дни.

Кинув в рот напоследок пару соленых орешков и глотнув теплого сбитня, я подозвал полового и расплатился. Судя по ценам, денег оставалось еще достаточно, чтобы с относительным комфортом прожить не меньше месяца.

Пора было искать пристанище на ночь. Лучшего места, чем гостиница "Неаполь", где проживал Каховский, найти было решительно невозможно. Если случайно столкнуться с ним в коридоре, намекнуть на давнее знакомство с Оболенским, высказать мысли в поддержку переворота, то вполне можно будет ожидать определенных последствий. А именно, что Каховский непременно сведет меня со всей их группой заговорщиков. Это будет официальным признанием моего статуса. Не понадобится более сочинять сказки про Оболенского. С самим же князем на эту тему вообще говорить не надо. А то как не вспомнит – объяснениями не отделаешься, еще на дуэль вызовет. Ну, и пристрелит. Он стрелять мастер, не то, что я. Сроду кремневых пистолетов в руках не держал.

Я вышел из трактира, вернулся по Гороховой до Большой Мещанской улицы и уже по ней почти до самого конца – до пересечения с Вознесенским проспектом.

"Неаполь" впечатлял роскошью. Я потоптался внизу, выискивая причины – почему бы мне было там опасно появляться, не нашел и с легким сердцем отправился к стойке с ключами. Отрекомендовался без затей, даже не задумываясь, что такое говорю, и побрел на этаж.

Тут-то и столкнулся с Петром Каховским. Не узнать его было не возможно – уж слишком он был похож на свой портрет.

– Пётр?! – удивленно воскликнул я.

Каховский удивленно взглянул, буркнул: "Не припомню" и хотел пройти мимо. Но я его удержал.

– Мне вас рекомендовал Оболенский, Евгений Петрович. По известному делу.

– Меня? Вам?!

– Именно. Как человека, который знает достаточно для того, чтобы убедиться в моей привязанности идеалам свободы.

– Пойдемте… Э-э-э…

– Константин Владимирович Шумов. Поручик в отставке.

Каховский оказался, что называется, своим парнем. Мы быстро перешли на "ты", и Пётр стал называть меня братом. Видимо, имея в виду общность взглядов. Я отпускал фривольные шуточки, поддевал и царя, и междуцарствие, и генерал-губернатора. В общем, вел себя совершенно разнузданно, что и нравилось Петру.

– Да ты, брат, шалишь! – Каховский грозил мне пальцем и добавлял каждый раз длинную фразу по-французски. Которую, впрочем, я прекрасно понимал.

Еще при первых разговорах я заметил некую странность. На каком бы языке со мной не говорили, я всё равно понимал. При этом я осознавал, что говорят со мной, скажем, по-французски, но слышал всё равно русскую речь. Должно быть, программа по активации памяти, кроме основной функции, научила еще и восприятию языков.

Штука удобная. Но отвечал я собеседникам всё равно по-русски! От этого они сразу же сбивались и некоторое время не могли собраться с мыслями. Потом, конечно, выправлялись, удивлялись моему странному поведению, но выводы держали при себе. Мало ли по какой такой причине человек не хочет по-французски говорить. Тем не менее, все оказывались вежливыми и продолжали разговор со мной уже на родном языке.

Каховский долго беседовал со мной, задавал вопросы, выяснял мои политические пристрастия. Они вполне отвечали духу заговорщиков, и Каховский вскоре уверился в моей полной поддержке их делу. А что никто обо мне в обществе не знает, так что ж с того? Вон Булатова в заговорщики приняли не далее, как вчера, да и то, напоив его хорошенько. На трезвую голову он ни в какую не соглашался. А мятежникам крайне был нужен полковой командир в лейб-гренадерском полку – Сутгоф и Панов, служившие там же, могли вывести не более роты.

Я же вполне трезв, здравомыслящ, с убеждениями. Человек чести, одним словом. Напоследок, уже совсем ночью, когда у меня стали слипаться глаза, Каховский меня дружески обнял и сказал восторженно:

– Славно, Константин Владимирович! Славно! Будь готов к завтрему. Встретитесь со многими нашими. Они от тебя будут без ума. А теперь выспись. Сон – он крайне полезен. Так что, до утра.

Он проводил меня до моего номера, открыл дверь и напоследок еще раз обнял. Я сделал несколько шагов, едва стащил с себя верхнюю одежду и рухнул на кровать.

4

Каховский поднял меня чуть свет. Он был бодр и неестественно весел. Что называется, на подъеме. Свеча, с которой он вошел ко мне, жутко чадила и потрескивала, едва разгоняя полный мрак самой длинной в году декабрьской ночи.

– Всю ночь ходили по казармам! – гордо заявил он. – Теперь у Рылеева обсуждать будем. Пойдешь, брат?

– Пойду! Как не пойти. Давненько хотел Кондратия Федоровича послушать. Ну, и других также. Великие дела деются.

– В самую точку, брат! Собирайся! Завтракать будешь?

Я вспомнил вчерашние мытарства в поисках еды и без колебаний согласился. Каховский приоткрыл дверь из номера и крикнул: "Петька, неси!" Мог бы и не кричать – Петька явно ждал, когда его впустят. На столе мгновенно появились: котелок с горячей гречневой кашей, горка пирогов, наваленных на большое блюдо, и большущий самовар, пышущий паром. По моим меркам – минимум на двоих.

Но оказалось, что Каховский уже поел, и вся эта еда – для меня одного.

– Ешь Константин Владимирович! – потчевал Каховский. – Накладывай побольше.

Я навалил на тарелку несколько ложек каши и принялся уминать, заедая пирогами с мясом.

– Как расстегаи?

– А вы попробуйте, – предложил я Каховскому.

Он взял пирог и откусил. Прожевал и с удовольствием причмокнул:

– Удались!

С этим я был полностью согласен. Из маленького чайничка налил заварки и разбавил кипятком из самовара.

– Сушку! Сушку возьми! Маковая!

Что ж, можно и сушку. Можно и печатный пряник. Всё можно. Всё аппетитное, вкусное, только что приготовленное – ешь, не хочу. А я уже и не хотел. Насытился. Отвалился от стола и преисполнился благостного настроения, когда ничто не тревожит и всё кажется приятным и симпатичным. С таким настроением только переворотом и заниматься. Чтобы идти против власти, надо быть голодным, замерзшим и озлобленным на всё подряд. Вот тогда будет результат. Тогда враги побегут, едва тебя завидев.

Каховский уже торопил. Видимо, ему не терпелось встретиться с единомышленниками, чтобы в который уже раз обсуждать планы восстания. Планы, которым не суждено сбыться…

Я оделся, и мы вышли на улицу.

От гостиницы до конторы Рылеева, где тот проводил большую часть времени, было не больше десяти минут пешим ходом. Мы вошли, Каховский представил меня хозяину и тут же увлек Рылеев каким-то разговором, позволяя самому осваиваться в непривычной обстановке.

В маленьких комнатках собралось столько людей, что сидели чуть ли не друг у друга на головах. С некоторыми я знакомился, но их имена в памяти совершенно не откладывались. Они переходили из комнаты в комнату, иногда уходили совсем, на их место приходили другие. И всё время о чем-то говорили, говорили, говорили…

Только появившийся Рылеев избавил меня от сонмища юнцов, с апломбом вещавших всякую чушь.

– Не скучаете?!

– Как можно?!

– Ну, от наших можно такого наслышаться, что невмоготу станет.

– Да нет-с, мы привычные.

– Часто приходилось такое слушать?

– Часто, – признался я. – Всякого рода. В том числе о переустройстве и мира, и самой жизни. Интересные темы поднимали…

– И где же? С кем?

– С офицерами, в полку. Иных уж нет, а те – далече…

Кондратий Федорович помолчал, раздумывая. И вдруг спросил напористо:

– Вы с нами?! Каховский вас рекомендовал.

– Да! – ответил я с энтузиазмом.

– Я чувствую в вас опыт борьбы… Завтра всё решится. Либо победим, либо умрем! Но, заметьте, – умрем свободными.

Умел Кондратий Федорович увлекательно говорить, умел. Глаза загорались, слова наполнялись каким-то особым смыслом, хотелось во всем с ними соглашаться и верить беспрекословно. При этом говорить он мог и совершенно тривиальные вещи, но с каким же чувством! Суть была уже не важна. Ее понимал всякий. Свобода… Свобода! Свобода!! Как угодно, лишь бы избавиться от той духоты, которую ощущал каждый из собравшихся в доме на Мойке.

Их речи казались мне излишне пафосными, желания – чрезмерными, а методы достижения и вовсе безумными. Я действительно смог наблюдать за процессом подготовки восстания со стороны, как мне и обещал Варламов. Но всё равно, их решения не укладывались в логическую схему. Они казались спонтанными. Рылеев лишь изредка управлял дискуссией, умело уводя ее то в одну, то в другую сторону. Но чего он добивался? Что хотел от соратников? Я не понимал.

Неслышным шагом проскользнул слуга Рылеева и мягко сказал, встав чуть сбоку:

– К вам Глинка, Фёдор Николаевич. По личному делу.

Рылеев неожиданно сбился, забегал глазами и невнятно сказал:

– Да, проводите. Конечно. Я ждал. Послушаем, что скажет… Извините, Константин Владимирович, должен вас покинуть. Но я, разумеется, вернусь. И мы непременно договорим.

Он поворотился от меня и четким шагом пошел к появившемуся в дверях офицеру средних лет. Кивнул ему, и они вышли в одну из дверей, ведущих внутрь дома.

Я неторопливо, вдоль стенки, минуя офицеров и любезно кивая им на ходу, последовал за Рылеевым и Глинкой. Уж слишком странными показались мне этот неожиданный приход и последовавшее за ним уединение. Проплутав некоторое время по коридорам Российско-Американской компании, я услышал знакомый голос из-за неплотно прикрытой створки. Вот только тон был совершенно иным, чем в разговоре со мной.

– …Это приказ? – нервно спросил Рылеев.

– Ни в коей мере, Кондратий Федорович! Указание. О том, как следует вести себя в сложившейся ситуации. Ведь вы же не будете утверждать, что она нисколько не изменилась после доноса Ростовцева?

Рылеев помолчал, а потом растерянно ответил:

– Но ведь это полное крушение планов. Я же не могу вот так вдруг всем объявить об этом. Не поймут. Да и как я потом буду смотреть в глаза товарищам моим?

– Как вы понимаете, лицо, которое я представляю, менее всего заботят проблемы подобного рода. Указания вами получены. Следовательно, надлежит их исполнять со всем усердием…

Я тихо отошел от двери и вернулся в общую залу, где молодые офицеры в бурной экзальтации высказывали прожекты один безумнее другого, совершенно не подозревая о реальности. На самом деле, в этой реальности за них всё уже давно решили, и им оставалось только следовать "указаниям" тайного организатора. Хотели они этого или нет – их не спросили. Но меня интересовала суть указаний. Да, и еще имя того, кто их отдал.

Рылеев вернулся. С ним вошел и Глинка, который тут же сел и стал молча слушать разглагольствования, к которым Рылеев не преминул тут же присоединиться. Глинка поджимал губы, покачивал головой, но никто, кроме меня, не обращал внимания на столь явные проявления неодобрения. Наконец, Фёдору Николаевичу надоело слушать болтовню, он поднялся и значительно предупредил: "Смотрите, господа, чтоб крови не было!" Вряд ли в шумном сборище его кто-либо услышал, лишь Рылеев подскочил и категорически заверил, что все меры будут приняты и действо пройдет, как полагается, без всякого насилия.

Глинка удалился, а Рылеев вновь обратил на меня внимание.

– Помнится, мы начинали говорить о свободе…

– Да-да, – подтвердил я, не зная, как перевести разговор на таинственное посещение. – Каков же будет план?

Услышав про план, несколько офицеров окружили нас и принялись говорить каждый о своем, так что никого решительно невозможно было понять. Я ждал, что ответит Рылеев.

– План таков, – он чуть запнулся и оглядел нас. – Четырнадцатого, во время переприсяги, поднять полки именем Константина и вывести их на Петровскую площадь к Сенату. Взять Сенат и принудить сенаторов, может быть и силой, признать нашу волю – пусть обнародуют манифест наш! Другим же полкам идти к Зимнему, взять под охрану царскую семью и самого Николая. Кто какой полк поднимать будет – о том поговорим особо с каждым. Годится план? – Рылеев орлом смотрел на нас.

План не годился. Уж я-то знал, что ни один из заявленных пунктов реализован не будет. Оставалось надеяться, что я смогу переубедить кого-либо из "директоров" вернуться к прежнему плану. К Рылееву явно бессмысленно с этим соваться. Но есть же еще Трубецкой, которого они должны назначить диктатором. А диктатор волен командовать и вести за собой.

Сергей Петрович оказался легок на помине. Он вошел незаметно для других, но сразу выделился из кучки молодых гвардейских офицеров: во-первых, возрастом, а во-вторых, формой. Выделялся он и выражением лица: несколько удивленным, без всякого следа возбуждения, царившего у Рылеева.

Хозяин заметил нового гостя, покинул круг офицеров и радостно устремился к Трубецкому, чуть ли не распахивая объятия:

– Сергей Петрович! Заждались! Важные дела решаем, как же без вас?!

– Какие дела?

– Четырнадцатого выступаем. С утра. Надо проработать детали. Вам же поручим общее руководство.

– Руководство? Мне?!

– Вы же опытный военачальник, не в пример нам всем! – вокруг раздался одобрительный гул. – Кому, как не вам, вести нас в последний бой?!

Трубецкой недоуменно развел руками, но возражать не стал. А Рылеев продолжал наседать:

– Сейчас я вас ознакомлю с деталями. Итак…

И Кондратий Федорович принялся излагать так вовремя пришедший ему в голову план. Или не пришедший, а внушенный ему Глинкой. Трубецкой морщился, пытался возразить, а потом попросил время на раздумье. Он отошел к нам и с сожалением в голосе сказал Якубовичу, попавшемуся ему на пути: "Чего думать о планах всего общества! Вам, молодцам, стоило бы только разгорячить солдат именем цесаревича и походить из полка в полк с барабанным боем, так можно наделать много великих дел".

Из гвардейских офицеров никто не отреагировал на слова диктатора. Кроме меня. Я взял Сергея Петровича под руку и отвел его в сторону.

– Ваше превосходительство! Я человек давно не военный, но даже я прекрасно понимаю всю гибельность плана Кондратия Федоровича! До вашего прихода он рассказывал нам совсем другое. Про последовательный захват казарм. А нынешний? К чему он ведет? Вам не кажется, что следовало бы настоять на прежнем плане?

– Кажется. Но не могу же я пойти против всех? Они не поймут. И не примут. Раз уж решили, то следует исполнять.

– Нельзя исполнять дурных приказов! – не выдержал я. – Вы же не рядовой член общества. В вашей воле приказать так, чтобы добиться успеха!

– Против воли и желаний товарищей не пойду, – отрезал Трубецкой. – Они знают, чего хотят.

С этими словами диктатор вернулся к Рылееву.

День тянулся бесконечно. Одни приходили, другие уходили. Подавались какие-то закуски, напитки – всё это проходило мимо меня. Я мог только выхватывать отдельные эпизоды из бесконечной череды разговоров, концентрироваться на них, вникать на несколько минут, а потом снова отдаваться бесконечному течению несвязных мыслей.

Чего только я не наслушался в этой последний вечер перед выступлением.

Я слышал, как Рылеев при Оболенском, старшем Пущине, приехавшем из Москвы, и Александре Бестужеве говорил Каховскому, обнимая его: "Любезный друг! Ты сир на сей земле, должен жертвовать собою для общества. Убей императора". И с этими словами все бросились обнимать его. Каховский согласился и хотел поутру, надев лейб-гренадерский мундир, идти во дворец или ждать Николая на крыльце.

Собрание было многочисленно и беспорядочно: все говорили, почти никто не слушал. Князь Щепин-Ростовский удивлял своим пустым многоречием. Штабс-капитан Корнилович, только что возвратившийся в Петербург, уверял, что во второй армии готово сто тысяч человек. Александр Бестужев отвечал на замечания младшего Пущина: "По крайней мере, об нас будет страничка в истории". "Но эта страничка замарает ее, -- возражал Пущин, -- и нас покроет стыдом". Барон Штейнгель, вероятно устрашенный последствиями мятежа и несоразмерностью сил с планами, спрашивал Рылеева: "Неужели вы думаете действовать?" Рылеев тогда отвечал: "Действовать, непременно действовать". А Трубецкому, который начинал сомневаться, Рылеев говорил: "Умирать все равно, мы обречены на гибель, – и прибавлял, показывая копию с письма Ростовцева: "Видите ль? Нам изменили, двор уже многое знает, но не всё, и мы еще довольно сильны".

Я всё порывался спросить – в чем же их сила, но, опасаясь навязывать новую дискуссию, лишь запоминал излагаемые прожекты. Всё это собрание отдавало балаганом, когда не умеющие играть актеры-любители пытаются поставить трагедию Шекспира. И вместо трагедии получается нечто невообразимое. Зритель знает, что надо плакать, но натужно смеется над трагичными пассажами, никак не в силах проникнуться игрой и видя только внешний пафосный антураж. Ненатуральность – вот одно слово, каким бы я мог описать происходящее.

Руководители вели себя так, будто им необходимо во что бы то ни стало доиграть скучную пьесу, конец которой известен и потому никому не нужен. Натужность происходящего вконец меня утомила. Я распрощался с Рылеевым и Оболенским и ушел. В гостиницу. В свой номер.

5

Вот что означает привычка поздно вставать и мало работать. Если здесь и сейчас даже царь начинает заниматься делами в семь утра, а заканчивает в двенадцать ночи, то что говорить о простых людях? А я, заявившись в номер в два часа ночи, благополучно проспал до девяти. И никто меня не трогал, потому что "барин не изволили указаниев давать".

Темнота за окном склоняла меня к мысли, что еще довольно рано, и только бой часов, отбивших десять ударов, привел в чувство. От гостиницы до казарм Московского полка скорым шагом мне было двадцать минут. Это если бы я был уже одет и собран. А так я сидел, попивал чаек из самовара и не думал о том, что собирался сделать.

Собирался я всего лишь сказать братьям Бестужевым и Щепину-Ростовскому, что нынешняя задача поменялась. Что надо не на Сенатскую идти, а в соседние казармы – поднимать следующие недовольные полки. Кого именно – про то и спросить у офицеров. Может, в роты к измайловцам, может, в казармы конного полка к Александровскому каналу, а, может, к гвардейскому экипажу, тем более что Бестужевы с ним очень хорошо связаны.

Спешно одеваясь и путаясь в рукавах и штанинах, я пытался продумать речь, которая увлечет офицеров и заставит их делать то, что нужно с точки зрения всеобщей пользы и победы восстания. Даже для меня самого подбираемые слова звучали неубедительно. Я не мог ничего противопоставить приказу Рылеева. Не было у меня права отдавать приказы в данной ситуации. Власти не было.

И всё равно я спешил. В тайной надежде, что успею, перехвачу на выходе, брошу невнятный клич, и солдаты пойдут за мной, а там будь, что будет.

Одевшись и выбежав из гостиницы, я почему-то последовал по Вознесенскому. И только достигнув Фонтанки, сообразил, что удлинил свой маршрут минут на десять. Забыл, что проспект и Гороховая улица, по которой московцы промаршируют на Сенатскую площадь, от Адмиралтейства идут расходящимися лучами. Я пыхтел, то переходя на бег, то вновь на быстрый шаг, расстегивал шинель, чтобы слегка остудить разгоряченное тело. Торопился, вызывая удивленные взгляды редких прохожих. Искал проход к казармам, понимая, что в моем времени он находится в другом месте.

Московцы выступили.

Я не успел.

Ворота в казарменный двор оказались распахнуты. Я заглянул. Двор обезлюдел. Восставшие ушли. Те, кто остался, попрятались – лишь бы никуда не ходить и спокойно дослужить оставшиеся десять лет службы. Вскоре Николай пришлет в казармы московцев генералов Бистрома и Воинова. Они будут тянуть время, гуляя по двору до тех пор, пока не примчит великий князь Михаил Павлович, не присягнет вместе со всеми и не отправит четыре роты полка на помощь брату.

А мне – спешить на площадь. Я повернул на Гороховую и скорым шагом:, чуть ли не вприпрыжку, поспешил за Московским полком. Надо было обязательно вмешаться и не допустить… Стоп. Чего не допустить?

Даже если я и приду на Сенатскую, то что скажу солдатам? "Ребята! Все за мной! Пойдем измайловцев поднимать!"? Станут меня слушать? Нет! Я ж вообще не из их полка, более того, штатский. Никто меня не знает. После таких слов останется благодарить судьбу, если меня не побьют. А ведь многих били…

Подходя к Сенатской по Вознесенскому проспекту, на который вывернул с набережной Мойки, минуя дом Лобанова-Ростовского, я заметил заварушку у самого края площади – практически под забором строящегося собора. Перед выстроившейся цепью солдат остановился возок и один из офицеров, сидевших в нем, принялся выговаривать нечто успокоительно-увещевательное. Не договорил. Ближайший солдат протянул руку, крепко ухватил офицера за шиворот и выдернул из возка на снег.

До того дня явно никто даже помыслить не смел так с ним поступать! Ошеломленный таким обращением, офицер постоял на карачках, а потом тяжело поднялся. Вовремя. Чуть он промедли, и получил бы в зад носком простого русского сапога. Случись такое, и остатки самоуважения навсегда бы покинули офицера. А так солдат промахнулся, и блестящий офицер, ветеран войны 1812 года, позора избежал. Слегка пошатываясь, он побрел по Адмиралтейской в сторону Зимнего дворца.

Лезть сквозь охранную цепь в этом месте мне расхотелось. Я повернул назад, обошел стройку кругом и вышел к восставшим со стороны дома купчихи Кусовниковой, на месте которого через пять лет начнут строить новое здание Синода. Но и здесь не обошлось без эксцессов.

Я увидел Ростовцева. Для чего ему понадобилось сюда приходить – я не понимал. Но он подошел к солдатам и попытался что-то сказать, как всегда жутко заикаясь. Из каре сразу же полетел хлесткий окрик: "Предатель!" Подпоручик вздрогнул, попытался возразить, но удар прикладом в грудь отбросил его на снег.

Ростовцев привстал, но несколько солдат, явно желая размяться на морозце, налетели на него и принялись бить прикладами сверху вниз, словно толча горох. Потом стали пинать несчастного ногами и вернулись в строй только после второго окрика унтер-офицера.

Я подбежал к лежащему подпоручику. Он был бледен, почти сливаясь цветом лица со снегом, на котором лежал. К счастью, ни один из ударов в голову не попал. Но и сломанные ребра – небольшое удовольствие.

– Как вы, Яков Иваныч?! Встать можете?

Ростовцев попытался вытолкнуть изо рта успокаивающую фразу, но закашлялся сухим кашлем и только и смог что кивнуть. Я подхватил его под спину, приподнял, Ростовцев сел и утерся рукавом.

– Куда вас проводить?!

Подпоручик неопределенно махнул рукой, чуть не завалившись обратно, я поднатужился и всё же сумел поднять его на ноги. Мы в обнимку прошли до Адмиралтейского канала, и я заорал: "Извозчик!"

Немедленно к нам подъехали санки, возница спрыгнул, откинул полог, угодливо распахнул низкую дверцу и помог Ростовцеву устроиться внутри. При этом он, не переставая, приговаривал, что солдатики вконец распоясались и никакого уважения к господам офицерам не проявляют. Что всех их надо обязательно сечь до смерти, а потом в Сибирь, на каторгу. После каждой фразы он этак хитро на меня посматривал и шевелил пальцами. Я достал металлический рубль и повертел его перед носом возницы, что произвело поистине гипнотический эффект: извозчик замолчал, открыл рот и затряс головой в такт движениями монеты.

– Отвезешь господина офицера до квартиры! – приказал я. – В дом Сафонова на Аптекарском переулке. Сдачу Якову Иванычу вернешь. И не смей обманывать! – я спрятал монету в кулак и потряс им возле носа возницы.

– Да… – очумело выговорил он. – Ваше благородие… Да мы… Да как можно… Побойтесь бога!..

Я шлепнул рубль ему в ладонь и прикрикнул:

– Гони! Жизнью отвечаешь!

Ростовцев благодарно кивнул, и извозчик покинул место разворачивающегося действа.

Желание лезть через заградительную цепь на площадь, а, тем более, подходить к выстроившимся в каре солдатам, у меня напрочь пропало. Даже если доберусь туда целым и невредимым, то любое мое слово поперек приказа командиров неизбежно приведет к избиению. Подобно тому, как это случилось с Ростовцевым. Так что увести московцев я не смогу. Но ведь есть еще гвардейский экипаж – моряки – и рота лейб-гренадер Сутгофа! Может, попробовать с ними? Дать им другую цель. Чуть изменить приказ. Ведь никого из руководства нет на площади, вмешаться они не сумеют, а Оболенский, который где-то там крутится, пусть своими делами занимается. И черт с ним! А мы попробуем изменить ситуацию.

Не получилось.

Сначала я не мог выбрать, кому отдать предпочтение – морякам или гренадерам. В конце концов решил, что моряки ближе и добираться до них проще. Но тут же встал вопрос – как их вывести? Насколько я помнил, только выстрелы с Сенатской сподвигли гвардейский экипаж присоединиться к восставшим. Это что, мне встать на Екатерининском канале и стрелять по окнам из пистолетов? В кутузку заберут сразу же. Потому что нарушаю спокойствие горожан. Хорошо. Допустим, удастся внушить морякам, что я – полномочный представитель Трубецкого и имею полное право вести их в бой. Да не в бой, а на площадь! И Бестужевы, и Кюхельбекер в курсе – где общий сбор. Именно туда им приказал идти Рылеев еще вчера. Боюсь, мне не поверят, что я имею право начальствовать. Вот оденься я в полковничий мундир, выйди посреди стоящего каре, да скомандуй зычным голосом: "За мной!" Там все и побегут, куда я их направлю. Потому что руководства нет. Сказали стоять – стоят. И будут стоять до последнего, пока пушки стрелять не начнут. Но решиться на что-нибудь без приказа не посмеют.

Я всё это понимал. Но понимал также, что и сам не смогу отдать никакого приказа, даже если захочу. Главное – я не мог ни на что решиться! У меня тоже не было никакого запасного плана на случай, если основной не удастся выполнить. Конечно, можно пойти на Дворцовую, взять пистолет и прикончить Николая, радикально изменив ситуацию. Но метод "полного погружения" сыграл со мной некую шутку. Я перестал воспринимать людей двадцать пятого года порождениями игровой программы. Они были совершенно живыми и взаправдашними. И как, в таком случае, убивать человека, который тебе ничего не сделал? Я ж не злодей какой-нибудь.

От Невы тянуло холодом, и я начал постукивать каблуками друг об друга, чтобы согреться. Потом решил прогуляться: ничего не происходило, а торчать на площади без цели мне не улыбалось. Да, в тепле мысли наверняка лучше задвигаются, а то на площади только и думаешь, как согреться. Конечным маршрутом я выбрал недалекий дом Российско-Американской компании. Рылеева там, конечно, нет – ушел искать Трубецкого – но меня наверняка помнят, и я смогу рассчитывать на какой-никакой благожелательный прием.

Так и оказалось. Слуга Рылеева, выглядевший хмуро и растерянно, сказал, что хозяина дома нет, но что я, если мне угодно, могу подождать в кабинете. Я согласился и уселся в предложенное кресло у окна. На улице ничего интересного не происходило: народ пока не сообразил, что на площади происходит представление, которое раз в жизни бывает. Но, видимо, слухи расходились, и количество людей, идущих через мост в сторону Сенатской, постепенно увеличивалось.

Просидев так не менее часа, я сообразил, что, отсиживаясь в доме Рылеева, не только ничего не увижу, но и не смогу вмешаться в события. А зачем я сюда прибыл? Мог бы и никуда не отправляться, и сидеть дома в приличных условиях. Нет уж, раз пришел, то хоть живьем посмотрю, как всё происходило. Впечатления очевидцев – одно, а личные – совсем иное.

Я распрощался со слугой, оделся и вышел обратно на мороз. Проще всего было вернуться к Сенату: наверняка с противоположной стороны площади уже начали подтягиваться верные царю войска. А это – дополнительное неудобство. Поэтому я неспешно, изображая праздно гуляющего франта, пошел вдоль домов на площади в сторону конногвардейского манежа.

На площади ничего не изменилось. Да, народу вокруг прибавилось. Но и только. Я еле сумел протолкнуться на ступени Сената, чтобы подняться выше. Солдаты на площади вели себя достаточно вольно: переговаривались, иногда выкрикивали что-то несвязное и относимое ветром в сторону. Командиры занимались своими делами. Один из братьев Бестужевых, вроде бы Александр, демонстративно точил саблю о гранитный пьедестал Петра I. Другие собрались кучкой и о чем-то шушукались, оставляя солдат без надзора. В общем, бардак полный, на мой взгляд. Где железная воля и рука командира, который знает, что делать и куда вести людей? Нет. И не будет.

Я огляделся, на несколько минут отвлекаясь от восставших рот и разглядывая простых людей. На их лицах читалась заинтересованность происходящим, но и некое непонимание. Все друг друга переспрашивали – что происходит, и никто не мог дать толкового и однозначного ответа.

Неожиданная тишина со стороны каре послужила мне сигналом того, что на площадь вновь прибыл генерал-губернатор. Мрачная тишина, гнетущая. Она давила вполне ощутимо, и захотелось разорвать ее, как-то противодействовать. Вот он: тот момент, после которого не будет уже хода назад. А если и будет, то не менее кровавый, чем расстрел восставших и зевак из пушек. Значит, надо помешать Каховскому. Это ж просто. Подойти, отвлечь, убедить не стрелять. Сделать что-нибудь, что не позволит Петру убить генерал-губернатора. Милорадович уедет и всё будет хорошо – у восставших на совести не будет кровавого пятна.

Внутренний импульс подтолкнул меня, и я начал пробиваться сквозь толпу к каре. Стоящие впереди сразу же заслонили от меня всё, что происходило на площади. Они неохотно расступались под моим напором, чтобы тут же сомкнуться сзади, молчаливо и угрожающе. Они не понимали, что нужно назойливому барчуку, да я и сам толком не понимал. Доберусь – придумаю.

Наконец, я пробрался сквозь толпу и оказался в свободном пространстве между зеваками и охранной цепью московцев. Менее всего меня занимал сейчас вопрос – пропустят ли к каре. Не могли не пропустить. Ведь я же для всех стараюсь, всем лучше будет!

Солдаты почти не обратили на меня внимания, и я всё-таки проник ближе к восставшим. Огляделся, привставая на цыпочках. Где же Каховский? Где он? Не видно. Наверно, уже там, рядом с генерал-губернатором. И значит…

Значит, опять не успевал. Просто чувствовал это. Перед сомкнутым строем стоял всадник – Милорадович. Конь под ним слегка гарцевал, разгребал копытами слежавшийся снег и фыркал белыми облачками пара. Генерал-губернатор глухо говорил, возвышаясь над солдатами. Что именно – я не слышал. Зато прекрасно видел, как появился Оболенский, невидимый всадником. Он зло дернул у ближайшего солдата ружье с примкнутым штыком и закричал: "Стреляй!"

С другой стороны коня неожиданно возник человек в круглой высокой шляпе и кафтане. В руке он держал пистолет. Несколько солдат на приказ Оболенского подняли ружья и направили их в сторону Милорадовича.

Я рванул к ним, торопясь и поскальзываясь на замерзших лужах, припорошенных снегом.

Генерал-губернатор словно не заметил солдатских ружей. Он продолжал говорить. Сейчас случится. Других вариантов не было: Каховский, а это именно он угрожал пистолетом, как следует прицелится и выстрелит. Я бежал со всех ног, задыхаясь морозным воздухом, и всё еще не мог сообразить, что буду делать, когда добегу. Осталось четыре шага, три, два…

Оболенский рыкнул, поухватистее повернул ружье и отвел его чуть назад, чтобы ударить наверняка. "Пли!" – крикнул он и ударил Милорадовича штыком в бок. Одновременно Каховский спустил курок. Он щелкнул, выбивая искру, и я в тот же момент налетел на Каховского, подбивая руку с пистолетом и валя его в снег. Я упал сверху.

Штык Оболенского пропорол мундир, плеснуло кровью, раздались выстрелы солдат, и генерал-губернатор завалился набок. Конь прянул в сторону, сминая вдруг окруживших его людей, Милорадовича подхватил офицер и оттащил в сторону.

Подо мной ворочался Каховский, пытаясь оттолкнуть меня и подняться. Оболенский бросил ружье и вернулся в каре. А офицер, видимо адъютант губернатора, всё волок бледного и залитого кровью Милорадовича прочь от каре солдат. От забора Исаакия донесся чей-то истошный вопль: "Убили! Уби-и-и-или!" И толпа дрогнула, сознавая неизбежное.

Подъехали сани, извозчик помог адъютанту запихнуть тело в возок, хлестнул лошадь, и толпа молча расступилась.

– Ну, ты, брат, даешь! – зло и недоуменно сказал Каховский, узнавая меня.

Я отвалился в сторону, освобождая его, уперся руками и встал на колени. Шапка слетела, и я ткнулся головой в снег. Перед глазами мелькали черные точки, ноги и руки противно дрожали; меня мутило.

Остудив голову и чуть отдышавшись, я посмотрел на Каховского. Тот стоял боком ко мне, недоуменно разглядывал пистолет и едва слышно повторял: "Вот и первый… Вот и первый…" Он не знал, что второй тоже будет его. Полковник Стюрлер. Командир лейб-гренадер, который поедет за своим полком до самой Сенатской, надеясь вернуть солдат. И уже здесь будет застрелен Каховским.

Будет… Или нет? Ведь первая рота гренадер придет только через полчаса. Панов же с остальными выйдет не раньше, чем через час.

Никто не обращал на меня внимания. Я поднялся, вытряхнул из рукавов снег, отряхнул полы шинели и неторопливо отошел к дому купчихи Кусовниковой. Поднялся по ступеням и прислонился к балюстраде. Отсюда не были видны кровавые пятна на снегу. Но я знал, что их будет здесь слишком много.

Наверняка был такой способ действий, чтобы пролившаяся кровь не оказалась совершенно бессмысленной. Но я не видел его. Да, теперь восставшие уже не могут просто так уйти или сдаться – они все повязаны этим убийством главы города. Некоторые тем, что именно они сделали это, другие же тем, что не остановили первых. Кровь вяжет всех. Причастных и непричастных. Раз ты видел, значит, виновен. Раз был здесь, то отвечаешь. Коллективная ответственность. Единственный способ снять вину за единичное убийство, сделать так, чтобы оно перестало быть единичным. Чтобы на фоне остального оно казалось всего лишь неким неприятным эпизодом. Дескать, убили, так что ж – не его одного. А это – кровавый расстрел. Что и будет. Кому он на руку? Да тому, кто стрелял. Тому, кто колол штыком. Не императору.

Значит, никто не сдастся. Команда: "Стоять до последнего!" Оболенский вполне может предвидеть, чем и как закончится это стояние.

Конногвардейцы пошли в атаку. Неторопливым аллюром, не вынимая сабель, с явно видимым желанием не уничтожить противника, а рассеять его и принудить к сдаче. Но ротные командиры московцев явно знали свое дело. Последовала команда: "Заряжай!", а потом: "Выше голов, залпом… Пли!"

Наступающие конногвардейцы смешались и поспешили развернуть коней. Некоторые так резко, что лошади заскользили по льду и снегу, падая и подминая под собой всадников. Упавшие лошади быстро поднялись, фыркая и отряхиваясь, а люди остались лежать. К ним со стороны наступавших подбежали несколько человек, подхватили и унесли. Солдаты, стоящие в каре, этому не препятствовали.

Следом к каре направились всякие уговаривающие. Парламентеры. Но сдаваться никто не спешил. Наоборот, все попытки противной стороны сказать хоть слово пресекались язвительными криками либо даже ружейным огнем. Из-за ограды стройки Исаакиевского собора в офицеров летели поленья и камни, охлаждая их пыл. Противостояние не ослабевало.

Пошла вторая атака. Так же нехотя, как и первая, словно для вида. Для начальства. Дескать, приказали – наступаем. Изображаем, что полны энтузиазма, и демонстрируем стойкость и решимость. На этот раз скакали осторожнее и после выстрелов поворачивали не в пример удачнее. В общем, сплошная показуха.

Я щурился, пытаясь разглядеть, что там, на той стороне площади, возле Адмиралтейства. Подробности не различались. Войска двигались, развертывались, создавали сплошной фронт, за ними собиралась толпа любопытных горожан. Но вычленить кого-либо конкретного я не мог: далеко, да и видимость не ахти. Точного хронометража декабрьских событий в свое время никто не вел, на часы не смотрели. Поэтому я только примерно мог предполагать – что именно сейчас будут делать войска императора и он сам.

Однако новости пришли с другой стороны.

Шум со стороны Невы отвлек меня от созерцания площади. Я моментально вспомнил, что собирался куда-нибудь пойти, что-нибудь сделать, как-то поддержать восставших и помочь им в противодействии правительственным войскам.

Я ничего не сделал. Профукал момент.

Прорвавшись сквозь ряды преображенцев, к каре присоединилась рота Сутгофа. За всеми раздумьями я совершенно забыл о времени. И опять не успел вмешаться. Пусть у Сутгофа и было всего человек триста. Но разгоряченные лейб-гренадеры могли легко поднять и повести за собой всех восставших. Если бы нашелся хоть кто-нибудь, кто мог указать им верную цель и повести за собой. Да тот же Сутгоф. Шепни ему определенные указания, исходящие как бы от Рылеева, намекни о предположительном решении Трубецкого, и поручик пойдет. Повернет роту и направится захватывать Зимний. За ним – и остальные. Здесь лишь бы начать, а там другие присоединятся. Брось клич, и вслед за солдатами кинутся простые люди. И тогда уж никто не устоит. Бунт сметет всё и всех. Зальет кровью Россию. Отбросит страну к эпохе Смутного времени. Может быть, и хорошая идея. Для всяких иностранцев, желающих, чтоб России вообще не было, а если уж была, то такая, которой можно свободно помыкать и которую легко грабить.

Извините, господа радетели, такого не будет. Народный бунт – не наш метод. Так что чернь, как тут выражаются, к массовым выступлениям призывать не будем. Что же остается? Как повлиять на всё это? На людей, от действий которых зависят сегодняшние события? Кем нужно быть для этого? Явно не мною. А раз я не могу повлиять, то и никакой ответственности за происходящее я не несу. Так, наблюдатель. Конечно, присутствие стороннего наблюдателя слегка искажает картинку событий. Но в данном случае незначительно. Это не квантовые взаимодействия. События всегда инвариантны.

И они происходят. Не останавливаются, только успевай фиксировать. Вот как сейчас.

На площадь по Галерной улице с развернутыми знаменами вступала колонна моряков, приветствуемая криками "ура!" со стороны восставших. И вообще тут становилось многолюдно. На понтонном мосту, напротив Медного Всадника, которого еще никто так не называл, застрял Финляндский полк, задержанный взводом Розена, не решившегося ни присоединиться к восставшим, ни пойти против них. Вдоль Невы стоял первый батальон преображенцев. Со стороны Адмиралтейства развернулись конногвардейцы. А сзади, с Адмиралтейского канала напирала толпа. Довольно однородная, состоящая, в основном, из простолюдинов. Но не только. Были там и купцы, и чиновники, и студенты, и мастеровые.

Я мрачно наблюдал за всем этим шевелением, утверждаясь в мыслях, что все мои попытки управлять ситуацией потерпели крах. События шли сами по себе. Я успевал только фиксировать их, понимая, что ничего уже не изменить. Ни один из вариантов воздействия так и не удалось воплотить в жизнь. Ни уговорить Ростовцева не ходить к Николаю. Ни склонить Рылеева с Трубецким к плану последовательного наращивания сил восставших от казармы к казарме. Ни даже взять руководство на себя, чтобы добиться хоть чего-то!

Значит, что? Пора заканчивать с этим вариантом и начинать новый. Благо, теперь понятно, на что направить усилия. А именно, на поиски настоящего руководителя восстания. Достаточно убедить его придерживаться твердой позиции и не бросать выведенные по его приказу войска.

Снег, набившийся в рукава и за шиворот, растаял и стекал холодными каплями. Мне совершенно перестала нравиться действительность, которая меня окружала. Зачем разработчики добивались такого правдоподобия? Стрельнут невзначай, а умрешь взаправду. Или поленом по башке оприходуют. Я передернулся. Захотелось срочно покинуть этот мир. Фиг с ней, с игрой. Поступит в продажу, тогда куплю и наиграюсь.

Я закрыл глаза, четко представил виртуальную клавиатуру и попытался нажать на кнопку аварийного выхода. Ничего не получилось. Лишь порыв ветра ударил мне по лицу снежной крупой.

Стало вдруг нестерпимо холодно. Я словно застывал изнутри, и во мне всё больше и больше рос ледяной кристалл, стремясь прорезать такую тонкую кожу острыми гранями. Казалось, стоит выйти холоду наружу, и замерзнет всё вокруг. Превратится в ледяную декорацию. Застынут люди прозрачно-цветными статуями, летящий снег повиснет в воздухе, ветер разобьется стеклянным звоном. Толкни ближнего человека, урони и все попадают вслед за ним, раскалываясь на мелкие осколки, устилая ими кроваво-черную бездну гранитных камней на площади. Я увидел, как под Медным Всадником разверзлась дыра, холодная и светящаяся черным светом. Как ее края начали вращаться всё быстрее и быстрее, захватывая людей и бросая их в водоворот. Люди же ничего не замечали, всё так же молча открывая рты и неслышно крича…

Скулу жгло. Перед глазами наплывало что-то белое, на чем взгляд никак не мог сфокусироваться.

– Эй, Никишка! Подмоги! Барину плохо!

Чьи-то руки подхватили меня, приподняли, выпрямили и прислонили к стене. Я заморгал, пытаясь ухватить картину. У самого лица жарко дыхнуло, и прежний голос продолжил:

– Барин?! Живой? Ну, тодысь хорошо, – и в сторону. – Сомлел барин, не беспокойтесь. Продышится сейчас и домой.

Я сидел, моргал глазами и постепенно приходил в себя.

Домой… Домой… Где тот дом?

Возьмем тридцатилетнего балбеса, который живет в свое удовольствие. Который ни о чем не думает и ни о ком не заботится. Единственное, что его волнует – как бы ему было хорошо. Запросы у него минимальные – поесть-попить, а вечером поиграть в очередную сетевую игрушку. Ни тебе проблем, ни волнений. Гладкая и ровная жизнь, когда знаешь, чем будешь заниматься завтра. И послезавтра. И через год. Если, конечно, не грядет глобальная катастрофа. Хотя и тогда он всеми силами будет пытаться ее не замечать, уткнувшись в монитор, где бегают виртуальные персонажи, размахивая виртуальным оружием.

Возьмем… меня.

Зачем я согласился на эту авантюру? Я уже умный человек! Правда же умный? Или до самого конца идея с путешествием в прошлое отождествлялось у меня с компьютерной игрой? Дескать, побегаю, постреляю. Изменю то, изменю это. Пошло не так – начну с начала и переделаю. Буду наблюдателем. И одновременно – создателем исторической реальности. Клёво же! Прикольно.

Нынешняя техника позволяет чувствовать себя в виртуальности, как в натуре. Погружение полное. Запахи, ощущения, цвета – всё в целом создает эффект полной погруженности в мир игры. Это когда играешь от первого лица. Можно играть из-за плеча персонажа – тогда мир воспринимается тусклее, а можно вообще со стороны. В этом случае виртуальность ощущается как некая декорация. Переключиться в выбранный режим можно одним нажатием на соответствующую клавишу. Ее может быть не видно, но ты точно знаешь – где она.

Именно этим я и занимался, пытаясь нащупать клавиатуру и выйти на привычный удаленный режим. Не получилось. Руки проваливались в пустоту.

И я понял. Понял, почему не мог никого уговорить, почему всё время не успевал, почему опаздывал. Почему ничего не делал.

Я ждал. Ждал, когда всё отрегулируется само собой. Ждал, когда люди начнут действовать так, как хочется мне. Ждал, что все, наконец, запрыгают по моей указке и начнут вытворять то, что угодно мне! Напрасно ждал.

Нет никакой техники, которую можно отключить. Всё происходит само по себе. Это не игра. Это – прошлое. И люди здесь – настоящие.

Тогда вопрос – кто же здесь я? И другой: что мне делать? И нужно ли делать хоть что-то, если существует вполне реальная вероятность погибнуть? Если до сей секунды я об этом не задумывался, то теперь меня начала бить крупная дрожь, когда возникли в памяти один за другим смертельно-опасные моменты.

Согнув ноги в коленях, я уперся ими и стал приподниматься, скользя спиной по стене. "Закончилась игра. Принимай решение", – сказал я себе. Я чувствовал, что должен. Вот сейчас, прямо сейчас, решить и решиться на действие. Хоть на какое-нибудь. Пусть оно будет мелким, простым, но оно будет. Я вырвусь из замкнутого круга, когда свою ответственность взваливаешь на другого, лишь бы было хорошо и комфортно. Ничего не стоит оправдаться, когда ничего не делаешь. Так легко ничего не делать. "Так делай! Делай, черт тебя побери! Пошел, гад!"

Пошел. Сделал шаг. Другой, третий, спустился с крыльца. Я всё еще помнил ход восстания. Помнил, что Панов еще не вывел лейб-гренадер из казарм на Карповке. Надо идти к ним. Это последний резерв восставших. Я успею.

6

Поймать извозчика оказалась проще простого. Бородатый мужик в щегольском возке был только рад оказаться подальше от столпотворения и, в придачу, заработать. Его не смутило даже место, куда я приказал ему ехать.

– Только платите, ваш высокоблагородие, куда хошь довезу. Хошь, на тот берег, хошь, на этот. Возок у меня быстрый, разом у крепости будем, – и засвистал заливисто в два пальца, разгоняя зевак перед лошадью.

– На Дворцовую выезжай. Спуск у Зимней канавки знаешь? Вот оттуда прямиком в крепость. По Неве. Проедешь?! Гони!

Мужик помолчал, поцокал языком, что-то высчитывая, и махнул рукой.

– Довезу! Как есть довезу!

Надо признать, что мне попался форменный лихач, даже подгонять не пришлось. Оставалось только держаться за стенки, чтобы не выпасть на поворотах, и сдерживать вопли ужаса, когда мы проносились в нескольких сантиметрах от препятствий и людей. Я очень надеялся, что мы никого не задавим и не перевернемся, иначе все мои потуги останутся втуне.

В одно мгновение мы домчали до спуска у канавки. Извозчик притормозил, привстал на козлах, что-то высматривая впереди, а потом решительно подхлестнул лошадь.

Возок чиркнул по булыжникам, переваливая через бровку, высек искры полозьями, вильнул, чуть накренился и выехал на лед Невы.

– Э-э-х, залетные! – извозчик завращал над головой концами длинных поводьев, громко присвистнул и потом заорал нечто невразумительное. Да, это не по городу ехать, где того гляди столкнешься с встречным. Простор. Красота. Белый нетронутый снег. Гнать и гнать. Свобода…На белом льду у стены Петропавловки скапливалась темная масса, чтобы вылиться на простор.

– Давай, к ним!

Извозчик прекрасно понял, подогнал к первым рядам лейб-гренадер, лихо развернул и встал. Я вывалил ему в ладонь несколько монет и подбежал к молодому офицеру, идущему во главе мятежных рот.

– Николай Алексеевич! Я с площади! От Оболенского! Новый приказ!

Я пристроился к нестройной толпе солдат и засеменил рядом с Пановым. Он посмотрел на меня и кивнул, признавая.

– Вы сейчас куда? – продолжил я.

– К Зимнему, – низенький Панов еле успевал бежать впереди своих рослых гренадеров.

– Почему так?

– Так договорено, – он попытался на бегу пожать плечами.

– Очень хорошо! Ваша задача – занять Зимний и арестовать царскую семью! Стрельбы с саперами не устраивать – они пропустят. И после этого – взять Николая под стражу.

– Где же я его найду?

– Ничего. Он там, на Дворцовой. Не ошибетесь. Я укажу, в случае чего.

– Как ваше имя?

– Константин, – отозвался я. – Константин Владимирович Шумов.

Мы повторяли путь, который я проделал, когда ехал навстречу Панову. Действительно, спуск к Неве у Зимней канавки был единственно удобным, по которому могли подняться на набережную девятьсот человек. Гренадеры чуть ли не вынесли нас с Пановым на набережную. В едином порыве гренадеры вслед за нами, обтекая Эрмитаж, вышли на Миллионную. Прошли по ней и всей толпой влились во двор Зимнего дворца.

Перед нами стояли саперы.

– Да это не!… – начал удивленно Панов, но я толкнул его в плечо, и он замолчал.

– Вперед! – скомандовал я. – Царскую семью под стражу!

Гренадеры с большим желанием повиновались. Они прошли сквозь ряды сапер, которые и не подумали воспрепятствовать. Комендант Башуцкий, стоящий поодаль, не отдал никакого приказа солдатам Саперного батальона, словно не заметив прихода мятежников. Большая часть солдат, ведомая Пановым, шумно и весело прошла в высокие двери. Кто-то из внутреннего караула попытался преградить путь толпе, но его враз смяли и отодвинули к стенке с криками: "Не балуй!" Караульный отступил. Я остался снаружи с сотней гренадеров, которые не могли решиться – идти вслед за остальными или дождаться их здесь.

Солдат, который пытался удержать гренадер, потоптался у входа, а потом подошел ко мне.

– Что это, ваш бродь? Что происходит?

– Власть меняется. Новый закон будет.

Солдат захлопал глазами, и я ему ободряюще улыбнулся. Ничего, скоро поймет, что случилось.

Довольно быстро Панов вернулся – раскрасневшийся, в расстегнутом у горла мундире.

– Взяли! – выдохнул он. – Караул поставил. Теперь куда?

Гренадеры, спустившиеся вслед за ним, обступили своего командира, с радостным ожиданием поглядывая на него сверху вниз. Панов махнул им рукой, и вся толпа пошла за ним – обратно на Дворцовую площадь. Они шли со знаменами, но в полном беспорядке, вдохновленные своими же действиями. Сейчас они могли бы сравнять горы и повернуть реки, дай им только волю. И когда от группы всадников отделился один и закричал толпе: "Стой!", ему дружно ответили: "Мы – за Константина!"

– Это – Николай! – сказал я Панову. – Арестовать его!

Поручик дико посмотрел на меня, но скомандовал:

– Взять!

Человек двадцать обнаженными штыками оттеснила свиту императора. Несколько гренадеров окружили лошадь Николая, наставили на него штыки и принудили спешиться. Император растерянно стоял, не понимая, что происходит. Солдаты тоже слегка растерялись. Тогда я пробился к самому царю и внятно сказал:

– Вы низложены. Отдайте оружие поручику!

Николай побледнел, нервно дернул за эфес, Панов подскочил и взял из рук царя шпагу.

– Командуйте войскам сдаваться! – жестко сказал я. – Или нет. Лучше передайте командование на поручика. Крови больше не будет.

Гренадеры, которые успели уйти вперед, пока мы разбирались с императором, остановились, частично смешавшись с войсками, которых вызвал император. Наверняка, слух об аресте пошел дальше, поднимая волну удивления и каких-то не оформившихся еще надежд на лучшее.

– Поручику?! Бригадой?! Да никогда! – вдруг заверещал Николай.

Я чувствительно сунул ему под дых, так что он закашлялся и согнулся.

– Не надо, ваше величество. Я – человек мирный. А вот у солдат – ружья. Со штыками. Знаете, что бывает, когда штык попадает в тело? Тут каждый может об этом порассказать. И показать тоже. На вашем примере. Так что давайте без эксцессов. Мирно давайте. Может, вас и не потребуется убивать.

– Вам это с рук не сойдет, – придушенно просипел Николай.

– Это мы еще посмотрим, – я улыбнулся. – Отдайте приказ!

Николая водрузили обратно на коня, двое гренадеров взяли лошадь под уздцы с двух сторон и повлекли императора к войскам. Навстречу ему уже скакали какие-то офицеры. Не доехав до нас, они остановились, спешились и подбежали к Николаю.

– Отныне… – прохрипел император. Чувствовалось, что ему тяжело говорить, и он просто заставляет себя шевелить языком и выталкивать непослушные слова. – Отныне… Командование всеми подразделениями передается поручику…

– Генералу, – перебил я. – Панову Николаю Алексеевичу.

– Генералу Панову Николаю Алексеевичу, – послушно повторил Николай и указал на поручика. После чего закрыл глаза и обмяк в седле. Гренадеры сняли его вниз и взяли под руки, чтобы император совсем уж не свалился на землю.

Панов взгромоздился на лошадь и громогласно заявил, чуть ли не срывая голос:

– Полки!! Слушай мою команду! Поротно, поворот кругом, шагом маар-рш!

Потом склонился к шее коня и тихо меня спросил:

– Константин Владимирович? А что же дальше-то?

– Дальше? Нужно выводить людей с площади и разводить по казармам. Да и всех – по казармам. На улицы – усиленные патрули. Сейчас встретимся с Оболенским, скажем ему о результатах вашей атаки на Зимний. Потом надобно собрать все руководство и пусть принимают решения. Которые в самом начале планировали. По изменению строя. Я точно не помню, что там хотели, – споров много было, а к чему конкретному пришли, так и не понял. В общем, идите, радуйте князя, – я улыбнулся и хлопнул лошадь Панова по крупу.

И герой восстания, приведший его к победе, свежеиспеченный генерал двадцати одного года гордо выехал на царском коне к войскам, уходившим с Сенатской площади.

7

Оболенский казался растерянным. Видимо, когда его избирали очередным диктатором на площади, он и думать не мог ни о какой победе. Всё, что ему хотелось – довести до конца начатое. Он прекрасно понимал, что за смерть Милорадовича спросят с него. И за стрельбу по конногвардейцам – тоже. Надо было стоять до конца, а преимущество в силах явно оставалось за Николаем. И вот – чудесное избавление от возможной кары. Теперь необходимо было срочно менять линию поведения и как-то соотносить свои действия с возникшими реалиями. На такой случай Оболенский не рассчитывал.

– Что же делать? – спросил он у меня, когда мы с Пановым пробились к нему сквозь каре ликующих солдат.

– Временное правительство собирать, как хотели. Нет? Ну, и готовиться перейти к конституционной монархии. Кого в правительство назначать будете?

Оболенский совсем смешался.

– Кого же в монархи при таком способе правления выбрать?

– Ну не Николая же! Да и Константин тоже мало годится. Михаил, может, и подойдет. Да! Его надо! Если согласится, разумеется. А то, если не согласится никто, придется республику вводить.

Из шокового состояния Оболенского вывел незнакомый мне офицер. Он протолкался к князю, отдал честь и вручил запечатанный сургучом пакет желтой бумаги.

– От генерал-губернатора, – сказал он со значением. – Лично в руки поручику Оболенскому, – и добавил на недоуменные взоры: – От графа Милорадовича…

Дрогнувшей рукой Евгений Петрович взял конверт, надломил блестящую печать и вынул бумагу. Пробежал глазами раз, другой, поднял взгляд на нас с Пановым и тихо сказал:

– Милорадович легко ранен. Штыком. Пишет, что уже завтра сможет приступить к обязанностям, – Оболенский сглотнул.

– Каким обязанностям? – уточнил я.

Князь нервно хохотнул и ответил, утерев лоб тыльной стороной ладони:

– Диктатора…

***

– …Паша, где Костя? Не знаешь? Уже пятый день не звонит. И на звонки не отвечает. Я думала, он на что-то дуется. Но, вроде, не должен. Вы же с ним часто видитесь, да?

– Часто.

– Не видел его?

– Последний раз – неделю назад. Встретились, поговорили за жизнь. Да не волнуйся, Люда, ничего с ним не сделается.

– Он что, куда-то собирался? Вы про это говорили?

– Ну, намекал на что-то… Я значения не придал. Если хочешь, поговорю кое с кем.

– Да, Паша, конечно. Если тебе не трудно…

– О чем разговор! Я и так туда собирался. Узнаю – сообщу. У тебя номер не поменялся, как вижу?

– Не поменялся. Спасибо большое, звони…

Варламов нажимает кнопку отключения и медленно кладет трубку на базу.

***

Часть 2

1

Я снова начинаю привычный путь по Спасской улице. Огибаю сгоревший Спасо-Преображенский собор, по Пантелеймоновской дохожу до Фонтанки, перехожу на другой берег по Цепному мосту и иду по набережной Мойки. Сворачиваю на Дворцовую, потом – по Адмиралтейской улице, мимо стройки Исаакиевского собора, бросаю взгляд на Петровскую площадь и по Ново-Исаакиевской улице без всяких приключений добираюсь до Крюкова канала. Мимо Новой Голландии вдоль по набережной дохожу до Офицерской улицы.

Но здесь нет моего дома. И еще долго не будет.

Да, я помню некоторые даты и события, которые должны произойти в скором времени. Но эти знания бесполезны здесь и сейчас. Всё пойдет по-другому. Всё будет не так. Нет возможности предвидеть и просчитать грядущее. Я в еще более худшем положении, чем люди, здесь живущие: они не знают будущего и уверены, что творят его. Они правы.

Да, восстание победило. Я добился. Но чего? Если это не виртуальное пространство, а реальное прошлое, пусть и параллельной ветви, то каким образом мне существовать тут? Страшно. И опять же. Если Паша знал, куда меня посылает, то зачем он сделал это? Как мне вернуться обратно, в свое время? И будет ли тот мир моим, если я действительно вернусь?Вопросы… вопросы… На них нет ответа. Он будет, если я вновь выйду из камеры переброски в прошлое, возьму Варламова за грудки, потрясу, как следует, и вытрясу то, что хочу узнать. Правду. Истину.

Как вернуться? Это главный вопрос. И второй: если вернуться невозможно, то что мне делать сейчас? Да, я могу на волне победившего восстания занять хороший пост, даже в правительстве. Диктовать свою волю. Управлять страной, в меру разумения. Но я ничего не понимаю ни в экономике, ни в управлении, ни в государственности, ни в чем. Только и могу, что давать умные советы, которыми нельзя воспользоваться. Конечно, можно создать крайне благоприятные условия для технического прогресса. Но он и без меня не остановится. Начнут строиться железные дороги – а все условия для этого созданы, не хватает только паровозов. Заработают заводы по выплавке чугуна, затем и стали. Будут основаны бумагопрядильные мануфактуры. Начнется то, что называется "промышленной революцией".

Конечно, в скором времени Милорадович опубликует манифест об отмене крепостного права, куда ж без этого. Так как вариантов нет, то за образец наверняка возьмут опыт освобождения крестьян в прибалтийских губерниях, когда отпускали крестьян без земли. К чему приведет – понятно. Бунты в отдельных деревнях и целых волостях не за горами. Русский мужик – это не эстонский. Но войска справятся. Крестьяне лет через двадцать поймут, как жить в новых условиях. Зажиточные – разбогатеют, бедные – вконец разорятся и подадутся в город, чтобы не помереть с голоду. Прекрасная жизнь! Прекрасные начинания.

Я не смогу никому объяснить – что в них плохо. Не смогу достучаться до совести помещиков, владеющих тысячами душ. И все реформы будут в их интересах. Впрочем, в 1861 году в моем мире было так же. Возможно, удастся сгладить общий экономический кризис. И страна пойдет вперед по пути экономического развития семимильными шагами, догоняя развитые капиталистические страны, становясь мощной державой, с которой надо считаться.

И к чему это может привести? Кому нужен сильный соперник? Не лучше ли задавить его в самом начале, до того, как он встанет на ноги? Это – война. Война на истребление. Кто говорил, что, думая о мире, надо готовиться к войне? Не помню. Не важно – кто. Но он прав. Значит, придется изобретать многозарядную винтовку, пулемет и танк. А заодно учить перегонять нефть и разрабатывать конструкцию бензинового двигателя. Да, и самолеты. Достаточно пустить парочку с грузом бомб на неприятельский флот, и успех Крымской компании будет обеспечен. Куда ж без Крымской войны!

Нет.

