Джеймс Рикардс

Валютные войны

Энн, Скотту, Али, Уиллу и Салли —

с любовью и признательностью,

а также в память моего отца,

Ричарда Х. Рикардса,

ветерана битв за Пелелиу, Окинаву и Китай.

«И серебро истощилось в земле Египетской и в земле Ханаанской.

Все Египтяне пришли к Иосифу и говорили: дай нам хлеба;

зачем нам умирать пред тобою, потому что серебро вышло у нас?»

Бытие 47:15

Rickards, James

Currency Wars: the making of the next global crisis / James Rickards

Penguin Books Ltd.

Дизайнер обложки Наташа Байдужа

© James Rickards, 2011

Предисловие

15 августа 1971 года, тихим воскресным вечером, президент США Ричард Никсон прервал самую популярную американскую телепередачу для того, чтобы объявить о своей «Новой экономической политике». Правительство ввело контроль над ценами и дополнительный налог на импортные товары, а также запретило обмен долларов на золото. В стране был разгар экономического кризиса, что являлось результатом текущей войны валют, подорвавшей надежность доллара, и президент был убежден, что для решения данной проблемы необходимы жесткие меры.

В настоящее время идет очередная война валют, и надвигается новый упадок доллара. На этот раз последствия будут значительно хуже, чем те, с которыми столкнулся президент Никсон. Процесс глобализации, дериваты и заемные средства последних сорока лет создали финансовую панику, отражающуюся едва ли не на всех аспектах жизни.

Новый кризис, вероятнее всего, начнется на рынке валют, а затем распространится на акционерные капиталы, облигации и на предметы потребления. Когда падает доллар, все зависящие от него рынки тоже разрушаются, и финансовая паника распространяется по всему миру.

В этой связи другой президент США, возможно – Барак Обама, выступит по радио и телевидению с целью объявления о радикальных мерах, основанных на вмешательстве государственных органов в сложившуюся экономическую ситуацию для предотвращения полного упадка доллара. Такие меры могут даже включать в себя возврат к золотому стандарту. В случае использования золота, оно будет иметь высокую цену для поддержания уровня денежных ресурсов и установленного количества золота в запасе страны. Те американцы, которые ранее обращали свои вклады в золото, столкнутся с 90‑процентным налогом на упавшую к ним с неба «сверхприбыль». Европейское и японское золото, хранившееся в Нью-Йорке, будет конфисковано и преобразовано для использования в рамках «Политики нового доллара». Европейцы и японцы, несомненно, получат расписку за свое золото, переводимое в новые доллары, но уже за более высокую цену.

Впрочем, возможна и альтернатива. Президент может отказаться от возврата к золотому стандарту и принять несколько мер по контролю капитала и созданию денежных средств в рамках Международного валютного фонда для стабилизации ситуации. Средства из МВФ будут не в старой (уже неконвертируемой) валюте, а в новой мировой валюте, которую называют SDR (Special Drawing Rights) – специальные права заимствования. Жизнь продолжится, но международная денежная система не будет прежней.

Напрасно читатель думает, что описанная ситуация неестественна – это все случалось и ранее. Бумажные валюты резко падали, капиталы замораживались, золото конфисковалось, а контроль над капиталовложениями неоднократно вводился. США не были неуязвимы – наоборот, Америка была главным виновником снижения ценности доллара с 1770‑х до 1990‑х годов, во время американской Революции, Гражданской войны, Великой депрессии и гиперинфляции при президенте Картере. Факт того, что одно поколение не столкнулось с упадком валюты, значит лишь то, что кризис задерживается. И это не просто догадки – реальные предпосылки заметны уже сейчас.

В настоящее время Федеральная резервная система (ФРС) США, возглавляемая Беном Бернанке, замешана в величайшей авантюре в истории финансов. Начиная с 2007 года ФРС боролась с экономическим кризисом путем отмены процентных ставок и давая кредиты беспроцентно. Постепенно размер процентных ставок достиг нуля, так что показалось было, что у ФРС больше нет каких-либо решений существующей проблемы.

Однако в 2008 году Федеральный резерв нашел новое решение: увеличение количества денежных средств, смягчающее денежно-кредитную политику. Данное решение представило собой простую программу печатания денежных средств – с целью увеличения темпов экономического роста.

ФРС пытается повысить цены активов, товаров и предметов потребления для того, чтобы сбалансировать дефляцию, последовавшую за кризисом. Федеральный резерв ведет упорную борьбу с дефляцией, напоминающую перетягивание каната. Как и в любом «перетягивании каната», поначалу почти ничего не происходит. Команды равны, и некоторое время движения отсутствуют, присутствует лишь напряжение в веревке. Постепенно одна из команд сдастся, и соперники перетянут проигравших через контрольную линию. Таковой и является суть авантюры Федерального резерва. Победа видится ему в том, чтобы уровень инфляции был выше, чем распространение дефляции.

В перетягивании каната каналом, по которому передается напряжение от одной команды к другой, является веревка. Данная книга описывает эту веревку. В борьбе между инфляцией и дефляцией веревкой является доллар. Именно доллар испытывает напряжение, созданное противодействующими силами, и распространяет это напряжение по всему миру. Стоимость доллара говорит о том, кто выигрывает в данной борьбе. И борьба эта на самом деле представляет собой настоящую войну валют, являясь, по сути, нападением на каждый мировой акционерный капитал, актив и предмет потребления.

По представлениям Федерального резерва о лучшем мире, номинальная стоимость активов субсидируется, банки платежеспособны, государственный долг уменьшается, и никто этого не замечает. Однако, печатая деньги в крупных масштабах, Бернанке своей надеждой на лучшее и неготовностью к худшему стал своего рода Панглоссом XXI века.

Существует риск того, что печать денег в таком масштабе может послужить началом гиперинфляции. Даже при условии, что инфляция не отразится на ценах на потребительский товар, она повлияет на цены активов, что отразится на биржах и акциях технологических и жилищных компаний. Федеральный резерв утверждает, что имеет все необходимые средства для того, чтобы избежать негативные последствия, но эти средства никогда ранее не применялись в данных условиях или в таких масштабах. Меры, принятые ФРС – высокие процентные ставки и дорогие кредитные условия, – вероятнее всего, приведут к такому кризису, которого изначально пытались избежать. Экономика США находится на тонкой грани, разделяющей экономический кризис и гиперинфляцию. Миллионам инвесторов, предпринимателей и работников весьма небезразлично, сколько еще в таком состоянии продержится Федеральный резерв.

Что еще хуже: ничто из вышеперечисленного не происходит изолированно. Если бы политика ФРС не отражалась на экономике США, то никаких проблем бы не было, но они зависят друг от друга. Последствия печати долларовых купюр в таких масштабах являются глобальными. Увеличением денежной массы Федеральный резерв объявил войну валют во всем мире. Многие последствия данной экономической политики уже появляются в других странах. Печать долларов в США ведет к высокой инфляции в Китае, повышенным ценам на товары питания в Египте и образованию пузыря на фондовом рынке Бразилии. Девальвация приводит к высокому уровню безработицы в развивающихся странах, так как их поставки становятся слишком дорогими для США. А инфляция также приводит к повышению цен на такие продукты, необходимые для развития экономики, как медь, кукуруза, масло и пшеница. Другие страны начали бороться с инфляцией, созданной США, с помощью введения субсидий, тарифов и контроля за капиталооборотом: война валют распространяется быстрыми темпами.

Печать денег в масштабе миллиардов долларов может показаться новой попыткой решения кризиса, однако война валют давно существует. Войны валют имели место и ранее – дважды только в XX веке, – и они всегда заканчивались плохо. В лучшем случае войны валют приводят к тому, что страны воруют средства у своих партнеров. В худшем – они приводят к постоянным инфляциям, спадам в экономическом росте и поистине агрессивным мерам, которые, в свою очередь, ведут к войнам с целью пополнения ресурсов страны. В настоящее время опасность является еще более высокой, учитывая масштаб и тесную финансовую связь между государствами в мире.

Непостижимым для многих специалистов является факт того, что экономисты неспособны предусмотреть и предотвратить экономические катастрофы последних лет. Их теории не только не смогли предотвратить кризис, но даже обострили войну валют. Недавно найденные экономистами решения (такие, как ввод СДР) представляют новые угрозы, не улучшая при этом экономическое состояние.

Среди новых угроз имеется не только негативное влияние на экономическое состояние США. Можно говорить об угрозах национальной безопасности страны. Каждый новый проведенный анализ финансовых проблем вскрывает новые угрозы – от тайной закупки золота Китаем до имеющихся скрытых государственных фондов. Самую большую угрозу представляет упадок самого доллара. Представители военного и разведывательного сектора начали понимать, что уникальное военное превосходство США может быть установлено только с помощью превосходства доллара на рынке валют. С падением доллара национальная безопасность Америки подвергается риску.

Пока исход войны валют еще не определен, худшие опасения могут сбыться, если экономические лидеры США и других стран не будут учиться на ошибках своих предшественников. Данная книга анализирует войну валют, происходящую в мире в настоящее время, с точки зрения экономической политики, национальной безопасности и исторических прецедентов. Она распутывает паутину неудачных парадигм, выдающих желаемое за действительное, заблуждений и высокомерия, лежащих в основе государственной политики, и указывает на более рациональный и эффективный метод действий. В конечном итоге читателю станет ясно, почему война валют представляет собой сегодня самую значимую борьбу в мире – единственную борьбу, определяющую исход всех остальных.

Часть первая

Военные игры

Глава 1

Предвоенное состояние

«Нынешняя мировая валютная система является пережитком прошлого»[1].

Ху Цзиньтао, Генеральный секретарь ЦК КПК, 16 января 2011 г.

Лаборатория прикладной физики[2], расположенная между Балтимором и Вашингтоном (округ Колумбия), из всех секретных научно-исследовательских центров США, специализирующихся в области высоких технологий и разработке оружия, – самая ценная. Она тесно сотрудничает с Министерством обороны и создает перспективные виды оружия, а еще – занимается изучением глубокого космоса. Едва ли не на каждой планете Солнечной системы, или хотя бы около нее, размещено техническое средство, созданное Лабораторией прикладной физики.

Основали эту лабораторию – и очень быстро – в 1942 году, вскоре после атаки на Пёрл-Харбор. С самого начала ее задачей было совершенствование оружия с помощью прикладных наук. Ведь большая часть того, чем располагали вооруженные силы США к началу Второй мировой войны, было либо устаревшим, либо неэффективным.

Изначально лаборатория находилась в здании фирмы, торговавшей ранее б/у автомобилями, – на Джорджия-авеню в Силвер-Спринг (штат Мэриленд). Лабораторию засекретили сразу, хотя секретность сначала и обеспечивала всего пара вооруженных охранников, а не различные датчики и другие средства безопасности, использующиеся в настоящее время. Главной задачей Лаборатории прикладной физики было создание взрывателя неконтактного действия – средства противовоздушной обороны, защищающего военные корабли от воздушных нападений.

С победы во Второй мировой войне программы и финансовое обеспечение лаборатории расширяются и увеличиваются. Крылатая ракета «Томагавк», система противоракетной обороны «Иджис», а также единственные в своем роде космические платформы составляют лишь малую часть перспективных разработок, созданных Лабораторией прикладной физики по заказу Министерства обороны США и НАСА.

Вдобавок к разработке оружия и космических систем, Лаборатория прикладной физики вносит свой вклад в сферу стратегического планирования. Лидирующей организацией в этой области является подразделение лаборатории, называемое лабораторией анализа ведения боевых действий. Близость к Вашингтону (в географическом смысле, хотя…) способствует частому проведению боевых учений на территории лаборатории. По случаю одного из таких учений[3] (финансируемого Пентагоном) около 60 специалистов из военной, разведывательной и научной областей прибыли в Лабораторию прикладной физики зимним утром 2009 года.

Это военное учение отличалось от всех остальных, ранее проводимых Министерством обороны США. Разыгрываемые боевые действия исключали применение кинетических средств – тех, что взрываются или стреляют. Условия данной военной игры не предусматривали высадку военного десанта, применение сил спецназа или выполнения маневров вооруженного охвата. Единственным разрешенным оружием являлось… финансовое оружие – валюты, облигации, активы и дериваты. Пентагон собирался начать глобальную финансовую войну, применяя валюты вместо военных кораблей и авиации, ведя активные боевые действия на рынках капиталов.

На заре XXI века военное превосходство США в области разработки систем неядерного и высокотехнологичного оружия, а также в области многофункциональной информационно-управляющей системы возросло настолько, что другие государства боятся противостоять Америке. Это, однако, не исключает возможности военных действий. Такое ненадежное государство, как Северная Корея, может воспользоваться небольшим инцидентом для объявления войны, не считаясь с возможными последствиями. США могут быть затянуты в войну с такими государствами, как Иран или Израиль, если их национальные интересы будут под угрозой. Впрочем, военные действия, направленные против США, маловероятны из-за способности Соединенных Штатов быстро подавить потенциального противника. Поэтому соперничающие страны ищут и развивают свои возможности в области ведения кибервойны, применения химического или биологического оружия, оружия массового поражения и даже финансового оружия. Военные игры с применением финансового оружия являются первой попыткой Пентагона понять, каким образом настоящая финансовая война может разгореться и какие уроки из этого можно извлечь.

Проектирование военной игры длилось несколько месяцев, и я принимал участие в совещаниях по разработке стратегии и планированию игры. Несмотря на то, что целью хорошо проработанной военной игры является достижение непредсказуемых результатов и симуляция настоящих военных действий, она, тем не менее, требует некоего фундамента и набора правил для того, чтобы не допустить беспорядков. Группа проектирования Лаборатории прикладной физики укомплектована лучшими в мире специалистами по проектированию военных игр, однако разработка финансовой войны требовала новых подходов, включая доступ к экспертизам Уолл-стрит, чем обычный физик или военный планировщик не обладает. Моя задача состояла в том, чтобы заполнить этот пробел.

Мое взаимодействие с Лабораторией прикладной физики началось в декабре 2006 года в городе Омаха (Небраска), когда я посещал форум по стратегическому планированию, финансируемый Стратегическим командованием США. Я представил работу по новому ответвлению науки – исследованию рынка, включающему в себя анализ фондовых рынков с целью поиска информации о намерениях участников данного рынка, дающей основания для их судебного преследования. Замечу, что хедж-фонды и инвестиционные банки давно использовали такие методы для накопления информации о государственных переворотах и смене политики правительств. Теперь, вместе с моими партнерами Крисом Рэем (опытным менеджером по рискам) и Рэнди Тауссом (ушедшим в отставку работником ЦРУ с тридцатипятилетним стажем), мы разработали новые способы применения данных методов в области национальной безопасности с целью обнаружения потенциальных террористических атак на доллар США. Несколько участников лаборатории анализа боевых действий тоже присутствовали на форуме в Омахе. Они-то позже и связались со мной, чтобы обсудить возможности совмещения моих концепций исследования рынка с их собственными исследованиями.

Так что полученный летом 2008 года звонок с приглашением на семинар по глобальным финансовым системам, спонсированный Министерством обороны США, не был неожиданным. Он планировался на сентябрь того же года, его основной целью являлось изучение воздействия глобальной финансовой деятельности на национальную безопасность. Это был один из семинаров, проводимых Министерством обороны летом и осенью того года в рамках подготовки к тем самым военным играм.

Министерству нужно было знать, возможны ли вообще такие игры. А если «да», то как формировать участвующие в них команды? Представляли бы они собой государства, государственные инвестиционные фонды, банки или смесь всего перечисленного? Им также нужно было обдумать сценарии, разыгрываемые участниками. Нужно было составить список опытных участников и подобрать участников, ранее не задействованных в военных играх. Наконец, нужно было продумать правила для самой игры.

В целях обеспечения секретности процедуры для посетителей лаборатории такие же строгие, как и в любой государственной оборонной или разведывательной организации, начиная с требования предварительного разрешения и проверки биографических данных. По прибытии посетители быстро сортируются на две категории – «сопровождение не требуется» и «сопровождение необходимо», – различимые по цвету бейджей. Благодаря такой системе становится понятно, что посетители группы «сопровождение не требуется» имеют высокий уровень доступа к секретности, полученный от собственного руководства или государственной организации. Все технические средства должны быть сданы у контрольно-пропускного пункта, их возвращают после окончания мероприятия. Сканирующие средства, металлодетекторы, линии безопасности и вооруженная охрана – обычное дело. Раз человек туда попадает, он оказывается в большом пузыре военно-разведывательного комплекса.

На съезде, проведенном в сентябре, присутствовало около сорока человек в общей сложности, включая достаточно большое количество выдающихся академиков, ученых, представителей разведывательных органов и военных. Я входил в пятерку людей, которых попросили выступить с формальным докладом, и темой моего доклада были государственные инвестиционные фонды.

Они представляют собой огромные скопления инвестиций, основанные государствами для вложения избыточного количества финансового резерва, иногда достигающие метки «сто миллиардов долларов» и даже выше. Финансовые резервы в основном состоят из избытков устойчивых валют, обычно долларов, заработанных государствами путем экспортирования природных ресурсов или произведенных товаров. Крупнейшими резервами обладают нефтедобывающие страны, как Норвегия или Арабские Эмираты, а также крупнейшие страны-изготовители, как Китай или Тайвань.

Раньше за эти резервы отвечали центральные банки государств, и делали они это крайне консервативно – инвестиции ограничивались ликвидными средствами с малым риском, например казначейскими краткосрочными облигациями. Данная стратегия обеспечивала ликвидность, но была неприбыльной, концентрируя большую часть всего капитала лишь в одном виде инвестиций. Иначе говоря, страны с избытком финансовых средств складывали все свои яйца в одну корзину и мало получали взамен.

По причине резкого увеличения количества резервов в 1990‑е годы, частично из-за глобализации, страны с избытком финансовых средств начали искать способы получения более высокой прибыли от своих инвестиций. Оказалось, что центральные банки не были подготовленными к такому, так как они испытывали недостаток специалистов по инвестированию и менеджеров по инвестициям, необходимых для отбора акционерных капиталов, прибыли с предметов потребления, прямых инвестиций, фондов недвижимости и хедж-фондов, являвшихся ключевыми факторами в увеличении прибыли. В результате появились государственные инвестиционные фонды, справляющиеся с данной задачей. Самые ранние государственные инвестиционные фонды появились десятки лет назад, но большинство из них возникло около десяти лет назад, когда государство начало выделять огромные средства из резервов национального банка с требованием создания разнообразных инвестиционных капиталов по всему миру.

Государственные инвестиционные фонды являются экономически целесообразным средством получения прибыли. Большинство фондов профессионально инвестируются крупными компаниями и не содержат никаких политических умыслов, однако это не всегда так. Некоторые инвестиции вносятся по причине тщеславия инвесторов. Красноречивым примером могут служить различные спонсорства Ближним Востоком таких гоночных команд «Формулы‑1», как «Макларен», «Астон Мартин» и «Феррари».

Другие инвестиции могут повлечь за собой политические и экономические последствия. Во время первой половины кризиса 2007 года государственные инвестиционные фонды стали основным источником спасательных средств. В конце 2007 и в начале 2008 года именно государственные инвестиционные фонды выделили более $58 млрд на поддержку таких компаний, как Citigroup, Merrill Lynch, UBS и Morgan Stanley. В начале 2008 года Китай собирался инвестировать $1 млрд в компанию Bear Stearns, однако отменил сделку, когда Bear Stearns практически обанкротилась в марте того же года. Когда инвестиционные средства закончились в 2008 году, правительство США было вынуждено использовать средства, полученные от налогоплательщиков, чтобы продолжить поддержание экономики страны. Государственные инвестиционные фонды лишились большого количества денежных средств из-за таких преждевременных инвестиций, однако состояние запасов осталось неизменным.

Моя презентация была посвящена темной стороне вложений государственных инвестиционных фондов. Скажем, тому, каким образом они справлялись с так называемыми отключениями, или подставными организациями, такими как фонды доверия, брокерские счета, частные швейцарские банки и хедж-фонды. При наличии таких организаций государственные инвестиционные фонды могут быть использованы против какой-либо компании с целью кражи технологий, подрыва проектов, подавления конкуренции, привлечения к мошенничеству или управления рынком. Я не утверждал, что такие действия часто имели место, а лишь говорил о том, что они возможны и что США необходимо усовершенствовать систему безопасности в целях сохранения собственных интересов. Помимо перечисленных угроз, я назвал еще одну, более серьезную, возможную угрозу: полномасштабное нападение на западные фондовые рынки. Моя презентация содержала количественные показатели и требования к системам, необходимым для контроля государственных инвестиционных фондов и отслеживания преступной деятельности, чтобы предотвращать будущие нападения на фонды.

К концу мероприятия представители Министерства обороны казались довольными тем, что лаборатория предоставила квалифицированных специалистов, способных проанализировать силы и средства противника для того, чтобы перенести игру на следующий уровень.

Команда специалистов встретилась вновь через месяц для того, чтобы продолжить разработку финансовой военной игры. Помимо представителей из Лаборатории прикладной физики и Министерства обороны, также присутствовали лица из других правительственных организаций, включая Министерство торговли и Министерство энергетики; из ведущих университетов страны, включая Военно-морской колледж; из мозговых центров страны, включая Институт мировой экономики Петерсона и корпорацию РЭНД (стратегический исследовательский центр); из других физических лабораторий, включая Лос-Аламос; старшие офицеры из штаба Объединенного комитета начальников штабов.

В этот момент я заметил, что совершенно нет людей, имевших когда-либо дело с фондовыми рынками. Я был единственным из присутствующих, кто работал на Уолл-стрит в сфере инвестиционных банков, хедж-фондов и биржевых операций. Если мы собирались устроить финансовую войну, то нам были необходимы люди, которые знали, как применяется финансовое оружие, такое, например, как заключение опционных сделок, когда одна из сторон заранее располагает информацией об операциях, конфиденциальной информацией. Или слухи, искусственное раздувание активности с ценными бумагами с целью их частого появления на дисплее. Или «короткое сжатие» и другие трюки, обеспечивающие процветание Уолл-стрит. Нам нужны были люди, готовые пойти на все, когда речь шла о валютных операциях, облигациях и дериватах. Конечно же, у военных в форме и шпионов, находившихся в комнате, не было недостатка тестостерона, но о разрушении страны с помощью кредитно-дефолтного свопа они знали не больше, чем среднестатистический торговец акциями знал о последовательности запуска межконтинентальных баллистических ракет. Если они хотели, чтобы игра была успешной, то мне нужно было убедить представителей Министерства обороны допустить к участию в ней моих коллег, чтобы сделать игру более реалистичной и, в том числе, более ценной для них самих.

Во время октябрьского заседания я выступал с презентацией на тему фьючерсных сделок и дериватов для того, чтобы объяснить, каким образом эти инструменты финансирования могут быть использованы с целью манипуляции базисными рынками наличного товара, включая рынки таких ценных ресурсов, как нефть, уран, медь и золото. Кроме того, я объяснил, как запрет на регулирование дериватов, предложенный сенатором Филом Граммом и подписанный президентом Клинтоном в 2000 году, открыл дверь большому количеству различных крупных финансовых инструментов, которые в настоящее время стерты с балансовых отчетов крупнейших банков, что делает практически невозможным их отслеживание. Завершил я презентацию на том, как подставные организации, государственные инвестиционные фонды и дериваты могут быть совместно использованы для запуска финансового Пёрл-Харбора, к которому США были совсем не готовы. Предварительные заседания начали делать свое: дипломаты и представители военных и разведывательных организаций заметно подтягивались к тому же уровню, что и эксперты по финансам. Картина с угрозой финансовой войны становилась все яснее.

˜

Конечно же, у военных в форме и шпионов, находившихся в комнате, не было недостатка тестостерона, но о разрушении страны с помощью кредитно-дефолтного свопа они знали не больше, чем среднестатистический торговец акциями знал о последовательности запуска межконтинентальных баллистических ракет.

˜

Наше третье по счету заседание прошло в середине ноября. На этот раз среди присутствовавших я заметил несколько новых лиц, включая высокопоставленных представителей из разведывательных органов. Мы больше не рассматривали вопрос, осуществима ли финансовая военная игра; к этому моменту она уже шла полным ходом, и мы придавали особое значение ее проектированию. Я предоставил подробные сценарии финансовой войны и предложил включить непредсказуемые последствия в игру, чтобы удивить и сторону нападения, и сторону обороны сложной динамикой рынков капиталов. К концу заседания представители Министерства обороны и команда разработчиков из Лаборатории прикладной физики получили достаточное количество информации от специалистов, чтобы закончить разработку. Все, что оставалось сделать, это отобрать участников, установить время начала и запустить игру.

После нескольких отсрочек и смены администраций администрация президента Обамы дала добро на претворение плана в жизнь. Формальные приглашения были высланы в конце января 2009 года. Планировалось, что игры будут длиться два дня, 17 и 18 марта, в комнате для постановки военных игр в лаборатории анализа боевых действий при Лаборатории прикладной физики.

Во всех играх есть что-то общее. В них задействованы две (или более) команды, которые обычно различаются по названиям стран или по цветам. Типичная игра включает в себя красную команду, обычно на стороне «плохих», против синей команды, «хороших», хотя некоторые игры могут иметь несколько команд. Самой важной командой является команда белых, которая состоит из руководителя игры и судей. Команда белых решает, по правилам ли играют другие участники, а также кто выигрывает и проигрывает. Обычно разработчики игры ставят определенные задачи каждой команде, после чего участники должны постепенно достигать поставленных целей. Команда разработчиков также пользуется информацией, полученной от политологов, военных специалистов по вопросам стратегии и других аналитиков для определения начальных условий игры. И, наконец, создается система расстановки сил для того, чтобы силы каждой команды были установлены в начале игры, подобно тому, как некоторые армии больше других или как экономика одних стран имеет больший потенциал в начале войны.

Оказавшись в игре, участники каждой команды действуют, а команда белых прибавляет или отнимает очки в зависимости от правильности хода. Еще одной особенностью является уточнение количества дней, в течение которых ведется игра, и количества ходов, выполненных в каждый из этих дней. Это является важным ограничением, так как не многим специалистам удается не ходить на основную работу более трех дней подряд.

Я не был экспертом по военным играм, но я был обозначен как специалист с Уолл-стрит, и поэтому я работал бок о бок с разработчиками военной игры для того, чтобы отсортировать по категориям, временным рамкам, правилам и бюджету, имеющемуся у них, тот мир, с которым я был хорошо знаком. Одной из моих основных задач было удостовериться, что игра допускала нетрадиционное развитие сюжета. Я знал, что настоящая финансовая атака не будет включать в себя такие очевидные вещи, как сброс цен на облигации на фондовом рынке, так как у президента есть все полномочия заморозить любой счет, который попытается подорвать экономику страны данным образом. Финансовая атака будет сопровождаться труднораспознаваемыми «отключениями» и деривативами. Кроме того, финансовая атака будет точно подразумевать наличие доллара. Подрыв доллара станет намного более эффективным, нежели обесценивание других финансовых рычагов, связанных с долларом. Ведь при падении доллара все рынки, связанные с ним, будут подорваны, и способность президента замораживать счета окажется бесполезной. Я хотел убедиться, что игра будет построена так, чтобы разгорелась настоящая война валют, а не просто фондов, облигаций и товарных рынков.

Последние кусочки вставали на свои места. Было решено, что в игре определенно будут команды США, России и Китая. Кроме того, мы решили включить еще команду Азиатско-Тихоокеанского региона, включающую Японию, Южную Корею, Тайвань и Вьетнам. Данное решение не было идеальным, так как отдельные страны, как, например, Южная Корея и Тайвань, заняли бы совершенно другие позиции в зависимости от причины для спора, но на такие компромиссы приходилось идти из-за нашего бюджета. Также мы ввели в игру серую команду, представлявшую остальные страны. (Я боялся даже представить себе счастье европейцев, когда они бы узнали, что им не было отведено отдельной команды, что они числились в команде с Международным валютным фондом, хедж-фондами и Каймановыми островами.) И, наконец, была всемогущая команда белых, руководящая и управляющая всей игрой.

Во время двухдневной игры было запланировано совершение трех ходов. Два хода в первый день, один – во второй, чтобы оставалось время в конце дня для подведения итогов. У команд были специальные сооружения, где они могли уединиться и обсудить каждый свой ход. Проходили и пленарные заседания в комнате основного действия, где команды совершали ходы, а соперники ходили в ответ. Команда белых наблюдала за всем происходящим, прибавляя или отнимая очки участникам. Кроме того, команды имели возможность вести переговоры в установленных для этого местах после каждого хода.

Интрига заключалась в том, что каждой команде был выдан набор «диких» карт, позволяющих предпринимать действия, не описанные во время заседания, в котором описывались сценарии игры. Хоть такая тактика и применялась впервые и бюджет был ограничен, было ясно, что с помощью нее мы могли продемонстрировать Пентагону, как настоящая финансовая война могла выглядеть в действительности.

Когда мы закончили с общим представлением об игре, я снова подчеркнул, что в нашей команде было много представителей военных, научно-исследовательских и разведывательных организаций, однако из сферы практической экономики был я один. Я знал, что игра станет слишком предсказуемой с типичным набором участников. Эти люди были специалистами в областях макроэкономики и стратегического планирования, однако ни один из них не имел представления о том, каким образом рынки капиталов функционируют в финансовой войне. Я попросил о том, чтобы мы пригласили инвестиционного банкира или человека, специализирующегося на хедж-фондах. Мне сказали, что бюджет позволял нанять еще двух участников, и я мог выбрать кого угодно.

Первым, кого я выбрал, был Стив Холлиуэлл, опытный банкир, занимающийся частным капиталовложением. Стив был приятным, аккуратным, энергичным, носил очки в толстой оправе и брил голову. У него был опыт проживания в Советском Союзе, в который он впервые попал в 1963 году (во время эры Кеннеди – Хрущева) студентом, прибывшим по обмену от Уэслианского университета. После этого он закончил магистратуру в Колумбии, долго проработал в Ситибанке, где участвовал в создании Московского филиала Ситибанка, прежде чем стал организатором одних из первых инвестиционных фондов США и России в 1990‑х годах. Запас русских анекдотов у Стива впечатляет, и рассказывает он их в мельчайших подробностях с огромным чувством юмора. На русском он разговаривает как носитель, и у него накопилось большое число связей в России благодаря банковской и инвестиционной деятельности. Мы со Стивом вместе провели в России неделю в 2008 году, занимаясь изучением рынков для моих клиентов. Поездка была незабываема благодаря красоте падающего снега ночью на Красной площади и огромному количеству водки и икры, употребленных вместе с нашими русскими друзьями. Я знал, что он не откажется сыграть в команде русских в финансовой игре. И он охотно согласился принять участие.

Мне оставалось найти еще одного участника. Так как Стив был человеком, владеющим опытом в области инвестиционных фондов, и много лет уже занимался инвестированием, то мне был необходим человек, который имел дело с тем, что происходило на рынках каждый день, кто-то, кто был знаком с «техническими факторами» – краткосрочными дефицитами спроса и предложения, обеспечивающими расхождение между курсом ценных бумаг и их основной ценностью и застигавшими якобы рациональных инвесторов врасплох. Мне нужен был человек, который знал все уловки, связанные с большими заказами, от которых зависело положение рынков. Я позвал друга, который занимался такой деятельностью и которого на улице звали «Оу. Ди» (O.D).

С Биллом О’Доннеллом мы были знакомы десятки лет, со времен совместной работы в Greenwich Capital, который и тогда, и сейчас несет функции первичного дилера государственных ценных бумаг. Билл является одним из умнейших торговых агентов, которых я знаю, и на его лице всегда сияет улыбка – кроме тех случаев, когда он сконцентрирован на своей работе. У него никогда не бывает плохого настроения, он никогда не теряет самообладания, что крайне редко в работе на бирже. У Билла кудрявые волосы с проседью, опрятная одежда, а еще он обладает спокойным характером, что делает его одним из самых приятных людей в биржевом бизнесе, негативно известном за контингент отталкивающих персон. Он влюблен в свою работу и знает о ней все, начиная со времен повышения цен на биржевом рынке в 1982 году и кончая возникновением пузыря на рынке недвижимости в 2002 году. Когда я позвонил ему в 2009 году, он возглавлял разработку политики, ориентированной на процентные ставки для банковского гиганта UBS в штате Коннектикут.

Как и все, кого я приглашал с Уолл-стрит для участия в проектах национальной безопасности, он сразу же согласился и не мог дождаться начала проекта. После совещаний с начальством из UBS он мне позвонил. «Я с вами, – сказал он. – Только назови место. Будет здорово работать совместно с генералами и людьми из разведки. Не могу дождаться». И все было решено.

Стив был определен в команду русских, конечно же. Оу. Ди – в команду серых, представляя хедж-фонды и швейцарские банки – еще одно удачное распределение. Я был в команде Китая, вместе с известным академиком из Гарварда, выдающимся аналитиком из научно-исследовательской корпорации РЭНД и еще двумя специалистами из этой области.

От начала финансовой войны нас отделяла всего пара недель, и как раз было время расставления ловушек, что на военном языке называется «подготовить район боевых действий». Я знал, что Россия начнет с меньшим коэффициентом национальной мощи, нежели США или Китай. Более того, по проведенным оценкам, Россия обладала всего 2/3 мощи США, с Китаем – где-то между ними. По моим предположениям, России нужно было быть умнее и настойчивее во время игры, а также нужно было сделать что-то, не входящее в сценарий, чтобы опередить США. Являясь американцем, переживающим за выбранный экономический курс и за слабые места США в случае финансовой атаки, я хотел, чтобы США пережили какой-нибудь шок в ходе ведения войны. Это казалось самым эффективным способом для того, чтобы Пентагон и разведывательные организации открыли глаза еще до того, как в настоящем мире случилась бы финансовая атака. Сам факт того, что Стив, Оу. Ди и я играли не за команду США, уже должен был стать шоком. Тот факт, что у нас имелось меньше национальной мощи уже в начале игры, значил лишь то, что нам нужно было быть более креативными и более хитрыми.

Ten Twenty Post – популярное бистро в городе Дарьен (Коннектикут), находящееся недалеко как от моего, так и от дома Стива. Это место стало также местом постоянных встреч инвестиционных банкиров из RBS и UBS. Со своей барной стойкой из красного дерева, медными декорациями, стеклянными подсвечниками и белыми скатертями, оно создавало ощущение, будто находишься в классическом французском заведении. Я предложил Стиву там встретиться за ужином за неделю до начала игры, предложив выработать стратегию для того, чтобы поставить США в оборонительную позицию.

За устрицами, белым вином и тостами Na zdrovyeh! с водкой мы предались недолгим воспоминаниям о Москве, а потом принялись за дело. Я вручил Стиву поддельный пресс-релиз из Центрального банка России – кое-что, что я написал ранее и использовал в нескольких своих статьях и лекциях. В нем рассказывалось о том, что Россия транспортировала свое золото в Швейцарию и открывала новый банк в Лондоне. В банке бы появилась новая валюта, обеспечиваемая золотом, находящимся на хранении в Швейцарии. Изначально Россия владела бы новой валютой. Но все желающие могли бы сдавать золото на хранение и получать подобную валюту взамен. Для осуществления плана также потребовалось бы решить и другие технические вопросы, как, например, оказание услуг по кредитованию и осуществление клиринга. Загвоздка была в том, что любое приобретение нефти или газа должно было бы оплачиваться в новой валюте. Доллары США больше бы не принимались.

– Джим, я за тебя переживаю, ты начинаешь размышлять как настоящий русский, – сказал Стив.

– Я польщен слышать это от тебя, – ответил я.

– Почему ты вовлекаешь Швейцарию и Лондон в это?

– Никто не верит, что Россия не крадет это золото, – сказал я. – Однако все доверяют швейцарцам и британцам, поэтому если ты делаешь все в рамках их законодательной системы, то люди не будут бояться сдавать свое золото на хранение.

– Точно. Россия давно ищет способ выхода из системы доллара. Они стараются играть по нашим правилам, но постоянно оказываются в невыгодной ситуации. Этот план идеален для них.

– Вот мое предложение, – сказал я, склонившись к Стиву. – Если ты совершишь такой ход для России, то я подключу к этому и Китай. Если ты не можешь этого сделать, то я подам эту идею команде Китая. В любом случае мы включим это в игру и постараемся разрушить доллар. Вот это станет шоком для США. Пентагон платит для того, чтобы извлечь из этого урок. Давай оправдаем их надежды.

˜

За устрицами, белым вином и тостами Na zdrovyeh! с водкой мы предались недолгим воспоминаниям о Москве, а потом принялись за дело.

˜

Стив взял фальшивый пресс-релиз, свернул его и положил в карман куртки, чтобы подробно изучить дома. Мы допили водку и пошли готовиться к внезапному нападению на доллар.

Теперь Стив, Оу. Ди и все остальные были готовы к началу войны. В течение тех двух дней игра собиралась быстро развернуться по своим правилам и многим открыть глаза на то, как работают рынки валют и насколько уязвимыми с финансовой точки зрения являются государства.

Глава 2

Финансовая война

«Основными заботами США в области национальной безопасности на ближайшее будущее являются экономический кризис и его геополитические последствия… Действительно, такие виды политических направлений, как девальвация денежных средств, основанная на конкуренции, могут высвободить волну разрушительной политики протекционизма».

Деннис Блэр, Директор национальной разведки США февраль 2009 г.

День первый

Когда мы прибыли в лабораторию дождливым мартовским утром, первым, что я заметил на парковке, было огромное количество высокотехничных мотоциклов – Kawasaki, Suzuki и так далее. Я подумал, что, наверное, у физиков, разрабатывающих оружие, тоже есть свои дикие стороны. Мы направлялись к зданию под номером 26, что было для нас впервые. Припарковались неподалеку и пошли к главному входу. Прошли охрану, получили наши бейджики, сдали мобильники и пошли наверх.

После того как мы на протяжении месяцев собирались в офисах и переговорных комнатах, мы вдруг оказались в оперативном центре лаборатории. То, что мы увидели, нас не разочаровало. Я ведь рос во времена холодной войны и уж насмотрелся сцен из классических фильмов, демонстрирующих оперативные центры, созданные для ведения боевых действий ядерным оружием. Таких, скажем, как фильм Стэнли Кубрика «Д‑р Стрейнджлав» или «Fail-Safe – Самоотключающийся» Сидни Люмета с Генри Фонда в главной роли. Теперь мы находились в чем-то похожем, но воевать нам нужно было не против бомбардировщиков, а против валют.

Оперативный центр Лаборатории прикладной физики по размерам большой, с электронными боевыми постами и пунктами наблюдения, рассчитанными на сотню участников и наблюдателей. В прямоугольной комнате расположено четыре огромных экрана на передней стене и ряд 50‑дюймовых плазменных экранов вдоль двух продольных стен, чтобы вместить еще участников, находящихся в других местах или для дополнительного мультимедийного материала. Места для участников расположены рядами, в центре – трапециевидный стол, предназначенный для двенадцати человек. По бокам – четыре ряда длинных столов, по два с каждой стороны, размещенных чуть выше основного стола в форме шеврона. В конце комнаты, еще выше, на уровне промежуточного этажа, – ряды дополнительных пунктов наблюдения, они расположены перпендикулярно основным столам внизу. Наконец, задняя стенка (напротив огромных экранов) блестела, как стекло. Позже я узнал, что стенка эта, в самом деле, – из тонированного стекла, она отделяет комнату с пятью дополнительными боевыми станциями и небольшой площадью для стоячих мест. Эта отдельная комната предназначена для старших военных представителей, которые могли наблюдать за игрой, оставаясь незамеченными.

В передней части справа находилась трибуна с микрофоном, где представители каждой команды могли озвучивать свои ходы и совершать ответные ходы. Каждая боевая станция была оснащена ноутбуком, подключенным к групповому серверу, позволяющему каждому игроку обеспечивать наблюдателей беззвуковым описанием хода игры даже во время того, как другой описывает действия и мотивы. К нашей комнате примыкала комната с работниками технической поддержки, контролирующими проекцию изображения на экраны и следящими за групповым сервером.

По коридору, ведущему от оперативного центра, отдельно располагались крупные комнаты для переговоров, которые были обозначены как «столицы» каждого из государств. Каждая из них была оснащена настенным экраном и отдельным групповым сервером, которым пользовались только члены каждой команды с помощью дополнительных ноутбуков, предоставленных участникам. Остальные комнаты были отведены для проведения саммитов и переговоров, если команды хотели это сделать вне операционного центра. Все помещения – операционный центр, «столицы» и переговорные – были оснащены рабочими станциями для сотрудников лаборатории, выступающих в качестве посредников, аналитиков и наблюдателей всего происходящего. Хотя мы и являлись независимыми актерами, было сложно отделаться от чувства, что мы тоже были лабораторными крысами в рамках более крупной миссии Лаборатории прикладной физики.

Нам выпал шанс познакомиться с остальными участниками за завтраком, предоставленным лабораторией. Затем мы проследовали в центр и заняли свои места. Члены команды белых, судьи, сидели за трапециевидным столом в середине. Пять противоборствующих команд: Россия, США, Азиатско-Тихоокеанский регион, Китай и команда серых, а также представители Пентагона и разведывательных органов сидели за столами в форме шеврона.