Я не смогу участвовать в этом. И не буду. У меня нет знаний, а подсказать можно лишь тому, кто уже вовсю думает об этом. Сейчас люди просто не в силах представить войну в новом формате. Я уйду. Исчезну. Отправлюсь в экспедицию в неизведанные земли. В Центральную Азию, например. Там никто из европейцев еще не был. При хорошем подходе мне могут достаться лавры Пржевальского. Или еще. Займусь литературным трудом. Вспомню стихотворения, которые учил еще в школе, опубликую под своим именем и добьюсь славы и известности. Или наоборот – начну покровительствовать гениям нашей литературы. Пушкину, Грибоедову, Лермонтову лет через десять, когда подрастет. А Грибоедову прямо сейчас можно. Пойти к Милорадовичу и настоять, чтобы разрешил "Горе от ума" ставить. Новая жизнь, так новая жизнь. Долой цензуру!

Чего еще не хватает этому миру?

Я огляделся. В подступающих сумерках фонарщик зажигал фонарь. Вот. Совершенно нет электричества! Не то, чтобы его не было совсем: известные ученые повсеместно проводят опыты и открывают законы. Но до практического применения ох, как далеко. Бензиновый двигатель и то раньше изобретут, чем повесят первый электрический фонарь. И вся история пойдет по пути отравления природы. А если электромотор изобретут прежде? Если изобретут легкие и надежные аккумуляторы? Если электрифицировать всю страну, понастроить гидроэлектростанций? Тогда, пожалуй, и советская власть не понадобится.

Я остановился и потряс головой. Возникшие идеи отдавали еще большим прожектерством, чем у декабристов. Но рациональное зерно в них имелось. И в современных условиях я вполне могу надавить на отдельных членов правительства, другим описать радужные перспективы и вынудить принять решения в нужном направлении. Следовательно, будем развивать электротехнику, ну, и железнодорожный транспорт. И никакого бензина. Теперь бы только вспомнить всех этих изобретателей, собрать в одном месте и дать задание. Толчок много значит. Если направить гения, обрисовать ему возможность того или иного, дать затравку, то он такого наизобретает! Только успевай в жизнь воплощать.

Сейчас, конечно, Сенат заботят другие вопросы: переустройство общества, например. Но без повышения благосостояния народа власть долго не продержится. Это не царская власть, посланная нам свыше, по Божьему промыслу и соизволению. Редко кто будет возмущаться при законной власти императора, и уж наверняка не будет действовать, как бы ни было худо. Но сейчас царя нет. Сейчас – всё дозволено. И если не нравится жизнь, если она не становится лучше, то кто в этом виноват? Ясно, кто: Милорадович и его шайка. Но если они сместили власть, данную от Бога, то и их можно сместить. Еще и проще.

Вот на этом и можно играть. Освобождение крестьян – само собой. Но недовольные помещики – не менее грозная сила. Чем их задобрить? Как увлечь? Простить долги? Или напугать так, чтоб и пикнуть не смели? Но это совершенно не мое дело. Это забота Милорадовича. Хотел власть – получил. Советы мы дадим, но прислушиваться к ним или игнорировать – право властителя. Мы же будем подгонять технический прогресс. В определенном направлении.

Как-то я слишком резко перешел от депрессии к неуместному энтузиазму. Но это ладно, пройдет. А вот записать всё, что сейчас надумал, надо обязательно: подробно, по пунктам. С годами и фамилиями. Создать программный документ технического развития России на ближайшие и отдаленные годы. Мы успеем опередить мир. Я посодействую.

Мне нечего было делать на Офицерской улице. Ноги сами привели меня сюда от дома Булатова на Спасской улице. Я осознал, где нахожусь и для чего. Поэтому повернул по Офицерской в сторону Екатерининского канала и побрел в гостиницу, откуда так никуда и не съехал…

2

Напечатанное крупными буквами, объявление сразу же бросалось в глаза:

"Третьего дня служитель в гостинице "Неаполь", делая обход вверенных ему помещений и зайдя в номер всем нам известного Константина Владимировича Шумова, не обнаружил последнего. Можно было бы допустить, что он съехал, никого не предупредив. Но верхние и нижние нательные вещи, сложенные на кровати и вдетые одни в другие, отметали такую возможность. Казалось, что человек непонятным образом исчез из своей одежды, не оставив ни малейших следов. Кроме прочего, вызванные жандармы обнаружили бумаги, адресованные графу Милорадовичу, князю Оболенскому и генералу Н. А. Панову для передачи лично в руки, сумма денег, из которой было уплачено по счету в гостинице, личные бумаги и вещи исчезнувшего. По уверениям прислуги, ничего из вещей К. В. Шумова не пропало, и что он сам вот уже два дня никуда из комнат не отлучался. Двери и окна были заперты изнутри. Создается впечатление, что К.В., раздевшись догола, неизвестным способом покинул номер так, что никто этого не заметил. Если исчезновение из гостиницы еще возможно допустить, то нахождение голого человека на улице в десятиградусный мороз не укладывается ни в какие рамки здравомыслия.

По сообщению начальника жандармской управы, бумаги, как и личные вещи пропавшего, переданы по адресату. Объявляется розыск Шумова К. В. Приметы: рост 2 аршина 6 вершков, лицом и телом худ, глаза серые, брови прямые, волосы волнистые. Ходит резво, говорит со странным акцентом. В случае обнаружения, нашедшему будет выплачено вознаграждение – 15 руб. серебром. Наследником по делам К. В. Шумова объявляется генерал Панов Николай Алексеевич".

3

Яркий свет электрического фонаря бил лежащему прямо в лицо, но никаких попыток закрыться он не предпринимал. Надо полагать, был без сознания. Кроме того, полностью лишен одежды.

Григорий привычным жестом нащупал жилку на шее лежащего человека.

– Жив… Что делать будем, Ефим?

– Да как обычно. Пакуй его и повезли.

– Что, сразу в управу?

– А чего мелочиться? Документов при нем нет, кто он такой – сказать не может. А здесь к утру он окочурится, если его в таком виде на камне оставить. Ночи, они, и летом прохладные.Григорий почесал нагайкой лоб, сдвинув фуражку вверх и дернув фонарем, и задумчиво сказал:

– Охота со всякими возиться… Да кто он такой?!

– Вот очнется – всё скажет. Тебе и скажет, Гриша. Так что без разговоров…

– Есть, господин есаул, – Григорий нехотя козырнул и подхватил раздетого человека под мышки.

Ефим взял за ноги, и они вдвоем оттащили человека от воды вверх по лестнице. Ухватили поудобнее и взвалили на круп коня за седлом. Григорий поискал в сумке, вытащил старую ветошку и накрыл тело.

– Это чтобы нравственность жителей не искушать – может, кто в окошко глянет. Да и теплее ему будет, – Григорий кивнул на человека. – Ну, что, тронули?

– Подожди. Что это там?

– Не знаю! Господин есаул, может, поедем? Его еще оформлять как-то надо.

Ефим спустился по гранитной лестнице и что-то поднял с нижней ступеньки.

– Наверняка, его вещь, – есаул показал Григорию небольшую круглую коробочку. – Под ним лежало, потому и не заметили.

– И что в ней? – Полюбопытствовал Гриша, занимаясь конем.

– А шут его знает! Не буду в темноте открывать. Вдруг там замок хитрый. Чего зря мучиться. Или наоборот, начну открывать и всё поломаю. Вот очнется, всё и расскажет. Сам. Поехали уж.

Гриша кивнул, хотя этого и не было видно, и тронул коня.

Казачий разъезд, осуществляющий патрулирование Александровской слободы стольного града Санкт-Петербурга, медленно направился в сторону управы.

Кирпичные стены, оштукатуренные и покрашенные в бежевый цвет. Широкое окно с частой решеткой, делящей рассветное петербургское небо на клеточки. Под потолком – включенная электрическая лампочка на проводе, без абажура. Деревянный стол. Два стула с неудобной высокой спинкой, по разные стороны от стола. И оба стула заняты. На одном из них – найденный человек, а на втором…

– Меня зовут Волвенко Ефим Николаевич. Звание мое – есаул казачьей сотни конногвардейского полка. Должность – начальник местной управы. Я веду ваше дело. Итак, приступим.

– Какое дело? Я ничего не совершал! Я вообще здесь не при чем! Да что такое!

Ефим Николаевич поморщился.

– Фамилия? Имя? Отчество?

– Шумов Константин Владимирович. За что меня задержали?

– Не задержали, а доставили. В целях сохранения вашей жизни и установления личности.

– Нет, конечно, спасибо, что дали мне эту одежду, – Костя оттянул на груди свободную рубаху неопределенного цвета, – но зачем в камере-то держать?

– Это не камера. Это – изоляционная комната.

– Большая разница!

Есаул поморщился.

– Прошу вас – отвечайте на вопросы. Когда и где вы родились?

– В Санкт-Петербурге. Двадцать пятого мая.

– Года?

– А сейчас какой?

Есаул аккуратно отложил перьевую ручку, которую периодически макал в чернильницу перед записью в таблицу сведений о Косте, привстал и со значением сказал:

– Здесь вопросы задаю я. Понятно? И если выяснится, что вы – государственный преступник, то разговаривать с вами будут по-другому и совершенно иные люди. Будем продолжать ваньку валять или отнесемся с уважением к собственным гражданским правам?

Костя откинулся на стуле.

– И всё же. Могу я ознакомиться с календарем за этот год?

Волвенко поджал губы, резко дернул ящик стола и бухнул на стол отрывной календарь.

– Знакомьтесь. Это – календарь. А это – Константин Владимирович. Большой оригинал.

Шумов вцепился в календарь. Чуть ли не нежно разгладил надорванную обложку, чем вызвал фырканье есаула, убедился, что года на ней не напечатано, и залистал оставшиеся страницы. Начинались они с двенадцатого июля и, если есаул отрывал листки вовремя, сообщали о сегодняшней дате. Но и только. Тогда Костя обратился к выходным данным, до удивления скудным, и, вдобавок, напечатанных мелким витиеватым шрифтом с соблюдением норм дореволюционной орфографии. Стало быть, октябрьской революции семнадцатого года не было. А вот еще, уже или вообще – Косте хотелось разъяснить. Для себя. С целью общего понимания ситуации.

Волвенко не торопил, иронично поглядывая на Шумова, который судорожно пытался отыскать в календаре что-нибудь стоящее, просматривая страницы одну за другой. Наконец, дойдя до конца, Костя вздохнул и отложил располовиненный блок.

– Не нашли, что искали?

– Не нашел, – сокрушился Шумов. – Скажите год, а?

– Тысяча восемьсот семьдесят пятый. Устраивает?

– Устраивает, – Костя махнул рукой. – Значит, родился я в сорок седьмом. Еще есть вопросы?

– Есть. Ваше социальное и общественное положение, статус, место работы?

– Э-э-э… Не женат. Одинок. А вот на счет статуса затрудняюсь ответить…

– Крестьянин, мещанин, дворянин, какого сословия и так далее? – Ефим спрашивал с ленцой, равнодушно, не показывая вида, что ему хоть что-нибудь интересно знать о данном конкретном человеке.

– Мы, понимаете ли, ни с чем таким не связаны… Нигде особо не работаем.

Есаул приподнял бровь и спросил:

– На какие доходы существуете? – Оглядел впавшего в задумчивость Костю, покачал головой и добавил: – Может, тогда расскажете, что с вами произошло? Почему казачий разъезд обнаружил вас в бессознательном состоянии на берегу Екатерининского канала в третьем часу ночи без документов, одежды и личных вещей?

– Что, вообще никаких вещей не было? – голос у Кости стал тревожным.

– Ах, да. Было кое-что. Требуется ваше опознание.

Волвенко выгреб из стола несколько небольших предметов и разложил их в ряд перед Костей. Тот мельком глянул и указал на круглую коробочку:

– Это, вроде, мое. Оно, да?

Есаул смахнул всё обратно и оставил коробочку.

– Что вы можете сказать по данному предмету? Что он из себя представляет? Что в нем находится? Как его открыть?

Борьба между желанием ответить и невозможностью это сделать так явно отразилась на Костином лице, что Ефим усмехнулся и убрал коробочку обратно.

– Итак. Что вы делали на Екатерининском канале?

– Честно? Не помню. Помню, как заснул. В гостинице. А разбудили меня уж вы. Ну, второй который.

– Подхорунжий Григорий Семеняка, – уточнил есаул.

– Ну, наверно. А что вообще было – как отрезало, – Костя рубанул ладонью наискосок. – Ничего не помню.

– Прискорбно. Значит, ничего по сути происшествия с вами рассказать не можете?

– По сути – не могу. Потому что не знаю.

– Тогда вам придется у нас задержаться. До выяснения личности, так сказать, и фактов. В изоляционной комнате.

– Ну, само собой, – недовольно буркнул Шумов. – Туда брать ничего нельзя?

– Личные вещи – можно, – спокойно ответил есаул. – Не угрожающие жизни. Ни вашей, ни других людей. Так что коробочку пока возьмите. Может, вспомните, для чего она у вас и как ее открыть. У нас – не получилось.

– А если там яд какой? Или чего похуже?

– То есть, вы сюда отравиться прибыли? И, главное, – без одежды, так яд действеннее. И чтоб назло всему конногвардейскому полку? Весело.

Ефим вдруг широко улыбнулся – в первый раз за весь разговор – отдал коробку и указал, в какую сторону Косте идти. Шумов поднялся и, поддерживая спадающие штаны, пошел в камеру. Точнее, в изоляционную комнату, как тут выражались. Сел на нары, застеленные шерстяным одеялом, и задумался.

Подумать было о чем.

Если есаул не соврал насчет года, а с чего бы ему врать, то Костя переместился почти на пятьдесят лет вперед от момента восстания декабристов. Можно даже высчитать на сколько точно. И если б эти вычисления объяснили, как произошло перемещение, почему именно на пятьдесят лет, и почему вообще такое произошло, Костя тут же принялся бы считать: вычитать, складывать, делить, умножать, возводить в степень и так далее, и тому подобное. Ладно, переместился. С этим уже ничего не сделаешь. Надо исходить из реальных исходных данных. Итак. Находится он в 1875 году, в июле месяце, в управе Александровской слободы Санкт-Петербурга. Это всё хорошо и понятно. Непонятно другое: что за мир там, снаружи. По какому пути пошел? Как развивался пятьдесят лет? Повлиял ли он, Костя Шумов, на события, или всё вернулось на прежний путь? Или эта реальность никак не связана с той, которую Костя покинул?

Шумов прекрасно помнил, чем он занимался перед тем, как очнуться в камере. Ни много ни мало – писал письма тем людям, которые получили власть, отчасти благодаря именно его действиям. В письмах сообщались направления экономического и социального развития России на ближайшее и отдаленное время, с кратким описанием открытий, на которые надо обратить внимание и которые надо развивать, и фамилиями нужных людей. Дошли эти письма до адресатов? Пока неизвестно. И если дошли, то прислушались ли власти к его советам? Неизвестность полная.

Хуже всего было то, что никаких знаний о 1875 годе в памяти у Кости не застряло. Да и с чего бы им там застревать? Он же не собирался тут оказываться! Программа активации памяти снабдила его совершенно другими знаниями – о восстании, которые, признаться, действительно пригодились. Но – тогда! Теперь – всё иначе. Пустота. В школьной программе, урезанной в угоду гражданам с недостаточным умственным развитием, про это время ничего сказано не было. Но даже если б что-нибудь и зацепилось в голове Кости, то вряд ли помогло, с учетом возможности изменения истории. За пятьдесят лет Россия могла уйти куда угодно.

Следовательно, вести себя надо крайне осторожно. Потому как незнание обыденных вещей приведет к тому, что придется Косте провести оставшиеся годы за такой же решеткой, как и здесь. Только стены будут не покрашены, а обиты мягким материалом.

Придется разработать непротиворечивую версию: кто он есть и что делает в Санкт-Петербурге. Вариант, что его стукнули по голове, обчистили догола и попытались бросить в канал – заманчив. И теперь он ничего не помнит. Только где ж шишка? Костя на всякий случай ощупал голову. Нет, всё нормально. Голова, как голова, ничего не болит, никаких вздутий не чувствуется. А ведь можно человека сознания лишить и без удара по голове! Каким-нибудь хлороформом. Продается он сейчас в аптеках или нет? Грабители какие-то шибко грамотные получаются. Такие одеждой побрезгуют. Тогда ограбление в два этапа. На первом его усыпляют, отбирают деньги и ценные вещи и выкидывают на улицу. А на втором – грабители рангом пониже снимают последнее. Вот только вопрос: как здесь с преступностью? Если по ночам казачьи разъезды патрулируют, может, грабителей не так и много? Или наоборот, их так много, что пришлось ввести подобную меру?

Да и главная проблема – как он на самом деле сюда попал?! От обилия вариантов и невозможности их решить Костя затосковал. О том, что он сюда прямиком из двадцать пятого года прибыл, вообще заикаться нельзя. Если правду рассказать, в психушку точно упекут. Значит, надо стоять на том, что ничего не помнит. Так же и есть на самом деле: ни один человек не сможет сказать, где Константин находился прошедшие пятьдесят лет и почему так хорошо сохранился. Впрочем, большинство тех, с кем познакомился Костя в двадцать пятом, наверняка еще живы. Хотя и постарели. И могут его вспомнить. Если, конечно, это тот самый мир.

После некоторого раздумья Костя решил, что встречаться с бывшими соратниками совсем не надо. Чревато неизвестностью. Вместо этого хорошо бы почитать современную газету с последними новостями. А еще лучше – подборку газет. Есть тут библиотеки? Есть. Наверняка, Публичную никто не закрывал. Вон, есаул, грамотный. Так что приход неизвестного в библиотеку подозрений не вызовет. Если, конечно, он в нормальном виде будет.

Шумов дернул себя за рукав и цыкнул зубом. С этим тоже надо было что-то делать. Без денег одежду не купишь. Ладно – одежду, но кушать каждый день надобно. И деньги зарабатывать надо. На работу устраиваться. А кем тут устроишься? По какой специальности?

Как следует почесав затылок, Костя припомнил, чем же он за свою жизнь успел позаниматься. Сначала – школа, совершенно обычная, ничем не примечательная. Потом три курса университета Путей Сообщения. Университет он бросил. Поманили весьма денежной работой с минимумом обязанностей. Сначала платили хорошо и вовремя. Но когда не заладилось, Костя остался и без работы, и без образования. Пришлось устраиваться в офис по знакомству. Деньги небольшие, но и обязанностей вообще никаких: раз в день проверь почту и доложи начальнику. В остальное время занимайся, чем хочешь. "Да, – подытожил Костя, – профессии у меня нет. Конечно, можно блеснуть кое-какими знаниями, если будут охотники до них. Или стать изобретателем. Найти технически одаренного гения и ему идеи подбрасывать – пусть реализует. А после этого брать соавторские патенты. Типа, как Эдисон. Что он там изобрел? Лампочку? Телефон? Фонограф? Это и мы можем. Хотя…"

Костя посмотрел на потолок и убедился, что электрическая лампочка там уже есть. Почесав в затылке, вспомнил и изобретателя телефона – Белла, который уже наверняка представил свой образец на какой-нибудь Парижской выставке. Фонограф пусть сам Эдисон и изобретает. А вот радио… Есть тут радио? Это надо узнать. Опять же где? В библиотеке. Или расспросить какого-нибудь местного жителя.

Кроме казаков, никаких местных Костя еще не видел – в управе было на редкость малолюдно. Хотя, есть вероятность, что так здесь всегда. Ну, не желает местный народ преступления совершать. Живет себе тихо-мирно, работает, налоги платит, книжки почитывает. В тюрьму не попадает. То, что называется она слегка иначе, суть ее не меняет: место изоляции отдельных членов общества от всех остальных. И если кто-нибудь пожалует, то вполне может оказаться сущим бандитом с большой дороги.

Костя поежился: с бандитом встречаться совсем не хотелось. Ну, ни капельки. Хотелось немного поспать: всё ж ночь, пусть и белая. А нары хоть и деревянные, но с матрасом, простынею и одеялом. Раздолье. И никто не мешает. Шумов приподнял одеяло, пощупал простынь и решил ложиться.

Не тут-то было. Костя даже вздрогнул, когда появился есаул, отпер в решетчатой стене створку, распахнул ее и пропустил в изоляционную комнату еще одного посетителя. Вернее сказать, заключенного. Потому что тут же за его спиной створка закрылась.На разбойника с большой дороги он похож не был.

– Николай Иванович, – представился вошедший, – студент.

– Константин Владимирович… – Шумов едва удержался, чтоб не назваться Костиком – уж больно молодо студент выглядел. При этом одет он был добротно, чуть ли не щегольски, что несколько контрастировало с обстановкой изоляционной комнаты. – Вы тут по собственной воле или какому делу?

– Не по делу. По произволу власть имущих.

– Ну, это и так понятно. За что же конкретно забрали?

Студент помялся, но сказал решительно:

– Вел агитацию. Прокламации раздавал.

Костя поразился:

– Что, действительно? И о чем же?

– О лучшей жизни. Как ее устроить и что для этого нужно.

Темные глаза Николая Ивановича смотрели на Шумова живо и пристально. Он словно проверял – можно ли довериться случайному знакомцу, да еще задержанному по непонятному поводу.

– У вас есть план? Или просто благие пожелания? – Костя неожиданно заинтересовался.

– Разумеется. Всё переделать. Улучшить жизнь крестьян. Дать им знания. Обеспечить образование и здравоохранение.

– Личным примером?

Студент стушевался.

– Личным не получается… – и тут же нашелся. – Вот поэтому всё и надо менять на государственном уровне.

– Вы против чего выступаете?

– Против несправедливости! – с жаром высказался Николай Иванович. – Весь прогресс совершенно не доходит до глубинки. Все новшества оседают в столице. Даже в Москве нет многого, что есть в Санкт-Петербурге. И общественный строй этому способствует.

– И чем же существующий строй вас не устраивает? – с ехидцей спросил Костик.

– Любое государство существует для подавления трудящихся! Неужели вы не видите ужасающего положения простого народа?!

Костя поморщился. Подобные речи навевали на него тоску, потому что обычно радетель о благе народа с этим самым народом имел мало общего. И, следовательно, либо нагло врал, либо жестоко заблуждался.

– А как сам народ? Он что думает о своем положении? Рабочие, там, крестьяне?

Николая Иванович смутился.

– К сожалению, уровень образованности не позволяет крестьянам иметь мнения по данному вопросу. Они живут себе и живут. Страдают, как и сотни лет назад, а, может, и поболее. Капитализм – страшная штука. Вы знакомы с учением Маркса?

Костя чуть не поперхнулся.

– Ну… в общих чертах.

– Значит, понимаете основную идею его труда – "Капитала"?

– Вы про руководящую роль пролетариата в революционном движении?

Теперь настал черед изумляться Николаю Ивановичу.

– Как?! Вы всё неверно поняли! Критика капитализма – вот основная суть сего труда! Капитализм у нас развивается бурными темпами и всё более закабаляет простой народ.

– То есть, прогрессивного вы ничего не видите? Или не замечаете?

– Государство – зло! Господин Бакунин написал об этом совершенно ясно, – отрезал студент.

– "Анархия – мать порядка", – со злой усмешкой процитировал Костя. – Как же, слыхали. Знаете, господин…

– Кибальчич…

– Кибальчич, – автоматически повторил Костя, – как далеко могут завести казалось бы благие идеи?..

Тут до Шумова дошло – что сказал Николай Иванович – и он переспросил:

– То есть, Кибальчич – это вы?! Рад знакомству!

Николай Иванович слегка удивился, что его фамилия произвела такое впечатление, но подтвердил, что Кибальчич – именно он. И что родился в 1853 году в городе Короп Черниговской губернии в семье священника. И что окончил Новгород-Северскую гимназию, а с 1871 года учится в Институте инженеров путей сообщения. И что совершенно не понимает воодушевления собеседника.

Костя с новым интересом разглядывал сокамерника. Тот был молод, хотя прическа и бородка добавляли ему солидности. Крупное лицо, может быть по контрасту с темными сверкающими глазами, казалось излишне бледным. Кибальчич смотрел на Костю спокойно и серьезно. Ждал.

– Разрешите полюбопытствовать? Ведь вы не только учебой и политической деятельностью занимаетесь? Что-нибудь изобретаете?

– Есть некоторые идеи, – сухо отозвался Николай Иванович.

– И как с реализацией? Я насчет ракетного двигателя на твердом топливе. Знаете, очень прогрессивная идея. И, вероятно, в будущем будет реализована. Для космических полетов, например…

Поняв, что в своих измышлениях зашел слишком далеко, Костя замолчал. Молчал и Кибальчич, пристально глядя куда-то в сторону, прищурив глаза, напряженно размышляя.

– Конечно, – Шумов не выдержал паузы и продолжил, – еще рано говорить о воплощении. Нужны многочисленные эксперименты. Зато радиосвязь не таит в себе ничего сложного.

– Какая связь? – очнулся Кибальчич.

Костя прикусил язык. Надо было срочно чего-нибудь наплести правдоподобного: уж слишком требовательно смотрел Николай Иванович.

– Без проводов которая. Вы же знаете Максвелла? Да? Шотландец. Проводил опыты с электрическими полями. Я как раз в то время в его лаборатории служил. Потрясающее открытие! Он генерировал импульсы в одном источнике, а другой синхронно откликался. Как я понял, достаточно соединить всё это в действующую пару приемник-передатчик и можно общаться без посредства проводов, напрямую.

Николай Иванович долго молчал, щурился, будто разглядывал далекую точку, и, наконец, сумрачно сказал:

– Не могу представить. Тут ум посильнее моего надобен. Но если то, о чем вы говорите, верно, появляется возможность соединить мой летательный аппарат с землей посредством… как вы сказали?

– Электромагнитных полей.

– Да! Но когда же этим заниматься? Мои изобретения, да и ваши, – Кибальчич кивнул Шумову, – вряд ли облегчат жизнь крестьянам. Скорее, наоборот, ввергнут их в новую пучину нищеты и горя.

Костя чуть не выругался. Всё по новой. Как бы отвлечь Кибальчича от политики? Если он продолжит в том же духе, то неизвестно, к чему это приведет. Вернее, известно: к народовольцам, террору, убийству царя и казни. Но так было в другом мире. Здесь может быть иначе. Еще убийственнее. Если царя нет, то с кем бороться народовольцам? Хотя, и названия такого тоже может не существовать. А существует группа решительных радикалов, стремящихся к переустройству мира. Или всё не так?

– Господин Кибальчич! Вы не просветите меня по истории вопроса? Ну, и просто по истории, начиная, где-нибудь, с двадцать пятого года? А то я многое подзабыл, а современных российских реалий вообще не знаю – только что из-за границы. А меня еще и ограбили, – Костя развел руками.

Николай Иванович приподнял брови, но возражать не стал.

– После известных событий декабря 1825 года, в России установилась конституционная монархия. Почти сразу же освободили крестьян, правда, грабительски освободили, но к пятидесятому году все крестьяне стали фактически свободными, малоземельными и волнения прекратились. Высвободившуюся рабочую силу привлекали на государственную службу – в первую очередь на строительство чугунки…

– Железной дороги?

– Можно и так сказать. А кроме того – на постройку всяческих заводов. Опять же этим заводам потребовались работники. В те годы всё это было, конечно, прогрессивно.

– А как с войнами?

– В Европе? Там все друг с другом воевали – Германия, Франция, Великобритания, Австрия, Италия, Испания, Греция. Турция опять же. Мы же – только с Турцией. В пятьдесят четвертом.

– И кто победил?

– Мы, – ответил Кибальчич. – Хотя стала нам эта победа весьма дорого.

– Что, англичане Крым захватили? – усмехнулся Костя.

Николай Иванович дико на него посмотрел и покачал головой:

– Ну, вы и придумывать. Вовсе нет. Никто Крым не воевал. Россия заняла дунайские земли, а на попытку английского флота высадить десант, мы им хорошенько ответили: чугунка-то уже была проложена, очень удачно.

– Так что?

Кибальчич поджал губы и прищурился.

– Так ведь после этой войны Российской Конституции и пришел кирдык. Монархия возродилась. Али не помните? Переворот случился, Александра Второго на императорское кресло посадили. И поговаривают, что во всем этом как раз англичане и замешаны. На их деньги законную власть изничтожили.

Костя широко раскрыл глаза.

– И что же? Никто не сопротивлялся?

Николай Иванович усмехнулся:

– Почему ж? Нашлись патриоты. Да только куда им против английского золота! Большинство же решило, что с царем им лучше будет. Опять же и послабления всякие за поддержку новой власти. Которая, в общем, достаточно легитимная – всё ж, Александр – наследник Николая.

Шумов почесал затылок.

– А как же преобразования? В технике? Всё обратно пошло, к прошлому?

– Вовсе нет. Хотя после первых успехов в развитии промышленности наступило некоторое затишье, и сейчас страна топчется на одном месте. Не хватает свежей мысли.

– Да, интересно… И неожиданно.

Однако еще большей неожиданностью для Кости, да и для Кибальчича, явился резкий хлопок, грохот камней и содрогание стен. В камеру сквозь решетку дошла горячая воздушная волна, а вслед за ней – удушливая мелкая пыль, насыщенная неприятным запахом. Оба закашлялись и рефлекторно зажали рот и нос ладонями.

– Что это? – просипел Костя сквозь сжатые пальцы.

Ответ тут же появился с той стороны решетки. Это был невысокий мужчина, одетый в непонятную серую хламиду с платком на лице на манер американских ковбоев. Он помахал Николаю Ивановичу, невразумительно крикнул: "Двадцать секунд задержки!", положил черный округлый предмет у решетки и скрылся в пыли.

Костя ничего не понял, продолжая тупо разглядывать оставленный незнакомцем предмет и пытаясь вспомнить, что тот ему напоминает. Зато Кибальчич сразу разобрался в ситуации. Несколько раз мучительно кашлянув, Николай Иванович пристально вгляделся, ухватил Шумова за руку и с силой дернул к той стене, в которой находился единственный дверной проем. Там они встали как можно дальше от решетки.

– Уши закройте! – предостерег Кибальчич. – Бомба!

Тут до Кости дошло, что сейчас должно случиться. Он чуть ли не воткнул пальцы в уши, на всякий случай закрыл глаза, которые и без того резало, и попытался стать частью стены: таким же плоским и ничего не чувствующим.

Почти сразу же бомба с ужасающим грохотом рванула. Пыли поднялось столько, что Костя, когда открыл глаза, не смог разглядеть свои руки. Кибальчич виднелся неясным привидением в тумане, которое странно дергалось и изгибалось под невозможными углами.

Кроме тихого шуршания, никаких других звуков до Костика не доносилось. Протянув руки вправо, Шумов уперся в спину Николая Ивановича, а потом коснулся трясущихся металлических прутьев, покрытых мелкой пылью.

"Это – решетка, – сказал Костя про себя. – Надо ее открыть". Уловив такт, Костик принялся дергать решетку. Видимо, Кибальчич занимался тем же, потому что после нескольких рывков стальная штуковина не осталась на месте, а силой заехала Косте по руке. Поблагодарив судьбу, что не по лбу, Шумов уцепился за Кибальчича и слепо побрел вслед за ним. Уже было всё равно, куда тот идет, лишь бы куда-нибудь выйти. Подальше от пыли, резкого запаха, от которого не переставая текли слезы, и огня, ощутимо пригревавшего сначала бок, а потом спину.

Кибальчич знал, куда шел. Или хорошо запомнил дорогу, когда его водворяли в управу. Так что через несколько минут бывшие заключенные оказались на улице. Костя вдохнул свежий воздух и вновь закашлялся так, что не удержался на ногах и бухнулся на колени, прислонившись лбом к холодному каменному цоколю и опершись на него рукой. Рядом примостился Николай Иванович, зажимая ладонью нос и рот и невнятно бормоча советы с назидательной интонацией.

– Бросьте! – выговорил Костя, чуть отдышавшись. – Сначала уберемся подальше, а там уж будет видно, что делать.

Пока что видно было плохо. Солнце еще не поднялось, и в полумраке, занавешенном пылью, Шумов никак не мог понять, где они находятся. Вряд ли далеко от Екатерининского канала, но где именно? И совершенно непонятно, куда отсюда двигать, где скрываться. За подрыв управы по головке не погладят. Не докажешь казакам, когда поймают, что никаким боком к этому взрыву не причастен. Посадят, как настоящего преступника, осудят и – в Сибирь, на каторгу. От возникшей вдруг перспективы у Кости жутко заболела голова, а к горлу подступила тошнота.

– Мы где? – спросил он.

– У съезжей части на Подьяческой. Теперь тут управа… – Николай Иванович настороженно оглянулся. – Вы со мной?

Костя словно очнулся. Точно! Так и надо сделать! Это ж понятно, для освобождения кого взрыв устраивали. Ради рядового члена организации так стараться не будут. Если пойти с Кибальчичем, то это наверняка поможет освоиться в здешнем мире и вжиться в него. Кто знает, сколько еще тут находиться. Может, несколько дней, а, может, всю оставшуюся жизнь. О последнем, конечно, думать не хотелось, но и несколько дней в незнакомом мире могут быть чреваты опасностями: мало ли какие законы Костя невзначай нарушит. А под прикрытием человека, с которым "вместе сидели" шансов не пропасть из-за незнания элементарных истин гораздо больше.

Поэтому Шумов быстро закивал и сипло выдавил:

– Почту за честь…

Кибальчич еще раз оглянулся и повлек Костю по улице в сторону недалекой реки Фонтанки.

4

– Николай Иванович! Ну, сам подумай: какая польза от всех ваших взрывов? Кому легче станет, если вы царя убьете? Столько сил впустую угрохаете, а результата – ноль!

– Александр – символ. Мы ж не против конкретного человека выступаем, а против всей системы, которая душит ростки новых преобразований.

– Ладно, хорошо, – Костя глубоко вздохнул. – Представим, что всё сложилось, а император, пусть и пришедший к власти в результате переворота, мертв. Что будет дальше?

Кибальчич пожал плечами:

– Я – техник. Мое дело – воплощение замысла, а цель его знают лишь в руководстве.

– Да не знают они ничего! Это даже не политический терроризм, а личный! Убьют царя, так ему на смену другой придет! И что изменится? А я скажу! Во-первых, всех участников покушения тут же поймают, осудят и казнят. Повесят, ясно? Во-вторых, на место старого царя сядет новый, который наверняка не простит убийства отца, и всем прогрессивным людям станет резко хуже, чем было до того. "Политика закручивания гаек". Никогда не слыхал, Николай Иванович? А в-третьих, весь этот сыр-бор приведет к тому, что простой народ попросту от вас отшатнется! Где ж это видано – царя убивать! А вместе с ним еще кучу ни в чем не повинного народа! Подумай об этом! – Костя махнул рукой и отвернулся к грязному окну, выходящему во двор-колодец доходного дома на одной из Рот.

– Что же ты предлагаешь? – "ты" давалось Кибальчичу с большим трудом, и он каждый раз спотыкался на этом слове. – Пойти сдаться? Предать товарищей?

– Господи! Ну, зачем сдаваться?! Есть тысяча менее болезненных способов покончить с жизнью. Да живите, как жили раньше, без этой политики. За права народа можно и мирными способами бороться. Террор – не метод. Он только злит власть. Сразу наступают ответные меры. Жестокие. Вас же всех повяжут! Как это не понятно?!

Кибальчич прищурился и уставился в угол небольшой комнаты, в которой они с Шумовым скрывались вот уже второй день.

– Не знаю, Константин, – ответил Николай. – Какая-то логика в твоих словах присутствует, не спорю. Но я дал клятву. Бороться до конца.

– Так борись! Борись! Но другими методами! Наверняка же есть недовольные во всех кругах. Почему бы не связаться с ними? Конечно, многие поддерживают Александра. Но как же те, кто с его приходом к власти потерял больше, чем приобрел? Правительство, например? Раньше они были во главе страны, а теперь над ними кто-то, кого они не звали! Смена власти! Возврат к предыдущей форме правления! Это ли не достойная цель?!

Скрипнула дверь, и Кибальчич с Шумовым повернулись, прекращая спорить.

– А, это вы, Георгий Валентинович… – протянул Кибальчич. – Что-то случилось?

– Вот, зашел поглядеть. Как вы здесь живы-здоровы…

Пришедший внимательно разглядывал Костю, чуть наклонив голову и сведя к переносице густые брови. Высокий лоб, переходящий в раннюю лысину, выдавал недюжинного мыслителя, что весьма странно сочеталось с молодой внешностью.

– Вы, значит, тот самый марксист? Шумов Константин Владимирович?

– Да, это я. А как вас называть?

– Об этом – потом. Мало ли как всё повернется. Только провокаторов нам и не хватало.

– Что значит – провокаторов?! – возмутился Костя. – Я вообще здесь случайно.

– Тогда как понимать ваши речи? Они полностью расходятся и с официальной политикой, и с чаяниями народа, да и с нашими устремлениями.

– Мои речи – это мои речи. Я ни к чему такому не призываю. Да только слепой не видит, что только пролетариат может стать такой силой, с которой не совладает никто. И если она обрушится, то сметет всех: и правых, и виноватых. Потому как разума в ней нет. Толпа. Куда один побежит, туда все за ним. А ваши бомбочки… Тьфу! Они никого не испугают, только озлобят.

– Толпа… Пролетариат… Неужели вы считаете, что рабочий класс сплошь состоит из тупых идиотов? Да, в массе своей он малообразован, угнетен и не изжил привычки, приобретенные в деревне: пьянство, мордобой, антисанитарию. Но и среди них попадаются весьма примечательные экземпляры… Николай Иванович, вам тоже будет интересно, – пришедший выглянул в коридор и позвал: – Степан!

Видимо, Степан поджидал в коридоре, потому что тут же показался в дверях.

– Вот, познакомьтесь. Степан Халтурин, краснодеревщик.

Вошедший молодой человек был высокого роста, широкоплечий, с правильными чертами лица, по которым трудно было отнести его к низшему сословию. Пышные темные волосы, усы и бородка подчеркивали здоровый цвет лица. В глазах же таились сила и ум. Он кивнул, приветствуя сразу всех, и скромно встал у двери.

– Кибальчич, – представился Николай Иванович, – студент Института Инженеров Путей Сообщений.

– Шумов. Константин. Бывший студент. Того же института. Сейчас не работаю.

– Вот и хорошо, – подытожил первый пришедший. – Я тоже студент. В Горном учусь. А собрались мы вот по какой причине…

Костя не стал перебивать и остроумно доказывать, что кто-то, может, и собрался, а вот он здесь уже давно. Что-то знакомое чудилось ему в облике первого посетителя. Где-то он его уже видел. Но где? С толку сбивал возраст. Чуть ли не каждый день видел это лицо, но какое-то не такое. Застывшее, словно каменное… Стоп, почему словно? Действительно! Памятник! И, следовательно, Георгий Валентинович – не кто иной, как Плеханов, памятник которому стоит напротив Технологического университета. Вернее, будет стоять. Или теперь уже не будет?

– Я вас узнал! – прервал Костя Георгия Валентиновича и нацелил палец ему в грудь. – Вы – господин Плеханов. Разве нет? Очень рад знакомству.

Шумов действительно был рад встретиться с известными людьми прошлого, причем, сразу со многими и одновременно. Да и поговорить с ними за жизнь представлялось интересным занятием. Смущало Костю единственно то, что раньше все они казались живущими в разных временных потоках, а теперь выяснилось, что все они были ровесниками и даже знакомыми. Вот только их молодость… Ну, никак она не вязалась с политикой, по мнению Кости. По сути, все эти революционеры оказались вчерашними школьниками. Пусть и умными, энергичными и деятельными.

Вот только деятельность свою они направляли в деструктивном направлении. Костя помрачнел.

– Что ж. Раз узнали, нет смысла далее сохранять инкогнито. Но вернемся к обсуждаемой теме…

– И что же мы обсуждали? – поинтересовался Костя.

– Ну, как же! – Плеханов говорил с непонятным энтузиазмом. – Наши идеи! И их развитие в практическом, так сказать, смысле.

Косте сразу вспомнился едкий запах сгоревшего динамита и пыли. Он так и не смог узнать у Кибальчича – пострадал ли кто-нибудь во время взрывов. Не узнал Костя и о реакции властей: хозяин квартиры, где скрывались беглецы, упрямо отмалчивался, а выходить на улицу только ради новостей Шумов с Кибальчичем опасались. Изоляция почище, чем в тюрьме. Там хоть можно было бы расспросить казаков. А здесь – смотри в слепые окна двора-колодца, в который солнце никогда не заглядывает, и измышляй что ни попадя. Тоскливо.

Поэтому Костя и решил объясниться, чтобы раз и навсегда обозначить свою позицию:

– Я – против! Против террора, против насильственных методов, которые вы здесь пропагандируете. Вы же все умные люди. Почему же не можете понять и принять того, что я вам рассказываю? Вам не видна бессмысленность вашей деятельности. Это понятно, но для меня – неприемлемо. Я знаю – что получится в конечном итоге. Смею вас заверить – ничего хорошего. Ни для вас, ни для народа, ни для страны. Подумайте о России. Ведь мы все живем здесь. Кому будут на руку ваши теракты? Ужель мыслящим людям? Нет! Врагам! Которые спят и видят, чтобы страна наша стала вновь слабой, маленькой и легко принуждаемой к необходимым действиям. Необходимым, разумеется, сильным мира сего. В число которых нас никто не собирается включать. Неужели вы думаете, что взрывы усилят нас? Почему бы не приложить руки к чему-либо созидательному? Столько возможностей сейчас, столько шансов! Упустив хоть один из них, мы непременно отстанем. Понимаете?!

Костя перевел дух.

– А знаете, мы тоже против, – Плеханов обвел взглядом всех присутствующих. – Не правда ли?

Халтурин и Кибальчич синхронно кивнули.

– Так зачем я перед вами распинался? – обиделся Костя.

– Хотелось услышать ваши доводы. Так сказать, в чистом виде. Я смотрю, вы убежденный революционер, хотя ваши убеждения и строятся на несколько иной платформе, чем у нас.

– Я?! Революционер?! – у Кости глаза полезли на лоб. – Ну, знаете!

Но Георгий Валентинович пропустил возглас Шумова мимо ушей.

– Одно то, что вы знакомы с учением Маркса и интерпретируете его с несколько иных позиций, чем мы, заставляет прислушиваться к вашим словам. Понятно, что вы читали его в подлиннике. Но ведь ничто не мешает перевести его и внедрять революционные идеи в массы пролетариата!

– Да, действительно, – поддержал Степан Плеханова. – Нет у рабочих идеи, которые была бы им понятно и сплотила настолько, чтобы повести за собой.

– Куда повести?.. – убито отозвался Костя.

– К светлому будущему, разумеется, – Халтурин обаятельно улыбнулся.

Шумов уже не знал, что ему делать. Любое слово, которое он говорил, неизменно интерпретировалось с той точки зрения, которою он и в виду-то не имел.

– Да не нужно никаких революций! Ломать – не строить! Придет к власти пролетариат, такое наступит, что и врагу не пожелаешь! Не к этому стремиться надо!

– К чему же? – заинтересовался Плеханов.

– К реальному улучшению условий труда и жизни. Вы думаете, если безграмотный мужик сядет в правительстве, он много хорошего сделает для людей? А вот фиг! Может, он и захочет улучшить жизнь трудящихся, да не сможет без знаний. Скорее, разорит страну, ограбит богатых, раздаст их золото бедным, а те будут помирать с голоду, потому что на это золото ничего не смогут купить. Промышленных товаров производиться не будет. Крестьянство не станет продавать хлеб, потому что рабочему нечем будет заплатить. Хаос, разруха… Надо. Укреплять. Промышленность. Внедрять новые идеи. Увеличивать зарплаты. Уменьшать продолжительность рабочего дня до восьми часов. Наладить товарооборот с деревней. Дать возможность заработать. Пусть бездельники вымрут. Не захотят вымирать – пойдут работать. Люмпены нам не нужны!

Костя остановился, почувствовав, что слушают его, затаив дыхание.

– Замечательно… – очнулся, наконец, Кибальчич. – Потрясающие перспективы открываются. Если, конечно, с толком организовать то, что предлагает Константин Владимирович. Да, идеи народников как-то меркнут перед всем этим, не правда ли, Георгий Валентинович? Мое мнение – с терроризмом следует прекращать. Давайте организовываться. Мы вполне можем распространить новые идеи среди членов нашего общества. При должной аргументации ни у кого не должно возникнуть возражений. Марксизм – в массы! Под таким лозунгом надо действовать. Сегодня же. Прямо сейчас. С другой стороны, начнем создавать новую партию на основе учения Маркса.

– А Георгий Валентинович нам его переведет, – поддержал Степан.

Костя развел руками:

– А потом что, будете в правительство баллотироваться?

– Непременно, – кивнул Плеханов. – Войдя же в правительство, мы сможем ограничить власть Александра и даже сместить его, вернувшись к республиканскому правлению.

Хлопнула входная дверь, и по лестнице гулко затопали.

– Степан! – придушенно воскликнул Плеханов и вскочил на ноги.

Но Халтурин и сам сообразил. Он бросился в коридор, клацнул засовом и вернулся в комнату.

– Жандармы?.. – тихо спросил Кибальчич.

– Они, – отозвался Степан. – Где черный ход?

– Даже если он есть, – вмешался Костя, – то наверняка под контролем.

В дверь забарабанили, приказывая немедленно открыть.

– Вот прям сейчас… – Костя не смог удержаться от ядовитой реплики.

Словно услышав его, жандармы принялись дубасить в дверь чем-то тяжелым. Дверь трещала, но не поддавалась.

– Минут пять у нас есть, – сделал вывод Плеханов. – Так и будем стоять? Ждать, пока повяжут? Оружие есть?

– Георгий Валентинович!.. Ну, какое оружие?! Они, как увидят револьвер, сразу палить начнут. До смертоубийства дойдет, – Костя попытался образумить Плеханова. – Мы лучше по крышам уйдем. Есть тут выход на чердак?

Кибальчич на секунду задумался и неуверенно ответил:

– Да, что-то есть, в этом роде, Потап говорил. Наверно, у него в комнате.

– Так что ж мы стоим?! Немедленно туда!

Входная дверь продолжала сотрясаться, а со стороны черного выхода послышались подозрительные шебуршение и скрип. Четверка революционеров проскользнула по длинному коридору, вторглась в каморку прислуги и тут же углядела на потолке закрытый люк.

– Туда! Быстро! Я подсажу! – Степан подтолкнул Плеханова, подставил сложенные замком ладони под его ногу и одним рывком поднял к потолку. Плеханов откинул крышку, ухватился за края люка и выбрался на чердак. Следом, тем же манером, последовал Кибальчич, а за ним и Костя. Халтурин остался внизу один. Внезапно удары в дверь прекратились. В гулкой тишине грубый голос что-то неясно прокричал, и тут же забухали выстрелы, заставляя каждый раз вздрагивать.

– Степан! Давай руку! – закричал Костя.

Халтурин очнулся, подпрыгнул и ухватился за протянутые ему руки Кибальчича и Шумова. Они резко выпрямились и втянули Степана на чердак. Плеханов аккуратно опустил крышку люка.

Одновременно с этим рухнула входная дверь, заставляя гудеть пол и стены.

– Спокойно. Вон слуховое окно. Не спеша идем туда и выбираемся на крышу. У всех есть опыт лазания? Тогда вперед, – Костя не стал акцентироваться на том, что лично у него вовсе нет подобного опыта. Ну, не в том районе он жил, чтобы лазать по скатным кровлям. Да и к чему спутников расстраивать? Пусть думают, что он всё может.

Они прошли через весь чердак, утопая ногами в древесных опилках, и кое-как вылезли на крышу. Костя выбрал самое дальнее от квартиры окно и ближайшее к соседнему дому. Он повертел головой, опасаясь увидеть за каждой трубой по жандарму с револьвером, но всё оказалось не так плохо. Здесь их не ждали. Видимо, никто не ожидал подобной прыти от студентов.

Коснувшись пальцами обжигающего крашеного железа, Костя побрел вслед за спутниками, аккуратно переставляя ноги и стараясь не смотреть вниз. Привыкнув и чуть расслабившись, он неудачно наступил на шов. Нога пошла в сторону, и Костя только и успел, что сказать "А, черт!", выставить руки и мертво вцепиться в железо. Халтурин обернулся, ухватил Шумова за воротник и поставил на ноги.

– Всё нормально… Всё нормально… – бормотал Костя, полностью потеряв уверенность в своих возможностях.

– Ничего, – поддержал Плеханов, – бывает.

Они добрались до брандмауэра, перевалили через него и неловко спрыгнули на крышу соседнего дома, оказавшегося на целый этаж ниже.

Шумов с трудом представлял хитросплетение здешних строений, поэтому доверился опытному проводнику. Вел Плеханов. Сначала они повернули на крышу флигеля, стоящего перпендикулярно лицевому дому. Потом – по шаткому решетчатому мостику, пачкая ладони ржавчиной, перебрались через двор-колодец. Выбрались на соседнюю улицу, прошли еще две крыши и спустились по пожарной лестнице, прикрепленной к торцу здания.

Оказавшись на земле, Костя непроизвольно согнулся, ухватился за угол дома и зашептал:

– Теперь куда? Опять прятаться? Так ведь найдут. И в следующий раз учтут ошибки. Поставят оцепление по соседним улицам, заблокируют все выходы и проходы. И возьмут…

– Так что ты предлагаешь? – Кибальчич прищурился и провел рукой по лбу, оставляя на нем ржавый след. – Сдаться?

– Нет. Рановато. А вот скажите мне, господа хорошие, кто-нибудь еще жив из тех, кто в двадцать пятом году революцию на Сенатской площади творил? Желательно, из руководства.

Плеханов наморщил лоб и неуверенно сказал:

– Разве что князь Оболенский, Евгений Петрович. Он тут не очень далеко живет: в казенном особняке, на Грязной. Минут сорок быстрым шагом, да всё по окраинам. Он давно не при делах. Преклонный возраст, сами понимаете.

– Ничего, вспомнит, – жестко сказал Костя. – А нет, так я напомню. Пошли.

5

– Что передать его сиятельству? – лакей упорно, хотя и вежливо, не желал пускать в дом непрошеных гостей непрезентабельного вида.

– Передайте князю, что у нас есть для него сообщение от поручика Шумова Константина Владимировича!

Лакей кивнул и закрыл дверь. Все четверо сразу почувствовали себя неуютно. Стало казаться, что прохожие смотрят только на них и, чем дальше, тем подозрительнее. Что вот прямо сейчас из-за угла выедет казачий разъезд, приставит пики к горлу и препроводит в управу. А уж там следователи возьмутся за них так рьяно, что сразу закуют в кандалы и без всякого суда отправят на каторгу или еще подальше – на виселицу.

Открылась дверь особняка, и лакей величественно показал на вход.

Беглецы прошли холл, поднялись по парадной мраморной лестнице и остановились перед резной дубовой дверью.

– Евгений Петрович просил зайти кого-либо одного, – предупредил лакей. – Его сиятельству неможется, и общество нескольких человек будет ему в тягость.

– Проходите, Константин Владимирович, – Плеханов высказался за всех. – Уж не знаю ваших планов. Надеюсь только, что они реальны. Мы подождем.

Костя кивнул и вошел в душный сумрак.

Судя по всему, попал он в рабочий кабинет хозяина. Стол под зеленым сукном поперек комнаты, тяжелые драпировки на окнах, направляющие свет так, что вошедший оказывался освещен, оставляя кресло за столом в тени. Глаза постепенно привыкали, и вскоре Костя разглядел старика в кресле. Жесткое мрачное лицо, решительный взгляд и явное сходство с тем, кого Шумов видел пятьдесят лет назад. Князь долго и внимательно разглядывал гостя.

– Похож… – наконец подытожил Оболенский свои наблюдения. – Внук?

– Зачем же так, Евгений Петрович? – весело начал Костя. – Может, вам напомнить, что вы сказали, получив на Сенатской письмо от Милорадовича?

Князь побледнел.

– Константин? Вы?! Каким образом?.. – неуверенно выговорил князь.

– Скажем так, нетривиальным. Откровенно говоря, я и сам не понимаю, как оказался здесь.

– Мы думали, с вами что-то случилось. Либо, вы скрылись за границу. Но сейчас вы молоды. Непозволительно молоды. Это странно. Если не сказать больше. Может, я брежу? – Оболенский провел ладонью по глазам, а потом по лбу. – Может, вы умерли, и в вашем лице смерть пришла за мной?

– Нет-нет, я жив. Я просто переместился на пятьдесят лет вперед. И мне требуется некоторая помощь.

– Не понимаю… Пятьдесят лет…

– Не важно! – не очень вежливо прервал Костя князя. – Важно, что я сейчас в стесненных обстоятельствах. Мне и моим товарищам нужно укрытие на время. Пока не затихнет вся эта котовасия.

– Что-то произошло?

– А вы ничего не слышали о взрыве управы на Подьяческой?

– Это вы ее взорвали?!

– Нет, не я. Это нас так освобождали. Таким специфическим методом. Одновременно испытывая боевые заряды. Надеюсь, никто не пострадал.

– Раненые были, – сухо ответил Оболенский.

– Они – террористы, – Костя неопределенно махнул рукой назад. – Их конкретные планы мне неизвестны, и я случайно попал в эту компанию. Но если держать их под контролем, то дальнейших взрывов можно не допустить. Понимаете, Евгений Петрович? Если взять боевиков под стражу, то всегда есть вероятность, что кто-нибудь, оставшийся на свободе, непременно использует готовые бомбы. Как месть за товарищей, лишенных свободы. И в кого конкретно он будет кидать свой снаряд? Это не столь важно. Но пострадать может множество людей, просто прохожих. А это очень плохо.

Оболенский сверкнул глазами из-под морщинистых век.

– А если они будут скрываться, то у оставшихся на свободе не будет повода для взрывов, я правильно понял?

– Именно так. И мы будем в курсе предполагаемых действий.

– Интересная комбинация. Можно будет вести свою политику, имея туза в рукаве – группу решительных людей, готовых по слову взорвать бомбу. Да, Константин Владимирович. Я не ошибся в вас еще тогда, на Сенатской, – Оболенский потряс колокольчиком.

Вошел давнишний лакей.

– Пригласи господ.

Лакей поклонился, исчез и тут же появился, открывая дверь перед Плехановым, Кибальчичем и Халтуриным.

– Вот что, господа, – начал князь. – Моя давняя дружба с Константином Владимировичем призывает меня оказать вам некоторое содействие. А именно – укрытие на время, необходимое для того, чтобы улеглась шумиха после определенных событий. Сами понимаете, взрывы в столице – совершенно нетривиальное происшествие. Я обеспечу вам защиту в этом доме. Вы же, со своей стороны, обязуетесь ничего у меня не взрывать, – Оболенский сухо улыбнулся, показывая, что пошутил.

Господа улыбнулись в ответ, поддерживая шутку хозяина, и Плеханов спросил:

– Чем же нам тогда здесь заниматься?

– Чем вам будет угодно. Мало ли занятий для себя может найти изощренный ум.

– Николай Иванович – великий изобретатель всяческих технических штук, – влез Костя.

– Отлично! – князь хлопнул ладонью по подлокотнику кресла. – Я прикажу выделить вам помещение и необходимые материалы. А теперь, господа, пройдите в ваши комнаты, мне нужно отдохнуть.

Все вышли. Лакей чуть задержался, получая последние указания от хозяина, а потом широким жестом указал, чтоб следовали за ним.

Семен, так звали лакея, оказался своим парнем. В свободное от обязанностей время он любил выпить, сыграть в карты на деньги, прогуляться по девочкам и постоянно подначивал то Халтурина, то Кибальчича выйти с ним в город. Те отказывались, но Семен не обижался. Подмигивал и рассказывал всяческие сплетни. И не только о прислуге или барине. Зачастую доставалось кабинету министров, правительству и самому царю. Было ясно, что слухи свободно ходят по Санкт-Петербургу, но вот ручаться, что они отражают действительность, никто бы не стал.

Поселили революционеров в двух гостевых комнатах. Столовались они вместе со всеми, но близких знакомств, кроме как с Семеном, не заводили. Деятельные по натуре, они не смогли праздно сидеть и плевать в потолок, пользуясь расположением Оболенского.

Плеханов действительно занялся переводом Карла Маркса. Совершенно не зная немецкого языка, Костя лишь изредка интересовался процессом. Значительно больше привлекала его деятельность Кибальчича, увлекшегося созданием радио. Тут Костя мог с умным видом изрекать некие тривиальные истины, которые Николай Иванович подхватывал, а Степан воплощал в материале. Конечно, школьный курс физики вспоминался Костей с большим трудом. Но он был точно уверен, что радиосвязь существует, и что нет ничего проще, чем создать радиоприемник. Эта уверенность воспринималась Кибальчичем, как посыл к действиям. В результате, недели через две Костя похвастался перед Оболенским успехами.

Князь воспринимал Костю с некоторой опаской, как некоего потустороннего персонажа. Долгих разговоров не вел, а старался быстрее удалиться в свои покои, ссылаясь на здоровье. Однако, увидев неприкрытый энтузиазм, попросил продемонстрировать новое техническое устройство. Халтурин с Плехановым принесли в кабинет хозяина тяжелые аппараты, поставили на специальный стол и отошли. Кибальчич присоединился к ним, отдавая Шумову все лавры первооткрывателя.

Ранее Косте читать лекций не доводилось. Он понимал, что своим косноязычием напрочь убьет всё положительное впечатление от демонстрации. Поэтому решил меньше говорить, больше показывать.

– Была поставлена задача по передаче электромагнитного сигнала без использования проводов. Задача выполнена. Сейчас я вам продемонстрирую, как это происходит, – буднично сказал Шумов.

Преамбула не произвела на Оболенского никакого впечатления. Любой может наговорить непонятных научных слов, а вот что за ними стоит – другой вопрос.

– Это – передатчик – Костя показал на аппарат. – А это – приемник. Как только я замкну цепь на передатчике, включится звонок. Одновременно зазвонит и приемник. С той же продолжительностью звонка. И мы убедимся, что сигнал от одного к другому прошел без всяких проводов.

Костя подозревал, что аппарат, который они соорудили вместе с Кибальчичем, очень сильно напоминает радио Попова, и что теперь великому изобретателю нечего будет изобретать. Ничего, займется чем-нибудь другим. Например, будет совершенствовать радиосвязь. А теперь – демонстрация.

В качестве источника тока Костя взял громоздкие батареи. Конечно, запитаться от стационарного источника было бы надежнее. Но хотелось продемонстрировать еще и независимость аппаратов радиосвязи. Шумов подошел к передатчику и нажал на рычажок.

Громко и неожиданно для всех раздался звонок. Он шел сразу с двух сторон, от обоих аппаратов, слегка отличаясь по тембру. Костя разомкнул цепь, и звон прекратился. Ободренный явным успехом, Костя еще раз нажал на рычажок, замыкающий цепь. Теперь он сделал несколько беспорядочных звонков разной продолжительности. Приемник всё исправно повторил.

– Вот! – Костя победно обвел взглядом собравшихся. – Все убедились? Аппараты можно разнести на достаточно большое расстояние – лишь бы хватило мощности сигнала. Но с этим справиться довольно легко.

– Занимательно, – покачал головой князь. – Какую же вы видите практическую пользу сего изобретения?

– Именно практическую! Например, можно разной продолжительности сигнала установить разный знак. Скажем, короткий сигнал, – Костя звякнул, – будет буквой "А". Длинный – буквой "Б". Два коротких – буквой "В". Короткий и длинный – "Г". Ну, и так далее. Получится своеобразная азбука Морзе.

– Какая азбука? – переспросил Оболенский.

– Имеется в виду просто азбука. С ее помощью можно передавать донесения, находясь в отдалении от линии фронта, не рискуя жизнью и здоровьем курьеров или даже тем, что противник их перехватит. Или оснастить корабли военного флота такими аппаратами. И тогда ими можно будет управлять на расстоянии. В случае же кораблекрушения радист подаст сигнал, и можно будет прийти на помощь гибнущим людям. А это важно, как вы понимаете, не только во время войны. Сколько кораблей пропадает без вести? Теперь такого не случится. Мобильность аппаратов связи – один из решающих факторов в современном сражении. Со временем, присоединив к излучателю микрофон и динамик, мы получим непосредственно голосовую связь.

Князь молчал. Он сидел в кресле и о чем-то напряженно размышлял. Костя переминался с ноги на ногу, сцеплял пальцы в замок перед собой, потом заводил руки за спину, поджимал губы, стараясь успокоиться. От решения Оболенского зависело многое. Ладно бы только судьба изобретения. Каждый из находившихся в комнате задавался вопросом: что с ними будет дальше? Как повернется судьба? Если князю не понравится изобретение, то не вызовет ли он жандармов, чтобы те увели несостоявшихся революционеров?

– Впечатляюще, – наконец выговорил князь. – Очень. Я свяжусь с одним человеком. Он будет весьма заинтересован в вашем изобретении. Весьма.

Оболенский махнул рукой, и Семен вежливо показал на выход. Халтурин с Кибальчичем подняли аппараты и понесли обратно, в мастерскую. Плеханов задержал Костю и тихо поинтересовался:

– Вы доверяете князю?

– Что за вопрос? Если он хотел, то мог бы и раньше выдать наше местонахождение.

– Может, он ждал результата ваших опытов? Как только убедился в их благополучном завершении, вы стали не нужны.

– Нужны, Георгий Валентинович. Кто ж дальше разрабатывать всё это будет?

– Люди найдутся.

– Не думаю. Изобретатели сейчас в цене. Время-то, небось, военное.

– Именно так. Еще и всеобщую воинскую повинность ввели. Все служить пойдем. За Россию.

Шумов рассеянно кивнул, пытаясь понять – чем это нововведение может помешать лично ему. На первый взгляд казалось, что ни чем. Даже если и захотят призвать, то не смогут: никаких документов на Костю в этом времени не существовало. Ни записи в приходской книге, ни регистрации в каком-либо департаменте. Разве что запись в управе на Подьяческой о том, что на берегу Екатерининского канала найден некто Костя Шумов в голом виде с непонятной коробочкой. Вроде бы физически он тут, а вот документально – его совсем не существует. Внезапно появился, и так же внезапно может и исчезнуть.

Не дождавшись от Кости внятного ответа, Плеханов кивнул и отправился в комнату, где они располагались. Шумов же спустился на первый этаж, зашел в столовую и присел на ближайший стул. За всей суетой, что с ним случилось за последнее время, Костя совершенно забыл о таинственной коробочке. Она была с ним и в двадцать пятом году, и сейчас. То есть, тоже прыгнула на пятьдесят лет вперед, в отличие от всех других вещей. Логично предположить, что коробочка как-то связана с этим прыжком. Может, она и есть причина перемещения? Или какой-нибудь пеленгатор. В будущем Варламов с ее помощью отслеживает местонахождения Костика и отправляет обратно.

Мысли Шумова тут же переключились на того, кто послал его в прошлое. Ведь Пашка наверняка врал, когда рассказывал про виртуальность. Из нее всегда можно выйти. Если, конечно, находишься в сознании. Или на самом деле всё происходящее Косте снится, а сам он лежит, опутанный проводами, и не может двинуться? Как узнать правду?

Узнать хотелось. Но логическими умозаключениями остановиться на каком-либо варианте не получалось. Реально это прошлое или виртуально? Не распознать. Если в виртуальности умрешь, то что будет с телом? Оно вполне может и не очнуться. То есть, смерть в любом случае не выход. Конечно, удобнее относиться ко всему вокруг, как к реальности – больше шансов, что инстинкт самосохранения в нужный момент укажет на ошибку в поведении. С другой стороны, если считать, что всё вокруг – плод собственного сознания или специальной программы, то можно творить что угодно, не задумываясь о последствиях. Удобная позиция, если хочешь оправдаться. Дескать, всё это не на самом деле. Чистый солипсизм.

Костя передернул плечами. Что-то он отвлекся. Итак, коробочка. Снаружи ничего особенного. А вот что внутри? Костя в очередной раз попытался открыть. Понажимал с разных сторон, потыкал булавкой во все впадины, потряс коробочку, прислушиваясь к звуку. Ничего не гремело. Коробочка казалась литой. Может, и не надо стараться, открывать? Если эта вещь связана с перемещением во времени, вероятность что-нибудь сломать – велика. Сломаешь и не вернешься в свое время.

Возвращаться Шумов собирался. Он уже достаточно насмотрелся на быт и нравы девятнадцатого века. Пора заканчивать экскурсию в прошлое. Костя потряс коробочку и внятно сказал: "Хочу домой. Отправляй". Разумеется, ничего не произошло. Шумов с сожалением положил коробку на стол. Ну, не резать же ее вдоль или поперек. Сломаешь – не восстановишь. Запчасти здесь не продаются. Кузнец или слесарь машину времени не починит. Да и что толку открывать? Ну, полюбуешься на проводочки, схемки и прочие электронные прибамбасы. Покиваешь понимающе и опять закроешь. Потому что на самом деле в электронике не разбираешься, а перед собой красоваться – какой смысл? Костя вздохнул и убрал коробочку обратно в карман.

Человек привыкает ко всему. Пусть не сразу, пусть с трудом, через силу. Приспосабливается. Иначе он не выживет. Свое пребывание в прошлом Костя воспринимал уже спокойно. Словно путешествие в далекую страну, из которой он скоро вернется домой, к привычной жизни. Конечно, точной даты возвращения Шумов назвать не мог и всё больше опасался, что ему опять навяжут какую-нибудь промежуточную остановку. На этот случай хотелось подготовиться. Почитать газеты. Осмыслить тенденции развития общества. Костя понимал, что вряд ли у него получится: футурологом он себя не считал. Но вдруг. И начинать надо прямо сейчас.

Приняв решение, Костя отправился искать Семена, чтобы попросить купить для него газету. Изобретения подождут. Пора разбираться с миром, в котором находишься.

6

Статьи пестрели неудобочитаемыми оборотами, и Костя с трудом пробивался сквозь объявления о покупке, продаже, съёме, открытии, закрытии и тому подобной чепухе, которой пестрит любая рекламная газета. Значимой информации о современном обществе практически не находилось. Костя давно бы уже швырнул газету прочь. Его удерживала только привычка доводить любое дело до конца, пусть даже оно и кажется напрочь бессмысленным. Вот дочитает, тогда и можно будет судить об убитом времени. А пока – читай заголовки, отмечай карандашом статьи, которые прочтешь позже, рассматривай картинки и пытайся уловить второй смысловой слой в рекламе. Веселенькое занятие.

– Вас князь просит…

Костя поднял удивленный взгляд на Семена. Так и есть: тот был при исполнении. Собранный, серьезный, учтивый. Ни следа вчерашнего разгуляя на лице. Шумов вздохнул, поднялся, сунул карандаш в карман, отложил газету и потопал в кабинет.

На пороге Костю встретил князь и с кислым видом сообщил, что они и без него нормально поговорят. А он даже слушать ничего не хочет. Семен открыл дверь, впуская Костю, и мягко притворил, когда тот вошел.

Перед Шумовым стоял довольно пожилой мужчина в мундире. Судя по богатой вышивке, никак не ниже генерала по званию. Лицо было совершенно незнакомым, и Костя не понимал – кто перед ним.

Видя Костино замешательство, генерал представился:

– Милютин, Дмитрий Алексеевич. Военный министр.

Шумов сглотнул и назвался хриплым голосом:

– Константин Владимирович Шумов. Проживаю здесь, у князя.

Милютин огляделся, выбрал кресло и сел, сделав Косте приглашающий жест рукой. Шумов присел на краешек стула, оббитого дорогим красным бархатом. Чувствовал он себя крайне неловко: кто его знает, как следует вести себя с министрами девятнадцатого века. Может, какой особый этикет требуется. Не так посмотришь, кашлянешь невзначай – тебя и на каторгу за непочтение. Вслед мыслям Косте действительно захотелось кашлянуть, и он еле сдержался.

– Давайте по-простому, – начал министр. – Вы человек гражданский, мне не подчиняетесь. Князь отзывался о вас пиетически. Превозносил достоинства, как только мог. Хотя, он человек впечатлительный. Так что я предпочитаю услышать о ваших изобретениях из первых рук, так сказать.

– Изобретения не совсем мои. Идея – да. Но воплощение господ Кибальчича и Халтурина.

– Скромность, конечно, украшает. Но всё же. Расскажите о возможном применении вашей установки. Каким оно вам видится?

У Кости тут же возник соблазн рассказать Милютину о спутниковой связи, как о вполне реальном будущем. Но сдержался: выглядеть в глазах министра беспочвенным фантазером не хотелось. Лучше было начать с простого и понятного. Того, что человек конца девятнадцатого века легко воспримет и сможет вообразить.

Передача простых сигналов не очень заинтересовала Милютина. Гораздо больше ему пришлась по душе голосовая связь. Костя живописал преимущества такой связи, одновременно объясняя, что на современном уровне развития техники этого добиться сложно. Поэтому пока нужно сосредоточиться на передаче немодулированных сигналов. А лет через десять техника подтянется, научная мысль достигнет нужного уровня, и можно будет говорить с человеком, находясь за несколько тысяч километров от него. Без проводов, в отличие от телефона.

Милютин на лету подхватывал Костины идеи. Тут же переспрашивал, уточнял, переводил на возможность применения в современных войсках и всё больше улыбался, потирая ладони. Чувствовалось, что всё ему нравится. Упоминание телефонной связи заставило министра задуматься и об этом направлении. До общения с Шумовым министр видел в телефоне не более чем игрушку.

– Электричество – великая штука! – разглагольствовал Костя. – Нет пределов в его использовании. Скоро можно будет говорить о создании повозок без лошадей с электрическими двигателями, бронированной техники, летательных аппаратов тяжелее воздуха. Примечательно, что всё это может служить и в мирных целях. Найдутся люди, которые начнут всё это выпускать. И продавать, конечно же. Надо стимулировать спрос и под это дело создавать предложение. Конечно же, я не против бензиновых и керосиновых двигателей. Но как противно они пахнут! На первых этапах они могут быть полезны, пока не изобретут мощных и легких аккумуляторов. Но это дело будущего. А сейчас я предлагаю вам совершенно реальные вещи, которые можно реализовать практически в течение года.

Министр выглядел несколько потрясенным. Уж слишком много информации Шумов вывалил на его голову.

– Да, вы смогли меня удивить. Показали перспективы. Надо бы всё это осмыслить. Разложить по полочкам, так сказать. Спешу откланяться.

Милютин сделал движение подняться, и Костя тут же подскочил со стула. Предупредительно открыл дверь перед министром и любезно проводил его на первый этаж, где Семен с каменным выражением лица подал Милютину пыльник и генеральскую фуражку.

Но уйти министру не удалось.

Наружная дверь шумно распахнулась, и в холл вбежал майор. Китель его был растрепан, фуражка сбилась набок. Он поминутно вытирал лоб платком, который то развертывал, то свертывал, засовывая за обшлаг рукава. Увидев на верхней ступени лестницы министра, офицер кинулся к нему, крича на ходу:

– Дмитрий Алексеевич! Бомба! Бомба во дворце! Насилу вас нашел… Как же так, бомба?! Что делать-то, а?

Милютин широко раскрыл глаза, выпятил челюсть, и Косте показалось, что министр сейчас так гаркнет, что штукатурка с потолка посыплется. Но он выдохнул и почти спокойно сказал:

– Чего орешь?! По форме докладывай!

Офицер дернулся, вытянулся, расправил плечи, приложил пальцы к фуражке и доложил:

– Майор Остромыслов! В Зимнем дворце обнаружена бомба неизвестной конструкции!

Милютин наморщил лоб, пожевал губами и уточнил:

– Когда обнаружили? Кто именно? В каком месте?

– Караульный Епифанов, не далее, как с часу назад. В подвале Зимнего. Я немедленно помчался вас разыскивать. Дежурный офицер в известность поставлен. Эвакуация произведена. Однако ее же как-то разминировать надо, а то рванет. Распорядитесь саперов отправить, ваше высокопревосходительство.

– Саперов – это правильно. Главное, чтобы они знали, как разминировать.

Остромыслов замялся.

– Они постараются, ваше высокопревосходительство. Но я не ручаюсь…

– Да вы представляете, что будет в городе, если Зимний взлетит на воздух?! Какие последствия! Даже если никто не пострадает, какой резонанс это вызовет в обществе?! Никто не сможет спать спокойно, когда в сердце государства устраивают взрыв! Будет паника! Нельзя, чтобы взрывалось. Вам ясно?!

– Так точно! Но… – майор никак не мог дать гарантии министру, что взрыва не будет. Вот как дашь, а он всё равно произойдет. Крайним окажешься. В Сибирь пошлют, на поселение. А то еще что-нибудь похуже.

На шум вышел Кибальчич. Он слушал, сосредоточенно глядя в дальний угол, и размышлял. И когда в разговоре вдруг возникла тягостная пауза, сказал:

– Я разминирую бомбу.

Министр удивленно посмотрел на влезшего в разговор штатского.

– Вы, собственно, кто?

– Кибальчич, студент.

– И что вы понимаете в бомбах? – язвительно осведомился Милютин.

– Это я их создавал. Я знаю – как. Я не уверен, что нужно их применять. Напротив. Так что я помогу. Там должна быть одна хитрость. Если всё делалось по плану, то попытка предотвратить взрыв неминуемо его и вызовет. Сложно объяснить, надо показывать.

– Вот как… Да вы знаете!.. Да за это!..

– Я всё знаю, – Кибальчич посмотрел в глаза министру. – Сначала я сделаю дело. Потом и будете решать.

Милютин прерывисто задышал.

– Хорошо. Майор, немедленно выделите экипаж господину студенту. И как можно быстрее доставьте во дворец. Выполнять.

– Я с Николаем Ивановичем! – внезапно очнулся Костя, с открытым ртом слушавший обсуждение взрыва. – Я помогу! Сумею!

Милютин только махнул рукой. Остромыслов уже выбегал, и не было смысла спорить и доказывать гражданскому, что ему там не место. Пусть его. Пусть. Может, действительно поможет.

Кибальчич и Шумов вслед за майором выбежали на улицу. Он указал им на пролетку, уселся сам и крикнул:

– Гони!

Видимо, кучеру не надо было объяснять – куда. Он присвистнул, ударил вожжами по крупу пристяжной и погнал. Сначала по Грязной, а потом и по Невскому.

Прямиком к Зимнему дворцу.

Электрический фонарь в руке Шумова подрагивал, выхватывая из темноты то неоштукатуренный сводчатый потолок, то кирпичную стену в селитряных высолах, то неровный пол, залитый водой. Электрическое освещение отключили сразу, едва начали эвакуацию из дворца: многие были наслышаны о пожарах, которые возникали от неисправной проводки. А где пожар, там и до взрыва недалеко.

Кибальчич шел уверенно, будто сам заложил эту мину. На осторожные Костины расспросы Николай ответил, что принципы взрыва он сам и разрабатывал. Вариантов может быть несколько, но все они ему известны.

– А если они что-нибудь новенькое придумают?

– У них недостаточно компетентности и опыта, – успокоил Николай. – Поэтому моя задача заключается лишь в том, чтобы определить, какой из вариантов применен сейчас, – Кибальчич сделал паузу. – И сделать это вовремя.

В подвалах дворца Костя ориентировался плохо. Карта, выданная дежурным офицером, помогала мало: достаточно было пройти несколько помещений, и Костя терялся, не в силах сообразить, в какой они сейчас комнате. На очередную просьбу подождать Кибальчич вздыхал и говорил, что когда дойдут, то сразу всё увидят. Но Косте непременно хотелось знать, где он сейчас находится. Он всё больше нервничал и принимался болтать о всякой ерунде. Николай же, и в обычных условиях не отличающийся ораторскими способностями, становился всё менее многословен.

Первый порыв давно прошел, и Шумов уже вовсю ругал себя за идиотское решение пойти вместе с Кибальчичем на разминирование. Ругал, конечно, про себя – выглядеть трусом в чужих глазах не нравится никому. И при всём этом неосознанно замедлял движение. Костя боялся. Ему мерещились всяческие ужасы: то мина рванет сама по себе, то в результате неверного движения Николая, то сработает тайный взрыватель, который Кибальчич не заметит, и они взлетят на воздух, уже выбравшись из подвала. И непременно, когда он, Костя, будет рядом с миной. Так что от него мокрого места не останется. Становилось зябко, а в животе рос неудобный комок, который ощутимо давил не диафрагму. Костя замедлял шаг и вскоре переместился к Николаю за спину.

Кибальчич остановился так резко, что Шумов ткнулся ему лбом в шею. Отступил на шаг и шепотом спросил:

– Что?!

– Пришли, – голос у Николая был спокойным, но как-то чересчур ровным.

– И где она?

– Да вот же, прямо, – Кибальчич направил луч фонарика на стенку. Костя посветил туда же, чтобы стало светлее, и попытался разглядеть, что же там такое. Не понял, вышел из-за спины Кибальчича и сделал шаг вперед. Вернее, попытался сделать. Николай очень жестко, чуть ли не ударом задержал Костю.

– Стой! Не ходи туда. Свети на пол. Можешь нагнуться, не более того.

Шумов присмотрелся. В нескольких сантиметрах от пыльного пола блестела металлическая нить. Костя отпрянул.

– Ничего себе!

– Проволока к резервному детонатору, – Николай объяснял, делая паузы между словами чуть больше обычного. – На случай, если придут разминировать. Вот мы и пришли. Если освободить эту проволоку, то ослабнет натяг на вторую, которая к основному детонатору, и мина всё равно рванет. Нам это не надо. Значит, нужно сначала снять основной детонатор, а уж затем – резервный… Константин, вы стойте здесь. Там – не поможете. Будете фонарь держать. И, желательно, чтоб он не дрожал. Тонкая работа предстоит. Очень тонкая.

Кибальчич переступил нить и подошел к стене. К тому времени Костя уже разглядел, что из стены вынуты несколько кирпичей, потом кое-как вставлены, а между ними торчит проволочная петля. Через нее пропущена обычная веревка с привязанными к ней кирпичами.

Движения Николая стали плавными и замедленными. Он прикоснулся к кладке, провел по ней кончиками пальцев, нащупал проволоку и ухватился за нее. Потом пошел вдоль стены, не отрывая от нее пальцев. Костя вел луч фонарика вслед за Кибальчичем, постоянно держа его руки на свету. Дойдя до угла, Николай достал из кармана стамеску и принялся ковырять раствор между кирпичами. Костя совершенно не понимал, что делает Кибальчич, и ничего не мог ему подсказать. Оставалось смотреть и надеяться, что он всё делает правильно.

– Не вытащить детонатор, – напряженно сказал Николай, – он за стеной. Я попробую снять ударный механизм. Костя нужна ваша помощь. Я всё скажу. Четко выполняйте указания. Исключительно четко. Так. Перешагивайте через проволоку на полу… Подойдите сюда… Беритесь за эту нить и ни в коем случае не отпускайте. Да, положите что-нибудь под пальцы – тряпку какую-нибудь – иначе порежетесь…

Шумов выполнял все указания. Неожиданно ему стало жарко, на лбу начал собираться пот, а пальцы повлажнели.

– Нить скользит… – выдавил Костя.

– Держите! Еще пять минут, не больше!

Мешал зажатый подмышкой фонарь, и Косте хотелось отбросить его. Нить по миллиметру выскальзывала из судорожно сведенных пальцев, и Косте казалось, что сейчас он ее отпустит и тут же прогремит взрыв. Он закрыл глаза, чтобы не видеть, не знать и не чувствовать, как это произойдет. Николай мешкал, и Костя уже почти убедил себя, что никакого разминирования не получилось. Что Кибальчич ушел, бросив его одного во тьме, в сыром подвале. Что сейчас, вот прямо сейчас, мина сработает, и Зимний дворец разлетится по всей Дворцовой площади, но Косте будет уже всё равно. Всё равно…

– Готово. Отпускайте.

Костя почувствовал руку на плече и открыл глаза. Кибальчич устало улыбался.

– Всё? – выдавил Костя.

– Извлеку детонатор, тогда всё.

– Осторожно… – Костя попытался выпрямить пальцы. Получалось плохо. – Вдруг, там еще сюрпризы…

– Сюрпризы? – Кибальчич повернулся спиной. – Очень может быть. Сюрпризы. Сейчас узнаем.

Костя вздрогнул и уперся ладонью в стену. Уже ничего не надо было делать, и Костю стала бить мелкая дрожь отходняка. Вот только, может, еще ничего не закончилось. Кибальчич что-то быстро делал у стены, что именно – Костя не вникал. Свет от фонаря дрожал, раздваивался, мерцал. Костя поморгал. Не помогло. Ужасно хотелось выбраться отсюда. Наверх, на свежий воздух.

Постепенно Косте становилось всё равно, что произойдет с ним. Взорвется, не взорвется – какая разница. Лишь бы его не трогали. Накатывала апатия.

– Пошли, – рука Кибальчича выдернула Костю в реальный мир.

Костя кивнул и поплелся вслед за Николаем. Выходя из комнаты, Костя обернулся. Казалось, ничего в подвале не изменилось: те же стены, пол, потолок, проволока, торчащая между кирпичами. Ушло напряжение, которое Костя чувствовал всё время, пока они тут находились. Словно включилась лампочка, выгоняя тени из дальних углов. Костя облегченно вздохнул и поспешил за Николаем.

Шумов с Кибальчичем выбрались из подвала и сели прямо на мраморный пол: ноги не держали.

– У вас листочка не найдется? – вдруг спросил Кибальчич.

– Что? – Костя перестал дрожать и захлопал себя по карманам. – Где-то был. А, вот он!

Костя вытащил помятый лист бумаги, разгладил на коленке и отдал.

– А карандаш?

– С этим сложнее. Впрочем… – Костя выудил огрызок карандаша.

Завладев карандашом, Николай Иванович принялся быстро чиркать, разложив листок прямо на полу. Костя искоса взглянул на рисунок. Под грифелем возникали контуры прямоугольника и параллелограмма, соединенные слегка кривыми ножками. В прямоугольнике, в нижней узкой стороне, Кибальчич сделал разрыв, а внутри нарисовал нечто похожее на взрывающуюся петарду.

– Вот, – удовлетворенно сказал он. – Смотрите, Костя. Видите, как всё сложилось. Я над этим много думал, а осознал только теперь, когда над миной колдовал. Этакое просветление нашло. Конечно, с этим надо еще работать. Но основная идея – вот она! Здорово, правда?

Шумов взял листок, и он дрогнул у него в руке. Перед ним была копия того самого рисунка, который в его мире хранился в охранке многие годы и так и не стал достоянием научной общественности. Схема реактивного аппарата – ничем иным это быть не могло.

– Да, здорово, – подтвердил Костя, непроизвольно сглотнув. – Надо будет только слегка доработать вашу идею. Подтвердить расчетами, создать действующую модель. Я помогу. Честно. За этим будущее.

Кибальчич отобрал листок обратно и принялся надписывать разные буквы на схеме и делать их расшифровку на полях. Он не смотрел Косте в лицо, которое сменило несколько выражений в быстром темпе: от восторженного, почти благоговейного, до расчетливого и жесткого. Костя обдумывал ситуацию, которая сложилась вокруг дворца. Чем-то она ему напомнила декабрь двадцать пятого года.

Подождав с минуту, Костя решил отвлечь увлеченно работающего студента:

– Николай Иванович, вы подождете здесь? Наверняка заходят обследовать и другие помещения. Вы им сможете что-нибудь посоветовать по поискам.

– Я уверен, что больше мин нет! – отрезал Кибальчич.

– Согласен. Но необходимо, чтобы в этом уверились и остальные. Чтобы ни у кого не осталось ни малейших сомнений. Так что лучше ничего им не советовать: так они будут более внимательны. Вдруг углядят, что мы пропустили. Я на вас надеюсь.

Кибальчич пожал плечами. Сейчас ему было не до поисков новых мин, которых, вероятнее всего, и нет вовсе. Ему требовалось осмыслить то, что он сейчас придумал. Шумов прекрасно это понимал. Он похлопал Николая по плечу и направился к входным дверям.

Распахнул створку и глубоко вдохнул свежий воздух, пусть и с запахом навоза, тины, дегтя и отхожих мест. После подвала, в котором время застыло аморфным студнем, связав в единую массу всё: стены, окна, затянутые паутиной, картины, статуи в пелеринах пыли и людей, случайно попавших туда. Где сам воздух превратился в глину, с трудом разминаемую пальцами уставшего гончара. Где нельзя находиться долго, чтобы не превратиться в часть подземного мира. Где задыхаешься, не успев открыть рот, а открыв, не можешь глотнуть пыльный клубок воздуха. После всего этого наверху, на улице, мир казался чистым, светлым и свободным. В котором жить и жить. Наслаждаться. Да хотя бы просто дышать, ни о чем не думая.

Тяжело дался Косте час, проведенный за разминированием. Он с трудом отходил, не в силах продышаться. И пока не спешил окончательно выходить на улицу.

Его заметили.

Быстро подошел дежурный офицер, явно желая спросить об успехе. Костя опередил его.

– Оцепление не снимать, – отрывисто сказал он. – Есть подозрение, что мина не одна. Нужно искать. Выделите людей.

Офицер побледнел, приложил пальцы к фуражке и бросился назад, к своим людям. Шумов с удовлетворением смотрел, как офицер отозвал трех унтеров, что-то втолковал им за минуту, после чего они отдали честь и побежали исполнять приказание.

Костя пересек Миллионную, вдоль по Зимней канавке дошел до Мойки и поймал извозчика.

– К князю Оболенскому, – приказал Шумов, – на Грязную.

7

– Как?!

– Взрыва не будет.

Оболенский облегченно вздохнул.

– Царь в курсе? А его семья?

– Пока нет, – усмехнулся Костя. – Я решил чуть обождать с этим радостным известием. Оцепление Зимнего всё еще не снято. В толпе муссируются различные слухи, но они далеки от реальности.

– Как это понимать?

Шумов закрыл рот рукой, чтобы скрыть улыбку, справился с собой и сказал:

– Знаете, князь. У меня есть одна мысль. Что, если воспользоваться этим взрывом?

– Для чего? – Оболенский наморщил лоб.

– Для того. Вы же давно хотите избавиться от Александра. Не надо бунта, не надо кровопролития. Взять царя под стражу. Тихо, мирно изолировать его от окружения. Спокойно потребовать у него отречения, привести доводы. Главное – многие же поддержат. У царя нет популярности в народе.

Князь приподнял подбородок и свел губы в трубочку.

– Вот вы какой, Константин Владимирович… Насколько вы просчитали ситуацию?

– Считайте, что это экспромт, – заявил Костя. – Вы же ничего не теряете. В случае несогласия правительства, всегда можно будет вернуться к прежнему. К Александру лучше будет идти, когда те, которым вы передадите власть, возьмут ее в свои руки.

– Этот мятеж почище декабрьского будет.

– Ну, какой же это мятеж? Где восставшие? Где стрельба? Где полки на улицах?

– Хотите их вывести? А вы – в роли Милорадовича? – поддел Оболенский.

– Не хочу. Не получится. Перед восставшими надо ставить цель. И при этом они должны быть недовольны существующей властью. Я совершенно не знаю настроений в обществе. Если оно стабильно, люди не пойдут на улицы. Мы сделаем проще. Дворцовый переворот, а вовсе не смена строя. И учтите, князь. Договариваться с правительством придется вам. Ваша цель – парламентская республика.

Оболенский согласился. Уж слишком живой оказалась у него памяти о декабрьском восстании. Может быть, он хотел исправить тогдашние ошибки, свое непонимание ситуации, неадекватное поведение, которое чуть не привело их всех к гибели. Или доказать, что и без тайной поддержки и указаний генерал-губернатора они что-нибудь могут. Возможно, князь хотел оставить определенный след в истории. Костя доподлинно не знал, что двигало Оболенским. Но, по крайней мере, князь начал действовать. Закрылся в кабинете. Настрочил с десятка два писем и отослал с указаниями, чтоб вручали лично в руки адресата. Слуги в точности исполнили требования хозяина. И часа через два столица зашевелилась.

Практически никто не отказался. Некоторые ответили уклончиво, прочие поддержали. Правительство съехалось в Сенат и моментально, почти без прений приняло Конституцию, по которой власть в стране передавалась выборной Думе.

С царем поступили просто. Сначала под предлогом защиты от возможного взрыва и от других терактов Александра препроводили в Царское Село. Выставили караул. Царь выказывал свое недовольство, но ничего не заподозрил. Писал письма семье, правительству, ждал разрешения затянувшейся ситуации. Потом стал требовать выпустить его, звал дежурного офицера. Караул молчал. Пришел капитан, сказал, что пускать не велено, и удалился.

В таком неведении Александра продержали почти сутки. И только на следующий день, с утра, к нему приехал Милютин и предъявил указ нового Правительства. Тут же рядом с министром стояли четверо рядовых с примкнутыми обнаженными штыками, и царь не стал спорить – подписал отречение от престола. Осведомился о семье, о своей судьбе, получил ответ, что эти вопросы будет решать избранная Дума, а пока придется побыть в Царском Селе под домашним арестом.

В Санкт-Петербурге ввели военное положение. Без особых причин – на всякий случай. По улицам ходили усиленные вооруженные патрули, задерживали подозрительных лиц, шугали мальчишек, которые стайками бегали за ними, но стрельбу не поднимали. Никто, по сути, не понимал, что произошло в столице. Волнений не поднимали, антиправительственных лозунгов не высказывали. Жизнь шла своим чередом.

Костя сидел в столовой особняка Оболенского и меланхолично просматривал газеты. Так нежданно случившийся переворот, который он же зачем-то и предложил, вывел его из душевного равновесия. Шумов не ожидал, что люди окажутся такими легкими на подъем и с таким энтузиазмом воспримут его безумную идею. Никакой подготовки, никакого заранее разработанного четкого плана. Экспромт в чистом виде. Можно было б ожидать, что люди, получившие власть таким странным образом, тут же ее выпустят из рук. Не смогут удержать свалившееся на них счастье. Нет. Все словно заранее подготовились и приступали к возлагаемым на них обязанностям с четким пониманием, что и как делать. Видимо, – размышлял Костя, – какой-то заговор существовал. Люди воспользовались ситуацией, которую он им предложил, и теперь воплощают в жизнь собственные планы.

Большинство из тех, кто пришел к власти, Косте знакомы не были – даже понаслышке. Когда Оболенский представлял их Шумову, Костя только хлопал глазами и пытался запомнить хотя бы фамилию, а уж о должности или посте говорить не приходилось. Самого же Костю князь представлял идейным вдохновителем переворота, чем в первое время его смущал. Костя краснел, что-то мямлил, пожимая руки членам правительства, и старался побыстрее куда-нибудь убежать. Его, разумеется, не отпускали. Выспрашивали о политической программе, о дальнейших планах развития общества, о подъеме экономики и сельского хозяйство. Костя маялся, не в силах грамотно ответить ни на один вопрос, и отсылал к специалистам в конкретных областях. Разумеется к тем, имена которых заранее подсказал Оболенский.

В конце концов, Костя привык и уже не трепетал ни перед кем. Его донельзя утомило общение с неизвестными людьми, и очередной посетитель не произвел ни малейшего впечатления.

– Сергей Витальевич, – представился тот.

Костя вяло махнул рукой, приглашая его садиться. Оболенский почему-то не пришел, как обычно это делал, и Шумов решил, что посетитель – не самая важная фигура в правительстве. Выглядел тот франтовато, но чувствовалось, что такой костюм ему слегка непривычен. Может быть, он надел его только после переворота, а, может, просто редко надевал. О роде своих занятий Сергей Витальевич не сказал ничего, предоставляя собеседнику гадать почем зря. И, главное, он расспрашивал совсем не о том, о чем предыдущие посетители.

– Каковы ваши планы, господин Шумов?

Костик утер нос рукавом и с вызовом сказал:

– Никаких.

– Так не бывает, – вежливо улыбнулся Сергей Витальевич, – даже простой обыватель, мещанин, всегда может сказать, чем будет заниматься через некоторое время: обедать, почивать, идти на службу. Всегда есть какое-либо дело, пусть и ближайшего будущего. Это и есть планы.

Костя глубоко вздохнул, сжал кулаки и чуть ли не заорал:

– Да не хочу я ничего делать! Не желаю! Не вижу смысла вмешиваться. Пусть всё своим чередом идет. Уж достаточно. Вон сколько недовольных. Как можно что-нибудь делать, если неизвестно, к чему это приведет?!

– Вы не в курсе? Так происходит всегда. Никто никогда не уверен в последствиях. "Авось" – великое слово. Если не вы, Константин Владимирович, будете изменять реальность, за вас это сделают другие. Те, кто желает, но не понимает.

В спокойном состоянии эта фраза наверняка бы насторожила Костю, но не теперь, когда он был на взводе. Ему хотелось выплеснуть на кого-нибудь недовольство, которое накопилось за всё время, пока он находился в семьдесят пятом году. Костя не раздумывал над словами Сергея Витальевича и не сдерживался.

– А я понимаю, поэтому и не желаю!

– Хорошо. Видимо, вам нужны некие гарантии… Граничные условия… Нечто такое, что снизило бы возможный вред от ваших действий и послужило пользе.

– Пользе? Пользе – кому? Мне? Вам? Народу? Стране?! Кучке жиреющих капиталистов?

– Зачем же так, господин Шумов? Вы же не будете отрицать, что новые социальные формы не так уж и плохи? Что патриархальность давно изжила себя и не есть нечто самоценное, что стоило бы беречь?

– Это да. Вот только рабочие – это не бывшие крестьяне. Это совсем другие люди, иного склада. Они не будут мириться с закабалением. Рабочий гораздо легче идет на всякие противоправные действия против правительства. Хотя бы в силу того, что ему нечего терять, кроме своих цепей.

– Так вы всё-таки марксист, господин Шумов? И вы всерьез воспринимаете это учение?

– А вы нет? Вам ничего не говорит статистика? Как тут с количеством стачек, забастовок? И что, все только по поводу повышения зарплаты и уменьшения длительности рабочего дня? С политическими требованиями никто не выступает? Что, появились? Это сигнал. Подумайте. Если не прислушаться – можно потерять всё.

Сергей Витальевич задумался.

– Благодарю за предупреждение. Мы начнем работу в данном направлении.

– Э! Подождите! Я ничего такого в виду не имел!

– Разумеется. Информация – ваша, а выводы мы можем сделать и сами.

– Если информации недостаточно, то выводы могут быть ложными, как вы не понимаете?!

– Но информацией обладаете вы. Вы – Шумов Константин Владимирович. Единолично. И при этом призываете нас… А, собственно, к чему?

– К тому, что не надо делать никаких выводов из моего появления здесь. Я живу в абсолютно другом мире. Развивающемся иначе, чем ваш. Если можно так сказать, параллельно. Да, наш мир объективно хуже, чем ваш. Ну, так не стремитесь испортить свой, получая от меня излишние сведения. Что я мог и считал нужным сделать – сделано. Остальное пойдет на вред.

– То, что вы остановили начало террористического движения – очень хорошо. И то, что привлекли господина Кибальчича к продуктивной деятельности – выше всяких похвал: умные люди нужны России. Но то, что вы отказываетесь продолжать в том же духе, позволяет считать вас несколько непоследовательным. Какую границу вмешательства вы себе установили, можно полюбопытствовать?

– Да никакую! Всё это случайно получилось. Потому что я не представлял, что за общество меня окружает. Вы же читали рапорт о моем появлении? Ну, вот. Спонтанные решения. Иногда непоследовательные. Мне надо было выжить.

– Вот вы уже и оправдываетесь, Константин Владимирович. Оправдывается же лишь тот, кто чувствует себя виноватым. В чем же вы ее видите, вину?

Костя заскрипел зубами. Никак не удавалось втолковать этому хлыщу, что он никак не собирался влиять на местную жизнь. Посмотреть – да, но только как сторонний наблюдатель. Турист, приехавший из другой страны поглазеть на местные достопримечательности и чужую жизнь неизвестного народа. Сергей Витальевич в упор этого не видел. Для него Костя был эмиссаром внешних сил, которые управляют миром, но из скромности, или по другим, не менее значимым причинам, не хотят афишировать свою деятельность.

Тут до Кости дошло, что скорей всего этот господин и является тем, кто организовывал заговор против Александра. Иначе, к чему бы все эти вопросы? Костя помог заговорщикам, одновременно нейтрализовав конкурентов-террористов, могущих помешать Сергею Витальевичу сотоварищи прибрать власть к рукам. Костин вариант был явно предпочтительнее. Так что теперь оставалось ждать благодарности: либо почестей, либо нож под ребро.

Сергей Витальевич не задержал:

– Вы умный человек, который знает, что делать. Мы можем ввести вас в правительство. Скажем, на должность консультанта. Или министром без портфеля. Как вы на это смотрите? Вы же не будете отрицать, что именно благодаря вам мы пришли к существующему положению? Ведь это была ваша идея – воспользоваться случаем, чтобы низвергнуть царя. И, как ни странно, всё получилось. Да мы сомневались. Но мы делали. И вот результат. Брависсимо!

– Предложение заманчивое, – сухо сказал Костя, разом успокоившись, – с кондачка не решается. Вы понимаете…

– Подумайте, Константин Владимирович. Мы еще вернемся к этому разговору.

Сергей Витальевич улыбнулся, кивнул, прощаясь, и покинул Шумова.

И только теперь Костя начал обдумывать то, чего же он всё-таки добился в этом чужом для него мире.

***

– Люда, привет! Ничего, что я тебя сюда пригласил? Не телефонный разговор.

– Неожиданно, конечно… Но что с Костей? Есть какие-нибудь известия?

– С Костей проблемы.

– Да? Какие?! Серьезные?

– Не то, чтобы… – Паша тянет паузу. – Просто он влез в одно дело, в которое ему лезть не следовало.

– В какое?

– Вот Костя заинтересовался, и теперь его приходится искать.

– Ага. Понятно. Но где же он? Как ему помочь?

– Это возможно. Да. Есть условия, конечно. Нет, ничего особенного. Его не держат в плену, требуя выкуп. Но он уехал. Немного не по своей воле. Там ему вполне нормально. Может, и не так комфортно, как здесь…

– Условия какие?

– Набраться терпения и подождать, – Варламов улыбается.

– И это всё?! Ну, знаешь!

– Он обязательно вернется. Я буду держать тебя в курсе. Может, получится узнать, чем он конкретно занимается. Да, конечно получится. Если тебе интересно, я могу чуть ли не каждый день узнавать новости и тебе рассказывать.

Люда с сомнением глядит на Пашу и качает головой:

– Ну, если тебе не трудно…

– Какой труд?! Я всё равно с ними каждый день общаюсь. В разговоре много чего вызнать можно. Ну, а с тобой встретиться ничего не помешает. Так что?

– Ладно. Когда?

– Завтра?

– Пусть завтра. В это же время. О месте созвонимся еще. Ну, пока.

– Пока, Люда, – Варламов смотрит девушке в спину, пока она не поворачивает за угол кафе, куда он ее пригласил. И взгляд его странен.

***

Часть 3

1

Костя в который уже раз идет привычным маршрутом по Спасской улице. Огибает новый Спасо-Преображенский собор, по Пантелеймоновской доходит до Фонтанки, переходит на другой берег и идет по набережной Мойки. Сворачивает на Дворцовую, потом – по Адмиралтейской улице, мимо Исаакиевского собора, Сенатской площади и по Ново-Исаакиевской улице без всяких приключений добирается до Крюкова канала. Мимо Новой Голландии вдоль по набережной доходит до Офицерской улицы.

Что его тянет по этому пути? Костя не может ответить. Будет думать, вспоминать, копаться в себе. Не поймет и пойдет к дому Оболенского, у которого так и живет. Князь не просит съезжать, и Косте это на руку: не нужно заботиться о хлебе насущном. Вот только что будет дальше? Как избежать одних событий и приблизить другие? Какова допустимость вмешательства? Неизвестно. Никому неизвестно. И поэтому так тяжело принять решение: единственно правильное.

Какие беды грозят России? Войны, как и любой другой стране. А вот какие именно? Костя смог вспомнить только русско-японскую и Мировую. И в обеих страна проиграла. Что ему делать? Предотвращать смертоубийства или наоборот, направить усилия на развитие военной промышленности, чтобы наверняка выиграть? Опять писать письма влиятельным людям, убеждать их в необходимости определенных мер, в которых сам же не уверен? Да, это путь. Нельзя же просто сидеть и ждать событий, чтобы потом с ухмылкой победителя вещать о собственном предвидении. Нельзя. Он напишет, что помнит. Вот только помнит он до обидного мало.

Костя сворачивает на набережную канала и идет в сторону Фонтанки. Золотой шпиль колокольни Никольского собора, блистающий под полуденным солнцем, привлекает его взгляд. Костя останавливается. Синие стены с белыми колоннами, тремя уступами поднимаются к небу и чуть ли не сливаются с ним. И только золотой купол, со шпилем и крестом на маковке, ярко выделяется, улетая и падая в бездонную синь.

Костя стоит и смотрит, задрав голову.

А потом синее небо мгновенно мутнеет, наливается серой пеленой туч, и золотое сияние меркнет.

Идет дождь. Холодный, осенний мелкий дождь.

2

Холодно и мокро. Ветер бил в спину, хлестал по щекам влажными оплеухами. Вода в канале подбиралась к набережной, вздымалась пенными гребнями, била по стенкам канала и перехлестывала через них, растекаясь грязными лужами.

Я стоял, вцепившись пальцами в чугунные перила, босыми ногами на гранитной плите, без одежды, хоть как-нибудь защищающей от выходок петербургской погоды, и дрожал. В этот раз я даже не удивился. Только что было лето и вот, на тебе, – осень. Это могло означать только одно: я переместился. И наверняка – опять в будущее. Волновало иное – холод. Заболеть на такой погоде легче легкого. Минут пять – и простуда обеспечена. Десять – воспаление легких. Двадцать – еще что-нибудь похуже с вероятным летальным исходом. А с лекарствами в этом будущем наверняка проблемы.

Нужно спрятаться. Постучать в какую-нибудь дверь, найти временный приют, попросить в долг одежду и переждать непогоду. А до этого – двигаться, двигаться. Бежать. Разжать окоченевшие пальцы. Прикрыться. Перепрыгнуть поток воды, переливающийся с тротуара на мостовую и тут же уйти по щиколотку в обжигающе холодную воду.

Да что же это?! Что творится?! Я не понимал, что происходит. Всё видимое мной пространство между домами внезапно оказалось залито холодной серой водой. В месте, где Крюков канал пересекал Екатерининский, разлилось нечто, подобное озеру. Сильный ветер вздымал волны на поверхности новоявленного озера, пригибал деревья у Никольского собора, обламывал ветви, которые с глухим плеском падали в воду. Ни одного человека не было видно ни вблизи, ни в отдалении. Будто ветер мокрой метлой вымел всех людей с улиц и набережных, накидав вместо них разнообразного мусора, поленьев, бревен, упавших деревьев. И всё это лезло вверх прямо на глазах. Вздувалось мутной пеной и наползало на дома, серые в дождливой пелене.

Порыв ветра чуть не бросил меня обратно и дальше, через ограду канала, а дерево, стоящее позади, вдруг натужно заскрипело, явно собираясь падать. Я неловко подпрыгнул и припустил к ближайшему дому на набережной, стараясь наступать в воду как можно реже. Прорваться сквозь холодную стену воздушного потока, так и норовящего спихнуть в канал, оказалось непросто. Пятнадцать метров до дома я преодолевал минуты две. Ухватился за дверную ручку и дернул. Дверь дрогнула, но не открылась. Я изо всех сил забарабанил по дубовым филенкам, истошно хрипя о помощи.

Передо мной явственно вставал призрак гибели. Очень живо представилось, как холодная вода поднимается сначала до колен, потом по пояс, до горла и, наконец, скрывает меня полностью. Я пытаюсь цепляться за поленья, которые уходят из-под рук, за телеграфные столбы, за деревья и плавающий мусор, но всё бесполезно. Они накрывают с головой, не дают протолкнуться на поверхность глотнуть воздуха, и вот я уже погружаюсь глубже и глубже, захлебываюсь и тону. Вряд ли найдут мое тело, когда вода спадет. И, тем более, не опознают.

Бред. Я замерзну значительно раньше. Переохлаждение. Сердце засбоит, остановится, и я сползу в воду. И найдут меня прямо здесь, на пороге этого негостеприимного дома. Да что ж они! Одичали, что ли! Живого человека в дом не пускать?!

Я из последних сил затряс дверь и чуть не упал: створка открылась, сбрасывая меня со ступенек, уже скрывшихся под слоем воды. На пороге стоял мужчина в высоких резиновых сапогах и сердито смотрел на меня. На его плечах висела шинель, а под ней – военная форма. Знаков различия видно не было.

– Заходите же скорей! – крикнул мужчина таким голосом, будто это я его выставил под дождь в голом виде и теперь не пускаю обратно домой. – Вода поднимается.

Да, после того как дверь открыли, в парадную мощным потоком хлынула вода с тротуара. Я поспешил захлопнуть за собой дверь и заложил засов. Поток сразу же уменьшился.

– Пойдемте, – недовольно сказал мужчина, провел по усам и небольшой бородке ладонью, развернулся и зашлепал к лестнице. Подождал меня на промежуточной площадке, снял шинель и накинул мне на плечи. – Укройтесь.

Я благодарно кивнул, выбивая зубами тарантеллу. Мы поднялись на третий этаж четырехэтажного дома

– Входите, – он распахнул передо мной дверь и указал в угол, не зажигая свет. – Калоши ставьте сюда.

– Что?! – единственное, что я смог выдавить.

– Ах, да. У вас же ничего нет. И документы, видимо, спрашивать бесполезно. Интересно… Назовитесь, хотя бы.

В квартире было хорошо натоплено. Казалось, хозяин сделал это именно к моему нежданному приходу. Я со свистом вдохнул и вдруг закашлялся, сгибаясь и хватаясь за дверной косяк.

– Так вы еще и заболели. Как неудачно. Надеюсь, не испанка.

– Не она, – я еле смог отдышаться. – Я уже болел гриппом. Выздоровел.

– Выпейте, – мужчина подал мне кружку с каким-то горячим напитком. Я слегка отхлебнул, опасаясь обжечься. Горячий чай. Сладкий, крепкий. Хорошо.

– Спасибо, – булькнул я.

– Вытирайтесь, – мужчина подал мне полотенце.

Отставив кружку, я поискал взглядом вешалку, не обнаружил ее и сложил шинель хозяина на спинку стула. Вспомнил, что совсем не одет, и отвернулся, вытираясь. За спиной послышалось шевеление, скрип половиц, потом – дверцы шкафа.

– Надевайте. Иначе с вами по-человечески не поговоришь.

Хозяин выложил передо мной комплект белья – кальсоны и бязевую рубашку, выгоревшую гимнастерку со споротыми погонами и невообразимые пушистые шлепанцы желтого цвета. Всё на вид чистое. Впрочем, в моей ситуации привередничать не стоило. Я как можно быстрее оделся под пристальным взглядом хозяина и приготовился к расспросам. Вон, хозяин уже пытался узнать имя. Что ж, самое время представиться. Я кашлянул и сказал, наклонив голову:

– Шумов, Константин Владимирович.

– Очень приятно. Мое имя – Александр Сергеевич Никольский. Я живу здесь. А вы?

– Тоже недалече. Ближе к театру… – я поспешил прикусить язык: кто знает, сохранился ли еще Мариинский театр. Или его того, снесли для какой-нибудь надобности.

Однако Никольский совершенно не обратил внимания на мою оговорку.

– Как вы оказались на канале? В такую погоду, в таком виде? – Никольский неопределенно пошевелил пальцами. – Пушка на Петропавловской крепости уже пять раз стреляла.

– Не слышал. Я тут случайно очутился. Вот шел, шел… А потом раз – и на набережной.

– И без одежды?

– И без одежды! – подтвердил я. Да, объяснения никуда не годились. Но ничего другого не придумывалось. Опять сочинять про грабителей? Которые решили догола раздеть одинокого прохожего во время буйства стихии, когда служители закона занимаются другими, более насущными делами? Например, спасением жителей первых этажей и подвалов. На месте грабителей следовало бы подождать. Схлынет вода, а пока люди возвращаются по домам, можно успеть чем-нибудь да поживиться. И, главное, в этой ситуации не выяснить – сами вещи уплыли, или их кто-нибудь прибрал. Так что воры трижды подумают, прежде чем снимать одежду с прохожего. Им и о своем здоровье думать надо.

– Загадочно… – подытожил Александр Сергеевич. – Ну, я не Следственный Комитет, допытываться не буду. Наверно были у вас причины в голом виде вдоль канала бродить. Да еще в наводнение.

– Тут такая история… В общем, я к одной женщине зашел, знакомой. А тут ее муж вернулся. Вот и пришлось… – я пожал плечами. – Даже одеться не успел.

Почему-то этот старинный анекдот, рассказанный под видом действительной истории, напомнил мне о Люде. Как же давно я ее не видел… Как давно… Сколько же дней прошло в моем времени? Столько же, сколько я провел в прошлом? Или я вернусь в тот же миг, что отправился? А вернусь ли я?

Голос Александра Сергеевича вернул меня к реальности.

– Где-то я такую историю слышал… – Никольский потеребил бородку. – Впрочем, это будет на вашей совести. Кстати, где служите?

Резкий поворот в разговоре совершенно сбил с толку. На этот случай я тоже ничего не успел придумать. Пришлось выдумывать на ходу:

– В Строительном Управлении. А должность невысокая.

– В СтройУправе? Хм. Весьма интересно. Я тоже там. И вроде бы всех знаю… Константин Владимирович, может, будем правду рассказывать?

Я молчал. Не знал, что ответить. Ну, не объяснять же о скачках во времени! Так и за сумасшедшего примут. К тому же, я и сам толком не понимал, что происходит. Только догадывался.

Пауза затянулась. Никольский выглянул в окно.

– Сильно вода поднялась. И это, кажется, не предел.

Я тоже полюбопытствовал. Жуткое зрелище. Окна квартиры Александра Сергеевича выходили как раз на Крюков канал. Сейчас вода бурлила у самой стены дома. Деревянный мусор бил в стены и уже в окна первого этажа. Слышался звон стекла, и Никольский морщился. Колокольня собора вырастала прямо из воды. Точнее, погружалась, захлестываемая волнами. Город тонул.

– Всё повторяется… – Никольский оторвался от окна. – Как и сто лет назад.

– Значит, сегодня двадцать четвертый год? – Я внезапно вспомнил о петербургских наводнениях.

– Да, – Александр Сергеевич слегка удивился, – Двадцать третье сентября.

– Очень хорошо. И как вы здесь живете? – по понятным причинам я не мог спрашивать более определенно.

– Обычно живем, – Никольский пожал плечами. – Не жалуемся. Проблемы есть, конечно. Но, скорее, личного плана… Что-то мы отвлеклись. И всё же, Константин Владимирович, сообщите что-нибудь о себе.

– Учился в Университете Путей Сообщений. Потом работал. Не по специальности. Ничего интересного. Вас же несколько другое интересует? А именно, раскрытие загадки моего появления? Может, сами придумаете, чтобы мне не пришлось сочинять?

– Нет уж. Давайте-ка сами.

Я вздохнул

– Полагаюсь на ваше здравомыслие. Заверяю, что с головой у меня всё в порядке.

– Интересное начало, – Никольский положил ногу на ногу. – Продолжайте.

– Я – из будущего, – и замолчал.

Александр Сергеевич никак не среагировал. Я ждал изумленного возгласа, выпученных глаз, открытого рта – чего-нибудь, что выдало бы удивление хозяина квартиры. Ничего. Будто к нему каждую неделю заходят пришельцы из другого времени, и он с ними мило беседует. Или он не расслышал?

– Из того времени, которое наступит, – перефразировал я.

– Из какого года? – иронически улыбнулся Никольский.

– Двадцать пятого. Две тысячи двадцать пятого.

– А к нам по какому поводу прибыли?

– Исторические исследования. Узнать, как оно на самом деле было… – тут же я понял, что мое вмешательство как раз и изменило ход истории, и что даже говорить об истории, имея в виду наш мир, бессмысленно. Может, нашего мира вообще уже не существует? И мне некуда возвращаться? Сомнения я решил не озвучивать.

– Что, наводнение действительно будет катастрофическим? – забеспокоился Никольский.

– Этого не помню. Но то, что одно из сильнейших в истории города, – да. Вообще-то, я сюда случайно попал, без заказа. Программа запуска еще не отработана. Но, как вы понимаете, любой исторический материал из первых рук представляет большую ценность.

Александр Сергеевич кивал, но я ясно видел, что он не верит ни одному моему слову.

– Конечно, всё это весьма интересно. Быть очевидцем эпохальных событий… Принимать в них участие… Общаться с героями и злодеями прошлого… Впечатляюще. И что же вы, Константин Владимирович, успели увидеть?

– Я был в тысяча восемьсот двадцать пятом году, во время восстания декабристов. Потом – в тысяча восемьсот семьдесят пятом. Теперь – здесь. Вполне вероятно, что через некоторое время я и отсюда перемещусь лет на пятьдесят вперед.

– Надеюсь, вы рассказываете не сюжет нового романа господина Уэллса? Пишет он весьма завлекательно. Про марсиан, про человека-невидимку, про Спящего…

– Нет. То, что я вам рассказываю, вовсе не фантастика. Для меня это реальность, реальнее некуда. Ну, подумайте, зачем обычному человеку, рискуя здоровьем, выходить во время наводнения на улицу без одежды?

Никольский действительно задумался.

– Да. Интересная гипотеза. Но маловероятная. Где же ваша машина времени?

– Машины у меня нет. Верить моим словам, либо нет – ваше право. В качестве доказательства могу продемонстрировать вам лишь один предмет: серебряную коробочку, которая переходит со мной из века в век. Сейчас я вам ее покажу, – я захлопал себя по тем местам, где обычно бывают карманы. И, разумеется, ничего не нашел. Да и не мог найти – вся одежда была чужой. В момент появления я не видел коробочки. Значит, она осталась на набережной, под водой. В отчаянии я выглянул на улицу. Вода всё поднималась. Ограда канала уже почти скрылась под волнами.

– Мне надо ее достать! – я указал на улицу. – Срочно!

– Да куда ж вы пойдете?! – Никольский раскинул руки, пытаясь меня удержать.

Я и сам видел, что достать коробочку невозможно. Вдруг, когда вода спадет, коробочку смоет в канал? Или уже сейчас упавшее дерево зацепило кроной и сбросило ее за ограждение? На дне я коробочку точно не найду. Никогда. И чем это мне грозит – даже представить невозможно. Вдруг я насовсем застряну в двадцатом веке? Не смогу вернуться домой? Либо, что еще хуже, исчезну здесь, так и не появившись в своем времени? Жуткая неопределенность, грозящая неведомыми последствиями.

Видимо, мое лицо красноречиво отражало чувства, которые я испытывал. Никольский нажал мне на плечи, и я рухнул обратно на стул, закрыв лицо руками.

– Спадет вода, и я с вами пойду поищу коробочку, раз она так важна.

Я закивал, не отрывая рук от лица. Выбора нет. Любая помощь будет кстати.

– Так вы мне поверили? – глухо спросил я.

– Не то, чтобы поверил… Звучит слишком фантастично. Однако ваша уверенность… А на сумасшедшего вы действительно не очень похожи. Но если взять за основу вашу гипотезу, то напрашиваются новые вопросы.

– Спрашивайте, – я отпустил руки и откинулся на спинку стула.

– Например, где вы собираетесь жить? Как существовать? Будете ли работать? И кем? В наше время без денег никуда. Альтруистов мало.

– Что, и вы мне выставите счет за приют и одежду?

– Ну, зачем так? Человеческие отношения остались. В быту. А вот во всем остальном… Как говорится, звериный оскал капитализма, – Никольский усмехнулся.

Да, Александр Сергеевич обозначил нешуточную проблему, и я пока не знал, как ее решить.

– Наверно, где-нибудь устроюсь, – осторожно сказал я. – Кое-какой опыт имеется.

– И документы об образовании – тоже? А как насчет простого удостоверения личности?

С документами у меня была напряженка. С любыми. Видимо, в этом времени словам уже не доверяли.

– Надеюсь, паспорта у вас еще без фотографий делают, – буркнул я.

Никольский широко раскрыл глаза и встопорщил бородку.

– Интересная идея! Но да, вы правы, без фотографий. Кстати, надо будет предложить на ближайшем заседании Госсовета внести дополнения в закон.

– А еще ставить на фотографию печать несмываемой краской, – я не сдержал сарказма.

– Прелестно! Так и сделаем. Паспорт для внутреннего учета. Даже перепись проводить не придется – все сами придут за новыми документами. Тут-то мы их и запишем! – Александр Сергеевич довольно потер ладони.

– А если потеряют – штраф. И пусть платят за новое оформление. В паспорте можно много страничек сделать – про семейное положение писать, про детей, про место жительства, про воинскую обязанность, – изгалялся я, – и бумагу с водяными знаками использовать, чтоб подделок не было. Менять же паспорт раза два придется. Потому как человек стареет, и лицо у него меняется. Ну, и за все обмены платить, конечно.

Никольский внимал, будто я ему глаза открыл на смысл жизни.

– Вам премия полагается, Константин Владимирович. Если, конечно, новый закон о паспортизации пройдет. А он пройдет, не сомневайтесь, еще в первом чтении: у нас давно назрела необходимость в четком учете трудовых ресурсов… Да с этим наводнением непонятно, когда очередное заседание Петросовета назначат. Наверняка будут насущными делами заниматься – ликвидацией последствий. А это, сами понимаете, много средств, усилий и проблем. Но как только со стихией разберемся, сразу займемся вашим вопросом.

– Александр Сергеевич, – мне показалось, что Никольский стал как-то больше ко мне расположен, и решил воспользоваться настроением хозяина, – не возражаете, если я вам несколько вопросов задам?

– Почему нет? Спрашивайте всенепременно!

– Не обрисуете политическую ситуацию? Внутреннюю. Ну, и внешнюю. Для понимания того, в каком мире я нахожусь. С историческими отступлениями. А?

Никольский выглянул в окно.

– Вроде, не поднимается уже. Максимум. Скоро спадать начнет. Пока, действительно, можно и на отвлеченные темы поговорить. Не конкретизируете ваши вопросы, Константин Владимирович?

– Кто сейчас у власти? И как к ней пришел? Что произошло за последние пятьдесят лет?Александр Сергеевич потеребил бородку.

– Ну, батенька, вы меня озадачили… История – не мой конек. Разве что основные вехи… Вас устроит?

– Конечно, устроит, – я заволновался. В груди образовалась пустота, и хотелось сильно вдохнуть, чтобы ее заполнить, но никак не получалось.

– Значит, так. Что у нас в семьдесят четвертом-то было?.. Вроде, ничего интересного. А вот в следующем, семьдесят пятом, отстранили последнего российского царя от власти. Стали мы республикой, так сказать. И почти сразу русско-турецкая война началась, за Болгарию. Ну, турок мы разбили, а потом какая-то котовасия с мирным договором случилась, и мы обратно в Болгарию войска ввели – для защиты славян. После чего Болгария к нам присоединилась на правах автономии. Ну, наподобие Финляндии. Что еще? Можно вспомнить, например, неурожай девяносто первого. Прокатилась волна выступлений, но своевременная помощь зерном из центра предотвратила гибель людей. Заодно и кое-какие законы приняли, социальной направленности. Опять же рабочее время уменьшили – до десяти часов. Да! И второй Интернационал! Мы там ведущую роль играли.

– А еще какие войны были?

– Войны? – Никольский нахмурился. – Японо-китайская девятьсот четвертого… Мы там китайцам очень хорошо помогли. Потом – Балканская, девятьсот двенадцатого и германо-французская четырнадцатого. Потом, правда, они всю Европу в войну втянули – и Великобританию, и Австро-Венгрию, и Италию, и мелкие страны. А мы нейтралитета придерживались. Очень нам это помогло. Экономический подъем был. Хотя, я считаю, не только из-за неучастия в войне.

– Да? – я был ошарашен.

– Да, представьте! – Александр Сергеевич внезапно воодушевился. – Всё дело в правлении! В пятом году появилась новая форма самоуправления – Советы народных депутатов. Власть, считай, непосредственно к народу отошла. К самым передовым его представителям! О, как! Вам, наверно, такое и присниться не могло!