Благодаря засекреченному сайту лаборатории анализа боевых действий под кодовым названием WALRUS (так назывался разведывательный гидросамолет), мы все были снабжены заранее толстыми сборниками информационных бюллетеней. Один из них содержал краткий обзор военной игры, в которой были приведены данные о национальной мощи каждой из команд. В нем содержалась инструкция, в которой было указано, что команды могли выбрать действия из предложенного списка либо придумать свои собственные ходы. Я был целиком за креативную деятельность.

Мы также получили книги с базовым сценарием игры, в которых описывался мир экономики 2012 года, в котором сценарий должен был разворачиваться, а также «принцип действия», представляющий собой свод правил. Я вспомнил, как мы с братьями спорили насчет правил в одной игре, и нам пришлось искать правила в коробке из-под игры, чтобы уладить спор. Теперь у нас была книга правил к военной игре, однако тут все действовало иначе. Я хотел нарушить все возможные правила, чтобы продемонстрировать Пентагону, каким образом рынки капиталов могли работать в период алчности, отсутствия государственного контроля и плохих намерений. Уолл-стрит был как Дикий Запад, а с глобализацией и гарантиями государства он еще больше вышел из-под контроля.

После нескольких часов инструктажей мы все разбрелись по «столицам», чтобы проработать свои первые ходы. Одним из таких ходов было заключение длительного договора между Россией и Японией с целью ограничения российской нефти и газа для остальной части мира. Основная идея первого хода заключалась в том, что Россия начнет выгодно использовать свои ресурсы для повышения сальдо резервов иностранной валюты. Конечно, не было никакой связи между сценарием, данным лабораторией, и «дикой картой», которую мы со Стивом были готовы уже разыграть, но такая замена была неплохой. Россия могла исключить Японию из своей сделки с золотой валютой и одновременно уговорить Китай принять участие в осуществлении замысла по выведению доллара из игры. Я сидел в нашей китайской «столице», слушая, как моя команда обсуждает, каким образом наказать Японию за отклонения от Вашингтонского консенсуса о системе свободной торговли, но мои мысли витали в другом месте, в ожидании звонка, в прямом смысле. Несколькими минутами позже наши наблюдатели из лаборатории проинформировали нас о том, что коммюнике из России требует саммит. Это были хорошие новости. Это значило, что Стиву удалось уговорить свою команду раскрыть заветную «дикую карту».

До того как моя команда успела переварить новость, я сказал:

– Эй, ребята. Мой друг Стив Холлиуэлл играет за команду России. Полагаю, что он стоит за этим. Ничего, если я схожу на саммит от нашей команды?

Они быстро согласились, и я направился вниз по коридору к одной из переговорных, где Стив уже ожидал меня. Также там находился посредник, и мне пришлось сделать вид, что я не знал, зачем меня туда позвали.

– Джим, мы ожидаем выражения несогласия со стороны США по поводу нашей сделки с Японией, и, честно говоря, мы уже устали от того, что Америка использует свою доминирующую позицию в системе торговли, основанной на долларе, чтобы командовать всеми остальными. Есть способ получше. Ни одна из наших валют не готова заменить доллар – все мы это знаем. Но золото всегда было хорошей заменой деньгам. Всего лишь вопрос времени, когда мир перейдет на золотой стандарт. А тут появилась возможность сделать первый шаг. Первая страна, которая перейдет на золотой стандарт, будет владеть той валютой, которую все хотят. Вот наше предложение.

Стив протянул мне переработанную копию того фальшивого пресс-релиза, который я ему дал в бистро неделей раньше. Все было там: и новая золотая валюта, и лондонский эмиссионный банк, и возможность увеличения притока новой валюты путем сдачи золота на хранение, и правовые нормы Англии и Швейцарии, и все, о чем я ему говорил. Россия будет требовать оплату в новой валюте за экспортируемые запасы. Доллару придется подвинуться.

– Мы можем это сделать сами, – продолжил Стив, – однако сработает лучше, если Китай и кто-то еще примет участие. Чем больше нас будет, тем меньше у США шансов дать отпор. Вы можете сделать со своими промышленными товарами то же, что и мы с нефтью и газом. Вы с нами?

– Послушай, давай я вернусь обратно к Китаю и дам тебе знать, – сказал я. – Я не уполномочен ни на что соглашаться, я просто пришел получить послание. Мы это обсудим, и я вам сообщу.

Тем временем в китайской «столице» моя команда тщательно продумывала ответ на тот сценарий, который нам был предложен. Основной смысл был в том, чтобы ничего не предпринимать. Российско-японский договор о природных ресурсах отразится не только на этих двух государствах, но и на Европе, при условии, что он приведет к урезанным поставкам российского природного газа. США придется координировать такие действия, так как они находятся в лучшем положении, чтобы противодействовать Японии. Позиция Китая будет заключаться в том, чтобы не высовываться и позволить другим разобраться.

И тут я разыграл «дикую карту» России, вкратце рассказав своей команде о предложении Стива.

Их реакция была неописуемой. «Ошеломленные», пожалуй, лучшее слово. Им было трудно понять любой экономический сценарий, содержащий слово «золото».

– Это бред, – сказал парень из Гарварда. – Тут нет ничего общего со сценарием, который нам предоставили, и смысла в этом никакого нет. Золото бесполезно в рамках торговли и международной валютной политики. Это все лишь глупая затея и трата времени.

Парень из РЭНДа казался более заинтригованным и задал несколько вопросов, однако было ясно, что он не был готов сотрудничать с Россией. Я уговаривал свою команду решиться совместно с Россией вынудить США отступить, но все было тщетно. Они вскоре вернулись к обсуждению основного сценария.

– О’кей, – сказал я. – Мне нужно сообщить России об этом. Могу я созвать саммит, чтобы сообщить им ответ?

– Конечно, – сказал представитель Гарварда. – Мы продолжим работать над основным сценарием.

Вскоре Стив и я снова оказались в переговорной.

– Слушай, Стив, я не могу убедить своих ребят. Я буду стараться их убедить еще в течение следующих нескольких раундов, но пока что ты сам по себе. Я не буду винить тебя, если ты решишь отступить. Я по правде думал, что Китай увидит выгоду, и мы сделаем это вместе.

– Все нормально, – сказал Стив. – Моей команде это очень понравилось. Они считают, что давно пришло время кому-нибудь появиться и показать, каким мошенничеством является система доллара. Жаль, что ты не можешь к нам присоединиться, но мы, тем не менее, продолжим. Посмотрим, к чему это приведет.

К моменту, когда я вернулся в «Китай», моя команда уже закончила обсуждение первого хода. Все свелось к тому, что мы сидим тихо и ничего не говорим. Это было таким академичным решением, которое бы никакого урока Пентагону не преподнесло. Пришло время вернуться в оперативный центр и объявить свой ход вместе с остальными командами.

Собрания в оперативном центре представляли собой пленарные заседания, где все участники и наблюдатели собирались вместе одновременно. Представитель каждой команды вставал у трибуны, описывал ход, предпринятый командой, озвучивал намерения команды, отвечал на вопросы и покидал трибуну. Работники лаборатории помогли каждой команде подготовить мультимедийные фоны и другие иллюстрации, сопровождающие объяснения представителей, заранее. Чаты в групповом сервере шли полным ходом. Они содержали 20 и более одновременных обсуждений, в которых только некоторые участники отвечали другим, и строки бежали все быстрее вниз, по мере наполнения чата. Это напоминало «Твиттер», только без аватаров и виртуальных обоев. Если участник хотел прокомментировать чей-либо ход или просто задать вопрос, он свободно мог это сделать. Каждый участник мог быть вовлечен в обсуждения настолько активно, насколько ему хотелось, в то время как поток мыслей в чатах все рос, сохраняясь для оценки Пентагоном по завершении мероприятия.

Выступление Китая было нудным, учитывая склонность моей команды к бездействию и мою неудачную попытку возбуждения интереса к золотой валюте. Мы смиренно приняли российско-японское соглашение, предписанное сценарием, но добавили несколько комментариев о повышении диверсификации источников энергоносителей.

Россия была следующей. Выступление началось с оптимистичных разговоров о продолжении сотрудничества с Китаем для создания нефтепровода, но затем оно переросло в объявление о введении золотой валюты для будущего экспорта природных ресурсов. Данный ход на официальном подведении итогов был описан как «агрессивный» и «угрожающий», но немедленный ответ соответствовал бы, скорее всего, абсурду фильма «Д‑р Стрейнджлав». Команда белых попросила немного времени посовещаться после того, как русские закончили с выступлением. Они пришли к выводу, что такой ход был запрещенным, и его необходимо было вычеркнуть из протокола игры. Мы со Стивом были скептически настроены, как и его команда, поддержавшая идею.

– Что вы имеете в виду под словом «запрещенный»? – возмутился Стив. – Это – война! Как может что-нибудь быть запрещенным?!

Случилось то, чего я боялся. Не только подбор участников ограничивал способ мышления «за рамками», но и тот факт, что, когда нам представилась возможность действовать вне правил игры, мы были ее лишены. Я был вынужден заступиться за Стива, хоть и был в другой команде.

– Вы знаете, – начал я, – тут не Женевская конвенция. Ход команды России не является противоправным. США находились на золотом стандарте до 1971 года, и многие люди, находящиеся в этой комнате, помнят это. Россия действует в провокационной манере, но, с другой стороны, она всегда являлась провокационной. Давайте просто продолжим и посмотрим, к чему это приведет.

У команды белых был такой вид, будто их обманули. Стив был как отбивающий в бейсболе, которого исключают уже на первой базе в первой игре, а я был как его тренер, пытающийся его защитить. Чаты моментально наполнились сообщениями типа «судью на мыло» и так далее. Команда белых попросила дать им несколько минут на еще одно совещание. Наконец главный судья взял микрофон. В этот момент я почти ожидал услышать: «Пересмотрев действия команды России…», но судья без всяких эмоций, сухим бюрократическим языком сказал, что ход России разрешен. Он разъяснил, что ход не был «запрещенным», но являлся «противоречащим здравому смыслу». Я понимал, что это было вежливым способом сказать, что Россия совершила что-то глупое, но меня это не волновало. Золотая валюта была в игре, и мы увидим, как это развилось в течение двух следующих дней.

Остальные ходы были объявлены в сухой манере. США поддержали свободную торговлю и выступили за необходимость поиска экологически чистых источников энергии. Азиатско-Тихоокеанский регион объявил о том, что Япония готова помочь всем странам, переживающим сложности в связи со стоимостью производства электроэнергии, а также пообещал начать поиски иных источников энергии. Команда серых предложила помощь всем странам – бывшим членам СССР, пострадавшим из-за российско-японского договора. Ни одна команда ничего не сказала о новой золотой валюте. Она была там, новорожденная четырехсоткилограммовая горилла, сидящая среди нас в ожидании, что ее кто-нибудь заметит.

По окончании совершения первых ходов судьи объявили счет. США потеряли немного «мощи» из-за того, что Япония отстранилась от них, а Америка не смогла достойно ответить. Китай набрал небольшое количество очков практически за ничегонеделание. Россия была сильно оштрафована за действия, описанные судьями как «враждебные» и выражающие отсутствие взаимодействия с остальной частью мира. Таким образом, мы со Стивом коллективно обеспечили недовольство своих команд по окончании первого раунда. Однако, как бы сказали великие русские мастера, мы играем в сложную игру. Впереди было еще много ходов.

Время для второго хода пришло. Основной сценарий не совпадал с моими представлениями о валютных войнах, как и сценарий, использованный во время первых ходов. Здесь сценарий был основан на развале экономики Северной Кореи и на реакции остального мира, включающей в себя как гуманистические, так и геополитические мотивы. Сценарий был правдоподобным, однако представлял собой странный выбор для финансовой войны. Северная Корея, пожалуй, была самым не причастным к глобальной финансовой системе государством в мире. Было трудно привязать каким-либо образом золотую валюту к такому сценарию.

Сидя в китайской «столице», я слушал обсуждения моей команды насчет возможности отказа США в помощи Северной Корее для того, чтобы позволить ситуации ухудшиться и тем самым способствовать объединению страны. Моя команда была из тех, кто стремился уйти от риска. Вот они и решили остановиться на гуманитарной помощи и намеке на то, что Китай когда-нибудь поможет Корее с воссоединением.

В паузе обсуждения я резко повернулся к представителю Гарварда и сказал:

– Слушай, еще не поздно рассмотреть идею о золотой валюте еще раз. Мы могли бы поддержать команду России с целью изучения данного вопроса, а может быть, и присоединения к ним.

И тут парень из Гарварда начал терять спокойствие. Он был уверен, что данный вопрос уже забыт, можно его просто игнорировать. Если Китай присоединялся к России, то ему пришлось бы менять доллары на золото, чтобы поддержать новую валюту. Помимо всего прочего, представитель из Гарварда думал, что команда русских назвала слишком высокую цену.

– Слушай, – резко ответил он мне, – все это не имеет никакого смысла. Золото не является частью денежной системы и ею не станет, что бы русские ни предприняли. Они сами по себе. Ты хочешь использовать устойчивую валюту, чтобы закупить золото по взвинченной цене. Я предпочту оставить доллары – они более ценные. А теперь давай вернемся к вопросу о Северной Корее.

Как известный специалист по Азии, он явно насладился тем, что ему выпал шанс анализировать запутанные восточноазиатские проблемы, вместо того чтобы вести, по его мнению, бесполезные разговоры касательно валют и золота. Однако я был натренирован еще со времен юридического университета на оспаривание обеих сторон проблемы, и я быстро использовал его аргумент против него же самого.

– Ты думаешь, что мы слишком много заплатим за золото? – спросил я.

– Именно, – ответил он. – Чересчур много.

– Ну, так почему бы не продать России наше золото?

Во мне играл инстинкт не только юриста, но и торговца. На каждом рынке есть две стороны. Одна – сторона, устанавливающая цену, когда кто-то хочет приобрести что-нибудь. Другая – сторона, предлагающая цену, когда кто-то хочет продать что-нибудь. Создание рынка является искусством нахождения стоимости между установленной ценой и ценой предложенной. Кто-нибудь может начать дело со стороны покупателя, однако, как только он видит, что цена слишком высокая, то он моментально превращается в продавца. Именно такая способность к хладнокровному мышлению является отличительной чертой лучших торговцев. Я провоцировал того парня. Если цена была слишком высокой для покупки, тогда нам необходимо было продать. Я ждал, когда он проглотит наживку.

– Ладно, – сказал он. – Давай выставим все на рынок, продадим весь золотой запас России в обмен на доллары и евро и разнообразим наше валютное положение.

Он, может, сказал это всего лишь для того, чтобы я замолчал, но меня это устроило. Мы затянули петлю вокруг шеи доллара США. Остальная часть команды быстро согласилась, и я созвал саммит с Россией, чтобы выдвинуть им свое предложение. Мы со Стивом встретились в третий раз, и, как я и ожидал, Россия согласилась скупить все золото Китая, около ста тысяч метрических тонн, взамен на валюту из своих запасов. Этот торг был идеальным с точки зрения команды России, так как он представлял собой крупную покупку с минимальным рыночным воздействием. При обычной торговле золотом сделка размером даже в 10 тонн должна была бы проходить в строжайшей секретности, иначе рыночный курс подскочил бы высоко, однако сейчас Россия заключила крупнейшую сделку по закупке золота в истории с минимальным рыночным воздействием. Мне было жаль, что Китай вышел из игры с золотом, но мне было приятно смотреть на то, как Россия продолжает идти по выбранному курсу.

Мы снова оказались в оперативном центре для проведения третьей пленарной сессии. Мы по очереди ходили по комнате для объявления своих ходов в рамках северокорейского сценария. Как и ожидалось, США и Азиатско-Тихоокеанский регион, как и Китай, предлагали гуманитарную помощь, только Китай еще что-то промямлил о воссоединении, так как режим Северной Кореи был на последнем издыхании. Россия поддержала идею о гуманитарной помощи, но придержалась более жесткой политики, закрыв границы с Северной Кореей. Затем, практически мимоходом, Россия объявила о том, что выкупила у Китая все золотые запасы и теперь самостоятельно укрепляла политику создания новой золотой валюты.

Судьи были заметно возмущены. Россия вела собственную игру с собственными правилами. Насколько мы со Стивом были убеждены, Россия играла по собственным правилам уже тысячи лет, поэтому данный ход был типично русским. В этот момент четырехсоткилограммовая горилла больше не могла оставаться незамеченной, и судебное решение не заставило себя ждать. В национальной мощи Китая, США и Азиатско-Тихоокеанского региона мало что изменилось. Это было логичным, так как Северная Корея, хоть и опасная, была изолирована от всего мира, поэтому никто особо не потерял или набрал очки. Но затем судьи робко объявили: «По всей видимости, Россия предприняла твердые меры в области создания отличной замены доллару в международной торговле. Ее намерения для нас остаются неопределенными, однако мы решили ей присудить дополнительные баллы за столь смелый ход». Мы со Стивом посмотрели друг на друга с разных концов центра. Это, конечно, не было извинением, но все же мы не смогли не улыбнуться.

˜

По всей видимости, Россия предприняла твердые меры в области создания отличной замены доллару в международной торговле.

˜

Первый день подошел к концу. Хоть игра и шла как по маслу, этот день казался очень длинным. Мы решили найти поблизости какой-нибудь ресторан, поужинать и выпить чего-нибудь, а затем вернуться рано в отель, чтобы узнать все новости дня и подготовиться к следующему дню. Одним из парадоксов работы в закрытом помещении является незнание того, что происходит снаружи. Человек может работать в головном центре разведывательной организации, но из-за ограничения в использовании мобильных телефонов и других технических средств, имеющих доступ к СМИ, он будет последним, кто узнает о, например, крахе фондовой биржи. Так как мы являлись участниками рынка и людьми, зависимыми от СМИ, мы испытывали информационное голодание как никогда раньше. Сотрудники лаборатории прикладной физики посоветовали нам ресторан, расположенный неподалеку, и, в то время как Стив и Оу. Ди разговаривали по своим «Блэкберри», я вел машину по направлению к Форт-Миду (Мэриленд). Мы нашли место без проблем, однако сильно удивились, когда увидели, что парковка забита и люди ютятся на балконе – это в 17:30 во вторник!

– Ах да, – сказал Оу. Ди с ирландским акцентом, напоминая о своих ирландских корнях. – Сегодня же День святого Патрика. Это место, должно быть, переполнено еще с обеда.

С нашими попытками разрушить мировую финансовую систему мы совершенно забыли о Дне святого Патрика. Я сам наполовину ирландец по материнской линии. С такой родословной мы с Оу. Ди посвятили Стива в почетные ирландцы и начали пробираться сквозь толпу наверх, заметив стол у окна с видом на окрестности Мэриленда. Мы сели, заказали три пинты «Гиннесса» и пару закусок и начали собственное подведение итогов прошедшего дня.

– Знаете, какая основная проблема в игре? – спросил Оу. Ди.

– Какая?

– В ней нет рынка. Я имею в виду, что судьи могут нам присудить или отнять очки, но отсутствует система цен, позволяющая измерять влияние наших действий на финансовую систему.

Оу. Ди был прав. Торговец может придумать лучшую в мире торговую идею, но только потеря средств на бирже является естественным способом, сообщающим о том, что он делает что-то не так. Лучшие торговцы всегда выходят из проигрышных торгов, сокращают потери и сидят в ожидании следующего удачного случая, который со временем обязательно появится. Плохие торговцы пытаются найти рациональное объяснение потере, приходят к выводу о том, что рынок не оценил их умственных способностей по достоинству, повышают сумму ставки и продолжают терять средства до тех пор, пока старший риск-менеджер не вынудит его уйти. Какой бы ни была выбранная стратегия, именно ценовые сигналы заставляют торговцев оставаться честными и обеспечивают их обратной связью с рынком, столь необходимой для удостоверения правильности их теорий.

Тем не менее мы старались сильно не расстраиваться из‑за того, чего у нас не было. Это все же был первый раз, когда Министерство обороны проводило финансовую военную игру. И я был доволен тем, что они хоть как-то это делают. По крайней мере они смотрели в будущее, чего я не могу сказать о гражданских организациях. Когда я предупреждал других чиновников (из гражданского сектора) о возможной финансовой войне в будущем, типичным ответом был: «О, они никогда не осмелятся на такой шаг – это будет стоить им денег, и они сами выкопают себе могилу». Они это говорили так, будто военная техника не стоила денег, будто авианосцы раздавались бесплатно. Эти чиновники никак не могли понять, что стоимость финансовой войны может быть намного ниже стоимости гонки вооружений, но финансовая война будет более эффективным средством подрыва мощи США по сравнению с военной конфронтацией. Пентагон заслуживал уважения хотя бы за то, что воспринял это всерьез. Еще будет время внести мелкие детали в какой-нибудь игре, проводимой в будущем.

Мы заказали еще по «Гиннессу», доели и затем отправились обратно, в свой отель. День был долгим, и нам нужно было вставать в 7:30 утра. Мы договорились встретиться в фойе утром и разошлись по своим номерам.

День второй

Я проснулся в 6:30 утра, чувствуя себя не очень хорошо от «Гиннесса», но две чашки кофе привели меня в чувство. Я быстро собрался и решил проверить новостную ленту перед выходом. У меня не было времени проверить почту, переполненную электронными письмами, которые ожидали меня каждое утро, и я решил просто зайти на сайт Drudge Report, чтобы пробежаться по заголовкам статей. Так как я был оторван от новостей днем ранее и то же самое ожидало меня и в этот день, это было отличным способом быстро узнать об основных событиях.

Я нажал на закладку, подождал пару секунд, пока загрузится страница, и не поверил своим глазам. В типичном стиле портала Drudge всю страницу занимало изображение Владимира Путина. Огромных размеров заголовок кричал о том, что Россия бросала вызов доллару и искала другую валюту для национального резерва, одной из которых было золото.

Такого рода заголовки были обыденностью в прошлом году (книга писалась в 2011 году. – Примеч. ред.), но в марте 2009‑го это еще было новой идеей, о которой большинство людей слышали впервые. Было просто посмеяться над Путиным, назвав его шовинистом или сказав, что он пытается привлечь внимание, но я знал, что идею замены доллара уже рассматривают в Европе, Китае и Международном валютном фонде. Просто Путин вырвался вперед толпы и огласил недовольство России гегемонией доллара, наложенной США, – как раз то, о чем мы разговаривали со Стивом неделей ранее за устрицами и белым вином. Это выглядело так, будто мы со Стивом написали статью сами.

Я закинул ноутбук в портфель и побежал в фойе, пытаясь загрузить статью на своем «Блэкберри». Стив и Оу. Ди уже ждали меня.

– Ребята, вы уже видели сайт Drudge утром? – крикнул я издалека. – Вы не поверите!

Я дал свой телефон Стиву, который изучил то, что было на экране, и передал его Оу. Ди.

– Потрясающе, – сказал Стив. – Ребята из лаборатории подумают, что мы все заранее спланировали, будто располагали секретной информацией. Давайте доберемся до лаборатории и покажем им, что происходит в мире.

Мы добрались до места, прорвались сквозь охрану как можно быстрее и помчались вверх по лестнице к оперативному центру.

Все спокойно попивали кофе и обсуждали события предыдущего дня. Я был уверен, что у серьезных военных и академиков с утра были дела поважнее, чем чтение Drudge, и поэтому наша новость была еще никому не известна. Через комнату технической поддержки я вошел в оперативный центр. Техкомната также была оснащена огромным экраном для запечатления всего, что происходило в центре. Я попросил парня, отвечающего за видеообеспечение, вывести сайт Drudge на экран в оперативном центре. Через несколько секунд лицо Путина было на экране. Еще через несколько кликов статья появилась и на основном экране в самом центре, в то время как другие работники печатали статью и раскладывали распечатки на каждой боевой станции.

Парня из Гарварда это не позабавило. Он думал, что мы со Стивом выставляли себя на посмешище, и примерно такого же мнения он был о Путине. Однако несколько из участников нас похвалили за то, что мы уже задали курс игре еще до того, как она началась.

Когда вся суета, вызванная Путиным, стихла, мы вернулись к игре и к третьему, последнему ходу. На этот раз сценарий включал в себя выборы кандидата за независимость в Тайване и попытку воспрепятствовать экономическому объединению Тайваня с Китаем. Нам уже нечего было поделать с золотой валютой. Россия сделала ход, Китай отказался от участия, и США отреагировали нейтрально, что было странно, потому что в реальном мире любые попытки России ввести золотую валюту закончились бы более бурной реакцией Штатов. Команда США состояла из академиков, работников научно-исследовательских центров и военных, поэтому я решил, что, когда речь зашла об отказе от доллара, они просто не поняли всей проблемы. Как и большинство экспертов, с которыми я обсуждал эту тему, они, по всей видимости, предполагали, что доллар всегда будет доминирующей валютой, и не думали об альтернативных сценариях экономического развития.

Мы начали готовить наши ходы. Китай снова настаивал на своей политике «единого Китая» и предупредил другие государства о том, чтобы они не поддерживали инициативу Тайваня. Япония попыталась ввести зону свободной торговли в азиатском регионе, который бы включал как Китай, так и Тайвань. США укрепили военное сотрудничество с Тайванем, но настояли на том, чтобы в будущем Тайвань ослабил свою склонность к конфронтации. Только Россия продолжала идти по пути золотой валюты, приглашая страны ОПЕК в свой план, а также предлагая Китаю поддержать новую валюту. Это было условием того, чтобы Россия заняла сторону КНР в китайско-тайваньском конфликте. Нужно было отдать Стиву с его командой должное: они продолжали идти по выбранному пути, несмотря на то что никто на них не обращал внимания.

Как только показалось, что игра уже становится скучной, Оу. Ди раскрыл собственную «дикую карту». Выступая за команду серых, он заявил о том, что береговая охрана Японии предотвратила крупные перевозки практически идеально подделанных стодолларовых купюр. Эти подделки производятся печально известным Северокорейским бюро 39 – агентством, занимающимся рэкетом, спонсируемым государством. Оно было создано в 1974 году Ким Ир Сеном для обеспечения страны твердой валютой.

Ход Оу. Ди имел отличный исторический резонанс со странами, участвующими в финансовых военных действиях путем подделки валют своих противников с целью провоцирования в их странах экономического коллапса. Во время Гражданской войны в США один приверженец Севера (владелец магазина канцтоваров в Филадельфии по имени Сэмюэл Апхем) напечатал поддельные банкноты Конфедерации на сумму более $15 млн, составляющую около 3 % общей циркуляции. Большая часть этих денег была унесена на юг солдатами, где они подорвали надежность конфедеративной валюты. Так что ход Оу. Ди частично перекликался с этим периодом валютной войны.

Оу. Ди также подчеркнул, что швейцарские банки были подорваны этими банкнотами, которые, казалось, прибывали со всего мира. Огромных убытков, понесенных швейцарскими банками, а также крупногабаритной перехваченной перевозки было достаточно, чтобы подорвать надежность долларов США, в особенности стодолларовых купюр, переставших вселять доверие. Сообщалось о том, что доллары продавались на мировых валютных рынках по цене ниже номинальной стоимости. Часть наличных средств от общего количества долларовых сбережений мала по сравнению с количеством электронных средств, находящихся в банках, поэтому воздействие распространяемых поддельных средств не было катастрофичным. Тем не менее это был еще один удар по доллару и неплохое прощальное выступление Оу. Ди.

Наконец судьи, по всей видимости, были впечатлены упорством России и присудили ей несколько дополнительных очков. Это было совершенной противоположностью тому, что произошло днем ранее, когда ход России был осмеян. Китаю было присуждено еще больше очков за то, что команда ничего не делала. Это было одним из примеров, где команда выигрывала лишь за счет того, что ничего не делала, в то время как все вокруг пытались действовать. США потеряли большую часть очков из-за покушения команды России на доллар, а также из-за того, что Восточная Азия объединялась в японско-китайский блок, который включал практически весь регион и не включал США. В итоге Китай набрал больше всех очков, Россия и Восточная Азия набрали немного очков, а команда США оказалась в проигрыше.

Остальное время было отведено на подведение итогов. Это были захватывающие два дня в добавление ко всей подготовке к ним. В основном это было полезно для национальной безопасности, когда столько специалистов с различными целями и с разных уголков США собрались под одной крышей, чтобы обменяться идеями и научить военный сектор новым подходам к пониманию потенциальных угроз.

Когда сценарий разрабатывался, все думали только о раздувающихся пузырях и крахах рынков, а не о финансовых войнах, спонсируемых государствами. Бывший председатель Федерального резерва Алан Гринспен обычно говорил, что у резерва не было опыта в предотвращении пузырей и что проще было убирать все последствия после того, как пузырь взорвался. Такой подход применим только к последствиям определенного размера. По поводу крупномасштабных последствий, таких как общественные беспорядки, мародерства, беженцы и общий коллапс, ФРС нечего ответить, и общество неизбежно обращается к военным в поисках решений. Поэтому военный сектор активно участвовал в попытке понимания потенциальных экономических катастроф. По крайней мере мы дали Пентагону основу для размышлений над внезапным экономическим нападением. Я надеялся на то, что им это не понадобится; я был озабочен тем, что это пригодится.

На протяжении следующих нескольких дней, с еще свежими воспоминаниями о проведенной игре, я не мог не вспоминать о том, что настоящая валютная война разразилась и уже распространилась по всему миру. В марте 2009 года еще никто не употреблял термин «валютная война», однако все ее признаки присутствовали. Программа количественного смягчения Федерального резерва была запущена в ноябре 2008 года, с не особо скрываемой целью ослабления влияния доллара на рынках иностранных валют. Политика дешевого доллара принесла предполагаемый эффект.

В течение двух последовавших за проведенной игрой лет цены на акции и на золото выросли больше чем на 85 %. Многие аналитики были сбиты с толку позитивной корреляцией акций и золота, пока не поняли, что то же самое произошло в апреле 1933 года – во время Великой депрессии, когда доллар был противопоставлен фунту стерлингов. Повышение цен на акции и золото в 1933 и в 2010 годах было всего лишь обратной стороной медали в области разрушения доллара. Фонды также многого не стоили – просто требовалось большее количество долларов, чтобы их купить.

В мире за пределами оперативного центра разрушение доллара было простой задачей. Сложная задача состояла в том, чтобы рассчитать, что будет дальше, когда такие экспортеры, как Китай, Россия и Саудовская Аравия, попытаются защитить свои интересы, повышая цены или избегая бумажных активов, основанных на долларе США. Вот когда валютные войны достигнут своего пика! Однако по отношению к 2009 году это было в будущем.

Одним из уроков, полученных Пентагоном в ходе проведенной игры, было: даже если доллар потерпит крах, то у США все равно есть огромный золотой резерв, на который можно положиться. Интересным фактом является то, что большинство золотых запасов США находится не в банках, а на военных базах – в Форт-Ноксе в Кентукки и в Вест-Пойнте, расположенном на реке Гудзон в Нью-Йорке. Это что-то говорит о взаимосвязи национального богатства и национальной безопасности.

Девальвация валют в 1930‑х годах быстро привела к вторжениям Японии в Азии и нападениям Германии в Европе. Девальвация 1970‑х годов быстро привела к худшему периоду инфляции в современной истории. Теперь в США начинался период финансовой опасности, схожий с периодами 1930‑х и 1970‑х годов. Финансовая игра Пентагона опережала события, но лишь слегка, и казалась частью подготовки к более ужасным событиям в будущем – скорее началом, нежели концом нового мира финансовых угроз.

Часть вторая

Валютные войны

Глава 3

Размышления о золотом веке

«Мы находимся в разгаре международной валютной войны»[4].

Гвидо Мантега, министр финансов Бразилии, 27 сентября 2010 г.

«Мне не нравится выражение… валютная война»[5].

Доминик Стросс-Кан, генеральный директор МВФ, 18 ноября 2010 г.

Валютная война, которую одна страна ведет путем конкурентной девальвации своей валюты против других, является одним из самых разрушительных и внушающих страх явлением в международной экономике. Она возрождает призраков Великой депрессии, когда нации прибегали к принципу «разори соседа» и устанавливали тарифы, которые приводили мировую торговлю к краху. Она напоминает 1970‑е, когда цена на нефть в долларах увеличилась в четыре раза из-за попыток США ослабить доллар путем разрыва его связи с золотом. Наконец, она напоминает один из кризисов британского фунта стерлингов в 1992 году, мексиканского песо в 1994 году и российского рубля в 1998 году, не говоря о других кризисах. Какими бы ни были кризисы, они всегда ассоциируются со стагнацией, инфляцией, строгой экономией, финансовой паникой и другими болезненными экономическими последствиями. Ничего хорошего из валютной войны никогда не выходит.

Так что для верхушек мировой экономики было шоком услышать, как министр финансов Бразилии Гвидо Мантега объявил о начале новой валютной войны в конце сентября 2010 года. Конечно, те события и то давление, которые спровоцировали заявления Мантеги, не были чем-то новым или неизвестным для этих верхов. Международное напряжение в валютной политике, процентных ставках и финансовой политике начало расти еще до депрессии, начавшейся в конце 2007 года. Китай не раз обвинялся партнерами за то, что юань снижался в цене, и происходило накопление избыточного резерва долга США. Паника 2008 года, однако, по-новому осветила проблемы курса валют. Внезапно, вместо того чтобы расширяться, экономический пирог стал уменьшаться, и страны начали бороться за последние крошки.

Несмотря на то что в 2010 году финансовые трудности не были секретом, любое упоминание валютных войн считалось в высоких кругах табу. Эксперты в области международной денежной системы, описывая свои попытки регулирования курса валют, употребляли такие выражения, как «восстановление равновесия» и «приспособление». Однако использование эвфемизмов не ослабило напряжение в системе.

В глубине каждой валютной войны существует парадокс. Разгораясь, войны ведутся на международном уровне, но причина их возникновения лежит внутри отдельной страны. Валютные войны зарождаются в атмосфере недостаточного внутреннего роста. Страна, оказавшаяся в такой ситуации, сталкивается с высоким уровнем безработицы, низким уровнем развития, слабым банковским сектором и ухудшающимся государственным бюджетом. В таких обстоятельствах трудно обеспечить развитие государства только за счет внутренних средств, и последнее, к чему прибегают правительства, это к экспорту товаров с применением обесцененной валюты.

Чтобы понять почему, нужно вспомнить четыре основных составляющих роста валового внутреннего продукта, ВВП. Эти компоненты включают потребление (П), инвестирование (И), государственные расходы (Г), а также нетто-экспорт, состоящий из экспорта (Э) минус импорт (М). Общий коэффициент роста выражается следующим уравнением:

ВВП = П + И + Г + (Э – М).

Экономика, находящаяся в напряжении, влияет на потребление (П) – оно либо находится в стагнации или даже в упадке из-за безработицы, либо обременено долгом, ибо выполняются одновременно оба условия. Инвестирование (И) в предприятия, оборудования и в жилье измеряется отдельно от потребления, однако и те и другие расходы тесно взаимосвязаны. Предприятие никогда не вложит деньги в расширенную систему выпуска продукции, если только оно не ожидает того, что потребители купят продукцию либо сразу, либо в ближайшем будущем. Таким образом, когда потребление страдает, то страдает и инвестирование. Государственные расходы могут быть расширены изолированно, когда потребление и инвестирование ослаблены. Действительно, это именно то, что советует экономическая теория Кейнса для того, чтобы экономика развивалась даже в том случае, когда индивидуальные субъекты и отдельные предприятия отходят в тень. Проблема в том, что правительства надеются на налоги или займы, чтобы увеличить расходы во время кризиса, и избиратели обычно неохотно поддерживают такую политику, особенно когда налоги уже достаточно высоки и гражданам приходится утягивать свои пояса. В демократии существуют серьезные политические ограничения в возможности государств повысить государственные расходы во время экономических затруднений, даже когда некоторые экономисты советуют именно это.

В такой экономике, где индивидуальные субъекты и предприятия не расширяются и где расходы государства ограниченны, единственным способом развития экономики является увеличение нетто-экспорта (Э – М). Однако этот способ развития является также самым простым и быстрым способом снижения цены валюты. Вот пример: предположим, что немецкая машина стоит €30 000. Также предположим, что €1 = $1,40. Это означает, что цена немецкой машины в долларах равна 42 000. Далее предположим, что евро падает до $1,10. Теперь та же машина будет стоить всего $33 000. Этот спад цены с 42 000 до 33 000 означает, что машина привлечет больше покупателей из США и будет продано больше машин. Доход, полученный немецким производителем (равный €30 000 за машину), будет одинаков в обоих случаях. Но благодаря девальвации евро немецкая автомобильная компания продаст больше машин в США без снижения цены в евро. Это увеличит ВВП Германии и создаст рабочие места в Германии, чтобы удовлетворять растущий спрос на машины в США.

Представим, что такая динамика применяется не только к Германии, но и к Франции, Италии, Бельгии и другим странам, использующим евро. Представим, что это касается не только автомобильной индустрии, но французских вин, итальянской моды и бельгийского шоколада. Представим влияние не только на материальные товары, но и на другие, например на компьютерные программы и на консалтинговые услуги. Наконец, представим, что это затрагивает и сферу туризма и путешествий. Спад евро от $1,40 до $1,10 снизит стоимость ужина в €100 в Париже со $140 до $110 и сделает его доступным туристам из США. Рассмотрим влияние спада цены евро в долларах, применим это ко всем материальным и нематериальным товарам и услугам, а также к сфере туризма на европейском континенте и увидим всю масштабность девальвации и каким мощным средством создания рабочих мест, обеспечения развития и процветания она является. Соблазн девальвации валюты в сложной ситуации очень велик.

Однако проблемы и последствия таких действий не заставляют себя ждать. Начнем с того, что не много товаров полностью производятся в одной стране. В современном глобализованном мире определенный товар может включать в себя американские технологии, итальянский дизайн, австралийское сырье, китайскую сборку, тайваньские компоненты, швейцарскую дистрибутивную систему до того, как товар достигнет своих потребителей в Бразилии. Каждая составляющая этой цепочки получает часть от общего дохода. Важным моментом тут является тот факт, что вопросы курса валют в международном бизнесе состоят не только из валюты конечной продажи, но и из валют всех стран, участвующих в создании продукта. Страна, снижающая цену на свою валюту, может сделать так, что для покупателей из-за границы конечная стоимость продукта будет низкой. Однако она подставляет и себя, так как для приобретения сырья или комплектующих понадобится больше уцененной валюты. Когда страна-производитель имеет высокий уровень продаж импортных товаров за границу, а также высокий уровень покупки сырья из-за границы для того, чтобы создать товары на экспорт, ее валюта не имеет значения для нетто-экспорта, в отличие от таких факторов, как стоимость рабочей силы, низкие налоги и развитая инфраструктура.

Высокий уровень производственной себестоимости является лишь малой частью всех последствий девальвации. Большей проблемой является конкурентная девальвация. Вспомним пример, где цена немецкой машины стоимостью €30 000 в долларах падает с 42 000 до 33 000, когда происходит девальвация евро с $1,40 до $1,10. Но насколько уверен немецкий производитель в том, что курс евро в долларах останется 1,10? Ведь и США могут принять ответные меры. Например, попытаться защитить отечественный автопром путем снижения стоимости доллара по отношению к евро или поднятием стоимости евро с $1,10. Это может быть сделано с помощью снижения процентных ставок или – печатанием денег, чтобы обесценить доллар. Наконец, США могут вмешаться напрямую в валютные рынки путем продажи долларов и покупки евро, чтобы вернуть евро на желаемый уровень. Иными словами, хоть девальвация евро может показаться быстрым решением проблемы, такая политика способна принести и вред, когда такой сильный противник, как США, решит присоединиться к игре.

Иногда такие конкурентные девальвации не доводятся до конца, и каждая сторона временно выбивается вперед. Однако постоянного превосходства не добивается ни одна из них. В таких случаях требуется другой инструмент, чтобы помочь местным производителям. Этот инструмент называется протекционизмом, который приходит в виде тарифов, эмбарго и других ограничений свободной торговли. Снова прибегая к примеру с автомобилем, США могут просто наложить налог в $9000 на каждую немецкую машину. Это вернет изначальную стоимость машины к $42 000 – даже при стоимости евро, равной $1,10. Фактически США сведут прибыль, полученную Германией от девальвации евро, на нет, тем самым нейтрализуя преимущество Германии на рынке США. С точки зрения американского работника автоиндустрии, это может показаться наилучшим выходом из ситуации, так как он защищает промышленность США, позволяя этому работнику зарабатывать достаточное количество денег.

Протекционизм не лимитирован наложением тарифов, но может включать более жесткие санкции, включая такие, как эмбарго. Хорошим примером служит недавняя история, приключившаяся с Китаем и Японией. Китай контролирует практически весь запас так называемых редкоземельных металлов, представляющих собой редкие, трудно добываемые металлы, необходимые для производства электроники, гибридных автомобилей и других высокотехнологичных средств. В то время как эти металлы добываются в Китае, применяются они в основном при создании японской электроники и автомобилей. В июле 2010 года Китай объявил о сокращении на 72 % экспорта этих металлов, что негативно повлияло на производства в Японии и других странах, которые зависят от поставок редких металлов.