– Так у вас коммунизм теперь?

– Почему коммунизм? В каком смысле?

– Строй – коммунистический?

Своим вопросом я поверг Никольского в тяжкие раздумья. Он явно силился понять, что я имел в виду, но никак не получалось. Наконец, морщины на лбу Александра Сергеевича разгладились, бородка перестала топорщиться, и он уточнил:

– Это то, что предлагал Карл Маркс? Обобществление средств производства?

Я кивнул:

– А еще есть такой известный лозунг: "Коммунизм есть Советская власть плюс электрификация всей страны". Как у вас с электричеством?

– С электричеством у нас неплохо. Даже весьма. И власть действительно советская. Но коммунизм?! И вообще я этот лозунг в первый раз слышу.

– Может, у вас и Ленина не было? И Октябрьской революции? И гражданской войны?! – я возвысил голос, обвиняя этот мир в отсутствии ужасов, которые пришлось перенести нашему миру и людям, которые бессмысленно сгинули в угоду личных амбиций большевиков.Никольский даже отшатнулся.

– Нет, не было… – он растерянно теребил бородку.

– Извините, – буркнул я, – это – личное. Так как у вас жизнь сейчас? Ну, за исключением наводнения, конечно, – я показал подбородком в окно, всё еще дребезжащее под порывами ветра.

– Я считаю – неплохо. Даже по сравнению с Северо-Американскими Штатами. Дали людям, наконец, возможность на себя работать. В деревнях Сельские Комитеты существуют, а на фабриках и заводах – Собрания Уполномоченных.

– И чем же они занимаются?

Никольский подобрался.

– Основа системы советов – делегирование – мандат, который выдается делегату собранием трудового коллектива или сельской общины. Делегат Совета подотчетен, прежде всего, избравшему его суверенному общему собранию и обязан действовать в жестких рамках наказа общего собрания, которое его может отозвать в любой момент, в случае невыполнения наказа.

Александр Сергеевич, видимо, процитировал какую-то статью, но получилось у него легко и свободно, без запинки. Скорей всего, он действительно знал, о чем говорил, и воспринимал, как норму жизни.

– Неужели никакие партии в этом участия не принимают? Не проталкивают в Советы своих представителей?

– Бывает, – Никольский пожал плечами. – Только партийная принадлежность – личное дело каждого отдельного делегата. Он избирается на основе заслуг перед обществом, никак иначе.

– И что – совсем недовольных не осталось?

– Как же без недовольных? – Никольский хищно усмехнулся. – Недовольные обязательно имеются. Но это, сами понимаете, те, кто не хочет трудиться. Уголовники всякие, люмпены. К ним мы беспощадны.

Стекла в окнах дребезжали всё реже – ветер стихал. Я успокаивался. На первый взгляд, мир, в который я попал, представлялся донельзя благожелательным к простому человеку – рабочему или крестьянину. К трудящемуся.

– Александр Сергеевич, а вот вы лично – чем на хлеб зарабатываете?

– Я – архитектор. Преподаю в Академии Художеств. И еще – в Петросовете работаю. Там графики заседаний удобные, позволяют совмещать. А что?

– Сами проектируете?

– Иногда – да. Конечно. Как же без этого. Архитектор, оторвавшийся от жизни, немногого стоит. Воплощение же проектов в материале – самая что ни на есть жизнь. Далеко не всегда получается умозрительно понять – где недочет, и как его исправить. Начинают строить – тут-то нюансы и вылезают. Приходится вникать и иногда даже вносить изменения в общую концепцию проекта. И сразу же есть возможность отразить это в лекциях. Архитектура – развивающееся искусство, в отличие от всех остальных.

– Ну да?! Так уж и всех? И ничего нового ни в живописи, ни в литературе, ни в сценических формах?

– Это всё так, копошение вокруг истоков. Архитектура – истинно новейшее искусство. Потому что оно впервые становится настолько функциональным, что срастается с жизнью. Здания теперь – не просто оболочки, в которых ютятся люди. Напротив! Они – часть окружающей среды. Как раковина для улитки или панцирь для краба. Ничего лишнего и в то же время – всё необходимое для полноценной жизни.

– Вы про конструктивизм?

– Да! – Никольский замолчал, глядя в окно на серую воду, покрывающуюся рябью под порывами ветра. Основной шквал прошел. Погода успокаивалась. Деревянный мусор уже не стучал в стены, пытаясь незаконно проникнуть в дома. Вода уходила. – Скоро выбираться можно будет. Много работы. Хотите, я вас в команду по ликвидации последствий наводнения запишу? Там с документами при устройстве проблем меньше – работа всё же тяжелая, мало популярная.

– А что дальше?

– Дальше? Сами решайте. Местом в общежитии мы вас обеспечим. Но устроиться вы сможете только на неквалифицированную работу. Либо – сдать экзамены и получить образование еще раз.

– А если не вступительные сдавать? А, скажем, выпускные? Такое можно осуществить?

Никольский скептически посмотрел на меня.

– Теоретически – да, возможно. Если вы самостоятельно готовились. Но опять же рекомендация нужна…

Александр Сергеевич замолчал, сообразив, кто может мне дать такую рекомендацию. Никто, кроме него. Тут же на его лице отразились сомнения:

– Вы уверены в вашей подготовке?

– Уверен! – лихо ответил я. Терять было нечего.

Резкий звонок телефона, стоящего на столе, прервал разговор. Никольский схватил трубку.

– Что?! Точно? Это хорошо… Да только окончательно спадет не раньше утра… Да-да. Через два часа темнеть начнет. Освещение ни к черту, сами понимаете… Да, с утра и начнем. Начинайте команды формировать, чтобы, как рассвело, выходили и принимались за работу… Да, можно снять рабочих. Но не всех, нет. Неквалифицированных. Квалифицированные пусть на своих территориях делом займутся… Конечно. Оплату труда мы гарантируем. Под это дело фонды зарезервированы. Так что нерабочее население оповещайте и всемерно привлекайте… Конечно. До свидания.

Никольский повесил трубку.

– Слышали? Начинается формирование команд по расчистке города и устранению последствий наводнения. Вы как?

– Записывайте, Александр Сергеевич, – я махнул рукой. – Вот только… Как бы это… До утра мне куда деваться?

– У меня на ночь оставайтесь, – Никольский кивнул, отметая возможные возражения. – Я вам на диванчике постелю. А завтра вместе пойдем. Я вас представлю и в команду запишу. Согласны?

Я был согласен. Даже очень.

3

Воду вычерпывали сначала со стороны улицы, а когда ее оставалось на полметра над полом, приходилось лезть в подвал. Остатки воды собирали сначала ведрами, а потом уже и тряпками. Ведрами орудовали мужчины, тряпками – женщины. Такое вот разделение труда. К каждой команде по ликвидации последствий был приставлен вооруженный патруль из трех человек. Видимо, для предотвращения мародерства. Каждый раз, когда мы выходили на свет, солдаты пристально рассматривали нас. Сами они в подвалы не лезли. Лишь иногда, когда требовалось откатить какое-нибудь особо тяжелое бревно, один из патрульных отдавал винтовку офицеру и присоединялся к нам.

Проводка намокла, и электричество не зажигали. Оставалось довольствоваться тусклым светом из низких окон под самым потолком. Через них же мы избавлялись и от воды.

– Товарищ! Това-а-арищ!

– Что?! – я вылил ведро на улицу и обернулся в темноту подвала.

– Здесь люди… – голос слегка дрогнул.

– Какие еще люди? Подвал же залит был.

– Я и говорю, – послышался судорожный глоток, – такие люди. Которые уже и не совсем…

Ведро ударилось о низ подвального окна, и я чуть не окатил себя холодной водой. Сразу стало душно и потянуло на свежий воздух. Надо же, трупы. Как не повезло… Чего-то подобного я опасался с самого начала работы. Мужчина, с которым мы на пару вычерпывали воду уже из третьего подвала, тянул за рукав, и я нехотя побрел за ним, ступая по перевернутым ящикам. Мы завернули за перегородку, куда серый свет из подвального окна не достигал, мужчина остановился и сдавленно сказал:

– Тут они.

Я наклонился и попытался что-нибудь нащупать. Под пальцы попала ворсистая ткань, впитавшая воду. Я отдернул руку и судорожно обтер ее о штаны.

– Надо вытаскивать.

Чувствовалось, что мужчине жутко не хочется прикасаться к мертвым телам. Мне тоже не хотелось. Мы синхронно вздохнули, наклонились и ухватились за одежду трупа. Второй раз оказалось не так противно. Тело не тонуло, поэтому удалось довольно легко отбуксировать его к выходу. Я крикнул, чтобы принимали спецгруз, и два солдатика живо спустились к нам.

– Что тут у вас? – недовольно спросил один из них, плохо различая предметы в темноте подвала.

– Что, не видно? Труп! Там, вроде, еще один.

Мы оставили солдат удивленно цокать языками и ругаться матом. Тащить труп по лестнице – работка не из легких и приятных. Сами вернулись обратно. Второе тело находилось под водой и всплывать не собиралось. Мы подергали его, но всего лишь приподняли над полом. Потом пальцы сорвались с одежды, и труп вновь лег на прежнее место.

– Тяжелый, падла! – выругался мужчина. – Утопленник, чай.

– А первый что?

– Не знаю. Но явно не захлебнулся. Может, его этот вот пришил, а потом выбраться из подвала не сумел – залило. Утоп, значит. А нам теперь тащить. У-у-у!

– Может, солдат позовем?

– Пойдут они, как же, – мужчина зло сплюнул в воду. – Им ноги неохота мочить. К тому ж, они на посту, сам понимаешь. Их бы сюда, воду вычерпывать. Ладно, берем еще раз. Хорошо бы его снизу подцепить.

– Придется в воду вставать.

– А что поделаешь? – мужчина развел руками. Он поморщился, осторожно ступил одной ногой в воду, уйдя по колено, и, после некоторого раздумья, поставил вторую. Я содрогнулся, но последовал его примеру. Сразу же полилось за голенища сапог, меня передернуло, и я чуть не выпрыгнул обратно на ящик. Мужчина усмехнулся кривой усмешкой и скомандовал: – Ну-ка, взяли!

Теперь уже и руки ушли в воду чуть ли не по плечи. Меня стало колотить мелкой дрожью. Я ухватился за ноги трупа, а мужчина, видимо, за руки.

– Раз-два… Эть!

Труп оторвался от пола.

– Та-а-ак… Потащили…

Тело казалось неимоверно тяжелым, пальцы сводило, и я опасался, что в любой момент отпущу его, чем вызову неуправляемый поток брани. На удивление, с переносом трупов я свыкся так же быстро, как и мой спутник. Никаких эмоций, лишь физическая усталость и желание как можно быстрее закончить неприятную работу.

Мы дотащили тело до лестницы и остановились передохнуть.

– Ну, где там солдатики? – хрипло спросил мужчина, тяжело дыша.

Я посмотрел вверх.

– Нет никого… Ладно, давай уж сами. Всё равно обсыхать придется, а то простудимся.

Мужчина кивнул, ухватил труп под мышки и потащил вверх, двигаясь спиной вперед. Я поднимался вслед за ним. Длинное пальто, которое было на трупе, грузно волочилось по ступеням, цепляясь за всякий хлам на лестнице. Мы пошатывались, хрипя в такт и оскальзываясь. Сил не осталось даже на ругань.

На секунду мужчина приостановился, я сделал шаг вперед, наступив на подол волочащегося пальто, он тут же продолжил движение и не удержался на ногах. Мы покатились по лестнице.

Придавило меня не слабо. К тому же пальто утопленника навернулось мне на голову, и я уткнулся лицом в пропитанную водой подкладку. Попробовал освободиться, рванулся, заработал руками, подкладка поддалась, отпуская меня, и я задышал, судорожно втягивая сырой воздух. Сверху заворочался мужчина, наконец, поднимаясь на ноги. Он подтянул труп выше по ступенькам, и я смог сначала сесть, а потом и подняться на корточки.

Ноги дрожали. Руки дергались. Меня сильно трясло, и я никак не мог подняться.

– Сейчас… сейчас… – еле выговорил я.

Мужчина хмыкнул и ответил:

– Пойду – позову кого-нибудь. На помощь. А ты пока выбирайся. Ничего не сломал?

Я глубоко вздохнул и закашлялся.

– Вроде, нормально… Отдышусь только и вылезу.

Труп раскинулся на лестнице прямо передо мной. И теперь, когда никто не заслонял дневной свет, можно было рассмотреть погибшего. Конечно, дурацкое занятие – смотреть на мертвых. Раньше мне бы это и в голову не пришло. Но сейчас, когда мы с ним чуть ли не в обнимку полежали, нездоровое любопытство так и подначивало: "Взгляни, взгляни…"

На лицо я глянул мельком: синее, раздувшееся. Не узнал, даже если бы мы раньше были знакомы с утопленником. Одежда выглядела не в пример приличнее: добротная, качественная. Серое осеннее пальто, костюм, цветастое кашне, шляпа. В таком по Невскому щеголять, а не в подвалах тонуть. Желтые кожаные ботинки на толстой подошве, подбитой металлическими набойками, с полустершейся надписью "Скороход". Вот только подкладка у пальто порвалась. Я ее и порвал. Или не я? Внизу еще торчали черные нитки вдоль шва. Будто кто-то распорол подкладку, а потом не очень умело зашил вручную. И как-то подкладка странно топорщилась…

Я запустил руку в мокрую прореху. Пальцы сразу же наткнулись на прямоугольный тяжелый пакет, обернутый в пленку. Я его вытащил и повертел, не зная куда деть.

– Ты еще здесь?! – голос наверху раздался так внезапно, что я вздрогнул и с каким-то испугом, будто меня застали за чем-то неприличным, сунул пакет себе в карман.

– Здесь, конечно, – сердито отозвался я. – Куда ж мне деваться? Сейчас выползу.

– Не торопись. Тут у них проблемы с первым трупом, так что свободных людей нет. Нам тащить. Отдохнул? – мужчина уже спускался по лестнице.

Я обреченно кивнул. Ничего. Вытащим, сразу греться пойду. И одежду поменяю… Да только где? Опять к Никольскому? Так он наверняка в своем Петросовете заседает. А по улице по такой погоде в мокром виде шастать – верный путь к простуде.

Мы подхватили тело и опять потащили вверх. В этот раз обошлось без сюрпризов. Уже на самом верху к нам подбежал офицер и показал – куда оттащить труп. Мы послушно проковыляли еще метров двадцать и сложили тело под навес, рядом с первым, около которого стоял часовой.

– Принимай соседа, – мужчина оскалился на часового. Тот лишь губы поджал, но не ответил.

– Куришь? – Мужчина похлопал себя по карманам, вытащил раскисшую пачку, чертыхнулся и кинул ее на землю. – Тебя как звать-то?

– Костя. Константин, – становилось зябко, и меня опять стало трясти, уже от холода. – Не курю.

– Эй, солдатик, не угостишь пострадавших папироской?

Солдат молча вытащил пачку, выщелкнул папиросу и, когда мужчина взял ее в рот, щелкнул зажигалкой. Мужчина глубоко вдохнул дым, кашлянул и удовлетворенно протянул:

– Хорошо пошла-а-а… А меня – Георгием. Стало быть, со знакомством.

– Пойду я. Замерз уж, – еле выговорил я.

Георгий скептически на меня посмотрел и сказал:

– Далеко пойдешь? Живешь-то где?

– На Крюковом…

– Далековато… Ты раньше простудишься, чем дойдешь. Пошли ко мне. Я тут рядом, в соседнем доме обретаюсь. Печка есть. И кое-что для сугреву, – Георгий подмигнул.

Я истово закивал. Конечно, чего переться по холоду со всеми шансами оказаться перед запертой дверью, если можно отогреться прямо сейчас? Однако сразу уйти не получилось. Нас остановил офицер и попросил предъявить документы. У меня их напрочь не было, а Георгий их оставил дома, о чем и сообщил.

– Как же так? Не порядок. Придется вам в отделение пройти.

– Это еще зачем?! – возмутился Георгий. – Я в соседнем доме живу, на работы общественные вышел! У меня выходной сегодня! А вы меня хватать?! Что за произвол?!

– Подождите! Никто вас не хватает. Нам ваши данные нужны, потому как вы – свидетели…

– Какие еще свидетели?! – не унимался Георгий. – Это потому что трупы на себе таскали?! Запишите адрес, фамилии там, и мы пойдем. Домой! Если будут вопросы – вы нас легко там обнаружите. Правда, Костя?

Я что-то невнятно пробурчал, лязгая зубами. Офицер вздохнул, сказал пару слов о гражданской совести, записал адрес и фамилию Георгия и откозырял.

Мы зашли в подворотню одиннадцатого дома на Средней Подьяческой, прошли через еще не убранный двор и поднялись по черной лестнице на третий этаж. Георгий выудил большой ключ из штанины, сунул его в замочную скважину и повернул.

– Вот тут и живем, – сумрачно сказал он, пропуская меня вперед. – Заходи.

Сырая прихожая, отстающие от стен обои, крошащаяся лепнина на потолке. Неухоженная квартира.

– Крыша протекает, – ответил Георгий, заметив мой красноречивый взгляд. – В комнатах нормально. Сейчас печку разведу. Ты пока снимай всё с себя, – и он повернул в коридор.

– Ты один живешь?

– Не, не один, – раздалось из глубины квартиры. – Ребята после придут, как смена закончится… Я тут тебе шмоток нашел. Переодевайся. Нечего стесняться.

Он вышел обратно в коридор, сунул мне в руки охапку какой-то одежды и потянул в комнату. Сапоги и шинель я уже стащил, но со штанов и гимнастерки всё равно капало. На паркете начали собираться лужи. Но чего ж не пойти, если приглашают? Если в комнате печка, то одежда быстро просохнет. А там опять в свое оденусь, еще до того, как остальные придут.

– Много вас?

– Нас-то? Да нет. Трое парней, две девушки, – Георгий подмигнул. – Вроде, коммуна у нас. Соображаешь?

– Ну, примерно…

– Да нет! – Георгий хлопнул меня по плечу. – Совсем не то, что ты подумал! Живем мы в одной квартире, но в разных комнатах, убираемся по очереди, еду готовим тоже по очереди, да и покупаем ее в складчину. Удобнее так… – он поморщился. – Чего-то эти трупы меня совсем из колеи выбили. Всё из головы не идут. А ты как?

Пока Георгий говорил, я успел переодеться и развесить мокрую одежду на спинки двух стульев. На вопрос отвечать не стал – пожал плечами.

– Ну, да, – продолжил Георгий, – я ведь трупаков не в первый раз вижу. И на фронте, когда китайцам помогали, и вообще. Да там как-то привычно было. Ясно, что убьют кого-нибудь. Думаешь, что лишь бы не тебя. Как передышка, благодаришь Бога за спасение и братков закапываешь. Рутина. А тут слишком неожиданно.

– Чего их в подвал занесло – главный вопрос, – поддержал я тему.

– Вот-вот. Не воры – явно. Не сходка это бандитская – слишком цивильно одеты, напоказ как будто. Может, не поделили чего. Только зачем в подвале отношения выяснять? Туда так просто и не заберешься – дверь на замке, ключ у дворника.

– Может, случай какой? Скажем, забыл дворник подвал запереть. Эти двое шли мимо, тут наводнение началось, они в подвале и схоронились…

– А я говорю – убийство. У первого, что мы вытащили, дырка в голове. Ты разве не заметил? Наверняка, его второй пристукнул. Теперь будут орудие убийства искать… – Георгий поежился.

– Но зачем?

– Что, искать? А-а-а, убил зачем? Да кто ж его знает. Повздорили там, или еще почему. Может, из-за женщины, может, из-за денег. Еще, бывает, по личной неприязни. Темное дело. Да не нам разбираться. Давно о таких делах по городу слышно не было. Не к добру это.

Георгий поднялся со стула, открыл неприметную дверцу в шкафчике и удивленно воззрился на пустую полку. Вид у него был настолько ошарашенный, что я решил спросить что-нибудь нейтральное, лишь бы привести его в чувства.

– Вы где работаете?

Георгий очнулся.

– Да на фабрике Ландрина. Что, не знаешь? Конфекты делаем. Шоколадные. Мы с парнями – технику обслуживаем, а девушки – на фасовке.

– Это где?

– Да недалеко – на Екатерингофском.

Георгий явно не понимал внезапно возникшего интереса к его работе. Он начал расхаживать по комнате и что-то напряженно искать, изредка бормоча под нос короткие фразы.

– Что случилось-то? – спросил я.

Вместо ответа Георгий потряс кулаком и смачно ударил им себе в ладонь.

– Ну, Федька! Нашел-таки тайничок. И все вылакал, падла! Ты посиди здесь. Я быстро сбегаю. Нельзя ж хорошего человека без угощения отпущать!

Георгий сорвал с крючка в прихожей сухую шинель, хлопнул дверью и застучал подковками по ступенькам. Я остался один в квартире. Слегка согрелся, и сразу же возникли другие интересы. Например, что же за пакет я вытащил из-за подкладки пальто утопленника?

Я достал пресловутый пакет, взвесил его на ладони и пошел на кухню. Хотелось вскрыть его аккуратно, чтобы случайно не повредить наверняка размокшее содержимое. А чем лучше это делать? Конечно, ножом, которому место как раз на кухне.

В ящике стола отыскался остро заточенный нож с узким лезвием, я положил пакет на стол и принялся подцеплять слой за слоем. Сначала прорезал пленку. Потом двойной слой плотной бумаги, практически не намокшей. Дальше резать ничего не пришлось: пакет распался на несколько маленьких свертков, которые легко освобождались от обертки.

В первом лежал небольшой пистолет. Хорошо смазанный, он совершенно не пострадал от воды. Я нерешительно взял его за рукоятку, покрутил, подергал за рычажки и скобы на его боку и невзначай выщелкнул обойму. Заряжен. Интересно, в этом мире разрешается иметь личное оружие? Как минимум, надо иметь документы на ношение. Так что мне – точно не разрешается.

Пистолет и обойму я с опаской отложил на дальний угол стола. В следующем свертке находилась свернутая в трубочку пачка тонкой бумаги, связанная суровой нитью. Я снял нить, развернул пачку и вытащил один листок. На нем мелкими буквами было напечатано что-то типа воззвания. По крайней мере, первая фраза, набранная по центру и оттиснутая красным цветом, гласила: "Граждане!!! До каких пор нам терпеть!.." Дальше читать я не стал.Третьим оказался конверт, залитый сургучом. На лицевой стороне находилась одна фраза: "Предписание Л. Д." Его я отложил до того момента, как не осмотрю всё содержимое пакета, которого, впрочем, оставалось не так много.

На стол аккуратно легли: пачка денег, называемых "червонцами" и с изображением неизвестного мне мужчины. Крест, о четырех расширяющихся концах, покрытый черной эмалью. Брелок на цепочке из зеленой яшмы. Карта города Санкт-Петербург 1921 года издания. В общем, полный шпионский набор, который я разглядывал с некоторым недоумением.Карта выглядела всего странней. Город казался значительно больше, чем ему полагалось быть в это время. Особенно увеличился он в южной части, вдоль Московского проспекта, который почему-то так и назывался. И вообще, со многими названиями улиц было что-то не то. Они не совпадали ни с теми, что я знал, ни с теми, что были даны в советское время и смутно мне помнились по рассказам отца. Я тупо водил пальцем по незнакомым улицам, припоминая старые названия, пытаясь соотнести их с написанными на карте. Получалось плохо. Более того, в мое время часть улиц вообще не существовала или была проложена в других местах.

Я настолько увлекся, что появление девушки в модном жакете и шляпке оказалось изрядной неожиданностью. Она вошла совершенно неслышно и тут же набросилась на меня с вопросами и обвинениями:

– Вы кто? И что здесь делаете? И почему на вас Федина рубаха?

– Меня Георгий пригласил. Согреться. После общественных работ, – я сглотнул.

Девушка сурово глядела на меня сверху вниз. В руке она держала швабру. Должно быть, собиралась проучить незваного гостя.

– И одежду вам тоже он дал?

– Да…

– И где же сам Георгий?! – девушка пристукнула шваброй об пол.

– Вышел. В магазин. За выпивкой…

Девушка совсем рассвирепела.

– Значит, за выпивкой! А вы, стало быть, его тут дожидаетесь?! Чтоб потом совместно отметить?! Уж не знаю что! Да что он себе позволяет!

Я не знал, что ответить, и лишь кивал головой, подтверждая каждое ее слово.

– А что это вы на нашем столе разложили?! Шли бы к Георгию и у него б и раскладывали! Самоуправство какое!

Тут девушка запнулась, разглядев, что именно я разложил на столе. Взгляд ее остановился на кресте, а вовсе не на пистолете, который я поспешил прикрыть подвернувшимся листком бумаги.

– Так… Так это вы?.. Так, это…

– Ну, я, – мрачно подтвердил я.

Выражение лица девушки разительно поменялось с недовольного на восторженное.

– А у нас все сомневались! Не верили! У-у-у!! – девушка погрозила кому-то кулаком. – Собирайтесь. Пойдем к нашим.

– Прямо сейчас?

– А чего тянуть? Лев Давидович как раз на месте. У вас же к нему письмо?

Я бросил быстрый взгляд на "Предписание". Ну, да, "Л. Д." – Лев Давидович, вполне правдоподобно.

– Дело в том, что я сильно промок, и мне нечего надеть…

– Какие проблемы?! – девушка отвергла мои сомнения. – Сейчас что-нибудь поищем… У Федора. Не обеднеет, – она подмигнула.

– Извините, – решился я, – вас как звать?

– Зинаида. Можно просто Зина.

– Константин, – представился я.

Зина понимающе улыбнулась. Видимо, у связного, за которого она меня явно приняла, вместо имени могли быть только псевдоним или кличка.

Хлопнула входная дверь, и появился Георгий. Аккуратно поставил на стол литровую бутыль Сибирской водки и только потом обратился к девушке:

– Ты чего, Зин?

– Зашла вот. Посмотреть на твои выкрутасы, – Зина поджала губы.

– Надо ж согреться! Ты ничего не понимаешь!

– Конечно! Ни-че-го! Один согреваться будешь.

– С чего это? Мы с Костей вдвоем. Уже договорились!

Я кивнул.

– Константин пойдет со мной, – отрезала Зина. – А о твоем антиобщественном поведении я доложу на очередном собрании.

Георгий заволновался:

– Зачем докладывать?! Не надо докладывать. У меня ж Федька всё выпил. И на смену пошел. Его и разбирать надо. Я ж в запас купил, для экстренных случаев! Сейчас, кстати, как раз такой. Мы ж промокли все! Чтоб простуду не подцепить! А, Зин?

Девушка помялась, нерешительно на меня посмотрела и пошла на попятную:

– Хорошо. По полстопочки. И закуску не забудь.

Георгий повеселел.

– Это мы мигом… Зин, тебе налить? Небось, тоже продрогла?.. Да на самое донышко, не боись, не развезет.

На столе появились три стопки, горка нарезанного черного хлеба и неизбежный соленый огурец, выловленный Георгием пальцами из кадушки. Зина вздохнула и принялась нарезать огурец. Георгий подмигнул:

– Вот что значит баба в доме. Уют, понимаешь. Кто бы еще огурец стал резать? – он ловко сорвал белую крышечку с горлышка бутылки, плеснул всем не глядя, поднял стопку и провозгласил: – Стало быть, за интересное знакомство.

Мы чокнулись, и я вылил свою порцию прямо в глотку. Ух-х-х! Нащупал кусок хлеба и истово занюхал. Потом и откусил.

– Ты огурец бери, не брезгуй, – невнятно проговорил Георгий. – Теперь по второй…

– Нет, – жестко выговорила Зина, разом перевернув стопки. – Нам пора! И тебе хватит, Гоша. Хватит, я говорю!

Зина раскраснелась, глаза заблестели – одно удовольствие было на нее смотреть. Да только выпивка не расслабила ее, а, скорее, прибавила решительности. Так что препираться не имело смысла.

Я надел то, что дала мне Зина, Георгий, страдая, закупорил водку пробкой и убрал в шкаф, а сама Зина смела содержимое пакета со стола в сумку.

В голове шумело. Всё происходило настолько быстро, что я не успевал осмысливать события и просто плыл по течению. Сказали "одевайся" – одевался, говорили "иди" – шёл. Словно поступки совершал кто-то другой, а я был сторонним наблюдателем, не имея ни малейшего представления, к чему они приведут.

Мы вышли на улицу. Серые облака на секунду разошлись, и яркий луч солнца моментальным снимком высветил дома, людей, мокрую булыжную мостовую, остатки мусора и неспокойную поверхность Екатерининского канала, к которому мы как раз подходили.

4

Лев Давидович надорвал конверт, вынул сложенный вдвое листок и углубился в чтение. Он сидел, откинувшись на спинку большого кресла, накрытого белым полотняным чехлом, а мы с Зиной – на стульях. Всех, кроме нас, Лев Давидович моментально выгнал из комнаты, едва Зина что-то шепнула ему на ухо.

До дома, где жил Лев Давидович, мы добрались часам к четырем. Сначала дошли до Садовой улицы. Там узнали, что транспорт в прежде залитой части города еще не ходит. Пришлось идти к Варшавскому вокзалу. Южнее Обводного канала трамвайные пути уже привели в порядок, и нам удалось втиснуться в трамвай третьего маршрута, который неспешно потащил нас по Московскому проспекту. Мы доехали до самого кольца, а потом еще минут сорок тащились по грязным окраинным улочкам, где новые кирпичные дома соседствовали с разваливающимися деревянными бараками.

Я с трудом понимал, где нахожусь, и поминутно осматривался, пытаясь зафиксировать в памяти ориентиры, чтобы в случае чего суметь выбраться обратно. Зина своеобразно расценила мой интерес к окружающим зданиям и принялась убеждать, что бараки совсем скоро снесут, а на их месте построят новые комфортабельные дома, куда заселятся рабочие соседних предприятий.

За разговорами и разглядываниями мы дошли до небольшого двухэтажного домика.

– Здесь, – сказала Зина, взяла под руку и чуть ли не поволокла к дому.

На втором этаже, куда мы поднялись, в одной из квартир и жил Лев Давидович.

– Так! – сказал он, перечитав послание дважды. – Нам предписано действовать. Константин, вы в курсе характера действий?

– Более-менее, – ответил я, хотя совершенно не представлял, о чем идет речь.

– Очень хорошо! Даже замечательно! Зиночка, не оставите нас с Константином наедине? Мы должны обсудить кое-какие специфические вопросы.

Зина кивнула, вытянулась и быстро вышла из комнаты.

– Всё хорошо, – начал Лев Давидович, едва закрылась дверь. – Единственный недостаток вашего плана – дефицит времени.

– Не моего, – поправил я.

– Да-да, не вашего. Но тем не менее. Нам совершенно не успеть внедрить своего человека на завод ракетного топлива в течение этих двух дней, пока основная часть сил правопорядка занята работами, связанными с наводнением. Сам прием на работу длится не меньше недели. Проверки, выяснение мотивов, определение квалификации. Вербовать исполнителя на месте – еще больший риск – он выдаст нас сразу. Слишком уж сознательные они там…

Необходимо было понять план, изложенный в письме. Я слушал и пытался вникнуть в слова Льва Давидовича и перебирал предметы, которые Зина выложила из сумки, когда мы сюда пришли. Как раз в этот момент мои пальцы коснулись пачки червонцев. Лев Давидович усмехнулся:

– Понимаю. Но подкуп возможен только в том случае, когда налажен контакт и хорошо знаешь слабости человека. Мы же не знаем там никого. В результате – опять потери времени.

– Давайте рассмотрим другие варианты, – я демонстрировал рабочий настрой. – Что вообще находится на территории завода?

Лев Давидович загорячился:

– Чего там только не находится! Да вообще – всё! Производственные цеха, мастерские, собственная котельная, клуб для работников, поликлиника, детский сад, школа, жилье для рабочих и специалистов! Закрытая охраняемая зона, куда нет доступа никому постороннему! Представляете? Более того, они расширяют производство, строят новые дома для сотрудников. Видимо, когда достроят, объявят набор кадров. Но это будет не сейчас, понимаете?

– Кто же ведет стройку? – равнодушно спросил я, лишь бы что-нибудь сказать.

Лев Давидович нахмурился, снял пенсне и тщательно протер стекла замшевой тряпочкой.

– По-моему, всё курирует Никольский, как признанный авторитет в современной архитектуре. Я могу уточнить… Но какая разница?..

– Я знаком с Никольским. Лично. Могу попросить его взять меня на стройку. Например, на завод ракетного топлива. Вот только хотелось бы понять – как действовать там?

Лев Давидович надел пенсне и возгласил:

– Голубчик! Вы прямо наш спаситель! Что бы мы без вас делали?! Да-да, сейчас позовем членов боевой группы. Они всё растолкуют – как и что делать, в какой последовательности взрывать и в какое время. Время, сами понимаете, должно быть четко выверено, – и добавил, выглянув за дверь: – Заходите!

Значит, диверсия. Вот какие указания были в предписании! Но ради чего? В голове зашумело, и голоса людей, вошедших в комнату, перестали восприниматься. Самое ужасное, если я выдам себя! Нельзя! Я же не знаю всех планов, расстановки сил, политического момента. Наверняка, одним взрывом не ограничатся. Надо слушать, запоминать, делать выводы…

– Так! Внимание! – Лев Давидович хлопнул в ладоши, утихомиривая гул в комнате. – Нам поступили руководящие указания. Часть работы, очень ответственной, возьмет на себя Константин. Стрелок и Боец после нашего собрания помогут ему с техникой. Остальным предстоит другое дело. А именно, – Лев Давидович оглядел присутствующих. – Необходимо пробраться в одну из ракет на стартовом поле и запустить ее. Нет, вовсе не на Марс, как желают в Петросовете. Ракета должна вернуться. И поразить сам Петросовет!

Глубокая тишина была ему ответом. А до меня только сейчас стало доходить. Ракеты!

Межпланетные путешествия! Двадцать четвертый год! Неужели Кибальчичу удалось воплотить свои идеи?! А эти террористы хотят всё уничтожить! Ну, уж нет! Мы с этим поборемся…

– Я готова! – раздался звонкий девичий голос, и все повернулись на него. Зина. Зинаида. Она сидела на краешке стула, раскрасневшаяся и решительная. – Это ради общего дела! Ради нашего дела! Ради всеобщего счастья!

Все вскочили, шумно выражая одобрение Зининому поступку, а я остался сидеть. Счастье… Вот ради него и убивают сотни тысяч людей. Чем больше убивают, тем счастливее остальные…

Парень, которого Лев Давидович назвал Стрелком, наклонился ко мне и негромко сказал:

– Ваш взрыв должен произойти в пределах часа-двух до запуска. Это отвлечет силы самообороны, и Зина сумеет беспрепятственно пробраться на ракетодром и взлететь.

– Понятно, – сухо ответил я. – Но мне тоже надо будет знать, что Зина готова приступить к миссии.

Стрелок кивнул и подал мне нечто, напоминающее старинную телефонную трубку, только без шнура.

– Рация. Такая же будет у Зины. А теперь пойдемте. Будете входить в курс дела.

Мы зашли в небольшую комнату с занавешенными окнами и с круглым столом посередине. Первым делом Боец разложил на столе некое устройство, состоящее из проводов, будильника и нескольких брикетов неизвестного мне вещества, похожих на куски хозяйственного мыла.

– Всё просто, – сказал он. – Отсчет – от двенадцати часов. Выставляете минутную стрелку на нужный интервал времени, нажимаете эту кнопку и спокойно уходите. Да-да. Не забудьте установить бомбу в нужном месте.

– В каком? – придушенно спросил я.

– Хороший вопрос. По нашим данным топливо хранится в цилиндрических вертикальных резервуарах. Желательно установить бомбу в основании среднего из них. Обязательно присыпать нейтральной породой. Не удастся на средний, ставьте на крайний. Но присыпайте обязательно. У меня всё. Миша?

Стрелок Миша укоризненно посмотрел на Бойца и принялся мне растолковывать – как лучше прятаться, о чем говорить, чтобы ввести в заблуждение охранников, как перевоплощаться и о других шпионских премудростях. Потом вспомнил, что я – связной из центра и должен всё это знать и так, сконфузился и принялся извиняться. Что никак не вязалось с его фигурой профессионального боксера, лысым черепом и косым шрамом на щеке. Боец похлопал Стрелка по плечу и посочувствовал. Дескать, всё с ним понятно. Тот дернул плечом и повлек меня обратно в общую комнату.

На выходе нас задержал Лев Давидович. Он строго посмотрел на меня сквозь стеклышки пенсне и сказал:

– Конечно, вы пойдете не один. Стрелок вам поможет на всём этапе акта. С ним у вас не будет никаких проблем. Успеха!

О, да, он поможет! Как теперь договариваться с Никольским? Если без свидетелей, то всё прямо рассказал бы Александру Сергеевичу. Переложил бы на него все эти проблемы. А так… Придется выкручиваться.

– Мне нужно позвонить, – сказал я. – Никольскому. Договориться о встрече. Где тут у вас телефон?

Стрелок кивнул и провел к телефонному аппарату, висящему на стене в прихожей. Тут меня застопорило, потому что номера Никольского я не то что не помнил, но и не знал.

– Где тут у вас телефонная книга?

Стрелок невозмутимо подал мне толстую книжку с верхней полки тумбочки. Я начал ее перелистывать. Учреждения, учреждения… Ни одной фамилии.

– Ну, и где мне его искать? – недовольно сказал я и захлопнул книгу.

Стрелок, не меняя выражения лица, открыл книгу, послюнявил палец и почти сразу нашел домашний телефон Главного Архитектора Проекта Строительного Управления N 1 Никольского Александра Сергеевича.

Я набрал шестизначный номер. Долгие гудки, и знакомый голос в трубке:

– Слушаю!

– Александр Сергеевич? Это Шумов, Константин. Мы с вами вчера вечером разговаривали.

– Да-да, Костя, помню. У вас какие-то проблемы? Вы сейчас вообще где?

Я повернулся к Стрелку:

– Мы на какой улице?

– На Мамонтовской.

– На Мамонтовской, – повторил я. – Это где-то на юге.

– И чем вы там занимаетесь?

– Да разным… – протянул я. – Нам необходимо встретиться.

Наверно, Никольский что-то почувствовал в моем голосе, потому что помолчал, а потом осторожно сказал:

– Прямо сейчас?

– Именно…

Он еще помолчал.

– Хорошо. Через полчаса я подъеду. На авто. Выходите на Московский и ждите меня там.

– В какое место?

Никольский шумно дунул в микрофон.

– Чесменский дворец знаете? Вот туда, где он с проспекта виден. До встречи. Выезжаю, – Никольский повесил трубку.

– Сколько до Чесменского идти? – я повернулся к Мише.

– Пятнадцать минут.

– Тогда выходим. Придем пораньше – меньше неожиданностей будет.

Я оделся, поднял воротник шинели и заспешил вслед Стрелку. Он шел впереди. Улица освещалась плохо – горел всего один фонарь в дальнем конце, так что помощь Миши пришлась кстати. Но как среагирует Никольский, когда увидит, что я не один? И что мне рассказывать, чтобы он взял нас вместе со Стрелком? И потом – как объяснять Никольскому ситуацию, чтобы его предупредить об опасности, а Миша ничего бы не понял?

– Миша, пойми! – обратился я к спине Стрелка. – Если Никольский увидит нас двоих, то наверняка что-нибудь заподозрит. Тебя же он не знает. Сорвешь операцию. Что скажет Лев Давидович? И что скажу ему я? Что присутствие Стрелка помешало мне проникнуть на объект? Не хотелось бы, чтоб такое случилось. Так что проводишь меня до авто и всё. Договорились?

Стрелок замедлил шаг и нехотя ответил:

– Уговорили… Но только без фокусов!

– Само собой… – успокоил я Мишу.

Мы дошли до Московского проспекта и повернули на север. Теперь и я начал ориентироваться: редкие каменные дома на проспекте не могли заслонить ни Чесменского дворца, ни стоящей неподалеку Чесменской церкви. Через несколько минут я уже торчал в условленном месте, переминаясь с ноги на ногу и ожидая машину с Никольским. Стрелок ушел чуть вперед и спрятался в тени около стены дома, так что создавалось полное впечатление, что я тут один.

Холодный ветер нес мелкую водяную взвесь, забирался за шиворот, леденил пальцы. Я пытался согреться – подпрыгивал, переминался, вертел головой. Авто с Никольским всё не было. Наконец, когда по внутренним часам прошло чуть ли не полчаса, вдали по проспекту показались яркие огни фар, и послышался звук электрического мотора. Я прикрыл глаза ладонью и прищурился, пытаясь разглядеть машину. Разумеется, при таком освещении мне это не удалось, даже когда авто остановилось рядом со мной. Я только понял, что оно легковое, с тремя рядами кресел.

Распахнулась задняя дверь, Александр Сергеевич на секунду высунулся наружу и крикнул:

– Константин, садитесь!

Я подбежал к открытой дверце, Никольский подвинулся, освобождая мне место, я сел и сразу вслед за мной, не понятно зачем, втиснулся Стрелок, захлопывая дверцу. Я остолбенел от неожиданности.

– Поехали! – нейтрально сказал Александр Сергеевич.

Я удивленно посмотрел на него. Не мог же Никольский не заметить, что к нему в машину село два человека, один из которых совершенно незнакомый. Да и от Миши я менее всего ожидал такого дикого поступка. Я посмотрел на него. Он развалился на сиденье, чуть ли не голову мне на плечо положил и спал, чуть похрапывая.

– Это он чего? – глупо спросил я у Никольского.

– Это меры безопасности. Теперь рассказывайте, что у вас случилось, и почему возникла необходимость ночной встречи. Кстати, и куда ехать?

– На завод ракетного топлива…

Никольский перегнулся через второй ряд сидений и тронул водителя за плечо. Тот кивнул.

– Дальше?

– Группа неустановленных мной лиц, – я кивнул на Стрелка, – собирается устроить диверсию на заводе. Кроме того, они собираются запустить одну из ракет, но направить ее не на Марс, а обратно на Землю. В частности, на наш город. А что, действительно созданы ракеты для марсианского полета? – поинтересовался я.

– Созданы, созданы… Не отвлекайтесь, Константин Владимирович, ваш товарищ скоро проснется и, возможно, станет неадекватен.

– А, собственно, всё. Разве что взрыв на заводе топлива должен быть четко выверен по времени. Для чего у меня есть рация. Ну, для связи со смертницей, которая ракету перенаправит, – во рту стало сухо, я облизал губы и попытался сглотнуть.

– Это, стало быть, контролер. Да, разумно. И, кроме вас, у них не нашлось подходящей кандидатуры.

– Я сам напросился, – слегка обиделся я.

Никольский растянул губы в улыбке:

– Быстро вы заделались шпионом и террористом.

Я пожал плечами.

– Случай. Последнее время со мной еще и не то бывало.

– Ладно, диспозиция ясна. Планы противника – тоже. Надеюсь, ваша помощь будет способствовать предотвращению антиправительственного заговора? Или у вас иное мнение, Константин Владимирович?

– Да нет, Александр Сергеевич. В данном вопросе я полностью на стороне законного правительства.

Никольский улыбнулся гораздо сердечнее:

– Почему-то я в вас и не сомневался.

Стрелок зашевелился, открыл глаза и слепо уставился в лобовое стекло.

– Сейчас он не воспринимает действительность, – объяснил Никольский. – Но вот потом… Кстати, взрывать чем собираетесь?

– У меня бомба есть! Да! – похвастал я. – Но скажите мне, Александр Сергеевич, ведь взрыв всё равно должен случиться. Иначе не будет сигнала для старта ракеты. Как это реально осуществить?

– Об этом позже, Константин. Скоро будем на месте.

Мы ехали недолго. Сначала по Московскому проспекту, изредка освещенному электрическими фонарями, а потом свернули на абсолютно темное шоссе. Лишь фары нашего авто выхватывали частый забор деревьев на обочине и редкие указатели. Встречных машин не было. У меня начали слипаться глаза, когда автомобиль затормозил перед глухими воротами, перегораживающими дорогу. Они неторопливо распахнулись перед нами, и мы въехали на территорию. Тут же остановились. Откуда-то сверху нас осветил прожектор, и к машине подошли четыре охранника, вооруженные карабинами. Один наклонился к водителю, который опустил боковое стекло, и что-то тихо сказал. Водитель так же тихо ответил. После этого двое открыли дверцу машины со стороны Стрелка и вытащили его наружу. Дверь громко захлопнулась, и я вздрогнул.

– Куда его?

– В нужное место, – ответил мне Никольский.

Нам откозыряли, и машина тронулась. Я решил пока помолчать: чего лезть раньше времени с глупыми вопросами? Когда надо, тогда всё и растолкуют.

Мы покружились по территории – фары выхватывали из темноты металлические конструкции и металлические же баки, все сплошь в заклепках, и остановились у крыльца.

– Ну, вот. Приехали. Пройдемте.

Я вылез вслед за Никольским, и мы вошли в дом. Александр Сергеевич зажег свет и, пока я моргал и осматривался, уселся в кресло.

– Что же вы стоите, Константин? – голосом радушного хозяина начал Никольский. – Присаживайтесь.

Я присел.

– Вы не объясните… – Начали мы хором. И хором же рассмеялись. Никольский смеялся от души, а мой смех явно был нервного происхождения.

– Спрашивайте вы, Александр Сергеевич. На правах хозяина.

Никольский кивнул.

– Итак. Каким всё-таки образом вы ввязались в эту авантюру?

– В какую именно?

– Захват власти.

– Что?!

– Вы не в курсе планов господин Бронштейна?

– Кого?

– Льва Давидовича.

– А-а-а… Нет, не в курсе. Ну, что-то я знаю…

– Видимо, далеко не всё, – саркастически улыбнулся Никольский. – И всё же. Ответьте на мой первый вопрос.

Я чуть призадумался и выложил историю про находку пакета.

– Значит, настоящий связной погиб… Ну, если, конечно, всё рассказанное вами правда.

– Истинная, – я приложил ладонь к сердцу.

– Знаете, я вам верю. Более дурацкого способа внедрения я не встречал. Так что вы хотели узнать?

– Да вот насчет планов Льва Давидовича.

– Тут всё просто. Впрочем, суть мне стала известна не так давно. И, скорей всего, далеко не вся. В общем. Господин Бронштейн создал на территории России некое тайное общество. По крайней мере, он считает, что тайное. Привлек в него некоторое количество народа – разными способами. Создавалось общество на золото Северо-Американских Соединенных Штатов. Кстати, сейчас в порту стоят восемь американских кораблей. Туристов привезли. Только выглядят эти туристы странновато. Женщин мало. Детей совсем нет. В основном – крепкие мужчины среднего возраста. Видимо, настал час "икс", что полностью сообразуется с тем, что вы рассказали.

– А какова цель этого общества?

– Цель? Да как обычно: свержение существующего строя, установление диктатуры господина Бронштейна, массовые чистки всех несогласных, которые в перспективе ведут к развязыванию гражданской войны. Весело, правда?

Весело мне не было.

– Но зачем это всё Льву Давидовичу?

– Как раз последствия его заботят мало. Ему бы власть в свои руки заполучить. Встать над всеми. Выгодно же такое развитие событий в первую очередь тем, кто платит: американскому империализму. Не хотят они терпеть конкурента в виде России. При этом они прекрасно понимают, что прямая конфронтация приведет к их неминуемому поражению. Всё же в техническом отношении мы их опередили довольно прилично. А так всё получится, вроде, изнутри. "Недовольство передовых сил общества" и тому подобная дребедень.

– Откуда вы всё знаете, Александр Сергеевич?

– Так вы же не спрашивали о моей работе в Петросовете. – Никольский подмигнул. – Я там в особой комиссии работаю. Осуществляю и контролирую связь власти с силовыми структурами.

Я не знал, что и сказать. Надо же – в первые минуты появления в этом времени натолкнуться на сотрудника службы безопасности.

– Теперь о вашем деле, Константин. Раз господин Бронштейн начал действовать, то и мы примем соответствующие контрмеры. И завод рванем, и ракету со смертницей отправим.

– Как рванем?

– Да не пугайтесь. Фейерверк видели когда-нибудь? Вот его и устроим.

– А у вас утечки топлива не бывает? Через швы, или еще как? Территория не загорится?

Никольский хлопнул себя по лбу и схватил телефонную трубку с аппарата на письменном столе, у которого мы сидели. Александр Сергеевич бурно заговорил, выясняя подробности чего-то – я не прислушивался. Я пытался осмыслить то, что сказал Никольский насчет свержения власти. Почему я каждый раз лезу во всё это? Почему не могу спокойно пожить, как простой человек? Да хотя бы, как турист? Просто посмотреть, что происходит в этом времени и в этом мире? Ни в чем не участвуя? Это что – обстоятельства или чья-то недобрая воля?

– Всё нормально! – отвлек меня Никольский от мыслей. – Течей нет.

– Лучше бы металл на сварке соединяли – швы прочнее заклепок и не протекают, – сварливо сказал я.

– Да? – удивился Александр Сергеевич. – У вас – так? Я поговорю со специалистами…

– Вот-вот. Перспективное направление. Сварка, между прочим, разной бывает: электродуговой, контактной, в инертной атмосфере, чтобы окислы не возникали. Кстати, что с ракетой на Марс? Ее тоже понарошку отправят?

– Вовсе нет. Взлет ракеты не так просто имитировать. Да и не нужно, по большому счету.

– И что – прямо на Марс? Что с Зиной будет?

– Это смертницу так зовут? – полюбопытствовал Никольский. – Не беспокойтесь, жива останется. Это только так говорится, что на Марс. На самом деле, все ракеты на околоземную орбиту выводятся. Там собирается большой планетолет. И вот когда он полностью будет готов, тогда и начнется марсианская экспедиция. Не раньше, чем через два года. А Зину подберут наши монтажники. Посидит она на орбитальной станции, глядишь, дурные мысли из головы вакуумом повыветрит.

– Может, не доводить до старта?

– Исключено, – жестко сказал Никольский. – Иначе подпольщики не начнут действовать. Они же не знают точно, где упадет ракета, только предполагают. Значит, им нужно временно выехать из Петербурга. А как рухнет – сразу вернуться. Вот на выезде мы всех и повяжем… Возражений нет?

Я пожал плечами. План был четкий. Лишь бы выполнение не подкачало.

– У нас профессионалы работают, – успокоил Александр Сергеевич. – Уже два теракта предотвратили. И без эксцессов. – Никольский посмотрел на наручные часы. – Ну, что, идем фейерверк смотреть?

Отказываться я не стал. Единственное, что меня удивило – как спецслужбы успели так быстро подготовиться. Ведь о том, что планируется взрыв, Никольский узнал от меня только в машине и никому об этом не сообщал. Следовательно, службе безопасности всё было известно заранее, вот и подготовились. А моя роль свелась к указанию точного времени начала выступления.

Мы вышли из парадной и остановились на крыльце.

– Подождите! – внезапно вспомнил я. – Надо ж с Зиной скоординироваться!

Я полез за пазуху, вытащил рацию и включил ее. Замигал красный огонек на передней панели. Я нерешительно посмотрел на Никольского. Тот кивнул, разрешая.

– Зина? Ты как?! – приглушенно спросил я. – У меня всё готово, – и тут же переключил на прием.

Из трубки раздался треск, и я от неожиданности чуть не засунул ее обратно во внутренний карман. Потом сквозь помехи раздался искаженный Зинин голос:

– Как раз собиралась тебе радировать! Я на исходной! Приступай!

– Говорит, что готова, – недоуменно сказал я Никольскому, выключив рацию. – Как только успела? Где у вас ракетодром-то находится?

– Подозреваю, что ваша Зина воспользовалась железной дорогой.

– Паровоз тормознула?

– Дрезину. Впрочем, неважно. Начинаем наше светопреставление.

Никольский, как заправский дирижер, взмахнул руками, и тут же взлетело множество осветительных ракет. Что-то жутко бумкнуло, колыхнув землю, и заревела сирена, перекрывая шум мелких взрывов. Огни – белые, желтые, красные – засверкали со всех сторон, ослепляя и нервируя. Казалось, что в любой момент случайная ракета вылетит из огненного буйства и ударит прямо в лоб, куда бы ни повернулся.

Потом грохнуло прямо над головой, и в воздухе вспух черно-багровый шар, потом еще и еще. Я дернулся, пригибаясь к земле. Но Никольский недвижимо стоял, черным силуэтом на фоне огней, глубоко засунув руки в карманы и низко надвинув фуражку на глаза, и я выпрямился. Александр Сергеевич повернулся ко мне и помахал рукой, подзывая. Едва я подошел ближе, начал говорить, но из-за шума ничего слышно не было. Тогда он махнул рукой в направлении дома и пошел внутрь. Я последовал за ним.

– Ну, как, впечатляюще?

– О, да! – ответил я, тряся головой. Уши заложило так, что я сам себя с трудом слышал.

– Надеюсь, на подпольщиков сие действо тоже произведет впечатление. По идее, они уже должны начать разбегаться.

– А Зина – взлетать. Хотя, нет. Ей же еще надо в ракету пробраться. И как-то ее запустить. Сейчас узнаю.

Я включил рацию и отрапортовал: "Диверсия совершена. Приступай к выполнению поставленной задачи!"

Зина в ответ ругнулась:

– Сама вижу. Знатно полыхнуло. Больше не отвлекай. Охрана начала разъезжаться. Сейчас на пусковую пойду.

– Ни пуха, ни пера, – брякнул я.

– Да пошел ты!.. – Зина отключилась.

Никольский вопросительно посмотрел на рацию.

– Говорит, что выходит. Долго ей идти?

– Если только дойти от ограждения до ракеты на стартовом столе, забраться вовнутрь, задать взлетные параметры, а потом подать команду на взлет – часа полтора пройдет, – Никольский хитро улыбнулся. – Хотите на старт ракеты полюбопытствовать?

– Хочу, конечно! – невольно вырвалось у меня. – Мы успеем?

– Успеем, – успокоил Никольский. – На мотодрезине отсюда не больше часа через город ехать – сорок километров. Сейчас распоряжусь насчет зеленого коридора.

Александр Сергеевич снял трубку, набрал номер и начал ругаться с каким-то железнодорожным начальством о том, что он имеет приоритет, что дело государственной важности, что пишите, куда хотите, а чтобы дрезина с людьми прошла безостановочно, и что их график его не касается…

– Может, не надо так? – спросил я, когда Никольский брякнул трубку на аппарат. – У них же тоже служба.

– Да какая служба! Пусть знают свое место!.. Хотя, конечно, это я погорячился. Ладно, Константин, пойдемте.

Мы снова вышли на улицу. Огненная феерия практически закончилась. В темноте отдельные огоньки тлели искрами огромного угасающего костра, да бушевало пламя в отдалении, наполняя воздух потрескивающим жаром.

Никольский повел меня мимо резервуаров, по асфальтовой дорожке, усаженной елями, мы несколько раз свернули и вышли к железнодорожным путям. Там нас уже поджидала металлическая будка с окнами, поставленная на две колесных пары.

– Электродрезина, – сказал Никольский. – Новейшая разработка. На ручном управлении уже не делают.

Он залез по лесенке в кабину дрезины, я последовал за ним, захлопнул дверь, и мы тут же резво покатили по колее. Ночной осенний Петербург с железнодорожной насыпи казался вымершим. Красное зарево за спиной бросало неверные тени по сторонам. И больше ничего не тревожило город.

5

В большом зале Центра Управления только четверть всех мест была занята. Я выбрал кресло неподалеку от выхода и скромно сел, чтобы не привлекать ничьего внимания. Никольский прошел в самый центр зала, откашлялся, так что все повернулись к нему, и спросил:

– Как на взлетном поле?

– Предстартовая готовность ракеты Н-25. Взлет через десять минут. Пилот начал обратный отсчет. Мы подтвердили. Всё, как вы говорили, – сухо отрапортовал один из сидящих в зале.

– Мы увидим, как она взлетает?

– Конечно. Достаточно посмотреть во-он в то окно, – нам указали на левую стену.

Я посмотрел. Кроме темноты ничего видно не было. Никольский потер ладони и обратился ко мне:

– Константин, подсаживайтесь ближе. Первый запуск впечатляет. Да и не первый – тоже. Это они тут все привыкшие, а мы – наоборот.

Пикали секунды обратной готовности. Я чувствовал непонятный душевный подъем, напряженно всматриваясь в черноту за окном, будто сам причастен то ли к созданию ракеты, то ли к подготовке ее к полету. Как взлетит сейчас ракета, поднимется на столбе пламени и устремится ввысь, на орбиту, а потом на далекий Марс. И будет Зина ходить по Марсу, оставлять отпечатки космических ботинок и сажать яблони, чтобы они там цвели, к такой-то матери!

Яркая вспышка высветила сумрак ночи. Глухо загремело, а здание Центра Управления зашаталось, словно переминаясь с ноги на ногу и собираясь подпрыгнуть и устремиться ввысь вслед ракете.

– Есть отрыв! Десять секунд полета. Двадцать… Тридцать… Устойчивость обеспечена. Поздравляем с успешным стартом. Можно давать сообщение в газеты, – донеслось из группы персонала Центра.

В отличие от меня, ни у кого из персонала на лице не отражалась буйная радость. Удовлетворение от успешно выполненной работы – да. Но не восторг победителя над природой и косной материей. Видимо, запуски проходили так часто, что стали рутиной.

Один из сотрудников Центра Управления закинул руки за голову и сказал в пространство:

– Знаете, это ведь первый полет женщины в космос. Сколько научной информации можно получить… Кстати, ваша Зина хоть к чему-то готовилась?

– Разумеется, нет, – ответил я. – Где б она смогла?

Никольский вмешался:

– Ну, как же. Многочисленные добровольные объединения любителей космонавтики. По нашим сведениям, гражданка Зинаида Лопухина активно занималась в одном из столичных объединений. Но курс на тренажерах с максимальным приближением к реальности она не проходила. Признаю.

– Зачем ей это? Или у вас автоматики совсем нет? И космонавту ничего не стоит ошибиться, а с Земли его не поправят? А команда "на старт" подается из кабины ракеты, а не с пульта управления полетом? – задал я вопросы, уже зная ответы на них.

– Да. Все полеты автономны. Центр может только советовать, что делать пилоту в чрезвычайной ситуации. Если, конечно, пилот задаст нужный вопрос.

– Видимо, с автоматикой у вас проблемы… И что – много аварий? – спросил я.

– Аварии прекратились еще лет десять назад. У нас очень надежная техника, – ответил Никольский назидательным тоном.

– Я и не сомневался. Будем надеяться, что Зина досконально изучила устройство ракеты и способы ее управления. А то как громыхнется раньше времени!

– На Америку? Думаю, Зинаида не так глупа. Впрочем, о ее планах можете спросить сами – аппаратура связи подключена.

Я посмотрел на контролера, ответственного за полет, и тот пожал плечами. Видимо, Никольский имел достаточный авторитет и в Центре Управления.

– Как у вас принято с космонавтами общаться?

– С кем?!

– Ну, с пилотами. Которые ракету ведут, – я постоянно забывал, что значительная часть слов, привычных мне, совершенно отсутствует в этом времени.

– Обычно. В микрофон говорите, из динамиков слушаете.

– Как к нему обращаться-то? По имени?

– Позывной даем.

– Да что ж из вас всё тянуть-то надо?!

– У вашей Зины нет позывного…

– Так дайте!!

Контролер закатил глаза и сказал:

– Пусть будет "Чайка", – и пояснил. – Женщина всё-таки.

Никольский уже махал мне руками, чтобы я никого не задерживал и наконец-то приступал. Я взял микрофон. Откашлялся.

– Зина, это я, Константин. Ваш позывной – "Чайка". Мы тут со Стрелком обосновались, чтобы, значит, вам помогать.

– Вас слышу. Позывной "Чайка". Готова к работе.

– Чайка, как самочувствие?

– Самочувствие нормальное, – прохрипела Зина. – Только тяжело и подташнивает. Голова кружится. Нам про такое не говорили.

– Чайка, каков ваш план полета?

– План? Ах, план… – послышались непонятные звуки, будто лилась вода. Когда звуки затихли, Зина ответила. Голос у нее стал существенно слабее. – Выйти на орбиту. Совершить один оборот вокруг Земли. Направить ракету на Санкт-Петербург.

– Точность гарантируете?

– Конечно! – Зина зло усмехнулась. – Не промахнусь. Взрыв будет что надо. У меня же транспортная ракета. Специально ту выбирала, которая топливом для межпланетного корабля загружена.

Никольский смял в кулаке листы бумаги с полетными заданиями и недобро посмотрел на контролера.

– Так и есть, – подтвердил тот.

– Да что ж вы!! Да раньше!.. Да ни в какие!.. Да я вас всех!.. – Никольский резко замолчал и попытался отдышаться. – Ладно. Значит, нельзя ошибаться. Костя, вы с Зиной еще поговорите. Может, она передумает на город падать?

– Что, какие-то проблемы?

Никольский грубо выругался.

– В этой ракете переход с программного управления на ручное можно только изнутри сделать. Если ваша Зина так поступит, у нас не будет шансов ее перехватить. Ни малейших! Понятно, чем грозит? Понятно?! Мало не покажется. Спалит город, стерва!

Зина как раз вышла на орбиту и спокойно летела вокруг Земли, не подозревая, какие страсти разгораются внизу.

– У нее есть что-нибудь дорогое на Земле? Родители, дети, муж? Хоть кто-нибудь, чьей смерти она не желает? – спросил я.

Никольский задумался.

– Нет, никого. Ни детей, ни мужа. Родители ее в Поволжье проживают – не успеем сюда доставить.

– Сколько у нас времени?

– Полтора часа до схода с орбиты. Два – до подлета нашей орбитальной станции и перехвата управления напрямую.

– А как на счет тени? Толща Земли радиосигнал не заглушит?

– Не волнуйтесь, Константин. У нас всюду радиорелейные системы созданы. Связь обеспечена.

– Ладно. Теперь молчите. Буду ее уговаривать. Воды дайте.

Мне тут же притащили графин с водой и граненый стакан. Я плеснул в него, отпил, включил связь и начал диалог со смертницей, которая уже похоронила нас всех.

– Чайка! Вы вышли на орбиту.

– Я поняла… Ух ты, как здорово! – раздался глухой стук, словно Зина ударила мешком с зерном по металлической стенке. – Ой!!

– Осторожнее. Это невесомость, – конечно, я не знал, что у Зины происходит, но предположить вполне мог. – Не делайте резких движений. Лучше прикрепитесь к креслу.

Я повернулся к Никольскому:

– У нее там есть кресло?

– Есть, есть. У нее всё есть, – недобро скривился Александр Сергеевич. – Лучше бы не было. Лучше бы у нее кислород закончился!

– Лучше б у вас изображение транслировалось, а не только звук, – проворчал я. – И не механической системой, а электронно-лучевой – чтоб качество передачи лучше было.

– Это вы о чем, Константин? У нас другие проблемы…

– Проблемы у нас в том, что мы не видим, что Зина делает. Пока она этого не скажет. Кстати, изображение можно не только черно-белым получить, а и цветным.

– Вы говорите, говорите, – Никольский вернул меня к сегодняшнему дню. – Но, желательно, с Зиной. О будущем нашей техники – позже. Если Зина ракету на город не уронит.

Между тем, звуки, доносящиеся из динамика, ничего не объясняли. Были слышны натужное дыхание девушки, тихая ругань; что-то шмякалось, скрипело, позвякивало.

– Чайка, что у вас?! Ответьте! Как у вас с ориентацией?

Зина помолчала и сдавленно ответила:

– Нормально с ориентацией. Лечу. То есть, летаю… – и неожиданно взорвалась. – Да что за черт! Ремни какие-то идиотские! Кто их придумал такими?! Растянулись они, что ли?..

– У вас как летают? В скафандрах? – поинтересовался я у контролера полета.

– Вообще – да. Но ваш пилот оказался нестандартного размера. И не смог залезть в скафандр.

На мой недоуменный взгляд контролер пояснил:

– Наверно, грудь помешала. Или бедра. Наверняка только полетный костюм натянула и шлем – они ж не жесткие, как скафандр.

– То есть, если будет разгерметизация, Зину ничто не спасет?

– Она знала, на что шла, – осадил меня Никольский.

– Вот потому, что она без скафандра, ремни и болтаются. Объем другой. Ей к креслу не прикрепиться, а там невесомость.

Словно в подтверждение моих слов, Зина чем-то бумкнула и зашипела.

– Может, ей и не надо крепиться? – осторожно сказал контролер. – В свободном полете по кабине она ж ничего не сможет сделать. Не нажмет нужных кнопок, и ракета продолжит полет. А?

– Бэ! Нажмет она их, нажмет. Она ж нацелена на это. И всяческое противодействие лишь усиливает ее нервозность. А где нервозность – там меньше возможность уговорить не делать непоправимого. Ей успокоиться надо.

– Вот и успокаивайте ее, Константин Владимирович.

Я вздохнул.

– Чайка, на связи. Не молчите. Всё время докладывайте о своем состоянии. О том, что происходит у вас в кабине. Мне нужна четкая информация. Иначе, в необходимый момент вы рискуете потерять сознание.

– Хорошо. Буду ваши указания выполнять. Что делать сейчас?

– Попытайтесь закрепиться в кресле. Ремни можно просто связать, не застегивая. Будете в невесомости – не сможете произвести маневр: нет силы тяжести – нет ориентации.

– Чему вы ее учите? – прошипел Никольский. – Как сподручнее Санкт-Петербург взорвать?

– Она его и без моих советов взорвет, – отмахнулся я. – Я хочу, чтобы она доверием ко мне прониклась. Тогда легче отговаривать. Понятно?

Никольский что-то забубнил в сторону – я уже не слушал. Надо было налаживать близкий контакт с Зиной. Я посмотрел на большие часы, висящие на стене Центра Управления. С момента выхода на орбиту прошло уже почти полчаса. На все уговоры оставался час – и это меня сильно нервировало. Если бы у меня было хоть какое-нибудь психологическое образование, или я знал бы Зину с детства – шансы успешного исхода возросли бы. Но мной владело лишь выматывающее желание избежать непоправимого, избежать безумия уничтожения тысяч ни о чем не подозревающих людей. Просто не допустить роковых событий. Которым сам же явился первопричиной.

– Зина, – хрипло сказал я. – Ты уверена в своих силах? Хватит решимости довести ракету до конца? Если не будешь уверена, можно пойти на второй облет и уже после него…

– Нет! Чем дольше я буду лететь, тем сложнее будет решиться, как ты не понимаешь? Ты бы видел Землю отсюда, Костя! Это – чудо! Все цвета на ней есть. Зеленый, желтый, синий, коричневый… Нет только красного. Красный – цвет огня, цвет смерти. Но я всё равно не хочу жить так, как жила там, у вас внизу. Не хочу! Понимаешь?!

– Внизу люди. Много людей. Они ничего не знают.

– Отсюда никого не видно. Небольшой разноцветный шар, неторопливо крутящийся подо мной. Абсолютно пустой. Моря, океаны, леса, пустыни, горы. И ни одного человека.

– Ты их увидишь. Обещаю. Когда ракета сойдет с орбиты. Ты увидишь их всех. Они промелькнут перед тобой за те несколько секунд, когда ракета войдет в атмосферу и начнет сгорать, словно метеорит. Увидишь лица. Тысячи лиц, смотрящих в небо, на тебя. На падающую звезду. А потом эта звезда рухнет прямо на них. Но этого ты не узнаешь. Атмосфера спалит тебя намного раньше.

– Значит, они заслужили это. Если ты проверяешь мою решимость, знай – я не отступлю. Я никогда не отступала. Всегда добивалась, чего хотела. Всегда!

Я повернулся к Никольскому:

– В ее жизни должен быть эпизод, когда она не смогла сделать то, что хотела. Когда кто-то был сильнее ее и заставил поступать вопреки желанию. Узнайте.

Никольский схватился за телефон и принялся судорожно крутить диск.

– Что ж, Чайка. Проверьте бортовые системы. Отказ какой-либо из них может спровоцировать либо преждевременный сход с орбиты, либо превращение орбиты в расходящуюся от центра. Как начнете – незамедлительно сообщайте результаты проверки.

– Аппаратура в порядке, – подал реплику сотрудник Центра. – Проверять не имеет никакого смысла.

– Зина – в истерическом состоянии. Ей нужно отвлечься механической работой. Она успокоится. И тогда я начну давить.

Между тем, Зина принялась считывать показания приборов и сухо их сообщать. Нажимать кнопки и тумблеры, проходить тесты и тут же докладывать результаты проверки. Я в этом ничего не понимал и всё время поворачивался, чтобы получить подтверждение контролеров – всё ли в порядке, или надо начинать беспокоиться. На удивление, всё проходило штатно. Занять Зину устранением неполадок явно не получалось.

– Есть! – Никольский дернул меня за рукав. – Нашли!

– Что именно?

Никольский зачитал по бумажке:

– В 1914 году гражданка Зинаида Лопухина, год рождения 1899, возвращаясь вечером домой, подверглась насилию неустановленного количества неизвестных лиц. Меры к их поимке были приняты незначительными и не привели к поимке вышеозначенных лиц. Дело закрыто по сроку давности.

– Ясно.

Зину было жалко. Понятно, что она озлобилась, и всех вокруг считает врагами. И хочет их уничтожить. Радикальный способ – убить многих, чтобы обидчики обязательно оказались в их числе.

– Она давала показания? Может, кого-нибудь узнала?

– Д-да, – Никольский дико посмотрел на меня. – Сына тогдашнего премьер-министра…

– Думаю, ее показания во внимание не приняли. И влиятельный человек найден не был. Ведь так?

– Н-но как же?.. Такого человека… К тому же…

– Вот и результат. Один человек против ста тысяч и диктатуры, которая уничтожит еще несколько миллионов.

– Может, доставить сюда этого сынка и наказать перед микрофоном? Или пообещать Зине, что обязательно его накажем? Что правосудие, наконец, восторжествует?

– Подозреваю, что она никому не доверит наказание, – я зло усмехнулся. – Как думаете, она его сначала оскопит и только потом зарежет?

Никольский сглотнул.

– Что же делать?

– Доставьте его на орбиту. Тогда у Зины не будет стремления вернуться на Землю. Убийственно вернуться, – я практически издевался.

Но Никольский мой совет принял за чистую монету и тут же осведомился, как быстро может взлететь следующая ракета. Ему ответили, что не раньше, чем через два часа.

– За это время мы его найдем, поднимем из постельки, доставим сюда и засунем в ракету. Пусть полетает. Нечего малолеток насиловать, – Никольский кровожадно потирал ладони. – Константин, вы только Зину предупредите. Чтобы она там подождала. На станции.

К этому моменту Зина как раз закончила с приборами и доложила, что неисправностей не выявлено. Я не знал, как начать. Выполнит Никольский обещание или сразу забудет о нем, как только угроза городу будет устранена, – неизвестно. Это на его совести. Но уговаривать Зину придется мне. Я буду давать ей обещание. И если не выполню, пусть и не по моей вине, как посмотрю в глаза сам себе?

– Чайка! Идет подготовка к старту следующей ракеты.

– И что с того? Я успею, не волнуйтесь.

– В составе экипажа стартующей ракеты, – я поглядел на Александра Сергеевича, и он сразу подсунул мне листок с именем и фамилией, – Эдуард Феклистов. Знаете такого?

Бурный всхлип был мне ответом. Потом раздался тяжкий вздох и Зина промямлила:

– Зачем? Это – зачем?

– Вы же хотели с ним встретиться? Он будет в вашем распоряжении. И в полной власти…

– Костя! Ты врешь! Врешь! Врешь!! Врешь!!! Не знаю, зачем ты сказал это, не знаю… – послышались сдавленные рыдания. – Я никогда, никому. А ты – наружу. Ненавижу!

– Зин, успокойся. Его действительно направят лично к тебе. Под охраной. Есть распоряжение не мешать тебе. Ты с ним разберешься. Посмотришь ему в глаза. Поиграешь на нервах. Сделаешь всё, что захочешь.

– Ты стакнулся с контрреволюционерами, я поняла. Скажи им. Наверняка они слушают нас. Нет, Костя. Я не отступлю. Пусть город погибнет, но и он погибнет тоже. Там, внизу. Как все. Как все…

– Зина. Как раз он-то и не погибнет. Его вывезут, всё же не последний человек. И Лев Давидович до него не доберется, не надейся. Зачем желать погибели многим, когда твой враг останется цел? У тебя же есть друзья? Почему они должны платить за твою ненависть?

Зина практически не слушала меня, продолжая свою линию.

– Я знаю. Если выйду на орбиту, меня тут же захватят и арестуют. Посадят в камеру. И вместо Эдуарда прилетит следователь, который заставит меня признать вину. Есть способы. Мне говорили.

У Никольского заходили желваки на челюстях, он подскочил ко мне и вырвал из рук микрофон.

– Зинаида! С вами говорит Никольский, Александр Сергеевич. Клятвенно заверяю вас, что все ваши условия будут выполнены. Пожалуйста, прислушайтесь к голосу разума… – Зина молчала, и Никольский продолжил. – Чем дети-то виноваты? Чем?

Я отобрал микрофон обратно.

– Чайка, вы пошли на второй виток, – я нагло врал: до полного оборота оставалось десять минут. – Поздравляю. Женщина в космосе – еще одна победа российской науки. Вы теперь – символ. И вам позволено многое. Не забывайте об этом. И будьте человеком, который несет не разрушение, а мир. Мир всем людям на планете. Надежду. Через полчаса вас догонит орбитальная станция. Готовьтесь к стыковке.

– Какая стыковка? – Недоуменно пробормотал контролер. – У нас нет такого оборудования. Все в скафандрах переходят – по открытому космосу.

– Зина – не в скафандре. Что вы предлагаете? Уничтожить первую российскую женщину-космонавта?

– Мы попытаемся шлюзовать ракету. Вроде, ребята должны были уже шлюз смонтировать. Опробуем работоспособность.

– Чтоб без эксцессов. Никаких несчастных случаев.

Никольский устало кивнул:

– Отвечаете головой за ее жизнь. Константин прав. Он часто бывает прав.

После долгого молчания Зина всё же подала голос:

– Ну, и гад же ты, Костя. Ну, и гад. Вернусь – надаю по шее. И про Эдуарда не забудьте. Вы обещали.

Зинины слова казались музыкой. Я расслабленно сидел, не в силах чем-нибудь шевельнуть и сдвинуться с места. Слышал, как Никольский ругается в трубку. И мне было хорошо. Так хорошо, как никогда раньше.

Грубая рука, стиснувшая внутренности, постепенно разжималась. Хотелось одновременно петь, танцевать и улечься в постель. И уснуть. Чтобы не видеть суеты в Центре Управления…

6

– Константин Владимирович! Признаться, вы нам действительно помогли. Поэтому, наше сотрудничество будет в общих интересах.

– И что же вас интересует? В первую очередь? – я лениво переложил ногу на ногу.

– Интересует всё. Александр Сергеевич упомянул в отчете о ваших высказываниях по… – следователь заглянул в бумажку, – сварке, ракетостроению, передаче цветного изображения на дальние расстояния, использованию электронно-лучевых трубок.

– Да, было такое.

– Может быть, вы более подробно осветите упомянутые технические новшества? Или расскажете о чем-нибудь еще? – глаза у следователя прямо горели. Так и хотелось вылить на него ведро холодной воды, чтоб остудить и унять излишний энтузиазм.

– Рассказывал уж. После этого возникли советская власть, электрификация и ракеты полетели. Прямо коммунизм.

Следователь – стрижка ежиком, явно младше меня – надулся:

– Я ж с вами по-хорошему, товарищ Шумов, а вы…

– Да вы тоже поймите! – не выдержал я. – Всё, что я расскажу, будет бессмысленно, по большому счету! Любое привнесенное достижение, в отрыве от существующего технического уровня, приведет к застою. Не к чему будет стремиться. Не надо изобретать, выдумывать, ставить опыты, ошибаться. Прогресс закончится. Вы станете ждать очередной подачки. Что кто-нибудь придет и даст готовое решение. Тогда вас опередят. Та же Америка. А это – перспектива мировой войны, в которой погибнут миллионы. Надо же думать не только о сегодняшнем дне, но и на перспективу. Кстати, если уж говорить о научных достижениях, то, не в обиду сказано, с действительно компетентными людьми, учеными. А не со следователем службы безопасности.

В службу безопасности меня доставили утром, дав, правда, как следует выспаться в Центре Управления. Я успел узнать последние новости с орбиты – о том, как чувствует себя Зина, о чем говорит и что делает. Узнал, что Никольский отправил-таки Эдуарда на орбиту, но о его судьбе ничего не известно. Успел позавтракать. После чего меня вежливо пригласили в авто двое интеллигентных людей с накаченными шеями и в специфической одежде. Никольский уехал раньше меня на собственной машине, и с ним я не увиделся, чтобы обсудить события минувшего дня.

Привезли меня аж в здание Думы на Невском. Показали комнату, где я буду жить, и сразу же пригласили на разговор. Вот только разговор со следователем, Поликарпом Терентьевичем, что-то не задался.

– Константин Владимирович. Вы, конечно, вправе ничего не говорить, – следователь спокойно снес мой выпад в его сторону. – Но вы и нас поймите. Я же не прошу вас досконально рассказывать о будущих достижениях. Да вы всё равно не сможете, если не специалист. Просто намекните на возможность, а мы уж сами думать будем. Главное – в нужном направлении, не отвлекаясь на ложные пути.

Некий резон в словах следователя был. Я мог исполнить роль Нострадамуса, пророчества которого знали многие, но смогли отождествить с реальными событиями только после того, как события происходили.

– Считайте, уговорили, – я вздохнул. – Вам лучше из какой области?

– Всё равно. Вот что вам ближе?

Я поморщился. Проезд по утреннему городу, еще не до конца приведенному в порядок после наводнения, оставил двойственное впечатление. С одной стороны, не наблюдалось стеклянных уродцев, понатыканных в центре в наше время, зато оставалось много деревянных одно- двухэтажных построек, чуть ли не на Невском проспекте. Да и толпы людей, штурмом бравшие трамваи на остановках, казались чем-то странным. Хотя на дорогах хватало и легковых электромобилей разного размера, и грузовых дизелей, чадящих черными выхлопами. Встречались и извозчики, старательно следующие сигналам светофоров, но всё равно, постоянно создающих заторы.

После таких раздумий я брякнул первое, что пришло на ум:

– Метро вам не хватает, на мой взгляд.

– В каком смысле? – поднял брови Поликарп Терентьевич.

– В прямом. Подземной железной дороги на электрической тяге для транспортного сообщения между районами города. Первой веткой можно все вокзалы объединить, с устройством промежуточных выходов на поверхность, конечно. Спускаться и подниматься – по эскалаторам, самодвижущимся лестницам. Только копать глубоко придется – грунты в Петербурге не очень хорошие.

– Интересно… – протянул следователь. – Не покажете на карте?

Он подал мне карту города, достав ее из ящика стола, и карандаш. Я усмехнулся и в два счета, по старой памяти, обозначил кружочками выходы на поверхность Кировско-Выборгской и Московско-Петроградской линий. Потом соединил их – снизу вверх и по диагонали. Посмотрел на Поликарпа Терентьевича, широко раскрывшего глаза, и пририсовал Невско-Василеостровскую линию – чисто из хулиганских побуждений.

– Вот как-то так. Нравится?

– Впечатляет, да…

– Названия сами подберете – по улицам. Но строить это долго. Много средств надо. И рабочей силы.

– Мы понимаем, – следователь аккуратно свернул карту чуть дрожащими пальцами. – Еще что-нибудь?

– Вы ведь пишите наш разговор?

Следователь не дрогнул лицом:

– Да, это обязательная процедура.

– Вручную? А ведь можно писать звук на магнитную ленту, а потом воспроизводить. Да что звук! Изображение – тоже можно! Но всё это практически вчерашний день! Цифровые носители… – Тут я прикусил язык, сообразив, что до компьютеров этому миру еще далеко. А как работает процессор, я и сам не представляю. Работает, и всё. – Да и вы и сами можете экстраполировать современное состояние науки на будущее.

– Можем. Футурологов у нас хватает, – жестко сказал Поликарп Терентьевич. – Причем, некоторые даже стремятся воплотить мечты в реальность. И что интересно – у каждого свое будущее.

– У меня тоже – свое. Много шансов, что вам оно не подходит.

– Ну не скажите! Есть же разница между тем, кто фантазирует, и тем, кто знает. Большая разница. С вашим знанием надо обходиться бережно. Вас, Константин Владимирович, нужно самого беречь, как зеницу ока. Охранять от происков иностранной вражеской разведки.

– Я не собираюсь с ними контачить! – возмутился я.

– А кто говорит, что собираетесь? – весьма натурально удивился Поликарп Терентьевич. – Но вас можно украсть, запугать, заставить говорить – разными способами. Можно просто ликвидировать, как постоянную угрозу.

– Вы хотите сказать, что я под арестом?

– Упаси Боже! – следователь аж перекрестился. – Охрана ради вашей же безопасности.

– И я могу выйти отсюда и пойти, куда мне взбредет в голову?

– Да пожалуйста, сколько угодно! Между прочим, американские корабли, стоящие в порту, спешно его покинули и уже вышли в нейтральные воды Балтийского моря. Так что интервенция откладывается. Вы ходите, гуляйте. Людей, которых мы поставим вас охранять, вы и не заметите. А ночевать – лучше к нам. Ночи сейчас холодные. Мы вам выдадим бумагу, письменные принадлежности. Вспомните чего важное – записывайте. Да, и спасибо за сотрудничество.

Поликарп Терентьевич встал со стула, показывая, что разговор закончен, и подал мне руку. Я машинально пожал ее. Попросил показать дорогу на выход. Следователь подозвал дежурного офицера, сказал ему пару слов, тот щелкнул каблуками и отдал честь.

– Когда вернетесь, пропуск в бюро пропусков будет лежать.

Я кивнул, прощаясь, и меня быстро провели по лестницам и коридорам на Думскую улицу. Посмотрел налево, направо и решил сходить к Никольскому, поговорить с ним о моем будущем. Неизвестно же – когда я перемещусь и перемещусь ли вообще. Служба безопасности не станет вечно со мной возиться – зачем им отработанный материал. А Никольский обещал работу. За которую будут платить. Я же не могу сидеть на шее у людей, которые озаботились моей судьбой.

И еще. Почему следователь расспрашивал только о технических достижениях? Он ни словом не обмолвился о социальных изменениях и тенденциях. Его это не интересовало? Или он просто боялся узнавать? Да и я сам об этом не подумал. Ведь в это время, в моем мире, стали набирать силу весьма неприятные организации и партии. Как тут с фашизмом? Уже появился? Действует? Или для его возникновения не было объективных предпосылок, и я зря опасаюсь? Помнится, в самом начале никто национал-социалистов не воспринимал всерьез, даже когда они захватили власть. Что же говорить об этом мире, не в пример более спокойном и благополучном? Конечно, я могу обратить внимание на новую мировоззренческую политику, могу напугать ужасами тотальной войны, могу рассказать, чем грозит миру национал-социализм. Кто мне поверит?

Я повернул направо и еще раз направо, выходя на канал Грибоедова. То есть, Екатерининский. Посмотрел на Банковский мостик, слепящий золотыми крыльями грифонов, и направился к нему. Захотелось потрогать что-нибудь незыблемое, привычное. Что, казалось, было всегда и останется навечно. Один из символов города. Возможно, сейчас об этом никто не думает. Но пройдет время, всё изменится: жизнь, люди, общество. Грифоны останутся. И будут просто радовать своим видом.

Раздался треск, я вздрогнул, а из-за крыльев грифонов выскользнули две барышни, громко смеясь и что-то обсуждая. Следом за ними показался мужчина в шляпе и сюртуке, держа перед собой большой фотоаппарат, а в руке – дымящуюся вспышку.

– Гражданки! – позвал фотограф. – Гражданки! Не забудьте фотографию получить. Мастерская Карла Буллы, на Невском проспекте. Через два дня.

Девушки обернулись, помахали ему ручкой, отпустили воздушные поцелуи и быстренько побежали в сторону Казанского собора. Беззаботные, веселые, юные. Вся жизнь впереди. Никаких проблем. Счастливое время.

На какой-то момент мне показалось, что всё вокруг не более чем фотография, или кинофильм из архива. Старенький, черно-белый, только-только озвученный. И что я смотрю этот фильм в зале маленького кинотеатра на окраине города, и могу в любой момент подняться с кресла и выйти. Прерваться на счастливой ноте, когда героям ничего не угрожает, и они не ведают, что ждет их дальше по воле режиссера. И не узнать, чем всё закончилось.

К сожалению, это не фильм, а жизнь. Моя жизнь. Я не могу закрыть глаза и спрятаться от всех и вся. Не получится. Нужно жить. Даже если мое будущее осталось в прошлом.

***

– Куда сегодня пойдем?

– Да какая разница! – Люда напряжена и недовольна.

– Тогда – в музей.

Люда удивленно смотрит на Павла. Потом пожимает плечами, и они поворачивают на Дворцовую площадь, мощеную брусчаткой. Люда спотыкается, и Варламов поддерживает ее под локоть. Но не убирает руку, а так и идет рядом с девушкой. Люда не сразу обращает на это внимание, а когда замечает, вздыхает и устраивает руку поудобнее.

– Ты знаешь, Паша, что я думаю? Ведь Костя мог бы какую-нибудь весточку подать. Написать хоть пару слов. Это же не трудно, правда?

– Не трудно…

– Вот и я говорю. Что ему может помешать?

– Мало ли какие обстоятельства бывают…

– Но пару слов! О том, что не забыл, о том, что любит. Или в этом и дело? Вдруг он забыл? Разлюбил? Нет-нет, это невозможно! – Люда морщится и прибавляет шаг.

Паша придерживает девушку, ненавязчиво кладя руку ей на талию, и Люда смущенно смотрит на него.

– Я, наверно, уже тебе надоела? Своими проблемами. Вон ты сколько времени со мной теряешь.

– Вовсе не теряю. Хочешь – пойдем в другое место. Да просто по улицам прогуляемся.Люда благодарно улыбается, и Паша ведет ее в Александровский сад, всё так же придерживая и не отпуская. Он точно знает – когда можно будет ее поцеловать.

***

Часть 4

1

Я стоял на набережной канала, напротив Никольского собора, в том месте, где появился в этом времени. Мог бы пройти по знакомому маршруту от улицы Рылеева до улицы Декабристов, или, как они здесь называются, – от Спасской до Офицерской. Не хотелось. Посмотрел вниз, надеясь разглядеть в мутной сентябрьской воде серебряную коробочку. Разумеется, ее не видно там, на дне. Будь сейчас лето, я бы рискнул спуститься, пошарить в песчаных наносах. Но не теперь. Я уже почти свыкся с мыслью, что придется остаться в этом времени. По крайней мере, могу думать об этом без содрогания. А что, мир, как мир. В нем пока нет тех ужасов, которые могли бы быть. И вряд ли будут. Если не считать попытки путча, инспирированного американцами.

Самое странное, что виновник возмущения – я сам. Не вытащи из-за подкладки пальто утопленника пакет, его бы нашли солдаты, передали бы в соответствующее учреждение, и террористов бы повязали без моего участия. В чем моя роль? Сначала вызвать возмущение, а потом всеми силами гасить его? Тогда кто я такой? Для чего в этом мире? Кому я нужен?

– Константин Шумов?

Я обернулся на голос. За мной стояли двое незнакомых вежливых мужчин непримечательной наружности.

– Да, я.

– Очень хорошо! Фёдор, давай.

Второй быстро вытащил из кармана шинели блестящую металлическую штуковину и размахнулся. Я только и успел, что поднять руку, защищаясь.

Удар.

Боль в пальцах.

Звон в голове.

Мир кувыркается, и я лечу, выпадая из реальности.

Холодная вода.

И темнота.

2

– Мама, мама! А почему дядя плавает?!

– Какой дядя, не мешай…

– В речке плавает. Он пловец – да?

– Наверно, пловец, Женечка.

– А почему он тогда за стенку держится? Он устал?

– Устал, устал… И вода холодная.

– Мама, а почему у дяди такая шапочка странная – на полголовы?

Женщина вздохнула, отвлеклась от журнала и заглянула вниз, через ограждение Крюкова канала. Пригляделась к голове пловца, наполовину испачканной кровью, и схватилась за трубку телефона.

– Алло! Спасатели?! Тут человек в канале! Что-что? Плавает! Если еще не утонул… Я и говорю – приезжайте! Набережная Крюкова канала, недалеко от Екатерининского. Хорошо, подожду. И я подожду, и он подождет…

Женщина перегнулась через парапет и закричала:

– Эй, мужчина! Вы как там?! Уже едут! Скоро вас вытащат. Если хотите – сами попытайтесь выбраться.

Костя задрал голову и невнятно пробулькал сведенными от холода челюстями:

– Где ж тут выбираться?

– А вон там! – женщина махнула рукой за спину. – Как в Екатерининский канал завернете, сразу спуск будет.

Костя не заставил себя упрашивать: чем неподвижно торчать в холодной грязной воде и невесть сколько ждать спасателей, лучше действовать самому – хотя бы согреешься. Плавал Костя хорошо и, несмотря на то, что у него болели рука и голова, он довольно быстро поплыл вдоль гранитной набережной. Направляемый беспрерывным потоком советов, каждое слово которых отдавалось в голове ударом молоточка, Костя вскоре завернул под мост. Из-под моста он выплыл, приветствуемый уже слаженным хором. Граждане наклонялись вниз, подбадривали Костю, свистели и тут же спорили – за сколько минут он доплывет до недалекого спуска Екатерининского канала и что случится раньше: Костя выберется на сушу, или приедут спасатели, как обычно опаздывающие.

Костя доплыл первым. Положил локти на гранитные плиты, чуть передохнул, уперся ладонями, чтобы выдернуть себя из воды, и тут же погрузился обратно. Он сообразил, что на нем ничего нет, а светить голой задницей перед кучей народа как-то не хотелось. Но сострадательные зрители, поняв, что у незадачливого пловца нет даже сил, чтобы выбраться на низко расположенный спуск, резво подбежали и в восемь рук попытались вытащить Костю.

Он сопротивлялся, как мог, но сил действительно не осталось. Только приезд спасателей избавил Костю от позора. Сначала раздался визг шин тормозящего автомобиля, потом грубый голос вопросил, где утопленник и какого рожна было их дергать, если он сам плавает. Женский голос, принадлежащий той, что вызвала спасателей, жестко ответил, что нечего болтать, а лучше бы им начать выполнять свои обязанности. Спасатель крякнул и приказал немедленно разойтись, чтоб дать поработать профессионалам. Двое мужчин в форме немедленно спустились к Косте, выдернули его из воды и завернули в одеяло.

– Идти можете? – спросил один из них. Костя кивнул, споткнулся, ударяясь большим пальцем о приподнятую плиту, выругался и тихонько захромал на набережную, поддерживаемый с двух сторон. Перед Костей открыли дверь служебной машины, уложили на носилки, и следом забралась молодая женщина, весьма убедительно доказывающая, что это она первая увидела пловца и поэтому имеет все права проводить того до больницы. Девочка лет шести, которая влезла следом, не менее убедительно сказала, что всё совсем не так. Что это она заметила дяденьку и сказала об этом маме, а уже потом мама стала с ним разговаривать и советы разные советовать. Спасатель, уже собравшийся вывести женщину с дочкой из машины, махнул рукой и буркнул, что зато не надо будет свидетелей искать. Он сел рядом с водителем и скомандовал "поезжай".

– Вас как зовут? – спросила женщина.

– Костя.

– А меня – Даша, очень приятно.

– А я – Женя, – влезла в разговор девочка. – Дядя Костя, вы зачем в речке плавали?

Костя едва приподнял голову, которая болела всё сильней. К тому же, перед глазами всё стало кружиться, и замелькали радужные пятна.

– Мама, а почему дядя Костя такой белый?

Что ответила Даша, Костя уже не услышал.

– Итак. Согласно показаниям Дарьи Семеновой, она первая обнаружила вас в воде Крюкова канала. Что вы там делали?

– Плавал, – буркнул Костя.

– Очень хорошо, плавали. Медицинской экспертизой установлено наличие у вас черепно-мозговой травмы, сопровождаемой повреждением кожного покрова и сотрясением мозга средней тяжести. Кроме того, наличествуют ушибы левой руки и незначительное переохлаждение всего организма, появившееся, предположительно, вследствие пребывания в холодной воде. Так?

– Так.

– Очень хорошо. Вы утверждаете, что неизвестные лица ударили вас и столкнули в воду. Кроме того, на вас не оказалось одежды, которую, по-видимому, позаимствовали эти неизвестные. Согласны?

– Согласен, – убито подтвердил Костя.

– Очень хорошо. Однако показания свидетелей говорят об обратном. Никто из них не заметил, чтобы на набережной кого-нибудь били по голове, раздевали и бросали в воду!

– То есть, по-вашему, я сам себя стукнул, разделся и прыгнул?! – возмутился Костя. – Интересно – зачем?!

– Вот это нам и предстоит выяснить, – следователь постучал карандашом по странице открытого блокнота.

– Нечего выяснять! Меня стукнули не прямо здесь, у собора, где меня заметила Дарья Семенова, а там, дальше, у моста.

– У какого моста?

– Ну, какого… – Костя попытался вспомнить название. Ничего не получилось, только голова разболелась. Тогда он решил сказать, что мост находится на пересечении канала с проспектом Римского-Корсакова. Но удержался, сообразив, что проспект может называться совсем иначе. Пришлось выкручиваться. – Который к театру ближе.

– Значит, у Кашина моста. Очень хорошо. Так всё-таки, что делать с показаниями свидетелей?

Костя развел руками.

– Неизвестные сбросили меня у моста, а выбраться там негде. Вот я и поплыл. Туда, где народ бывает. Чтоб помогли. А Дарья меня потом увидела.

– Может быть, может быть. Хотя, на мой взгляд, всё было совершенно по-другому.

– А как? – не удержался Костя.

Следователь нарисовал в блокноте кружок и набил острием карандаша несколько точек в его середине.

– Вы, Константин Шумов, инсценировали нападение на вас с целью втереться в доверие к гражданке Дарье Семеновой, для чего и совершили все эти вызывающие поступки. А именно: разделись, ударили себя по голове твердым предметом и прыгнули в Крюков канал. Видимо, никаким иным способом вы не смогли привлечь ее внимания. А тут естественное чувство сострадания к ближнему подвигло Дарью как на знакомство с вами, так и на принятие участия в вашей судьбе.

– И какой мне в этом прок? – поинтересовался Костя.

– В процессе расследования мы этот факт и установим, – следователь захлопнул блокнот, поднялся со стула у кровати раненого и сухо кивнул на прощание.

Костя пожал плечами и уставился в высокий потолок палаты.

– Дядя Костя, вы еще долго лежать будете? А то к вам так далеко ездить! Вас выпишут, вы сразу к нам в гости приходите!

– И твоя мама меня пустит? – улыбнулся Костя, поворачивая голову и уже зная, кого увидит.

– Конечно, пущу, – Даша присела на край Костиной кровати, а Женя уместилась на стуле, где до этого сидел следователь, и болтала ногами.

– И не боитесь? – Костя подмигнул. – Меня тут следователь подозревает, что это я сам всё с собой проделал, чтобы только с вами познакомиться.

Даша покраснела и затеребила сумочку длинными пальцами.

– Если смотреть с этой точки зрения, то вам удалось.

– Даша! – Костя прижал кулак к груди. – Клятвенно заверяю, что у меня и в мыслях ничего подобного не было! Я вас в первый раз на набережной увидел. Честно!

– Ну, вот. И никакой романтики, – Даша надула губки и положила ногу на ногу.

– Я исправлюсь! – пообещал Костя. – К тому же, вы меня спасли. Я действительно вам очень благодарен. Без помощи я вряд ли бы выбрался.

– Давайте тогда на "ты".

Костя улыбнулся. Ему было приятно. Однако даже присутствие рядом симпатичной женщины не могло заставить его забыть о самом насущном. О том, где он и когда. Не у следователя же это спрашивать. А у Даши это будет не трудно выяснить.

Жене надоело молча сидеть на стуле, и она спросила, предупредив Костин вопрос:

– Мама! Ты же говорила, что дядя Костя нам что-нибудь интересное расскажет.

Даша округлила глаза, и Костя поспешно подтвердил:

– Конечно, расскажу! Я много всяких историй знаю. Ты какую хочешь?

– Волшебную! – девочка хлопнула в ладоши и широко улыбнулась.

Костя на секунду задумался.

– Про трех медведей?

– Эту мне мама читала!

– А про Машу и медведя?

– И эту слышала!

– А вот и нет! – Костя улыбнулся, представив, что он сейчас расскажет.

– Ну, хорошо, – согласилась Женя, вовремя вспомнив, какая она воспитанная девочка.

– Жила-была одна девочка, – начал Костя, – и звали ее Машей. Была Маша очень непослушной и всем житья не давала. Все во дворе от нее прятались. И козлята, и поросята, и котенок, и щенок, и разные бабочки с жуками. Выходит однажды Маша во двор, а вокруг – никого, все спрятались. Никто не хочет с Машей играть. Рассердилась Маша и пошла в лес, чтобы там найти того, с кем поиграть можно. Идет Маша по лесу, а все от нее разбегаются – наслышаны о ее делах. Даже медведь, и тот из избушки ушел. Ушел он, правда, по своим медвежьим делам, но всё равно, когда Маша к нему пришла, дома его не было. Вошла Маша в избушку и увидела, что можно там здорово повеселиться: полный порядок у медведя, всё прибрано и ухожено. Так Маша до самого вечера и веселилась, пока медведь ни пришел. Как увидел медведь разруху, которую Маша в его избушке устроила, так огорчился, что выставил Машу за дверь. Теперь уже Маша огорчилась. Вернулась она в избушку и сказала медведю всё, что она о нем думает. И еще сказала, что никуда не пойдет, а здесь жить останется. Так и осталась.

Женя сидела, широко раскрыв глаза. Даша хмыкнула и сказала:

– Какая-то у тебя неправильная сказка. Чему она учит?

– Ну, какую вспомнил, такую и рассказал, – смутился Костя.

– А мне понравилось! – заявила Женя. – Дядя Костя, ты выздоравливай поскорее и в гости приходи. Еще сказок расскажешь.

– Действительно, Константин, приходи, – поддержала Даша. – Ты где вообще живешь? Мы – на Петроградской стороне.

– А я… – Костя вовремя прикусил язык. – Я только сегодня утром приехал, нигде не успел остановиться. Вот даже теперь и не знаю – как быть. Документы-то все пропали.

Даша наморщила лоб.

– Знаешь, Костя. Конечно, это немного странно. Но как тебе вариант пожить у меня?

– Здорово! – воскликнула Женя. – Дядя Костя каждый день будет сказки рассказывать!

– Ну, это как-то… Ну, конечно, мне очень приятно… Ну, в самом деле… – и, наконец, решившись, докончил. – Согласен!

Женя хитро посмотрела на Костю и сказала:

– Ты только не храпи. А то рыбок разбудишь.

Даша встала с кровати, кивнула Косте, а Женя замахала ладошкой и вприпрыжку побежала впереди.

Костя мерно кивал следователю, соглашаясь с каждым его словом.

– Так как вы не смогли представить нам документов, и никаких сведений о вас не отыскалось, мы вам выдадим временное удостоверение личности, которое вы будете должны заверить в местном полицейском управлении по месту жительства. Где вы собираетесь жить?

– У Дарьи Семеновой. На Большой Пушкарской, дом тринадцать.

– Квартира?

– Двенадцатая.

– Не забудьте, что пройти регистрацию вы обязаны в течение трех суток после выдачи временных документов, – следователь говорил, одновременно заполняя официальный бланк с круглой печатью. – Распишитесь.

– Хорошо. Обязательно зарегистрируюсь, – Костя кивнул частично выбритой головой, расписываясь и соображая, как же ему добираться до Петроградской стороны. Конечно, Даша принесла кое-какую одежду, в которой можно выйти на улицу и не привлечь особого внимания, но вот сам маршрут! Спрашивать у следователя не хотелось, пользоваться транспортом – тоже. Оставалось идти пешком. Костя прикинул, что от Мариинской больницы, где он находился, до Дашиного дома не меньше часа ходьбы. Не так уж и далеко.

Следователь ждал молча, не уходил, и Костя сообразил, что, наверно, еще не все формальности позади.

– Что-нибудь еще?

– Не думаю. Идите уж, Константин. Врачи сказали, что вы полностью здоровы. Когда будет нужно, мы вас найдем, – следователь сухо кивнул и покинул приемную больницы.

Костя неторопливо направился вслед за ним, попрощался с вахтером и вышел на улицу, щурясь от яркого солнца. Последние слова следователя, имя-отчество которого Костя так и не удосужился запомнить, слегка напрягали. Впрочем, это был единственный момент, который никак не зависел от его поступков. Может, пока Костя спал, ему вставили электронный чип, чтобы постоянно отслеживать его местоположение? И прячься, не прячься – всё едино. Сидят полицейские, пьют кофе, а на карте перед ними мигает огонек, который показывает, где Костя нынче обретается. Потребуется он для разговора, нажмут кнопочку и пошлют бойцов, чтобы его забрать. Легко и просто.

Мысли у Кости определенно становились шпионского толка с уклоном в паранойю. Ну, зачем такие сложности с чипами? Кому нужен неудачливый утопленник? Да и не факт, что в этом мире уже додумались чиповать граждан. Нет, додуматься, конечно, могли, но, может, техника не позволяет. Так что явится участковый по указанному Костей адресу и без всякой техники пригласит того к следователю.

Между прочим, Костя так и не посмотрел, что же написано в официальной бумажке. Он отошел от подъезда, сел на скамейку под могучим деревом больничного садика и развернул пресловутый документ. В общем, ничего особенного: сведения о нем, которые он сам же о себе и наговорил. И даже стоит год рождения, который Костя не сообщал, ограничившись возрастом и датой рождения. Есть и дата выдачи временного регистрационного удостоверения. Сегодня. Двадцать восьмое мая тысяча девятьсот семьдесят пятого года.

Что и следовало ожидать.

Костя аккуратно свернул бумагу, оглянулся разок на здание больницы, выдержанное в классическом стиле, и неторопливо пошел по Литейному проспекту.

Выглядел проспект не то, чтобы странно, а как-то непривычно. Наряду со знакомыми домами попадались какие-то совсем чужие, попавшие сюда по недоразумению. Костя понимал, что изменения в этом мире коснулись абсолютно всего. Но каждое знакомое здание он встречал улыбкой, а остальные – недоуменной гримасой.

Однако удивляли не только дома. Еще и люди. Несмотря на будний день, прохожих было предостаточно. Да, тепло, почти лето, и можно подумать, что горожане впервые вышли погреться после холодной зимы и простуженной весны, настолько радостными были их лица. Люди именно гуляли. Они степенно шли, иногда останавливались, рассматривая то, что привлекло их внимание, заходили в магазинчики, шутили, смеялись. И не только молодые, но и люди в возрасте, прилично одетые и солидные. Им было хорошо, словно житейские проблемы их не касались. Да и какие могут быть проблемы, когда ты счастлив?

Отвлекшись от людей, Костя заметил знакомую церковь Симеония и Анны и свернул к Фонтанке. Перешел мост и повернул на набережную мимо цирка Чинизелли. Пройдя вперед, Костя обнаружил Воскресенский канал, охватывающий Михайловский замок с юга и явно текущий в сторону Михайловского сада. В его мире и времени канал был давно засыпан. Пройдя по Второму Инженерному мосту над водой и многозначительно покивав на новую набережную, Костя миновал красно-кирпичную громаду замка и вышел к Летнему саду. И не удержался. Вместо того, чтобы спокойно пройти вдоль Лебяжьей канавки, свернул в сад.

Как и сотни людей вокруг, Костя никуда не торопился. Он чувствовал себя спокойно, тихо, благостно. То присаживался на скамейки, то рассматривал мраморные статуи, то любовался фонтанами, которых отродясь не видел. Созерцал, наполняясь неведомым ему ранее чувством близости ко всем и всему, что его окружает.

Погуляв так около часа, Костя вспомнил, что Даша его наверняка ждет. И даже, возможно, тревожится. А он тут расслабился, обо всем позабыл. Главное, забыл узнать, что же всё-таки за мир его окружает. То, что он невыразимо приятен для проживания – понятно. Но ведь наверняка есть и другие страны. Как там? Костя поискал вокруг себя брошенную газету, хотя бы в урне. Никто не сорил и не бросал мусор на землю. Никто не читал газет. Люди пришли сюда наслаждаться красотой. Зачем им отвлекаться? Зачем портить красоту? Зачем уподобляться нецивилизованным варварам?

Костя потряс головой, изгоняя странные, словно чужие, мысли, и заспешил к Троицкому мосту. Но преодолеть мост без остановки не получилось. Сначала Костя минут пятнадцать наслаждался видом на Петропавловскую крепость, а потом, повернув голову, еще столько же на Стрелку Васильевского острова. Он так и пошел дальше, повернув голову и положив руку на ограждение моста, чтобы невзначай не свалиться. Только Соборная Мечеть смогла отвлечь его взгляд в другую сторону. Костя размял шею, отвернулся от архитектурных красот и решил, что спокойнее пройти прямо через Александровский парк, в котором, кроме Народного дома и зоопарка ничего больше нет.

Стараясь не поднимать взгляд и смотреть только на дорожку, Костя довольно быстро вышел к Введенской улице, по которой до Дашиного дома осталось идти пять минут.

Зайдя в полутемную парадную со стороны Большой Пушкарской, Костя перевел дух, не понимая, что с ним такое творится. Даша жила на предпоследнем этаже, и Костя потопал пешком, почему-то не решаясь ехать на лифте. Дойдя до нужной двери, Костя нажал на кнопку звонка и невзначай посмотрел вверх по лестнице. Замер.

В окне, освещающем промежуточную площадку, находился витраж. Оранжевое солнце вставало из-за бурых холмов, чуть тронутых зеленью ранней травы, в ярко-голубое небо. Слева от солнца на переднем плане колыхались листья деревьев. Картина была заключена в овальную муаровую рамку белого стекла с четырьмя желтыми кабошонами. Крестом от рамки к переплету отходили разноцветные полосы: белые, зеленые, красные и синие, как бы удерживая рисунок от того, чтобы он вдруг не выпал из окна. Настоящее солнце дробилось в витраже и цветными пятнами падало на ступени.

Даша открыла дверь, посмотрела на замершего Костю, ухватила за рубашку и резко втащила в квартиру.

Дверь захлопнулась, погружая Костю во мрак.

3

Костя сел на кровати, не сразу понимая, где находится. Явно не больница. Точно! Он же к Даше пришел! Что ж они делали? Ужинали, разговаривали, смотрели какой-то фильм, а потом… Что было потом, Костя не помнил – память отрубило начисто. Судя по одной подушке, спал он, всё-таки, в одиночестве. Или нет? Костя потряс головой. Пусто. Ничего.

Отворилась дверь, в проеме появилась Даша, одетая явно на выход, и ласково сказала:

– Проснулся? Здорово! Завтрак на столе, обед – в холодильнике. Я – на работу. Только вот, – Даша замялась, – маленькая просьба. Мне Женю оставить не с кем. Так получилось. Ты с ней не посидишь? Недолго. Сегодня короткий день, я рано приду.

Отказаться Костя не сумел. Он дождался, пока Даша попрощается с дочкой и хлопнет входная дверь, и начал потихоньку выбираться из кровати. Одежда аккуратно висела на спинке ближайшего стула, и Костя без труда достал черные треники. И даже натянул их, заметив, что размер подходит. Тут Женя и вошла.

– Доброе утро, дядя Костя! – радостно объявила она. И было видно, что утро для нее действительно доброе. – Что мы будем делать?

– Не знаю, как ты, а я – завтракать. Кстати, ты ела?

– Ела, ела, – отмахнулась девочка. – Меня мама покормила. Кашей. А зарядку ты не будешь делать?

Костя удивился. Но спорить с жизнерадостной Женей совершенно не хотелось. Да и его самого распирало желание размять вконец усохшие мышцы. Он вскочил на прикроватный коврик и принялся по-всякому махать руками, отсчитывая сам себе до восьми. Женя подбадривала его, хлопая в ладоши. Закончив с зарядкой, Костя побежал в ванную, где под руководством враз посерьезневшей девочки, включил газовую колонку.

– Мойся, – разрешила Женя. – Это твое полотенце, мне мама сказала.

Костя заперся, залез в ванну и принялся намываться, будто сто лет этим не занимался. Хотя, как посмотреть. Ведь действительно, не считать же умыванием купание в ледяной сентябрьской воде двадцать четвертого года. Придя к жизнеутверждающему выводу, что за сто лет без мытья он не так уж и испачкался, Костя выключил воду, вытерся, оделся и выбрался на кухню.

Женя ждала там.

– Садись! – сказала она. – Мама сказала, чтоб я за тобой ухаживала. Только она слишком много картошки наварила, мне кастрюлю не поднять. Сам себе клади. А тарелку я поставила. Правда, красиво? Вилку с ножом правильно положила? – девочка запнулась и честно продолжила: – Чего-то я плохо запомнила, как мама говорила.

Костю подтвердил, что всё отлично, достал из кастрюли картошку, из миски выловил две сосиски – Женя кивнула – и принялся с аппетитом всё это поглощать.

– Кушай, кушай, – потчевала Женя. – Кто хорошо ест, тот быстро растет. Вон мама какая большая. Я тоже такой скоро буду.

Костя покивал, а Женя всё не умолкала.

– Правда, мама у меня самая красивая? Только много работает и редко дома бывает. Я тогда скучаю. А сегодня скучать не выйдет! Ты же со мной поиграешь, дядя Костя?

– Конечно.

– Здорово! С мамой тоже играть интересно. Только у нее все игры уже знакомые. Ты чего-нибудь новенькое придумай. Хорошо?

– Угу, – Костя передохнул. – Наелся. Чай будет?

– Будет, будет. Вон – заварка, вон – кипяток. Лей, сколько хочешь.

Почему-то Костя не испытывал ни малейшей неловкости в общении с девочкой. Раньше чужие дети наводили на него тоску и оторопь, стоило их встретить у кого-нибудь в гостях. Теперь же у него проснулось желание хоть чем-то обрадовать ребенка. Ну, чем она скажет. Поэтому он убрал вместе с ней со стола, помыл посуду – Женя помогала вытирать тарелки, всё аккуратно убрал и расставил, вытер со стола крошки и пошел в комнату, прибираться там.

Они придирчиво осмотрели комнату, и Женя сказала, что мама самая лучшая, потому что давно убралась. И что можно играть, а не делами заниматься. Сначала они поиграли куклами, причем Костя изображал строгую куклу-доктора, которая лечит всех остальных – непослушных. Потом они учили с Женей буквы. Выучили одну букву Ж, и тут Костя придумал совместить игру с учебой. Куклы пошли в школу и разучили еще три буквы. Тут настало время обеда – раздался звонок и строгий мамин голос сказал, чтобы они немедленно шли есть. Конечно, кто же будет перечить маме? И Костя с Женей наперегонки побежали на кухню. Там они поели вкусного маминого борща, котлет с кашей и выпили компот. И опять помыли посуду, причем Костя доверил Жене самую ответственную работу – намыливать ложки, а сам только пену смывал.

После обеда настало время прогулки и чтения книжек. Гулять они отправились в Александровский парк. Костя только и успевал бегать от качелей к горке, а потом к турникам, ловя Женю. Зато книжка попалась интересная, и Костя задремал только под самый вечер, невнятно бормоча слова, которые успевал увидеть в тот момент, когда открывал глаза, разбуженный Жениным кулачком.

Щелчок замка разбудил Костю. Но вставать не хотелось. Задернутые шторы создавали полумрак, ничего не говоря о времени. Послышались легкие шаги, чмоканье и негромкий Дашин голос:

– Ну, как вы тут?

– Тише! Костя заснул! – шепотом сказала Женя. – Устал. Мы всё делали, как ты сказала. Вот, смотри.

Тихо растворилась дверь в комнату, и Костя приподнял голову.

– Не спишь?

– Проснулся, – Костя попытался изобразить недовольство.

– Вот и хорошо. Вставай, ужинать будешь. Заслужил.

Костя зевнул и пошел на кухню. Там его уже ждала тарелка с непонятно кем и когда приготовленной едой. Даша щелкнула пультом, включая небольшой телевизор. Костя всё никак не мог понять – что его смущает во всем этом. Вроде бы, ничего особенного, всё обычное, как у всех: цветной телевизор, видеоплеер, микроволновка, холодильник, мобильный телефон, который Даша положила на угол кухонного стола…

Да только такой быт характерен не для середины семидесятых, а для начала двухтысячных! Костя даже посмотрел на календарь, висящий на стене. Так и есть – семьдесят пятый, июнь месяц.

– Сегодня какое? – решил он уточнить.

– Двадцать девятое.

Костя многозначительно кивнул на стену. Даша тоже посмотрела на календарь.

– Женя! Это что такое?! Опять раньше времени перевернула?!

– Ну, мама! Тут картинка красивше! Правда, дядя Костя?

Костя развел руками:

– Я и предыдущую не видел.

– И вообще, скоро лето. А лето – это здорово! Меня мама к бабушке отправит, в деревню. А там такое! И козы, и коровы, и лошади! Кататься буду. Еще грибы буду собирать и ягоды. В роще. Дядя Костя, ты грибы любишь собирать?

Костя попытался вспомнить, когда он этим делом занимался в последний раз, и нравилось ли оно ему.

– Люблю… Только я давно собирал, в детстве.

– Здорово! Ты и в деревню к нам приезжай, вместе в рощу пойдем.

– Женя! Дай Косте спокойно поесть. Мы к бабушке послезавтра только поедем, в субботу.

– Вот! – девочка победоносно посмотрела на мать. – Если вовремя календарь перевернуть, то я бы и не увидела, какая картинка в июне будет.

Тут уж Даша не смогла возразить. Костя решил поддержать девочку:

– Да ничего страшного, пусть говорит. Узнаю что-нибудь новое. У меня после происшествия некоторый сумбур в голове. Как-то события немного путаются, и не всё помню.

– Это потому что тебя по голове стукнули? Мне мама говорила…

– Женя! – Даша одернула дочку.

– Нет, всё правильно. Вы мне расскажите, что тут происходило, а я постепенно в норму приду. Вот, например, – Костя глянул на работающий телевизор, где шел блок новостей, – я совершенно не понимаю – что происходит в мире и вообще…

Женя, почувствовав, что начались неинтересные взрослые разговоры, сказала "спасибо" и пошла в комнату. Костя налил чаю себе и Даше и присел обратно, за стол.

– Ты серьезно? – спросила Даша, помешивая чайной ложечкой в чашке.

– В каком смысле?

– Действительно хочешь новости узнать?

– Почему нет? Ну, не то, чтобы новости, – Костя кивнул на телевизор. – Их прямо сейчас показывают. А что за ними стоит. Подоплеку, так сказать.

– Да… – Даша отхлебнула глоток и помолчала. – А я раньше не верила, что с памятью плохо бывает, если по голове стукнуть. Наверно, от силы удара зависит. Или от места, по которому били… С какого момента начать?

Костя приподнял кружку, прищурился, отпил горячий и пахучий напиток и сказал:

– Давай от первого полета женщины-космонавта.

Глаза у Даши на лоб полезли. Она даже отставила чашку, чтоб не расплескать.

– Это ж пятьдесят лет назад было!

– Вот- вот. События зачастую долго вызревают. Незаметно, исподволь. Сначала никто ничего не замечает, а как начинается, так уже и не помнят, что сами десятки лет назад тому причиной были.

– Тех людей и нет уж, – растерянно сказала Даша.

– А какая разница? Дела-то их остались.

– Ну, хорошо. Раз ты так хочешь.

– Хочу.

– Я, конечно, не специалист. Ты меня совсем ошарашил. Кое-что из школьного курса, конечно, помню. Но так, в общих чертах. Так что лучше бы ты не меня расспрашивал, а литературу почитал соответствующую.

– Почитать я еще успею. Мне с тобой поговорить интересно.

Даша немного смутилась.

– Мне, конечно, тоже. Интересно, в смысле. Ладно. Пятьдесят лет тому назад? В общем, экспедиция на Марс полетела. Основали там колонию. Не сказать, что она процветает. Да и политика Марса какая-то странная. К самостоятельности они стремятся и какой-то новый строй пропагандируют. Всеобщее равенство и братство. Что-то типа того.

– Коммунизм?!

– Точно! Кстати, очень привлекательная доктрина. Многие на нее ловятся и на Марс переселяются. Только, боюсь, ничего у них не выйдет. Ресурсов на Марсе кот наплакал. И получается у них вовсе не то, за что они агитируют. Какое-то первобытнообщинное общество. Зато все из себя. Слышал выступление их представителя?

– А, так это марсианин был? – Костя вспомнил мужчину в серебристом обтягивающем костюме.

– Ну, да. Второе поколение. Официальный представитель, так сказать. И агитатор, по совместительству. Ратовал, чтоб люди на Марс переселялись.

– Марс, это, конечно, интересно, – сказал Костя. – А на Земле как? Мы же тут живем.

– Живем, конечно.

– Так что за пятьдесят лет случилось-то? – Костя уже начал терять терпение.

– Да ничего особенного, – Даша пожала плечами. – Про технический прогресс и так всё понятно, – она обвела рукой помещение, – а в политике я не очень разбираюсь.

Костя возмущенно нахмурился.

– Ну, хорошо, хорошо! – Даша всплеснула руками. – У нас с Америкой очень натянутые отношения. В пятидесятые годы чуть до открытого конфликта не дошло. Я тогда, хоть и маленькая была, помню разговоры родителей. Все боялись. Думали, что американцы на нас атомную бомбу сбросят. Да только мы их опередили.

– Что, Россия устроила атомную бомбардировку? – Костя едва не задохнулся.

– Нет, что ты! Просто наши ракеты лучше американских летали. Дальше и быстрее. Вот они и поняли, что воевать с нами себе дороже. Заключили договор о разоружении на Земле.

– А как же Германия?

– Что Германия? Германия нас поддержала. Им бы тоже досталось, если б американцы бомбить начали.

– И что? – с глупым видом спросил Костя. – Второй Мировой войны не было?

– Почему второй? И первой не было.

– Ну, да. Это я помню… А что по телевизору говорили о разоружении?

– А-а, это! Это про космическое пространство. Всё оружие теперь там.

– И никто не боится, что оно может по поверхности ударить?

– Боятся, конечно. Поэтому и начали процесс. Старые спутники на Солнце посылают. А взамен их следящие системы ставят, чтобы никто ничего не нарушил. Да особенно никто и не стремится. Сейчас люди совсем другими стали. Добрыми. Зла практически не осталось. Только разве что в глухих местах каких-нибудь. Ты что, не чувствуешь?

Костя вспомнил ощущения, которые он испытывал, пока добирался до Дашиного дома, и кивнул:

– Чувствую.

– Поэтому следователь так и удивился, когда ты ему историю про нападение рассказал.

– Было нападение, – серьезно сказал Костя. – Может, это какие-нибудь американские агенты?

– Зачем ты им? – изумилась Даша.

Костя немного обиделся:

– Я что, не могу заинтересовать иностранную разведку?

– Костя! Какая разведка?! О чем ты?! Да и ты, в общем, не высокопоставленное лицо государства, обладающее национальными секретами.

С этим было не поспорить. Но всё равно, обида осталась.

– Пойду я. Спать. Чего-то устал. Укатала меня твоя Женя, – Костя через силу улыбнулся.

Он поднялся, постоял, нацеливаясь на кровать, и потихоньку пошел, придерживаясь за стенку.

– Костя! Костя!

– А?!

– Подожди.

– Чего?

– Ты не туда пошел.

– Как не туда? Не понял.

Даша обхватила Костю и повела его совсем в другую комнату. На другую кровать. Вечернее солнце пробивалось сквозь занавешенные шторы, создавая легкий полумрак.