7 сентября 2010 года китайское рыболовное судно столкнулось с японским патрульным кораблем в Восточно-Китайском море около отдаленной группы островов, на которые претендуют как Китай, так и Япония. Капитан судна был взят под арест японскими патрульными, а Китай яростно протестовал, требуя отпустить капитана и извиниться. Когда стало ясно, что отпускать и извиняться японцы не собираются, то Китай запретил все поставки редких металлов в Японию, тем самым разрушая промышленность страны. 14 сентября 2010 года Япония нанесла ответный удар с помощью девальвации иены на международных валютных рынках. Иена упала на 3 % в течение трех дней по отношению к юаню. Упорство Японии могло бы повредить экспорту Китая в Японию больше, чем это сказалось бы на экспорте Индонезии и Вьетнама.

Получается, что Китай «напал» на Японию с эмбарго, а Япония ответила девальвацией валюты, пока они спорили о какой-то кучке камней и решали судьбу несчастного капитана рыбацкой лодки. В течение следующих нескольких недель ситуация стабилизировалась, капитана отпустили, Япония извинилась, соблюдая формальности, иена была восстановлена, и поток редких металлов был возобновлен. Худшего сценария удалось избежать, однако урок был извлечен, и ножи были заточены к следующей битве.

˜

Получается, что Китай «напал» на Японию с эмбарго, а Япония ответила девальвацией валюты, пока они спорили о какой-то кучке камней и решали судьбу несчастного капитана рыбацкой лодки.

˜

Участник валютной войны всегда сталкивается с непредвиденными последствиями. Предположим, что девальвация валюты, как в случае с Европой, достигает своей основной цели и европейские товары становятся дешевле для всего мира, а экспорт обеспечивает развитие. Это может быть хорошим планом для Европы. Однако через некоторое время производство в других странах пострадает от закрытия предприятий, сокращения рабочих мест, банкротств и экономического кризиса. Распространение кризиса повлияет на уровень продаж в Европе не из-за курса валют, а из-за того, что другие страны больше не смогут себе позволить покупать даже дешевые товары европейского производства. Такой тип кризиса, созданного войной валют, может занять длительное время, однако последствия от него более опасные.

Таким образом, девальвация валют является запутанным способом повышения экспорта. Она приводит к повышенной себестоимости производства, конкурентной девальвации, тарифам, эмбарго и глобальному кризису. Изучив эти неблагоприятные результаты и непредвиденные последствия, можно задаться вопросом: почему вообще начинаются валютные войны? Они одинаково разрушают экономику государств, которые их ведут, и в итоге никто не побеждает.

В любой попытке освоения определенной политики история может быть полезна. Двадцатый век был отмечен двумя крупными валютными войнами. Первая Валютная война продлилась с 1921 по 1936 год, заняв практически весь период между Первой и Второй мировыми войнами, включая Великую депрессию. Вторая Валютная война продлилась с 1967 по 1987 год и была разрешена двумя соглашениями – соглашением Плаза в 1985 году и Луврским соглашением в 1987 году, – так и не перелившись в военный конфликт.

Валютные войны напоминают обыкновенные войны тем, что у них есть легко опознаваемые предпосылки. Тремя самыми яркими предпосылками Первой Валютной войны были классический золотой стандарт 1870–1914 годов, создание Федерального резерва в 1907–1913 годах и Первая мировая война с Версальским договором 1914–1919 годов. Краткий обзор этих трех периодов поможет понять последующие экономические конфликты.

Классический золотой стандарт 1870–1914 годов

Золото было международной валютой по крайней мере с VI века до н. э., во времена лидийского царя Креза на территории, где сегодня расположена Турция. Через пару тысяч лет, в 1717 году, Англия создала бумажные деньги, обеспеченные золотом по фиксированному обменному курсу, который в различных формах, с приостановками на время войн, просуществовал до 1931 года. Этот и некоторые другие денежные режимы могут быть названы «золотым стандартом»; однако у этого термина нет единого определения. Золотой стандарт может включать все, начиная от настоящих золотых монет до любых денежных средств, обеспеченных золотом в различном количестве. В разные периоды истории это количество золота варьировалось от 20 до 100 процентов, а иногда и выше – в редких случаях, когда ценность золота больше, чем денежная масса.

Классическому золотому стандарту 1870–1914 годов отведено отдельное место в истории. Это был период практически без инфляции – более того, доброкачественная инфляция превалировала в развитых экономиках в результате технических инноваций, которые повышали продуктивность и поднимали уровень жизни без повышения уровня безработицы. Этот период более известен как первый период глобализации, и он обладает теми же характеристиками, что и период глобализации, начавшийся в 1989 году – по окончании холодной войны.

Первый период глобализации характерен техническими совершенствованиями в области коммуникации и транспорта, так что банкиры Нью-Йорка могли говорить со своими партнерами в Лондоне по телефону, а время доставки необходимых бумаг между этими двумя городами не превышало семи дней. Эти усовершенствования не были сильно распространены, но международную коммерцию и банковские операции они весьма упрощали. Облигации, выпущенные в Аргентине, подписанные в Лондоне и приобретенные в Нью-Йорке образовывали плотную паутину взаимосвязанных активов и долгов, схожую с той, с которой банкиры имеют дело сегодня. За этим международным ростом и коммерческой деятельностью стояло золото.

Классический золотой стандарт не вводился[6] на международной конференции, как его современные прототипы. Он скорее представлял собой клуб, в который государства входили по собственному желанию. Оказавшись в этом «клубе», его члены вели себя в соответствии с некоторыми правилами, хотя складывались они в естественной форме, никакого свода правил в письменной форме не было. Не каждая крупная нация присоединялась, но большинство государств в этом «клубе» состояло. У них были открыты счета, превалировала свободная торговля, были минимизированы вмешательства со стороны правительств и курсы валют были стабильными.

Некоторые государства уже были на золотом стандарте еще до 1870 года, включая Англию (1717 год) и Нидерланды (1818 год), но только в период после 1870 года возник целый поток стран, выразивших желание присоединиться. Среди новых членов «клуба» были Германия и Япония (1871 год), Франция и Испания (1876 год), Австрия (1879 год), Аргентина (1881 год), Россия (1893 год) и Индия (1898 год). Хоть США и были на золотом стандарте с 1832 года, они в этот «клуб» не входили официально до принятия закона о золотом стандарте в 1900 году, тем самым став одним из последних государств, вошедших в классическую золотую систему.

Экономисты единодушны в определении благотворных экономических результатов этого периода. Джулио Галларотти, ведущий теоретик и историк экономики периода классического золотого стандарта, аккуратно резюмирует это в своей книге The Anatomy of an International Monetary Regime («Анатомия международного валютного режима»):

«Среди этой группы стран, которые в конечном итоге тяготели к золотым стандартам в последней трети XIX века (т. е. к «Золотому клубу»), аномальные движения капитала (т. е. горячка денежных потоков) были редкостью, конкурентные манипуляции с курсами валют случались нечасто, международная торговля развивалась рекордными темпами, проблем с платежным балансом было мало, движение капитала было на высоком уровне (как и мобильность людей), лишь несколько стран, принявших золотой стандарт, когда-либо приостанавливали конвертирование (и те, что это делали, считали возвращение важным), курсы валют оставались привязанными к золоту (т. е. были чрезвычайно стабильными), всего несколько политических конфликтов случились за это время, спекуляция стабилизировалась (что понятно: инвестиционная активность приводит, как правило, валюты к равновесию после их перемещения), регулирование проходило в крайне короткие сроки, ликвидность была в изобилии, доверие к международной валютной системе и со стороны государств, и со стороны частных лиц оставалось высоким, страны испытали долгосрочную стабильность цен (предсказуемость) при низких уровнях инфляции, долгосрочный рост промышленного производства и доходов, а уровень безработицы не повышался»[7].

Эта крайне положительная оценка Джулио Галларотти нашла отражение в исследовании, опубликованном Федеральным резервным банком Сент-Луиса[8], в котором говорится: «Экономические показатели в США и Великобритании были выше в период золотого стандарта по сравнению с последующим периодом денег, не обеспечиваемых золотом». Период с 1870 по 1914 год являлся золотой эпохой в понятии развития, не подверженного инфляции, совмещенного с нарастающим богатством и продуктивностью в индустриализированном мире.

Основной притягательностью классического золотого стандарта была его простота. Хоть центральный банк и мог выполнять определенные функции, он не был необходим. И действительно, у США не было центрального банка в течение всего периода классического золотого стандарта. Страна, вступающая в «клуб», всего лишь объявляла золотую цену своей валюты, а затем покупала или продавала золото за эту цену в обмен на валюту в любых количествах у другого члена. Процесс покупки и продажи золота по плановой цене с целью поддержания этой цены сегодня называется операцией на открытом рынке. Он может осуществляться центральным банком, но это необязательно; он может быть выполнен государством напрямую либо через финансовых агентов, таких как банки или торговые агенты. Каждый уполномоченный агент имеет доступ к определенному запасу золота. Хоть государственное вмешательство присутствует, оно проходит незаметно и обладает более стабилизирующим характером, нежели манипулирующим.

Преимущество такой системы в международной экономике состоит в том, что, когда две валюты привязаны к стандартному весу золота, они также становятся привязаны друг к другу. Такой тип привязанности не требует содействия со стороны таких организаций, как МВФ или «Большая двадцатка». В период классического золотого стандарта мир обладал всеми преимуществами стабильности валют и цен без расходов на попечителей и планирования центрального банка.

Еще одним преимуществом классического золотого стандарта была его способность к уравновешиванию не только каждодневных операций на открытом рынке, но и относительно более масштабных событий, таких как колебания в золотодобывающей промышленности, да и вообще относительно, скажем так, качелей производства. Если запас золота увеличивался быстрее, чем производительность в его добыче, как это происходило в случае впечатляющих открытий в Южной Африке, Австралии и на Юконе между 1886 и 1896 годами, тогда цены на товары временно повышались. Однако это увеличивало затраты для производителей золота, что в конечном итоге приводило к снижению его производства и восстанавливало долгосрочную тенденцию к стабильности цен. И наоборот, если экономическая производительность благодаря новым технологиям возрастала, то цены временно падали, повышая покупательную способность денег. Это приводило к тому, что обладатели золотых украшений продавали их, наращивались усилия на разработку золоторудных месторождений, что в конечном итоге приводило к увеличению золотого запаса и восстановлению стабильности цен. В обоих случаях временные потрясения в спросе и предложении на золото приводили к изменениям, которые потом восстанавливали стабильность.

В международной торговле эти факторы спроса и предложения устанавливают равновесие таким же образом. Государство с улучшающимися торговыми условиями – где коэффициент стоимости экспорта повышается против стоимости импорта – будет иметь излишки торгового баланса. Эти излишки в одном государстве будут отражаться дефицитом в другом. Государству с дефицитом придется расплачиваться золотом с государством с избытком. Из-за этого средства у «дефицитного» государства сократятся, а у «избыточного» увеличатся. В результате государство с избытком испытывает инфляцию, а государство с дефицитом – дефляцию. Эти явления инфляции и дефляции со временем все поменяют местами. Экспорт из государства с избытком станет более дорогим, а экспорт из дефицитного государства – более дешевым. Постепенно государство с избытком столкнется с внешнеторговым дефицитом, а другое государство станет избыточным. Теперь золото будет направлено в страну, которая изначально его теряла. Специалисты называют это явление механизмом «потока цен и золотых монет».

Такая ребалансировка прекрасно работала без вмешательства центральных банков. Она упрощалась с помощью арбитражеров, покупающих золото за низкую цену в одной стране и продающих его за высокую цену в другой, как только курс валют, временная стоимость денег и затраты на транспортировку были учтены. Все делалось в соответствии с правилами игры.

Не все требования должны были выполняться в золоте. Большая часть международной торговли финансировалась краткосрочными торговыми векселями и аккредитивными письмами, которые самоликвидировались, когда импортированные товары получались покупателем и перепродавались за деньги без участия золота. Золотой запас являлся якорем, или фундаментом для всей системы, а не только средством обращения. Однако якорем он был эффективным, так как устранял хеджирование валютного курса и давал торговцам больше уверенности в ценности их транзакций.

Классический золотой стандарт воплотил в себе период просвещения до великой войны 1914–1918 годов. Последующий ухудшенный золотовалютный стандарт 1920‑х годов был, по мнению многих, попыткой вернуться к спокойному довоенному периоду. Однако попытки использовать довоенные цены провалились из-за горы долгов и неверно выбранной политики, которые превратили золотовалютный стандарт в огромный дефляционный двигатель. В международной экономике больше не было чистого золотого стандарта с 1914 года.

Создание Федерального резерва 1907–1913 годов

Второй предпосылкой валютной войны стало создание Федерального резерва в 1913 году. У этой истории есть собственные предпосылки, и, чтобы их изучить, необходимо вернуться назад, к панике 1907 года. Эта паника началась во время неудачной попытки нескольких банков Нью-Йорка, включая самый большой из них, Knickerbocker Trust, скупить рынок меди[9]. Когда вовлеченность Knickerbocker стала известна, то классический наплыв требований не заставил себя ждать. Если бы эта история происходила в более спокойной ситуации, то она бы не вызвала такой паники. Однако рынок уже был неустойчивым и неспокойным после крупных потерь, понесенных после землетрясения в Сан-Франциско в 1906 году.

Неудача Knickerbocker Trust была лишь началом более серьезной утраты доверия, что привело к очередному краху фондового рынка, дальнейшему наплыву требований и, наконец, к полномасштабному кризису ликвидности и угрозе стабильности финансовой системы в целом. Эта угроза была приостановлена лишь коллективными действиями ведущих банкиров того времени, выраженными в форме частной финансовой спасательной организации, организованной Дж. П. Морганом. В одном из самых знаменитых эпизодов финансовой истории США Морган созвал своих финансистов в своем таунхаусе в Манхэттене и не позволял им уйти до тех пор, пока они не придумали план по спасению, включающий особые финансовые обязательства, предназначенные для успокоения рынков. План сработал, но не раньше, чем масштабные финансовые потери и неполадки были устранены.

Мгновенным результатом паники 1907 года была убежденность банкиров, участвующих в спасательной операции, в том, что США необходим центральный банк – основанный государством банк, способный выдать резерв для спасения частной банковской системы от банкротства. Банкиры стали требовать, чтобы государство учредило финансируемую им структуру, которая могла бы выдавать им неограниченное количество средств под залог. Банкиры понимали, что Морган не всегда будет рядом, и они требовали решения, обладающего большими ресурсами и талантами самого Моргана. Центральный банк был необходим в качестве последнего кредитора, выдающего деньги частным банкам до того, как началась бы очередная паника.

Заметим, что в США достаточно долго к идее центрального банка существовала антипатия. Хотя до 1913 года было даже две попытки создания подобия центрального банка США. Первым таким был Банк Соединенных Штатов Америки, основанный Конгрессом по требованию Александра Гамильтона в 1791 году, однако, через 20 лет, договор истек – в 1811 году, во время президентства Джеймса Мэдисона. Конгресс рассматривал акт о продлении срока договора, но для его утверждения не хватило одного голоса. Пять лет спустя Мэдисон издал президентский акт об учреждении Второго банка США. Но и этот акт ограничивал действие Банка сроком в 20 лет, так что в 1836 году пришлось его вновь рассматривать.

Когда настало время обновления, не только Конгресс, но и Белый дом оказались против Второго банка. Президент Эндрю Джексон уже в своей избирательной программе на президентских выборах 1832 года обещал Банк США ликвидировать. Длительные национальные дебаты, возникшие, когда президент Джексон вывел все государственные депозиты из Второго банка США, переместив их в банки под юрисдикцией штатов, закончились тем, что Конгресс выступил за продление срока действия Банка. Однако Джексон наложил вето, и акт не был возобновлен.

Почему же столь несимпатичной казалась идея существования национального банка? Свободный рынок пугала концентрированная финансовая мощь. Это недоверие подпитывалось уверенностью в том, что выпуск национальных банкнот приводит к пузырям капитала, провоцирующим инфляцию из-за легких банковских кредитов. С 1836 по 1913 год, в период процветания, инноваций и мощного экономического подъема, продлившийся практически 80 лет, у США не было центрального банка.

Теперь, посреди обломков, созданных землетрясением 1906 года и паникой 1907 года, объединенные усилия пытались создать новый центральный банк[10]. Учитывая всеобщее недоверие к центральным банкам, спонсоры идеи центрального банка (во главе которых были представители Дж. П. Моргана, Джона Д. Рокфеллера и Джейкоба Шиффа) понимали, что просветительная кампания для получения всеобщей поддержки была необходима. Их политический покровитель, республиканец Нельсон Олдрич, сенатор от Род-Айленда, глава финансового комитета сената, в 1908 году протолкнул законодательство о создании Национальной комиссии по денежному обращению. В течение последующих нескольких лет Национальная комиссия по денежному обращению стала платформой для проведения множества исследований, мероприятий, речей, в которых участвовали профессиональные ассоциации экономистов и политологов, все настроенные на продвижение идеи создания мощного центрального банка.

В сентябре 1909 года президент США Уильям Тафт публично настаивал на поддержании идеи создания центрального банка. В том же месяце газета «Уолл-стрит джорнэл» выпустила серию редакторских статей в поддержку центрального банка под заголовком «Центральный эмиссионный банк». К лету следующего года фундамент уже был заложен, настало время перехода к конкретному плану создания банка. То, что последовало за этим, является одним из самых странных эпизодов в истории финансов. Сенатор Олдрич должен был стать главным спонсором законодательства о создании центрального банка, но это еще нужно было согласовать с банкирами Нью-Йорка, которые пока только приходили в себя от паники 1907 года и искали заемщика, который одолжил бы им средства и вывел из банкротства в случае новой паники. Для составления четкого плана создания центрального банка был необходим комитет банкиров.

В ноябре 1910 года Олдрич созвал заседание, включающее его, нескольких банкиров с Уолл-стрит и Абрама Пиатта Эндрю, недавно назначенного помощником министра казначейства. Банкирами были Пауль М. Варбург (банкир из Гамбурга, представлявший один из самых престижных американских банков Kuhn, Loeb and Co.), Фрэнк А. Вандерлип (президент контролируемого Рокфеллером National City Bank, Нью-Йорк), Чарльз Д. Нортон (вице-президент контролируемого Морганом First National Bank, Нью-Йорк) и Генри П. Дейвисон (самый старший и сильный партнер в JP Morgan & Company после самого Моргана). Эндрю как экономист с Гарвардом за плечами должен был выступать в качестве технического консультанта этой тщательно сбалансированной группы интересов Моргана и Рокфеллера.

Олдрич назначил встречу на изолированной железнодорожной станции в Нью-Джерси, где делегацию с наступлением ночи ожидал частный вагон. Мужчинам было сказано прийти в одиночку и избегать репортеров во что бы то ни стало. Оказавшись в поезде, они использовали только свои основные имена, чтобы швейцары не могли потом идентифицировать их и рассказать про них друзьям или репортерам. Некоторые из них использовали кодовые имена для дополнительной безопасности. После двухдневного путешествия они прибыли в Брунсвик, штат Джорджия. Оттуда они добрались до острова Джекил и заселились в Jekyll Island Club, частично принадлежащем Дж. П. Моргану. Группа работала на протяжении недели над законопроектом Олдрича, впоследствии ставшим основой для системы федерального резерва.

Потребовалось еще три года на то, чтобы законопроект Олдрича превратился в законопроект о Федеральной резервной системе. 23 декабря 1913 года этот законопроект получил большинство голосов и, наконец, в ноябре 1914 года вступил в силу.

Законопроект о Федеральной резервной системе содержал много продвигаемых Олдричем и Варбургом пунктов, нацеленных на опровержение традиционных возражений против центрального банка США. Новый финансовый объект должен был стать не центральным банком, а системой федерального резерва. Эта система представляла собой не единую организацию, а целую систему региональных резервных банков, которыми руководил совет управляющих Федеральной резервной системой, члены которого выбирались президентом и утверждались Сенатом.

В целом система выглядела так, будто она находилась под контролем избранных демократическим путем чиновников. Однако сам план включал реальный механизм, выполняющий задачи, поставленные группой Олдрича на острове Джекил. Существующая кредитно-денежная политика, проводимая с помощью операций на открытом рынке, теперь находилась под управлением Федерального резервного банка Нью-Йорка, так как именно в Нью-Йорке располагались основные банки, с которыми Федеральная резервная система должна была сотрудничать. По закону каждый банк Федеральной резервной системы управляется советом директоров и президентом, выбранных не политиками, а акционерами. Между тем, в Нью-Йорке акционерами Федерального резервного банка Нью-Йорка были, понятно, топ-менеджеры крупных нью-йоркских банков. Результатом стал «федеральный резерв в федеральном резерве», находящийся под управлением банков Нью-Йорка и выполняющий свои обязательства, в состав которых входила выдача кредита при необходимости.

Некоторые из этих свойств были изменены более поздним актом в 1930‑х годах, который централизовал совет управляющих Федеральной резервной системы в Вашингтоне, где он и располагается в настоящее время. В последующие годы в состав совета входили не только банкиры, но и экономисты, а также юристы, которые, по иронии, более предрасположены к легким деньгам, чем банкиры. Но по крайней мере в 1920‑х годах Федеральный резерв находился фактически под управлением Федерального резервного банка Нью-Йорка, во главе которого стоял Бенджамин Стронг, управлявший банком с 1914 года до своей смерти в 1928 году. Также сильным было влияние партнера Моргана Генри Дейвисона, как и влияние самого Дж. П. Моргана. Таким образом, влияние Моргана на новый центральный банк США было завершено.

У истории есть свои отголоски. Через десятки лет после встречи на острове Джекил National City Bank Фрэнка Вандерлипа и First National Bank Чарльза Нортона объединились в First National City Bank of New York, позднее переименованный в Ситибанк. В 2008 году Ситибанк стал получателем крупнейшей спасательной от банкротства операции в истории Федерального резерва США. Фундамент, заложенный членами встречи на острове Джекил в 1910 году, обеспечил выкуп всех банков, входящих в Ситибанк, практически через сто лет после создания законопроекта.

Первая мировая война и Версальский договор 1914–1919 годов

Последними предпосылками Первой Валютной войны стали Великая война, Парижская мирная конференция и Версальский договор.

Первая мировая война закончилась не потому, что одна из сторон сдалась на милость победителя, а потому, что было заключено перемирие. В любом перемирии ожидается, что прекращение враждебности позволит заключить мирный договор, но в некоторых случаях переговоры срываются и война продолжается. Целью Парижской мирной конференции 1919 года было ведение переговоров о продолжительном мире. Англия и Франция ожидали разработки финансового законопроекта о компенсациях потерь, понесенных в ходе войны. Они рассматривали Парижскую мирную конференцию как возможность навязать эти расходы проигравшим немцам и австрийцам.

Однако в удачном завершении Парижской мирной конференции заранее никто не был уверен[11]. Хоть германские сухопутные войска и военно-морские силы были разгромлены в ноябре 1918 года, к весне 1919‑го так и не было заключено никакого мирного договора, хотя и казалось, что возобновления военных действий Антанта не желала. Поэтому и начались переговоры о репарациях. Возможности Антанты выдвигать требования засохли в период между ноябрем 1918 года и мартом 1919 года. Теперь необходимо было уломать Германию принять любой план, который Антанта придумает.

Масштаб и природа немецкого возмещения ущерба стояли на Парижской мирной конференции наравне с самыми волнующими вопросами. С одной стороны, Германию попросят уступить территорию и часть промышленного потенциала. С другой стороны, чем больше Германия отдаст, тем меньше у нее шансов выплатить материальный ущерб, который с нее тоже требовали. Франция положила глаз на немецкое золото, которое к 1915 году достигало 876 метрических тонн, занимая четвертое место по объему запасов страны, уступая лишь США, России и Франции.

В то время как о возмещении ущерба думают только в рамках суммы, которую Германия была способна заплатить Антанте, сама картина была куда более сложной, так как и победители, и проигравшие были в долгу. Как описано в книге Маргарет Макмиллан «Париж 1919», Англия и Франция дали большое количество средств России в долг. Выплата долга прекратилась в результате Октябрьской революции. Другие должники, такие как Италия, вообще не были способны выплачивать. Также Англия была должна $4,7 млрд США, Франция была должна $4 млрд США и $3 млрд Великобритании. По сути, ни один из должников не мог позволить себе выплачивать долги. Весь механизм кредитования и торговли застопорился[12].

˜

Последними предпосылками Первой Валютной войны стали Великая война, Парижская мирная конференция и Версальский договор.

˜

Так что основной проблемой была даже не неспособность Германии возмещать ущерб Антанте, а целый комплекс долгов союзников. Необходимо было перезапустить всю систему и возобновить функционирование системы кредитования, коммерции и торговли. Оптимальным решением было возобновление процесса путем выдачи самой мощной экономической державой – США – новых займов поверх уже имеющихся. Такая новая ликвидная система, совмещенная с зоной свободной торговли, обеспечила бы необходимый рост для расплаты с долгами. Другим подходом было простить все долги и начать игру сначала. Хоть это и было бы сложно, допустим, Франции – простить долг Германии, зато для нее было бы облегчением, если бы США простили Франции долг. На самом деле ничего этого не произошло. Вместо этого сильнейшие во главе с Англией и Францией доминировали над слабейшими, в основном над Германией, и трясли с них компенсации в форме наличных средств и золота.

Подсчет компенсаций и создание системы, которая обеспечивала бы выплату этих компенсаций, были практически невыполнимы. Франция, Бельгия и Англия хотели обосновывать суммы возмещений, исходя из фактических убытков, понесенных в ходе войны, в то время как США больше волновал вопрос о способности Германии возмещать ущерб. Однако статистика Германии была в таком плохом состоянии, что любые попытки подсчитать ее долг заканчивались провалом. Проведение оценки нанесенного ущерба было тоже невозможным в ближайшее время. До многих районов было невозможно добраться, можно было лишь сказать, что они требовали реконструкции.

Члены Антанты также спорили между собой, а не только с представителями Германии. Они не могли решить, должны ли компенсации диктоваться фактическими убытками, что устраивало Францию и Бельгию, или они должны ориентироваться на чисто финансовые убытки, такие как пенсии и зарплаты солдат, за что выступала Англия. В итоге точная сумма нанесенного ущерба так и не была названа в Версальском договоре. Это являлось результатом технической невозможности подсчитать точную сумму и политической неспособности прийти к единому соглашению. Любая цифра, устраивающая Англию и Францию, была слишком высокой для Германии, и наоборот. Просьбы США прибегнуть к умеренности и практичности были просто-напросто проигнорированы. Внутренние политические интересы превалировали над международными экономическими нуждами. Вместо того, чтобы остановиться на конкретной цифре, государства созвали экспертный коллегиальный орган, предназначенный для дальнейшего изучения данного вопроса. Это позволяло выиграть время, однако сложные вопросы, касающиеся выплат ущерба, были отложены только для того, чтобы стать более запутанными во время введения золотовалютного стандарта и попыток перезапустить международную денежную систему в 1920‑х годах. В конечном счете вопрос о выплате компенсаций превратился в груз, висящий на шее у международной финансовой системы на протяжении последующих пятнадцати лет.

Вывод

К 1921 году все было готово для проведения современной валютной войны. Классический золотой стандарт стал магнитом, притягивающим интеллектуальные круги, которые спорили о том, какая именно система была необходима в 1920‑х годах, чтобы возобновить международный приток капитала и мировую торговлю. Первая мировая война и Версальский договор послужили основой для введения нового элемента, заключающегося в наличии взаимозависимых и не могущих быть оплаченными государственных долгов, представляющих собой непреодолимую преграду для нормального потока капиталов. Создание Федерального резерва, в особенности системы федерального резерва Нью-Йорка, обеспечило появление США на финансовой арене в качестве ведущего игрока, а не просто в качестве очередного участника. Потенциал ФРС в рамках оживления системы с помощью собственных способностей печатать деньги только начинал раскрываться. К началу 1920‑х годов ностальгические настроения по отношению к классическому золотому стандарту, напряженность в области неоплаченных долгов, а также неуверенность, порожденная получением ФРС власти над денежными средствами, послужили причинами создания новой денежной системы и фундамента для развития Первой Валютной войны.

Глава 4

Первая Валютная война (1921–1936)

«Вряд ли существует такая часть США, где люди не осознают, что скрытые личные убеждения и интересы управляют государством».

Президент Вудро Вильсон.

Первая Валютная война началась эффектно, в 1921 году, на фоне сумрака недавно закончившейся Первой мировой войны. К незавершенному финалу пришла она в 1936 году. Война велась в несколько раундов на пяти континентах и имела большой резонанс на XXI век.

Первый ход в 1921 году совершила Германия, заключался он в гиперинфляции, созданной целенаправленно – с целью повышения конкурентоспособности. Впрочем, она зашла затем так далеко, что разрушила экономику, и без того прогнувшуюся под тяжестью подготовки к войне. Затем выступила Франция, в 1925 году, используя девальвацию франка перед возвращением к золотому стандарту. В результате она получила преимущество в области экспорта над такими государствами, как США и Англия. Эти государства, в свою очередь, перед Второй мировой войной вернулись к золотому стандарту. Англия вернулась к золотому стандарту в 1931 году, нагоняя Францию, которой она уступила в 1925 году.

Германия ускорила темпы развития, когда президент Герберт Гувер объявил мораторий на выплаты послевоенных долгов. Мораторий стал постоянным после Лозаннской конференции 1932 года. После 1933 года и появления Гитлера Германия встала на собственный путь развития и вышла из мировой торговли. Теперь это было государство автократичного стиля управления экономикой, поддерживающее связи только с Австрией и Восточной Европой.

США совершили свой ход в 1933 году, девальвировав валюту в пользу золота, тем самым возвращая себе преимущество в области экспорта. Наконец, Франция и Англия снова прибегли к девальвации. В 1936 году Франция отказалась от золота и стала последним крупным государством, которое вышло из Великой депрессии, в то время как Англия снова использовала девальвацию для того, чтобы нагнать США.

В следующий раунд (после раундов девальваций и дефолтов) крупнейшие экономики мира вступили, оказавшись на дне, подорвав торговлю, производство и богатства. Неустойчивый характер международной денежной системы того периода сделал Первую Валютную войну основным поучительным примером для настоящего времени, когда миру снова угрожает вероятность возникновения огромных невыплачиваемых долгов.

Итак, Первая Валютная война началась в 1921 году в немецком городе Веймар, когда Рейхсбанк, центральный банк Германии, приготовился разрушить ценность немецких марок путем печатания денег в огромных количествах, ведущего к гиперинфляции. Контролируемая главой Рейхсбанка, Рудольфом фон Хавенштайном, инфляция осуществлялась путем покупки государственных векселей с целью обеспечения государства денежными средствами, необходимыми для субсидирования дефицита бюджета и покрытия государственных расходов. Это стало одной из самых разрушительных фальсификаций, когда-либо случавшихся в истории экономики. Существует миф о том, что Германия намеренно уничтожила свою валюту, чтобы избежать выплат долгов Англии и Франции. Однако эти долги были привязаны к «золотым маркам», охарактеризованные как определенное количество золота или его эквивалента в негерманской валюте, и протокол заключенного договора был основан на коэффициенте экспорта, выраженного в процентах, вне зависимости от ценности бумажной валюты. Эти значения, основанные на количестве золота и экспорта, не подвергались действию инфляции. Однако Рейхсбанк видел возможность увеличения экспорта Германии путем обесценивания валюты для обеспечения доступности своих товаров за границей и продвижения туризма и иностранного инвестирования. Такие средства обеспечили бы Германию необходимой для выплаты долгов иностранной валютой.

Когда инфляция начала зарождаться в конце 1921 года, она не сразу была воспринята всерьез[13]. Немцы понимали, что цены растут, но это не говорило им о том, что валюта постепенно рушилась. Немецкие банки имели долги, практически равные своим ресурсам, и поэтому были застрахованы. Многие предприятия владели такими ценностями, как земля, заводы и оборудование, которые имели номинальную стоимость, и тоже были застрахованы от коллапса. Некоторые компании имели долги, которые испарялись по мере обесценивания средств, так что компании обогащались путем освобождения от долгов. Многие крупные немецкие корпорации имели филиалы за границей, располагавшие твердой валютой и спасавшие головные учреждения от краха.

Бегство капитала – традиционный ответ на обесценивание валюты. Те, кто имел возможность обменять марки на швейцарские франки, золото или другие валюты, так и сделали, тем самым переместив свои сбережения за пределы страны. Даже немецкая буржуазия не сразу заметила надвигающийся крах, так как обесценивание валюты уравновешивалось выручкой с фондовой биржи. Наконец, те, кто работал на государственных и профсоюзных предприятиях, был застрахован от кризиса с самого начала, так как государство выплачивало зарплату, соразмерную с уровнем инфляции.

Конечно, не все имели государственную работу, портфель биржевых акций, номинальные ценности или твердую валюту. К этому слою общества относились пенсионеры среднего класса, которые держали все свои сбережения в банках. Эти немцы были разорены. Многим из них пришлось продать всю мебель, чтобы хоть как-то прокормить себя. Пианино пользовались спросом и превратились в своего рода валюту. Некоторые пожилые пары, которые потеряли все свои сбережения, шли на кухню и, держась за руки, вставляли свои головы в духовку и включали газ. Имущественные преступления стали обыденностью, а позднее распространились и бунты.

В 1922 году инфляция переросла в гиперинфляцию, когда Рейхсбанк сдался и начал печатать больше денег, чтобы удовлетворить потребности государственных работников. Один доллар США стал настолько ценным, что американские туристы не могли его потратить, так как торговцы не могли найти столько миллионов марок, чтобы разменять его. Кафе и рестораны предлагали оплачивать еду до того, как ее подадут, потому что цена росла с каждой секундой. Спрос на бумажную валюту был настолько велик, что Рейхсбанку пришлось подключить несколько полиграфических фирм и логистических компаний, которые бы печатали и обеспечивали печать необходимым количеством бумаги и краски. Дошло до того, что в 1923 году печать осуществлялась только на одной стороне бумаги с целью экономии краски.

Пока продолжался экономический хаос, Франция и Бельгия в 1923 году решили вторгнуться в промышленный район Германии – Рур, – чтобы забрать долги, которые Германия так и не выплатила. Вторжение позволило оккупантам забрать долг в натуральной форме, через перевозку товаров и угля. Немецкие рабочие Рура ответили замедлением работы, забастовками и саботажем. Рейхсбанк поощрил рабочих и посодействовал их гневу печатью еще большего количества денег для повышения выплат.

В ноябре 1923 года Германия решила прекратить гиперинфляцию, создав новую валюту, рентную марку, которая изначально циркулировала вместе со старой валютой. Рентная марка была введена за счет закладных и процентов, взятых за заложенные объекты недвижимости. Выпуск и циркуляция новой валюты тщательно контролировались новым руководителем валютных операций, Ялмаром Шахтом, который вскоре занял должность президента Рейхсбанка. Когда марка наконец-то была выведена из оборота, то одна рентная марка была равна примерно одному триллиону марок. Рентная марка была временным решением проблемы, и вскоре ей на смену пришла рейхсмарка, обеспеченная золотом. К 1924 году старые марки периода гиперинфляции находились в мусорных контейнерах и канализациях.

Историки экономики обычно отделяют гиперинфляцию Веймарской республики 1921–1924 годов от международных конкурентных девальваций 1931–1936 годов, но это нарушает непрерывность периода конкурентных девальваций в межвоенном промежутке истории. На самом деле веймарская гиперинфляция достигла нескольких важных политических целей, последствия чего были ярко выражены в период 1920‑х–1930‑х годов. Гиперинфляция объединила германский народ против «зарубежных спекулянтов» и заставила Францию раскрыть свои истинные намерения в Руре, тем самым создав повод для перевооружения Германии. Также гиперинфляция вызвала жалость со стороны Англии и США, и они смягчили требования, установленные Версальским договором. Крах валюты также укрепил позиции немецких предпринимателей, имеющих недвижимое имущество, а не только финансовые активы. Эти предприниматели стали крепче после гиперинфляции, использовав возможности перенесения недвижимого имущества за границу и покупки обанкротившихся предприятий в своей стране за бесценок.

Наконец, гиперинфляция показала, что государства играли с огнем, когда дело касалось бумажной валюты. Пришло понимание, что простой переход к золотому стандарту (или другим материальным активам) мог восстановить порядок, – что Германия и сделала. Это не говорит о том, что гиперинфляция 1922 года была тщательно продуманным планом, а лишь указывает на то, что гиперинфляция может быть использована в качестве средства управления политикой. Всегда предсказуемо, кто станет победителем или проигравшим в процессе гиперинфляции. Кроме того, она может быть использована для изменения политического поведения, а также социальных и экономических отношений между должниками, кредиторами, рабочими и капиталом, в то время как золото хранится для того, чтобы при необходимости восстановить весь ущерб.

Конечно, жертвы гиперинфляции были огромны. Доверие к государственным предприятиям Германии исчезло, а жизни людей были разрушены. Однако данный эпизод истории показал, что крупное государство, имеющее природные ресурсы, рабочую силу, материальные активы и золото, могло побороть гиперинфляцию и остаться сравнительно целым и неповрежденным. В период 1924–1929 годов, сразу после гиперинфляции, немецкая промышленность начала расти такими большими темпами, что обогнала многие другие страны, включая США. До этого государства отказывались от золотого стандарта во время войны, примером чего служит отказ Англии от обмена золота во время и после наполеоновских войн. Теперь Германия отказалась от золотого стандарта во время мира, хотя и весьма жесткого мира Версальского договора. Рейхсбанк продемонстрировал, что в современной экономике бумажная валюта, не обеспеченная золотом, может быть обесценена с целью решения политических задач. Этот урок был принят к сведению другими крупными государствами.

В то время как в Германии гиперинфляция шла полным ходом, другие большие страны весной 1922 года послали своих представителей на Генуэзскую конференцию, чтобы рассмотреть идею возвращения к золотому стандарту, ни разу не рассматривавшуюся в период до Первой мировой войны[14]. До 1914 года большинство государств пользовались золотым стандартом, в котором бумажная валюта была тесно связана с золотым запасом, что обеспечивало свободную циркуляцию как валюты, так и золота. Однако с началом войны большинство государств отказались от такой экономической политики, так как появилась необходимость печатать деньги в огромных количествах. Теперь, в 1922 году, когда требования Версальского договора были выполнены и долги уплачены, мир снова смотрел в сторону золотого стандарта.

Кроме того, с тех пор, как золотой стандарт процветал, произошли некоторые важные изменения. В 1913 году США создали новый центральный банк – Федеральную резервную систему, обладающую неограниченными возможностями регулирования процентных ставок и притока денежных средств. Взаимодействие золотого запаса и денежных средств Федерального резерва в 1920‑х еще находилось на стадии экспериментов. Государства привыкли к использованию бумажной валюты, которую можно было печатать в немереных количествах во время войны 1914–1918 годов, в то же время люди привыкли получать бумажные деньги после того, как золотые монеты были выведены из оборота. Крупнейшие державы собрались на Генуэзскую конференцию для обсуждения идеи введения золота в систему, только на более гибких условиях и под тщательным контролем центральных банков.

Генуэзская конференция положила начало новому золотовалютному стандарту, который отличался от ранее существовавших классических золотых стандартов по многим параметрам. Страны-участницы договорились о том, что резервы центральных банков будут храниться не только в золоте, но и в валюте других государств. Слово «валюта» в «золотовалютном стандарте» означало то, что определенные валютные балансы могли быть использованы в качестве золота из резервных соображений. Это переложило ответственность на страны с большим золотым потенциалом – такие как США. США стали отвечать за поддержание цены на золото на уровне $20,67 за унцию, в то время как другие государства держали доллары в качестве замены золоту. Под таким новым стандартом международные счета должны были и дальше быть оплаченными в золоте, но государство могло аккумулировать большие количества иностранной валюты до того, как обменять эту валюту на золото.

Кроме того, золотые монеты и слитки больше не обращались в таком объеме, как в довоенный период. Страны предлагали обменивать бумажную валюту на золото, но только в больших количествах – таких, как слитки весом 400 унций стоимостью $8268 за штуку (эквивалентно $110 000 в настоящее время). Это означало, что золотом могли пользоваться лишь центральные банки, коммерческие банки и богачи, в то время как остальные могли использовать лишь бумажную валюту, обеспеченную обещаниями государства сохранить их ценность в золотом эквиваленте. Бумажная валюта оставалась бы «на вес золота», но само золото было бы упрятано в хранилища центральных банков. Англия закрепила эти соглашения в письменном виде в Законе о золотом стандарте 1925 года с намерением упростить новый золотовалютный стандарт.

Несмотря на введение усовершенствованного золотого стандарта, валютные войны продолжались. В 1923 году наступил крах французского франка, хоть и не такой резкий, как крах немецкой марки. Этот крах моментально проложил путь золотой эпохе постоянно проживающих во Франции американцев в 1920‑х годах, таким как Скотту и Зельде Фитцджеральд и Эрнесту Хемингуэю, которые рассказывали газете «Торонто стар» о повседневных последствиях коллапса французской валюты. Американцы могли позволить себе вести комфортную жизнь в Париже, меняя доллары на обесцененные франки.

Серьезные недостатки золотовалютного стандарта появились почти сразу после его принятия. Самым большим недостатком была нестабильность. Она была вызвана большими скоплениями иностранной валюты в странах с положительным сальдо, а затем – неожиданными требованиями на золото от стран с дефицитом. К тому же Германии, практически крупнейшей экономической державе в Европе, недоставало необходимого количества золота для поддержания достаточного притока денег, чтобы упростить международную торговлю, столь необходимую для того, чтобы экономика страны снова процветала. Попытка восполнить этот пробел в 1924 году представляла собой План Дауэса, названный в честь американского банкира (позднее – вице-президента США) Чарльза Дауэса, основного создателя этого плана. План Дауэса получил поддержку от международного валютного комитета, который был созван для решения проблем, связанных с финансовыми требованиями Версальского договора. План Дауэса частично сократил долги Германии, чтобы та могла поднять свою экономику. Сочетание Генуэзской конференции 1922 года, новой устойчивой рентной марки 1923 года и Плана Дауэса 1924 года наконец стабилизировало экономику Германии и обеспечило ее развитие без инфляции.

Введение системы фиксированного валютного курса 1925–1931 годов означало лишь то, что валютные войны будут разворачиваться с применением золота и процентных ставок, исключая валютные курсы из игры. Гладкое функционирование золотовалютного стандарта в это время зависело от так называемых правил игры. По правилам, государства с большим притоком золота для того, чтобы снизить рыночные цены, снижали и процентные ставки, чтобы экономика развивалась. Те же, кто испытывал отток золота, должны были ужесточить условия и поднять процентные ставки, что приводило к экономическому сокращению. Государства, экономика которых постепенно сокращалась, понимали, что зарплаты столь низкие, что нужно было удешевлять товары, делая их конкурентоспособными на мировом рынке, а в процветающих странах происходило обратное. В этот момент приток и отток менялись местами, и страна, ранее испытывавшая отток золота, теперь получала золото благодаря избытку дешевых товаров, а государство с большим экономическим потенциалом теперь испытывало торговый дефицит и отток золота.

Золотовалютный стандарт был самоуравновешиваемой системой с одним принципиальным недостатком. В чистом золотом стандарте приток золота был денежной базой и выполнял работу по экономическому расширению и сокращению, но при золотовалютном стандарте важную роль играли также и валютные резервы. Это означало, что центральные банки могли сделать процентные ставки и другие средства ведения денежной политики, основанные на использовании валютных резервов, частью процесса установления экономического равновесия. Именно под такими средствами приспособления, а не под операциями с золотом, система постепенно начала рушиться.

Одна из особенностей бумажной валюты заключается в том, что такая валюта является одновременно и активом стороны, которая ее держит, и пассивом банка, который ее выпускает. Золото, напротив, является только активом, кроме случаев (не распространенных в 1920‑е годы), где один банк занимает золото у другого. Корректировочные операции, проводимые с использованием золота, по сути, представляют собой игру с нулевым исходом. Если золото переходит из Англии во Францию, то запас денежных средств Англии уменьшается, а запас денег Франции увеличивается в зависимости от количества золота.

Система могла бы продержаться достаточно долго, если бы, допустим, Франция хотела получать фунты стерлингов в ходе торговых операций, а затем депонировать их в английские банки, поддерживая тем самым запас денежных средств в фунтах. Однако предположим, что Банк Франции внезапно отзывает все вклады и требует золото от Английского банка. В таком случае запас денег Англии резко сократился бы. Вместо гладких, постепенных приспособлений экономики, проходящих под классическим золотым стандартом, новая система таила в себе резкие, дестабилизирующие скачки, которые могли быстро перерасти в панику.

Государство, испытывающее дефицит при золотовалютном стандарте, оказывается в положении арендатора, чей арендодатель в течение года не собирает ежемесячную оплату, а потом внезапно требует всю сумму за год сразу. Некоторые арендаторы это учитывают, откладывают средства на черный день, а некоторые не могут устоять соблазну потратить их и в нужный момент оказываются без денег и изгнанными с места аренды. Примерно так же выглядит ситуация, когда у государства недостаточно золота, а торговый партнер требует выплат в иностранной валюте. Золотовалютный стандарт должен был взять все самое лучшее от золотой и валютной систем, но, на деле, воплотил в себе все самые худшие черты, в особенности нестабильность, свойственную непредвиденным погашениям долгов.

˜

Государство, испытывающее дефицит при золотовалютном стандарте, оказывается в положении арендатора, чей арендодатель в течение года не собирает ежемесячную оплату, а потом внезапно требует всю сумму за год сразу.

˜

К 1927 году, когда золото и иностранная валюта стабильно аккумулировались во Франции и утекали из Англии, по правилам игры Англия должна была повысить процентные ставки, чтобы обеспечить сокращение оборачиваемой денежной массы. Однако Монтегю Норман, глава Банка Англии, отказался от повышения ставок, частично из-за того, что боялся вызвать негативную политическую реакцию, а также потому, что, как ему казалось, приток фунта и золота во Францию обеспечен нечестно обесцененным франком. Французы, в свою очередь, отказались ревальвировать валюту, но сказали, что, может быть, сделают это в будущем, создавая большие недопонимания и провоцируя спекуляцию как фунтом, так и франком.

США после сокращения процентных ставок в 1927 году начали вводить серию повышений процентных ставок в 1928 году, что оказалось средством, сокращающим рост денежной массы[15]. Эти повышения процентных ставок были противоположностью того, что США должны были сделать по правилам игры, учитывая доминирующее положение государства и бесконечный приток золота. Так же, как внутриполитические соображения стали причиной отказа повышения ставок в Англии в 1927 году, решение Федерального резерва о повышении процентных ставок вместо понижений было принято из внутриполитических соображений, в особенности из-за страха возникновения пузыря на бирже США. Иными словами, участники золотовалютного стандарта ставили внутриполитические соображения превыше всего, что и стало причиной разрушения самого золотовалютного стандарта.

Был в золотовалютном стандарте еще один недостаток, лежавший глубже отсутствия координации в деятельности центральных банков Англии, США, Франции и Германии. Этот недостаток скрывался в установленной (с целью поддержания нового стандарта) цене золота в долларах. В течение Первой мировой войны государства печатали огромные количества бумажной валюты, чтобы покрыть все военные долги, в то время как приток золота был крайне маленьким. Кроме того, тот золотой запас, который все же имелся, не был статичным и утекал в США в больших количествах, оставляя лишь небольшую часть запаса в Европе. Попытки совместить послевоенный золотовалютный стандарт с довоенной ценой на золото привели в 1919 году к дилемме. Одним решением являлось сокращение запаса бумажных средств, чтобы достигнуть довоенных цен. Это обеспечило бы резкую дефляцию и спад цен для того, чтобы вернуться к довоенной цене золота. Другим решением выступало повышение цены на золото, чтобы поддержать новый уровень цен, установившийся из-за избытка бумажной валюты. Повышение цены на золото означало девальвировать валюту навсегда. Выбор стоял между дефляцией и девальвацией.

Когда цены плавно падают из-за инноваций, масштабируемости и других полезных параметров, это одно дело. Тогда это считается «хорошей» дефляцией и это знакомо любому потребителю, который замечал, как цены на компьютеры или телевизоры с широким экраном падают с каждым годом. Но другое дело, когда цены форсированно урезаются ненужными сокращениями денежных средств, рискованных рыночных позиций, ограничениями кредитов, банкротством и массовой безработицей. Это называется «плохой» дефляцией. И именно такая дефляция требовалась для возврата к довоенным ценам на золото.

Для США такой выбор не был столь же жестким, как для других государств, так как Америка одновременно с увеличением запаса денежных средств во время Первой мировой войны увеличила и золотые резервы – путем активной торговли. В США дела шли куда лучше, чем в Англии или Франции.

К 1923 году и Франция, и Германия решили справиться с инфляцией, образовавшейся во время войны, путем девальвации своих валют. Из трех ведущих европейских держав только Англия приняла правильные меры, чтобы сократить количество бумажной валюты и уравновесить уровень валюты и уровень золота в военный период. Это было сделано по настоянию Уинстона Черчилля, в то время занимавшего пост министра финансов Великобритании. Он предложил вернуться к довоенному золотому паритету для улучшения финансового положения страны. Но эффект был разрушительным – уровень цен упал на 50 %, росло число обанкротившихся предприятий, безработица достигла своего пика. Черчилль позже писал о том, что выбранная им политика была одной из самых ужасных ошибок, совершенных в его жизни. К тому моменту, когда огромная дефляция достигла США в 1930 году, Англия уже жила в таких условиях бо́льшую часть предыдущего десятилетия.

1920‑е годы для Соединенных Штатов стали периодом процветания, а экономики Франции и Германии укрепились в середине десятилетия. Только Англия отставала. Если бы она нашла способ справиться с безработицей и дефляцией к 1928 году, то весь мир смог бы увидеть глобальное экономическое развитие такого масштаба, которое не видел с предвоенных времен. Вместо этого глобальная экономика только ухудшилась.

Начало Великой депрессии экономисты относят к 28 октября 1929 года, Черному понедельнику, когда индекс Доу – Джонса упал на 12,8 % всего за один день. Однако уже годом ранее в Германии начался экономический спад, а Англия так и не восстановилась полностью после депрессии 1920–1921 годов. Черный понедельник стал днем, когда лопнул пузырь ведущего актива США в мире, который уже испытывал трудности от последствий дефляции.

Годы после краха фондовой биржи США в 1929 году были ужасными из-за безработицы, ухудшения производства, банкротства и человеческих страданий. С точки зрения глобальной финансовой системы, однако, самый опасный этап имел место весной и летом 1931 года. Тогда финансовая паника, равносильная глобальному массовому изъятию вкладов из банка, началась в мае – с объявления потерь основанного австрийской ветвью Ротшильдов венского банка Credit-Anstalt, которые уничтожили весь капитал банка. В течение последующих нескольких недель банковская паника охватила всю Европу, и в Австрии, Германии, Польше, Чехословакии, Югославии были объявлены «банковские каникулы», закрытие банков. Германия прекратила выплату иностранного долга и ввела контроль капиталов. Это было равносильно отказу от золотовалютного стандарта, так как иностранные кредиторы не могли больше перевести свои платежные требования на банк в золото, хоть официально Германия уверяла, что цена рейхсмарки осталась на том же уровне по отношению к золоту.

Паника вскоре передалась Англии, и к июлю 1931 года началась массовая утечка золота. Ведущие английские банки инвестировали за счет кредитов в неликвидные активы кратковременного действия. Кстати, десятки лет спустя именно такой тип инвестирования и погубил инвестиционный банк Lehman Brothers в 2008 году. А летом 1931‑го, когда пришло время выплат, иностранные кредиторы конвертировали свои фунты стерлингов в золото, что заставило Англию обратиться к США, или Франции, или к другой золотой державе, до которой кризис еще не дошел. По причине массовой утечки золота из страны и угрозы разрушения крупнейших банков Лондона Англия отказалась от золотого стандарта 21 сентября 1931 года. И мгновенно фунт стерлингов упал против доллара и продолжал падать в последующие месяцы, потеряв за это время 30 %. Многие другие страны, включая Японию, скандинавские страны и членов Британского Содружества, также отказались от золотого стандарта и получили кратковременные преимущества девальвации. Эти преимущества неблагоприятно сказались на французском франке и валютах других государств, придерживающихся золотого стандарта, включая Бельгию, Люксембург, Нидерланды и Италию.

Банковская паника в Европе уменьшилась, когда Англия отказалась от золотого стандарта. Однако все перешло на США. В то время как экономика США сокращалась с 1929 года, девальвация фунта стерлингов и других валют против доллара в 1931 году наложила груз глобальной дефляции и кризиса прямиком на США. Действительно, 1932 год стал для Штатов худшим годом периода Великой депрессии. Безработица достигла 20 %, а уровни инвестиций, производства и цен сократились в такое количество раз, которое выражается двузначными цифрами.

В ноябре 1932 года Франклин Рузвельт был избран президентом. Однако он не принял должностную присягу до марта 1933 года, и в период четырех месяцев между назначением и инаугурацией экономическая ситуация значительно ухудшилась из-за панического изъятия банковских вкладов и банкротства банков[16]. Миллионы американцев изымали средства из банков и прятали их под матрацами или в шкафах, в то время как другие разорялись из-за того, что не спохватились вовремя. К моменту инаугурации американцы были разочарованы в таком количестве государственных учреждений, что, казалось, остатки надежды сконцентрировались лишь в самом Рузвельте.

В марте 1933 года, спустя два дня после инаугурации, Рузвельт использовал чрезвычайные полномочия, чтобы объявить «банковские каникулы» по всей Америке. Изначально этот акт действовал до 9 марта, однако позднее был продлен на неопределенное время. Было объявлено, что банки во время «каникул» будут тщательно проверены, и только здоровые банки смогут возобновить работу. «Каникулы» завершились 13 марта. К этому времени некоторые банки открылись, хотя едва ли не большинство остальных еще были закрыты. Весь этот план был более нацелен на возвращение доверия, нежели на проверку здоровья банков, так как за восьмидневный период государство проверило счета далеко не каждого банка в стране.

Принятие Чрезвычайного закона о банках 9 марта 1933 года стало важным шагом к восстановлению доверия к банкам. Этот закон позволял Федеральному резерву предоставлять банкам ссуду, равную 100 % номинальной стоимости государственных ценных бумаг и 90 % номинальной стоимости любых чеков или других ликвидных краткосрочных бумаг, которыми банки владели. ФРС также могла давать беззалоговый кредит любому банку, являющемуся членом системы. Это означало, что банки могли попросить необходимое им количество средств для того, чтобы избежать изъятий вкладов. Это еще не было страхованием вкладов, которое появилось позднее в том году, но такая система являлась его эквивалентом, потому что теперь вкладчики могли не бояться, что деньги в банке внезапно закончатся.

Что интересно, документом, который уполномочил Рузвельта закрыть все банки в стране, был Акт о запрещении торговли с вероятным противником, принятый в 1917 году. Согласно этому акту, любой президент в случае чрезвычайной ситуации мог воспользоваться неограниченными экономическими полномочиями для сохранения национальной безопасности США. На случай, если суд мог поставить полномочия, позволявшие президенту закрыть банки, под сомнение, Чрезвычайный закон о банках 1933 года ратифицировал «банковские каникулы» и ясно и точно наделял президента такими полномочиями.

Когда 13 марта 1933 года банки открылись, вкладчики выстраивались перед ними в очереди уже не для того, чтобы изъять свои деньги, а наоборот – чтобы вложить вновь средства, хранившиеся под матрацами и в кофейных банках. Хотя практически ничего не изменилось на балансах депозиторов, тем не менее доверие вкладчиков к банкам вернулось. Справившись с данной проблемой, Рузвельт теперь стоял лицом к лицу с проблемой, более опасной, чем набеги на банки. Это была проблема дефляции, которая теперь надвигалась на США от других государств. Первая Валютная война теперь стучала в дверь Белого дома.

Когда Англия и другие страны отказались от золотого стандарта в 1931 году, то стоимость их экспорта теперь была на одном уровне со стоимостью экспорта других конкурирующих государств. Это означало, что конкурирующим странам было необходимо отыскать способ снизить цены на экспорт, чтобы остаться на мировом рынке. Иногда это сокращение цен представляло собой срез зарплат, что усугубляло проблему безработицы. Более того, страны, которые девальвировали путем отказа от золотого стандарта, теперь «заражали» этой девальвацией другие государства.

Инфляция была очевидным антидотом к дефляции, но вопрос заключался в том, как ввести инфляцию, когда порочный круг угасающих расходов, увеличивающихся долгов, безработицы и других отягчающих экономическое положение параметров овладел страной. Инфляция и девальвация валют являются практически одним и тем же с точки зрения их экономических последствий: они разрушают стоимостную структуру внутреннего рынка, повышают цены на импорт и сокращают стоимость экспорта, помогая другим странам создавать рабочие места. Англия, Британское Содружество и Япония прошли этот путь в 1931 году, причем достаточно успешно.

США могли при желании просто девальвировать доллар против фунта стерлингов и других валют, но это могло вызвать дальнейшие девальвации против доллара, не обеспечивая никакой прибыли. Продолжать бумажно-валютные войны по принципу «око за око» тоже не представляло собой хорошее решение. Вместо того чтобы девальвировать против других бумажных валют, Рузвельт решил девальвировать против основной валюты – золота.

Однако золото представляло собой большую проблему для США. Помимо официальных сбережений (в банках Федерального резерва), золото распространялось в форме монет и использовалось кругом частных лиц в качестве законного платежного средства, а также хранилось в виде слитков и монет в банковских ячейках. Это золото могло рассматриваться как денежное средство, но такое средство, которое могло только храниться и не быть введено в обращение.

Самым простым способом девальвировать доллар против золота было повышение цены на золото в долларах, что Рузвельт мог сделать, прибегнув к своим чрезвычайным полномочиям. Он мог объявить, что теперь золото можно обменять по цене $25 или $30 за унцию вместо установленных $20,67. Проблема заключалась в том, что выгода, полученная от этого повышения цены на золото, шла бы в больших количествах в частные организации, в которых хранилось накопленное золото, и не решила бы вопрос устранения накопленного золота или введения его в оборот. Более того, очень многие люди могли бы конвертировать бумажные денежные средства в золотые слитки и ждать дальнейших повышений цен на золото. А те, кто накапливал золото, мог просто сидеть и ждать дальнейшего поднятия цены на золото.

Перед Рузвельтом стояла задача сделать так, чтобы любая выгода, полученная от переоценки золота, шла в государственную казну, а не к тем, кто хранил золото. Нужно было не оставить гражданам никакой другой формы средств, кроме бумажных банкнот. Если золото можно было изъять от частных лиц и учреждений и если можно было заставить людей ожидать очередную девальвацию валюты, то они, возможно, захотели бы начать тратить эти средства, а не пытались бы удержать обесцененные деньги.

Запрет на хранение золота был важной частью плана девальвации доллара против золота и должен был заставить людей снова тратиться. На этой основе 5 апреля 1933 года Рузвельт выпустил указ президента 6102, который стал одним из самых необычных указов в истории США. Прямолинейный язык Франклина Делано Рузвельта говорит за себя:

«Я, Франклин Делано Рузвельт… объявляю о том, что чрезвычайное положение в стране до сих пор присутствует, и… с настоящего момента запрещаю накопление золотых монет, золотых слитков и золотых сертификатов на территории США отдельными лицами, компаниями, объединениями и корпорациями. …Настоящим указом все граждане обязуются 1 мая 1933 года или раньше Федеральному резервному банку… или другому члену ФРС сдать все золотые монеты, золотые слитки и золотые сертификаты, имеющиеся у них в наличии. …Если кто умышленно нарушит любое постановление данного указа, он может быть оштрафован на сумму до $10 000 или… лишен свободы на срок до 10 лет»[17].

Гражданам США было приказано сдать свое золото властям и взамен получить бумажные деньги по курсу $20,67 за унцию. Были сделаны некоторые незначительные исключения для дантистов, ювелиров и других, кто «легально и традиционно» пользовался золотом в своей работе. Жителям было разрешено оставить у себя количество золота, равное ста долларам, то есть около пяти унций по ценам 1933 года, и золото в форме редких монет. Штраф за нарушение для тех, кто продолжает копить золото, несмотря на приказ президента, принятый в 1933 году, размером $10 000 по нынешним меркам равен примерно $165 000 – необычайно высокий штраф для Соединенных Штатов.

Рузвельт подкрепил этот указ серией дополнительных актов, включая подзаконный Акт 6111 от 20 апреля 1933 года, который запрещал экспорт золота из США без согласия министра финансов. Подзаконный Акт 6261 от 29 августа 1933 года приказал золотодобывающим предприятиям продать свою продукцию государственной казне по цене, назначенной казной, что фактически означало национализацию приисков.

Этими быстрыми ходами Рузвельт искусно конфисковал частное золото, запретил его экспорт за границу и захватил золотодобывающую промышленность. В результате Рузвельт значительно пополнил запасы золота США. По оценкам, американские граждане сдали казне более пяти тысяч метрических тонн золота в 1933 году. В 1937 году было построено хранилище золотых запасов США на военной базе Форт-Нокс – специально для хранения золота, конфискованного у граждан. В казне уже не хватало места для него.

Трудно представить такой сценарий, разыгранный в наши дни, хотя у президента до сих пор есть полномочия конфисковать золото. Но такое сложно представить не из-за невозможности подобного кризиса, а скорее по причине недовольства, которое возникнет в век повсеместно распространенного радио, социальных СМИ, громкой критики ведущих кабельного телевидения и сильно ослабленного доверия граждан США своим властям.

Среди всех перечисленных факторов потеря доверия является самым сильным. У Рузвельта все же были оппоненты на радио, самый известный – комментатор в сане священника, отец Чарльз Коуглин, с количеством радиослушателей в 1930‑х бо́льшим, чем сейчас у Раша Лимбо. Хотя это не достигало масштабов «Твиттера» или «Фэйсбука», но люди, тем не менее, имели возможность узнавать новости в газетах и – особенно – посредством личного общения в семьях, церквях, клубах и между представителями одной этнической группы. Мощное осуждение конфискации золота легко могло бы возникнуть, но не возникло. Люди были в отчаянии и доверили Рузвельту право поступать так, как он считал нужным, чтобы поднять экономику. И если было необходимо прекратить накопление золота, люди были готовы отдать свои монеты, слитки и золотые сертификаты, когда им было приказано.

Сегодняшние электронные средства общения усиливают эффект настроения масс, но все же важен характер этого настроения. Остаток доверия к руководящей власти и ее экономической политике в начале XXI века уже растаял. Нетрудно представить себе возможный будущий крах доллара, который приведет к необходимости конфискации золота у населения. А вот представить, что население пойдет на это так же охотно, как в 1933 году, очень трудно.

Конфискация золота оставила открытым вопрос о новой стоимости доллара по отношению к золоту для международной торговли и заключения сделок. Конфисковав американское золото по официальной цене $20,67 за унцию, Рузвельт продолжил покупать золото на открытом рынке начиная с октября 1933 года, медленно увеличивая его цену и тем самым девальвируя доллар по отношению к нему. Экономист и историк Аллан Мелцер описывает, как Рузвельт время от времени выбирал цену золота, лежа в кровати в своей пижаме, и затем приказывал казне набавить цену до 21 цента, потому что это было… двадцать один, это – трижды семь, а семь – его счастливое число. История показалась бы смешной, не описывай она факт кражи у американских людей; доход от увеличенной стоимости золота теперь отходил казне, а не гражданам, которые владели им до этого. За последующие три месяца Рузвельт постепенно поднял цену до $35 за унцию, на чем и решил остановиться. От начала и до конца доллар был девальвирован на 70 % по отношению к золоту.

В качестве решающего удара Конгресс выпустил в 1934 году Закон о золотом резерве, который зафиксировал новую цену ($35 за унцию) и объявил недействительными так называемые золотые оговорки в контрактах. Золотой оговоркой называлась отдельная статья договора, призванная защитить обе стороны от сомнений по поводу инфляции или дефляции. Обычное положение договора гласило, что в случае изменения долларовой цены золота все платежи в долларах будут изменены так, что новое долларовое обязательство будет соответствовать старому по отношению к постоянному весу золота. Борьба Рузвельта с золотыми оговорками была крайне противоречивой и оспорена Верховным судом в 1935 году в решении по делу «Норман против Baltimore & Ohio Railroad Co.», с победой в один голос об окончательном отказе от золотых оговорок, подписанном главным судьей Верховного суда США Чарльзом Эвансом Хьюгсом. Только в 1977 году Конгресс снова разрешил использование золотых оговорок.

Закон о золотом резерве 1934 года также утвердил создание валютного стабилизационного фонда с финансированием от доходов, полученных от конфискации золота, которым могла пользоваться казна для изменения рыночного валютного курса по своему усмотрению, да и для других операций на открытом рынке. Валютный стабилизационный фонд иногда называют Фонд взяток казны, потому что деньги не должны были обязательно находиться в собственности у Конгресса как часть бюджетного процесса. Этот фонд широко использовался министром финансов Робертом Рубином в 1994 году для стабилизации мексиканских рынков краткосрочных кредитов после краха песо в декабре того года. С 1934 по 1994 год валютным стабилизационным фондом мало пользовались, и о нем практически никто не знал даже в политических кругах Вашингтона. Члены Конгресса, проголосовавшие за его создание, вряд ли представляли себе, что помогут справиться с кризисом в Мексике шестьдесят лет спустя.

Разрыв Англии с золотом в 1931 году и американская девальвация против золота в 1933 году произвели ожидаемый эффект. Как английская, так и американская экономики добились мгновенных результатов от девальвации, так как остановилось падение цен, увеличился запас денег, началось расширение кредитной экспансии, увеличилось промышленное производство и уменьшился уровень безработицы. Великая депрессия была еще далека от окончания, и эти успехи были настолько незначительны по сравнению с общей картиной, что бизнесу и людям предстояло еще много работать. Это был первый шаг, по крайней мере для тех стран, которые произвели девальвацию против золота и против других стран.

Теперь группа европейских стран, придерживавшихся золотого стандарта, была в выигрыше от первой волны девальвации в 1920‑х годах и начала поглощать дефляцию, исходившую от США и Англии. В итоге это привело к Соглашению 1936 года, очередному в серии бесконечных международных финансовых конференций, начавшихся в Версале в 1919 году. Трехстороннее соглашение было неофициальным соглашением между Англией, США и Францией, которые представляли себя и страны, признавшие золотой стандарт. Согласно официальной версии, выпущенной министром финансов США Генри Моргентау 25 сентября 1936 года, целью этого соглашения было «содействовать тем условиям, которые обеспечивают мир и наилучшим образом помогут достичь восстановления международных экономических отношений». Ключевым моментом являлось то, что Франция имела право незначительно девальвировать валюту. США высказывались по отношению к французской девальвации: «Власти США… высказывают намерение продолжить использовать подходящие доступные ресурсы для избегания… какого-либо вмешательства в основу международной фондовой биржи, которое является результатом предложенного пересмотра валютных паритетов». Это было публичное обещание о неприменении ответных мер – еще один признак того, что валютные войны подходили к концу.

Все три стороны обязались поддерживать валютные ценности на новых, всеми принятых уровнях по отношению к золоту, поддерживая тем самым друг друга, правда, за исключением тех случаев, когда было необходимо продвигать внутренний рост. Исключение, сделанное для товаров, производимых внутри страны, имело скорее политическое значение и доказывало, что хотя валютные войны происходят в мировом масштабе, ими все равно движут внутриполитические соображения. В этом отношении заявление Моргентау говорит следующее: «Власти Соединенных Штатов, определяя линию поведения в международных валютных отношениях, должны прежде всего отталкиваться от условий национального процветания». Версии соглашения Великобритании и Франции, хоть и выпущенные в виде трех отдельных коммюнике, а не одного документа, в значительной степени имели то же содержание.

Эти разговоры о «национальном процветании» были беспричинны, так как все три страны все еще пытались бороться с последствиями Великой депрессии. Можно было ожидать, что они разорвут соглашение в случае возвращения дефляции или высокой безработицы, что могло потребовать принятия таких мер, как механизм валютных курсов или девальвация против золота. В конечном итоге Трехстороннее соглашение, хотя и означало прекращение валютных войн, оказалось бесполезным, потому что национальный приоритет всегда будет мешать международным соображениям.

Швейцария, Нидерланды и Бельгия также подписали соглашение после инициативы Франции. Это замкнуло круг соревнующихся девальваций, которые начались в 1920‑х годах с Германии, Франции и остальных стран, придерживавшихся золотого стандарта, продолжились участием Великобритании в 1931 году, достигли пика с подписанием США в 1933 году и снова вернулись к остальным странам в 1936 году. Временный благоприятный эффект от девальвации валют переходил от страны к стране, как фляга среди страдающих от жажды солдат. Более долгое фиксирование дешевеющих валют по отношению к золоту – с целью поощрения инфляции товарных цен и избегания дефляции – уже практиковалось всеми странами.

Девальвация валюты Францией и новое обязательство фиксирования валютного курса в ходе Трехстороннего соглашения имело одно положительное последствие – возобновление международных перевозок золота среди торговых стран. Эра прекращения экспорта золота и накопления запаса золота центральным банком подходила к концу. Казна США в отдельном заявлении менее чем через три недели после Трехстороннего соглашения объявила: «Министерство финансов заявляет, что… США тоже будут участвовать в незамедлительном экспорте золота или предназначать это золото для использования выравнивания или стабилизации фондов тех стран, которые также, в свою очередь, согласны продавать золото Соединенным Штатам». США были готовы снять запрет на экспорт золота тем странам, которые взамен поступят так же. Была установлена новая цена $35 за унцию, которая сохранилась до 1971 года.

Сочетание последнего круга девальваций, обязательств сохранять новые паритеты и возобновление торговли золотом могли способствовать появлению новой эры валютной стабильности, опирающейся на золото. Но эти средства появились слишком поздно, и их было недостаточно. Экономическое разрушение, появившееся после Версальских репараций и гиперинфляции Веймара, послужило в Германии толчком к появлению расистской партии нацистов, которая пришла к власти в начале 1933 года. В Японии военная группировка, придерживавшаяся феодального кодекса Бусидо в версии XX века, захватила власть в правительстве и начала серию военных нападений и завоеваний по всей Восточной Азии. К 1942 году большая часть мира находилась в состоянии страшной войны между силами союзников и стран «оси». Девальвации и попытки погасить военные долги и репарации после Первой мировой войны были забыты. В следующий раз, когда поднимут вопрос о международных финансовых проблемах в 1944 году, мир уже будет совершенно иной.

В итоге недочеты золотовалютного стандарта 1925 года и валютной политики США в 1928–1931 годах стали последними ударами для мировой валютной системы. Девальвирующие страны (как Франция и Германия) получили торговое преимущество над теми, кто не девальвировал. Такие страны, как Великобритания, которые старались вернуться к довоенному золотому стандарту, получили в итоге массовую безработицу и дефляцию, а такие страны, как США, у которых имелся большой приток золота, не смогли оправдать ожиданий мирового сообщества, ужесточив условия кредитования в то время, когда они должны были быть ослаблены.

˜

После 1936 года разгорелась не новая валютная война, а самая настоящая, самая кровопролитная в истории война.

˜

До сих пор сложно оценить, в какой степени этот дисбаланс и неправильные экономические курсы способствовали появлению Великой депрессии. Но ясно, что провал золотовалютного стандарта привел к тому, что многие экономисты нашего времени недооценивают роль использования золота в международной финансовой системе. Было бы справедливо спросить: а являлось ли проблемой само золото? Или же систему погубила цена на него, которая взяла начало от ностальгии по довоенной стоимости в сочетании с валютой с заниженным курсом и неправильными курсами процентных ставок? Возможно, более чистая форма золотого стандарта, а не смешанный золотовалютный стандарт, а также более реальная цена на золото, равная (как в 1925 году) $50 за унцию, помогли бы системе оказаться дефляционной и более прочной. Кто знает… После 1936 года разгорелась не новая валютная война, а самая настоящая, самая кровопролитная в истории война.

Глава 5

Вторая Валютная война (1967–1987)

«Доллар – наша валюта, но ваша проблема».

Министр финансов США Джон Конналли – зарубежным министрам финансов, 1971 г.

«Мне плевать на лиру».

Президент США Ричард Никсон, 1972 г.

Когда на горизонте обозначилось завершение Второй мировой войны, основные экономические силы стран антифашистской коалиции во главе с США и Великобританией начали разрабатывать новый валютный порядок. Чувствовалось желание избежать ошибок Версальского договора и периода между войнами. Эти планы были реализованы в ходе Бреттон-Вудской конференции в штате Нью-Гэмпшир в июле 1944 года. В результате появился свод правил, норм и постановлений, который сформировал мировую экономику на следующие три десятилетия.

Бреттон-Вудская эра, продлившаяся с 1944 по 1973 год, хотя и прерывалась несколькими экономическими спадами, в целом была периодом денежной стабильности, низкой инфляции, низкого уровня безработицы, высокого роста реальных доходов. Этот период был практически полной противоположностью временам Первой Валютной войны, 1921–1936 годам. Благодаря Бреттон-Вудской конференции международная валютная система была привязана к золоту через обращение в золото доллара США торговыми партнерами по цене $35 за унцию. Другие валютные системы мира перешли на золото непрямым путем, фиксируя валютный курс по отношению к доллару США. Предоставление краткосрочных займов определенным странам в условиях внешнеторгового дефицита осуществлялось бы с помощью создаваемого Бреттон-Вудским соглашением Международного валютного фонда. Страны могли обесценивать свои валюты только с разрешения МВФ, и такое право предоставлялось бы только в случаях непрерывных торговых дефицитов, сопровождающихся высоким уровнем инфляции. Несмотря на то что Бреттон-Вудское соглашение было подписано многими странами, на деле система управлялась почти единолично Соединенными Штатами: по сравнению с остальным миром военно-экономическая мощь США находилась на максимальном экономическом подъеме, невиданном вплоть до распада Советского Союза в 1991 году.

Несмотря на эффективность Бреттон-Вудского соглашения, начало Второй Валютной войны дало о себе знать уже во второй половине – конце 1960‑х годов. Условно годом начала Второй Валютной войны можно назвать 1967‑й, хотя ее предпосылки проявились в 1964‑м, во время победы на выборах (с подавляющим большинством голосом) Линдона Джонсона и его политической программы «пушки и масло» (увеличение затрат на оборону, не наносящее ущерба развитию экономики и социальной защите населения). Пушки отсылали к войне во Вьетнаме, а масло относилось к социальным программам «великого общества», включая борьбу с бедностью.

Хотя войска США присутствовали во Вьетнаме с 1950‑х годов, первые широкомасштабные бои начались в 1965‑м, увеличивая объем затрат на военные нужды. Победа демократов в выборах 1964 года закончилась созывом нового состава Конгресса в 1965 году и докладом Джонсона Конгрессу о положении в стране. Этот доклад и явился неофициальным началом программы «великого общества».

Совмещение увеличивающихся затрат на войну во Вьетнаме с программой «великого общества» в начале 1965 года ознаменовало настоящее отклонение от успешного послевоенного политического курса США. Однако понадобится несколько лет, чтобы эти затраты проявили себя полностью. К тому времени Америка накопила изрядный запас экономической мощи в стране и хорошей репутации за рубежом, но сейчас этот запас начал истощаться.

Поначалу казалось, что США могут позволить себе и пушки, и масло. Снижение налогов времен Кеннеди, подписанное новым президентом Джонсоном вскоре после убийства Кеннеди в 1963 году, подняло экономику на более высокий уровень. ВВП вырос на 5 % в первый год снижения налогов и рос ежегодно на 4,8 % во времена Кеннеди – Джонсона[18]. Но почти сразу буквально на глазах стала расти инфляция – из-за бюджетного и торгового дефицитов, которые породил политический курс Джонсона.

Уровень инфляции, измерявшийся ежегодно, почти удвоился с допустимых 1,9 % в 1965 году до более пугающих 3,5 % в 1966 году[19]. Затем, на следующие двадцать лет, инфляция вышла из-под контроля. Только в 1986 году уровень инфляции немножко понизился – чуть более 1 %. В одну пятилетку, с 1977 по 1981 год, уровень инфляции превысил 50 %, цена доллара снизилась вдвое.

Жители США того времени сделали ту же саму аналитическую ошибку, которую допустили их товарищи по несчастью в Веймарской Германии в 1921 году. Они изначально предполагали, что цены поднимутся, на самом же деле произошло крушение валюты. Высокие цены являются симптомом, а не причиной крушения валюты. Вторая Валютная война была не чем иным, как инфляцией доллара США и его крушением.

Несмотря на центральное место политики США и инфляцию в Штатах в ходе Второй Валютной войны, первые ее выстрелы прозвучали не в Соединенных Штатах, а в Великобритании, где кризис фунта назревал с 1964 года и закипел в 1967 году – с первой крупной девальвации валюты со времен Бреттон-Вудского соглашения. Хотя фунт стерлингов являлся менее значимой валютой в Бреттон-Вудской системе, он, тем не менее, являлся важной резервной и торговой валютой. В 1945 году британский фунт стерлингов включал в себя бóльшую долю мировых резервов – комбинированные пакеты всех центральных банков, – чем доллар. Эта позиция постепенно ухудшалась, и к 1965 году только 26 % мировых резервов были в фунтах. Британское равновесие платежного баланса падало с самого начала 1960‑х, а в конце 1964 года показатели достигли отрицательной отметки[20].

Нестабильность фунта появилась не только из-за краткосрочных нарушений торгового баланса, но по причине глобального дисбаланса между резервами фунта и доллара за территорией Великобритании и резервами золота в Великобритании, которые могли бы восстановить внешнеторговый баланс. В середине 1960‑х годов фунтовые обязательства в четыре раза превышали внутренние резервы. Ситуация была крайне нестабильной и могла бы окунуть Великобританию в пучину массового изъятия вкладов из банков, если все обладатели фунтов попытались бы обменять их на доллары или золото. Пришлось предпринять ряд решений для поддержки фунта стерлингов, а также для предотвращения игры на понижение валюты, включая международные договоренности о предоставлении займов, соглашения о валютных свопах с Федеральной резервной системой в Нью-Йорке, пакет мер жесткой экономии и неожиданные валютные интервенции. Но проблема не исчезла.

Три незначительных кризиса фунта появлялись между 1964 и 1966 годами, но были подавлены. Четвертый кризис фунта стерлингов, в середине 1967 года, однако, оказался для паритета фунта фатальным. Множество факторов предопределило время кризисов, включая закрытие Суэцкого канала во время шестидневной арабо-израильской войны в 1967 году, а также ожидание, что от Великобритании может потребоваться осуществить девальвацию, чтобы получить право присоединиться к Европейскому экономическому сообществу. Теперь же инфляция в Великобритании росла так же, как и в США. В Великобритании инфляцию попытались объяснить необходимостью борьбы с растущей безработицей, но ее влияние на стоимость валюты оказалось разрушительным. После безуспешной попытки предотвратить перенасыщенность предложений на продажу фунт стерлингов был формально девальвирован по отношению к доллару 18 ноября 1967 года – с $2,80 до $2,40 за фунт стерлингов, девальвация составила 14,3 %.

Бреттон-Вудская система дала сбой после двадцати лет успешного поддержания фиксированного валютного курса и стабильности цен. Если даже Великобритания могла девальвировать валюту, то могли и другие. Власти США пытались предотвратить обесценивание фунта, опасаясь, что наплыву предложений следующим подвергнется доллар. Скоро их опасения должны были оправдаться. США испытывали то же сочетание торговых дефицитов и инфляции, которому подвергся фунт, с одним значительным отличием. По Бреттон-Вудскому соглашению стоимость доллара не была связана ни с какими валютами, кроме золота. Следовательно, девальвация доллара означала бы повышение стоимости долларовой цены золота. Покупка золота была логичным шагом при ожидаемой девальвации доллара, поэтому внимание спекулянтов привлек Лондонский рынок золота.

Еще в 1961 году США и другие ведущие экономические державы мира основали Лондонский золотой пул, по существу представлявший собой соглашение о мерах по фиксированию цен, в рамках которых участники объединяли свои ресурсы резерва доллара и золота с целью поддержать Бреттон-Вудский валютный паритет $35 за унцию. В Золотой пул входили США, Великобритания, ФРГ, Франция, Италия, Бельгия, Нидерланды и Швейцария, половину ресурсов предоставляли США, а оставшуюся часть поделили между семью странами. Золотой пул частично являлся ответом на массовую скупку золота в 1960 году, которая временно подняла рыночную стоимость драгоценного металла до $40 за унцию. Золотой пул являлся одновременно и покупателем, и продавцом; он покупал золото во время спада цен и продавал во время их повышения, чтобы поддерживать те самые $35 за унцию. Заметим, что к 1965 году Золотой пул почти всецело занимался продажами.

Конец Бреттон-Вудской системы

Публичные нападки на Бреттон-Вудскую систему с главной валютой, привязанной к золоту – долларом, – начались еще до девальвации фунта в 1967 году. В феврале 1965 года президент Франции Шарль де Голль произнес обличительную речь, в которой он заявил, что доллару как ведущей валюте международной финансовой системы пришел конец. Он призывал к возвращению классического золотого стандарта, который он описал следующими словами: «…неопровержимая денежная база, которая не проявляет в себе признака какой-либо страны. Действительно, невозможно представить существование какого-либо стандартного критерия, кроме золота»[21].

Франция подкрепила свои слова действием. В январе 1965 года Франция перевела $150 млн в золото и объявила о своем намерении вскоре перевести еще $150 млн. Испания последовала примеру Франции и перевела в золото $60 млн из своего запаса. Если вместо $35 за унцию (как в 1965 году) использовать цену золота в июне 2011 года, то стоимость этих операций составляла приблизительно $12,8 млрд со стороны Франции и $2,6 млрд со стороны Испании. Можно себе представить, насколько существенный ущерб золотому запасу США они содержали. Де Голль «услужливо» предложил послать французский флот к берегам Америки, чтобы отвезти золото обратно во Францию.

Эти выкупы золота в обмен на доллар происходили в тот период, когда американские предприятия скупали европейские компании и расширяли операции в Европе, используя доллар с сильно завышенным курсом, что де Голль назвал «экспроприацией». Де Голль понимал, что, если американцам придется использовать золото вместо бумажных денег, это заставит их отказаться от такой грабительской политики.

Однако в конце 1960‑х годов (как и в 1930‑х) наблюдалось сильное сопротивление золотому стандарту, который сделал бы неизбежным обесценивание доллара и других валют по отношению к золоту. В выигрыше от роста долларовой цены золота были бы основные государства – добытчики золота, включая режим апартеида в Южной Африке и враждебный коммунистический режим в СССР. Только эти геополитические соображения помогли усмирить энтузиазм по отношению к новой версии классического золотого стандарта.