Они сели на кровать. Даша повернула голову и приблизила лицо к Костиному лицу. Несколько секунд Костя медлил. А потом наклонился и поцеловал Дашу в губы. Мягкие и жадно отвечающие…

На следующий день Даша ушла вместе с Женей, и Костя оказался предоставлен сам себе. На улицу он выйти не рискнул: слишком живым оказалось воспоминание о несвойственном ему состоянии доброты. Находясь в квартире, он не чувствовал его так выражено. Небольшой душевный подъем, легкая эйфория, желание сделать что-нибудь хорошее – всё это можно было списать на начинающуюся влюбленность. Костя мечтал, смотрел телевизор, не узнавая программ, слушал музыку, приятную, но неизвестную, обедал, глядя в окно. Вся информация, которую он мог почерпнуть из передач, текла мимо его сознания. Запоминались отдельные, ничем не связанные, но яркие эпизоды: карнавал в Бразилии, фейерверк в Китае, охота крокодила на антилопу, мяч, посланный через всё поле и залетающий в ворота. Костя бездумно переключал каналы, не вникая в смысл и содержание.

За этим делом его и застали вернувшиеся Даша с Женей.

Женя внимательно посмотрела на Костю и спросила:

– Ты нам что поесть приготовил?

Костя замешкался, но всё же смог предъявить кастрюльку с отварным рисом и сосиски, найденные в холодильнике и только что сваренные.

– Пойдет, – Женя махнула рукой. – Ты только смотри, я завтра уеду, так ты маме не забывай еду готовить.

– Не забуду, – буркнул Костя, не в силах понять, кем же его видят в этом доме. Домработником? Няней для девочки? Любовником? Всем вместе? Или кем-то еще?

Однако ночь, проведенная с Дашей, закрыла все вопросы. Тем, что спрашивать уже не хотелось. Хотелось принимать всё так, как есть, ничего не меняя.

Утром Костя проснулся в одиночестве. Записка на столе лишь подтвердила то, что он уже знал об отъезде. Присутствие девочки слегка смущало, заставляя и его, и Дашу ограничивать себя в проявлении чувств. Ночью Даша постоянно к чему-то прислушивалась, отвлекалась и никак не могла окончательно расслабиться. Костя предполагал, что теперь всё будет иначе, предвкушая незабываемую ночь.

Усталая Даша вернулась уже под вечер: дорога в деревню и обратно отняла много сил. Костя, готовясь к ее возвращению, не подкачал: соорудил праздничный ужин из имеющихся продуктов, выставил угощение на стол, украсив его, и решил, что уж теперь-то он свое возьмет.

Не получилось.

Даша тускло посмотрела на еду, положила себе ложку салата и принялась вяло в нем ковыряться. Даже бокал вина не исправил ее настроения. На вопрос Кости о причинах, Даша ответила:

– Я думала, Костя. Ехала обратно домой и всю дорогу думала. О тебе, обо мне. О нас.

– И что ты придумала? – настороженно спросил Костя.

– Знаешь, ничего. Ты для меня загадка. Я знаю только то, что ты о себе рассказал. Конечно, это немало. Но и недостаточно. Ты явно что-то не договариваешь, скрываешь от меня. Я только не пойму – зачем.

Костя развел руками.

– Я всё хочу с тобой поговорить. Но не получается. То ты не в духе, вон, как сейчас, то дела.

– Да какие дела? – возмутилась Даша. – Что ты вообще думаешь?!

– Такие дела! – теперь уже и Костя перестал сдерживаться. – Думаешь, легко быть никем? Я боюсь на улицу выйти. Я не знаю, как отнесутся к человеку без документов. А у меня их действительно нет. Утратились они.

– И в этом вся проблема? Ерунда какая!

– Ладно – документы! Их действительно можно восстановить. Но на дне канала находится одна весьма важная для меня вещь, – Костя подумал и добавил: – Серебряная коробочка. Очень нужно ее достать. Просто необходимо.

– То есть, это ты за ней нырял в голом виде? – саркастически улыбнулась Даша.

– Наоборот! – наигранно возмутился Костя. – Когда на меня напали, я ее в руке держал и в воду выронил. А потом сам вслед за ней полетел. Только искать ее некогда было.

– А теперь что?

– Теперь? Теперь самое время этим заняться. Только акваланг нужен. Там, под водой, ничего не видно. Если просто нырять – ничего не найдешь.

– Ах, акваланг! Ну, Костя! Растут запросы-то! Я думала – ты приличный человек! А ты…Костя погладил Дашу по плечу. Она дернулась, убирая Костину ладонь, и отвернулась.

– Извини, Даша. Это последняя просьба. Ну, не нырять же мне так, в самом деле. Я даже не знаю – когда.

– Ночью! – огрызнулась Даша.

Костя изумленно посмотрел на нее.

– Почему ночью?

– Чтоб твои глаза бесстыжие не видеть!

– Я же извинился…

Даша вздохнула.

– Что за наказание на мою голову? Ну, нет нормальных мужиков! То – цаца, которого на руках носить надо, то тряпка какая-то, а то, вон, вообще придурочный. И от женщины ему только акваланг нужен. Бред!

– Совсем не только! Много чего нужно! – Костя внезапно покраснел. – Я совсем другое хотел сказать.

– Всем вам мужикам одно надо! – Даша повернулась, уперев кулаки в бока и наклонив голову к плечу. – Думаешь, вот он, идеал, наконец-то! А этот идеал пришел вечером, сделал свое дело за десять минут и распрощался. Домой пошел, к жене. Сволочь.

– Я не такой…

– Не такой! Да ты вообще здесь живешь! За мой счет, между прочим. Ничего не делаешь. Доходов в дом не приносишь. Просишь невесть что! И вообще… – Даша заморгала и полезла в комод.

Костя подошел сзади, приобнял Дашу за плечи и тихо сказал:

– Я же говорил – у меня есть девушка. Я ее люблю, живу с ней…

– Врешь! – голос у Даши дрожал. – Ты всё врешь! Всё время, постоянно, ни для чего! А если не врешь… Значит, ты просто мной воспользовался. Думал ты о своей девушке, когда лез ко мне в постель?! Думал?!

Костя обхватил Дашу сильнее, уперся лбом ей в затылок и глухо сказал в волосы:

– Ты не поверишь. Будет только хуже.

Даша повернулась в Костиных руках и ткнула заплаканное лицо ему в плечо, обмякая и всё сильнее сжимая руки, словно боясь упасть. Костя гладил девушку по спине, пытаясь успокоить. Плечу, на которое Даша положила голову, становилось мокро.

– Не знаю, Костя, не знаю. Лучше, хуже… Вообще никак… Не решай за других. Я тебе скажу, если не поверю.

Даша отстранилась от Кости, и он почувствовал, как заходит солнце, как улетают птицы, как высыхает море, как срывает атмосферу и становится нечем дышать. Неуютно стало Косте. Будто утратил то, чего никогда не вернуть. Он пошатнулся и сел на диван, вовремя подвернувшийся под ноги. Вытер лоб.

– Хорошо, – голос не слушался, сипел, и Костя откашлялся. – Я расскажу. Садись, не стой.

Даша села рядом и взяла Костю за руку. Заглянула ему в глаза. Он попытался отвернуться или посмотреть в потолок, в пол. Не получилось. Дашины глаза упорно притягивали. Серые, с тонкими зелеными лучиками вокруг зрачков. В которые нырнешь и не вынырнешь. Останешься там, на дне.

Костя вздрогнул, вспомнив, с чего начал разговор. Коробочка. Которую надо доставать со дна. Значит, придется рассказывать правду. Придется.

– Говори, Костя.

– Значит, так…

Рассказ занял не так много времени. Начал Костя с того момента, как Варламов отправил его в прошлое, кратко остановился на восстании декабристов, упомянул народовольцев, попытку мятежа Бронштейна. Сказал о том, что каждый раз в момент перехода из прошлого в будущее коробочка оказывалась с ним рядом. А то, что она попала в канал, – трагическая неудача. И что, вполне возможно, именно коробочка позволяет ему возвращаться назад, в то время, откуда он прибыл.

– Значит, если ты не найдешь коробочку, так и останешься здесь? – спокойно спросила Даша. Так спокойно, словно все эти путешествия в прошлое и будущее были для нее рутинным делом.

– Не уверен. Я отправлялся наобум, ничего толком и не зная.

– …Останешься здесь, со мной, – продолжила Даша.

Костя вдохнул, собираясь говорить долго и проникновенно.

– Но… – на большее его не хватило. Даша перебила:

– Не говори ничего! Не говори. Я подумаю, – Даша поднялась, хмурясь. – Извини, сегодня ты будешь спать один. Я постелю тебе на диване в гостиной.

Возразить Костя не смог.

Разбудил его тяжелый металлический стук.

– Хорошо, что проснулся, – деловой Дашин голос окончательно привел Костю в чувство.

– Что случилось?

– Как ты и хотел. Акваланг. Собирайся. Пойдем.

– Что, прямо сейчас?

– А когда? Или хочешь белых ночей дождаться?

Костя представил, как он пытается найти коробочку при массовом скоплении зрителей, и поспешно замотал головой – сначала утвердительно, а потом отрицательно.

– Пешком пойдем? – рискнул уточнить Костя.

– Обязательно! – Даша стояла, засунув руки в карманы темной куртки и притоптывая носком закрытых туфель.

– Это ж час ходьбы! Да еще и с баллонами! Я ж не дотащу!

– До чего ж мужик слабый пошел… Отвезу я тебя. Ясно?

– Ясно, ясно, – обрадовался Костя. Сразу стало легче, и намеченное предприятие стало казаться уже почти успешно выполненным. – А ты с аквалангом умеешь обращаться?

– Умею. Только не заставляй меня в воду лезть, – отрезала Даша. – Сам потерял, сам и ищи свою коробочку.

– Да нет, я и не собирался, – пошел Костя на попятную, надеясь, что мысль попросить Дашу окунуться не проступила у него на лице. – Объяснишь там, что к чему, вот и всё.

Даша потянула за рукав одевшегося Костю, он подхватил баллоны и они вышли на улицу. Ждала их небольшая двухместная машина, короткая и квадратная. Костя загрузил баллоны в багажник, сел рядом с Дашей, и они покатили по пустынным ночным улицам.

Доехали быстро – Костя даже не успел задремать. Встали на набережной, и Даша сразу начала Костю поторапливать, пихая ему прорезиненный костюм, баллоны и маску. Костя разделся, намазался какой-то дрянью и с помощью девушки влез в костюм. Надел баллоны на плечи и застегнул ремни. Нацепил маску. Даша быстро объяснила основные правила подводного плавания, Костя кивнул, делая вид, что всё понял, и бултыхнулся в канал.

Он сразу поднял со дна тучу песка и ила, взбаламутив воду, и, наконец, понял, почему Даша не дала ему фонарик. Искать коробочку следовало исключительно на ощупь, чем Костя и занялся. Он просеивал между пальцами песок, выныривал, когда попадалось что-то твердое и прямоугольное, наскоро осматривал и снова нырял. Попадалось всё не то. Узнать у Даши сколько времени он может находиться под водой Костя не удосужился. Поэтому он спешил, надеясь уже не на планомерное тщательное обследование всей площади, а на удачу.

Как ни странно, удача не подвела. Потребовалось всего лишь полчаса поисков. Даже воздух в баллонах остался, когда Костя выловил коробочку и опознал ее при свете лунного серпа.

Что ж, работа сделана. Нужно выбираться из канала. Костя привычно доплыл до знакомого спуска. Лег животом на каменные блоки, а потом повернулся и сел лицом к воде. Расстегнул на груди ремни и освободился от баллонов, не выпуская из руки коробочки. Конечно, глупо. Никуда бы она не делась. Но отпустить ее он решил только тогда, когда приедет домой. "Домой к Даше", – поправился Костя про себя. Он встал и повернулся.

Раздалось звяканье, щелчок, и яркий свет ударил в глаза, заставляя зажмуриться. Через несколько секунд, когда перед глазами угасли красные кляксы, Костя рискнул посмотреть.

Как и предполагалось, в глаза ярко светил фонарь. Костя заслонился рукой.

– Очень хорошо! Теперь мы узнаем, ради чего сыр-бор. Ну, давайте, давайте. Без суеты, спокойно. Но и не медлите, гражданин Шумов.

Костя стянул маску и подал следователю коробочку, выловленную с таким трудом.

– Ради этого? Наверно, весьма ценная вещь. Или самое ценное у нее внутри?

– Внутри, – подтвердил Костя.

– И что я там увижу, если открою?

– Не знаю.

– Очень хорошо. Не забывайте, сейчас идет официальное снятие показаний и все ваши слова записываются.

– Угу, – сказал Костя. Ему хотелось стащить аквалангистский костюм, растереться полотенцем и надеть что-нибудь теплое и сухое.

– Так всё же, что там?

– Да не знаю я! Не открывал!

– Вам кто-то запретил?

– Да никто! Не получилось открыть! Сломать побоялся.

– Но коробочка ваша. И всё, что мы найдем внутри – тоже ваше?

– Ну, мое, мое. Чего непонятного?

– Очень хорошо. Тогда для вскрытия мы пройдем в ближайшее полицейское управление, – следователь обратился к помощнику: – Где тут оно?

– На Большой Подьяческой, двадцать шесть.

Костя непроизвольно хмыкнул.

– Что такое? Знакомое место? – ехидно осведомился следователь.

– В какой-то мере, – Костя усмехнулся. – В тысяча восемьсот семьдесят пятом вместе с Кибальчичем там сидели.

– Шуточки потом шутить будете. Пройдемте. И вы, гражданка Семенова. Как свидетельница.

– Переодеться хоть можно? – спросил Костя без особой надежды.

Следователь с помощником переглянулись.

– Пожалуйста. Только недолго. И прямо здесь.

– Даша, дай одежду

Девушка недовольно дернула плечом и сунула Косте ком одежды, чуть не уронив на мокрый гранит. Костя расстегнул молнию, неловко выпростал из облегающего костюма плечо, перехватил одежду и попытался стянуть рукав. Даша понаблюдала за его потугами и буркнула, жалеючи:

– Горе ты мое. Давай, помогу.

Косте ничего не оставалось, как позволить себя раздеть: сам он явно не мог справиться. Его начала бить нервная дрожь, а прохладный воздух петербургской ночи не успокаивал, а наоборот, ее провоцировал. Потом он кое-как оделся и предстал перед следователем.

– Готовы? Пошли!

– Как же машина? – спросила Даша.

– Гражданка Семенова! Никуда ваша машина не денется. Заберете завтра, после составления протокола и исполнения остальных формальностей.

Даше ничего не оставалось, как подчиниться. Она шла сзади. Костя шел впереди, а следователь с помощником – по бокам и чуть позади. В принципе, ничего не мешало убежать ни Косте, ни, тем более, Даше. Но таких мыслей им в голову не приходило. К тому же, если бы побег произошел, следователь наверняка бы уверился в виновности обоих. А так еще оставался шанс. Главное – умело преподнести события. Показать абсурдность обвинений.

Об этом Даша и думала всю дорогу – неполные десять минут. И едва дежурный в управлении оформил задержание и выделил следователю кабинет для беседы, как она пошла в атаку:

– Гражданин следователь! Это я виновата!

– Да?! В самом деле? Что вы имеете в виду?

– Костя хотел мне эту коробочку подарить. Это его семейная реликвия. Они ее невестам дарят, когда предложение делают.

Следователь крякнул от неожиданности.

– Очень хорошо. Как же она в воде оказалась?

– Костя, когда предложение делал, в канал уронил. Сами подумайте, какая потеря. Вот и сиганул в воду, только разделся. Да не рассчитал – там, у берега, мелко, вот голову и расшиб. Ну, слегка память потерял. А как вспомнил – сразу решил снова доставать, но уже технически оснащенным. Надо же предложение до конца сделать, – Даша лукаво посмотрела на Костю, который еле сдерживался, чтобы не начать возражать.

– Интересная история… – протянул следователь, утирая лоб. – Только что придумали?

– Вовсе нет! – оскорбилась Даша. – Так и было! Спросите у Кости! Чего бы я тогда его к себе жить пускала?

Следователь не нашел, что ответить, и вопросительно посмотрел на Костю.

– Да! Так и было! – уверенно ответил тот, незаметно, но чувствительно ткнув Дашу пальцем в бок.

– Так что же в коробочке?

– Ее передают так, не раскрытой. Потом уже, после свадьбы, жена ее раскрывает. Ну, и если хочет, мужу говорит.

– Очень хорошо. Вроде сходится. Так что же вы, господин Шумов, нам голову морочили нападением на вас? А вы, гражданка Семенова?

– Может, я фильм какой про шпионов посмотрел? Перед тем, как в воду прыгать? Вот они у меня в голову и запали. А Даша испугалась просто. И не стала мне перечить, чтобы я лишний раз не зацикливался на том, чего не было. Вдруг бы я так и не вспомнил – зачем на самом деле в канал прыгал?

Даша кивнула, восхищенно глядя на Костю, сумевшего всё разъяснить.

– Ладно, черт с вами, – махнул рукой следователь. – Не хватает мне во всякие любовные дела лезть. Пишите заявление о том, что не имеете претензий к работе органов. Вот образец.

Помощник следователя протянул Косте два листка: заполненный и чистый. Костя прочитал, попросил ручку и принялся заполнять форму. Потом подписался, где было указано, и собрался уходить.

– Кстати, – следователь подмигнул, – вам не нужны свидетели вашей помолвки?

Костя кашлянул, взял коробочку, протянул ее женщине и спертым голосом сказал:

– Даша, выходи за меня замуж.

Она просияла и немедленно ответила:

– Согласна!

После чего обняла Костю и звонко чмокнула его в губы.

– Вот и хорошо, – удовлетворенно сказал следователь, – всё разъяснилось. Потапов, закрывай дело по отсутствию состава преступления.

Костя с Дашей взялись за руки и неторопливо пошли обратно, к оставленной машине.

4

За всю дорогу к Дашиному дому Костя не проронил ни слова. Он мрачно смотрел на мелькающие улицы, на Большую и Малую Неву, которых они переезжали по мостам, на дворцы, соборы и церкви, подсвеченные в ночи прожекторами.

Молчал.

Даже когда они поднялись в Дашину квартиру, Костя продолжал молчать. Пока они ехали, Даша всё порывалась что-то сказать, но, наталкиваясь на хмурый Костин взор, тут же замолкала. Войдя, она не выдержала:

– Что с тобой, Костя? Что случилось?!

– Она еще спрашивает!

– Не понимаю.

– Ты меня вынудила! Заставила! Понимаешь?! А теперь я должен исполнять свои обещания.

– Но ведь это спасло тебя от разбирательства!

– Не слишком ли высока цена?!

– Хорошо, – Даша поджала губы, – я снимаю с тебя обязательства. Ты никому ничего не обязан. Забыли, что ты сделал мне предложение. Не было этого.

– Было, Даша. Было. Я не отказываюсь. В других обстоятельствах я был бы не прочь… Но в других. Когда добровольно говоришь эти слова. Добровольно!

– Так скажи добровольно. Никто же не мешает. И может быть, я даже соглашусь.

– Всё не так просто. Слова – это так. Ерунда. Надо чувствовать необходимость. Найти нужный момент. Чтобы не ошибиться. Чтобы предложение шло от души, как последнее возможное решение.

Даша отошла к окну, за которым уже занималась заря.

– Наверно, я ошиблась в тебе, – сказала она, не поворачиваясь. – Я всегда ошибаюсь. Думаю, что вот он, мой мужчина. А это – не он.

– Кто же тебе нужен? Супермен? Таких не бывает. Живой человек не может творить чудеса.

– Костя! – Даша повернулась. Свет в комнате не зажгли, и Костя не мог разглядеть выражение Дашиного лица. – Ты не прав. Вспомни, о чем ты мне рассказывал вчера. Разве ты не творишь чудеса, путешествуя из одного времени в другое?

– Что тут чудесного? Случайность. Я хотел побывать только у декабристов. Как-нибудь им помочь. А получилось, что вмешивался и там, и сям. Только здесь ничего глобального пока не сотворил. Не получается, – Костя грустно усмехнулся. – Или не хочется. Странный у вас мир. Тяжело мне в нем. Хоть тут у вас все чересчур и добрые.

– У вас не так?

Костя отрицательно помотал головой, забыв, что Даша может не разобрать движения.

– И я не могу понять – почему так. Это ненормально. Будто кто-то воздействует на всех людей. Кто-то или что-то… – Костя осекся. А если действительно? Стоят на крышах какие-нибудь излучатели антиагрессии и компостируют мозги простым обывателям. Хотя, на крышах и не обязательно. Встрой нужный блок в любую домашнюю технику и получай результат. Очень удобно. Неагрессивной массой легко управлять. Или другой вариант: американцы россиян со спутников облучают. Чтобы, значит, легче с противником справиться.

– Костя! Что случилось? – Даша села рядом, и Костя разглядел ее озабоченное лицо. – Какие-то проблемы?

– О, да! Проблемы! Что называется, накаркал. Мне нужно поговорить с руководителями города.

– Прямо сейчас? – удивилась Даша.

– Чем раньше, тем лучше. Боюсь, только, что доступ к ним имеет весьма ограниченный круг лиц.

– Зачем говорить?

– Хочу кое о чем спросить.

– Как ты это себе представляешь?

– Приду и скажу, что думаю.

– Кому скажешь?!

– Ну, кто вами управляет?

Костин вопрос поставил Дашу в тупик.

– Я об этом и не думала никогда… Может, мы сами собой управляем? Есть же выборные органы самоуправления.

– Это местный уровень. А глобально?

– Не знаю, – Даша была откровенно растеряна. – Может, их тоже кто-то выбирает?

– Вряд ли. Но управляющий центр должен существовать. Кстати, как у вас с вычислительной техникой?

– С чем?

– Ну, с компьютерами?

– Костя! Ты говоришь совершенно невообразимые вещи! Я ни слова не понимаю!

Костя попытался успокоиться и растолковать Даше элементарные понятия.

– Существуют машины, которые могут выполнять различные расчеты. И делают они это быстро и без ошибок. С их помощью быстро узнают ответы на заданные вопросы. Если, конечно, написана специальная программа.

– Про такое не слышала, – удрученно сказала Даша.

– Да должно такое быть! У вас же корабли в космос запускают! Там без расчетов – никак! – Костя нервничал.

– Значит, твои машины в космосе и находятся. Там много чего, сам понимаешь. Нормальный человек в это дело не лезет.

– А я – лезу! Меня уже достали все ваши секреты!

– Ну, и отправляйся в космос! – отрезала Даша и отвернулась.

– Вот и полечу! Валенки надену – и полечу!

Даша повернулась и изумленно посмотрела на Костю.

– Зачем валенки?

– Да не зачем! – Костя неожиданно утратил пыл и почти спокойно сказал: – Как тут у вас в космос летают?

– Да как обычно… Покупают билет до нужного места и летят.

– Так просто?

– Чего сложного-то? Нормальный туризм.

– Наверно, дорого стоит? – Костина решимость, неожиданного для него, пошла на убыль.

– Да нет, не очень, – Даша пожала плечами. – Некоторые каждый год в отпуск летают.

– А ты – летала?

– Было один раз, – нехотя ответила Даша.

– Почему один?

– Не понравилось… – Даша замыкалась. Чувствовалось, что она не хочет разговаривать на эту тему.

– Ну, если ты так считаешь… Я-то в космосе вообще никогда не был. И даже не помышлял полететь. У нас это слишком дорого. Так что, наверно, даже пробовать не буду. Спасибо за информацию.

Разговор сошел на нет. И обоим стало тягостно находиться рядом с другим. Костя испытывал обиду и одновременно чувство вины, словно незаслуженно накричал на Дашу, обвиняя ее в смертных грехах. Он был неправ, но не мог извиниться или иным способом дать Даше понять, что не сердится на нее, что просто так получилось, само, случайно. Не умел.

Костя не знал, как объясниться. Раньше он всегда знал, что сказать девушке, которую собирался бросить. Расстаться – пустая формальность. Сказал "останемся друзьями", и обоим понятно, что отношения закончились. Ни у кого нет претензий: ни у тебя, ни у нее. И разбежались, чтобы начать новые отношения, такие же непрочные и необязательные, как и прежние.

С Дашей было иначе. И от этого Костя чувствовал дискомфорт, мучительно выдавливая слова, которые никак не отражали того, что он на самом деле хотел сказать.

– Эх, Костя. Ничего-то ты не понимаешь, – Даша встала, залезла куда-то в шкаф и вытащила пачку денег. – Возьми. И лети в свой космос. Может, там успокоишься.

Костя отодвинулся от протянутой ему пачки и замотал головой.

– Ни за что! Тебе нужнее. Я и так на полном твоем иждивении. Ну, не могу я так, Даша!

Даша без слов оттянула воротник Костиной рубахи и сунула туда пачку, так что она сразу же провалилась до живота.

– У меня и документов нет! – продолжал упорствовать Костя. – Как я билет куплю? Не продадут же!

– Мне продадут, – отрезала Даша. – Едем. Тут недалеко. И не смей сопротивляться.

Даша ткнула двумя пальцами Костю в плечо, в грудь, в солнечное сплетение, и пока он пытался разогнуться и вдохнуть, выпихнула его на лестничную площадку. Сойдя вместе с ним по лестнице, Даша посадила Костю на переднее сиденье, заботливо его пристегнула, захлопнула дверь и села на водительское место.

– Едем, Костя. Можешь не благодарить.

Костя не следил за маршрутом. Единственное, он уловил, что едут они на север. Внутренний раздрай не давал сосредоточиться и выбрать линию поведения. Костя раз за разом перебирал события с того момента, как вынырнул на поверхность Крюкова канала, вспоминал разговоры с Дашей, перебирал всё, что между ними было, пытался обнаружить ошибки, которые совершил. Не находил и от этого мрачнел всё больше.

Надпись по фасаду из синего стекла "Космовокзал Мурино-2" не вывела его из депрессивного состояния. Костя был способен лишь односложно отвечать на прямые вопросы, подчиняться просьбам и указаниям и не проявлять инициативы. Дашу это выводило из себя, но она сдерживалась. И только когда они подошли к кассам, выдала деловым тоном:

– Хорошо, Костя. Я поняла. Всё это твое поведение и отговорки… Ну, ни о чем, правда? Я полечу с тобой, – Даша дернула подбородком вверх. – Ты же этого хотел?

Костя опустил голову, подтверждая.

Полет на трехступенчатой ракете-подъемнике впечатлил Костю не более, чем первый его полет на самолете. Кабина ракеты весьма напоминала салон какого-нибудь "Боинга" с местных авиалиний. Разве что кресла выглядели массивней, да и ремней крепления пришлось пристегнуть пять штук. Еще отсутствовали иллюминаторы. Их заменяли плоские экраны на спинках впередистоящих кресел, демонстрирующие что ни попадя. Большинство пассажиров включило какой-то непонятный Косте сериал из жизни домохозяек. Даша тоже попыталась было его посмотреть, но Косте хватило всего несколько слов, чтобы доходчиво ей объяснить нежелательность просмотра в данный момент. Даша вздохнула и уступила, лишь уточнив, что же желает его высочество Константин. Костя пожелал видеть то, что происходит за бортом.

– Ну, так включи!

– А я не умею! – обиженным тоном сказал Костя.

Пришлось Даше самой настраивать канал для Кости. А потом искать памятку пассажира, чтобы он, наконец, перестал задавать глупые вопросы и дал ей отдохнуть. Изучение наставлений по поведению в космосе для непрофессионалов увлекло Костю настолько, что на экран, демонстрирующий полет ракеты-подъемника, он почти не обращал внимания. Костя очнулся, когда рабочий корабль вышел на орбиту и начал стыковку со станцией. Да и очнулся только потому, что брошюрка закончилась, а вовсе не из-за наступившей невесомости.

Зато, прочувствовав странную легкость, от которой желудок подкатывал к горлу, Костя ухватился руками за подлокотники кресла и наотрез отказался покидать пристыкованный корабль.

– Тряпка! – сказала Даша. Повернулась и вылетела из корабля.

Костя остался один-одинешенек в салоне. Так было еще страшнее, и Костя пулей выскочил из кресла, оттолкнувшись ногами и устремляясь в проем.

Встретил его плакат, аккуратно нарисованный прямо на стене: "Добро пожаловать, уважаемый гость, на станцию ОС-2/14 ". Костя не стал задаваться вопросом, что означают буквы и цифры. Вылетев в коридор, он ухватился за первое, что попалось ему под руку, и крепко к нему прижался. Это оказалась Дашина талия. Даша смотрела на Костю сверху вниз и качала головой, поджав губы.

– Я – что? – начал оправдываться Костя. – Я – ничего. Понимаешь, привыкнуть надо. Это ж как в воду нырять, если плавать не умеешь. Ладно, кто-нибудь столкнет. Так еще надо руками двигать, чтоб не потонул.

– Что-то ты не в ту сторону руками двигаешь, – прошипела Даша. – Люди кругом. Отцепись. Чтобы держаться – петли развешены.

Костя посмотрел на стену. Действительно, на выгнутой стене станции, покрытой мягким ворсистым материалом, в беспорядке торчали ременные петли, за которые уже держались все прилетевшие пассажиры. Костя судорожно схватился за ближнюю и только потом отпустил Дашу.

Едва он это сделал, как люди вокруг него задвигались, оттолкнулись от стены и полетели вслед мужчине в серебристом комбинезоне. Он сразу выделялся на фоне синих комбинезонов, которые выдали всем пассажирам перед взлетом. Судя по всему, был он работником станции. Костя подумал и решил не отставать. Он присмотрелся, как двигались остальные, и оттолкнулся от стены. Разумеется, с первого раза Костя не смог рассчитать силу толчка и врезался в летящего впереди человека. Тот охнул и столкнулся с соседом. Сосед – со следующим, и дальше, пока волна столкновений не дошла до работника станции. Он обернулся, недоуменно оглядел пассажиров, превратившихся в хаотично парящее облако мошек, и кратко высказал свои пожелания о том, чтобы впредь такого не происходило. Ну, совсем не происходило.

Пришлось согласиться, потому что спорить сил не было. Всё Костино внимание занимали стены, синие комбинезоны и петли, за которые он хватался, каждый раз дергаясь. В какой-то момент стена коридора резко ушла в сторону, и Костя еле успел сообразить, что коридор закончился и все находятся в большом помещении. Люди неподвижно висели вокруг работника станции, а тот говорил, четко выговаривая слова:

– Я – второй помощник по работе с пассажирами, Андреев Аскольд Макарович. Сейчас я вкратце познакомлю вас с общими правилами поведения на станции и покажу ваши каюты, в которых вы будете проживать в течение всего вашего ознакомительного турне. После чего по расписанию предусмотрен обед и инструктаж по технике безопасности.

Состояние невесомости уже не пугало Костю. Он не очень-то вслушивался в лекцию Андреева, полагая, что тот говорит широко известные вещи, о которых можно прочитать в любой популярной брошюрке. Будет свободное время, Костя всё и прочитает. Или у Даши спросит. Вон, висит, и вся такая внимательная, что даже хочется немножко над ней подшутить.

Повертев головой, Костя наметил маршрут и начал потихоньку приближаться вдоль стенки к Даше, чтобы зайти к ней со спины. Но, не пройдя и половины пути, Костя застрял у видового плоского экрана.

– …Есть вопросы?

Костя, с интересом рассматривающий черноту космоса за, как он думал, иллюминатором, среагировал на последнюю фразу и выдал наболевшее:

– Скажите, отсюда Землю видно? А Луну? Или, там, Солнце, а? В крайнем случае, другие планеты? Нет? Почему?

– Станция развернута определенным образом, чтобы на солнечные батареи падал максимальный световой поток, – терпеливо объяснил второй помощник. – Поэтому на этом экране вы можете наблюдать только звезды.

– Экране? Почему – экране? Разве это не окно?

– Нет! – резко ответил Андреев, но тут же успокоился. – Но, тем не менее, изображение на экране в точности передает то, что бы вы видели в иллюминатор с этого места.

– Интересно, зачем?

Даша обернулась к Косте и помахала у него перед лицом пальцами.

– Э-эй! Нам еще каюты не показали. Не отвлекай занятого человека.

– Тебе интересны каюты, ты и иди, – отпарировал Костя.

– Я б пошла, да кто ж мне их покажет?! Да и не только мне!

Костя посмотрел на лица людей, повернувшихся от второго помощника к нему, и решил, что переспорить их всех он не в состоянии.

– Ну, ладно! – он выставил вперед ладони. – Давайте по каютам. Но потом я всё-таки хочу кое-что узнать…

Даша не дала ему продолжить. Резко развернула и толкнула в сторону выхода из помещения, по пути успев получить из рук Андреева ключ от каюты. Едва влетев в предназначенное для жилья место, Костя придирчиво осмотрел стены и остался доволен: он ожидал гораздо меньшего комфорта и большей тесноты.

Почти сразу к ним пожаловал Андреев, решив, видимо, начать обход с них. Даша задвинула Костю за спину и принялась слушать, учтиво кивая и делая внимательное лицо. Костя всё никак не мог выбраться из-за спины девушки, чтобы лицом к лицу задать наиважнейший вопрос, который только что пришел ему в голову, сердился и тихонько ругался. Но отодвинуть Дашу оказалось невозможно: мешала невесомость.

Заметив Костины поползновения, второй помощник изменился в лице и решил, что лучше уйти отсюда как можно скорее. Он непрерывной скороговоркой – лишь бы Костя не успел его перебить – отбарабанил положенные слова, понажимал на кнопочки, демонстрируя работу жизненно важных устройств, и почти улизнул от неизбежных вопросов. Но Костя, выбравшись, наконец, из-за Дашиной спины, уцепился за рукав Андреева и, подпустив слезу в голос, надрывно сказал:

– Товарищ! Как у вас тут с организацией досуга? А с кормежкой? Чего можно делать, а куда совсем ходить нельзя? Ведь я ваших указателей не разбираю – еще попаду, куда не следует, мне и кирдык придет.

Второй помощник побледнел, вырвал рукав из Костиных пальцев и моментально вылетел в коридор.

– Вот все они так, – удовлетворенно отметил Костя. – На простые вопросы не хотят ответить. А ежели я не понимаю чего-нибудь, а?

Даша внимательно посмотрела на Костю и задумчиво сказала:

– Что-то с тобой явно не то. Может, нанюхался чего не надо? Или возбуждающего съел?

– Мухоморов? Поганок бледных? Коньяку грамм триста? Закиси азота?

Даша устало отмахнулась:

– Помолчи уж. Хоть немного. Дай осмыслить…

– Чего мыслить? Делать надо! Нам куда сказали после всего этого деваться? Может, туда и полетим? Прямо счас.

– Может, я одна?

– Ты что! – возмутился Костя. – Я ж не могу один! Мне обязательно кто-нибудь необходим. Чтоб всякое нужное узнавать.

– И чего ты хочешь узнать? – Даша подбоченилась, что в невесомости выглядело довольно странно, и спиной вперед вылетела в коридор.

– Всё! Абсолютно!

Даша помотала головой, заперла дверь в каюту и безапелляционно сказала:

– Я сама на инструктаж слетаю. Потом всё тебе перескажу. Ладно? Ты только никуда не отлучайся.

– Это куда же? – саркастически ухмыльнулся Костя. – Главное, я дороги не знаю. Как отсюда куда-нибудь попасть?

– Спросить можно.

– А где тут информационный пункт?

– Костя! Ну, почему ты не как все?! – возмутилась Даша. – Вот никто таких вопросов не задает. Ты сюда с какой целью прилетел? Отдыхать?!

– Да! – подтвердил Костя. – Узнать что-нибудь новенькое, интересное.

– Ну, всё. Это ж невозможно! Я тебе личного гида выпишу. Сейчас-сейчас… – Дашины слова звучали угрожающе, но Костя не особо к ним прислушивался, с интересом наблюдая, как Даша что-то набирает на пульте связи, находящемся рядом с дверью в их каюту.

Закончив, Даша победоносно посмотрела на Костю и сказала:

– Вот и всё. Стой здесь и жди.

– Чего ждать?

– Не чего, а кого. А я полетела. К остальным. И не вздумай с места сходить, а то потеряешься.

Даша развернулась, подтянулась на петле и с силой послала себя по коридору.

Костя остался один. Никаких планов эвакуации, как полагается в любом помещении, тут не висело. И ему было совершенно непонятно – куда деваться в случае непредвиденной ситуации. К счастью, одиночество закончилось до того, как Костя впал в черную меланхолию. Из-за угла серебристой рыбкой выпорхнула девушка, зависнув почти вплотную к Косте.

– Меня зовут Джудит Лоу, – сказала девушка по-русски.

– Костя, – признался он, глупо улыбаясь и чересчур пристально разглядывая миниатюрную китаянку в облегающем комбинезоне.

– Я обеспечиваю обслуживание индивидуальных заказов. Вы – Константин Шумов?

– Именно так. А что такое?

– На ваше имя выписан стандартный пакет услуг, который включает в себя познавательный и развлекательный аспекты, с возможностью выбора различных тем заказчиком. На выбор предоставляется одна из ознакомительных экскурсий из списка. Ознакомьтесь.

Девушка протянула блокнот, но Костя не стал смотреть.

– Экскурсия? Конечно! – Костин энтузиазм явно пёр через край. – Как же без экскурсий?! Побывать на станции и ничего там не увидеть! Это же ни в какие ворота не полезет! А кто экскурсоводом будет?

– Я.

– Очень хорошо! Я рад! Правда, рад! Мы же всё посмотрим? Всё, что есть на станции? И даже в запретные отсеки зайдем? Да?!

– Тут нет запретных мест. Есть места, куда доступ ограничен. Только для персонала.

– Это понятно! Само собой! Как же без этого! Что будет, если дилетант вмешается в работу профессионалов?! Особенно здесь, на орбите! Я даже не могу представить последствия!

– Вы правы. Поэтому слушайтесь меня. Если будут вопросы – задавайте.

Костя тут же не удержался от вопроса:

– А мы наружу будем выходить? То есть, в космос? Ну, в скафандрах, конечно, я ж понимаю. Если без скафандров, так до смерти замерзнуть можно. А в скафандре, наверно, всё путем. Если кислорода достаточно будет. Там же баллоны полностью заряжены? И страховочный трос дадут? Я без троса не пойду. Еще улетишь куда-нибудь от станции – лови меня потом. Нет, я понимаю, что поймают, а если я о саму станцию ударюсь? Ладно, ногами, а если головой? Ударюсь и сознание потеряю. Вы ж меня по рации звать будете, а я и не смогу сказать, что со мной случилось. Так и буду лететь, пока до Солнца не долечу. Или до Луны? На Луне интереснее. Только приземляться жестко будет. Или тут "прилуняться" говорят? Приземляются на Землю – это я хорошо помню. Я туда не смогу, даже в скафандре. Там же атмосфера, сгорю на хрен! А на Луне никакой атмосферы нет. Зато реголита по горло. Вы не думайте, я всё знаю: я разные умные книжки прочел про космос. Так что уже и не дилетант, наверно. Вот выйдем наружу, сразу понятно будет – кто дилетант, а кто нет…

– Мы не будем выходить наружу, – Джудит прервала разговорившегося Костю. Он замолчал и даже зажал рот рукой. – Я покажу вам шлюзовую и место хранения скафандров. И всё. Просто на случай непредвиденных ситуаций. Таких, как аварийная разгерметизация отсеков.

Костя закивал, по-прежнему закрывая рот ладонями, чтобы ненароком чего-нибудь не сболтнуть. Джудит кивнула, вытянула из кармана тросик и прицепила его карабином к поясу Костиного комбинезона.

– Чтобы не потеряться, – разъяснила она на недоуменное Костино подергивание. – Мы будем перемещаться по станции быстро. Вы не всегда успеете среагировать. К тому же, мне легче будет управлять вашим движением. Это общеупотребительная практика.

– Ну, раз такие правила… Так и быть, – Косте ничего не оставалось, как смириться.

Очень быстро Костя понял, что доступ туристам разрешен только в те помещения, где висит специальный опознавательный сигнал: зелененький человечек, открывающий дверь. Если человечек был желтым, вход был возможен только в сопровождении сотрудника станции и только по предварительному запросу. А про красный и говорить не приходилось: вход туда туристам был заказан. Разумеется, Костя не мог попросить Джудит, чтобы она организовала доступ в неположенные места. Девушка посмотрела бы на него, широко раскрыв глаза, насколько позволяла природа, и высказалась бы в том смысле, что такого им никто не предлагал. Эта фраза уже в ушах у Кости навязла. Следовало признать, что мнение о нем полностью сложилось у всех, кто находился на станции. И мнение явно негативное. Костя едва открывал рот, произносил две-три фразы, как люди вокруг срочно улетали. Только Даша еще кое-как терпела Костины выходки. И Джудит. Вот от нее и надо было на время избавиться.

После вечерней экскурсии Костя сказал китаянке, что впечатлен настолько, что хочет отдохнуть. Один. В своей каюте. Хотя, если Джудит к нему придет, тут Костя скрабезно улыбнулся и подмигнул, он будет просто счастлив. Лоу фыркнула, нахмурилась и сказала, что на нее рассчитывать не стоит. И что у нее другие обязанности. Костя не посмел настаивать.

Первая часть плана была выполнена.

Схему пожарной эвакуации станции, на которой значились названия всех без исключения помещений, Костя выловил в информационном банке открытого доступа. Должен же турист знать, куда лететь в случае пожара и что потом делать. Но на кой сообщать ему излишнюю информацию? Видимо, этим вопросом еще никто не задался. Что ж, Костя развеет заблуждения.

Для проникновения в запретные отсеки Костя собирался изменить поведение и внешний вид. То есть, проще говоря, свистнуть один из служебных комбинезонов и выдать себя за работника станции. Первую часть этой операции Костя провернул в два счета, ненароком отлучившись в чью-то каюту и вынув из зажимов серебристый комбинезон, благо дверь была не заперта. И тут же решил устроить проникновение: комбинезона могли хватиться.

Он дождался пока Даша уйдет на банкет по случаю прилета очередной группы туристов, заперся и переоделся в форму сотрудника станции. Осталось найти "Лабораторию планового воздействия", по-наглому туда впереться и устроить кавардак. Костя выглянул, убедился, что никто за ним не наблюдает, и спокойно полетел в противоположном от туристских троп направлении.

Искал он недолго. Конечно, кое-какие сомнения у Кости были, но не идти же на попятную у самого порога. На двери крепилась табличка с именем и фамилией, а название лаборатории отсутствовало. Костя оглянулся для порядка и решительно открыл дверь.

– Никифоров? Артемий Палыч? – строго спросил Костя, едва залетев в лабораторию.

– Да, это я… – отозвался седой мужчина, не понимая, чего ради его отвлекли от насущных дел.

– Я с проверкой, – Костя говорил деловито и сухо. – Нам поступили сведения. Из надежных источников. Ваши комментарии?

Мужчина покраснел, не нашел, что ответить, и ухватил из-под резинки карандаш, который принялся вертеть в пальцах. Через минуту напряженного молчания он, наконец, пролепетал:

– Не знаю, что вы имеете в виду. У нас всё в порядке.

– Разве? – Костя постарался вложить в голос побольше скептицизма. – Может, тогда вы разъясните ситуацию с вашей точки зрения? Я послушаю. Начинайте.

Костя подтянулся к креслу, угнездился в нем и пристегнулся ремнями.

– Э-э-э… Ну, значит. Как бы это… Ведь вам известна официальная версия? – с надеждой спросил Никифоров.

Костя нехотя кивнул, изображая всеведение, но тут же уточнил:

– Мне бы хотелось услышать из непосредственного источника. От вас.

Никифоров сделал страдальческое лицо и принялся опять "нукать" и "экать". Из его слов выходило, что план по покрытию они соблюдают, зоны в пределах допуска и вообще нечего тут проверять…

– А как же факт отключения? – коварно спросил Костя, ничего особо в виду не имея.

Никифоров покраснел.

– Это случайность. Сбой оборудования. Мы быстро восстановили работоспособность.

– Быстро? Вы не напомните нормы устранения неисправностей?

– Но тут особый случай! Можно сказать, такого и быть-то никогда не могло! К тому же, я подавал докладную записку о необходимости тройного резервирования…

– Достаточно! – Костя хлопнул ладонью по подлокотнику, чуть подлетев над креслом. – Вам нужно улучшить работу персонала, а вы ссылаетесь на технические проблемы. Так совершенно не годится. Конечно, мы поможем вам с техникой. Но и вы, в свою очередь, подтяните сотрудников, объясните им всю важность работы лаборатории. Ну, какие еще у вас проблемы?

Костя сухо улыбнулся, показывая, что разнос закончился и самое время поговорить о чем-нибудь более приятном. Но Никифоров не сумел переключиться и продолжил говорить о своих просчетах:

– Да, зоны покрытия не всегда перекрывают друг друга. Иногда на границах возникают мертвые участки, и тогда происходят различные эксцессы. Правда, мы стараемся, чтобы такое случалось как можно реже, и чтобы эти участки попадали на незаселенные территории. Но не всегда получается, признаю.

– Суть проблемы в том, что в зонах наложения сигналов, по нашим данным, имеют место скачки напряжения. В результате, происходят нежелательные процессы. Вы переусердствовали, неужели непонятно?

Никифоров странно посмотрел на Костю и промямлил:

– Да, вы полагаете? А как же директивы о сплошном двукратном покрытии?

– Именно! Двукратном! А что у вас? В некоторых зонах – четырехкратное, а в других – вовсе пусто! Неужели вы не понимаете, чем это грозит? Разрывом единого поля! – Костя говорил уверенным тоном, полагая, что Никифоров не сможет собраться с мыслями и возразить. Артемий Палыч и не помышлял об этом. Он желал одного – оправдаться.

– Это – да! Но всё же! Неужели это как-то влияет?

– Голубчик, – Костя ласково потрепал Никифорова по плечу. – Вы – здесь. А мы – там, внизу. Неужели вы думаете, что нам ничего не видно в непосредственной, так сказать, близи? Так что давайте делать каждый свою работу. Для начала ознакомьте меня со всей этой вашей машинерией, – Костя неопределенно повертел рукой.

Артемий Палыч вздохнул и всё же сумел переключиться, наконец-то поняв, что суровой проверяющий с Земли вовсе не намерен выгнать его с работы.

– Да-да, пройдемте, – Никифоров широким жестом обвел лабораторию, приглашая Костю всё внимательно осмотреть и проникнуться теми грандиозными задачами, которые стоят перед скромной "Лабораторией планового воздействия".

Никифоров объяснял толково и с неприкрытым удовольствием. Вскоре Костя уже понимал что здесь к чему, и как что включается и выключается. Кроме всего прочего он узнал, что таких лабораторий никак не одна, и понял, что на все проникнуть не удастся. Особенно после того, что он здесь собирался учинить. Конечно, это расстроило Костю. Приходилось менять планы. Костя распрощался с Никифоровым и в расстроенных чувствах полетел обратно, в свою каюту.

Далеко Костя не пролетел, столкнувшись с Джудит в переходе из одного отсека в другой. Она зависла перед ним и возмущенно ткнула ему в грудь пальцем:

– Вы!!

– Я, – индифферентно подтвердил Костя.

Глубоко дыша, Джудит рассматривала Костю, посмевшего облачиться в серебристый комбинезон персонала.

– Это как понимать? Вы брать чужой вещь! – китаянка никак не могла совладать с собой. – Я доложить начальник станция!

– Да пожалуйста… – протянул Костя. – Могу и снять. Очень нужно. Да и неудобный он какой-то…

Костя уцепился ногой за петлю и легко сдернул с себя запретную одежду, оставшись практически без всего. Лоу вытаращилась на полуголого мужика и тихо, но энергично, проговорила:

– Это вы нарочно? Верх неприличия! Немедленно прикройтесь!!

– Чем?

– Неважно! Но немедленно!

Костя вздохнул и, демонстрируя, что делает это только ради прекрасных глаз Джудит, обернул снятый комбинезон вокруг пояса. Получилось что-то вроде набедренной повязки пещерного человека, только что освежевавшего гигантского серебристого осьминога и впопыхах отрубившего тому половину щупальцев.

– И куда мы теперь? – осведомился Костя.

– К начальнику станции! Немедленно! Я найду на вас управу! Такое поведение недостойно!

– К начальнику, так к начальнику, – Костя устало вздохнул. – Это в какую сторону?

Лоу показала и тут же полетела вперед. Костя не очень торопился. Джудит постоянно останавливалась, сердилась, а когда Костя достигал ее, сразу улетала. В одном из отсеков, по которому они пролетали, Костю привлекла занятная картинка на экране, о чем он поспешил поделиться с китаянкой:

– Странно. Почему у вас на этом экране одно, а на том – другое? Они, вроде, в одну сторону смотрят?

Джудит мельком глянула на стену и ответила:

– Да потому что один – действительно экран, а второй – иллюминатор.

– Ну, и?.. Почему не одно и тоже? И что там за корабль в иллюминаторе виден?

Девушка вздрогнула, присмотрелась и принялась бешено набирать что-то на пульте связи. Судя по ругательствам, причем, исключительно на русском языке, ничего у нее не получалось. В отчаянии Лоу стукнула кулаком по пульту и отлетела от него.

– Несанкционированная стыковка без предварительного запроса. И связь не работает, – наконец объяснила она. – А на экране запись демонстрируют. Не нравится мне всё это.

– Мне тоже. Может, лично доложить руководству о происходящем? – собственное здравомыслие несказанно поразило Костю, и он тут же замолчал.

Джудит нехотя кивнула:

– Сейчас слетаю. А вы ждите тут.

Костя улыбнулся, разводя руками и как бы говоря, что ничего против не имеет. Лоу улетела, а Костя оделся – в служебных помещениях было прохладно. Он не совсем понимал, что происходит, и решил немного переждать. Мало ли чем может грозить несанкционированная стыковка. Любое нарушение единых правил – повод для беспокойства.

Некоторое время Костя наблюдал за чужим кораблем. Но, пристыковавшись, корабль больше ничем себя не проявил. По крайней мере, снаружи. Что происходит внутри, было тоже непонятно: Костя пощелкал рычажком связи, но услышал лишь статические помехи. Никто мимо не пролетал. Казалось, станция враз обезлюдила. Конечно, теоретически наступило ночное время. Но кто же спит ночью? Только неисправимые зануды и дети. А для остальных ночь – пора безумств, развлечений, любовных приключений и секса в невесомости.

Вспомнив о ночных забавах, Костя перешел к мыслям о Даше. Действительно, чего он здесь торчит? Не лучше ли вернуться в каюту, пока Джудит где-то летает, обнять женщину, которая его ждет, и раствориться в ней? Зачем терять время? Мало ли, что Лоу наговорит начальнику. Может, уже завтра Костю вытурят со станции за нарушение внутренних правил? Надо успеть получить последние крохи удовольствий.

Занятый мыслями, Костя не сразу обратил внимание, что он не один в отсеке. Да и какой смысл отвлекаться? У каждого свои дела. Захочет – заговорит. Не захочет – молча пролетит мимо. Подумаешь, карнавальный костюм нацепил. Пиратом-то легче всего одеться. Да и странный пират какой-то. И чего-то он от Кости хочет…

Костя изумленно посмотрел на человека в маске и с автоматом – это в космосе-то! – и совершенно рефлекторно отмахнулся от того руками. За что тут же получил прикладом в грудь. Не успев ничего понять и прочувствовать, Костя впилился затылком в переборку, потерял сознание и прилип к ворсистой поверхности в несуразной позе распятого на косом кресте.

5

Сквозь шум в ушах пробивался голос:

– …Не знаю! По виду – член экипажа. Но не он, я проверил. Да проверил же! У него даже личной бирки нет! … А я почем знаю?! … Нет, я тоже потом решил, что это пассажир. Ну, да, и списки проверил. Только у него и пассажирской карточки нет! Что с ним делать-то? … Чего?! То есть, вы там делом заниматься будете, а я здесь этого хмыря сторожить?! Да какой он секретный агент?! Ты его рожу видел?! Нет?! А я видел! Да она и сейчас у меня перед глазами! Вон, подмигивает!

Костя разлепил глаза и тут же увидел ствол автомата, нацеленный ему прямо в нос. Очень неуютно. Захотелось немного отодвинуть его. Вот только руки не двигалась. Да и ноги – тоже. К тому же мужик в маске, держащий автомат, вряд ли хотел, чтобы Костя что-нибудь предпринимал по своей воле. Иначе зачем бы его, Костю, обматывать длинной веревкой и привязывать к металлической стойке?

– Ты кто?! – спросил мужик.

– Костя, – честно ответил Шумов.

– Подробнее! Должность, звание, в каком управлении работаешь?

– Чего-о?.. – несказанно удивился Костя.

На поясе мужика хихикнула рация, переключившаяся на громкую связь:

– Если он агент, фиг ты его расколешь. А если нет, только на вредные мысли наведешь.

– Так чего мне с ним делать? Может, к остальным его доставить?

– Я тебе уйду! – зло огрызнулась рация. – У тебя ответственный пост. Заменить тебя некем. Так что решай сам. Пусть там будет. Ну, или засунь его в ближайшую каюту и запри. Не мои проблемы, сам понимаешь.

Рация отключилась, и мужик угрожающе посмотрел на Костю:

– Ладно, живи пока. Вряд ли у тебя получится долго. Учти – ты первый на выход. Уж я позабочусь.

Мужик отвязал Костю, толкнул его в раскрытую дверь чьей-то каюты и, явно издеваясь, поместил в центр довольно просторного помещения. После чего вылетел обратно в коридор и запер снаружи дверь.

Разумеется, Костя знал все теоретические построения о невозможности движения без опоры. Но это не помешало ему проверить на практике закон Ньютона. Лишь окончательно устав, Костя перестал извиваться в тщетных попытках куда-нибудь переместиться. В невесомости, если не умеешь как следует передвигаться, лучше оставаться на месте. К тому же, голос из динамика, монотонно повторяющий несколько фраз, заставил прислушаться.

"… Станция ОС-2/14 больше не подчиняется указаниям с Земли. В ваших силах предотвратить уничтожение заложников, находящихся в нашей власти. Достаточно удовлетворить выдвинутые нами требования. На раздумья вам дается два часа. В случае невыполнения требований, мы будем каждый час выводить одного заложника в переходной шлюз без скафандра и открывать наружные створки. На вашу совесть ляжет гибель ни в чем не повинных людей. Если вы не выйдете на связь в ближайшие пятнадцать минут, уничтожение заложников начнется немедленно. Повторяю…"

– Дерьмо! – внятно сказал другой голос.

– Ага! – обрадовался первый. – Всё-таки есть разумные люди! Ну, так как, принимаете наши условия?

– Я еще ничего не слышал, ты, ублюдок! – второй голос еле сдерживался.

– Но-но, спокойно, – первый продемонстрировал любезность, – требования сейчас будут. И не забудьте – пятьдесят два человека – это чуть больше двух суток.

– А потом?

– Потом мы отстыкуемся и направим станцию обратно на Землю. Обещаю, что упадет она в густонаселенном районе.

– Ну, вы и сволочи…

– А то как же! На этом и стоим, – усмехнулся первый и тут же посерьезнел. – Требования наши просты и понятны. Десять миллионов, которые вы переведете на указанный нами счет. Грузовой челнок с дополнительным топливом. И независимость Марса.

– Что?! При чем здесь Марс?

Косте почудилось, что человек на том конце связи недоуменно замотал головой. Да и действительно, зачем террористам какой-то Марс? С деньгами и топливом понятно: они и есть цель акции. Политический мотив наверняка для прикрытия. Но вот что решат на Земле? И что будут делать террористы, если их требования не станут выполнять? Неужели, действительно начнут убивать людей? Костя сглотнул. Умирать ох как не хотелось. Но что он может противопоставить вооруженным бандитам? Да ничего! Если начать рыпаться, они его первым за борт и выставят.

– Время пошло, – отозвался первый голос.

На том конце связи только зубами заскрежетали.

Несуразность происходящего только сейчас дошла до Кости. В этом добром мире неоткуда взяться террористам. Или они жили как раз в тех местах, где отсутствовала зона покрытия? И их воспитали в ненависти ко всему человечеству?

Какое-то безумие. Неужели не ясно, что ни террористы не выполнят своих обещаний, ни Земля – своих? Так и будут топтаться вокруг да около, пока кто-нибудь не нажмет кнопку и не взорвет станцию к чертовой бабушке!

С другой стороны, захват станции был организован вполне профессионально. И если бы не случайный иллюминатор, то руководство ОС-2/14 узнало бы о террористах, только обнаружив их у себя в рубке. Стоп! Но ведь так и случилось! То, что Джудит увидела подлет корабля, ничего не изменило. Вряд ли девушка успела кого-либо предупредить: связь-то не работала.

Грамотно. И кто-то же всем этим руководит. Кто-то же ставит условия Земле. Вот только кто? Может, как-нибудь его уговорить? Воззвать к логике. Или к чувствам? Ну, хоть как-то на него воздействовать!

Костя понял, что если он прямо сейчас ничего не станет делать, то перестанет себя уважать. И даже если останется жив после этой передряги, то жизнь эта будет никчемной и пустой.

Повернув лицо к закрытой двери, Костя набрал в легкие побольше воздуха и крикнул:

– Эй, брат! – лучшего обращения Костя придумать не сумел. – Доставь-ка меня к своему главному.

Сначала Костя подумал, что его не услышали. Но почти сразу дверь шумно отъехала, и давешний мужик с автоматом влетел в каюту.

– Сам просишься?! – с непонятной для Кости радостью спросил охранник. Он снял с пояса рацию и чуть ли не прокричал: – Тут этот просится!

– Куда, Михель? – откликнулся усталый голос. – Ну, отведи его в туалет. А то, если он прямо так сделает, тебе же первому не понравится от его дерьма уворачиваться.

– Нет, он к главному просится!

– Вот как… – рация помолчала. – Ну, он сам выбрал. Сейчас я Чучо пришлю, с ним и отправишь. А сам пост не покидай. Понятно?

– Понятно, понятно, – Михель выключил рацию и принялся разматывать Костю, подготавливая к прилету Чучо.

Костя не стал задаваться вопросом – почему его нельзя доставлять к главарю связанным. Без веревок было гораздо приятнее. Руки-ноги шевелились, и Костя снова начал чувствовать себя человеком, а не разумным червяком.

Чучо почти ничем не отличался от Михеля: такая же маска, такой же автомат, куртка и штаны защитной окраски. Разве что повыше ростом и худее. Он подлетел к Шумову, ухватил его за шею и молча направил в нужную сторону. Следовало лететь и не задавать пустых вопросов. Сам напросился.

Главарь, в отличие от своих людей, лица не скрывал. Был он среднего возраста, бородат, с темными глазами и смуглым лицом. Костя мог поклясться, что где-то его видел. Не в жизни, не на фотографиях, а на чем-то совершенно обычном, по чему скользнешь в толпе взглядом и тут же забудешь. И неизменный лозунг под контрастным портретом. "Будем, как Че!"

– Команданте? – хрипло спросил Костя.

Тот внимательно и с интересом вгляделся в Костино лицо. Вероятно, Шумов сказал нечто такое, о чем мог знать не каждый.

– Ты кто такой?! – первые вопросы террористов разнообразием не отличались.

Костя тоже не стал оригинальничать:

– Константин Шумов.

Главный, сообразив, что каков вопрос – таков ответ, тут же переформулировал:

– Что ты желаешь нам сказать?

– Почему – вам? Тебе – лично.

– У меня нет секретов от людей, ступивших на путь освобождения от тирании Земли, – команданте обвел рукой собравшихся в рубке управления.

– А зря, – Костя блефовал. Единственной его надеждой было вызвать интерес главаря и поговорить с ним начистоту. – К тому же, здесь достаточно посторонних.

Под посторонними Костя имел в виду сотрудников станции, серебристыми пятнами выделявшихся среди пестро-окрашенных террористов. Команданте сразу уловил этот момент, едва бросив хмурый взгляд вокруг.

– Так. Всем выйти. Вывести заложников. Выполнять.

Никто из рядовых террористов не посмел покуситься на авторитет главаря. Для порядка побурчав себе под нос, они вытащили из кресел служащих и вытолкали их из помещения, последовав вслед за ними. Рубка сразу стала казаться слишком большой для двух человек.

– Я – на твоей стороне, – неожиданно для себя начал Костя. – А еще на стороне людей, которых ты захватил. И я знаю многое из того, о чем ты и не догадываешься.

– Это – слова. Доказательств – нет. Твои предложения?

– С доказательствами ты прав. Я тебе обрисую ситуацию, как она выглядит на самом деле, а там уж сам решай.