Несмотря на резкую критику, исходящую от Франции, США имели одного верного союзника в Золотом пуле – Федеративную Республику Германию. Это было жизненно важно, так как Германия владела активными сальдо торгового баланса и накапливала золото – как из МВФ (в ходе операций по поддержке фунта), так и в качестве своего статуса покупателя в Золотом пуле. Если бы Германия внезапно потребовала золото в обмен на свой баланс резервов доллара, то кризис доллара оказался бы посильнее, чем кризис фунта. Однако Германия тайно заверила США, что она не собирается бросать доллары в обмен на золото. Об этом было недвусмысленно сказано в письме Карла Блессинга, президента Федерального банка ФРГ, Уильяму Макчесни Мартину, председателю Совета управляющих Федеральной резервной системы США. Вот датированное 30 марта 1967 года «Письмо Блессинга»:

«Уважаемый м‑р Мартин,

у наших представителей возникли подозрения… что… расходы, возникшие по причине присутствия американских войск на территории Германии, [могут] привести к потерям золота у США…

Вы, конечно, хорошо осведомлены о том факте, что Национальный банк Германии в течение прошлых лет не переводил… доллары… в золото…

Вы можете быть уверены, что в будущем Национальный банк Германии намерен продолжать вести эту политику и привносить свой вклад в международное сотрудничество в сфере валютных отношений»[22].

Для США было крайне важно заручиться поддержкой Германии. Взамен США продолжили бы нести расходы на защиту Германии от советских войск и танков, расположенных в лесах в непосредственной близости от Берлина и по всей Восточной Европе.

Германия, однако, была не единственной страной, имевшей хороший потенциал для притязаний на золото за доллар. В незамедлительных последствиях девальвации фунта 1967 года США пришлось продать более 800 метрических тонн золота по искусственно низким ценам, чтобы сохранить равенство курса «доллар – золото». В июне 1967 года, через год после ухода из военного командования НАТО, Франция ушла и из Золотого пула. Остальные члены продолжали операции, но это уже было проигранное дело: притязания на золото со стороны зарубежных владельцев доллара разрастались с невероятной скоростью. К марту 1968 года утечка золота из Золотого пула составляла 30 метрических тонн за час.

Лондонский рынок золота был временно закрыт 15 марта 1968 года, чтобы остановить отток золота, и оставался закрытым в течение двух недель – мрачный отголосок банковских каникул 1933 года в США. Через несколько дней после закрытия Конгресс США объявил недействительными требования на предоставление золотого запаса, чтобы поддержать валюту США; это позволяло выставить золотой запас по цене $35 в случае необходимости. Однако и эта мера не принесла результата. К концу марта 1968 года Лондонский Золотой пул потерпел крах. Впоследствии предполагалось перейти к двухъярусному рынку золота – с рыночной ценой, определяемой Лондоном, и международной ценой (согласно Бреттон-Вудскому соглашению – $35 за унцию). Появившееся в результате «золотое окно» относилось к способности стран обменивать доллар на золото по цене $35 за унцию и продавать на открытом рынке по цене $40 или более.

Двухъярусная система направила давление, оказываемое на продавца вследствие спекулятивных сделок с другими продавцами, на открытый рынок, в то время как цена $35 была доступна только центральным банкам. Однако союзники США пришли к неофициальному соглашению не использовать в своих интересах «золотое окно» и не приобретать золото по более дешевой официальной цене. Крах Золотого пула, создание двухъярусной системы и принятие США и Великобританией некоторых краткосрочных жестких мер – все это помогло стабилизировать международную валютную систему в конце 1968–1969 годов, однако конец Бреттон-Вудской системы был очевиден.

29 ноября 1968 года, чуть позже краха Лондонского Золотого пула, газета «Таймс» объявила, что среди проблем валютной системы было также то, что «объем мировой торговли увеличивается гораздо быстрее, чем мировой запас золота»[23]. Подобные высказывания иллюстрируют одно из самых больших непониманий роли золота.

Неправильно говорить, что в мире недостаточно золота, чтобы поддержать мировую торговлю, потому что проблема не в количестве; проблема скорее в цене. Если не хватало золота по цене $35 за унцию, то такое же количество золота могло бы легко поддержать мировую торговлю по цене $100 за унцию или выше. Проблема, на которую действительно ссылалась «Таймс» и в чем была права, заключалась в искусственно заниженной цене $35 за унцию. Если цена золота была слишком низкой, то проблема заключалась не в нехватке золота, а в избытке бумажных денег по отношению к золоту. Этот избыток отразился в растущей инфляции в США, Великобритании и Франции.

В 1969 году МВФ занялся проблемой «нехватки золота» и создал новую форму международного резервного актива, называемого специальным правом заимствования (СПЗ). Идея СПЗ была довольно смутной, не имела никакой материальной поддержки и была распределена между странами согласно их квоте в МВФ. Она была быстро названа «бумажное золото», потому что олицетворяла фонд, который мог компенсировать остатки дефицита платежей в такой же мере, как золото или резервные валюты.

Создание СПЗ было в то время недопонятым новшеством. В 1970–1972 годах было осуществлено несколько оформлений, в 1981 году – еще одно оформление в ответ на скачок цен на нефть и глобальную инфляцию. Впоследствии оформление СПЗ было приостановлено почти на тридцать лет. Только в 2009 году, на пике депрессии, начавшейся в 2007 году, гораздо большее количество СПЗ было распечатано и роздано членам МВФ. Однако же первоначальное оформление СПЗ отражало, насколько несбалансированным стал запас бумажных денег по отношению к золоту. А также высветило безрассудство, с которым США и другие страны цеплялись за золотой паритет $35 за унцию, даже после того, как эта цена стала недопустимой.

Весь период с 1967 по 1971 год лучше всего характеризуется замешательством и нерешительностью в вопросах международной валютной системы. Девальвация фунта стерлингов в 1967 году явилась шоком, даже несмотря на то что нестабильность фунта была спрогнозирована центральными банками годами ранее. Но последующие годы были ознаменованы чередой девальваций, ревальваций, инфляций, СПЗ, крахом Золотого пула, валютными свопами, ссудами МВФ, двухъярусным рынком золота и другими паллиативами. В то же время ведущие экономики мира переживали внутреннее напряжение, выражавшееся в форме студенческих забастовок, протестов рабочих, антивоенных протестов, сексуальной революции, Пражской весны, культурной революции и непрерывного роста контркультуры. Все это совпало с быстрыми техническими изменениями, такими как повсеместное распространение компьютеров, страх перед термоядерной войной и просто благоговейный страх перед приземлением человека на Луну. Казалось, что весь мир еще не был в более шатком положении с 1938 года.

Тем не менее, несмотря на все эти изменения, одна вещь была стабильна. Ценность американского доллара оставалась такой же – одна тридцать пятая от унции чистого золота. США были готовы защищать эту цену, несмотря на увеличивающийся запас долларов и тот факт, что конвертируемость была теперь доступна только ограниченному количеству центральных банков по джентльменскому соглашению не требовать обмена. Но внезапно и этот последний вариант оказался бесполезным.

15 августа 1971 года самое популярное шоу Америки, Bonanza, по просьбе президента Ричарда Никсона объявило о принятии так называемой Новой экономической политики, суть которой состояла в немедленном урегулировании ставок заработной платы и цен, 10‑процентном дополнительном налоге на импорт и в закрытии «золотого окна». Теперь иностранные центральные банки больше не могли обменять доллар на золото; привилегия обмена для всех остальных владельцев золота закончилась уже давно. Никсон обосновывал свои действия патриотизмом, он даже заявил: «Я убежден, что американский доллар больше никогда не будет заложником в руках иностранных спекулянтов»[24]. Конечно, доллар довели до такого состояния не спекулянты, а дефицит США и снятие денежных ограничений, но, как и Рузвельта, факты не остановили Никсона. Последние отголоски Бреттон-Вудского золотого стандарта 1944 года и золото-обменного стандарта Генуэзской конференции 1922 года теперь исчезли.

Новая экономическая политика Никсона была крайне популярна. Обзоры СМИ освещали ее в хорошем свете, и в первый операционный день после речи президента индекс Доу – Джонса для акций промышленных компаний поднялся до самой высокой отметки за всю свою историю. Впоследствии объявление этой политики стали называть Никсон-шоком. Идея политики держалась в секрете, о ее проведении было объявлено в одностороннем порядке – без консультации с МВФ или другими важными участниками Бреттон-Вудской конференции. Суть политики не должна была стать новостью для торговых партнеров США – де-факто девальвация доллара по отношению к золоту, к которой и стремилась Новая экономическая политика, была ожидаема, и давление на доллар увеличилось за несколько недель до речи Никсона. Швейцария обменяла бумажные доллары на более 40 метрических тонн золота в июле 1971 года. Обмен доллара на золото обеспечил Франции статус золотой державы, который она сохраняет даже сейчас, проигрывая только США и Германии.

Больше всего европейцев и японцев поразила в новой экономической политике не девальвация доллара, но 10‑процентный дополнительный налог на все импортируемые в США товары. Отказ от золотого стандарта сам по себе не менял относительные ценности валют – фунт, франк и иена имели фиксированное равенство курса по отношению к доллару, а немецкая марка и канадский доллар уже колебались ко времени речи Никсона. Но на самом деле Никсон стремился к немедленной девальвации доллара по отношению ко всем главным валютам или, что еще лучше, свободному колебанию курса так, чтобы доллар мог продолжать непрерывную девальвацию на зарубежных валютных рынках. Однако для этого должно было пройти время, необходимо было провести переговоры, а Никсон не хотел ждать. Его 10‑процентный дополнительный налог имел такой же эффект, как и 10‑процентная девальвация. Этот налог был сродни пуле в лоб торговым партнерам США. Никсон отменил бы налог, как только получил бы необходимую ему девальвацию, а все формальности с переговорами должен был уладить его министр финансов, Джон Конналли из Техаса.

Международный ответ на первый шаг Никсона в 1971 году не заставил себя ждать. К концу августа Япония объявила о плавающем курсе иены по отношению к доллару. Ни для кого не стало открытием, когда курс иены сразу повысился на 7 % против доллара. Вкупе с 10‑процентным налогом это привело к тому, что цена импорта из Японии в США в долларах возросла на 17 %, что было с радостью встречено американскими производителями автомобилей и стали. Швейцария ввела отрицательную процентную ставку в виде пошлин, взимаемых с вкладов в швейцарском франке, с целью предотвратить приток капитала и поддержать доллар.

В конце сентября был созван совет Генерального соглашения о торговле и тарифах (ГАТТ), чтобы обсудить, является ли налог США на импорт нарушением правил свободной торговли или нет. Введение налога не было обоснованно, а заместитель госсекретаря США Натаниэль Сэмюэлс почти не прилагал усилий, чтобы защитить его. Не считать же таким усилием его предположение, что дополнительный налог будет снят, как только восстановится равновесие платежного баланса США! Согласно своду правил ГАТТ, ответные действия, скорее всего, были бы оправданны. Однако торговые партнеры США не решались начать торговую войну. Воспоминания о 1930‑х годах были еще слишком свежи в памяти, а роль США в противоборстве Советскому Союзу и военной защите Японии и Западной Европы была слишком важна, чтобы перейти к глобальной конфронтации из-за торговли. Японии и Западной Европе просто пришлось бы терпеть слабый доллар; вопрос заключался в том, как долго и на чьих условиях.

В конце сентября была организована международная конференция в Лондоне под покровительством так называемой «Большой десятки» (G10), состоявшей из стран, подписавших в 1962 году Генеральное соглашение о займах. В конференции участвовали самые богатые страны мира того времени, включая, что важно, Швейцарию, которая не состояла тогда в МВФ. Там Конналли разыграл представление, достойное его техасских корней. Он заявил собравшимся делегатам, что США требуют немедленного принятия «качелей» в торговом балансе в размере $13 млрд – от $5 млрд дефицита до $8 млрд профицита – и что это требование не подлежит обсуждению. Он отказался участвовать в переговорах о том, как это будет реализовано, и предложил делегатам самим разработать план, а в дальнейшем он даст им знать, успешен их план или нет. Девяти членам G10 не оставалось ничего, кроме как возмущаться про себя наглости Конналли и думать над тем, как осуществить этот план.

Две недели спустя, в начале октября, лидеры ведущих стран встретились снова в Вашингтоне на ежегодном съезде МВФ. Лондонская конференция принесла мало результатов, но намеки 10‑процентного налога Никсона не прошли даром. Министр торговли Канады, Жан-Люк Пепан, подсчитал, что этот дополнительный налог лишит Канаду 90 тыс. рабочих мест только за первый год. В некоторой степени девальвация доллара уже имела место на зарубежных валютных рынках, где все больше стран вводили свободное колебание своих валют против доллара, сразу же получив от 3 до 9 % дохода. Но Никсон и Конналли ждали полной девальвации в районе от 12 % до 1 5 % и гарантий, что эти уровни будут фиксированы и не изменены рынками.

МВФ благодаря работе своего научного персонала начал накладывать вето на ряд технических решений. Это включало более широкие валютные коридоры, в которых валюта могла колебаться до того момента, когда была необходима официальная девальвация, возможное расширенное использование СПЗ и создание мирового центрального банка. Эти споры мало что значили для Конналли. Он требовал безотлагательного ответа на нынешнюю проблему и был готов использовать дополнительный налог как грубую силу в таких масштабах, сколько потребуется. Он, однако, смягчил свои взгляды на собрании МВФ, заявив, что налог может быть снят, если внешнеторговый баланс США сдвинется в правильном направлении – даже несмотря на то что изначальная цель еще не достигнута.

США были готовы пойти на уступки еще по одному поводу, который много значил для европейцев. В то время как США заявили об отказе конвертировать доллары в золото, это, тем не менее, не изменило паритет доллара и золота. Доллар все еще равнялся одной тридцать пятой от унции золота, даже в своем неконвертируемом состоянии. Увеличение цены золота в такой же степени означало бы девальвацию доллара, как и повышательная ревальвация других валют. Это было символически важно для европейцев и рассматривалось бы ими как поражение США в валютной войне, несмотря на безразличие Америки. Германия и Франция выиграли бы от этого, так как они владели большими запасами золота, а увеличение долларовой цены золота означало бы увеличение стоимости (в долларах) их золотых резервов.

Это не сильно беспокоило Никсона и Конналли; после закрытия «золотого окна» цена золота не имела значения, а девальвация, каким бы методом ни была достигнута, была всего лишь средством, чтобы положить конец этой ситуации.

К концу встречи МВФ казалось, что сочетание продолжительной возрастающей ревальвации большинства валют по отношению к доллару на иностранных валютных рынках, гибкость в отношении выбора момента сокращения торгового дефицита Соединенными Штатами и желание США намеренно поднять цену золота в долларах могли бы стать основой продолжительной валютной перестройки, согласующейся с целями Никсона.

К началу декабря завершающая фаза началась с еще одной встречи G10, собранной в роскошном Палаццо Корсини в Риме. На этот раз Конналли был готов вести дела. Он предложил среднюю ревальвацию иностранной валюты в 11 % и девальвацию доллара по отношению к золоту в 10 %. Сочетание этих двух предложений означало эффективный рост (более чем на 20 %) цены в долларах иностранного экспорта в Соединенные Штаты. Взамен США отменили бы 10‑процентный дополнительный налог.

Европейцы и японцы были в шоке: полное колебание от, предположим, 12 до 15 % могло бы быть допустимо, но 20 % были непосильны. Более того, члены G10 стали занимать позиции друг против друга. 20‑процентное колебание по отношению к доллару было бы одним делом, если бы все страны тут же так и поступили. Совсем другое дело, если, например, Великобритания ревальвирует только на 15 %, когда Германия – на все 20. Тогда Германия окажется в невыгодном положении по отношению к Великобритании и Соединенным Штатам. Франция хотела ограничить размер девальвации доллара по отношению к золоту так, чтобы в большей степени выравнять немецкую ревальвацию, в которой Франция полностью не участвовала. Ничего тут не поделаешь.

На этом переговоры, можно сказать, почти не прекращались. Через несколько дней после встречи в Риме президент Никсон встретился один на один с президентом Жоржем Помпиду на Азорских островах, где Помпиду настоял на увеличении долларовой цены золота как на части комплексной сделки. Никсон проводил беседу сонным, так как едва ли не всю ночь «болел» за любимых «Washington Redskins», футбольный матч которых показывали по азорскому ТВ в местное время. В конце концов Никсон согласился с требованиями французов, и Помпиду вернулся во Францию героем, так как заставил США уступить в таком тонком деле, как соотношение бумажных денег и золота. И все же Никсон не ушел с пустыми руками, поскольку Помпиду согласился на значительное сокращение жестких тарифов на импорт из США, наложенных европейским Общим рынком.

Предварительные соглашения, достигнутые в Палаццо Корсини и на Азорских островах, были ратифицированы двумя неделями позже «Большой десяткой» – на собрании, проведенном в историческом красном замке Смитсоновского института, соседствующем с Национальной аллеей в Вашингтоне. Место проведения дало название последующему Смитсоновскому соглашению. Доллар был девальвирован примерно на 9 % по отношению к золоту, а крупнейшие валюты были ревальвированы между 3 и 8 % к золоту – с полным выравниванием в 11 и 17 %, в зависимости от валюты.

Наиболее важными исключениями стали Англия и Франция, фунт и франк которых не ревальвировались, однако поднялись на 9 % по сравнению с долларом из-за девальвации по отношению к золоту. Японцы наиболее пострадали от полного выравнивания в 17 %, что даже выше, чем у немцев, но они в самой меньшей степени получили сострадание от Конналли, так как их экономика росла на 5 % в год.

˜

Это не сильно беспокоило Никсона и Конналли; после закрытия «золотого окна» цена золота не имела значения, а девальвация была всего лишь средством, чтобы положить конец этой ситуации.

˜

Подписавшиеся стороны согласились сохранять сложившийся паритет диапазона торгов в 2,25 % вверх или вниз – в общей сложности диапазон, таким образом, составлял 4,5 %, – и американцы согласились отменить всем ненавистный 10‑процентный дополнительный налог на импорт; и это сыграло свою роль. Не было дано ни одной возможности возвращения к конвертируемому золотому стандарту, хотя технически от золота еще не отказались. Как заметил один писатель: «Вместо того чтобы отказаться продавать золото по $35 за унцию, Казначейство просто откажется продавать… по $38 за унцию».

Смитсоновское соглашение, как и Никсон-шок четырьмя месяцами ранее, было очень популярно в Соединенных Штатах и привело к резкому росту акций, пока инвесторы размышляли о более высокой долларовой прибыли в сталелитейной, автомобильной, воздушной и киноиндустрии, а также в других отраслях, которые выиграли бы от возросшего экспорта или уменьшившегося импорта, или от того и другого. Помощник президента Питер Дж. Питерсон предположил, что девальвация доллара создаст по меньшей мере пятьсот тысяч новых рабочих мест за следующие два года.

К сожалению, эти радостные надежды вскоре были разрушены. Чуть меньше чем через два года США окажутся в наихудшей рецессии со времен Второй мировой войны, с падающим ВВП, стремительно растущей безработицей, нефтяным кризисом, рушащейся фондовой биржей и бесконтрольной инфляцией.

Урок о том, что нация не может девальвировать себе дорогу к процветанию, ускользнул от Никсона, Конналли, Питерсона и фондовой биржи в конце 1971 года, так же, как и от их предшественников во времена Великой депрессии. Видимо, этот урок трудно усвоить.

Как и в случае с важными международными валютными конференциями двадцатых и тридцатых годов, выгоды от Смитсоновского соглашения, как они есть, оказались недолговечными. Фунт стерлингов подвергся девальвации вновь 23 июня 1972 года, на этот раз в свободной форме, без причастности к Смитсоновским паритетам. Фунт тут же упал на 6 % и дошел до отметки 10 % к концу 1972 года. Также существовала обеспокоенность по поводу заразности девальвации фунта и ее последствий для итальянской лиры. Глава администрации Никсона доложил ему сведения относительно европейского валютного кризиса. Вошедший в историю ответ Никсона, записанный на пленку, был следующим: «Мне все равно. Мы ничего не можем с этим поделать. …Мне наплевать на лиру».

29 июня 1972 года Германия установила контроль над движением капитала в попытке прекратить паническую покупку марок. К 3 июля сюда присоединились швейцарский франк и канадский доллар. То, что началось как девальвация фунта, превратилось в разгром доллара, пока инвесторы стремились к относительной безопасности немецкой марки и швейцарского франка.

В июне 1972 года Джон Конналли оставил пост министра финансов, так что новый министр, Джордж П. Шульц, вошел в пучину долларового кризиса почти сразу, как занял этот пост. При помощи Пола Волкера (своего заместителя) и главы ФРС Артура Бернса Шульц смог привести в действие соглашения о свопах (представлявших собой, по сути, краткосрочные валютные кредиты) между Федеральной резервной системой и европейскими центральными банками и стал вмешиваться в дела рынков, чтобы обуздать долларовую панику. К данному моменту все «диапазоны», «грязные колебания курса», «ползущие привязки» и другие приемы, созданные для того, чтобы поддерживать некоторое сходство с Бреттон-Вудс, провалились. Ничего не оставалось, кроме как переместить все передовые валюты в систему свободно колеблющегося курса.

Наконец, в 1973 году МВФ объявил о конце Бреттон-Вудской системы, положил конец роли золота в международной финансовой системе и оставил стоимость валют в покое, то есть только наблюдал за их колебаниями по отношению друг к другу, как этого желали какие бы то ни было правительства и рынки. Закончилась эра одной валюты и началась другая, но валютные войны еще не были близки к завершению.

Век колеблющихся валютных курсов, начавшийся в 1973 году, одновременно с потерей долларом своего положения положил временный конец трагедиям девальваций, которые были в основе всех дел в международной валютной системе с 1920‑х годов. Ни центральные банки, ни министерства финансов мучиться по поводу нарушения паритета и отказа от золота перестали. Теперь рынки позволили валютам возрастать и понижаться каждый день, как они считали для себя нужным. Правительства вмешивались в дела рынка время от времени, чтобы возмещать то, что они видели как избытки или беспорядочные условия, но это имело обычно ограниченный и временный эффект.

Возвращение Короля-Доллара

В ответ на постепенную потерю Бреттон-Вудским соглашением своего статуса передовые западноевропейские нации отправились в 30‑летнее путешествие сближения валют, кульминацией которого явились Европейский союз и евро, которое было окончательно запущено в 1999 году. Пока Европа судорожно двигалась в сторону стабильности, бывшие якоря-близнецы мировой валютной системы, доллар и золото, от стабильности были далеки. Несмотря на ожидания роста и более высокой занятости населения, связанные с девальвацией доллара, Соединенные Штаты с 1977 по 1981 год пострадали от трех рецессий. В целом за эти годы произошел 50‑процентный упадок покупательной способности доллара. Цены на нефть увеличились вчетверо во время рецессии 1973–1975 годов и вдвое увеличились по отношению к этому новому уровню в 1979 году. Средняя годовая цена золота поднялась с $40,80 за унцию в 1971 году до $612,56 за унцию в 1980‑м, включая краткосрочный сверхскачок цены – до $850 за унцию! – в 1980 году.

По мнению многих, это был сумасшедший мир. Новый термин – «стагфляция» был использован для описания беспрецедентного сочетания высокой инфляции и роста стагнации, которые имели место в США. Экономический кошмар 1973–1981 годов был прямой противоположностью росту за счет экспорта, которого должна была достичь девальвация доллара. Сторонники девальвации еще никогда так не ошибались.

С верой в доллар накануне полного его краха стала очевидной острая нужда в новом руководстве и новом политическом курсе. Соединенные Штаты нашли и то и другое с назначением в августе 1979 года председателем Совета управляющих ФРС Пола Волкера (что осуществил президент Джимми Картер) и избранием в ноябре 1980 года президентом США Рональда Рейгана.

Волкер был заместителем министра финансов с 1969 по 1974 год и был непосредственно вовлечен в решения порвать с золотом и дать доллару колебаться в 1971–1973 годах. Теперь он жил с последствиями этих решений, но его опыт позволил ему быть очень хорошо подготовленным к использованию рычагов процентных ставок, операций на открытом рынке и своп-линий, чтобы обратить долларовый кризис вспять так, как он и Артур Бернс сделали это во время кризиса фунта в 1972 году.

Что касается инфляции, Волкер наложил на нее жгут и туго его затянул. Он повысил процентную ставку по федеральным фондам до максимального уровня в 20 % в июне 1981 года, и эта шоковая терапия сработала. Частично благодаря Волкеру ежегодная инфляция опустилась с 12,5 % в 1980 году до 1,1 % в 1986‑м. Золото последовало примеру, упав со средней цены в $612,56 в 1980 году до $317,26 к 1985‑му. Инфляция была побеждена, и золото было покорено. Король-Доллар вернулся.

Хотя усилия Волкера были героическими, не один он поспособствовал снижению инфляции и укреплению доллара. Также надо отдать должное политике низких налогов и дерегуляционной политике Рональда Рейгана. Новый президент вступил в должность в январе 1981 года, в то время как американская экономическая уверенность пошатнулась из-за рецессий, инфляций и нефтяного шока при Никсоне и Картере. Хотя ФРС и не зависела от Белого дома, Рейган и Волкер вместе создали сильный доллар, применили политику низких налогов, которая тонизировала американскую экономику и дала старт периоду наиболее сильного роста США за всю историю. Политика твердой валюты Волкера в сочетании с сокращением налогов Рейгана помогли внутреннему валовому продукту достигнуть совокупного истинного роста в 16,6 % за 3 года – с 1983‑го по 1985‑й. Экономика США такого подъема за три года с тех пор не видела.

Сильный доллар, по определению далекий от того, чтобы причинить ущерб экономическому росту, казалось, даже поощрял его в сочетании с другими стратегиями. Однако уровень безработицы оставался высоким в течение многих лет после последней из трех рецессий, которая завершилась в 1982 году. Торговые дефициты с Германией и Японией начали возрастать, когда сильный доллар отправил американцев покупать немецкие автомобили и японскую электронику, помимо других товаров.

К началу 1985 года комбинация жалоб американской промышленности, ищущей защиты от импортов, и простых американцев, ищущих работу, вызвала к жизни привычную мольбу профсоюзов и производственно-государственных политиков о девальвации доллара для продвижения экспорта и помех для импорта. Тот факт, что эта политика эффектно провалилась в 1973 году, не помешал сторонникам слабого доллара. Перед притягательностью быстрой помощи застойной промышленности и промышленности со структурными несоответствиями невозможно устоять в политическом плане. Так, под руководством еще одного министра финансов из Техаса, Джеймса А. Бейкера, достойного преемника Джона Конналли, США выступили еще с одним требованием миру удешевить доллар.

На этот раз метод девальвации был другой. Больше не было нарушений каких бы то ни было установленных валютных курсов и коэффициента конверсии золота. Валюты свободно обменивались одна на другую, и валютный курс был установлен рынком иностранной валюты, состоящим в основном из крупных международных банков и их предприятий-клиентов. Часть силы доллара в начале 1980‑х росла корнями из того факта, что инвесторы хотели вкладывать доллары в Соединенных Штатах, в стране заметного экономического роста. Сильный доллар был вотумом доверия к США, а не проблемой, которую нужно решить. Однако внутренняя политика диктовала другую судьбу для доллара, что явилось повторяющейся темой в валютных войнах. Так как рынок подталкивал доллар вверх, он потребовал бы широкомасштабное вмешательство правительства в валютные рынки, если бы доллару суждено было девальвироваться. Такой вид сильного вмешательства требовал согласия и согласованности действий правительств, которых это касалось.

Западной Европе и Японии не было охоты до девальвации доллара; однако память о Никсон-шоке была еще свежа, и никто не мог быть уверен, что Бейкер не прибегнет к добавочным пошлинам на импорт, как это сделал Конналли в 1971 году. Более того, Западная Европа и Япония так же зависели от Штатов (защищающих их национальную безопасность от коммунистического блока), как и в 1970‑х годах. В целом казалось, что лучше вести переговоры с США по поводу девальвации, чем снова быть застигнутыми врасплох.

Соглашение «Плаза» сентября 1985 года было кульминацией этой многосторонней попытки сбить цену доллара. Министры финансов Западной Германии, Японии, Франции и Великобритании встретились с американским министром финансов в отеле «Плаза» в Нью-Йорке, чтобы разработать план девальвации доллара, в основном против иены и немецкой марки. Центральные банки выделили более $10 млн на это дело, которое работало, как и планировалось, в течение нескольких лет. С 1985 по 1988 год доллар снизился более чем на 40 % по отношению к французскому франку, на 50 % – к иене и на 20 % – к немецкой марке.

Соглашение «Плаза» было успешным, если оценивать его как осуществление девальвации, но экономические результаты разочаровали. Безработица в США оставалась на высоком уровне – 7 % в 1986 году, в то время как экономический подъем замедлился до 3,2 % в 1987 году. В очередной раз быстрое решение проблемы оказалось несбыточным и, в очередной раз, нужно было заплатить высокую плату в виде инфляции, которая началась с отставанием после Соглашения «Плаза», достигнув 6,1 % в 1990 году. Девальвация и валютные войны никогда не способствуют ни подъему, ни появлению обещанных рабочих мест, но они стабильно способствуют инфляции.

Соглашение «Плаза» считалось его участниками слишком успешным и послужило поводом для корректировки стремительного падения доллара с высокой отметки 1985 года. «Большая семерка» (G7, в которой состояли участники Соглашения, а также Канада и Италия) собралась в Лувре, в Париже, в начале 1987 года для того, чтобы подписать Луврское соглашение, предназначенное для стабилизации доллара на новом, более низком уровне. Вместе с Луврским соглашением закончилась Вторая Валютная война – как только министры финансов «Большой семерки» решили, что после 20 лет беспорядка пора сказать «стоп».

К 1987 году золото выбыло из международной финансовой системы, доллар был девальвирован, иена и марка поднимались, фунт стерлингов колебался, евро только планировался, а Китай еще не занял своего места на мировой арене. Пока в международных финансовых делах процветало относительное спокойствие, однако это спокойствие было прочным только лишь за счет веры в доллар как средства сбережения в условиях растущей экономики США и стабильной валютной политики Федерального резерва. Эти условия в значительной степени доминировали все 1990‑е годы и в начале XXI века, несмотря на две небольшие рецессии за этот период. Кризисы валют, которые действительно возникали, были кризисами валют, отличных от доллара, как, например, кризис фунта стерлингов в 1992 году, кризис мексиканского песо в 1994‑м и азиатско-российские кризисы 1997–1998 годов. Ни один из этих кризисов не угрожал доллару. По сути, доллар был безопасным пристанищем, когда они возникали. Казалось, будто потребуется либо провал в росте, либо подъем конкурентной экономической силы, чтобы стать угрозой превосходству доллара. Когда эти факторы наконец сошлись в одной точке – в 2010 году, – результатом стал международный валютный эквивалент цунами.

Глава 6

Третья Валютная война (2010 – …)

«Задача не в том, чтобы… придавить доллар. Это не должно рассматриваться, как некая глава в валютной войне»[25].

Джанет Йеллен, вице-председатель Федерального резерва, в комментарии о количественном послаблении, 16 ноября 2010 г.

«Количественное послабление также функционирует за счет валютных курсов… Федеральный резерв должен принимать участие в более решительном количественном послаблении… чтобы дальше понижать… доллар»[26].

Кристина Д. Ромер, бывший председатель Совета экономических консультантов, в комментарии о количественном послаблении, 27 февраля 2011 г.

Три сверхвалюты – доллар, евро и юань, – выпускаемые тремя мощнейшими экономиками мира (Соединенными Штатами, Европейским союзом и Китайской Народной Республикой), представляют собой три сверхдержавы в новой валютной войне. Третья Валютная война началась в 2010 году как последствие экономического спада 2007 года, однако ее масштабы и последствия лишь сейчас оказываются в центре внимания.

Никто не отрицает значимость других ведущих валют в глобальной финансовой системе, таких, как японская иена, британский фунт стерлингов, швейцарский франк, валюты стран БРИК: бразильский реал, российский рубль, индийская рупия и южноафриканский рэнд. Эти валюты получают свою значимость из масштабов экономик стран, которые их выпускают, и из объемов торговли и финансовых операций, с которыми эти страны имеют дело. По таким же параметрам местные доллары, выпускаемые Австралией, Новой Зеландией, Канадой, Сингапуром, Гонконгом и Тайванем, а также норвежская крона, южнокорейская вона и дирхам ОАЭ занимают высокое положение. Но объединенный ВВП США, ЕС и Китая – 60 % мирового ВВП – создает центр тяжести, и все другие валюты (и экономики) становятся в какой-то мере периферийными.

В каждой стране есть свои главные фронты и романтические, а порой кровавые отвлекающие маневры. Вторая мировая война была самым масштабным и обширным военным конфликтом в истории. Ракурс взгляда на эту войну со стороны США четко разделен на Европу и Тихий океан. А с точки зрения Японии, война охватывала величественную империю от Бирмы до Пёрл-Харбора. Англичане, судя по всему, сражались везде и сразу же.

Так же дело обстоит и с валютными войнами. Основные сформировавшиеся линии фронта – долларо-юаньская арена, которая простирается через Тихий океан, арена доллара и евро – через Атлантический океан – и арена евро и юаня на евразийской территории. Эти битвы реальны, но географические обозначения условны. Все дело в том, что валютные войны ведутся повсеместно сразу же во всех финансовых центрах, 24 часа в сутки, ведутся банкирами, торговцами, политиками и автоматизированными системами, и судьба экономик и граждан находится в подвешенном состоянии.

Сегодня участие в валютных войнах не ограничивается национальными эмитентами валют и их центральными банками. В войны вовлечены многосторонние и глобальные институты, такие как МВФ, Всемирный банк, Банк для международных расчетов и ООН, а также частные юридические лица, такие, как хеджевые фонды, глобальные корпорации и частные семейные офисы самых богатых граждан. Как спекулянты, хеджеры и манипуляторы, эти частные организации имеют такое же влияние на судьбу валют, как и нации, которые их эмитируют. Чтобы увидеть, что линии фронта глобальны и не ограничены государствами-нациями, нужно вспомнить заезженную историю про хеджевый фонд под управлением Джорджа Сороса, который «разрушил Банк Англии» в 1992 году в масштабном валютном пари. Сегодня существует намного больше хеджевых фондов с левериджем (соотношение заемного и собственного капитала) более чем в триллион долларов, что Сорос 20 лет назад и представить себе не мог.

Битвы на тихоокеанских, атлантических и евразийских аренах Третьей Валютной войны начались с важных отвлекающих маневров, развернутых в Бразилии, России, на Ближнем Востоке и по всей Азии. Война, тем не менее, не будет вестись из-за судьбы реала или рубля; она будет вестись по поводу относительной стоимости евро, доллара и юаня, и это повлияет на судьбы стран, которые выпускают их, как и на их партнеров.

Мир вступает сейчас в Третью Валютную войну, уже третью менее чем за сотню лет. Окончится ли она трагически, как Первая Валютная, либо ей удастся совершить мягкую посадку, как во Второй Валютной, – пока неясно. Понятно лишь то, что, учитывая рост национальных экономик с 80‑х годов, печать денег и леверидж через деривативы, валютная война станет поистине глобальной и будет вестись с широким размахом, как никогда раньше. В Третьей Валютной войне будут участвовать как официальные, так и частные стороны. Расширение в масштабах, географическом распространении и количестве участников заставит расти риск коллапса в геометрической прогрессии. Сегодня риск заключается не только в девальвации одной валюты по отношению к другой или в возрастании цены на золото. Риск сегодня заключается в том, что при крахе валютной системы – полная потеря доверия к бумажной валюте и массовое бегство в сторону недвижимости. Учитывая этот риск катастрофического провала, Третья Валютная, возможно, станет последней валютной войной. Или, перефразируя Вудро Вильсона, войной, которая положит конец всем валютным войнам.

Тихоокеанская арена

Противостояние между Китаем и США, между юанем и долларом, является базой сегодняшней глобальной финансовой системы и основным фронтом Третьей Валютной войны. Развитие этого противостояния начинается с появления Китая на мировой арене после четверти века экономической изоляции, социального хаоса и доктринерского подавления свободного рынка коммунистическим режимом.

Современное китайское экономическое чудо началось в январе 1975 года с принятием «Плана Четырех Модернизаций», объявленным премьером Чжоу Эньлаем, который предполагал решительное обновление сельского хозяйства, промышленности, обороны и технологий. Приведение плана в действие было, однако, отложено из-за сбоя, причиной которому стала смерть Чжоу Эньлая в январе 1976 года, а затем и смерть председателя Коммунистической партии Мао Цзэдуна в сентябре того же года и арест месяцем позже радикальной «Банды четырех», включая мадам Мао, после ее короткого правления.

Назначенный преемником Мао Цзэдуна Хуа Гофэн продвигал взгляды Чжоу Эньлая и совершил решающий перелом в государственной политике, порвав с маоистским прошлым на Национальном съезде партии в декабре 1978 года. Ему в этом помогал недавно поправивший здоровье (и в скором времени весьма влиятельный) Дэн Сяопин. Реальные изменения начались уже в следующем году, за которым последовали эксперименты и реализация первых программ, нацеленных на рост автономии сельскохозяйственных и промышленных предприятий при принятии решений. В 1979 году Китай принял принципиально новое решение: были созданы четыре особые экономические зоны. В этих зонах предлагались благоприятные правила работы, сокращалось государственное регулирование, вводились налоговые льготы для привлечения иностранных инвестиций, особенно в обрабатывающей, сборочной и текстильной индустриях. Они были предтечами более масштабной программы развитых экономических зон, запущенной в 1984 году и включающей в себя большинство крупных прибрежных городов восточного Китая. Заметим, что, хотя Китай в середине 80‑х и рос быстрыми темпами (в процентном отношении), начинался этот рост со столь низкого уровня, что ни его валюта, ни двусторонние торговые отношения с ведущими странами (такими, как США и Германия) не давали причин для беспокойства.

Сегодняшняя валютная война ознаменована заявлениями о недооценке Китая, хотя с 1983 года юань был сильно переоценен и достигал 2,8 юаня к 1 доллару[27]. Однако это происходило в то время, когда экспорт составлял малую часть ВВП Китая, а руководство страны было сосредоточено на дешевом импорте, чтобы развить инфраструктуру. Пока экспортная отрасль росла, Китай принял участие в серии из шести девальваций за десять лет, так что к 1993 году юань подешевел до уровня 5,32 юаня за 1 доллар.

Затем, 1 января 1994 года, Китай объявил обновленную систему валютного курса и сильно девальвировал юань – до 8,7 юаня за доллар. Это потрясение стало причиной, по которой американское Казначейство (Министерство финансов США) окрестило Китай валютным «манипулятором». Оно поступило так в соответствии с Законом о торговле 1988 года, который требовал от Казначейства обозначить страны, использующие процентные ставки, чтобы добиться нечестной выгоды в мировой торговле. Впрочем, это был последний раз, когда Казначейство использовало имя «манипулятор» по отношению к Китаю, несмотря на завуалированные угрозы так его называть. Ряд умеренных ревальваций, последовавших в ответ на это, привел к тому, что к 1997 году юань поддерживался на отметке 8,28 за доллар, на которой и оставался до 2004 года.

В конце 1980‑х годов в Китае случилось несколько волн инфляции, что вызвало недовольство народа и ответную реакцию Компартии, руководимой коммунистами старой гвардии и направленной против экономических реформ и программ Дэн Сяопина. В то же время разворачивалось либеральное протестное движение, ведомое студентами и интеллигенцией, требующих демократичных реформ. Назревал реальный политический бунт. Эти два общественных движения – консервативное и либеральное – ожесточенно и трагически столкнулись в резне на площади Тяньаньмэнь 4 июня 1989 года. Тогда войска Народно-освободительной армии по приказу руководства Компартии открыли боевую стрельбу. Площадь в центре Пекина, прилегающая к старинному имперскому Запретному городу, очищалась от сторонников прав человека и демократии танками. Сотни людей были убиты.

После 1989 года произошло снижение темпов роста китайской экономики, частично в результате попыток обуздать инфляцию, но также отчасти из-за внешней реакции на резню на площади Тяньаньмэнь. Однако это затишье оказалось временным.

В 1990‑х годах Китай наконец разбил «железную тарелку с рисом», отказавшись от социальной политики, гарантировавшей китайскому народу еду и некоторые социальные услуги ценою медленного роста и непродуктивности. Начало появляться что-то похожее на рыночную экономику, что означало, что у китайских работников появилась возможность самим сделать что-то для себя, но никто не гарантировал им поддержку, если им это не удавалось. Ключом к этому новому общественному договору являлось стабильное создание миллионов рабочих мест для новых соискателей. Пока память о Тяньаньмэнь еще была свежа, как и историческая память о вековом хаосе, руководство знало, что жизнь Коммунистической партии и продолжение политической стабильности зависели от создания рабочих мест; все остальное в политике Китая подчинялось этой цели. Самым верным путем к быстрому, массовому созданию рабочих мест было стать крупнейшим экспортером. Валютная привязка виделась средством достижения этой цели. Для Коммунистической партии Китая привязка «доллар – юань» была экономическим оплотом против еще одного бунта на Тяньаньмэнь.