– Откуда ты такой всезнающий, Константин Шумов?

– С Земли, – просто ответил Костя.

– Наверно, интересно послушать то, что и так известно. Начинай.

Команданте откинулся в кресле, так и не отведя автомат от Кости. Костя, усаженный спиной к экранам, чувствовал себя некомфортно. И поэтому решил взять слегка наглый тон, демонстрируя собеседнику, что может говорить с ним на равных.

– Как тебя называть? Здесь и сейчас?

– Зови Эрнесто Гевара, – буркнул главарь. – Впрочем, команданте – тоже ничего.

– Ты где язык изучал?

– В России. В Университете международных отношений. Русский – межнациональный язык, знать необходимо. Ладно. Давай о том, что ты собирался сказать. Эти – думают, – Гевара показал пальцем в сторону ног, хотя Земля, скорей всего, находилась где-то сбоку. – Так что немного времени есть. Но не отвлекайся. Мои люди не любят всяких гринго.

– Земля тебе не по зубам, Эрнесто. Их сила много выше твоей. Когда они это поймут, то раздавят тебя со всей твоей группой одним щелчком.

– Ах, да, – Гевара улыбнулся. – Я забыл сообщить на Землю одну маленькую деталь. Ты помолчи немного, я свяжусь с ними.

Он включил на пульте, прикрепленном к его креслу, тумблер, взял микрофон и внятно и насмешливо сказал:

– Кстати. Если возникнет угроза этой станции, то у меня на этот случай приготовлен адекватный ответ. Еще один корабль. Где он конкретно находится, я не знаю. У него большой выбор. Но цель более-менее понятна: крупный населенный пункт с населением не меньше миллиона человек. Думаю, вам не понравится атомная бомбардировка.

Гевара отключился, не дожидаясь ответа. Костя поморщился:

– Блефуешь?

Команданте кивнул:

– Сейчас они думают над тем, что я сказал. А потом примут мои условия. Так будет. Я уверен.

– Не об этом они думают, уверяю тебя! Есть многое из того, в чем им надо разобраться.

– Конечно. Сейчас они начнут искать этот корабль. Прочесывать близлежащий космос. Тратить время на всякую чепуху. А время идет. Как только они это поймут, сразу же согласятся на мои условия.

– Если ты с Марса, то должен понимать, что прилеты чужих кораблей чрезвычайно просто отследить. Наверняка это контролируется. Они посмотрят записи за последние несколько месяцев, убедятся, что никто, кроме твоего корабля, с нужной стороны не прилетал, и успокоятся.

– По твоему, Земля прямо сейчас начнет нас атаковать? – усмехнулся команданте.

– Не думаю. Не по той причине, что ты считаешь. У них просто опыта нет. Нет специалистов по ликвидации террористов и предотвращению терактов. Не отрабатывались такие мероприятия, учения не проводились. В первый раз всегда сложно. Вот Земля и думает, что же ей с тобой делать. Получит негативный опыт, тогда и научится.

– Какой еще негативный опыт? – буркнул Гевара.

– Гибель заложников. Простых, ни в чем не замешанных людей. Непричастных. Этого не любят. Этого не прощают. А с их системой защиты только такого результата и можно ожидать.

– Я не зверь, Костя. И мне тоже не нравится, если погибнут люди…

– Ты это сейчас Земле расскажи.

– …Но я не вижу другого способа. Марс должен стать свободным!

Костя внимательно посмотрел на лицо Эрнесто, неожиданно просветлевшее, словно где-то внутри включился фонарик, и осторожно спросил:

– Вы что, действительно за независимость Марса? Зачем тогда деньги требовать и топливо?

– Марс – планета бедная. А Земля – богатая. Пусть делится.

– Ну, поделится она. Вы отпустите заложников. А потом ваш корабль раз – и прихлопнут. Пустят ракету и всё.

– Мы же не дураки, Шумов. Мы же не всех отпустим. Часть – здесь, часть – на полпути, часть – на орбите Марса. А некоторых вообще на самом Марсе.

– И у вас ресурсов хватит всех этих людей довезти?

– Зачем же нам дополнительное топливо? Вот для этого.

– А вы не просчитывали вариант, что Земля просто пожертвует одной из станций? Чтобы никому больше неповадно было независимость объявлять?

– Нет, Шумов. Не пойдут они на это. Не такие они. Они добрые, покладистые. Размазни, в общем.

– И ты решил сыграть на этом. Боюсь, просчитаешься. Далеко не все там такие. Простые люди – да. А вот те, кто у власти, думаю, что нет. Власть она любит отличаться от простых людей.

– Посмотрим, – Гевара утер лоб рукой.

– И еще, – Костя решил высказаться до конца. – Ты о самих марсианах подумал? Они тоже за независимость? Сам же сказал, что Марс бедная планета. Небось, только поставками с Земли и живет. Объявите независимость – сразу поставок лишитесь. Будете свободные, гордые, кичливые и голодные. Ну, и вымрете без воды и воздуха.

Эрнесто зашевелил скулами, видно Костя наступил ему на больное место. Потом буркнул:

– Ничего, разберемся. Главное – о нас узнают. Найдутся сочувствующие и на Земле.

– Ой! Ну ты сказал! Кто узнает? Мордовороты военные? Ты думаешь, почему связи нет? Почему только один канал работает? Глушат нас. Никто про нас не знает. И не узнают, пока не будет блестяще проведена операция по ликвидации безумных террористов. А если не будет ликвидации или она пройдет с жертвами среди пассажиров, то либо всех объявят диссидентами, либо спишут на залетный метеорит, пропущенный службой оповещения. Так что независимость независимостью, но вначале надо подготовить материальную базу на Марсе, чтобы действительно можно было отказаться от поставок с Земли. А потом спуститься на планету и уже там объявить о своих планах. Созвать конференцию. Организовать всепланетное обсуждение. Сформировать общественное мнение. А что сейчас? В лучшем случае про вашу акцию никто не узнает, а в худшем – вы станете террористами номер один, которыми будут пугать малых детей. И все – все! – нормальные жители Земли отвернуться от вас. Слово "марсианин" станет синонимом слову "убийца детей". Этого ты хочешь? Тогда вперед.

– Вот чего-то ты, Шумов, слишком умный. Зря я тебя сразу в космос не выставил. Умеешь посеять раздор в мыслях. Отчасти ты прав. Но и мы правы тоже! Понимаешь?!

– Да понимаю я всё! – Костя отмахнулся от Эрнесто. – Просто я лучше информацией владею. У меня вот уже где все эти выступления и псевдореволюции! Всё время одно и то же.

– Так что же нам делать?

– Не знаю, – отрезал Костя. – Ты начал, ты и выкручивайся. Улетай со станции, пока они ракет на перехват не пустили. Всё оборудование уничтожь и улетай. После твоих требований они такого не ожидают. Земля еще час будет думать, пока ты первого заложника не уничтожишь. А тебе таки придется вывести его в космос без скафандра. Ведь придется, Эрнесто. Чтобы серьезность намерений показать. Тогда они тебе поверят. И денег дадут, и топлива. И даже независимость посулят. А потом сделают из тебя жупел мирового терроризма.

– Шумов, ты что-то задумал.

– А то! – Костя ухмыльнулся. – Мысли у тебя правильные. А воплощение – идиотское. Поэтому ты тихо убираешь своих людей, грузишься на корабль и летишь на свой Марс. Или куда ты там собирался. А я тут устрою им представление по уничтожению заложника.

– В каком смысле?

– Меня в космос выкидывать будем, – гордо объявил Костя.

Костя знал, что рисковал. Но по-другому не мог. И дело было даже не в том, что за его спиной находилось пятьдесят два землянина. Просто боевое решение возникшего конфликта навсегда закрыло бы мирное решение проблемы. Это была очередная точка невозврата. Мир изменился бы и не стал прежним.

Больше всего опасений Косте внушала сама задумка. Надо было с одной стороны уверить Землю, что первый заложник умер, а с другой – остаться живым. Гевара принял Костину идею. Его люди согнали туристов и служащих в несколько рядом расположенных помещений, тщательно заперли и удалились на корабль. Об их судьбе Костя не беспокоился: он их сам откроет, когда террористы улетят. Команданте же лично занялся воплощением Костиного плана.

Самый простой способ убедить Землю в чем-либо – предоставить видеозапись. До компьютерных эффектов тут еще не додумались, так что, увидев гибель одного из пассажиров, Земля наверняка поверит в нее. Оставалось придумать, как изобразить собственную смерть, но при этом остаться живым.

Ни Костя, ни Гевара не были специалистами в космической биологии. Но найти в информационном банке подробные сведения о том, что происходит с человеком, когда тот оказывается в безвоздушном пространстве, труда не составило. Информация не вдохновила. Скорее, заставила более трезво оценить план.

– Декомпрессия происходит далеко не сразу. У тебя будет полторы минуты. Ты выйдешь в шлюз в скафандре, но без шлема, я открою наружную створку, зафиксирую на видео твой последний выдох на фоне звезд и выключу изображение. После чего ты наденешь шлем и спокойно вернешься в помещения станции, – вещал Гевара.

– Хорошая мысль. Вот только обычно уже через десять секунд человек отключается. Весь вопрос в том – не потеряю ли я сознание до того, как надену шлем?

– Это точно неизвестно. Всё зависит от субъективных факторов, – смутился Эрнесто. – На этот случай я тебя подстрахую. Как только сделаю запись, сразу же закрою наружный люк, открою внутренний и помогу тебе.

– Подозреваю, что внутренний откроется после того, как выровняется давление. Разве нет?

– Ну, наверно…

– А еще, когда ты в первый раз откроешь наружный, меня выдует в открытый космос вместе с воздухом. И я наверняка потеряю шлем.

– Так что, куклу снимать вместо живого человека?! Да никто ж не поверит!

Гевара уже нервничал. До срока, отпущенного им самим, оставалось всего ничего. Костя же наоборот – становился спокойнее с каждым отметаемым вариантом. Ведь чем их меньше останется, тем легче будет выбрать единственно верный. Костя, наконец, решился:

– Хорошо. Договорились. Ты толкаешь меня в шлюз – прямо к противоположной стене. Так, чтобы я смог зацепиться у наружной двери. Показываешь меня целиком, а потом наезжаешь камерой на мое лицо. Кидаешь мне шлем. Я его ловлю, корчу рожи, показывая, как мне хочется жить, а сам прикрепляюсь к стене. Прикрепляю шлем. Только после этого! Убедившись! Что все в порядке! Ты открываешь наружный люк? Понятно?

Команданте кивнул:

– И как мне занять паузу?

– Как-как? Болтовней! – огрызнулся Костя. – Еще раз всем напомнишь, что моя смерть – на совести Земли, ну и так далее, взовешь к их чувствам. Сделаешь трагическое лицо… Только не вздумай показывать общий план!

– Дальше?

– Дальше – всё. Воздух улетучивается, я – багровею, синею, задыхаюсь и помираю. Очень реалистично. И, не дожидаясь сигнала, надеваю шлем. Ты закрываешь наружный люк, останавливаешь запись – потом сотрешь лишнее – запускаешь воздух и вынимаешь меня оттуда. Нормально?

Гевара с сомнением пожевал губами:

– Нет же ничего другого. Значит, принимаем к действию.

Косте стало страшно еще тогда, когда Эрнесто помог ему облачиться в скафандр. А уж когда команданте принялся толкать Шумова по коридору в направлении шлюза, снимая это на камеру, Костина решимость улетучилась без следа. Он даже поворачивался на лету, пытался что-то мямлить, но жестокий террорист лишь смеялся и толкал Костю дальше.

– Это шлюз, – прокомментировал Гевара, когда они подлетели к тяжелой двери. – Я выбрал его потому, что он направлен в сторону Земли. И когда я открою наружную дверь, вы увидите себя. Со стороны. С расстояния триста шестьдесят километров. Посмотрите в свои лица. Посмотрите в лицо этого невинного, который погибнет по вашей милости.

Открыв дверцу шлюза, Гевара протолкнул туда Костю, заметавшегося по тесному пространству, и установил камеру на штатив. После чего сказал:

– По правилам, находиться в шлюзе разрешается только в космическом скафандре. Что ж. Не будем нарушать по пустякам.

Он надел скафандр, захваченный им для себя, покрасовался перед камерой и подлетел к заложнику. Там Эрнесто заботливо прикрепил Костю к стене несколькими поперечными тросами, одновременно комментируя свои действия для будущих зрителей. Как он сказал, исключительно для удобства съемки. Потом Гевара вернулся к внутренней двери, закрыл ее изнутри и несильно послал Косте шлем. Костя уже ничего не мог возразить об изменении плана: запись шла вовсю, и приходилось с этим считаться.

Полюбовавшись на привязанного заложника, Эрнесто сказал еще несколько слов на публику, убедился, что к выполнению плана всё готово, и приложил два пальца к виску. Костя мрачно смотрел на приготовления, повторяя про себя порядок действий: выдохнуть, подождать, надеть шлем…

"Готов?" – одними губами спросил Гевара, надевая шлем и прикрепляясь к страховочным петлям.

"Да", – кивнул Костя.

Ручная система открытия створок находилась в прекрасном рабочем состоянии.

Ураганный ветер почти мгновенно выдул весь воздух из шлюза, чуть не сорвав Шумова. Костя едва успел выдохнуть: после взрывной декомпрессии не выжил бы никто. Потом его рвануло в сторону, в глазах потемнело от боли, и он принялся отсчитывать секунды. Такие медленные. Такие короткие.

…Три… четыре…

Холодно не было. Тело внутри скафандра распирало, но открытая шея и голова, казалось, ничего не чувствовали. Перед глазами у Кости очень быстро расплывалась темная муть, затапливая и Гевару, и внутреннюю дверь шлюза на противоположной стороне.

…Семь… восемь…

Костя считал. Чуть ли не вслух, опасаясь сбиться и не успеть ухватить тот момент, когда нужно надеть шлем.

…Девять… де…

Костина ладонь сомкнулась на шлеме, потащила его к голове и не донесла. Ему не хватило десяти секунд.

Костя ушел. В черную бездну.

Конечно, Гевара всё видел. Он не знал, что чувствует Шумов – наверное, ничего. Десять секунд ничего, двадцать секунд ничего, тридцать… Было совершенно понятно, что спастись сам Костя уже не сможет. Эрнесто снимал. Удерживал себя от того, чтобы не кинуться спасать Шумова, и снимал. Поздно спасать. Надо создавать шедевр. Второй раз вытерпеть это не сможет ни он, ни Костя.

Отсчитав семьдесят пять секунд после открытия шлюза, Гевара отключил камеру, отцепился от петель и мощным толчком направил себя к Косте. Главным было – не промахнуться, не пролететь мимо, не попасть в широко распахнутый проем, в котором голубым шариком покачивалась Земля. Суметь всё сделать четко и быстро, с первого раза.

У Эрнесто получилось. Он одним движением надел Косте шлем, вторым – пустил ему воздух, увеличивая давление, а третьим – закрыл шлюз. Оставалось пустить воздух общего воздухообмена и вернуться в отсек.

И, наконец, выяснить состояние человека, пробывшего в вакууме полторы минуты.

Костя пришел в себя в гамаке, пуская кровавые пузыри, которые отрывались при выдохе, улетали к соседней переборке и разбивались об нее аккуратными кляксами.

– Ну, как, нормально получилось? – прохрипел он, заметив Эрнесто.

– Да! Отлично! Очень реалистично. Ты бы слышал, как они стонали на Земле! А теперь мы срочно улетаем. Думаю, через час тут будет слишком много людей, которых мне совершенно не хочется видеть.

Гевара похлопал Шумова по плечу.

– Ты жив и не так уж и пострадал. Будет время и возможность – прилетай к нам на Марс. Нам такие люди нужны… Чао! Не забывай!

Команданте сжал кулак, прощаясь, и вылетел из отсека. Костя чувствовал себя скверно. Жутко болела голова, каждый вдох отзывался болью в груди. Единственным его желанием было принять какого-нибудь снотворного и отключиться от прелестей сего мира. Отдохнуть, набраться сил… Наверно, Костя всё-таки отключился на несколько минут, потому что в следующее мгновение он увидел в иллюминатор, как отстыковывается корабль, так и не сделавший запрос на стыковку. Он отлетал неторопливо, разворачивался, а потом включил основные двигатели и пошел на разгон.

Костя проводил взглядом корабль Эрнесто Гевара де ла Серна и полетел выпускать заложников. А еще надо было придумывать историю, как он остался жив и расправился с террористами.

– Где террористы? Что тут у вас происходит? – влетевшая группа никак не могла разобраться в ситуации и задавала явно дурацкие вопросы.

Начальник станции, багровея лицом, взялся за воротник впередипарящего бойца сил быстрого реагирования и тихо сказал:

– Это я у вас хотел бы спросить! Что, черт возьми, тут происходило?! Или это очередные учения, о которых никого не поставили в известность?! Нас освободил этот молодой человек, – начальник показал на Костю. – А где в этот момент были вы?!

Бойцы молчали, тщательно изучая Костино лицо и не понимая, как мог остаться в живых человек, которого выбросили в открытый космос без шлема.

Потом Шумов им рассказал – как.

Спускаемый аппарат ударил колесами по бетону посадочной полосы и покатился, отсчитывая стыки частыми ударами.

По внутренней связи доносился приятный голос диспетчера:

– Космовокзал "Мурино-2" приветствует вас на Земле. Встречающая бригада готова принять ваш челнок на втором посадочном узле. После охлаждения обшивки вам подадут трап. Приготовьтесь к выходу. Желаю удачи.

– И долго эта обшивка остывает? – спросил Костя у Даши, сидевшей в соседнем кресле.

– Полчаса.

После событий на орбите Даша стала молчаливой и задумчивой. На вопросы отвечала односложно и часто невпопад. Костя не старался ее расшевелить: мало ли о чем она думает. Соберется с мыслями – скажет. Кажется, именно сейчас и настал этот момент: Даша хмурилась, нервно перебирала пальцами и вообще вела себя так, словно готовится к чему-то важному.

– Ты хотела мне что-то сказать? – не удержался Шумов.

Даша выразительно посмотрела на него и отвернулась. Потом сказала в пространство перед собой:

– Странный ты человек, Костя. Не такой, как все. Я помню, как нам было страшно, когда ворвались эти бандиты. Боялись все: и туристы, и служащие со станции. Никто даже помыслить не мог о сопротивлении. А ты взял и договорился с этими ужасными людьми. И они ничего тебе не сделали. Как так?

– Понимаешь, Даша. Я действительно другой. Не то, чтобы я совсем не боялся. Но у меня до сих пор есть сомнения в том, что мир, который меня окружает, не выдумка. Не игра. Игра, правила которой я сам и назначаю. Поэтому не всегда получается серьезно отнестись к опасности. Это плохо, я понимаю.

Даша помолчала.

– Ты не останешься здесь, Костя. Уйдешь. Я буду вспоминать о тебе.

– Я не хочу уходить.

– Это не в твоей власти. Ты сам говорил. Ты же вмешался. Люди остались живы. Террористы – свободны. Ничего не произошло. Никто ни о чем и не подозревает.

– А ты? А другие участники событий? Вон их – целый салон.

Даша грустно улыбнулась:

– Они все будут молчать, ты же знаешь. Я тоже буду. А через пятьдесят лет я стану старухой. Не думай обо мне, Костя. Забудь… – Даша переключила экран. – К тому же уже подают трап.

***

– Ты здесь живешь?

– Именно здесь.

– Интересное место… От родителей досталось?

– Сам купил.

Люда улыбается и усаживается в широкое кожаное кресло. Паша выходит из комнаты и вскоре возвращается, неся пыльную бутылку вина и два бокала между пальцами.

– Всё не было повода выпить, – объясняет Варламов. – А теперь – вот он. Точнее, она.Штопор вытягивает пробку, булькает огненно-красная жидкость и двое поднимают бокалы.

– За что пьем? – Люда рассматривает бокал на просвет.

– Чтобы всё закончилось хорошо… – Павел мнется и добавляет: – Знаешь, тут от Кости странная информация поступила… Как бы это сказать… В общем, он не хочет возвращаться. Его там всё устраивает.

– В каком смысле?! – Люда отставляет пустой бокал.

– Не знаю в каком. Вот так прямо и сказал. Дескать, ему там больше нравится, всё его устраивает.

– А как же я?!

– Может, это немного грубо, но о тебе он ничего не сказал. Хотя я спрашивал.

– Что, вот так прямо и ничего?!

Паша опять держит паузу и нехотя отвечает:

– Не так, что бы совсем. В общем, он сказал, что на данном этапе этот вопрос его интересует меньше всего.

– Да как он смеет! – Люда хватает бутылку, плещет себе в бокал и залпом выпивает. Потом еще раз.

Павел подсаживается к Люде в кресло и мягко проводит тыльной стороной ладони по обнаженному плечу девушки. Люда на секунду застывает. Потом закидывает руку за спину и вжикает молнией.

***

Часть 5

1

Костя не узнавал город.

Всё в нем было не так. Улицы, площади, дома, прохожие. К каждому знакомому дому Костя кидался, как к давно потерянному, но случайно найденному другу. Поэтому Костя шел зигзагами, переходя узкие улочки где попало и лишь изредка глядя по сторонам. На его счастье, современные бесшумные электромобили старались не заезжать в эти районы: какой смысл платить бешеные штрафы или выписывать дорогой месячный абонемент на право парковки в центре, если всюду можно подъехать на метро.

От Введенской улицы Костя нарочно пошел сначала к Спасо-Преображенскому собору – по Кронверкскому проспекту, по Малой Посадской, через Большую Невку по Сампсониевскому мосту, потом по набережной и по Литейному мосту через Неву. Всё для того, чтобы выйти на привычный маршрут.

Он уже не представлял, какие имена здесь могут носить знакомые улицы, и привычно называл их про себя по-старому: Рылеева, Пестеля, набережные Фонтанки, Мойки, Дворцовая площадь, Адмиралтейский проспект, Сенатская площадь, улица Якубовича, Крюков канал, улица Декабристов… Здесь Костя чуть задержался, посмотрел с Офицерского моста в сторону развалин Литовского замка, пожал плечами и повернул вовсе не по улице. Его влекла колокольня Никольского собора. Там, около нее, состоялась встреча. Первая встреча с Дашей.Лето целиком вступило в свои права: щебетали птицы, ветер с канала шелестел зелеными листьями, едва разгоняя жару. Костя встал в тени колокольни, уперся локтями в теплое чугунное ограждение и наклонился над водой.

– Константин Владимирович? – раздался голос из-за спины.

Шумов не обернулся. Он почти знал, что сейчас произойдет. Его будут спрашивать, спрашивать, спрашивать… Или скинут в канал, предварительно ударив по голове или пырнув ножом, избавляясь от множества забот и лишних свидетелей.

– Можете не поворачиваться. Мы нашли сведения о вас. В архиве. Пятидесятилетней давности. И столетней – тоже.

"Значит, будут спрашивать", – решил Костя.

– У вас интересная способность вмешиваться в значимые события истории. Бунт Бронштейна, переворот Оболенского, теракт Гевары… Что еще?

– Декабристов забыли… – хмуро сказал Костя проплывающему липовому листу, сорванному ветром.

– Даже так? Ну, пусть. Может, желаете, прокомментировать?

– Не желаю.

– Воля ваша… Чем же сейчас собираетесь заняться?

– Ничем. Мне тут недолго.

– Уезжаете?

– Не совсем, – Костя всё же обернулся.

Человек, завязавший с ним разговор, ничем примечательным не выделялся. В светлых брюках, пестрой рубашке с короткими рукавами, с легким загаром на лице. Просто прохожий, каких много в выходной день. На его фоне Костя показался себе деревенщиной, только что приехавшим в город.

– Ну, да! Необъяснимые исчезновения, поиски, не приводящие к результату… Что же на самом деле, Константин Владимирович?

– Я исчезну здесь, в этом времени, а появлюсь там – через пятьдесят лет. Вы это хотели услышать? Управлять этим я не могу. В какой момент вашего времени осуществится переход – предсказать не в состоянии. Еще будут вопросы?

Незнакомец внимательно приглядывался к Костиному лицу.

– Жаль, – сказал он, сделав паузу. – Очень жаль. У нас были и другие варианты. Например, вы могли просто уходить в тень на пятьдесят лет. Прятаться где-нибудь, оставаясь в курсе происходящих событий. Но если всё происходит так, как вы говорите, то моя миссия, скорей всего, теряет смысл.

– Безусловно! Так что планов по отношению ко мне лучше не строить.

Непонятно почему, у Кости вдруг улучшилось настроение. Он даже почувствовал некоторую симпатию к человеку, стоящему перед ним. Жаль, что помочь ему никак невозможно. Как говорится, не судьба. Видимо, тот тоже это понял. Кивнул, собираясь уходить, и лишь спросил напоследок:

– Во всех архивных документах написано, что при вас постоянно присутствует некая коробочка. Разрешите полюбопытствовать?

– Да пожалуйста! – Костя достал ее из кармана и подкинул вверх.

Коробочка сверкнула, отражая лучи летнего солнца и слепя обоих. Костя прищурился.И в следующий миг набережная исчезла.

Костя находился в просторном помещении неясной конфигурации. И всё вокруг было белым.

2

Ровный красивый голос, наверняка принадлежащий системе автоматического оповещения, говорил:

– Вас встречает дежурная бригада помощи возвратникам. Приготовьтесь. Повторяю: вас встречает дежурная бригада помощи возвратникам. Вспомните свое имя, время и место. На вопросы отвечайте кратко и по существу. Не волнуйтесь. Обеспечивается контроль всех ваших жизненных функций. В случае угрозы здоровью контакт будет немедленно прерван…

Я поежился. Все эти слова не успокоили, а наоборот – несколько напрягли. Хотя, кто знает, может, именно этого они и добивались? Скорей бы уж дежурная бригада появлялась.

На матовой поверхности обозначился темный проем, и в помещение вошел молодой человек в светло-зеленом халате, накинутом на серый классический костюм.

– Тимофей, – он протянул мне руку, и я пожал ее.

– Костя. Константин Шумов.

– Садитесь.

Тимофей сделал широкий жест, и тени возле стены обозначили низкий диванчик. Я сел, только теперь сообразив, что полностью одет. Тимофей устроился рядом.

– Итак, сначала формальности. Ну, с именем всё понятно… Ваш возраст? Год рождения? Место рождения?

– Санкт-Петербург, девяносто седьмой, двадцать восемь лет, – не по порядку ответил я, чем вызвал легкую гримасу неудовольствия на лице Тимофея.

– Ваши цели?

– В каком смысле? – уточнил я.

Тимофей неопределенно пошевелил пальцами.

– Цели вашего путешествия в прошлое.

– Обычные цели. Посмотреть.

– И как? – саркастически спросил собеседник.

– Посмотрел.

– Ну, и? Каково впечатление?

– Честно? Я ожидал несколько иного.

– Чего иного? – Тимофей слегка повысил голос.

– Я к тому, – задушевно ответил я, – что наши представления о прошлом иногда весьма сильно разнятся с тем, как оно там было на самом деле.

Тимофей вздохнул, посмотрел в потолок, потом достал из кармана коробочку, практически такую же, как у меня, постучал по ней ногтями и убрал обратно.

– То есть, вы утверждаете, что никаких действий, ведущих к изменению реальности, не предпринимали?

Он явно пытался подловить меня.

– Ничего подобного я не говорил! – возмущению моему не было предела. Я даже сам поверил, что глубоко обижен.

– Значит, предпринимали? – как о чем-то ожидаемом, но несколько неприличном, спросил Тимофей.

– И этого я не говорил. Я вообще – молчу.

Последняя моя фраза, видимо, окончательно вывела Тимофея из себя.

– Как с вами со всеми сложно! – он поднял руки вверх. – Вечно какие-то проблемы! Нет, чтобы просто рассказать, о чем спрашивают!

– Зачем? Мне и без этого неплохо. Вы спрашивайте, спрашивайте. Может, я на ваши вопросы и отвечу.

Тимофей слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к чьим-то советам в ухе, кивнул и резко изменил тактику.

– Сначала – мои объяснения. Так нам с вами будет легче работать, – пояснил Тимофей, откидываясь на спинку дивана и принимая непринужденную позу. Казалось, сейчас он выловит из воздуха высокий бокал с вином, посмотрит его на просвет и глотнет. Мне тоже захотелось что-нибудь этакого глотнуть. Да хотя бы сока. Или даже воды. И поесть бы не мешало.

– А нельзя ли сначала подкрепиться?

Тимофей откровенно на меня вылупился:

– То есть, вам не интересно, как вы здесь оказались, и вообще – где находитесь?

– Какая разница? Если я уже здесь. Вот поем, тогда и буду интересоваться. А сейчас я ни на что не способен.

– Психологи хреновы! – зло пробурчал Тимофей, отворачиваясь и распуская узел галстука. – Они тактики будут разрабатывать, а мне позориться… Я сейчас. Соображу.

Он сдвинул с подлокотника дивана верхнюю панель, открыв несколько рядов небольших кнопочек, пощелкал по ним, вызывая объемный виртуальный экран, и спросил:

– Тебе чего заказывать?

– Расстегаи с мясом, кулебяку, тарелку щей, ну, и квас в стакане.

Тимофей сглотнул и без дополнительных вопросов отстучал названия. Служба доставки сработала быстро: не прошло и двух минут, как из проема, которым пришел Тимофей, выехала никелированная тележка, нагруженная едой, и остановилась передо мной.

– За чей счет банкет? – уточнил я.

– За наш, ясное дело. Ты ешь. Я мешать не буду, – Тимофей повернулся ко мне боком, вынул планшет и защелкал по нему, демонстрируя исключительную занятость, а я принялся за щи. Потом – за всё остальное. Было вкусно. И главное – появилось немного времени, чтобы обдумать ситуацию. Ясно, что попал я и не в свой мир, и не в мир, который создал. Ведь вряд ли кто-нибудь стал строить лично для меня на берегу Крюкова канала это строение и разыгрывать спектакль по приему возвратников. Кстати, термин весьма специфический. Вот с него и следовало начать.

– Тим, – спросил я, допивая квас, – кто такие возвратники?

– Люди, возвращающиеся из прошлого какого-либо мира, – Тимофей лишь на секунду отвлекся от дела, которым сейчас занимался.

– Очень интересно. И что же – много их?

– Порядочно… – Тимофей поднял на меня глаза и замолчал. Наверно, это были совсем не те сведения, которыми он хотел со мной поделиться.

– А теперь – самое время рассказать, что это за место, и чем вы тут занимаетесь, – подбодрил я его.

И Тимофей рассказал.

Оказалось, что нахожусь я в неком вневременном континууме, в который попадают все путешественники в прошлое, возвращающиеся в свое время. В каком пространстве этот континуум находится в действительности – неизвестно. Что касается времени, то оно совпадает с тем временем, в которое путешественник должен был вернуться. В общем, логично. Если путешественник, побывав в прошлом, что-нибудь там изменил и, таким образом, создал новый мир, то как он вернется в свой собственный? Ведь он находится уже в чужом мире! Даже просто присутствие в прошлом, без целенаправленного воздействия, создает новый мир. ("Ну, да, кольцо миров", – прокомментировал я.) Поэтому и возник своеобразный тамбур-накопитель, из которого люди через некоторое время возвращаются домой.

Меня сразу же заинтересовал вопрос: неужели этот континуум так и выглядел – тут я обвел помещение рукой – со стенами, дверями, роботами и диванчиками. "Конечно, нет, – ответил мне Тимофей. – Это всё построено нами. Или привезено из разных времен".

Вспомнив о том, что в отдельные времена я попадал в голом виде, я высказал некоторые сомнения. Но Тимофей тут же их отмел, объяснив, что если перемещаться в прошлое ближе, чем на пятьдесят лет, то в континуум возвращаешься в том, в чем и был. И с теми предметами, которые при тебе были. Можно захватить с собой робота. Можно – механозародыш будущего дома. Можно – базу данных и портативный компьютер. И уже здесь, на месте, всё и обустроить. Конечно, Центр создавался не за пару недель. Путешествия во времени начались с четырнадцатого года. В другом мире, разумеется. Но буферная зона – едина, это всем понятно. Да, ведутся дискуссии о том, появилась ли она в тот момент, когда начались перемещения в прошлое, или была всегда. Но договориться не могут. Был один эксперимент, когда переместились в прошлое на десяток лет, построили там новую машину времени и опять скакнули в прошлое, уже оттуда. Когда вернулись, континуум растянулся на те же десять лет, разве что здание Центра не появилось.

Это меня заинтересовало, и я спросил, как же эти горе-путешественники десять лет без еды обходились? Тимофей посмотрел на меня, явно осуждая мои мыслительные способности. Но всё же объяснил, что в континууме можно находиться всего неделю, а потом он автоматически выталкивает путешественника в тот мир, откуда начато путешествие.

У меня голова пошла кругом.

– А как же ваши дежурные бригады помощи? Из кого они формируются?

– Забыл сказать, – улыбнулся Тимофей. – Все сотрудники прошли адаптацию и могут находиться здесь постоянно.

– Во-первых – как? А во-вторых – зачем?

Тимофей немного смутился.

– У нас тут есть своя машина времени. Отправляясь отсюда, мы возвращаемся сюда, как в свой мир. И можно находиться в континууме неограниченное время.

Я подождал. На второй вопрос Тимофей отвечать явно не собирался.

– Так какие цели у вашего Центра?

– Давай, я вначале немного расскажу о местной жизни? – ушел Тимофей от ответа.

Судя по словам Тимофея, жизнь в Центре была интересна и разнообразна. Некоторые всё время проводили в командировках в различное прошлое, изредка отдыхая в закрытых зонах. Другие активно вмешивались в неудачно складывающиеся ситуации и исправляли их. Третьи становились тайными советниками вождей и незаметно влияли на ход истории. Была группа по контролю на случай неадекватных воздействий незарегистрированных путешественников. Кстати, меня уже внесли в общий список и присвоили кодовый номер. В общем, потрясающе насыщенная жизнь. Какая и не снилась обычному человеку.

– А если обычный человек хочет домой?

– Нет проблем. Через неделю по местному счету он окажется там, откуда последний раз отправлялся в будущее.

– И в какое время? – подозрительно спросил я.

– Да! В то, откуда отправлялся, плюс дни и часы, проведенные в прошлом и здесь, в континууме. Это легко подсчитать.

– Значит, я потеряю сколько-то дней в своем мире?

– Конечно! Биологию еще никто не отменял. Сколько там прошло, столько и у тебя в мире проскочило. Между прочим, тебя вполне могут уже считать пропавшим без вести. Если ты заранее не озаботился придумать легенду о том, что едешь в бессрочный отпуск.

Такого поворота я не ожидал. Почему-то мне казалось, что вернусь в ту же секунду, когда и отбыл. Сколько же прошло времени? Месяц? Два? Вдруг меня уволили? Или что-нибудь случилось в квартире? А тут еще неделю ждать!

– Нельзя ли сократить время пребывания в этом вашем Центре?

– Увы! – Тимофей развел руками. – Природа. Законы мироздания. Против них не возразишь. Но мы можем несколько скрасить твое пребывание в континууме, – он подмигнул.

– А что там насчет воздействий на реальность? – я сменил тему.

– А! Ерунда! Стандартные вопросы, будь они не ладны! И так понятно, что человек, побывав в прошлом, что-нибудь там изменил. Надо конкретно спрашивать – что, а не ходить вокруг да около. Но у нас считается, что с путешественниками в первое время надо помягче. А по мне – чем раньше спросишь, тем быстрее ответ получишь. Так что – будешь рассказывать?

Я кивнул. Вряд ли можно ухудшить свое положение правдивым рассказом.

– Попал я в тысяча восемьсот двадцать пятый год. Двенадцатого декабря. Ну, и переиграл восстание декабристов. Я, собственно, и собирался это сделать. Только думал, что это всё не взаправду. Игра такая, симулятор исторический. Ну, а потом пошло-поехало. Скакал через пятьдесят лет и всё время вмешивался. Уж не знаю, к чему всё это привело. Виноват.

Перед внутренним взором пробежали события, участником которых довелось быть. Острое сожаление кольнуло в груди. Разумеется, я всё делал не так. Да и не то. Ни к чему вмешиваться в историю: ведь невозможно просчитать последствия.

Конечно, все эти думы сразу и недвусмысленно отразились на лице, и Тимофей сказал:

– Нет разницы, что вызвало возмущение. Случайная флуктуация или преднамеренное вмешательство. Какая разница, кто бросил камень в воду – ты или ветер?

– Разница в том, что я это знаю. Я ответственен за свои действия. И не отвечаю за ветер.

– Много ты знаешь… Может, ты махнул рукой, напугал птицу, она села на камешек, тот и покатился. А ты об этом и не подозреваешь. Мы далеко не всегда предугадываем результаты наших поступков.

– Когда не знаешь – легче…

– Не спорю! Закрой глаза, заткни уши, молчи в тряпочку и прись по жизни невесть куда. Так что ли?

– Да не об этом я! Если уж я вызвал изменение, то должен за него и отвечать.

– Дурак… – Тимофей махнул на меня рукой. – Как тебя только совесть не загрызла? Таких изменений – миллиарды и миллиарды! Миры постоянно разветвляются, сливаются, видоизменяются, а мы и не замечаем этого! Только какие-нибудь глобальные вмешательства в корневые события позволяют создать мир, сильно отличающийся от остальных. Тогда этот мир следует изучать. Может быть, именно он – спасение для человечества?

– Ты хочешь сказать, что у вас благородные цели?

– Разумеется! Вот, скажем, твой мир. Радикальные изменения! Интересные последствия! И, главное, люди в созданном мире гораздо счастливее, чем в твоем! Разве не так?!

– Ну, пусть и живут. Как умеют. Чего опять вмешиваться?

– Кто говорил "вмешиваться"? Наблюдать! Накапливать информацию. Делать выводы.

– А потом?

– Потом… – Тимофей провел рукой по лицу. – Потом стремиться к лучшему. Чтобы стало хорошо всем.

– И, видимо, хорошо именно по вашему мнению?

– Чем оно плохо? – с вызовом спросил Тимофей.

– Ничем, – я пожал плечами. – Разве что, оно – одно из многих. У других людей могут быть свои представления о счастье.

– Философ, тоже мне, – процедил Тим. – Со стороны всегда видней. Ты можешь лежать лицом в грязной луже и утверждать, что чувствуешь верх блаженства. Но сотня людей пройдет рядом с тобой и плюнут на такую жизнь. На тебя.

– А сто первый уляжется рядом. И будет восхищенно спрашивать, как же я нашел такую особо грязную лужу. Ты не думал, что кому-нибудь лужа действительно нужна? И вынимать из нее человека сродни спасению утопающей рыбы.

– Ну, да, каждый живет так, как того заслуживает. Мы никого не вынимаем из воды. Мы просто показываем, как можно жить иначе. И если человеку нравится – он остается. И работает. На свою пользу. На пользу других. На пользу всех миров.

Конечно, благие цели они тут перед собой ставят. Лучше некуда

– Власть. Власть над мирами. Вот как это называется. Эта ваша цель. Понимаешь?

– Даже если и так – чем оно плохо? Ведь кто-то должен заниматься этим. Почему не мы? Почему не те, кто понимает подоплеку событий? Зачем совершать глупые ошибки? А если совершил – почему не исправить? – ответил Тимофей горячась.

– Где тут можно отдохнуть? – оборвал я его.

Тимофей сник. Он пробормотал что-то вполголоса, наклонив голову к плечу, а потом ответил:

– Сейчас организуем. Но не забудь – у тебя еще почти неделя. Развлекайся, как умеешь. Если чего надумаешь, достаточно вызвать меня на связь, и я приду. Твоя комната по зеленой стрелке. Номер – двести двадцать. Ужин можно заказывать прямо в комнату, а можно в общий зал ходить. Надеюсь, компьютером сумеешь воспользоваться. Пока.

Он поднялся и отправился по своим делам. На полу зажглась зеленая стрелка, направляя меня на путь.

3

В комнате меня встретил большой виртуальный монитор компьютера, развернутый на столе. Он призывно мигал фотографиями каких-то мест, людей и событий, соблазняя тут же сесть перед ним и залезть в исторические дебри. Большинство лиц, которые мелькали в этом своеобразном слайд-шоу, были почему-то женскими. Как впрочем, и обнаженные тела. Внизу фотографий обязательно следовала надпись: имя, фамилия, дата, место, мир. "Бросай всё и спеши к ним!" – казалось, именно такой лозунг шел поперек экрана. Я поморщился и смахнул ладонью весь этот бред.

Из-под фотографий вылезло нормальное меню, которое вполне пристойно предложило несколько вариантов работы. Время ужина еще не наступило, о чем напрямую сообщали часы на стене, так что ничего не мешало заняться чем-нибудь интересным. Например, поискать информацию о себе.

"Константин Владимирович Шумов" – набрал я. Потом добавил: "Декабрь 1825 года". Результат явно превзошел ожидания. Ладно, текст, в который я не стал вникать. Но фотографии! Видеозаписи! Да еще в трехмерном изображении! Казалось, за моим плечом постоянно следовал оператор, которого я не замечал и при этом постоянно глядел в объектив. Ну, и как это понимать? Вторжением в личную жизнь? Или фиксацией работы путешественника во времени? Как тут с доступом к приватной информации?

Пришлось переключаться на новый поиск – о системе внутренней безопасности. Да, защита присутствовала. Доступ оказался ограничен. Для участника событий и для модератора по запросу. Запросов пока не было, так что меня мог разглядывать только я сам. Хотя, это не касалось

общественных записей на улице. Так что ход восстания декабристов мог посмотреть любой интересующийся. Причем, в разных мирах. Без вмешательства и с ним, при различных действиях самих декабристов, при совершенно нелепых случайностях и происшествиях. Вариантов оказалось масса. И мой – всего лишь один из многих.

Ради интереса я просмотрел некоторые из них – к чему, в конечном итоге, они пришли. О, да, Тимофей не лгал, когда говорил, что созданный мной мир вовсе не так плох. С другой стороны, я всё равно взял на себя функции некоего демиурга и разрушил созданное изначально. Пусть новое и лучше старого, но старое произошло естественным путем. Или нет? Может, мир, в котором я родился, тоже создал какой-нибудь путешественник во времени? Откуда всё пошло? Что происходило в самом начале? Задать вопрос я мог только поисковой системе.

На понятие "изначальный мир" компьютер не выдал ничего. Не существовало такого. Да, миры шли под кодовыми числами, но начиная с тысячи и как-то вразброс, а вовсе не с первого номера, как можно было ожидать. Никто не рискнул выделиться и стать первым. Самым первым. Наверняка, создатели Центра приложили к этому руку, выстраивая сферу влияния. И теперь никто из находящихся здесь не мог сказать другому: "Я – круче тебя, потому что мой мир возник раньше твоего. А твой мир – вообще ничто, потому что я его создал". Всегда может случиться так, что ты сидишь за одним столом с тем, кто в свою очередь был причиной возникновения твоего мира.

Я выводил на экран один малопонятный термин за другим, просматривал данные, практически ничего не понимая, лез всё глубже и глубже в поисках ответов на незаданные вопросы. И в конце концов не раскрытой осталась лишь одна тайна. Что есть такое серебряная коробочка, и зачем она была нужна. Я никак не мог сформулировать в поиске – что меня интересует. В конце концов плюнул и решил идти от обратного: задать весь список атрибутов, характерных для путешествий во времени, выкинуть явно лишние и рассмотреть возможные. Метод отбраковки принес плоды. Я набрел на некий предмет, обозначенный во всех инструкциях, как "метка мира". Запрошенное описание с фотографией точно соответствовало коробочке. Узнал я и для чего нужна эта "метка" – для возвращения в свой мир. В момент отправки, в "метке" фиксируются индивидуальные параметры путешественника и характерно-значимые особенности его мира. И в континууме, в момент возвращения, всё это срабатывает. Как именно – я не понял. Подозреваю, что не понимали и сами работники Центра, за умными фразами, типа "комплиментарная парадигма" или "квантовое стремление" скрывая свое невежество.

Так что коробочку действительно не стоило терять. Достаточно удалиться от нее на расстояние более ста метров – и всё! Останешься там, куда попал. В прошлом. Кому это надо? Ну, если попасть в золотой век и хорошо там устроиться – тогда конечно. Но как это сделать? Да и зачастую, на поверку, золотой век оказывается далеко не таким. Позолота слезает, а из-под нее нагло прет старая подгнившая древесина основы. Так что посмотрел на прошлое, вкусил его духа – и домой. Благо, никто не мешает.

Раздался звонок, и мелодичный голос часов сообщил, что настало время ужина.

За столом нас сидело четверо: трое мужчин и девушка. Мы познакомились. Девушку звали Мариной, а мужчин – Сергеем и Федором Андреевичем. По их разговорам между собой я понял, что они находились в Центре уже второй день и успели познакомиться. Я назвался и вкратце о себе рассказал. В моей истории для них не было ничего особенного: ведь каждый из нас попал сюда, возвращаясь из прошлого в свое время. Да, обстоятельства отличались. Местом отбытия, а также датой и местом прибытия. Но кодовые номера их миров мне ни о чем не говорили. Так же, как и события, которые изменяли новые знакомые. Мы быстро отошли от специфических тем, связанных со временем, и разговорились о том, как здесь кормят. Потом перешли к обсуждению Центра, а за ним – самого континуума. Меня, например, до сих пор интересовал вопрос: есть ли тут что-нибудь еще, кроме здания Центра. И как выглядит то, что находится за его пределами. Ни Сергей, ни Марина ничего об этом не знали. Федор Андреевич высказал предположение, что ничего, то есть вакуум или первозданный хаос. На что я ответил, как же в этом хаосе может существовать нехилое строение, откуда берется воздух, вода, пища, тепло, электричество и так далее. Всё, без чего не мыслима современная жизнь, и что мы можем тут в достатке наблюдать.

– Всё привозное! – безапелляционно сказал Федор.

– Да не может быть! – возразила Марина. – Чтобы столько возить, никаких сил не хватит! Да и через прошлое немного понатаскаешь!

– Значит, мы находимся на планете с кислородной атмосферой и с твердой поверхностью, на которой и вырастили Центр, – поддержал меня Сергей.

– Здравое рассуждение, – в голосе Федора Андреевича сквозил скепсис. – А вы попробуйте наружу выбраться. А я посмотрю. Нету выхода. Всё закрыто, я проверял.

– Может, его прячут? Например, чтобы мы не разбежались и в какую-нибудь историю не влипли?

– Да, Марина! Ты-то сразу влипнешь, далеко ходить не надо.

Девушка поджала губки и надулась:

– Ну, тебя, Федор Андреевич! Я ж не специально…

– А что такое? – поинтересовался я.

– Ты не слышал?! – Сергей стукнул меня по плечу. – Много потерял! Сейчас мы это исправим…

– Сергей!.. – одернула его Марина.

– Да ладно, чего уж! Все знают. Один Костя не в курсах.

– Тогда я сама! И чтоб никто в кулак не хихикал! – Марина отмахнулась от Сергея и Федора и повернулась ко мне.

– Значит, так. Вчера, после ужина, мы решили прогуляться по Центру…

– …Предварительно основательно накирявшись… – влез Сергей.

– Серега! Я же просила!

Сергей примирительно поднял ладони, и Марина продолжила:

– Идем, значит, все втроем, светильники притушены – ночь, значит, местная наступила – и ни души вокруг. Все спят, стало быть. Дорогу спросить не у кого. Да, собственно, мы и сами не знали – куда идем. Гуляем просто. На душе – хорошо. Настроение – отличное. Душа поет. Ну, и я запела.

– "Во поле береза стояла"? – почему-то уточнил я.

Марина вытаращилась на меня и, чуть заикаясь, ответила:

– Н-не-е-ет. "Клен ты мой опавший".

– Ага.

– Ну, не важно. Запела и запела. К тому ж, парни поддержали.

– Нет, теперь я! – влез Сергей. – Выходит из ближайшей комнаты чел и вежливо так говорит: "А не могла бы ваша чудесная компания немного помолчать?" А Маринка к нему как подскочит, как плюху ему в рожу отвесит, да как закричит…

– Молча-ать! – Марина сжала кулаки на столешнице, и Сергей чуть словом не подавился.

– Неважно, что именно я кричала. Важен сам факт. Ну, мужик упал. Я ж боксом занимаюсь, удар поставлен. Так что лежит он. Зато какие-то мелкие штуковины из стен повылезали, нас под руки схватили и держат. Не шевельнуться. И даже на помощь не позвать, потому что голоса нет. Мужик очухался и в свой каморку утопал, на нас не посмотрел. А мы почти всю ночь так и простояли. Наутро кто-то из администрации освободил. Оказалось, это я куратору нашему по ошибке влепила. Вот такое дело.

Марина смущенно замолчала, а Сергей подмигнул, намекая, что всё произошло значительно интереснее. История меня не впечатлила. Мало ли чего с людьми по пьяни случается. У каждого куча своих и пересказанных историй. Настоящего контакта не получалось. Я уже наелся и как-то не стремился дальше поддерживать разговор. Тем более, что была вероятность попасть с моими соседями по столу в какую-нибудь очередную историю.

В этот момент верхний свет погас, и включились настенные бра, создавая таинственный полумрак. На сцене, которую я только сейчас заметил, зажглись разноцветные фонарики, зрительно отделяя ее от остального зала. Посетители стали перебираться ближе к ней, рассаживаясь на креслах вдоль стены.

– Ну, как? Пошли?! Сейчас начнется! – повернулась ко мне Марина.

– Что начнется?

– Как что?! Действо! Что точно – не знаю: это сюрприз. Но вот вчера замечательная певица выступала. А потом танцы были. Ну, а потом – все по интересам разошлись, – Марина подмигнула.

– Сейчас, – ответил я. – Схожу кое-куда и быстро вернусь.

– А, ну конечно. Давай. Я тебе место займу, – Марина опять подмигнула и пошла вперед.

Никто не мешал остаться, послушать веселую музыку, потанцевать, с кем-нибудь еще познакомиться, пофлиртовать. Семь дней и ночей, о которых буду знать только я. Надо пользоваться моментом, отрываться по полной, отвлечься от всего, что было и что предстоит.

Не хотелось.

Центр навевал тоску непонятной фальшью. Казалось, ткни пальцем в стену и прорвешь ее, как декорацию из плохой бумаги. Нет, на самом деле, стены оказывались прочными, столешницы – жесткими, и только от разговоров ни о чем во рту скапливалась кислота, сводящая скулы.

И я ушел от всего этого натужного веселья, когда думаешь об одном, а изображаешь совсем другое, лишь бы не выделяться из толпы. Никто не обратил внимания на человека, который делает не то, что остальные. Мало ли какие у него дела. Тут все свободны и могут творить, что им угодно, лишь бы это не задевало остальных.

Я вернулся в свою комнату и сел за компьютер. Ввел код доступа, и тут же получил сообщение о необходимости пройти обязательную стандартную процедуру: написать отчет о событиях, свидетелем которых я был. Видимо, система посчитала, что адаптационный период прошел, и я в силах приступить к работе. Собственно, так оно и было. Единственное, что меня смущало – форма отчета. Существовало множество вариантов написания, и какой из них более уместен, оставалось для меня загадкой. Значит, надо ознакомиться с каким-нибудь образцом сего творчества и создать нечто подобное. Я быстренько набил запрос: "Отчет свидетеля о событиях восстания декабристов в 1825 году". Тут же вылезло несколько ссылок, и я выбрал одну из них – третью сверху.

***

…События не соответствовали. Вообще. То есть, сначала всё шло как обычно. Как оно должно идти. Вышли московцы, построились в каре на пронизывающем ветру и стали ждать неизвестно чего. Потому как отцы-командиры не соблаговолили сказать. Да и отцов не было. Были поручики с едва пробивающимися усами. А диктатор – Трубецкой – не пришел. Не пришел и Рылеев. Всё нормально. Всё по плану. Пришел Гвардейский экипаж, пришла рота Сутгофа. Встали преображенцы, окружая восставших, конногвардейский полк со стороны бульвара и народ. Чернь. Простые люди. Мещане. Купцы. Студенты. Праздный люд. Каховский смертельно ранил генерал-губернатора. Всё. Восстание покатилось к логичному завершению, когда ничего уже не изменить.

И вот тут. Что-то вышло не так. Какой-то неучтенный момент. И весь план пошел насмарку. Выстраданный план, в котором я учел все мелочи, все моменты того дня. Все возможные варианты. Я досконально изучил все документы того времени, определил допуски и отклонения в поведении значимых лиц. Расставил людей, наблюдателей, которые мне сообщали обо всех существенных событиях холодного декабрьского дня. Я знал о речах Николая, которых в тот момент мало кто понимал. Был в курсе его ругани с Милорадовичем, когда тот прибежал к нему в помятом виде. Царь отправил генерал-губернатора обратно на Сенатскую, недвусмысленно намекая, что либо тот подавит сопротивление, либо распрощается с губернаторством. И Милорадович побежал обратно, навстречу смерти. Сначала за помощью к кавалергардам, а когда не получилось – то в одиночестве, позаимствовав коня в конюшне и оставив адъютанта идти пешком.

Все это неминуемо вело к краху восстания, и я уже довольно потирал ладони, слыша роковой выстрел Каховского. Никто не будет спорить, что самый простой способ расправиться с восстанием – обезглавить его. Уничтожить руководителя, тайного диктатора – Милорадовича. Из всех фигур, что могли бы хоть как-то повлиять на результат, оставался Оболенский. Но он опоздает взять руководство. Уже подтянутся пушки по Адмиралтейскому, и останется принять смерть от картечи.

Это малая кровь. Она не даст пролиться большой. Так я думал. Наказание восставшим будет крайне мягким – Николай не тот человек, чтобы омрачать начало царствования повальными казнями. Ну, повесят зачинщиков, сошлют в Сибирь сотню человек, пусть на каторгу или на поселение. Но страна не превратится в подобие Франции, раздираемой гражданской войной, когда брат идет на брата, сын – на отца, все предают друг друга, а Рылеев заливает кровью снег на Дворцовой площади, где каждый день рубят головы тем, кто не согласен с диктатором.

И в разгар этой вакханалии приходят немцы. Им даже рады, потому что появляется подобие порядка, и крестьяне всё же берутся сажать хлеб, понуждаемые пушками, и уходит призрак голода, который еще в марте заставил людей покинуть сырой холодный царственный Петербург. Страх гонит их. Остаются вкусившие радости безнаказанных убийств и грабежей. И диктатор.

Я сделал всё возможное, чтоб этого не произошло. И теперь ждал результата. Придут гренадеры, ведомые Пановым в Зимний и не задержавшиеся там ни на минуту, потому что кое-кто подсказал, что их ждут на Сенатской. И что царя по дороге не надо арестовывать, а пушек лучше не замечать. Да кому они нужны – эти пушки! Вон там наши братья – в каре, к ним и надо идти. Там ждут. Там – общий сбор.

Всё точно выверено, просчета быть не может. Конечно, жаль, что я не мог находиться сразу в нескольких местах, но доклады поступали. "Панов у Петропавловской крепости". "Панов – на льду Невы". "Панов поднимается на Дворцовую набережную. Его гренадеры растекаются по переулкам и выходят на Миллионную". "Панов входит во двор Зимнего".

Сейчас он увидит мундиры саперного батальона, поймет, что ошибся, и повернет к Сенатской. И всё будет кончено.

Сообщений не было. Панов не шел. Я стоял недалеко от Николая, сидевшего на коне среди кавалергардов, и умолял высшую силу, чтобы царь остался неузнанным ни самим поручиком, ни его лейб-гренадерами.

И я понял, что проиграл. Уже в который раз. Понял, что опять увижу казни, огонь сжигаемых холопами господских домов, услышу крики сгорающих в огне людей. Потом вернусь и посмотрю на результат. Красные плакаты с золотыми буквами "200-летие Республики". Портреты диктаторов прошлого и настоящего, вывешенные на фасадах редких зданий, оставшихся с тех времен. Небоскребы, хаотично понатыканные по всему городу. На уродливый мир, пытающийся совместить прошлое и настоящее, грезы о свободе и тиранию, российский быт и европейские запросы.

Панов всё-таки арестовал царскую семью. Арестовал и Николая. Вышел на Сенатскую. И восстание завершилось…

***

Кто этот человек, написавший такой странный для меня отчет? Его цель была прозрачна: помешать восстанию. Чтобы победил Николай, а не декабристы. Именно так, как произошло в моем мире. Допустим, у него получилось. Но ведь тот мир, который я создал своим вмешательством, вовсе не был похож на тот, в котором жил он. Очень запутанно. И, кстати, почему меня это должно волновать? На данный момент от меня требуется написать нечто подобное и всё. Не более. Анализировать будем после.

Я открыл на компьютере знакомый текстовый редактор и набрал "Отчет". Тут же выскочило "Выбрать стандартную форму", и я наугад ткнул в одну из предложенных панелек. Посыпались наводящие вопросы, на которое я старательно отвечал, не совсем понимая, как из беспорядочного набора информации сформируется мой отчет. Скорей всего, он окажется похожим на тысячи других, написанных подобным образом до меня, когда совершенно невозможно отличить по стилю одного автора от другого. Хотя, для служебных бумаг такое и не требуется. Там важна четкость изложения, отсутствие занудливости и простые фразы. Личное мнение автора присутствовать может, но только в конце, в качестве выводов. Прочитанный мной отчет явно создавался до внедрения программ по написанию. В нем позиция автора прослеживалась с первой строки. Можно было с ним не соглашаться, но уважать его стоило.

Компьютер вежливо сказал, что все данные от меня он получил, и что начинается их обработка. На что я кивнул и подтвердил, что действительно хочу вывести отчет в конечном виде. Да-да, и число поставьте. А то, как же без числа. Без сегодняшней даты отчет останется обычной бумажкой, на которой невесть кто накарябал всякую фигню.

И какое у нас сегодня число? Я посмотрел внизу страницы. "9 августа 2025 года". Это что ж, я почти два месяца по прошлому разгуливал?! Меня ж дома заждались! Я действительно никого не предупредил. А Варламов в жизни не догадается позвонить моему начальнику и что-нибудь такое ему втюхать. "Прощай работка" – называется. Кстати, под отчетом, который я только что прочел, тоже стояла дата. И время. И даже подпись. Ну-ка, ну-ка. Я вызвал обратно вдохновившую меня страницу и увидел.

Отчет был написан сегодня. Полчаса назад. Написан мной. Константином Шумовым.

4

Нет, чувствовал я себя хорошо. И провалов в памяти не было. Так что именно этот отчет я не писал. Мой – вот он, готов к употреблению, лежит в папке "технические отчеты". Если его открыть и ознакомиться, то сразу видно, что он в корне отличается от первого. Только число то же. И подпись. Ан, нет, не совсем! Подпись оказалось другой. Текст был подписан "Константин Шумов-2".

С одной стороны, обидно. А с другой, судя по всему, тот Шумов прибыл в континуум раньше меня. Так что ему и достался номер один. Должна же система как-то нас различать. Вот и добавила цифру. И, следовательно, первый Шумов – мой двойник. Только из другого мира.

Оставалось найти его и познакомиться. Зачем, для чего – какая разница! Хотя бы посмотреть на себя с точки зрения стороннего наблюдателя. Может, я выгляжу дурак дураком и даже об этом не подозреваю? Или голос у меня противный. Ну, мало ли какие проблемы могут быть! Зеркало не дает ответа. Видеозапись – тоже. В естественной обстановке человек ведет себя иначе, чем на публику.

Но как же его найти? Не будешь же спрашивать всех подряд: "Я тут раньше не проходил?" или что-нибудь подобное. Врываться в жилые комнаты с объяснениями, что, дескать, у меня тут где-то брат-близнец потерялся, – некрасиво. Если через компьютер, то наверняка он выдаст информацию обо мне, а не о двойнике. Остается обеденный зал. Если, конечно, Шумов-1 не заказывает еду в номер. Или, например, у него другое время принятия пищи. Ничего, время есть. Дождусь.