К 1992 году реакционные элементы в Китае, противостоящие реформам, снова начали добиваться отмены особых экономических зон и других программ Дэн Сяопина. В ответ на это заметно ослабший и уже официально удалившийся от дел Дэн Сяопин провел свой знаменитый новогодний тур по Югу – личный визит в крупные промышленные города, включая Шанхай. Этот визит вызвал поддержку дальнейшего экономического развития и политически обезоружил реакционеров. Тур по Югу 1992 года ознаменовал вторую стадию подъема китайской экономики увеличением ВВП более чем вдвое с 1992 по 2000 год.

˜

˜

Тем не менее результат этого потрясающего роста в 1990‑х годах в отношениях между США и Китаем был приглушен продолжающимся негодованием США по поводу резни на площади, которое выражалось в том числе в экономических санкциях и общем уменьшении прямых инвестиций американских фирм в Китае. Ряд ошибок и недочетов, включая удар крылатой ракеты НАТО по китайскому посольству в Белграде в 1999 году, увеличили напряженность в отношениях. Состояние враждебности в экономических взаимоотношениях поддерживалось еще и из-за столкновения китайского реактивного истребителя с американским самолетом-разведчиком в апреле 2001 года, в котором китайский пилот погиб, а американский самолет был вынужден совершить посадку на территории Китая, и весь экипаж был временно заключен в тюрьму.

По иронии судьбы, атаки Аль-Каиды в сентябре 2001 года и последующая твердая со стороны Китая поддержка США в ведении войны против глобального террора наконец устранили натянутость и помогли возобновлению американо-китайских экономических отношений. Так что почти четверть века наблюдался значительный экономический прогресс Китая, начавшийся в 1976 году, но лишь в 2002 году взаимная торговля США и Китая и инвестиционная взаимозависимость стали набирать обороты.

Кстати, этот, 2002‑й, год ознаменовал также начало эксперимента председателя Федерального резерва Алана Гринспена по устойчивым сверхнизким процентным ставкам. Гринспен начал снижать ставки летом 2000 года – после краха технологического пузыря. Последующий спад более чем на 4,75 % в ставках федеральных фондов с июля 2000 по июль 2002 года мог рассматриваться как нормальное циклическое послабление, созданное, чтобы помочь экономике выйти из колеи[28]. То, что произошло дальше, стало выдающимся периодом в еще два года, в течение которых действующие ставки федеральных фондов не вырастали больше 1,8 % и не падали ниже 1 % в декабре 2003 года. Лишь в конце октября 2004 года действующие ставки федеральных фондов составляли 1,76 % – почти на той же отметке, на которой они были в 2002 году.

Политика низких ставок была изначально оправдана, как реакция на проблемы краха технологического пузыря 2000 года, экономического спада 2001 года, атаки 11 сентября и опасений Гринспена по поводу дефляции. Однако именно опасения по поводу дефляции в первую очередь заставили Гринспена сохранять ставки низкими на более долгий срок, чем это обычно позволяет умеренная инфляция. Китай теперь экспортировал свою дефляцию всему миру, частично благодаря стабильной поставке дешевой рабочей силы. Политика низких процентов Гринспена, которая отчасти предназначена для заглаживания последствий китайской дефляции в Соединенных Штатах, посеяла семена полномасштабной валютной войны, которая возникла чуть позже в этом десятилетии.

Низкие проценты Гринспена стали не только политическим ответом на потенциальную дефляцию; они также были чем-то вроде внутривенного наркотика для Уолл-стрит. Комитет по операциям на открытом рынке США (орган, который устанавливает пороговую доходность федеральных фондов) теперь действовал как лаборатория по производству метамфетамина для гиперактивных наркоманов, подсевших на сделки на Уолл-стрит. Более низкий процент означал, что все сомнительные или рискованные сделки могут выглядеть привлекательнее, поскольку маргинальные заемщики, по всей видимости, могли бы себе позволить затраты на финансирование. Низкие проценты ведут также к поиску дохода от финансовых инвесторов, которые хотят получить за свои деньги более высокую прибыль, нежели им предлагали свободные от риска государственные ценные бумаги или высоко оцениваемые облигации. Из-за политики низких процентов Гринспена рынок недвижимости – жилищной ипотеки и коммерческой недвижимости – был подорван в плане выдачи кредита, потока инвестиционных предложений, секьюритизации и цен базисных активов. Огромный ценовой пузырь на рынке недвижимости надувался полным ходом с 2002 по 2007 год.

В сентябре 2002 года, как только политика низких процентов пустила корни, у Гринспена появился союзник, Бен Бернанке, назначенный новым членом Совета управляющих ФРС. Глубоко укоренившийся страх Бернанке по поводу дефляции был даже сильнее, чем у Гринспена. Бернанке быстро обосновал свои полномочия по борьбе с дефляцией, произнеся речь перед Клубом государственных экономистов в Вашингтоне уже через два месяца после принесения присяги в качестве управляющего ФРС. Его речь, названная «Дефляция: как убедиться в том, чтобы этого не случилось здесь», была широко известна в то время[29]. Уж больно сочной оказалась его отсылка к идее Милтона Фридмана о сбрасывании свеженапечатанных денег из вертолетов, чтобы предотвратить дефляцию, если в этом есть необходимость. Она заработала Бернанке прозвище «Бен-вертолет».

Речь Бернанке 2002 года была черновиком политики финансовой помощи 2008 года и политики количественного послабления 2009 года. Бернанке прямо говорил о том, как Федеральный резерв мог печатать валюту, чтобы превратить дефицит государственного бюджета в деньги, независимо от того, возникает ли дефицит из-за сокращения налогов или увеличения расходов[30]. Он сказал:

«Широкое сокращение налогов… обеспеченное программой покупок на открытом рынке… почти наверняка станет эффективным стимулом к потреблению… Финансируемое сокращение налогов по существу равноценно знаменитому «сбрасыванию денег с вертолетов» Милтона Фридмана.

Конечно… правительство могло бы… приобрести существующие реальные или финансовые активы. Если… ФРС приобрела аналогичное количество долговых обязательств Казначейства за только что напечатанные деньги, вся операция стала бы экономическим эквивалентом прямых операций на открытом рынке в частных активах».

Бернанке объяснял, как Казначейство может выпускать долговые обязательства, чтобы приобрести частные акции, и как Федеральный резерв может финансировать эти долговые обязательства печатанием денег. Это, по сути, то самое, что случилось, когда Казначейство взяло на себя опеку над AIG, GM и Ситибанком и оказало финансовую помощь Goldman Sachs, помимо прочих. Все это было подчеркнуто Бернанке годами раньше.

С Бернанке в Совете управляющих у Гринспена был отличный единомышленник, а со временем последовательный преемник в его антидефляционной кампании. Страх Гринспена и Бернанке по поводу дефляции – единственная константа всего периода 2002–2011 годов. По их мнению, дефляция была врагом, а Китай (со своей низкой зарплатой и низкими издержками производства, из-за своего пренебрежения безопасностью и загрязнением) был важным ее источником.

Несмотря на свое экономическое чудо, Китай имел торговый дефицит (как и весь мир) уже в 2004 году. Это – нормальное явление на ранних стадиях развития страны, когда попытки достичь успеха в экспорте должны быть сдерживаемы потребностью импортировать инфраструктурные компоненты, промышленное оборудование, сырье и технологии, которыми экспорт и запускается. У Китая действительно был двусторонний торговый избыток с США, однако изначально это не было поводом для беспокойств. В 1997 году торговый дефицит США с Китаем составлял менее $50 млн. Затем дефицит стабильно рос, и за промежуток в три года, с 2003‑го по 2006‑й, он разросся со $124 до $234 млн. Этот период был отмечен усилением обеспокоенности по поводу американо-китайских двусторонних торговых отношений и по поводу роли обменного курса доллара и юаня в этих отношениях.

В 2006 году сенатор от Нью-Йорка Чарльз Э. Шумер назвал американский дефицит «медленным кровотечением на запястьях для американской экономики» и отметил Китай как главного в этом виновника[31].

Китайская внутренняя дефляция экспортируется в США посредством обменного курса и сводится к угрозе дефляции в США. Это начинается со стратегического решения Китая по установке валютного курса юаня к доллару. Юань свободно не обменивается на международных валютных рынках, подобно доллару, евро, фунту, иене и другим конвертируемым валютам. Использование юаня и его доступность для выполнения операций строго контролируется Народным банком Китая (НБК, центральным банком страны).

Когда китайские экспортеры перевозят товары за границу и зарабатывают доллары или евро, они должны передать эту валюту НБК в обмен на юани по курсу, установленному банком. Если экспортерам нужны доллары или евро, чтобы купить иностранное сырье или другие статьи импорта, они могут получить их, но НБК выдает только необходимую сумму долларов или евро для оплаты импорта и не больше.

Процесс поглощения всего излишка долларов, которые входят в китайскую экономику, особенно после 2002 года, произвел несколько ненамеренных последствий.

Первая проблема заключалась в том, что НБК не просто забирал излишек долларов, а, скорее, приобретал их за напечатанные для этой цели юани. В сущности, когда ФРС печатала доллары и эти доллары оказывались в Китае для покупки товаров, НБК был вынужден печатать юани, чтобы поглотить излишек. Получалось, на самом деле, что Китай передал монетарную политику ФРС: как только ФРС печатала больше денег, НБК тоже печатал больше, чтобы сохранять привязанный обменный курс.

Вторая проблема заключалась в вопросе о том, что делать с только что приобретенными долларами. НБК необходимо было инвестировать свои запасы куда-либо, и ему нужно было заработать разумную ставку дохода. Центральные банки обычно сверхконсервативны в своей инвестиционной политике, и НБК не стал исключением, предпочитая высоколиквидные государственные ценные бумаги, выпускаемые Министерством финансов США. В результате китайцы приобрели огромное количество облигаций Минфина, в то время как их положительный торговый баланс с США упорно продолжал расти. К началу 2011 года агентство Рейтер оценило общие китайские иностранные резервы во всех валютах примерно в $2,85 трлн, из которых примерно $950 млрд вложены в те или иные государственные обязательства США. Соединенные Штаты и Китай были заключены в финансовые объятия в $3 трлн, а по существу – в пороховую бочку, которая могла бы детонировать с любой стороны, если бы валютные войны вышли из-под контроля.

Соединенные Штаты отчаянно призывали Китай повысить стоимость юаня, чтобы сократить растущий торговый дефицит США с Китаем и замедлить масштабное накопление активов в долларовом эквиваленте через НБК. Эти просьбы не имели особого успеха. С 2004 до середины 2005 года юань остался поддерживаемым на уровне 8,28 юаня за доллар, на котором он оставался аж с 1997 года. Неожиданно за два дня в конце июля 2005 года юань возрос в цене, доллар стал стоить не 8,28, а 8,18 юаня. Это означало повышение цены юаня почти на 3 %. Более того, как оказалось, юань начал продолжительную, постепенную ревальвацию в следующие три года, достигнув, наконец, в середине июля 2008 года уровня 6,82 за один доллар.

Затем НБК вновь надавил на тормоза и сохранял в последующие два года стабильность юаня на уровне 6,83. В июне 2010 года начался второй тур ревальвации, который к августу 2011 года медленно, но верно привел юань к уровню 6,40 за доллар. Этот подъем долларовой стоимости юаня едва ли можно назвать гладким, и прошел он не без желчности. Риторические и политические поединки между Китаем и США с 2004 по 2011 год на тему валютного курса были главенствующими в американо-китайских отношениях, несмотря на массу других важных для обеих сторон проблем, включая Иран и Северную Корею.

Интригует мысль: могли бы такие несоответствия, как американский двусторонний торговый дефицит с Китаем и китайское масштабное накопление американских государственных долговых обязательств, могли бы они развиться при Бреттон-Вудской системе? Ответ неоднозначен.

Накопление Китаем государственных долговых обязательств США могло бы начаться точно так же, и всегда возникало бы желание обладать некоторым количеством ценных бумаг министерства финансов США для диверсификации и для управления ликвидностью. Но в определенный момент Китай попросил бы продать некоторые из ценных бумаг американского Минфина за американское золото, хранимое в резервных фондах, как это позволялось по Бреттон-Вудскому соглашению.

Теперь давайте посчитаем. Относительно небольшое погашение долга, предположим, $100 млрд казначейскими билетами, произведенное в начале 2008 года, когда золото стоило примерно $1000 за унцию, равнялось бы 100 млн унций золота, или приблизительно 2840 метрическим тоннам. Это 35 % всего официального запаса золота Соединенных Штатов! Так что полное погашение золотом всех ценных государственных бумаг США Китаем окончательно стерло бы с лица Земли запас золота США и оставило бы Штаты без золота, а Китай стал бы гордым обладателем 9000 метрических тонн. Представьте картинку: китайские военные корабли, прибывающие в гавань Нью-Йорка, и вооруженный до зубов американский конвой, двигающийся на юг вдоль парка «Пэлисей» из Вест-Пойнта, чтобы встретить корабли и загрузить золото на борт для перевозки в новые хранилища в Шанхае.

Несомненно, такая сцена шокировала бы американский народ, однако этот воображаемый шок доказывает кое-что большее. У Америки уже, по сути, были торговые дефициты, достаточно серьезные, чтобы опустошать золотые запасы по старым правилам игры. И все же идея о золотом стандарте заключалась не в том, чтобы опустошать золотые запасы наций, а, скорее, в том, чтобы заставить их привести свой финансовый дом в порядок задолго до того, как золото исчезнет. В отсутствие золотого стандарта и урегулирований в реальном времени, которого он требует, американцы, похоже, не догадываются, насколько сильно ухудшились финансовые дела США.

Хотя этот пример может показаться ярким, именно так большинство мировых валютных систем работали до определенного момента 40 лет назад. В 1950 году США обладали официальным золотым запасом в более чем 20 000 метрических тонн[32]. В силу стойких и масштабных торговых дефицитов (в то время с Европой и Японией, нежели с Китаем) золотые резервы США упали до 9000 метрических тонн, когда Никсон закрыл в 1971 году «золотое окно». Это «ушедшие» 11 000 метрических тонн за 21 год (с 1950‑го по 1971‑й) отошли в большей степени небольшому числу экспортных держав. За тот же период германские золотые резервы возросли от нуля до более чем 3600 метрических тонн. Итальянские золотые запасы – с 227 до 2 500 тонн. Франция поднялась с 588 до более чем 3100 метрических тонн. Нидерланды, еще одна поднимающаяся золотая держава, увеличила золотой запас с 280 до почти 1700 тонн.

Конечно, не все из этих расширяющихся золотых запасов происходят из США. Запасы еще одной золотой державы, Соединенного Королевства, упали с более чем 2500 метрических тонн в 1950 году до всего лишь 690 тонн к 1971 году. Однако в целом золото переходило из Соединенных Штатов к их торговым партнерам как часть автоматического восстановления баланса, задуманного Бреттон-Вудской системой.

Подъем Китая в статусе экспортной державы не пришелся на золотой век (с 1950‑х по 1960‑е годы). В значительной степени он произошел в начале XXI века, когда убытки были выплачены по бумажным долговым распискам или их электронным эквивалентам. Это означало, что Китай не получил никакого официального золота за успехи в экспорте. Это также означало, что эффективный контроль над способностью США печатать деньги, брать их взаймы и продолжать их тратить не по средствам отсутствовал. Это злоупотребление займами и растратами поощрялось политикой ультранизких процентных ставок Гринспена и Бернанке. В отсутствие золотого стандарта или любого другого валютного давления, необходимого, чтобы нажать на тормоза, Китай и США с силой бросились в сторону Третьей Валютной войны без компаса и навигационной карты среди бумажных требований беспрецедентного масштаба.

Основное обвинение, выдвинутое США против Китая (которое многократно обсуждалось в прессе, но никогда формально не утверждалось Белым домом с 1994 года), заключалось в том, что Китай манипулирует своей валютой, чтобы сохранять статьи своего экспорта дешевыми для иностранных покупателей. Но экспортный механизм Китая – это не цель. Это – средство достижения цели. Настоящая цель китайской политики знакома всем политикам мира – рабочие места. Китайские прибрежные заводы, сборочные цеха и транспортные узлы стали центром притока людей из центральных и южных сельских провинций. Этот поток несет десятки миллионов преимущественно молодых людей в поисках стабильной работы – с зарплатой, равной одной десятой зарплаты в аналогичной должности в США.

Эти новоприбывшие рабочие живут в тесных общежитиях, работают 74 часа в неделю, пользуются общественным транспортом, едят лапшу или рис и имеют минимум, если вообще имеют, удобств или занятий на досуге. То немногое, что они могут сэкономить, они отсылают обратно в деревню, откуда они прибыли, чтобы материально помочь своим престарелым родителям или другим родственникам, лишенным социального страхования. Тем не менее, с точки зрения сельского Китая, эта жизнь является Китайской Мечтой, обратной стороной всеобъемлющей Американской Мечты XXI века, мечты о доме, автомобиле и хорошем образовании, со стабильной работой в Америке середины века. Конечно, этим сельским иммигрантам довольно оглядеться, чтобы увидеть «Мерседесы», «Кадиллаки» и роскошные апартаменты, чтобы понять, что существует что-то, помимо общежитий и городских автобусов.

Никто лучше руководства Китайской коммунистической партии не знает, что случилось бы, если бы эти работы не были доступны. Китайская история – это история периодических крахов. В частности, 140‑летний период с 1839 по 1979 год представлял собой один сплошной беспорядок. Он начался Опиумными войнами (1839–1860 годы) и продолжился Восстанием тайпинов (1850–1864 годы), Ихэтуаньским восстанием (1899–1901 годы), падением династии Цин в 1912 году, периодом военачальников и гангстеров в 1920‑е годы, гражданской войной между националистами и коммунистами в начале 1930‑х, японским вторжением и Второй мировой войной (1931–1945 годы), коммунистическим переворотом в 1949 году, «Большим Скачком» (1958–1961 годы), «Культурной революцией» (1966–1976 годы) и, наконец, смертью Мао Цзэдуна и падением «Банды четырех» в 1976 году. Это – не просто периоды хронологической истории. Это – кровопролитные войны с внешними врагами, еще более кровопролитная гражданская война, массовый голод, массовые изнасилования, террор, массовая эмиграция беженцев, коррупция, убийства, конфискации, политические казни и отсутствие какой-либо нормы права. К концу 1970‑х годов одна из древнейших в мире китайская цивилизация, культура была политически, морально и физически истощена, и народ вместе с Коммунистической партией ничего не желал, кроме политической стабильности и экономического роста. Либеральная демократия и гражданские права могли подождать.

Поэтому демонстрации на площади Тяньаньмэнь в 1989 году были настолько же тревожными, насколько шокирующим в глазах Запада было их жестокое подавление. По мнению Запада, Тяньаньмэнь поставил Китай вновь на край хаоса – после 10 лет роста и стабильности. Однако руководство китайской компартии понимало, что Восстание тайпинов в XIX веке началось всего лишь с одного недовольного студента, а затем охватило всю южную часть империи гражданской войной, в результате которой погибло 20 млн человек. Китайская история очевидно демонстрирует, что для коммуникации не обязательно требуется доступ в Интернет, информация может распространяться молвой, читаться в том, что китайцы называют дацзыбао (рукописные стенгазеты) или на огромных плакатах. Китайские лидеры также понимали, что плакаты на Тяньаньмэнь были спровоцированы не только продемократическими настроениями, а, скорее, недовольством студентов и рабочих на высокие цены на еду, медленный рост числа рабочих мест, пока китайские политики торопились усилить экономику, чтобы бороться с инфляцией, разразившейся в конце 1980‑х годов.

Конечно, США тоже беспокоились по поводу создания рабочих мест. Экономический спад 2001 года был относительно умеренным в плане статистики, учитывая ВВП и объем промышленного производства, однако количество безработных в Америке резко возросло – с 5,6 млн человек в конце 2000 года до более 8,2 млн в конце 2001‑го. Несмотря на восстановление технических средств в 2002 году, количество безработных продолжало расти и в конце 2002 года перевалило за 8,6 млн. С этого момента оно понижалось медленно, даже в конце 2005 года это число еще превышало 7,2 млн. Когда начался экономический спад 2007 года, Америка все еще пыталась преодолеть высокий уровень безработицы, но общее число безработных взлетело до 15,6 млн к октябрю 2009 года. Если в это число включить людей, работающих неполный рабочий день, но желающих работать больше, а также тех, кто официально не зарегистрирован, но ищет работу, то общее число безработных и частично безработных в конце 2009 года составляло 25 миллионов мужчин и женщин. У каждого из этих 25 млн есть лицо, имя, семья. В нашу эру статистики экономисты предпочитают преподносить это явление в процентном соотношении, как, например, 6 % безработицы в конце 2002 года и 9,9 % в 2009‑м, но стоит назвать реальное количество людей, которых это затрагивает – более 25 млн, – вся глубина этой проблемы становится понятной. Америке срочно нужны были рабочие места.

Долгое время эта трагедия была прикрыта политикой легких денег Гринспена и Бернанке и последующей эйфорией в связи с пользованием кредитными карточками, повышением цен на жилье, повышением курса акций, крупными ссудами без первого взноса для всех. Хотя некоторые жалобы по поводу манипуляции китайской валюты и потерь рабочих мест в Америке 2004 и 2005 годов и возникали, они заглушались хорошо зримым (хотя, в конечном итоге, недолговечным) процветанием в те годы – благодаря политике легких денег. Когда музыка в 2007‑м резко оборвалась и США накренились к панике‑2008, делателям китайской политики было уже не скрыться.

Теперь от американских политиков, руководимых всем известным сенатором Чарльзом Шумером, посыпались резкие нападки на искусственное поддержание валютного курса юаня к доллару. Они обвинили в потере рабочих мест в США китайцев. Двухпартийная группа американских сенаторов, включая Шумера, написала Бушу в Белый дом в 2008 году[33]. Письмо начиналось со слов: «Несправедливое ценовое преимущество, которое недооцененная [китайская валюта] дает китайским фирмам, вынудило множество американских компаний объявить себя банкротами или даже выйти из бизнеса, нанося вред нашим рабочим, семьям и среднему классу». Сенатор Шумер и его сторонники не испугались того факта, что существует мало доказательств, которые поддерживали бы связь между рабочими местами и курсом валют. Маловероятно, что производители мебели в Северной Каролине захотели бы работать за $118 в месяц, зарабатываемые их китайскими коллегами. Даже если бы юань удвоился в цене, китайские производители мебели зарабатывали бы эквивалент $236 в месяц – недостаточно, чтобы сделать американских коллег конкурентоспособными. Для демагогов доллара это ничего не значило. По их мнению, китайская валюта была, несомненно, виновата и китайцы должны были теперь отвечать на их просьбу о ревальвации.

Администрация президента Дж. Буша-младшего хорошо знала об этом потоке жалоб, но была вместе с тем настроена на близкие отношения с Китаем по ряду других вопросов. Китай был крупнейшим покупателем иранской нефти, а поэтому был способен влиять на Иран в его конфронтации с США по поводу разработки ядерного оружия. Китай был незаменимым спасательным кругом для герметично опечатанного режима Северной Кореи, с которой у него есть общие границы, а также был в состоянии помочь США достичь своих стратегических целей на Корейском полуострове. Огромные американские корпорации жадно впивались взглядом на китайский рынок и стремились к прямому допуску на рынок через экспансию, приобретения или совместную деятельность с китайскими партнерами, и все это требовало одобрения от китайского правительства. Китай пострадал от унижения, когда в 2005 году Китайская национальная корпорация по разработке нефтяных месторождений на шельфе аннулировала свое предложение о поглощении американской Unocal Oil после того, как палата представителей проголосовала 398 голосами против 15 призвать президента Буша пересмотреть это предложение по соображениям национальной безопасности. Такое отторжение могло запросто вылиться в ответный отказ от американских закупок в Китае. Вкратце, Америка могла потерять столько же, сколько и выиграть из-за конфронтации с Китаем. Так что продолжительный диалог экспертов на высоком уровне казался более эффективным подходом.

Президент Буш принял меры по необходимому поддержанию контроля над валютным напряжением между Китаем и США, запустив так называемый стратегический экономический диалог между странами в 2006 году. Эти встречи продолжались и при администрации Обамы в более широкой форме и даже чуть изменили название: «Стратегический & экономический диалог», чтобы отразить включение американского госсекретаря и китайского члена Госсовета в ответственность за иностранную политику. Включение в разработку международной политики чиновников от экономики (наряду с профессионалами-дипломатами) хорошо демонстрирует ясное признание взаимосвязи геополитических и финансовых аспектов национальной политики XXI века.

«Стратегический & экономический диалог» был, по существу, одним из нескольких двусторонних и многосторонних форумов, отчасти предназначенных для того, чтобы справиться с наступлением новой валютной войны. Он помог избежать возрастания напряжения в связи с обвинениями в валютных манипуляциях, но сама проблема не исчезла. Состоялся и ряд двусторонних саммитов между китайским президентом Ху Цзиньтао и американским президентом Бараком Обамой, но ни «Диалог», ни саммиты не принесли никаких результатов.

Соединенные Штаты выбрали G20 («Большую двадцатку») как основную арену для подталкивания Китая в сторону ревальвации – как из-за возможности привлечения союзников, которые могли бы присоединиться к попыткам, так и из-за того, что китайцы более почтительны к мировому мнению, чем к мнению только США. Недавний значительный прогресс в сторону ревальвации юаня обнаружил тенденцию, что он возможен не одновременно с собраниями «Диалога», а, скорее, до саммитов «Большой двадцатки». Например, небольшая, но все же значимая ревальвация юаня в июне 2010 года (с 6,83 15‑го числа до 6,79 25‑го) произошла непосредственно перед саммитом «Большой двадцатки» в Торонто. Очередной скачок юаня с 6,69 (1 ноября 2010 года) до 6,62 (11 ноября 2010 года) совпал с саммитом G20 в Сеуле. Это показывает, что Китай внимателен к «Большой двадцатке», но, когда дело доходит до других форумов, он таковым может и не быть.

К весне 2011 года на американо-китайском Тихоокеанском фронте валютной войны было затишье. Однако основные проблемы до сих пор не разрешены. Гнет по поводу безработицы в обеих странах означал, что напряженность в отношениях может разразиться в любой момент. Смена власти в Китае в 2012 году и президентские выборы в США в том же году повысили спектр внутренних политических сил, которые станут катализатором для дальнейшего международного противостояния.

Атлантическая арена

Атлантическая арена Третьей Валютной войны, то есть отношения между долларом и евро, более точно понимается как взаимозависимость, нежели противостояние. Это объясняется просто: взаимная связь американских и европейских рынков капитала и банковских систем значительно сильнее, чем в любой другой паре в мире, состоящей в финансовых отношениях. Эта взаимозависимость никогда не была так живо видна, как после моментальных последствий банкротства инвестиционного банка братьев Леман (Lehman Brothers investment bank). Хотя банкротство было зарегистрировано в федеральных судах США (после неудавшихся попыток финансовой помощи, проводимых Минфином США), некоторыми из крупнейших финансовых жертв и наиболее затронутыми этим сторонами стали европейские хеджевые фонды, которые проводили внебиржевые обменные дела или сохраняли клиринговые счета в лондонских филиалах банка братьев Леман. Это трансатлантическое фиаско, о котором в то время много писали, усилилось в декабре 2010 года, когда ФРС, в связи с обязанностью публиковать сведения, возлагавшиеся на нее по новому закону Додда – Франка, предоставила исчерпывающие детали по чрезвычайным операциям кредитования и финансовой помощи Европе во время паники 2008 года.

Валютный курс евро и доллара в начале 2011 года был почти на той же отметке, что и в 2007‑м. В начале января 2007 года евро стоил $1,30 и четырьмя годами позже обменивался примерно по курсу $1,30. Но не стоит путать эквивалентность со стабильностью. На самом деле отношения доллара и евро были очень изменчивыми, когда евро обменивался до максимума $1,59 в июле 2008‑го и до минимума $1,10 в июне 2010‑го.

˜

Соединенные Штаты выбрали G20 («Большую двадцатку») как основную арену для подталкивания Китая в сторону ревальвации.

˜

Евро и доллар лучше всего понимаются как два пассажира на одном и том же корабле. В любой момент времени один из пассажиров может быть на более высокой палубе, а другой – на более низкой. По каким-то своим соображениям они могут меняться местами, могут двигаться вверх или вниз относительно друг друга, но в конечном счете они на одном судне, двигающемся с одной и той же скоростью, имеющем один и тот же пункт назначения. Ежедневные колебания отражают формальные факторы, типа краткосрочный запас и требования спроса, боязнь дефолта или дезинтеграции евро, однако предпринимаемые меры по спасению и финансовой помощи быстро приносят облегчение. Весь свой путь доллар и евро продолжают вместе дальше и никогда не разделяются чем-то большим, чем размеры корабля, на котором они плывут.

Тем не менее у Соединенных Штатов полно хлопот на «Атлантическом фронте» валютной войны, которые заключаются не столько в попытке чрезмерно усилить евро, а скорее для того, чтобы удостовериться, что он совсем не распался. Евро сам по себе представляет собой что-то вроде чуда современной валютной выдумки, изобретенное членами Европейского союза после 30 лет обсуждений и 10 лет активного специального изучения и планирования. Он явился кульминацией европейского проекта, начатого после Второй мировой войны, целью которого было сохранить мир.

Европа, начиная с середины XVI века, с эпохи Ренессанса, была более 400 лет раздираема кровопролитными битвами, которые велись во времена Реформации, Контрреформации, Тридцатилетней войны, Английской революции, войн Людовика XIV, Семилетней войны, Французской революции, Наполеоновских войн, франко-прусской войны, Первой и Второй мировых войн, холокоста, падения «железного занавеса» и ядерного террора холодной войны. К концу XX века в Европе выработалось отвращение к требованиям националистов и претензиям на военное превосходство. Старые этнические, национальные и религиозные разделения в странах Европы все еще присутствовали. Необходима была объединяющая сила – что-то, что свяжет экономики настолько близко, что нельзя будет даже подумать о войне.

Начиная с Объединения Угля и Стали 1951 года, в состав которого входили шесть стран, Европа прошла через различные формы зон свободной торговли, общего рынка и валютных систем. Маастрихтский договор 1992 года, названный по имени города в Нидерландах, где он был обсужден и подписан, предусматривал создание политической единицы, Европейского союза, и, в конечном итоге, вел к созданию евро в 1999 году. Евро должен был выпускаться новым Европейским центральным банком. А к 2011 году евро уже использовался 17 государствами – членами ЕС.

Однако с самого начала аналитики предупреждали, что единая валюта, поддерживаемая единым центральным банком, не совместима с различными фискальными политиками стран-членов, перешедших на евро. Страны, которые исторически были расточительны и не покрывали свои долги или девальвировали свои валюты, такие как Греция или Испания, стали бы неугодными партнерами в союзе, в составе которого были такие благоразумные в финансовой политике страны, как Германия.

Потребовалось почти десять лет для того, чтобы все недочеты в этом великом плане были полностью раскрыты, хотя они там были с самого начала. Опасное сочетание продажных министров, нечестивых аферистов с Уолл-стрит и нарочито закрывающих на все глаза чиновников ЕС в Брюсселе позволило таким странам, как Греция, находиться в дефиците и брать займы, размерами превышающие установки Маастрихтского договора, пока она прячет действительные издержки в просроченных и внебалансовых контрактах. В это время инвесторы расхватывают миллиарды евро из государственного долга таких стран, как Греция, Португалия, Испания и Ирландия (да и другие государства – члены Еврозоны), по процентным ставкам чуть выше, чем в стабильной Германии. Это делалось на основе высоких рейтингов от некомпетентных рейтинговых агентств, а также финансовых отчетов министерств, вводящих в заблуждение и позволяющих принимать желаемое за действительное инвесторами, которые считали, что евро никогда не будет подвергнуто дефолту.

Тропа кризиса государственного долга 2010 года была частично плодом нового согласия между банками, заемщиками и бюрократами. Банки купили бы европейские государственные облигации и поставили бы на баланс соответствующую прибыль, твердо веря, что ни один суверен их не подведет. Суверены с радостью выпускают облигации, чтобы выделять средства на нерациональные затраты, которые помогают профсоюзам госслужащих. Интересы бюрократов в Брюсселе, возможно, были наиболее коварными. Если европейский кризис государственного долга сам бы разрешился, все бы хвалили успешность проекта евро. Если бы выход из некоторых кризисов провалился, решением бюрократов стала бы бо́льшая степень интеграции и усиление контроля со стороны Брюсселя. Закрывая глаза на безрассудства, Брюссель создал беспроигрышную ситуацию. Если бы евро имел успех, чиновники Евросоюза заслуживали бы похвалы, если бы евро оказывался в напряженном положении, они бы получали власть. И вскоре это напряженное положение наступило.

Европейские банки объедались не только на государственных долгах в евро, но и на долговых обязательствах в долларах, выпущенных по Fanny Mae и целому алфавитному спектру жульнических структурированных продуктов Уолл-стрит, таких, скажем, как обеспеченное долговое обязательство (CDO). Эти долги были порождены неопытными местными банками Соединенных Штатов и переупакованы в миллиарды долларов такими банками, как Lehman Brothers, до того, как они обанкротились. Европейские банки были настоящими слабыми звеньями в глобальной финансовой системе, слабее, чем Citigroup, Goldman Sachs и другие спасенные идолы американской финансовой системы.

К 2010 году Европейская государственная финансовая система стала запутанной сетью, состоящей из перекрестных долгов[34]. Из $236 млрд долга Греции $15 млрд приходилось на британские организации, $75 млрд – на французские, а $45 млрд – на немецкие. Из $863 млрд долга Ирландии $60 млрд приходилось на французские организации, $188 млрд – на британские, а $184 млрд – на немецкие. Из $1,1 трлн долга Испании $114 млрд приходилось на британские организации, $220 млрд – на французские, а $238 млрд – на немецкие. Та же ситуация наблюдалась в Италии, Португалии и других странах-должниках системы евро. Прародителем всех внутриевропейских долгов стали $511 млрд, которые Италия была должна Франции.

В то время как государственный долг не был выплачен целому ряду организаций (включая пенсионные фонды и фонды пожертвований), преобладающе большая часть денег не была выплачена банкам других государств. Это стало причиной тайной финансовой помощи американской Федеральной резервной системы Европе в 2008 году. Заметим, что Федеральный резерв сильно старался сохранить детали в тайне, пока некоторые из них не выявились в введении в действие закона Додда – Франка в 2010 году. Вот почему держатели облигаций Fanny Mae и Freddy Mac не понесли никаких убытков, когда этим компаниям была оказана финансовая помощь американскими налогоплательщиками в 2008 году. Именно поэтому ведущие государства, такие как Франция и Германия, так быстро сплотились, чтобы поддержать заемщиков Греции, Ирландии и Португалии, когда государственный кризис евро достиг критической точки в 2010 году. На эти три финансовые поддержки ведущие экономики Европы сподвигло то обстоятельство, что европейская банковская система была несостоятельной. Субсидии греческим пенсионерам и ирландским банкам были лишь небольшой платой за то, чтобы не пришлось смотреть, как все прогнившее сооружение рухнет.

Однако в государственном долговом кризисе Европа не осталась в беспросветном одиночестве. Соединенные Штаты совместно с Китаем способствовали экономической выручке Европы, помогая по разным, но в основном корыстным целям. Европа представляет собой крупный экспортный рынок для США. Сильный евро поддерживает европейские аппетиты на американские станки, летательные аппараты, лекарства, программное обеспечение, сельскохозяйственную продукцию, образование и различные товары и услуги, которые США могут предложить. Коллапс евро может означать крах торговли между двумя титанами мирового производства. Европейским банкам может сильно навредить крах валюты Евросоюза, коллапс хранящихся в них евро вызовет незамедлительное отвращение инвесторов ко всем этим межгосударственным и государственным долгам (выраженным в евро) и заставит их бежать из европейских банков. Последствия европейского долгового дефолта для американских экспортеров были бы слишком велики; континент слишком огромен, чтобы потерпеть такую неудачу. Финансовая помощь США, своп-линии и поддержка таких эмитентов, как Fanny Mae, была частью многогранных, многолетних попыток поддержать стоимость евро.

Да ведь и в сферу китайских интересов также входила поддержка евро, однако усилия азиатской державы включали в себя политические задачи. Европа также является экспортным рынком для Китая, как и для США, и в этом отношении интересы Китая схожи с интересами США. Но китайские банки не близки с европейскими так, как американские, что дает Китаю большую степень свободы в отношении выбора, каким образом и когда помогать евро. Европейский государственный долговой кризис дал Китаю шанс разнообразить свои резервы и портфель инвестиций за счет евро (нежели доллара). Появились и другие шансы: приобрести передовые технологические системы, от которых отказывались США, развить позиции, с которых Китай мог бы принять участие в широкомасштабном научно-техническом обмене.

Германия приветствовала американскую и китайскую поддержку евро. Поскольку Германия является экспортной державой, от нее можно было бы ожидать поощрение слабого евро по тем же причинам, по которым США поощряют слабый доллар, а Китай слабый юань, – чтобы прийти к апогею валютной войны со слабой валютой, которая способствует экспорту. Германия, однако, была не только внешним экспортером, она была внутренним экспортером в пределах ЕС. Для статей экспорта в пределах еврозоны задумываться о выборе валюты не приходилось, так как и экспортеры, и импортеры использовали одну и ту же валюту – евро. Если бы евро потерпел крах и члены ЕС отступили от евро, вернувшись к своим старым девальвированным валютам, эти рынки были бы утеряны.

Была распространена общепринятая точка зрения о том, что Германия мучилась по поводу поддержки Греции, Ирландии и других слабых звеньев в цепочке евро. По сути, у Германии не было привлекательной альтернативы. Цена краха евро намного перевесила цену региональной финансовой помощи. На самом деле Германия извлекла выгоду из кризиса государственного долга. Продолжительное существование евро позволило Германии занять доминирующую позицию в Европе, в то время как более слабый евро позволил ей на международном уровне заполучить позиции на рынках остального мира. Для Германии лакомым кусочком был евро, достаточно слабый, чтобы способствовать экспорту в США и Китай, но не настолько слабый, чтобы обрушиться. Германии удалось отхватить этот лакомый кусочек в 2010 году, несмотря на «бурю и натиск», которые окружали сам евро.

Пока Германия, США и Китай, действуя в своих интересах, двигаются в одном направлении, вопрос о существовании евро не будет вызывать сомнений. То, что банки были заполонены просроченными активами, то, что окраинные государства вели ненадежную фискальную политику, и то, что народы Греции, Ирландии, Португалии и Испании имели дело со строгими экономическими мерами, чтобы сборочные линии продолжали двигаться в Сиэтл и Шанхай, – все это было проблемами, которые могли подождать. А пока центр все выдерживал.

Евразийская арена

Если отношения между евро и долларом можно назвать взаимно зависимыми, то отношения между евро и юанем просто зависимые. Китай быстро становится потенциальным спасителем некоторых окраинных европейских экономик, таких, как Греция, Португалия и Испания, основываясь на желании покупать некоторые из их государственных облигаций в пик европейского кризиса государственного долга. Однако намерения Китая по отношению к Европе и евро основываются на собственных интересах и холодном расчете.

Китай имеет жизненно важный интерес в сильном евро. Евросоюз превосходит США как торговый партнер Китая. Если бы кризис в Европе привел такие страны, как Греция или Ирландия, к отказу от евро, они бы вернулись к своим старым валютам, сильно девальвированным по отношению к юаню. Это очень повредило бы китайскому экспорту в некоторые регионы Европы. Интерес Китая в поддержке евро гораздо выше его интереса к сохранению привязывания юаня к доллару.

Мотивы Китая в Европе включают разнообразие своего сальдо резерва за счет привлечения евро, достижение уважения и дружбы с европейскими странами, которым он напрямую помогает с приобретением облигаций, и получение компенсации в связи с этими облигациями. Эта компенсация может принимать много форм, включая прямые иностранные инвестиции в уязвимую инфраструктуру (такую, как порты и производство энергии), доступ к европейским технологиям и способность покупать передовые боевые комплексы, которые обычно предназначены для союзников НАТО и таких его друзей, как Израиль. Интерес Китая в поддержке евро совершенно не мешает Германии, хотя эти страны и яростно соревнуются в экспортной деятельности во всем мире.

Покупая государственные облигации в окраинных государствах Европы, Китай помогает Германии нести расходы по финансовой помощи этим странам. Поддерживая евро, Китай помогает Германии избежать убытков, которые могут возникнуть в случае краха евро, включая катастрофический урон немецким банкам. Это беспроигрышная ситуация для Китая, и такая ситуация оберегает его евразийский фланг, пока он сталкивается лбом ко лбу с Соединенными Штатами. Основным фронтом валютной войны для Китая являются США, так что пока Китай избегает столкновений на Евразийском фронте. Можно объяснить это европейской слабостью и китайской искусностью.

США также поддерживают евро, по тем же самым причинам, что и Китай: катастрофический крах евро ослабит его стоимость относительно доллара и навредит американскому экспорту, который конкурирует с европейским на рынках Ближнего Востока, Латинской Америки и Южной Азии. США и Китай не только хотят, чтобы евро выжил, они хотят, чтобы он набрал силу относительно доллара и юаня, чтобы поддержать их собственный экспорт. Европа, США и Китай едины в своих стремлениях избежать краха евро, несмотря на смешанные мотивы и сопернические позиции на других аренах.

Именно это единство стремлений, возможно, будет означать, что евро кое-как проберется через валютный кризис и останется нетронутым в обозримом будущем, несмотря на потенциальную реорганизацию облигаций и планы жесткой экономии. Будет ли этот компромисс сохраняться дальше, продолжится ли чарующее наступление Китая в Европе, пока остается неясным. Если евро действительно обрушится, Китай потерпит огромные убытки от облигаций, придет к ревальвации юаня и к потере экспорта в одно и то же время. Возможно, Китай еще столкнется с Европой по ряду вопросов, но пока на Западном фронте Китая все спокойно.

Глобальные потасовки

Помимо трех крупных арен Третьей Валютной войны – Тихоокеанской (доллар – юань), Атлантической (доллар – евро) и Евразийской (евро – юань) – существует много других фронтов, второстепенных боев и потасовок, происходящих по всему миру. Наиболее значимым участником этих периферийных боев в валютной войне является Бразилия.

Уже в 1994 году Бразилия имела привязку своей валюты, реала, к доллару[35]. Однако глобальная инфекция, которая стала результатом мексиканского «кризиса текилы» в декабре 1994 года, оказала давление на бразильский реал и вынудила Бразилию защищать свою валюту. Результатом этого стал «План по реалу», по которому Бразилия приняла участие в серии успешных девальваций своей валюты по отношению к доллару. Реал был девальвирован на 30 % с 1995 по 1997 год.

После успеха в поддержании долларовой стоимости реала на более устойчивом уровне Бразилия вновь стала жертвой инфекции. На сей раз кризис возник не в Латинской Америке, а в Южной Азии. Этот новый финансовый кризис разразился в 1997 году и распространился по всему миру из Таиланда в Индонезию, Южную Корею и Россию и наконец достиг Бразилии. Здесь МВФ организовал валютную защиту с резервным финансированием, пока ФРС неистово сокращала процентные ставки США, чтобы обеспечить необходимую глобальную ликвидность. В последствиях финансового шторма (и при поддержке МВФ) Бразилия перешла к свободному колебанию курса валют и более открытому счету движения капитала, но все еще переживала кризисы платежного баланса, а и ей вновь потребовалась помощь МВФ в 2002 году.

Бразилия сделала решающий шаг в сторону благополучия с выборами президента Луиса Инасиу Лула да Силва в 2002 году, известного как Лула. Под его руководством с 2003 по 2010 год Бразилия значительно расширила свой экспорт природных ресурсов и сильно продвинулась в технологических и производственных сферах. Ее самолеты Embraer стали самолетами мирового уровня и вознесли Бразилию до уровня третьего в мире крупнейшего производителя самолетов. Ее огромный внутренний рынок также стал центром притяжения для мирового капитала в поисках более высоких доходов, особенно после краха американских и европейских рынков вследствие паники 2008 года.

В течение 2009 и 2010 годов реал поднялся: было – чуть ниже 2,4 реала за доллар, стало – 1,69 реала. Эта 40‑процентная ревальвация реала к доллару за всего лишь два года оказалась весьма тягостной для бразильского экспортного сектора. Двусторонняя торговля с Соединенными Штатами упала с профицита в $15 млрд до дефицита в $6 млрд все за тот же двухлетний период. Этот удар в торговом балансе с США побудил бразильского министра финансов Гвидо Монтегу объявить в конце сентября 2010 года, что глобальная валютная война началась.

Из-за того, что Китай неуклонно поддерживал курс юаня к доллару, 40‑процентная ревальвация реала по отношению к доллару также означала 40‑процентную ревальвацию по отношению к юаню. Бразильский экспорт пострадал не только по верхнему пределу затрат на американские технологии, но и по нижнему пределу затрат на китайские сборочные и текстильные материалы. Бразилия отбивалась от валютной интервенции своего центрального банка, повысила резервные требования к любым местным банкам, занимавшим короткие позиции по доллару, и вводила другие формы контроля за движением капитала.

В конце 2010 года преемница Лулы на посту президента, Дилма Русеф, поклялась настоятельно потребовать от G20 и МВФ правил, которые разоблачат манипуляторов валютой – предположительно Китай и Соединенные Штаты, – чтобы ослабить нарастающее давление на реал. Бразильские попытки обуздать подорожание реала увенчались краткосрочным успехом в конце 2010 года, но тут же дали начало другой проблеме – инфляции. Бразилия теперь импортировала инфляцию из Соединенных Штатов, пока пыталась удержать стабильность реала по отношению к доллару ввиду масштабного выпуска денег Федеральной резервной системой.

По существу, Бразилия стояла теперь перед той же проблемой, что и Китай, и ей приходилось выбирать между инфляцией и ревальвацией. Когда США печатают деньги, а другая страна пытается привязать свою валюту к доллару, этой стране приходится тоже печатать собственную валюту, чтобы поддержать привязку, что приводит к местной инфляции. Как следствие, инвесторы ищут высокой прибыли по всему миру, так называемые «горячие» деньги, которые понеслись потоком из США в Бразилию. Ситуация до того ухудшилась, что в отчете «Глобальная экономика», подготовленном холдингом Nomura в начале 2011 года, было объявлено, что Бразилия потерпела самое крупное поражение в валютной войне. Это в некоторой степени было так, учитывая подорожание реала. К апрелю 2011 года «Бразилия показала белый флаг в валютной войне», как было отмечено в аналитической статье газеты «Уолл-стрит джорнэл». Бразилия смирилась с высокой стоимостью реала после того, как валютному контролю, налогам на иностранные инвестиции и другим мерам не удалось прекратить подорожание реала.

˜

К апрелю 2011 года «Бразилия показала белый флаг в валютной войне».

˜

Не имея таких запасов и излишков, как в Китае, Бразилия не могла поддерживать привязку к доллару, просто скупая первые попавшиеся доллары. Страна оказалась между двух огней – подорожанием валюты и инфляцией. Как и в ситуации с США и Европой (хотя и по другим причинам), Бразилия все больше надеялась на помощь «Большой двадцатки» в валютной войне.

Бразилия важна в силу своей географии, демографии и экономики, но она не единственная, кто попал в перестрелку во время валютной войны доллара, евро и юаня. Другие страны – Индия, Индонезия, Южная Корея, Малайзия, Сингапур, ЮАР, Тайвань и Таиланд – уже осуществляют или задумываются о контроле над движением капитала, чтобы предотвратить приток горячих денег, особенно долларов. В любом случае, страх, что их валюты станут завышенными в цене, а их экспорт пострадает, вызван политикой легких денег ФРС, влекущей приток долларов, плавающих по всему свету в поисках высокой прибыли и более быстрого роста.

Этот контроль над движением капитала принял разнообразные формы – в зависимости от предпочтений центральных банков и министерств финансов, которые налагают этот контроль. В 2010 году Индонезия и Тайвань сократили выпуск краткосрочных инвестиционных бумаг, что заставило инвесторов «горячих денег» вкладываться на более долгий срок. Южная Корея и Таиланд наложили налоговые удержания на долю, выплаченную иностранным инвестором из правительственного долга, как способ остановить такие инвестиции и сократить растущее давление на их валюты. Случай с Таиландом сам по себе ироничен, потому что Таиланд был государством, в котором началась финансовая паника 1997–1998 годов. В этой панике инвесторы старались вывозить свои деньги из страны, а сама страна пыталась повысить стоимость своей валюты. Теперь же, в 2011 году, инвесторы старались вкладывать свои деньги в Таиланде, а сама страна пыталась снизить стоимость своей валюты. Пожалуй, не может быть более яркого примера смещения финансовой мощи между возникающими рынками, такими как Таиланд, и развитыми рынками, такими как США, за последние десять лет.

Ни одна из этих отдаленных, в основном азиатских, стран, пытающихся уменьшить стоимость своей валюты, не является эмитентом общепринятой резервной валюты, и ни у одной из них нет исключительной экономической мощи США, Китая или Евросоюза, когда речь идет о способности вести бой в валютной войне посредством прямого вмешательства в рынок. Этим странам тоже необходимо будет созвать многосторонний форум, чтобы решить проблемы, вызванные Третьей Валютной войной. В то время как МВФ традиционно предоставлял такой форум, постепенно все крупнейшие торговые экономики, являются ли они членом G20 или нет, просят у «Большой двадцатки» руководства или хотя бы правил игры, чтобы не дать валютной войне обостриться и причинить непоправимый вред им самим и всему миру.

Глава 7

Решение «Большой двадцатки»

«Скажем проще… могут возникнуть противоречия между интересами финансового мира и политического мира. Мы не можем постоянно объяснять нашим избирателям и гражданам, почему именно налогоплательщики должны нести затраты из-за неких рисков, а не те люди, которые заработали много денег на том, что пошли на эти риски».

Ангела Меркель, канцлер Германии, на саммите «Большой двадцатки», ноябрь 2010 г.

Группа из двадцати стран, известная как G20 – «Большая двадцатка», – это беспрецедентная и невероятно мощная организация, которая возникла из необходимости разрешения глобальных проблем в отсутствие настоящего мирового правительства. Название «Большая двадцатка» относится к двадцати организациям-членам. G20 представляет собой сочетание некогда существовавшей организации из семи крупнейших мировых экономик, объединенных в G7 – «Большую семерку», которая состоит из Соединенных Штатов Америки, Канады, Франции, Германии, Великобритании, Италии и Японии, и быстрорастущих, недавно возникших экономик, таких как Бразилия, Китай, Южная Корея, Мексика, Индия и Индонезия. Другие страны были включены благодаря их природным ресурсам и, скорее, по геополитическому принципу, нежели по динамизму их экономики, это Россия и Саудовская Аравия. Несколько других были добавлены для географического баланса, такие как Австралия, ЮАР, Турция и Аргентина. Для ровного счета был включен и Европейский союз, хотя это и не страна. Но логика в его присутствии есть – ведь его центральный банк выпускает одну из мировых резервных валют. Некоторые экономические тяжеловесы, такие как Испания, Нидерланды и Норвегия, официально в G20 не включены, однако их иногда приглашают принять участие на собраниях «двадцатки» из-за их экономической значимости. Так что более уместным названием для этой организации было бы «Большая двадцатка и друзья»[1].

«Большая двадцатка» работает на разных уровнях. Несколько раз в год министры финансов и главы центральных банков проводят встречи, чтобы обсудить формальные проблемы и попытаться достигнуть консенсуса по специфическим целям и их исполнению. Однако наиболее важными встречами являются саммиты глав государств, на которых присутствуют президенты, премьер-министры и короли. Они периодически встречаются, чтобы обсудить глобальные финансовые проблемы, с упором на структуру международной валютной системы и на необходимость сдерживания валютных войн. Именно на этих саммитах, во время формальных сессий и в неформальной обстановке, принимаются решения, формирующие глобальную финансовую систему.

Между прочим, на собраниях присутствуют люди, принадлежащие к уникальному виду международных чиновников. В кадрах хроники их не разглядишь за спинами президентов и премьер-министров. Называются они шерпами. Шерпы представляют собой научных экспертов в области международных финансов. Без их активного участия в исследованиях, разработке планов, составлении проектов сложных коммюнике, следующих за каждыми переговорами, лидерам не обойтись. А «Большая двадцатка» является главным форумом для поиска путей к разрешению надвигающихся валютных войн.

G20 очень выгодно, что в ее состав входит Китай. В двусторонних встречах Китай нередко не идет на компромисс, рассматривая просьбы об уступках как запугивание, а одобрение как унижение. В «Большой двадцатке» это – небольшая проблема, здесь несколько планов решений осуществляются одновременно. Менее крупные участники радуются возможности быть услышанными в «двадцатке», потому что у них недостаточно сил, чтобы самим управлять рынками. США выигрывают от того, что все их союзники находятся в одной комнате и, значит, американцев нельзя обвинить в том, что они действуют единолично. Так что преимущества «двадцатки» для всех сторон очевидны.

Президенты Джордж Буш и Николя Саркози действовали решительно в придании «Большой двадцатке» статуса не просто встречи министров финансов, как это было с начала 1999 года, а встречи лидеров государств, коей она стала с 2008 года. Непосредственно после краха Lehman Brothers и AIG в сентябре 2008 года внимание было повернуто к заранее запланированной встрече министров финансов «двадцатки» в ноябре. Паника 2008 года была крупнейшей финансовой катастрофой в истории, и роль Китая, как одного из крупнейших инвесторов мира и потенциального источника капитала экономического спасения, была неоспоримой. В свое время G7 была лидирующим форумом по экономическому сотрудничеству, но Китай не был членом «семерки». На самом деле Буш и Саркози проиграли в лицах сцену из фильма «Челюсти», когда Рой Шайдер, после того, как он увидел акулу в первый раз, сказал Роберту Шоу: «Нам нужна лодка побольше». С точки зрения политики и финансов «Большая двадцатка» – лодка куда больше, чем «семерка».

В ноябре 2008 года Джордж Буш[2] созвал антикризисный саммит глав государств и правительств стран «Большой двадцатки», на котором присутствовали президенты, премьер-министры, канцлер и король. Так «двадцатка» превратилась из сессии министров финансов в собрание наиболее влиятельных лидеров всего мира. В отличие от всевозможных региональных саммитов, здесь были представители из любого уголка мира, а в отличие от Генассамблеи ООН, все находились в одной комнате в одно и то же время.

Основываясь на актуальности финансового кризиса и претенциозной повестке дня, установленной «двадцаткой» в ноябре 2008 года, за саммитом лидеров в период с 2009 по 2010 год последовали еще четыре встречи (в Лондоне, Питтсбурге, Торонто и Сеуле). В 2011 году лидеры решили провести саммит в Каннах, во Франции. Эта череда саммитов G20 приблизила появление мирового совета директоров, которого мир еще не видел, и, похоже, он никуда не денется.

«Двадцатке» идеально подходит метод работы министра финансов США Тимоти Гайтнера, который он назвал «созывающей мощью». Известный эксперт и журналист Дэвид Роткопф осветил эту идею в крайне разоблачающем интервью с Гайтнером в своей книге «Суперкласс», повествующей о нравах мировой политической элиты[36]. Гайтнер, будучи президентом Федерального резервного банка Нью-Йорка в 2006 году, поведал Роткопфу:

«Здесь мы говорим о созывающей мощи, которая обособлена от формального авторитета нашей организации… Я думаю, что дальнейшее допущение состоит в том, что необходимо иметь безграничный, кооперативный процесс. Это не значит, что он должен быть универсальным… Ему просто нужна критическая масса нужных участников. Мир куда более консолидированный. Если сконцентрироваться на ограниченном числе от десяти до двадцати крупных организаций, у которых есть глобальное влияние, можно многого достичь»[37].

Понятие Гайтнера о «созывающей мощи» раскрывает суть того, что во времена кризиса специальная ассамблея нужных участников может немедленно собраться, чтобы заняться проблемой. Они намечают план действий, устанавливают задачи и вновь собираются после определенного интервала через день, а может, и месяц, в зависимости от срочности ситуации. Успехи освещаются, устанавливаются новые цели – без обычных внешних атрибутов укоренившегося бюрократизма и жесткого руководства.

Этот процесс представлял собой нечто, что Гайтнер вынес из азиатского финансового кризиса в 1997 году. Он увидел его снова, когда процесс был успешно применен в финансовой помощи LCTM в 1998 году. Тогда главы «четырнадцати семей» (ведущих банков того времени) собрались без какого-либо примера перед глазами (разве что кроме паники 1907 года) и за 72 часа собрали 3,6‑миллиардную финансовую помощь, чтобы спасти рынки капитала от краха. В 2008 году Гайтнер, тогда еще президент Федерального резервного банка Нью-Йорка, возобновил использование «созывающей мощи», пока правительство США принимало особые меры, чтобы справиться с крахом Bear Stearns, Fannie Mae и Freddie Mac с марта по июль того года. Когда паника разразилась во всю мощь в сентябре 2008 года, основные участники, уже на основе полученного ранее опыта, использовали «созывающую мощь». Первую встречу лидеров «Большой двадцатки» ноября 2008 года можно назвать «созывающей мощью» Гайтнера на стероидах.

Именно в «Большой двадцатке» США попытались выдвинуть свое мнение по поводу некой глобальной договоренности, которую Гайтнер продвигал под названием «восстановление равновесия». Чтобы понять, что скрывалось за термином Гайтнера и почему это было так важно для роста экономики США, необходимо вспомнить составляющие внутреннего валового продукта. В начале 2011 года ВВП США вырос примерно до $14,9 трлн. Он состоял из следующих компонентов: объем потребления – 71 %; объем инвестиций – 12 %; государственные расходы – 20 % и чистый экспорт (минус 3 %). Все это было чуть выше уровня, который США достигли до экономического спада 2007 года. Экономика не росла достаточно быстро, чтобы значительно сократить безработицу столь высокого уровня, как в 2009 году.

Традиционным лекарством для слабой экономики США всегда были потребители. Государственные расходы и производственные капвложения могли бы сыграть свою роль, но американский потребитель (на уровне 70 % или больше от ВВП) всегда был ключом к исцелению. Сочетание низких процентных ставок, более легких ипотечных условий, эффектов богатства из набирающего силу рынка облигаций и задолженности по кредитной карте всегда было достаточным, чтобы потребитель не чувствовал страха и вновь поднимал экономику.

Теперь стандартная экономическая схема не работала. Потребитель имел избыточную задолженность. Собственный капитал испарился; в самом деле, у многих американцев задолженность по ипотеке превышала стоимость их дома. Потребитель был в напряжении, ведь уровень безработицы высок, пенсия не за горами и нужно платить по счетам за колледж. И, похоже, потребитель еще долго останется в напряжении.

Чисто теоретически, производственные вложения могут расти сами по себе, но это абсолютно бессмысленно – вкладывать деньги в завод и оборудование выше определенного уровня, если потребители не станут покупать выходящие продукты и услуги. К тому же высокий процент американского корпоративного налога привел многие корпорации к тому, что они стали хранить свои сбережения в других странах, что не способствует повышению американского ВВП. Вложения остались в застое и там и останутся, пока потребители не выйдут из спячки.

Пока потребители были немощны, а инвестиции слабы, кейнсианцы в администрации Буша и Обамы ориентировались на государственные расходы для стимуляции экономики. Однако после того, как четырем планам стимуляции с 2008 по 2010 год не удалось создать чистых рабочих мест, возникло отвращение к растратам. Это отвращение было раздуто Движением чаепития, угрозами из рейтинговых агентств снизить американскую кредитоспособность и волной побед республиканцев в промежуточных выборах 2010 года. Было ясно, что американцы хотели, чтобы кто-то прикрутил крышку на копилке дяди Сэма. Оставалось неясно, насколько и как можно произвести сокращение расходов, но стало очевидно, что сильно возросшие государственные расходы снимаются с повестки дня.

Итак, процесс ликвидации привел администрацию Обамы к пониманию, что, если потребление, инвестиции и государственные расходы выходят из игры, единственным способом поднять экономику остается чистый экспорт – больше предложить было нечего. В обращении «О положении страны» 27 января 2010 года Обама объявил Национальную экспортную инициативу, намерением которой было удвоение американского экспорта за 5 лет. Достижение этого удвоения могло бы иметь глубокое воздействие. Удвоение могло бы добавить 1,3 % к ВВП США, придавая силы вялым 2,6 %. 3,9 % и выше – куда более энергичны, и этого было бы достаточно, чтобы ускорить уже, к счастью, образовавшуюся нисходящую траекторию безработицы. Удвоение экспорта было бы желаемым результатом, если бы оно могло быть осуществимо. А могло ли? И если да, то какой ценой для наших торговых партнеров и неустойчивого равновесия роста во всем мире?

На этой стадии американская экономическая политика стремглав вломилась в валютную войну. Традиционным и быстрейшим путем увеличить экспорт всегда было снижение стоимости валюты, и именно так поступили Монтегю Норман в Англии в 1931 году и Ричард Никсон в США в 1971‑м. Америка и мир уже находились в подобной ситуации, и последствия были катастрофическими. Опять же, дешевый доллар был лучшей политикой, и, опять же, его удешевление приводило к катастрофе.

Составляющие китайского ВВП были в какой-то степени зеркальным отображением США. Вместо возвышающихся 70 % уровня потребления в Китае было только 38 %. И, наоборот, чистый экспорт, замедлявший экономику США своими минус тремя процентами, Китаю добавлял 3,6 %. Росту Китая способствовали инвестиции – 48 % китайского ВВП по сравнению с всего лишь 12 % США.

Учитывая это зеркальное отображение, простое восстановление равновесия, казалось, привело бы все в порядок. Если бы Китай мог увеличить потребление, отчасти покупая товары и услуги из США, включая программное обеспечение, компьютерные игры и голливудские фильмы, то обе страны тогда могли бы вырасти экономически. Все, что нужно было изменить, это сочетание потребления и экспорта. Китаю нужно бы было повысить потребление и снизить чистый экспорт, а США – наоборот. Этот возникший экспорт в Китай мог бы создать для ровного счета рабочие места в США.

Но это не может быть осуществимо только посредством процентных ставок. Тем не менее Гайтнер много раз повторял, что растущая ревальвация юаня была важной частью общего политического подхода. Одна из причин, по которой китайцы не потребляли больше, заключалась в том, что их социальная поддержка была слаба, поэтому частным лицам приходилось сильно экономить, чтобы обеспечить себя пенсией и здравоохранением. Еще одним фактором, выступающим против китайского потребления, была тысячелетняя конфуцианская культура, которая не поощряла показную демонстрацию благосостояния. Однако американские политики не стремились к культурной революции, направленной на трату денег; было бы достаточно чего-то более скромного. Всего лишь несколько процентных точек возрастания потребления в Китае в пользу американского экспорта позволили бы США запустить программу самовосстановления.

Из этого должно было бы выйти странное сохранение равновесия: возросшее потребление в Китае и возросший чистый экспорт США были бы достигнуты полностью за счет Китая. Китаю нужно было бы самому внести все коррективы, с учетом их валюты, социального страхования и 2500 лет конфуцианской культуры, в то время как США ничего бы не делали и пожинали плоды возросшего чистого экспорта быстро растущего внутреннего рынка Китая. Это был бы путь наименьшего сопротивления для США. Штатам не нужно было бы делать никакого ощутимого усилия, чтобы улучшить обстановку за счет сокращения корпоративных налогов или содействия сбережениям и инвестициям. То, чего хотели США, могло бы быть в сфере интересов Китая, но Китай нельзя было обвинять в убеждении, что план, который ставил США превыше всего, унижал Китай. Выражаясь языком G20, «сохранение равновесия» стало кодовым словом, когда предлагалось поступать так, как того хотят США.

Знатокам международных финансов не нужно было ждать обамовского «Положения страны» января 2010 года, чтобы понять, в какую сторону США двигаются со своим планом восстановления равновесия. Идея об увеличенном американском экспорте и связанной с этим ревальвацией юаня уже была изучена в сентябре 2009 года на саммите «двадцатки» в Питтсбурге. Первые два саммита, в Вашингтоне и в Лондоне, были посвящены немедленной реакции на панику 2008 года и необходимости создания новых источников ликвидности за счет МВФ. Эти первые саммиты «двадцатки» также затрагивали планы обуздания банков и их основанных на алчности компенсационных структур, которые давали гротескные вознаграждения, однако являлись причиной продолжительного разрушения триллионов долларов мирового богатства. К саммиту в Питтсбурге в конце 2009 года лидеры понимали, что, пока уязвимость сохранялась, восстановилась некоторая стабильность, которая позволяла, уже не обращая внимания на непосредственный кризис, задуматься о том, как поставить экономику на ноги. Питтсбургский саммит «двадцатки» был бы последним саммитом перед обращением Обамы «О положении страны». Если бы США получили одобрение их плана восстановления равновесия, ориентированного на экспорт, для обращения настало бы самое время.

Лидеры питтсбургского саммита подготовили выдающийся план для такого восстановления равновесия, который хотел Гайтнер. План обозначался в официальных заявлениях лидеров как «Система сильного, стабильного и сбалансированного роста»[38]. Не сразу было понятно, как можно достичь этого равновесия. Как и все подобные заявления от многосторонних организаций, он был написан языком мировой элиты, в котором простой и понятный язык – первая жертва. Однако в секции 20 затерян такой пассаж:

«Наш коллективный ответ на кризис высветил… потребность в более легитимной и эффективной деятельности МВФ. Фонд должен играть решающую роль в поддержке глобальной финансовой стабильности и роста равновесия»[39].

Не было сомнений, что со стороны участников «восстановление равновесия» означало возрастание потребления Китая и возрастание экспорта США. Теперь МВФ, согласно плану «двадцатки», должен был действовать как коп на дежурстве, следящий, чтобы члены G20 выполнили обязательства, которые они должны на себя взять. Таким образом, был основан международный фонд в Питтсбурге для Национальной экспортной инициативы Обамы, объявленной двумя месяцами позже.

Использование «двадцаткой» МВФ как стороннего секретариата, отдела исследований, статистического агентства и политического судьи подходило всем организациям. Это дало G20 доступ к масштабной экспертизе. Группе не пришлось создавать свой собственный штат специалистов. Для МВФ, в свою очередь, это было что-то вроде отсрочки приговора. Уже в 2006 году многие международные валютные эксперты всерьез подвергли сомнению цель и продолжительное существование МВФ. В 1950‑х и 60‑х годах фонд предоставлял краткосрочные кредиты странам, которые имели проблемы с временным платежным балансом, чтобы позволить им сохранять привязку к доллару. В 1980‑х и 90‑х фонд способствовал развитию экономик, подвергшихся валютным кризисам, выделяя средства, получение которых было обусловлено жесткими экономическими мерами, принимаемыми, чтобы обезопасить банки и держателей облигаций. Однако с отказом от золота, подъемом плавающего курса валют и накапливанием излишка в развивающихся странах МВФ вступил в XXI век без какой-либо видимой миссии. Внезапно «двадцатка» вдохнула жизнь в МВФ, сделав его чем-то вроде Банка «Большой двадцатки» или прототипа всемирного банка. Амбициозный лидер фонда того времени, Доминик Стросс-Кан, был невероятно этим доволен и со рвением вступил в должность мирового судьи под командованием «двадцатки».

Несмотря на этот неистовый скачок в сторону установления равновесия и личное одобрение Обамы, два саммита 2010 года прошли без каких-либо значительных результатов в достижении целей питтсбургского саммита. МВФ не проводил никаких всесторонних обзоров за осуществлением каждой страной своих обязательств под девизом «взаимной оценки» и оставался верным системе взглядов в коммюнике G20, но далеко идущие цели о восстановлении баланса игнорировались странами-участницами, особенно Китаем.

Гайтнер был груб, критикуя нежелание Китая производить более сильную девальвацию юаня. В газете «Уолл-стрит джорнэл», когда Гайтнера спросили, много ли сделал Китай, он ответил: «Конечно, нет… он сделал очень, очень мало». Экспорт США действительно улучшился в 2010 году, но это происходило в основном за счет появляющихся рынков и спроса на высокотехнологичную продукцию США, чем за счет изменения валютного курса. Китай позволил юаню немного вырасти в цене, по большей мере, чтобы не дать Министерству финансов США повода называть Китай валютным манипулятором, что могло бы привести к торговым санкциям со стороны Конгресса. Но ни одно из этих улучшений не соответствовало требованиям Гайтнера. Даже двусторонний саммит в январе 2011 года президентов Ху Цзиньтао и Барака Обамы (так называемая «Большая двойка») произвел что-то большее, чем просто взаимные сердечные реплики и фотографии улыбающихся президентов. Казалось, что если бы США хотели более дешевый доллар, им бы пришлось действовать в одиночку, чтобы заполучить его. А пока ситуация с доверием мира «Большой двадцатке» оказалась безвыходной.

Тем не менее к июню 2011 года США уже становились победителями в войне валют. Как и все победители войн на протяжении веков, США обладали секретным оружием. Этим финансовым оружием было что-то под неприметным именем «количественное смягчение», или КС, которое, в общем, предполагает увеличение денежной массы для резкого подъема ценообразования на рынке ценных бумаг. Как и в 1971 году, США действовали односторонне – с целью ослабить доллар с помощью инфляции. КС фактически стало бомбой, брошенной в глобальную экономику в 2009 году, а в конце 2010 года было запущено КС‑2 – преемник КС и одновременно его близнец. Влияние на мировую денежную систему было стремительным и эффективным. Используя «количественное смягчение» для создания инфляции за границей, США увеличивали структуру издержек почти каждого государства, занимающегося экспортом, и одновременно увеличивали экономический рост во всем мире.

А что же это такое – количественное смягчение? В двух словах, это просто печатание денег. Для создания денег из воздуха Федеральная резервная система покупает долговое свидетельство у избранной группы банков, которые называются первичными дилерами. У первичных дилеров есть база покупателей, варьирующаяся от главных фондов, центральных банков, пенсионных фондов и учреждений-вкладчиков до физических лиц с чистыми активами. Дилеры служат посредниками между ФРС и рынком с помощью страхования казначейских аукционов от новых долгов и создавая рынок для долга, уже существующего.

Когда ФРС хочет уменьшить денежную массу, они продают ценные бумаги первичным дилерам. Ценные бумаги остаются дилерам, а деньги, заплаченные ими Федеральному резерву, просто исчезают. Наоборот, когда ФРС хочет увеличить денежную массу, они покупают ценные бумаги у дилеров. ФРС принимает бумаги и платит дилерам только что напечатанными деньгами. Деньги идут на банковские счета дилеров. Эти покупки и продажи ценных бумаг между ФРС и дилерами являются главной формой операций на открытом рынке. Основной целью операций на открытом рынке является контроль над краткосрочными ставками процента, что ФРС обычно делает с помощью покупки или продажи казначейских ценных бумаг по краткосрочным кредитам – например казначейские счета, истекающие через 30 дней. Но что происходит, когда процентная ставка по краткосрочным кредитам уже на нуле и ФРС хочет снять денежные ограничения? Вместо того чтобы брать краткосрочные кредиты, ФРС может взять среднесрочные кредиты казначейства на пять, семь или десять лет. Десятилетний кредит, в частности, является мерилом для ипотечных и корпоративных долгов. Беря среднесрочный кредит, ФРС может предоставить меньшую процентную ставку для частных и корпоративных заемщиков – для лучшей стимуляции экономической активности. Как минимум так выглядела теория.

В мире, подверженном глобализации, тем не менее валютные курсы работают как водная горка, чтобы быстро усилить эффект процентной ставки. Количественное смягчение может быть использовано ФРС, чтобы улучшить финансовое состояние не только в США, но также и в Китае. КС было идеальным оружием в валютной войне, и США знали это. КС работало благодаря разнице между юанем и долларом, которая поддерживалась Народным банком Китая (НБК). Когда ФРС печатала больше денег по программе КС, очень значительная часть этих денег уходила в Китай в виде излишков или как наплыв спекулятивного иностранного капитала – с целью поиска большей прибыли, чем в США. Когда доллары попадали в Китай, они отбирались НБК в обмен на новые юани. Чем больше денег печатала ФРС, тем больше денег печатал Китай с целью сохранить разницу. Китайская политика зависимости юаня от доллара была основана на ошибочном мнении, что ФРС не будет притеснять Китай в плане выпуска новых денег. Но теперь ФРС печатала деньги с целью мести.

˜

В мире, подверженном глобализации, тем не менее валютные курсы работают как водная горка, чтобы быстро усилить эффект процентной ставки.

˜

Существовало одно важное различие между США и Китаем. США обладали вялой экономикой с очень слабой возможностью инфляции в ближайшем будущем. Китай же, напротив, – быстро развивающейся экономикой, приходящей в норму после паники 2008 года. Китайской экономике не хватало мощности, чтобы пустить в оборот новые деньги, не вызвав при этом инфляции. Печать юаней в Китае вскоре привела к росту цен. Китай начал импортировать инфляцию из США из-за разницы между долларом и юанем после того, как точно таким же способом экспортировал в США свою дефляцию.

В то время как юань ревальвировался в конце 2010‑го и начале 2011‑го годов, инфляция в Китае опустилась до 5 % в год. При отказе от ревальвации юаня Китай страдал от инфляции. США в обоих случаях были в плюсе, потому что и ревальвация, и инфляция поднимали цены китайских экспортируемых товаров и делали США более конкурентоспособными.

С июня 2010 по январь 2011 года ревальвация юаня сдвинулась до 4 % ежегодно, а китайская инфляция изменилась до 5 % ежегодно, так что в итоге увеличение в китайской системе издержек составило 9 %. Это значило, что доллар по отношению к юаню уменьшился на 20 %, если говорить о ценах на экспорт. Именно к этому призывали сенатор Чак Шумер и другие критики в США. У Китая теперь просто не было выхода. Если бы он продолжал сохранять разницу между валютами, ФРС продолжала бы печатать деньги, и китайская инфляция вышла бы из-под контроля. Если бы Китай провел ревальвацию, то инфляция вошла бы в норму, но система издержек увеличивалась бы, когда ее переводили бы на другую валюту. В любом случае ФРС и США выигрывали.

Несмотря на то что ревальвация и инфляция могут рассматриваться как экономические эквиваленты, если мы говорим об увеличении цен, существует одно важное различие. Ревальвация может быть взята под контроль, если Китай управляет колебаниями разницы между долларом и юанем, даже когда ФРС задает основной курс. А инфляция развивается бесконтрольно. Она может возникнуть в каком-нибудь одном секторе, например в секторе еды или топлива, и быстро и непредсказуемо распространиться. Инфляция могла создавать замкнутый круг из продавцов, поднимающих цены в ответ на поднятие цен другими продавцами.

Инфляция стала одним из катализаторов протеста на площади Тяньаньмэнь в июне 1989 года, который закончился расстрелами. Консервативная партия Китая рассчитывала на стабильное отношение юаня к доллару и на стабильную ценность вкладов в ФРС. Но их предали – ФРС понуждала Китай к нежелательным действиям. Имея выбор между неконтролируемой инфляцией (с непредсказуемыми последствиями) и контролируемой ревальвацией юаня, китайцы выбрали ревальвацию, которая началась в июне 2010‑го и внезапно увеличилась к середине 2011 года.

США выиграли первый раунд валютной войны. Это был всего лишь первый раунд в бою тяжеловесов, в бою, который мог бы состоять из 15 раундов. Оба боксера все еще стояли, США выиграли первый раунд по очкам, не с помощью нокаута. Тренером в американском углу стояла ФРС, готовая исправить любое повреждение. У Китая тоже были свои помощники – жертвы КС по всему миру. Скоро гонг возвестит начало второго раунда.

Когда воюющие стороны используют свое оружие в любой войне, те, кто участия в войне не принимает, тоже страдают, и валютная война – не исключение. Инфляция в США ушла не только в Китай, но и на рынок. С помощью комбинации из активного торгового баланса и потоков спекулятивного иностранного капитала инфляция, возникшая из-за того, что США печатали деньги, скоро появилась в Южной Корее, Бразилии, Индонезии, Таиланде, Вьетнаме, и не только. Глава ФРС Бернанке тут же применил подход «обвини жертву», говоря, что пострадавшие страны не должны винить никого, кроме себя, потому что они отказались разрешить своей валюте превысить курс доллара, чтобы сократить активный торговый баланс и замедлить поток спекулятивного иностранного капитала.

На болеутоляющем языке центральных банков Бернанке сказал:

«Те, кто принимает решения на рынках, имеют широкий выбор разнообразных инструментов, которые могут быть использованы для поднятия экономики и предотвращения чрезмерного ускорения экономического развития, включая регулирование валютного курса. Возрождающийся спрос на отсталые рынки сильно повлиял на резкое увеличение товарных цен. Если обобщать, то поддержка недооцененных валют некоторыми странами повлияла на общемировые расходы, которые являются несбалансированными и нестабильными».

Такое высказывание явно не принимает во внимание тот факт, что множество товаров, покупаемых жителями этих стран, например, пшеница, зерно, масло, соя, строевой лес, кофе и сахар, оцениваются мировым, а не частным рынком. Когда частные рынки набавляли цену в ответ на печатание денег Федеральным резервом, цены поднимались не только на этих рынках, но и по всему миру.

Вскоре эффекты печатания денег ФРС чувствовались не только на относительно успешных развивающихся рынках Восточной Азии и Латинской Америки, но также и в гораздо более бедных странах Африки и Ближнего Востока. Когда фабричный рабочий живет на $12 000 в год, поднимающиеся цены на еду причиняют ему неудобство. А вот когда крестьянин живет на $3000 в год, поднятие цен на еду – это уже граница между едой и голодом, между жизнью и смертью. Гражданские забастовки и восстания начались в Тунисе в 2011 году и вскоре распространились в Египте, Йемене, Иордании, Марокко, Ливии, и в основном это было реакцией на взвинчивание цен на еду и топливо, не считая снижения стандартов жизни из-за диктаторов и отсутствия демократии. Страны Ближнего Востока ограничили свой бюджет, чтобы поддерживать производство важнейших продуктов, таких как хлеб, чтобы снизить худшие эффекты инфляции. Таким образом, проблема инфляции превратилась в денежную проблему, особенно в Египте, где сбор налогов стал хаотическим, а доходы от туризма почти исчезли из-за последствий арабской весны. Ситуация стала настолько мрачной, что «Большая восьмерка», встретившись в Довиле, Франция, в мае 2011 года, собрала $20 млрд в качестве финансовой поддержки Египта и Туниса. Бернанке и до этого не понимал трудностей обычных американцев, а теперь он не понимал и трудностей всего мира.

Оставалось понять, сможет ли «Большая двадцатка» помешать денежной политике США, которые заполонили мир долларами и вызвали всемирную инфляцию в ценах на еду и топливо. В свою очередь, у США есть в G20 союзники, например Франция и Бразилия, которые могут давить на Китай, чтобы тот ревальвировал юань. США считали, что все – Европа, Северная и Латинская Америки – будут только в плюсе, если Китай ревальвирует юань и увеличит внутреннее потребление. В теории это, может, и правда, но стратегия США наводнять мир долларами в настоящее время приносит только вред. Китай и США вовлечены во всемирную игру «Ястребы и Голуби», в которой Китай придерживается своей экспортной модели, а США пытаются убрать преимущества Китая в экспорте. При этом инфляция коснулась не только Китая, и весь мир был готов к угрозе. Предполагалось, что «Большая двадцатка» создаст форум для координирования всемирной экономической политики, но это выглядело, скорее, как детская площадка с двумя задирами, которые заставляют других ребят выбирать, за кого они будут.

Во время подготовки к саммиту лидеров G20 в Сеуле в ноябре 2010 года Гайтнер пытался загнать Китай в угол, озвучивая статистические данные за тот период времени, когда активный торговый баланс стал неустойчивым. В общем, любой ежегодный активный торговый баланс, превосходящий 4 % ВВП, рассматривается как знак того, что валюта страны, имеющей такой баланс, должна быть ревальвирована, чтобы склонить условия торговли в сторону стран с дефицитом торгового баланса, как, например, США. Это случалось автоматически при золотом стандарте, но теперь требовались банковские действия.

Идея Гайтнера прошла мимо ушей. Он хотел сделать Китай целью, но, к несчастью для него самого, целью стала Германия, потому что активный торговый баланс Германии был так же велик, как и китайский, если считать его в процентах от ВВП. По системе Гайтнера немецкая валюта – евро – тоже должна была быть ревальвирована. Германия и остальная Европа хотели этого меньше всего, учитывая их сомнительное экономическое восстановление, слабость их банковской системы и важность немецкого экспорта в целом. Не найдя поддержки ни в Европе, ни в Азии, Гайтнер отказался от своей идеи.

Вместо того чтобы ставить ясные цели, лидеры Сеульского саммита предложили идею «индикативных рекомендаций» для понимания того, когда активный торговый баланс поднимается до неустойчивого уровня. Разработка более точного описания данных рекомендаций была предложена финансовым министрам и председателям центробанков. В феврале 2011 года министры и банкиры встретились в Париже и пришли к консенсусу по поводу того, какие факторы могут служить индикаторами. Но они так и не решили, какой именно уровень каждого индикатора считается нормальным, а какой не считается, согласно все тем же индикативным рекомендациям. Этот процесс подбора определений был оставлен до апреля, а в итоге – и до ежегодной встречи лидеров «Большой двадцатки» в Каннах в ноябре 2011 года.

В это время продолжалось усиление полномочий МВФ как наблюдателя «Большой двадцатки». В марте 2011 года на конференции в Нанкине, в Китае, при экспертах и экономистах председатель G8 Николя Саркози сказал, что более пристальное наблюдение МВФ является необходимым.

Сказать, что «Большая двадцатка» продвигалась вперед в гонках по льду, было бы слишком мягко. С двадцатью лидерами и таким же количеством планов было непонятно, какова должна быть альтернатива, отвечающая требованиям всех лидеров. Это оборотная сторона теории Гайтнера об организаторских способностях. Отсутствие управления может быть эффективным, если люди в группе обладают схожим мышлением. Или если одна из партий в группе может заставлять остальных что-то делать, как, например, когда ФРС противостояла четырнадцати разным группам во время краха LTCM. В то время как эти группы имели совершенно разные цели и разные взгляды на то, как этих целей достичь, отсутствие лидера значило, что медленные постепенные изменения – это лучшее, на что можно надеяться. К 2011 году оказалось, что изменения были настолько медленными и незаметными, что их как будто и не было.