Если бы я не был уверен, с кем встречусь, ни за что бы не узнал. Парень, как парень, ничего выдающегося ни в лице, ни в одежде. Пройдет мимо – не обратишь внимания. Вел он себя вполне естественно: сел за стол, заказал еду и, пока ее несли, уставился в потолок, откинувшись на спинку стула. Сразу видно – никаких проблем у человека, ничего его сейчас не заботит. Поэтому я не стал сразу подходить: пусть поест. А то вдруг ему после знакомства кусок в горло не полезет? Так что за полчаса, пока он поглощал пищу, я вдоволь насмотрелся на собственные ужимки. Я прихлебывал, ковырял пальцем в зубах, наклонялся к тарелке, не пользовался ножом, засовывая кусок мяса в рот и откусывая со зверским выражением на лице. В общем, с приличными людьми мне за общий стол явно садиться не следовало.

Едва он закончил с обедом, я встал перед ним.

– Не возражаете против знакомства?

Двойник нахмурился, пытаясь понять, где же он мог меня видеть.

– Шумов, – сказал он. – Константин Шумов.

Было интересно посмотреть вблизи на своего двойника из другого мира.

– Я – тоже, – ответил я, улыбнувшись.

– Что – тоже?

– Тоже – Константин Шумов.

– Занятно, – Костя не шел на контакт. Я почувствовал некоторую враждебность, исходящую от него. – И что вы тут делаете?

Я развел руками:

– Видимо, тоже самое, что и ты – жду, когда пройдет время, чтобы вернуться в свой мир.

Костя поморщился.

– И что за мир? – без всякого интереса спросил он.

– В моем мире декабристы проиграли восстание. Николай стал царем, и самодержавие продержалось еще почти сто лет, – я был почти уверен, что это его зацепит, и не ошибся. Шумов изумленно распахнул глаза, схватил меня за рукав и, потянув на себя, трагически вопросил:

– А не врешь?

– Чего мне врать? – я пожал плечами. – Да можешь проверить. Мир 4851, все данные – в компьютере.

Шумов отпустил меня, отбежал на несколько шагов, потом вернулся и настойчиво сказал:

– Жди меня тут. Никуда не уходи. Я – быстро, – и умчался.

Неужели и я веду себя так же? Экзальтированно, не замечая реакции окружающих и игнорируя их взгляды и смешки? Хотя, никто на Костю особого внимания не обратил. Возможно, тут все такие – слегка не в себе. Кто, кроме слегка сдвинутых по фазе, поверит в чепуху о путешествиях во времени и отправится в прошлое? Так что поведение Шумова не выходило за рамки для данного места.

Я уселся на стул в той же самой позе, как только что Костя-1, и даже закинул руки за голову. Шумов не задержался. Вбежал в зал, чуть не врезавшись в выходящую парочку, перевел дыхание и выпалил, прерывая мои мечтания:

– Ты прав! Но как это получилось? – после чего плюхнулся на соседний стул.

– Откуда ж я знаю? Может, именно так и было предначертано историей?

– Не-е-е, – протянул Костя, – не может быть. В твоем мире реализовался сценарий, в точности повторяющий мой. Таких случайностей не бывает.

– А бывает, что встречаются два идентичных человека из разных миров? Причем, оба занимаются сходными проблемами?

– Это случайность.

– А ты случайно не стал читать, что там у нас было дальше? – со значением спросил я.

– Зачем? И так всё понятно. Николай сел на трон. Потом были его сын, внук и так далее.

– До семнадцатого года. А потом всё стало очень плохо. Намного хуже, чем тогда, когда в твоем мире победили декабристы.

Костя не смог сразу возразить. Он встал, походил меж столиков, уперев руки в бока, и только потом сказал:

– И что – всё так и плохо? Ведь больше ста лет прошло.

– Нет, не плохо… Но путь к этому оказался весьма кривым. Жертв оказалось слишком много. Напрасных жертв. Я даже не буду рассуждать – кто тогда был прав, а кто – виноват. В конечном итоге погибали и те, и эти. Остаться в стороне получалось не у всех. И ты хочешь, чтобы я всё это забыл?

– Это время прошло. Теперь всё иначе. Ты сам сказал.

– Сказал.

– Так какая разница – что было в прошлом?!

– Тебе – никакой. Ведь это мое прошлое.

– Да, ты прав, – Костя сел и закинул ногу на ногу. – Я не воспринимаю его. Я вижу начало. И вижу конец. Что было посередине – для меня лишь строчки с перечнем дат и событий. Не более того. Доволен?

Я не был доволен. Никак не понимал, к чему Шумов ведет.

– Что ты хочешь? Говори прямо.

Он вздохнул, замялся, а потом выпалил:

– Возьми меня в свой мир.

Такого я от него не ожидал.

– Ты чего – вообще?! Ты как себе это представляешь?! Это физически не возможно!

– Может быть, – уверенно возразил Костя, – а может, и нет. Никто не знает. Та лапша, что нам развесили на уши организаторы Центра, ничего не значит. Ты им веришь? Я – нет.

Теперь уже мне нечего было возразить.

– Давай спросим. У Тимофея, – наконец, выдал я идею.

– О, он нам расскажет! Прямо всё на тарелочке выложит! И будет нам счастье.

– Не нам. Тебе, – поправил я.

– Каждый человек должен быть счастлив, – назидательно сказал Шумов. – Даже ты.

– Мы отвлеклись. И всё-таки, насчет возвращения. Логично, что путешественник попадает обратно. Ясно, что происходит это с помощью некоего сепаратора: одного – налево, другого – направо, третьего – прямо. Если б мир выбирался случайно, то никто бы не вернулся.

– Кто тебе расскажет, что он побывал в прошлом? А теперь находится в чужом мире? Все молчат.

– Не мешай, собьюсь. Итак, на последнем этапе в действие вступает коробочка с зашифрованным кодом.

– И кто этот код зашифровывал?

– Автомат, кто еще?! Один человек – одно место, вполне определенное. Оно записывается изначально, в тот момент, когда человек отправляется изменять историю.

Мои рассуждения натолкнули Костю на какую-то мысль. Он сдвинул брови и медленно, словно вслушиваясь в свои слова, произнес:

– Хорошо. Другой вариант. Я отправляюсь к тебе, а ты – ко мне. Поменяемся местами. Генетический код у нас один. У меня будет твоя коробочка, а у тебя – моя. Твой автомат и не заметит разницы. В нас, я имею в виду. А миры получатся иными.

– И какая мне в этом выгода? Что мне делать в твоем мире? – я устал препираться с Шумовым. Его энергия подавляла. Хотелось заткнуть уши и завалиться в кровать, чтобы никого не видеть и не слышать.

– Да что хочешь! – Костя, придумав новый вариант, закинул руки за голову и откинулся на спинку стула. – Полная свобода! Масса возможностей! Для человека с амбициями – сущий рай!

– То-то ты оттуда бежишь.

– Не в этом дело! – Костя продолжил меня убеждать. – Я – человек искусства! Вольный художник. А у нас – прагматизм, деньги. Мне просто тяжело. Никакого стимула для творчества. Ноль эмоций, ноль вдохновения. Болото.

– У нас в этом отношении примерно так же, – остудил я Костин пыл.

– Нет, друг, ты не прав. Художнику важно что? Впечатления! Разнообразный опыт! Который можно потом интерпретировать в произведение искусства. Нет опыта – нет ничего. Ясно?

– Да ясно… Давай, завтра продолжим. У меня глаза слипаются.

– А не убежишь? – с подозрением спросил Костя.

Отвечать я не стал. Махнул рукой и побрел в свой номер.

Шумов сумел меня уговорить.

Наверно, ничего странного в этом не было. Я всё-таки понимал его, а он меня. Приводимые им доводы не казались значимыми. Убеждала интонация. Шумов действительно не мог больше находиться в своем мире. Он и в прошлое подался, чтобы изменить мир, который выдавливал из него остатки человечности, словно зубную пасту из почти пустого тюбика. Я не видел существенной разницы между нашими мирами. Мне было всё равно. И это меня даже слегка пугало. Неужели не существует того, что мне дорого, или тех, кто мне дорог в моем мире? Люда? Но ее образ как-то потускнел, заслоненный Дашей. Друзья? Скорее, приятели, с которыми можно провести выходные, но не станешь рассказывать что-либо серьезное и действительно важное. Я не смог вспомнить человека, который пожалел бы, что больше меня не встретит.

Наверно, именно этот момент и решил дело в Костину пользу. Он обрадовался. С чувством хлопнул меня по плечу и принялся витиевато объяснять, что оставшееся время нужно провести с неизменной пользой. Иначе потом мы оба будем жалеть о неиспользованных возможностях.

– Ты о чем, Костя?

– Об информации, – ответил он. – Конечно, кое-что можно взять из Сети, но личные впечатления гораздо важнее.

– Ну, давай. Тебя что-нибудь конкретное интересует или общие впечатления?

– Сначала общие, – Костя на секунду поджал губы. – А потом уже частные.

– Хорошо. Скажем, вопрос "Как пройти на улицу Декабристов, я там живу?" насторожит любого.

– А ты действительно там живешь?

– Да. Адрес после запишу, выучишь. И пользоваться лучше картами города – они почти у каждого перекрестка стоят.

– Стоят?!

– Ну, стенды стоят такие, прозрачные. В них висят карты с прилегающим районом и стрелочкой "вы находитесь здесь".

– Я уж лучше спрошу, чем по карте.

– Вот этого и не надо делать! – я поднял вверх указательный палец. – Ну, не принято у нас спрашивать. Только в самых редких и экстраординарных случаях. Тебе ответят, конечно. Но подумать могут что угодно.

– Допустим, – Костя сомневался. – А еще что? Как с людьми общаться?

– Никогда не заговаривай первым, – выдал я.

– Чего-то знакомое…

– Это – классика. Которая в данном случае очень даже к месту. И вообще – ты сам меня просил рассказать. Вот и слушай.

– Ерунда какая! – отмахнулся Шумов. – Я совершенно другое имел в виду.

– Костя, ты будешь учиться жить заново. Это другой мир, совершенно не такой, как ты привык. И не надо ссылаться на то, что ты побывал в прошлом и всякого навидался. Не забывай – ты придешь на мое место. Не на десять минут, а жить! И много кто узнает тебя. А вот ты их – нет. Со стороны будет казаться, что у тебя амнезия. И, кстати, вначале можно придерживаться этой версии. Еще можешь ссылаться, что там, где ты был, тебе почистили память.

– Придумаю, – перебил меня Шумов.

Я кивнул. Не мне учить себя, как выглядеть естественным. Но был еще один момент.

– Тебе надо запомнить некоторые имена. Павел Варламов. Именно он затащил меня в это путешествие. Какие цели он преследовал – я не знаю, могу только предполагать. Чего-то мне кажется, что не очень благородные, и одним желанием знать о прошлом тут не ограничилось.

– Разберемся.

– Еще Люда Сеченова. Моя девушка. Правда, отношения у нас не очень. Встречаемся, то да се, но больших чувств нету. Но я почти уверен, что как только ты придешь домой, она тебе позвонит. В смысле, позвонит мне, но отвечать будешь ты.

– И что мне ей ответить? Я же к ней вообще ничего не испытываю, сам понимаешь. Я ее даже не видел. Но ты сам как? Не жалеешь, что больше Люды не увидишь? Рвать отношения всегда тяжело.

– Нечего рвать. Всё давно прошло. Осталась привычка и нежелание что-либо менять в жизни. Может, она найдет себе другого, более достойного ее. А с меня хватит.

Костя улыбнулся.

– Ты просто уходишь от разговора с ней. Конечно, проще поручить его другому. Никаких тебе волнений, никаких переживаний. Позиция слабого человека. Ты не стал сильным, Константин. Ты всегда пытался уйти от решений. И только, когда припирало, что-нибудь делал.

Я отрицательно помотал головой. Не хотелось соглашаться с Шумовым. Он был прав лишь отчасти. Но и доказывать ему что-либо я не собирался. Всё будет впустую. Все доводы уйдут в потолок.

– Ерунда. Ты сам захотел попасть в мой мир.

– А ты и не возражал, – подковырнул Костя. – А если Люда мне понравится? Если я захочу продолжить наши, то есть твои с ней, отношения?

– Не знаю, Костя, – ответил я. – Реши сам. Тебе же там жить. Я думаю, что лучше все мои старые контакты оборвать. Завести новые знакомства, сменить работу. Ты же наверняка научился пользоваться малейшей ситуацией, в которой обычный человек ничего не увидит полезного для себя.

Шумов кивнул. При всей нашей внешней похожести жизненный опыт у нас был различным, и я не мог предугадать, как поступит он в той ситуации, в которой я сам не знаю, как поступать.

– Жить будешь у меня, – продолжил я. – Ключи и всякие мелочи надо у Варламова забрать. Адрес я напишу – запомнишь. А с его адресом сложнее. Ты его лучше по месту работы ищи, на Мясной. Это там, откуда меня отправляли.

– А меня – из Шушар. Но ничего, там монорельс до центра города ходит – быстро доедешь.

Видимо, я сильно изменился в лице, потому что Шумов поспешил добавить:

– Ты, это, не волнуйся. Меня там никто не хватится. Я ж как раз в творческий отпуск ушел. Вернее, меня попросили. Небось, куча сообщений на телефоне. Как на квартиру заявишься, сразу прочитай, не забудь. Да, Кстати! Замок на папиллярный узор сработает – ключа не надо.

– А на что жить? Средства у тебя какие-нибудь есть? Деньги?

– Денег нет, – отрезал Костя. – У нас кредитные карты в ходу, понял? Наличные только в банке взять можно, и то кучу анкет заполнять придется.

– Они у тебя как – по всей квартире разбросаны или в потайном месте лежат? И как ими расплачиваться? Наверно, код знать надо? Да и вообще – как у вас жить? Просвети, а?

Шумов вздохнул и стал рассказывать о своем мире.

В оставшиеся дни мы с Костей только и делали, что обменивались информацией. Важной, не важной, случайной, всем известной, эксклюзивной. И больше ни с кем не общались. Когда уставал один, сразу же продолжал другой. Никто не мог знать заранее, что пригодится, а что – нет. Иногда всё держится на какой-нибудь мелочи, которой не придаешь значения. Это как толкнешь наверху песчинку, а вниз сойдет лавина. Выговоришь слово не так, как нужно, а тебя за решетку засадят. И не будет возможности уйти от проблем в будущее. Последняя остановка. Конечная.

К моменту, когда нам сообщили, что пора принимать решение – оставаться или покидать Центр, наши головы вконец распухли. А мозги уже ничего не соображали. От Центра мы отказались. Тимофей каждому лично вздохнул с экрана и пожелал новых путешествий в загадочное прошлое. На что мы сказали решительное "нет". Возможно, такие путешествия сродни наркотику. Но подсаживаться на них я не собирался. Посмотрел, набрался уму-разуму и хватит. Хотя, когда наладится жизнь в новом мире, мы можем и опять попробовать. Кто нас знает!

Кстати, гарантий, что Костина задумка получится, у нас не было. Мы могли вернуться и на свои места, в привычный мир. Проверить правильность гипотезы мы могли только опытным путем. И второго опыта не будет.

Дверь, через которую нам предстояло пройти, отошла от проема, шипя сжатым воздухом. Костя махнул мне рукой и шагнул вперед. Дверь тут же закрылась и вжалась в стену, отрезая Шумова от помещения. Пахнуло холодным воздухом, и я поежился, представляя, каково там Константину, не готовому к резкому перепаду температур.

Я в первый раз наблюдал за уходом человека в будущее. Хотя, почему будущее? Шумов перемещался из континуума в настоящее. В мое настоящее. И, вполне возможно, эффекты при этом переходе совсем другие, чем обычно.

При стандартном возвращении нет свидетелей. Уходящих отводят на террасу перехода и оставляют. И, кроме автоматики, уже никого не волнует, что там случится. Но мой переход отстоял от Костиного всего на минуту. Так что нас отвели вместе. Попросили меня подождать, пока мой двойник не покинет континуум, и сразу же выйти на открытое пространство. Вот и разрешилась еще одна загадка – о выходе за пределы Центра. Выйти можно. Но только один раз.

За действиями Кости я мог наблюдать на экране, висящем около двери.

Шумов неторопливо прошелся в центральную часть открытой площадки, поглядывая по сторонам, остановился, обхватил себя руками и внезапно исчез. Не было ни ярких разноцветных вспышек, ни клубов дыма, ни молний, которые бы били в землю у ног уходящего или срывались бы с его пальцев и волос. Костя был и его не стало. Здесь, в этом месте.

Дверь снова отошла от стены, приглашая меня последовать Костиному примеру, и я не стал противиться. Достал из кармана Костину коробочку, прекрасно сознавая, что, как только перемещусь, она исчезнет и пошел вперед. Было сыро и зябко, словно в тумане. Я не стал далеко отходить, высматривая – что там, за краем террасы. Ни к чему. Меня ждало иное.

Я вдохнул воздух континуума, подкинул на ладони коробочку и провалился. Вниз и внутрь. Как дождь, бьющий по речной глади. Как снег, устилающий сырую землю. Как ветер, хлещущий по лицу.

5

День. Улица. Стена. Реклама.

Я не понимал, где нахожусь.

Патлатый парень с четырьмя русыми дредами – на большее волос не хватило – сидел на солнцепеке, склонившись к гитаре, перебирал струны и пел приятным голосом:

My brother lies over the ocean,

My sister lies over the sea.

My father lies over my mother,

And that's how they got little me.

На припеве он поднял голову и, глядя прямо мне в глаза, сообщил нечто очень важное:

Bring back, bring back, bring back my bones to me, to me.

Bring back, bring back, bring back my bones to me!

Я вздрогнул. Песня получилась какой-то сюрреалистической. Парень улыбнулся, аккуратно отставил гитару и сделал мне навстречу два шага.

– Кэш! Мистер?!

– Что?!

– А-а-а, – разочарованно протянул парень, – вы из этих. Зря только старался.

– Вы о чем?

– Ладно, забудем. Проехали, – парень уселся обратно на невысокий цоколь у стены дома. Взял гитару и, не обращая на меня внимания, что-то негромко затренькал.

– Это что за место? – после некоторого раздумья спросил я.

Он беспокойно вздернул голову, принюхался, странно поведя носом, и тут же успокоился.

– С вечеринки? Друзья уехали, а вы остались? – как о вполне обычном уточнил парень.

– Типа того.

– Туда! – он махнул рукой вбок, и я повернулся.

В той стороне ничего интересного не наблюдалось. Еще один высотный дом с зеркальным фасадом.

– И что – там?

– Да что вы, как маленький?! – пробурчал парень. – Или со зрением чего-то? Линзы закончились? Так вон – автомат, купите.

– Линз не ношу.

– О! – он понимающе покивал. – Эстет. За очками далеко идти. Или если хотите – я сбегаю. За малую мзду, конечно. А то от места далеко уходить нельзя: живо займут.

– У меня нормальное зрение. Я не понял – на что смотреть.

– Так бы и говорили, – парень вытер ладони о штанины и слегка отодвинулся. – Значит, вас, специально тут оставили. Ну, бывает. Удачи.

Он демонстративно отвернулся.

– Эй! – позвал я. – Может, нормально объяснишь? Чо за хрень, я не понимаю!

Парень резко повернулся и принялся тщательно меня разглядывать – с головы до ног. После чего выдал свой вердикт:

– Очень странно! Я тоже ничего не понимаю!

– Да что тут понимать-то?! – взъярился я. – Объясни – и всё!

– Значит, так, – парень, видимо, решил, что легче со мной поговорить, чем отмалчиваться. – Находишься ты у Проектного института физики плазмы. Вход в него как раз позади тебя.

Я оглянулся, но за спиной была всё та же зеркальная поверхность без малейших признаков дверных проемов. Парень продолжил:

– Ясно, что ты не здешний физик. И даже вообще – посторонний. Следовательно, попал сюда не по своей воле. Хотя, судя по одежде, человек вполне состоятельный. Тогда почему у тебя нормальное зрение? Исправил? И денег хватило? Тогда что ты здесь делаешь? При таких деньгах тебе достаточно свистнуть, и примчится кар с личным шофером. Нестыковочка. Возможно, у тебя временная амнезия. А после чего она бывает? Все знают! Но ты, конечно, пока забыл. Бывает она от дрэда. Вспомнил?

Понятнее не стало. Вроде бы, парень намекал на то, что я принимаю какой-то наркотик местного производства, "дрэд", и от этого веду себя странно.

– Я просто хочу побыстрее убраться отсюда. В центр. Ясно?

– Станция монорельса – там, – парень опять махнул в ту же сторону, что и до этого. – Только там же карточка нужна. Есть у вас карточка, мистер?

Я покопался по карманам и предъявил певцу несколько кредитных карт.

– Такие подойдут?

– Подойдут, – парень мотнул головой. – Еще как. Если на них средства есть.

– И как узнать?

– Неочищенный принимал? – в голосе музыканта вдруг послышалось сочувствие. – У тебя что, и базовые навыки утратились?

– Тебя как звать?

– Гоша… – растерянно ответил парень.

– Вот что, Гоша. Проводи-ка меня к вашему монорельсу. Пожалуйста.

– Провожу, – Гоша собрал губы в трубочку. – Отчего не проводить? Тут недалеко.

– Тогда пошли.

– Ага! – Гоша закинул гитарный ремень на плечо, поплевал на ладонь, растер пальцем и аккуратно припечатал ее к зеркальной поверхности. – Я готов.

Он шел впереди, не оглядываясь. Две косички в такт шагам били его по спине, затянутой в блестящую светло-голубую рубашку. Точно такого же цвета и фактуры, как и штаны. И всё это отражалось в бесчисленных зеркалах выпукло-вогнутых фасадов. Отражался там и я – в темном джинсовом костюме и белых кроссовках. Каждый раз, замечая свое отражение, я вздрагивал. Слишком уж контрастно выглядел.

– Чего это никого нет? – я решил нарушить молчание.

– Так рабочий день закончился, все и свалили. Еще час назад. А те, кто не свалил – внутри сидят, работают. Или не работают, а отдыхают в релакс-центрах. Мало ли возможностей? Фирмы о своих сотрудниках заботятся. Они же им доходы приносят.

– Кто – кому?

– Работники – своей фирме, – доходчиво объяснил Гоша. – А вот о тебе, видно, все забыли.

– В творческом отпуске я.

– Ну, тогда конечно. В отпуске чего только не делают. И дрэд принимают, и в незнакомых местах очухиваются… Да-да. Что, я не видел, как ты глаза таращил, когда появился?

– Я к другу в институт ездил. По делу.

– И как же тебя охрана на входе пропустила?

– Друг и провел…

Гоша поцокал языком.

– Да не вкручивай. Не старайся. Мне ж всё равно, что ты там наплетешь. Или тренируешься? Если так – не верю. А если я не верю, то полицейский тем более не поверит. Так что, над другим вариантом поработай. Вот с дрэдом – неплохо. Жаль, что за него тебе пару лет с конфискацией дадут. Если докажут. Но доказать – запросто. Анализы подделают, и всё! И ты, считай, потребитель сильнодействующего запрещенного препарата. Или у тебя знакомые есть? В полиции?

– Нет у меня знакомых, – тускло ответил я.

– А раз нет – думай.

За разговором мы подошли к решетчатой конструкции, зашитой, как и всё вокруг, неизменным стеклом. Я задрал голову. Прямо над нами в лучах солнца сверкала полоска. Надо думать, это и был монорельс, который доставит меня в нужное место. Некрупная надпись на стене гласила: "М-линия. Южная ветка. Окружная ветка". Станция.

– И чего дальше? – спросил я. – Куда теперь?

Гоша вздохнул, осуждающе помотал головой и махнул рукой, чтоб я следовал за ним. Чуть обойдя станцию, мы вышли, куда я и собирался. Однако Гоша, насвистывая, прошел мимо надписи "вход", где за стеклянной дверью виднелась кабина лифта.

– Почему не туда? – я ткнул пальцем в направлении "входа".

– Потому. Я ехать никуда не собираюсь, – и Гоша направился к малозаметному аварийному выходу.

Подниматься по лестнице пришлось довольно высоко. Периодически лестница мелко дрожала: видимо, наверху проходили поезда. Сквозь стеклянную стену виднелись соседние высотки, металлические конструкции опоры монорельса и редкие клочки зелени – газоны, подстриженные кустики, небольшие деревца. На Шушары, как мне обещал Шумов, это мало походило. Если аналогично изменился весь город, то велика вероятность просто в нем потеряться.

На лифте наверняка получилось бы удобнее, легче и быстрее. А тут приходилось постоянно отдыхать – на каждом шестом пролете лестницы. Но разговор мы не прекращали. Отчего-то Гоша заинтересовался моими планами.

– Куда поедешь?

– Домой.

– О! Вспомнил! Дрэд отпускает! – обрадовался Гоша. – И где же ты живешь?

– В Озерках.

– Как ехать собираешься? Через город или по окружной?

– А что быстрее?

– Да на кого нарвешься, – задумчиво протянул Гоша, в очередной раз разглядывая меня.

– Это как?

– Узнаешь, – Гоша неопределенно повел рукой. – Ты, главное, в разговоры не вступай. Чуть зацепишься языком – всё. Не то скажешь или не тем голосом – найдут к чему придраться.

– Что, много преступных группировок?

Гоша испуганно повертел головой. Мы были одни, и он успокоился.

– Я и говорю – молчи. Меньше риска.

– Захотят прицепиться – найдут повод.

– О, да! Одна твоя одежда чего стоит. Такую только в Сити носят. А люди из Сити, сам понимаешь, на монорельсах не ездят. А если уж едут, то по вполне определенной надобности – с деньгами расстаться. В пользу малоимущих. И малоимущими, как ни странно, обычно оказываются вполне определенные лица. С цепями. С битами. С ножами и автоматическими пистолетами. И неважно, как эти парни выглядят. Если ты на их территории, ты – законная добыча. Если ушел – им не повезло: лишились приработка. Зато возможность поживиться получили другие. Одетые немного иначе или с другими стрижками. Чисто формальное различие. Суть одна.

– Ты меня пугаешь? Или что-нибудь от меня хочешь? Почему ты разоткровенничался? Тебя самого не трогают?

Гоша пожал плечами.

– Ты не следишь за временем. Скоро шесть, конец свободного прохода. И ничего я от тебя не хочу. Просто в этом месте встретить обычного человека крайне сложно. Поговорить вдруг захотелось, понимаешь? А не трогают меня по совершенно банальной причине, – Гоша оттянул рубашку на груди и отпустил. – Вот по этой. Но ты, конечно, этого не помнишь. Общественные работы. Срок у меня пустяковый – всего три года. И если кто-нибудь совершит против меня противоправные действия, то будет иметь дело с государственным судопроизводством. Которое легко найдет виновника и вполне может впаять ему пожизненное за порчу государственного имущества. Вещь я, понятно?

– А если я оденусь так же, как ты? – в моей голове с поразительной скоростью стали возникать варианты.

– Тут две возможности, – Гоша остановился на очередной площадке. – Во-первых, взять ее неоткуда. А во-вторых, в такой одежде за окружную не пускают. Подходит полицейский, проверяет твой номер, сверяет с базой данных, и тут же наряд доставляет тебя в место постоянного пребывания.

Было понятно, что раздевать Гошу себе же накладнее: даже если меня сразу и не заберут за нападение, то предъявить номер я не смогу при всем желании. Нет у меня номера.

– Ладно, Гоша. Уговорил. Что первым подойдет, на том и поеду. Положусь на судьбу, а там уж как повезет. И куда.

Мы вышли на перрон, разделенный на две части прозрачной перегородкой. На ней же висело расписание. Большая красная стрелка указывала на то место, куда следовало засунуть карту оплаты. Интересно, где Шумов их позаимствовал? И будут ли они действовать? Проверим. Я вытащил одну из них, пихнул в щель картоприемника и приготовился ждать сокрушительной надписи: "Внимание! Ваша карта заблокирована!" Мы с Гошей одновременно наклонились к монитору, чуть не столкнувшись лбами. Однако через несколько секунд томительного ожидания появилась стандартная панель "Оплатить проезд". Мы разом вздохнули и выпрямились.

– Не ожидал, – прокомментировал Гоша. – У тебя карты нестандартной расцветки и рисунка. Наверно, ты их на заказ делал. Ну, плати, езжай.

Я нажал на экран, и высветились следующие меню: "Станция назначения", "Время отправления поезда". Названия станций, да еще транслитом, мало что мне говорили, я их быстро просмотрел, выбрал знакомое "Ozerki", а время отправления задал самое раннее.

– Долго еще ждать? – спросил я как бы сам себе.

Гоша уловил интонацию и ответил:

– Через пять минут. Первый поезд. Ну, ладно, бывай. Не встретимся уж.

– Почему это?

Гоша улыбнулся, тряхнул дредами и подмигнул.

– Вряд ли ты сюда еще приедешь. А когда меня освободят, и я вернусь в Сити, то не узнаешь.

Как призрак возник на пути поезд: бесшумно и почти мгновенно. Гоша потрепал меня по плечу, подтолкнул к открывшейся в перегородке двери, и я сделал несколько шагов к пустому вагону. Забрался внутрь и сел на ближнее кресло. Зеркальная с этой стороны перегородка не давала разглядеть происходящее на станции.

Поезд тронулся и мягко набрал скорость.

Изнутри вагон выглядел вполне прилично: ни "высокохудожественных" рисунков, ни глубокомысленных надписей, ни порезанных сидений. Даже бегущая строка в торце вагона не была заплевана жвачкой и исправно показывала время, название станции и прочую информацию, нужную для пассажиров. Я даже перестал беспокоиться: все Гошины предупреждения показались надуманными и чрезмерными. Понятное дело: где-то он преступил закон, пообщался в камере с какими-нибудь хулиганами и теперь превратно смотрит на мир. Я же внимательно изучал вид из окна, специально сев так, чтобы смотреть на город. Солнце отсвечивало в бесчисленных зеркальных поверхностях, словно включались лампочки бегущей строки, сигнализируя о чем-то важном, но совершенно непонятном.

На второй остановке "Juzhnaya TEC" вошло несколько человек и уселись в разных концах вагона. Конечно, они могли быть незнакомы друг с другом. Но всё равно показалось странным, что они тщательно выбирали места так, чтобы ближайший сосед находился не менее, чем через два кресла.

Тут я полностью расслабился. Еще бы. Ни одна банда не будет бесчинствовать при свидетелях. Так что в вагоне можно не ожидать нападения. Вскоре мы проскочили над Невой по огромному вантовому мосту и повернули на север. Солнце сразу ударило по глазам. Я заморгал, поезд притормозил на очередной остановке, и в вагон ввалилась компания. В кожаных штанах и куртках с многочисленными заклепками, в разноцветных платках на головах, в тяжелых ботинках на рифленой подошве. Не сказать, что я никогда не видел подобных людей. Видел. Но, главным образом, на новостном канале, когда диктор, захлебываясь словами, вещал, что доблестные сотрудники полиции обезвредили очередную банду, терроризирующую окрестности. При этом у бандитов были сытые довольные рожи людей, которые только что получили прибавку к жалованью. Вошедшие же казались тощими, хмурыми, злыми и грязными. Они явно ненавидели всех вокруг, но при этом ни к кому не лезли и не начали сразу же курить и плевать на пол. Сели в сторонке, в дальнем углу вагона, и принялись тихо переговариваться.

Поезд катил быстро. Я не успел оглянуться, как проскочили "Utkina zavod'" и остановились на станции "Veseliy poselok". Тут тоже прибавилось пассажиров. Выглядели они странно: в черных картузах, красных и синих косоворотках, в полосатых штанах, заправленных в хромовые сапоги. Они встали у дверей, сплюнули в ладонь семечки и всем скопом направились к вошедшим ранее рокерам.

Никто не обратил на них внимания. Я тоже постарался сделать незаинтересованное лицо: местные разборки меня совершенно не касались. Однако ничего из того, что я ожидал, не произошло. Никто не вытаскивал ножей, не нападал. Они просто постояли друг напротив друга, перекинулись парой слов, и на очередной остановке рокеры вышли. Их место заняли парни в картузах.

На "Porohovie" всё повторилось. Картузников сменили бритые парни в кожаных плащах. А их, в свою очередь, – панки с разноцветными ирокезами.

На них всё и закончилось. Очередная вошедшая группировка не стала разговаривать. Молча, без криков и предупреждений, она напала на сидящих панков и начала избивать их. Били насмерть. Точными выверенными ударами. В ход шли короткие дубинки и кривые ножи с широкими лезвиями. Панки сразу потеряли троих, захлебнувшихся кровью из перерезанных горл и упавших в проход, чуть ли не под ноги остальным пассажирам. Только тогда панки начали обороняться. Вытащили цепи и принялись суматошно ими размахивать, пытаясь задеть кого-нибудь из нападавших.

Я на секунду отвел взгляд от разборки. Никто из пассажиров и не шелохнулся. Все спокойно читали электронные книги, смотрели видео, слушали музыку. Будто происходящее их никак не касалось. Никакой реакции не отражалось на лицах. Драка оказалась где-то за гранью восприятия.

К сожалению, я не смог остаться равнодушным. Что-то во мне требовало: "Вмешайся! Прекрати этот ужас! Разведи их!" Панков оттеснили в самый конец вагона. Уже четверо из них лежали на полу и не подавали признаков жизни. Из вновь вошедших был ранен один. Он глухо стонал, держась за рассеченную голову, и качался на кресле из стороны в сторону. И это был единственный звук человеческого голоса. Я прекрасно понимал, что не смогу утихомирить дерущихся. Максимум, что получится – перевести их гнев на меня. Несколько ударов – и я свалюсь. Потом останется только добить меня и перерезать горло.

Я встал, сделал шаг и заорал:

– Прекратить!!

На что я надеялся? На чудо? На то, что они послушаются и, как невинные овечки, смиренно разойдутся по местам? Позвонят в службу спасения и позовут на помощь специалистов по резаным ранам?

Они повернулись.

Поезд затормозил.

На табло мелькнула надпись "Murino", и в вагон запрыгнула группа спецназа: в касках, бронежилетах и с автоматическим оружием в руках. Казалось, они возникли здесь еще до того, как поезд остановился и открылись двери, настолько быстро они действовали. Всех стоящих повалили на пол, заломили руки за спину, скороговоркой прочитали их права и обязанности и поволокли из вагона. Ко мне подошел один из спецназовцев, презрительно оглядел, выпячивая челюсть, и двинул подбородком: на выход.

Двери не закрывались. Пассажиры никак не реагировали. И я пошел, понимая, что если не пойду сам, меня вышвырнут наподобие остальных.

– Зачем вы вмешались в драку?

Казалось, это был единственный вопрос, который действительно волновал следователя. Он повторял его раз за разом, чередуя с совершенно невинными, на его взгляд, об имени, месте работы, социальном положении, зарплате, месте жительства, привычках и профессиональных успехах. На мой взгляд, как раз эти вопросы и были самыми сложными: приходилось напрягать память, чтобы выдавать в быстром темпе обычные сведения. На вопрос же про драку я отвечал однозначно:

– Чтобы ее прекратить.

Следователь не понимал. Это явственно читалось у него на лице. Ну, кто может унять десяток вооруженных разбушевавшихся парней, которые заведомо сильнее его? Ни один разумный человек даже пробовать не станет: для этого есть специальная служба, которая и явилась по вызову автоматической службы оповещения. Какой смысл вмешиваться? Какой смысл подвергать свою жизнь нешуточной угрозе? Зачем? Если только… Если только этот субъект, сидящий перед следователем, не имеет какой-либо власти в определенных кругах.

И следователь довел эту мысль до меня. Да, определенная логика в его рассуждениях присутствовала. Только я не мог с ней согласиться.

– Неужели простые граждане, увидев, что кому-то нужна помощь, не станут помогать? Так и будут равнодушно смотреть, как кто-то погибает на его глазах? – спросил я.

– Разумеется, нет. Есть телефон. Первый увидевший позвонит. В скорую помощь, в полицию, в службу спасения, в общем, куда надо.

– В вагоне никто не звонил.

– Там-то зачем? Все знают, что в вагонах монорельса установлены камеры наблюдения. Едва началась драка, пошел сигнал дежурному, который тут же перенаправил его по нужному адресу. Так как поезд на перегоне остановить невозможно, да и доступа в этот момент к нему нет, было принято решение брать банду на остановке. С чем "служба А" прекрасно и справилась.

– Сколько человек погибло? – напрямую спросил я.

– Двое. Кроме того, двое – в реанимации, трое – в санчасти. Я считаю, прекрасная операция. Ни один из простых граждан, находящихся в вагоне, не пострадал.

– А панков вы за людей не считаете?

Следователь недоуменно поднял брови:

– Они сами поставили себя вне общества. Следовательно, государственная помощь на них не распространяется. А вот с вами, господин Шумов, всё значительно сложнее. Вы явно не тот, за кого себя выдаете.

– Почему же? Я – журналист. Привык бывать в ситуациях, когда жизни может угрожать опасность. В развивающихся странах такое повсеместно. Только что из творческой командировки, еще не перестроился.

– Это всё слова… – следователь слегка отодвинулся от стола и сделал задумчивый взгляд. – Но в одном вы правы. На сегодняшний час мы вам ничего не можем предъявить. Остаются мои подозрения. Но их, как говорится, к делу не подошьешь. Так что вы свободны, можете идти. Куда хотите.

– Я хотел домой.

– Отлично! Но не забывайте – теперь вы в поле нашего зрения.

– Учту, – сухо сказал я.

Судя по цифрам на часах в кабинете, меня продержали на допросе больше трех часов. Было уже девять вечера. Конечно, темно не было, но Гошины предупреждения опять начали будить во мне беспокойство. К тому же я совершенно не представлял, где нахожусь: вид за окном ни о чем не говорил, а спрашивать следователя было себе дороже.

Так что я вышел на улицу, беспечно потянулся и огляделся. Никакого разнообразия: всё те же стеклянные высотки. Все разные, но при этом удивительно похожие, словно гвозди, аккуратно поставленные шляпками на доску. Некоторые покрашенные в один цвет, некоторые – в другой. На некоторых повязан бантик, на других – поясок. Но при этом они остались всё теми же железными гвоздями. Стоящими в ряд один к одному. Я начал понимать Шумова и его неприязнь к местной архитектуре.

Первым делом я попытался рассмотреть название улицы на табличке. Оно мне ни о чем не говорило. Не упоминал о нем и Шумов, что совсем не было странным. Ну, не может же человек помнить названия всех улиц в городе! От монорельса спецназовцы везли меня в машине с темными стеклами, сквозь которые ничего не было видно. Так что я не представлял – как вернуться обратно, чтобы доехать до Озерков. Оставался единственный вариант – идти наудачу в нужном направлении: спрашивать дорогу у прохожих Костя настоятельно не рекомендовал.

Оглядевшись в поисках ориентира, я увидел вполне приличный торговый центр "Северный полюс", работающий двадцать четыре часа в сутки. Появилась мысль что-нибудь там купить и заказать доставку по домашнему адресу. Самому спрятаться внутри коробки и вылезти только когда будем уже на месте. Конечно, план был идиотским, но ничего иного в первый момент в голову не пришло. Уже пройдя половину дороги до "полюса", я сообразил, что продавцам можно сказать, будто я не себе покупаю, а другу или девушке. А потом долго выяснять, где они живут, смотреть по карте и выбирать наиболее короткий маршрут.

Первая секция, встретившая меня у входа, распродавала нижнее женское белье. Они явно не занимались доставкой на дом, и пришлось пройти мимо. Второй, третьей и четвертой оказались одежные секции, выставившие зимние шубы и шапки. Пятая торговала ретро-джинсами, по крайней мере, так значилось у них на рекламном плакате. Кастрюли и другая чудо-посуда тоже не вдохновили на покупку. Продовольственный универсам заставил вспомнить, что я не ел и не пил довольно давно и хорошо бы наскоро подкрепиться. Недолго думая, взял пиццу и треугольный пакетик с соком, расплатился в кассе, даже не посмотрев на стоимость, и уселся на скамейку в зале, чтобы поесть.

Уборщица, через десять минут прошедшая мимо меня, подозрительно посмотрела, но ничего не сказала: обертку от пиццы и пакетик с трубочкой от сока я уже выкинул в урну. На сытый желудок мысли выстроились в нужном направлении. К тому же, прямо передо мной находился салон связи! Я определенно тупил. Зачем все эти сложности с доставкой товаров, если проще купить элементарный навигатор!

Продавец в салоне меланхолично скользнул по мне взглядом и уткнулся обратно в монитор, не признавая во мне возможного покупателя. Меня это ничуть не смутило, давая больше возможностей самому выбрать товар. Смутили меня цены – безумным количеством нулей. Я даже представить не мог – в чем они: в долларах, рублях, йенах или даже в лирах.

– Это у вас что? – спросил я, показывая пальцем на навигатор непривычного дизайна.

– "Руссо-Балт-18", – продавец на секунду оторвался от компьютера.

– И как пашет?

– Прилично. Хотя я предпочитаю двадцатую модель.

– Она что, уже в продаже?

Продавец, смекнув, что под конец рабочего дня он может втюхать что-то подороже, чем карты оплаты интернета, выбрался из-за прилавка и подошел с явным намерением рассказать мне о новой модели всё известное и неизвестное. Слушать мне это не хотелось, но пришлось: иначе как бы я сумел сделать вид, что меня уговорили приобрести дорогую фигню с множеством прибамбасов.

– Пойдет! – я махнул рукой. – Проверь-ка, голубчик, хватит ли мне денег!

Продавец двумя руками принял у меня банковскую карту, вложил в терминал и с восторгом произнес:

– Да-а-а!!

– Тогда плачу! Да, и покажи-ка мне, как с ним работать.

Парень вжикнул картой, попросил приложить указательный палец к дактило-детектору, подписал вылезший чек и почтительно вручил мне его опять же двумя руками. Достал коробочку с навигатором, подключил его и принялся тыкать в разные кнопки, демонстрируя различные функции. Я многозначительно кивал и поддакивал.

– А вот, скажем, надо мне проехать на другой конец города! – слегка заплетающимся языком сказал я. – Найдет твой "Руссо-Балт" короткую дорогу?

– Конечно! Куда желаете?

– Учебный переулок. Например.

– Здесь набираете название улицы, здесь – номер дома, и вот он – кратчайший маршрут! Это ж совсем недалеко, пять километров, – продавец посмотрел на меня таким взглядом, будто я его обманул. – Кстати, в таком состоянии не советую вам садиться за руль. Лучше вызовите общественную развозку.

– Само собой! – я потрепал парня по плечу, повернулся и вышел из салона связи, несколько раз дернув дверь не в ту сторону.

Слова про общественную развозку несколько меня удивили: ни о чем подобном Шумов не упоминал. Поэтому я решил воспользоваться старым проверенным способом: пешком. Мне уже стало понятно, что полиция обеспечивает безопасность граждан, и можно не бояться ходить ночью по городу. Достаточно придерживаться освещенных улиц, где расставлены камеры видеонаблюдения. На экране навигатора светился как раз такой маршрут: сначала по проспекту Науки, потом – по Тихорецкому, а затем – по Северному. Всё – широкие трассы с большим движением, которые не могут оставаться без надзора. Так что о развозке подумаем в другой раз, когда освоимся, а сейчас – по-старинке.

Поглядывая на экран, я затопал по проспекту. Не сильно торопясь и не особо глядя по сторонам. Навигатор исправно вел меня, отмечая местоположение синим огоньком, притормаживая перед редкими работающими светофорами и вновь прибавляя ход на свободных участках. Стемнело, и начали зажигаться фонари.

В конце проспекта я притормозил. От места веяло тоской. Слева стояла стена деревьев – лесопарк "Сосновка" – но два ярких фонаря на углу проспекта не могли пробить темноту между стволами. Не было видно ни людей, ни машин. Желтым светом тревожно мигал светофор.

С дальнего угла перекрестка выбежали несколько парней неформальной наружности. Повертели головами и резво устремились в мою сторону. В нарушение всех правил дорожного движения, они перебежали перекресток по диагонали. Трое тут же скрылось в лесопарке, а четвертый на секунду остановился около меня, сунул мне в руки какой-то пакет и последовал за товарищами. Я некоторое время разглядывал пакет, не понимая, что с ним делать, пока с дальнего угла не выскочила ватага парней угрожающего вида. Они размахивали дубинками, свистели и явно торопились догнать тех, кто пробежал тут раньше.

Дрожащими руками я на секунду приоткрыл пакет. Там лежали деньги. Объемные пачки, перетянутые резинкой. Я закрыл пакет и, не раздумывая, рванул вслед за первой группой. И почти сразу потерял ориентацию. Ну, как разобраться – куда бежать, когда то и дело на пути выскакивают твердые стволы, пахнущие смолой, колючие кустарники, а мокрая трава в пояс хлещет по ногам. Надо смотреть под ноги, чтобы не навернуться в дренажную канаву, и прикрывать лицо от царапин. Слышно только себя – хруст ломаемых веток, шелест травы и натужное дыхание.

Где первая группа? Где преследователи? Никого. Остался лес, темно-синие небо и неясные звуки ночи. Я приостановился, чтобы передохнуть. Сердце било в уши частыми ударами, каждый вдох отзывался болью в боку. Я стоял, опершись рукой о дерево, а второй придерживая пресловутый пакет.

Сзади на плечо мне легла рука, и я чуть не рухнул: показалось, будто сейчас со мной случится нечто ужасное.

– Принес? Давай пакет.

Я безропотно его отдал, но нашел силы спросить:

– Вы кто?

– Тебе зачем? – усмехнулись из темноты.

– Рисковал же!

– Только дурак будет ждать, когда на него нападут. А ты сразу побежал, молодец.

– И зачем я вам понадобился?

Человек, забравший пакет, хмыкнул:

– Будто не понимаешь. На нас – метки. Ты – чистый. Нас отследить – пара пустяков. Тебя – невозможно. Перехватили бы до глухой зоны нашего парня с пакетом – нам кранты. А без пакета – так, мелочь. Надавали бы по шее и отпустили.

Он говорил слишком чисто и правильно для неформала, каким хотел казаться. Да и зачем ему говорить со случайным прохожим, которого использовал? Значит, всё не так. В чем-то подвох.

– Зачем вам наличка? – спросил я.

Человек приблизился ко мне дуновением сквозняка и взял за локоть.

– Ты же куда-то шел? Пойдем, провожу.

Локоть жутко заболел, и я попытался осторожно высвободить его из захвата железных пальцев. Не получилось. Меня слегка подтолкнули и повели в неизвестном направлении. Шли довольно прилично. Вывели на поляну и усадили на поваленное дерево, не отпуская руки.

Света было недостаточно, и я не мог разглядеть внешность незнакомца. Он помолчал, а потом сказал:

– Зови меня Кнут. Хочешь спросить?

– Да, – устало ответил я.

– О чем?

– Обо всем. Что тут у вас происходит? На самом деле.

– Ты не оригинален. Все задают одинаковые вопросы.

– Кто – все? Те, кого вы подлавливаете? С помощью банд?

– Любые действия можно использовать для различных целей. Так сказать, одним выстрелом – двух зайцев прикончить.

– Ничего не понимаю, – признался я. – Люди ведут себя несообразно образам. Ждешь от них одного, а видишь иное. Как будто, все нацепили маски, влезли на котурны и ходят по древнегреческой сцене, пафосно декламируя бесконечные монологи.

– Как ты?

– Как я…

– Чтобы человек обратился за защитой, он должен бояться. Кого – неважно, есть выбор. Но защищать должен кто-то один. А именно, государство и его органы правопорядка. Они всегда надежны. Они придут на помощь. Главное, соблюдай правила, и всё будет хорошо.

– Странно, что об этом говорит человек из банды.

Кнут махнул свободной рукой.

– Все эти группировки – просто ширма. Если ты глупец, то надеваешь нужный прикид, вступаешь в банду и живешь по понятиям. Ты не знаешь, кто отдает тебе приказы, и не знаешь цели. Зачастую, не подозреваешь о результатах. Тебя используют. Если ты умный – используешь ты. Ты уже в курсе – какой результат нужно получить. Но всё равно не понимаешь глобальной цели. Потому что она известна очень малому числу людей, обличенных властью.

– И кто эти люди? – не удержался я от дурацкого вопроса.

– Ты всё равно не знаешь их, – Кнут усмехнулся

– И скажи еще – что ты станешь делать, когда расскажешь всё?

– Не бойся. Ничего с тобой не случится. Не думай, что я выдаю секретные сведения. Этой информацией Сеть просто забита – достаточно набрать в поисковике нужно слово. Но там всё – домыслы. А вот факты. Есть две власти. Та, что на виду, которая издает законы, управляет государством, карает виновных и невиновных. И та, что действительно правит. Вторая власть всегда добивается большего.

– О, да, тайная власть! Слыхали, и неоднократно. В разные времени ее звали по-разному.

– Значит, ты в курсе. С вами, которые из Сити, иногда приятно пообщаться. Вы далеко не все – упертые сволочи, думающие только о себе. Но со сволочами проще, ты не находишь? Их легко просчитать и вынудить делать то, что нужно. А с вами, думающими о разном, всё далеко не однозначно. Да, что-то я действительно с тобой разболтался. Пора мне.

Он шагнул в сторону, отпуская мою занемевшуюю руку, и утонул в темноте.

Наверно, я слишком сильно устал. Все что-то пытались донести до меня, а я не понимал. Чего? Например, того, что в этом мире не бывает случайностей? Что всё тут заранее спланировано? Что людьми управляют на всех уровнях, а они об этом и не подозревают? За кого меня принимали? К чему склоняли? Может быть, делали намеки, прозрачные для всех, кроме меня? Не разобраться. Надо дойти до дома, выспаться, зайти в Сеть и найти ответы на все вопросы. С утра, как встану. А теперь – выбираться из этого леса.

Мне послышались голоса. Говорили громко, примерно в той стороне, к которой я сидел лицом. Я встал и побрел туда.

– …Сколько раз тебе говорилось: сиди на месте! А ты?!

В ответ раздался сдавленный хрип.

– Что-что? Не слышу?!

Хрип стал громче и членораздельнее. Но всё равно я не мог разобрать слова.

– А-а, понятно. Мы брезгуем. Не хотим разговаривать, – вкрадчиво продолжил первый голос. – Мы забыли, как нас учили быть послушными. Вспомним?!

Раздался тяжелый удар, как по боксерской груше.

– Прояснилось? Давай, давай, вспоминай. Тебе запрещено покидать место постоянного пребывания. Третий раз ты делаешь это, будто правила не для тебя. Ты в курсе, что бывает с теми, кто нарушает? В курсе… Скажи, зачем ты это делаешь? Хочешь встретиться с дружками? Что-нибудь им передать? Сообщить информацию?..

– Ты не поймешь, – со свистом прохрипел второй голос.

– Да уж куда нам! Кстати, – голос стал донельзя приторным, – ты, наверно, знаешь, что нам разрешено допрашивать нарушителей прямо на месте? Знаешь… В курсе, что в случае сопротивления, мы вправе применить адекватные меры? В курсе… А ты видишь, дохляк, что рубашку мне испачкал?! Кровь, она, плохо отстирывается. Так что не обижайся. Всё по заслугам…

Я услышал стон, грубую ругань и увидел проблеск света. Конечно, мне не следовало лезть в разборку, что бы там ни происходило. Но в той стороне мелькнула стена дома, а я уже слишком давно находился в дороге. Мне требовалось найти пристанище. И я пошел на звуки. Выставив руки, чтобы не натыкаться на ветки кустарников, я осторожно продвигался вперед, в сторону голосов.

Впереди задергался луч фонарика. Потом кто-то сунул фонарик в развилку ветвей, свет успокоился и я, наконец, увидел всю сцену. Крупный полицейский в мотоциклетном шлеме левой рукой держал за воротник парня в голубом, а правой сосредоточенно бил его, стараясь попасть по лицу. Парень закрывался обеими руками, прижимая локти к бокам и стараясь подтянуть колени как можно выше. Полицейский отдирал от тела мешающие руки парня и бил. Смачно, с придыханием, с удовольствием. Когда он попадал в лицо, раздавалось неприятное хлюпанье, словно в грязь роняли тяжелую гирю, а потом с чавканьем вынимали, чтобы тут же ее снова отпустить.

Движения человека в голубом становились всё более хаотичными. Он уже не контролировал движения, вяло отмахивался, вертел головой, и четыре тонкие косицы, казалось, жили своей жизнью… Гоша?..

– Гоша?!! А ну, оставь его, гад! – я непроизвольно шагнул из-за кустов.

Полицейский выпрямился, отпуская парня, отчего тот сразу повалился на землю, выхватил из кобуры огромный револьвер, направил его на меня и выстрелил.

У полицейского были темные очки, накачанные бицепсы и едкая перекошенная ухмылка…

6

"…В территориальном округе "Озерки-12" в одиннадцать часов вечера было совершено нападение на полицейского, находящегося при исполнении служебных обязанностей. Для предотвращения нежелательных последствий полицейский применил табельное оружие на поражение. Личности нападавших не установлены. Ведется служебное расследование. Мирные граждане нашего города могут спать спокойно: ничто не потревожит сон достойных членов общества. И о погоде…"

Часть 6

1

Шумов просто гулял, наслаждаясь старинной нетронутой архитектурой столичного города. Пышный Петербург отражался в каналах и реках, и до самого горизонта не было видно ни одной уродливой стеклянной башни. Конечно, Костю окружал не сплошной классицизм начала девятнадцатого века. Эклектика, модерн, неоклассицизм – всё это бросалось в глаза. Но при этом выглядело соразмерным и гармоничным. Не выбивалось из общего ряда. Может, потому, что строилось в единую эпоху самодержавия? Или в этом мире люди умели видеть красоту, в отличие от тех, кто во времена Республики стремился разрушить старое и на его руинах построить совершенно иное?

Костя признавал, что и в этом мире были недостатки. Например, стеклянная бесформенная складка второй сцены Мариинки явно выбивалась из старинного ансамбля Крюкова канала, но это было, скорее, досадным исключением, а не правилом, как в мире Шумова. Где на один дореволюционный дом приходилось десять современных безликих уродцев. Где во главу угла ставились деньги и только деньги. Где то, что не приносило доход, немедленно сносилось, чтобы уступить место новому и ультрасовременному. На прошлое плевали все.

Шумов встряхнулся, чтобы избавиться от ненужных мыслей, и пошел дальше, свернув с улицы, которая тут называлась улицей Декабристов, сначала на Крюков канал, а потом и на набережную Мойки. Он не имел никакой цели. Просто привыкал к окружению, присматривался к людям. Старался почувствовать и понять местные стереотипы поведения. Ладно, если его примут за чудака или жителя глубинки. А вдруг – за шпиона? Ведь Костя никак не походил на иностранца, которому дозволено ничего не знать и не понимать, говорить с акцентом и вести себя как придурок.

Улицы как будто вымерли. Здесь прохожие не спешили по делам в ближайшие бизнес-центры или на обед – в кафе быстрого обслуживания. А до популярных туристских маршрутов Костя еще не добрался. Он постоянно путался, ожидая увидеть одни здания, а вместо них замечал другие. Новый мир никак не накладывался на старые привычные ассоциации. Костя помнил, что примерно вот в этом месте, у небольшого пятидесятиэтажного делового центра, всегда в это время толпились люди, желающие первыми попасть в кафе, чтобы успеть прожевать пончик и запить его бумажным стаканчиком кофе не на ходу, а сидя за шатким столиком, вынесенным на тротуар. А здесь, напротив Промышленного банка, должен был стоять пикет бездомных, протестующих против кредитов, которые и лишили их жилья. Костя почти видел, как на месте снесенного доходного дома позапрошлого века бешеными темпами строится очередное безликое строение с зеркальными витражными окнами, отражающими свое подобие.

Ничего подобного не было. Наоборот. Застывшее время. Почти неестественная тишина. Исаакиевский собор, открывшийся с Синего моста и ничем не заслоненный. Мариинский дворец без красных драпировок по всему фасаду.

Костя свернул к скверу на площади и присел на скамейку, глядя в сторону Малой Морской улицы. Ему вдруг захотелось зайти в родную редакцию, поговорить с главным редактором, поделиться впечатлениями, рассказать о том, что он видел. Но вряд ли здесь есть что-нибудь подобное. Хотя, почему бы не проверить?

Шумов заспешил, словно опасаясь, что редакция, которая тут должна быть, вдруг исчезнет. Он быстрым шагом дошел до нужного дома, выглядевшего как и прежде, увидел вывеску, рванул дверь на себя и только потом прочитал надпись до конца.

Ничто не смогло разочаровать Костю так сильно, как эта надпись. В этом доме на Малой Морской находилась редакция совершенного неизвестного для Шумова издательства. Журнала "Декабрь" не существовало. Острое сожаление на миг охватило Костю. Чтобы вернуть душевное равновесие, он стал вспоминать, что он получил взамен любимой работы. Да, плюсов оказалось больше. Либо Костя вспомнил не все минусы. Он с сожалением потрогал ручку двери, почему-то не сомневаясь, что еще вернется сюда, и пошел дальше, к Невскому.

Вот место, где ничего не останется от прошлого. Где всё забудется. Где надо будет планировать будущее, а не вспоминать. Он надышится воздухом главного проспекта, поймет суть жизни и пойдет домой. В то место, где он ни разу не был.

– Костя! – встречная девушка махнула рукой.

Шумов остановился, не зная, как реагировать. Двойник говорил, и Костя допускал, что здесь у него куча знакомых, о которых он не знает, и что надо будет придумать версию, где он был и почему никого не помнит. Но к тому, что в первый же час пребывания в чужом мире такая встреча произойдет, Шумов готов не был.

– Привет, – сказал он индифферентно.

– Привет, – сказала девушка. – Мне Паша говорил, что ты не собираешься возвращаться.

– Передумал, – Костя сообразил, что загадочный Паша – как раз тот человек, который отправил его в прошлое. А девушка, судя по внешнему виду, его любимая. Вот только радости встречи в ее глазах не было. Всё заслоняло ожидание. Как поведет себя Шумов? Что скажет? Будет скандалить или ничего не заметит? Тогда можно будет в свою очередь обвинить его в долгом отсутствии, в том, что он разлюбил, забыл, бросил, оставил ее одну в этом городе, где у нее никого не было, кроме Кости. – А что Паша ничего об этом не сказал?

– Он много чего говорил, – нехорошо обрадовалась девушка. – Например, о том, что я тебя больше не интересую.

– Больше? Ну, тут он был не прав. Кстати, где он?

– Я здесь, Шумов. Или ты избирательно ослеп?

Рядом с девушкой стоял парень, держа ее под руку. Костя оглядел Варламова с ног до головы и остался недоволен осмотром. Паша выглядел на все сто. Сомнений в том, что он пользуется успехом у девушек, не могло быть ни у кого. Люда ушла к нему – без вариантов. Да, надо оскорбиться, устроить сцену, крикнуть что-нибудь уничижающее, а потом гордо уйти. Может быть, слегка подраться с Варламовым. Это будет логично. Сразу решатся несколько проблем: неизбежное расставание, молчание в ответ на звонки, письма и сообщения в сети, разрыв с Пашкой. Надо напрячься и изобразить всю гамму чувств человека, которого жестоко обманули.

Не получалось. Ни Люда, ни Паша ничего Косте не сделали. Совершенно ничего. Обычные парень с девушкой, которым наверняка хорошо вместе. Ну, и отлично. Зачем портить им обоим настроение, а Варламову костюм? Костя сомневался, что сыграет естественно. Придется делать вид, что ничего не случилось.

Шумов недоуменно поднял брови и с сомнением в голосе сказал:

– А! Варламов! Ну, как жизнь? Я тут гуляю, понимаешь. До встречи, что ли? – Костя подмигнул, повернулся и пошел прочь, не оглядываясь.

Все заготовленные оправдания, гневные обвинения, нарочитые обиды застряли у Люды в горле. Перехватило дыхание, в носу защипало.

– Чего это он? – не понял Паша, глядя вслед Шумову.

– Дурак! – зло сказала Люда. – Он же бросил меня! Бросил!

Мимо них шли люди, не обращая внимания на остановившуюся пару. Ну, мало ли почему девушка плачет? Было б что серьезное, молодой человек наверняка бы поторопился ее утешить. Значит, ничего страшного. Высохнут слезы. Пройдет печаль.

Останутся воспоминания.

Content

Сергей Васильев
Останется память

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

Часть 2

1

2

3

4

5

6

7

Часть 3

1

2

3

4

5

6

Часть 4

1

2

3

4

5

Часть 5

1

2

3

4

5

6

Часть 6

1