«Большая двадцатка» как организация была далека от идеала, но это все, что было у мира. Модель «Большой семерки» казалась мертвой, ООН не предлагала (да и не могла предложить) ничего похожего. МВФ был способен к качественному техническому анализу и мог использоваться в качестве судьи по любому вопросу, по которому «Большая двадцатка» могла прийти к соглашению. Но правление МВФ было сильно привязано к старой трехсторонней модели «Северная Америка – Япония – Западная Европа», и его влияние негативно воспринималось странами с развивающимся рынком, например Китаем, Индией, Бразилией и Индонезией. Тем не менее МВФ был полезен, только нужны были изменения, чтобы отвечать новым веяниям.

В конце 2008‑го – начале 2009‑го «Большая двадцатка» могла эффективно координировать экономическую политику благодаря страху, объединявшему ее членов. Проблемы рынка, мировых продаж, индустриального производства и рабочих мест были настолько огромны, что приходилось искать согласия по таким вопросам, как помощь при финансовых проблемах и создание новых форм управления банками.

К 2011 году оказалось, что буря прошла. И члены G20 вернулись к их собственным планам – продолжать поддерживать активный торговый баланс Китая и Германии и продолжать попытки понизить доллар в цене, чтобы обратить вспять этот баланс и помочь экспорту США. Но там не было Ричарда Никсона, чтобы принять упреждающие меры, и не было Джона Конналли, чтобы рубить головы. Америка потеряла свою силу. Для объединенных действий «Большой двадцатки» требовался бы новый кризис. Учитывая политику США по поводу доллара и побочные эффекты этой политики по всему миру, кризис не заставил себя ждать.

Этот кризис начался c подземного толчка около города Сендай в Японии днем 11 марта 2011 года. За девятибалльным землетрясением последовало десятиметровое цунами, разрушившее северное побережье Японии, убившее тысячи людей, затопившее целые города и деревни и разрушившее огромное количество объектов инфраструктуры – порты, рыболовецкие суда, фермы, мосты, дороги и коммуникации. В течение нескольких дней началась самая ужасная ядерная катастрофа после Чернобыля, на АЭС рядом с городом, которая повлекла за собой таяние радиоактивного топлива в нескольких реакторах и его протекание, в итоге повлиявшее на обычных людей. Пока мир боролся с последствиями, начался новый этап валютной войны. Японская иена вдруг поднялась выше доллара, подстегнутая тем, что японские инвесторы надеялись на репатриацию иены для восстановления страны. Япония держала около $2 трлн в активах вне страны, в основном в США, и более $850 млрд в резерве. Некоторая часть этого капитала должна была продаваться в долларах, конвертироваться в иену и возвращаться в Японию, чтобы оплачивать восстановление. Именно благодаря этой волне «продавай доллары – покупай иену» японская иена в итоге поднялась.

С точки зрения США, подъем иены идеально вписывался в план США, хотя Япония и хотела обратного. Японская экономика переживала кризис, и дешевая иена помогла бы Японии с экспортом, а в итоге подняла бы японскую экономику с колен. Однако отголоски катастрофы в Японии задвинули притязания США на дешевизну доллара, так как сейчас основной целью была дешевизна иены.

Никто не отрицал срочности перевода активов Японии, это была сила, толкающая иену выше. Только координированное вмешательство центрального банка помогло бы противостоять потоку иен, текущих обратно в Японию. Отношения между иеной и долларом были слишком частным случаем для действий «Большой двадцатки», к тому же не предвиделось никакого саммита G20. «Большая тройка» (США, Япония и Европейский Центробанк) должна была решать проблему сама.

Под знаменем G7 французский министр финансов Кристин Лагард организовала телефонный звонок своему американскому коллеге Гайтнеру 17 марта 2011 года для того, чтобы предпринять атаку на иену. После консультаций между главами центробанков, ответственных за данное вмешательство, и брифинга для президента Обамы утром 18 марта 2011 года была начата атака на иену. Она состояла из активного демпинга иены центральными банками и закупок долларов, евро, швейцарских франков и других валют. Эта атака проходила по всему миру и в разных часовых поясах, когда открывались рынки Европы и Америки. Данное вмешательство было успешным, и к концу дня 18 марта цена иены упала и вернулась в свое нормальное состояние по отношению к доллару. Ловкое вмешательство Лагард в ситуацию с иеной улучшило ее и без того сильную репутацию кризисного менеджера, заработанную во время паники 2008 года и во время первой части еврокризиса в 2010 году. Она стала фактически идеальным преемником сброшенного со счетов Доминика Стросс-Кана.

˜

Если бы «Большая двадцатка» была армией, «Большая семерка» показала бы (как в данном случае), что она еще может выполнять роль спецчастей.

˜

Если бы «Большая двадцатка» была армией, «Большая семерка» показала бы (как в данном случае), что она еще может выполнять роль спецчастей, действуя быстро и незаметно, чтобы достичь конкретно обозначенной цели. G7 приостановила прилив хотя бы временно. Тем не менее естественная сила репатриации иены в Японию никуда не делась, никуда не делись и спекулянты, наживавшиеся на этой ситуации. Некоторое время это напоминало 1970‑е и 80‑е, когда маленькая кучка банков отбивала атаки спекулянтов. В целом японское желание сделать иену более слабой вполне вписывалось в схему США сделать доллар более слабым. Классическая проблема политики разорения соседа снова всплыла, на этот раз – в новой оболочке. Теперь, помимо Китая, еще и США с Европой тоже хотели ослабить свои валюты, Япония, всегда игравшая на стороне США за усиление иены, встала на сторону Европы.

Однако все не могли удешевить свою валюту одновременно, круг не может стать квадратом. Теперь и сражение между долларом и иеной прибавилось к битве между долларом и юанем, и эта тема будет добавлена к повестке дня «Большой двадцатки», пока мир ищет решение своих валютных проблем.

Часть третья

Следующий всемирный кризис

Глава 8

Глобализация и государственный капитал

«Искусство войны учит нас полагаться не на вероятность того, что враг не наступит, но на нашу готовность противостоять ему; не на возможность того, что враг не будет атаковать, но на уверенность в том, что наше расположение недосягаемо»[40].

Сунь-цзы, Искусство войны. Вторая половина V века до н. э.

Исторически валютная война включает девальвацию, проводимую странами, которые пытаются снизить свою систему издержек, увеличить экспорт, создать рабочие места и дать своей экономике толчок за счет партнеров. Впрочем, это – не единственное будущее валютной войны. Есть еще один сценарий, при котором валюты используются как оружие – в прямом, а не в метафорическом смысле, – чтобы навредить экономике соперников. Даже только угрозы вреда было бы достаточно, чтобы спровоцировать уступки соперников на геополитической арене битвы.

Подобные атаки осуществляли не только государства, но и террористы, преступные группировки, да и другие, не так уж сильно от преступников отличающиеся, «воины», включая специальные части, государственные инвестиционные фонды, силы и средства сбора разведывательной информации. Вспомним лишь кибератаки, саботаж и тайные операции. Эти финансовые маневры не были предметом вежливых обсуждений на встречах «Большой двадцатки».

Ценность национальной валюты является ахиллесовой пятой нации. Если валюта переживает спад, все остальное тоже рушится. Учитывая, что рынки на данный момент связаны через сложные стратегии продаж, основная их часть будет в какой-то мере существовать отдельно. Допустим, фондовая биржа может рухнуть, тогда как рынок ценных бумаг в это же самое время может оживиться. Рынок ценных бумаг может рухнуть из-за поднятия ставок процента, тогда как другие рынки по продаже ресурсов, включающих золото и нефть, в результате могут подняться до невиданных высот. Всегда есть способ заработать денег на одном рынке, даже если другой рынок рушится. Но зарубим себе на носу: биржи, рынки, товары, производные финансовые инструменты и другие инвестиции оцениваются в национальной валюте. Если разрушается валюта, разрушаются все рынки и нация в целом. Именно поэтому сама валюта является целью в любой финансовой войне.

К сожалению, специалисты в области национальной безопасности не уделяют достаточного внимания этим угрозам. Билл Гертц, репортер газеты «Вашингтон таймс», отмечает, что официальные лица, да и аналитики за пределами Белого дома говорят, что спецслужбы США, Пентагона и Минфина не изучают угрозы финансового терроризма и экономической борьбы США[41]. «Никто не хочет лезть в эти дела», – говорит один из представителей.

Общее представление о силах глобализации и государственном капитализме, новая версия меркантилизма семнадцатого века, в котором корпорации являются усилителями государственной власти, это шаг навстречу пониманию серьезных опасностей, которым подвергается сегодня мировая экономика. Угроза экономической борьбы может быть осознана только в контексте современного финансового мира. Этот мир обусловлен триумфом глобализации, подъемом государственного капитализма и живучестью терроризма. Экономическая борьба – одна из форм неограниченной борьбы, самый любимый метод людей с плохим оружием, но большими запросами.

Глобализация

Глобализация начала проявляться в 1960‑х годах, но до 1990‑х, точнее, до падения Берлинской стены, не была известна под этим именем. Хотя международные корпорации существовали уже десятилетия, новые глобальные корпорации были другими. Международные корпорации базировались в одной стране, при этом действуя за границей через филиалы. Они могли находиться в разных странах, но, где бы ни располагался филиал, национальная принадлежность его корпорации соблюдалась неукоснительно.

Новые глобальные корпорации были именно глобальными. Они не соблюдали национальной принадлежности и создавали новое лицо корпорации как глобальный бренд – вне зависимости от национальности. Решения по поводу расположения заводов, центров‑дистрибьюторов и выпуска акций в национальной валюте основывались на обсуждении стоимости, логистической информации и дохода вне зависимости от страны происхождения.

Глобализация развивалась не с помощью некой новой политики, но с помощью избавления от старых политических курсов. С конца Второй мировой войны до конца холодной войны мир был разделен не только железным занавесом, разграничивающим коммунистов и капиталистов, но также и ограничениями, поставленными самими капиталистами. Эти ограничения включали контроль капитала, что затрудняло свободные инвестиции вне границ государств, и налоги на трансграничные платежи. Биржи ограничивали членство для местных фирм, а большая часть банков была закрыта для иностранных инвесторов. Судьи и политики склоняли счет в пользу местных, а ужесточение прав на интеллектуальную собственность было в лучшем случае неравномерным. Мир был дискриминирован, фрагментирован и дорог для компаний с международными амбициями.

К концу 1990‑х годов эти границы в основном исчезли. Налоги были снижены или устранены международными договорами. Контроль за капиталом был ослаблен, стало проще перемещать фонды на другие рынки. Подвижность рабочей силы улучшилась, а изменение гражданских прав стало более предсказуемым. С фондовых бирж было снято государственное регулирование, и они распространились за границы, чтобы впоследствии создать глобальную систему. Распространение Евросоюза и в политическом, и в экономическом плане создало богатейший мировой рынок, а создание евро уничтожило бесчисленные обмены валют. Россия и Китай стали развиваться как предкапиталистические общества, заимствуя новые глобальные нормы с Запада. Экономические и политические ограничения стали исчезать, в то время как благодаря технологиям упрощался процесс коммуникации и повышалась производительность. С финансовой точки зрения теперь в мире не существовало границ, и он двигался к тому, что легендарный банкир Уолтер Ристон пророчески назвал «сумерки суверенитета».

Самым большим возможным риском в новом мире без границ было новое состояние финансов. Глобализация увеличила масштабы и взаимосвязь финансов так, как раньше невозможно было представить. Тогда как выпуск долговых обязательств был ограничен самим заемщиком, производные ценные бумаги такого ограничения не имели. Они могли создаваться в бесконечных количествах, ссылаясь на лежащую в основе безопасность, на которой они и базировались. Возможность продавать в Неваде ипотечные кредиты от немецких региональных банков после того, как эти кредиты нарежут ломтиками, упакуют и снабдят бесполезными рейтингами ААА+, была чудом эпохи.

В глобализируемом мире то, что было старым, снова стало новым. Первой эпохой глобализации был период с 1880 до 1914 года – одновременно с золотым стандартом, тогда как период с 1989 до 2007 года стал фактически второй эрой глобализации. Во время первого периода чудесами были не Интернет или реактивные двигатели, но радио, телефон и пароход. Британская империя действовала на международном рынке и в зоне единой валюты – такой же необъятной, как Европейский союз. В 1900 году Китай был открыт торговле и инвестициям, пусть и на вынужденных условиях, Россия уже отбрасывала свой феодальный строй и начинала развивать промышленность и земледелие, а объединенная Германия становилась индустриальным гигантом.

Влияние подобных изменений на финансовую структуру было почти одинаково что в начале XX века, что в начале века XXI. Ценные бумаги могли быть выпущены в Аргентине, подписаны в Лондоне и куплены в Нью-Йорке. Нефть могла быть очищена в Калифорнии и отправлена в Японию за деньги шанхайского банка. Недавно изобретенный биржевой телеграфный аппарат почти в режиме реального времени сообщал информацию с фондовой биржи Нью-Йорка в брокерские конторы в Канзасе и Денвере. Финансовая паника со всемирной отдачей возникала несколько раз, например, паника 1890 года, включавшая дефолты Южной Америки и спасение главного лондонского банка Baring Brothers. Эта первая эпоха глобализации характеризовалась процветанием, нововведениями, расширяющимся рынком и финансовой интеграцией.

В августе 1914 года все пошло под откос. Лондонский банкир, рассматривающий пейзаж из окна своего клуба этой весной и обдумывающий ход прогресса, даже не мог представить себе масштаб трагедии, которая длилась на протяжении последующих 75 лет. Две мировые войны, пара валютных войн, падение империй, Великая депрессия, холокост и холодная война – вот что произошло до начала нового периода глобализации.

В 2011 году финансовая глобализация вездесуща; где она остановится, нам только предстоит увидеть. История показывает, что глобализация и цивилизация, ее порождающая, суть не более чем тонкая оболочка, сдерживающая хаос.

Государственный капитал

Глобализация была не единственным геополитическим феноменом, развивавшимся в конце двадцатого века, – государственный капитализм, вот что шло рука об руку с глобализацией. Государственный капитализм – это модное словосочетание для системы меркантилизма, доминирующей экономической модели XVII–XIX веков. Меркантилизм – это антипод глобализации. Его адепты полагаются на закрытые рынки и закрытые счета движения капитала для того, чтобы достичь своей цели – накопления богатства за счет других.

Классический меркантилизм покоится на наборе принципов, которые кажутся странными современному человеку. Основные формы богатства материальны и находятся в земле, товарах и золоте. Приобретение богатства – это игра с нулевым исходом, в которой богатство, приобретенное одной нацией, достигнуто за счет остальных. Международное экономическое руководство сводится к поощрению внутренних индустрий и облаганию пошлиной иностранных товаров. Торговля ведется лишь с дружественными партнерами – для исключения соперников. Денежные ассигнования и фаворитизм становятся законными инструментами для достижения экономических целей. В краткой форме, меркантилизм ассоциирует торговлю с войной. Успех в меркантилизме рассчитывался согласно накопленному золоту.

Хотя меркантилизм исходит из Столетней войны XIV и XV веков, он достиг новых высот во времена Ост-Индских компаний – Британской, учрежденной в 1600 году, и Нидерландской, учрежденной в 1602 году. Хотя эти компании действовали как частные акционерные общества, они, тем не менее, имели достаточно власти, чтобы собирать армии, чеканить монеты и действовать как правительство в сделках с Азией, Африкой и обеими Америками[42]. При исследовании этих компаний все внимание в основном обращалось на их черты частного предпринимательства, такие, как акционерная собственность, дивиденды и правление директоров. Однако при наличии подобной власти эти компании все-таки были приложением к власти официальной. Эти компании вполне выдерживают сравнение с региональными федеральными резервными банками в США, которые, как и они, управляются частными лицами, но действуют как финансовая ветвь правительства.

Только лишь в конце XVIII века, с началом индустриальной революции и с публикацией «Исследования о природе и причинах богатства народов» Адама Смита, появилась более современная форма капитализма эпохи свободной конкуренции, с частным владением собственностью и частными банковскими услугами. Но даже в XX веке, несмотря на успех частного предпринимательства, бизнес, контролируемый государством, все еще превалировал в коммунистических, фашистских и олигархических обществах.

То, что мы сегодня принимаем за доминирующую финансовую парадигму свободного предпринимательства, на самом деле достаточно редкое явление во все времена по всей Земле. Действительно, частное предпринимательство доказало свою эффективность и доходность, но для некоторых это – не самые главные достоинства. Притязания капиталистов доминировать в будущем на всемирных рынках не более исторически обоснованны, чем притязания монархий, империй и коммунистических обществ в их время.

Компании, которые кажутся частными, но имеют практически неограниченную государственную поддержку, как, например, China Petroleum Chemical Corporation (Sinopec), могут торговать естественными ресурсами, покупать конкурентов и инвестировать в оборудование, не оглядываясь на краткосрочные финансовые импульсы. Они могут завоевывать рынок, продавая ниже объявленной цены. Они могут не волноваться по поводу потери доступа к рынкам ценных бумаг во время кризиса. Подобные компании не опасаются правительственных расследований по поводу привлечения войск для защиты их собственных интересов. Подобный неомеркантилизм – это государственная власть, вырядившаяся в одежды современной корпорации; старое вино в новых бутылках.

Примеры такого нового вида предпринимательства – это фонды национального благосостояния, национальные нефтяные компании и другие государственные предприятия. Такие явления существуют в России, Китае, Бразилии, Мексике и на других развивающихся рынках. В Западной Европе тоже есть свои государственные мегакорпорации. Европейский аэрокосмический и оборонный концерн имеет свои акции публичной подписки, но его основной владелец – это консорциум, в который входят компании, поддерживаемые правительствами Испании и Франции, русский контролируемый государством банк и дубайский холдинг. Итальянская нефтяная компания Eni, 30 % акций которой находятся у правительства, является еще одним примером, одним из многих. Американцы любят бросать камни в сторону подобных компаний и говорить, что это нечестная игра, однако стоит вспомнить, как в 2008 году правительство США вытащило из экономического кризиса Ситибанк, GE и Goldman Sachs. У США есть свои компании, спонсируемые правительством, и разница не так уж и велика.

Чтобы понять глобализацию и государственный капитализм, нужна другая точка зрения, не американская.

Специалистов по анализу разведывательных данных учат избегать эффекта зеркала, что, в общем, обозначает идею, что все видят мир так же, как и мы. При попытках понять намерения противника эффект зеркала может стать фатальной ошибкой. Анализ угрозы требует от специалиста влезть в шкуру русских, китайцев, арабов и других, чтобы понять не только разницу в языках, культуре и истории, но также разницу в мотивации и намерениях. Когда российский лидер думает о газе, он видит не только доходы от экспорта, но и подчиненную экономику Европы. Когда китайские стратеги обдумывают применение своих вкладов в американских ценных бумагах, они понимают, что у них есть оружие, могущее уничтожить экономику США либо уничтожить их самих. Когда арабские правители замедляют путь к современности, они вполне ясно понимают, что ставят самих себя в реакционно-религиозный капкан, который может захлопнуться. Обзор мира XXI века, поездка через Дубай, Москву и Пекин поможет нам увидеть, как десятки миллионов арабов, азиатов и русских видят нас. Поможет понять, что будущее доллара находится не только в руках Америки.

Дубай

Если бы «Касабланку» (1942 год) снимали в наши дни, фильм назывался бы «Дубай». Действие старого фильма происходит вокруг американского кафе «У Рика», владелец которого (его играет Хамфри Богарт) подает напитки и включает музыку, при этом плетя интриги. Вторым планом, необычным местом был Марокко во время Второй мировой. В мире грохотала страшная война, а в Касабланке – доброжелательная атмосфера, в которой противники могли почувствовать себя как дома. Нацисты, беженцы и контрабандисты сидели за соседними столиками, пили шампанское и пели «Как время течет».

Таков нынче Дубай, остров спокойствия, окруженный войнами в Афганистане и Ливии, нестабильностью в Ираке и Ливане, переворотами в Тунисе и Египте и враждой между Израилем и Ираном. Действительно, шумные у него соседи. Здесь, вместо кафе Рика, есть «Атлантис» – роскошный отель на искусственном Пальмовом острове, поднятом с морского дна и оформленном как пальмовый лист, настолько громадный, что его можно увидеть из космоса. В «Атлантисе» расположены лучшие рестораны, где израильские агенты, иранские провокаторы, российские боевики, арабские оружейные дилеры и местные контрабандисты сидят плечом к плечу, сопровождаемые длинноногими блондинками, которые посреди пустыни смотрятся совершенно не к месту.

Почему они находятся здесь? Да потому же, почему герои «Касабланки» сидели в кафе «У Рика» – нейтральная полоса, где можно встретиться, нанять кого-нибудь и предать друг друга, не опасаясь немедленного ареста. Дубай прямо-таки способствует международным заговорам. Погода прекрасная с октября по март. Географически Дубай находится в своеобразном глазу бури. Только вслушайтесь в названия мегаполисов стран, окружающих Дубай: Мумбаи, Лахор, Тегеран, Стамбул, Каир, Хартум… Прибавьте к ним логова сомалийских пиратов. А здесь – прекрасный воздух и связь со всем миром. Дубай известен своей чрезмерной застройкой – самые высокие в мире небоскребы и неимоверное количество постмодернистской мишуры, чтобы впечатлять приезжих из более консервативных стран.

Весь этот блеск и интриганство сопровождаются совершенно голливудскими преступлениями. В марте 2009 года российский милитарист (Герой России Сулим Ямадаев, бывший командир батальона «Восток». – Примеч. ред.) был застрелен в наиболее дорогом районе Дубая, рядом с лучшими пляжами и отелями. Двое подозреваемых, таджик и иранец, были арестованы и дали признательные показания о причастности к этому преступлению одного из депутатов Государственной думы РФ, действовавшего по приказанию Рамзана Кадырова, лидера Чечни [3]. В дополнение к этому жертва была застрелена золотой пулей, тайно провезенной российским дипломатом, – почти как в романе Яна Флеминга «Человек с золотым пистолетом».

Еще более примечательное убийство произошло в январе 2010 года, когда израильские агенты разведки и боевики – работающие в команде, путешествующие по поддельным паспортам, замаскированные и использующие зашифрованные мобильные телефоны, – убили Махмуда аль-Мабуха, главного шпиона террористической организации ХАМАС, в его номере в отеле, где он ждал подписания договора на оружие со своими иранскими союзниками. В Дубае низкий уровень преступности, но когда дело доходит до террористов и их противников, даже пустыня становится небезопасной.

Исторически Дубай жил на доходы с двух занятий – ловли жемчуга и контрабанды. Сейчас ловля жемчуга стала в основном туристическим аттракционом, а вот контрабанда сильна как никогда. Длинная набережная в районе Крик, самой старой части Дубая, заполнена электроникой, приборами, запасными частями и прочими товарами, направляющимися в Иран. О количестве золота и валюты внутри коробок, украшенных логотипами Sony или HP, можно лишь догадываться. Через дорогу, которая тянется параллельно набережной, находятся иранские банки, где аккредитивные письма могут быть оформлены почти сразу – для финансирования пересылки товаров, – в обход таможенных санкций США.

У самой набережной стоят доу – одномачтовые арабские каботажные судна с большими треугольными парусами, готовые отправиться в путешествие через Персидский залив в Бендер-Аббас и в другие портовые города на иранском побережье. В Дубае контрабанда не особо осуждается, потому что очень многие живут этим.

Дубай – это международный финансовый центр и налоговое убежище, его бульвары и переулки переполнены международными банками. Дубай – основной офшорный центр для Ирана. Главные банки Дубая работают как банки-корреспонденты с банками Ирана для упрощения процедур платежа и иностранных транзакций со всем миром, включая конвертирование ресурсов Ирана в евро и золото, а также для медленного отказа от доллара. Для сомалийских пиратов Дубай также является банковским центром. Пока пираты, команды-заложники и морской патруль принимают участие в осадах в Аравийском море, пиратские сообщники заезжают в Дубай, чтобы обсудить условия выкупа и дальнейшие условия для последнего платежа.

Для того чтобы ощутить богатство, есть «золотой сук» («сук» по-арабски – рынок. – Примеч. ред.), один из самых больших рынков в мире, где золото в любой его форме – украшения, монеты, бруски и слитки – продается, а потом заново экспортируется в кожаных кейсах в частные хранилища по всему миру. Никто не задает никаких вопросов. В Дубае есть торговый центр, состоящий из трех стеклянных небоскребов, названных арабскими словами, означающими золото, серебро и бриллиант. Под этими небоскребами находится одно из самых больших (и – самое защищенное) в мире хранилище, созданное корпорацией Brink. Учитывая проблемы с безопасностью в швейцарских банках и преследования олигархов в России, обмен накоплений на золото и хранение этого золота в пустыне кажется отличной стратегией.

Золото, меняющее хозяев на суке, – это всего лишь вершина айсберга богатства, которое проходит через Дубай. Бумажная валюта все время движется от покупателей в центральные банки, и бо́льшая часть этой валюты циркулирует вне страны происхождения. Дубай является самым большим центром обращения банкнот в мире. В некоторых охраняемых точках около аэропорта Дубая огромные количества банкнот ждут возвращения в страну происхождения.

Шпионаж, убийства, золото, валюта и интернациональная смесь участников подтверждают звание Дубая как новой Касабланки. Дубай, как и Касабланка, всего лишь зеркало времени и места. Если бы не было коррупции и преступности, у Дубая не было бы клиентуры. Каждой войне нужна своя нейтральная полоса, и Дубай стал ею в валютной войне. Нет такой валюты, которая бы не котировалась в Дубае по высокой цене.

Москва

Человек, приехавший в Москву, быстро привыкает к виду так называемых Семи Сестер, сталинских высоток советской эпохи, каждая – около 150 метров в высоту. Они были построены в 1940‑х годах, в неоготическом тоталитарном стиле, сочетая в себе все, что так любят бюрократы во всем мире, – симметрию, массивность и шпили высотой до небес. Они окружают Москву большим кольцом, так что, куда ни посмотри, горизонт обязательно будет перечеркнут одной из высоток. Несмотря на разницу в деталях, они сильно похожи друг на друга, во всяком случае, достаточно для возникновения чувства дежавю. Турист может посетить одну из высоток, допустим, МГУ, и пройти через весь город, чтобы увидеть точно такую же, к примеру, бывшую гостиницу «Ленинградская».

Теперь, однако, есть и восьмая сестра, недавно построенная на открытом пространстве на улице Наметкина, вне кольцевых дорог, окружающих центр Москвы. Она достаточно массивная, примерно той же высоты, что и семь сталинских высоток, с пирамидальной крышей, напоминающей шпили Семи Сестер. Но на этом сходство заканчивается. Новая высотка, законченная в 1995 году, построена из мерцающего голубого стекла, стали и бетона. Помимо современного вида, она обладает и современной функцией – это штаб-квартира «Газпрома», самой большой российской компании, самой большой в мире компании по продаже природного газа и главной опоры российской экономики, основанной на натуральных ресурсах. «Газпром» и российское правительство действуют как одно целое в вопросах, касающихся эксплуатации природного газа – как они его называют, «синего топлива», имея в виду чистоту его горения.

Даже в эпоху, когда правительство помогает компаниям выбраться из кризиса, жителям Запада сложно понять весь масштаб «Газпрома» и его связи с российским правительством. Это как если бы ExxonMobil, J. P. Morgan и Time Warner были бы одной компанией с Биллом Клинтоном во главе. Годовой доход «Газпрома» составляет около 10 % от российского ВВП. «Газпром» производит более 85 % российского природного газа и больше 20 % общемирового. Он контролирует почти 20 % общемирового газового запаса и 60 % российского газового запаса. «Газпром» полностью вертикально интегрирован, включая поиск месторождений, разработку, пересылку, переработку, продажу и доставку. Помимо энергии, основные интересы «Газпрома» лежат в медиаиндустрии, банковском деле и страховании. Также «Газпром» работает как внутренняя инвестиционная компания.

Дмитрий Медведев, избранный в 2008 году президент России, дважды был председателем совета директоров «Газпрома». Нынешний председатель, Виктор Зубков, является заместителем премьер-министра России, то есть правой рукой Владимира Путина, премьер-министра РФ. Генеральный директор, Алексей Миллер – закадычный друг Путина со времен Петербурга девяностых. Несмотря на то что акции компании продаются на нескольких биржах, компания, тем не менее, контролируется российским правительством.

Далеко идущие планы «Газпрома» больше похожи на военную тактику, чем на корпоративную стратегию. В них говорится о китайском векторе, эксплуатации полуострова Ямал и о размещении баз в Арктике. Сравнение с военной тактикой – это не просто метафора. В 2007 году Дума разрешила «Газпрому» создать собственные силы безопасности, которые на самом деле больше, чем просто обычная охранная фирма, – на самом деле это скорее корпоративная армия, похожая на армии эпохи меркантилизма. У «Газпрома» также есть и враг, которого надлежит уничтожить. Имя этого врага – «Набукко».

«Набукко» – это проект магистрального газопровода из Туркмении и Азербайджана в страны ЕС, это новое объединение независимых компаний природного газа, основанное членами ЕС и США, которое позволит Европе получать газ без участия России. Это прямая угроза почти монополии «Газпрома» на природный газ в Европе, который доставляется туда через трубы, пересекающие Украину и Белоруссию. «Набукко» – это попытка обойти эти трубы так, чтобы не использовать российский газ и не пересекать российскую территорию. «Набукко» будет добывать свой газ в Азербайджане или, позже, в Казахстане и Ираке. На пути в Европу трубы будут проходить через Турцию.

Одним из опасных моментов в схеме «Набукко» является Южно-Кавказский трубопровод, проходящий через Грузию. Вторгшиеся в Грузию в 2008 году российские танковые колонны угрожали «Набукко» и поддерживали позицию «Газпрома». Это вторжение произошло, между прочим, на пике помощи правительства США компании Fannie Mae, а Россия тогда была одним из крупнейших владельцев облигаций этой компании. Получается, что, оказав помощь Fannie Mae, администрация президента Буша защитила финансовые интересы России за счет налогоплательщиков США, несмотря на то что Россия угрожала энергетическим интересам Америки. Подобная причинная связь – это оружие, которым ведутся валютные войны.

˜

Даже в эпоху, когда правительство помогает компаниям выбраться из кризиса, жителям Запада сложно понять весь масштаб «Газпрома» и его связи с российским правительством.

˜

Россия не только намеревается нарушить работу «Набукко», но также и спонсирует два альтернативных трубопровода, которые будут доставлять газ из Средней Азии в Европу, но будут контролироваться «Газпромом» и проходить через Россию. Цель «Газпрома» – продержать ресурсы Средней Азии в трубах до их попадания в Европу. Огромная часть ресурсов Европы находится в руках России, и у России нет желания упускать их.

Использование газа Россией как геополитического оружия идет дальше, чем просто угрозы, Россия уже применяла это оружие несколько раз. На новый, 2006‑й год «Газпром» прекратил поставки газа на Украину. Эффект почувствовали не только на Украине, но и в Европе. Причиной стал спор по поводу оплаты. Пока Украина соглашалась платить России за потребляемый газ, Россия соглашалась платить Украине за право пропускать газ через ее территорию с целью его доставки в Европу. Россия могла платить Украине товаром, то есть просто не взимать с Украины плату за газ и, соответственно, не платить за его транзит. Ни платежи Украины, ни платежи России не были официальными. Они были обсуждены в частном порядке с помощью посредников, которые переводили платежи на офшорные счета российских и украинских представителей. Эта смесь частных переговоров, посредников, платежей товаром и внебиржевых транзакций ясно показывает, что обе стороны находились в постоянном конфликте по поводу того, кто что кому должен.

Украина использовала эту проблему, чтобы покрыть свои хронические долги. Россия в той же ситуации поняла, что она может использовать все в своих целях, и задерживала подачу газа в Европу, виня за это Украину. Россия могла занять сильные позиции в качестве обманутого кредитора, показывая Европе последствия энергетической зависимости.

Новый, 2009‑й год начался с очередного прекращения подачи газа в Украину. В этот раз последствия были более жестокими – в Восточной Европе закрывались заводы, на пике зимы не отапливались дома. К седьмому января ситуация ухудшилась, так как у Украины кончились запасы газа. Но затем Украина стала использовать транзитный газ, и отсутствие газа ударило по Европе, сильно повлияв на Венгрию, Польшу и другие государства. Россия взяла Украину в заложники, но, чтобы защитить себя, Украина держала в заложниках всю Европу. Возможно, подобные последствия Россия не предвидела. Наконец, 18 января, во время встречи между Путиным и премьер-министром Украины Юлией Тимошенко, которая длилась целую ночь, был создан новый тарифный план, и Россия возобновила поставку.

Все-таки кажется, что войны за природный газ еще не окончены. Путин предложил, чтобы остальная часть Европы помогла Украине с выплатами, чтобы защитить себя от возможных перебоев в подаче газа. Это показывает, насколько агрессивно Россия хочет использовать газовое и валютное оружия в сочетании.

Россия недавно выпустила официальную «Национальную стратегию безопасности РФ до 2020 г.», общий обзор всемирных стратегических возможностей и проблем, которые может встретить Россия. Помимо обычного анализа оружейных систем и союзов, стратегия проводит связь между энергией и национальной безопасностью и рассматривает мировой финансовый кризис, валютные войны, перебои в цепи снабжения и борьбу за другие природные ресурсы, включая воду. Стратегия предполагает использование военных сил для решения всех этих финансовых проблем и проблем с ресурсами.

Безупречность использования Россией газового оружия совершенствуется благодаря мировому финансовому кризису. Это обеспечивает Россию своим собственным усилителем – чем-то, что расширяет наступательную власть за ее обычные пределы. Перебои с подачей газа можно назвать как минимум разрушающими. Учитывая европейский государственный долг и проблемы на рынке жилья, следующее перекрытие подачи газа будет иметь катастрофические последствия.

Конечно, у жертв подобной политики есть свое противоядие. Они могут отвернуться от НАТО, от евро, доллара и Запада и войти в сферу влияния России в обмен на постоянную подачу энергии с нормальной ценой. Россия не заставляет своих новых вассалов ввести у себя тоталитарную политику СССР. Она требует только быть союзниками по геополитическим вопросам и перейти на рубли в качестве валюты, надев при этом маску демократии, как это делает сама Россия.

Россия также открыто говорит о смещении доллара как основной резервной валюты. Хотя российский рубль и не может заменить доллар на международной арене, он может стать региональной валютой и торговой валютой для российских и среднеазиатских поставок газа, сместив доллар хотя бы с этой позиции. Энергия – это веревка, используемая для связывания региональной ключевой валюты, рубля. Доллар будет выброшен за борт.

Пекин

Наиболее впечатляющая вещь в китайской истории – это то, как часто и насколько внезапно Китай переходил от порядка к хаосу. Несмотря на появление экономической динамики в нынешнем Китае, внезапный коллапс вполне возможен и может быть вызван такими вещами, как инфляция, увеличение безработицы, этнические проблемы, или если лопнет пузырь на рынке недвижимости. Широко распространенная безработица гораздо более опасна в Китае, чем в других странах с более развитой экономикой, особенно когда она сочетается с отсутствием мобильности десятков миллионов горожан. Вдобавок к обычным проблемам с населением Китай сидит на демографической пороховой бочке в ситуации с 24 млн избыточного мужского населения – результатом убийства новорожденных девочек из-за китайской политики «одна семья – один ребенок». Многим из этих мужчин еще нет двадцати. Факт того, что одинокие безработные мужчины 19–25 лет ассоциируются с асоциальным поведением, включающим участие в бандах, убийства, наркотики и алкоголь, является достаточно грустным.

Внутренняя социальная нестабильность вызвана наличием избыточного мужского населения и инфляцией цен на еду в сочетании с массовой безработицей. В глазах руководства Китая это выглядит большей угрозой, чем в глазах военных США. Эта нестабильность может быть частично смягчена с помощью инвестиций в инфраструктуру, которые помогут создать рабочие места, но тут сказывается зависимость Китая от его валютных ресурсов. Что случится, если США девальвируют эти ресурсы с помощью инфляции? До тех пор, пока инфляция имеет смысл для политиков Америки, богатства, проходящие через Китай в США, выглядят для китайцев потенциальной угрозой. Сохранение реальной ценности своих ресурсов – это один из ключей к сохранению внутреннего контроля Китая над социальной сферой. Китайцы предупреждают США, что они не будут терпеть инфляцию доллара и предпримут меры для предотвращения потери богатства. Война валют между Китаем и США только началась, и «количественное смягчение» ФРС позволяет сказать, что США сделали первый выстрел. Чтобы понять, что именно Китай думает о финансовой войне, полистайте эссе под названием «Лицо бога войны стало расплывчатым», которое в 1999 году написали два полковника НОАК – Цяо Лян и Ван Сянсуй (первый стал писателем, а второй – профессором Пекинского университета). Один отрывок достоин полного цитирования.

«Финансовые войны сейчас подошли к своему апогею – к уровню, который в течение тысяч лет занимали солдаты и оружие… Мы верим, что вскоре термин «финансовые войны», без сомнения, появится… в военных словарях. Более того, когда люди будут читать книги о военных действиях двадцатого века… история финансовых войн будет привлекать наибольшее внимание. Сейчас, когда ядерные войны уже стали пугающим украшением каминной полки… финансовые войны становятся гиперстратегическим оружием, привлекающим внимание всего мира. Это потому, что финансовыми войнами несложно управлять, они могут быть скрытными, а также – разрушительными»[43].

Рассмотрение подобной военной доктрины предполагает, что будущее геополитики может быть не злокачественным многосторонним идеалом «давосского человека» (заботливого капиталиста), но гораздо более мрачным антиутопическим миром контроля за ресурсами, разрушения инфраструктуры, меркантилизма и дефолта. Требование Китая заменить доллар как всемирную ключевую валюту, незаметно запущенное элитой, могло бы быть принято нашими экспертами серьезнее, если бы они были знакомы с китайской финансовой военной стратегией так же, как с кейнсианской теорией.

Основная связь Китая с всемирной финансовой системой – это государственная биржа США. Китай, может, и самая древняя цивилизация и развивающееся быстрыми темпами государство, но на Уолл-стрит он скорее выглядит как лучший заказчик в мире. Когда Китаю нужно купить американские долгосрочные казначейские облигации для своих сбережений, он делает это через сеть первичных дилеров. Большие заказчики типа Китая предпочитают вести торговлю через первичных дилеров, привилегированные отношения которых с ФРС позволяют им получать новейшую информацию об условиях на рынке. Эти отношения являются ключом к тому, что реально происходит на рынке, и Китай использует эти отношения.

Когда Китай звонит банковскому агенту по продаже, звонок никогда не отсылается на голосовую почту. Прямые линии связывают китайский центральный банк и государственные инвестиционные фонды с огромными офисами с технологией опен-спейс в UBS, J. P. Morgan, Goldman Sachs и других главных банках. Продавец знает, что на линии Китай, еще до того, как поднимет трубку. Используются кодовые имена, так что продавец и трейдер могут обсуждать продажи, не опасаясь перехвата сообщений. Когда Китай хочет продать американские долгосрочные казначейские облигации, он обычно звонит нескольким дилерам одновременно и заставляет их соревноваться между собой. Китай ожидает – и получает – лучшие цены от продаж облигаций в обмен на большое количество дел, которое он предоставляет.

Условия закупки Китаем американских долгосрочных казначейских облигаций сложно узнать, так как Китай скрывает всю информацию. Не каждая долларовая облигация выпускается правительством США и не каждая ценная бумага выпущена казначейством. Многие государственные ценные бумаги США выданы Fannie Mae, Freddie Mac и другим учреждениям, и Китай имеет некоторые деноминированные в долларах облигации, выпущенные банками, а не правительственными учреждениями США. Нет никаких сомнений в том, что подавляюще большая часть долларовых активов Китая вложена в казначейские облигации США. Официальные данные США оценивают китайские запасы американских казначейских ценных бумаг в сумму свыше $1 трлн, но если учесть еще ценные бумаги правительственных агентств, ценные бумаги Fannie Mae и Freddie Mac, то сумма получится значительно выше.

Китай опасается того, что США девальвируют их валюту с помощью инфляции и уничтожат китайские ценные бумаги. Существовало множество предположений, что Китай в ответ на инфляцию может сбросить свой триллион долларов так, что это заставит ставки процента США подскочить, а доллар при этом переживет крах на иностранных рынках обмена валют. Это отразится на ипотечных ценах и уменьшит цены на дома в США, а также отразится на других торговых областях. Существует и опасность того, что Китай может использовать свой финансовый рычаг, чтобы покачнуть устойчивость США от Тайваня до Северной Кореи.

Эти страхи опровергаются большинством наблюдателей. Они считают, что Китай никогда не сбросит свои ценные бумаги, потому что их слишком много. Рынок Казначейства США слишком велик, но не настолько. Да и ценность облигаций упадет задолго до того, как даже малое количество бумаг Китая будет продано. Последствия этого коснутся самого Китая, и фактически падение ценности облигаций станет экономическим самоубийством для Китая.

Эта простая логика игнорирует, однако, то обстоятельство, что Китай может совершить другие действия, которые будут настолько же опасными для США, зато почти безопасными для китайцев. Существуют ценные бумаги с разным сроком платежа, от 30 дней до 30 лет. Китайцы могут обменять долгосрочные ценные бумаги на краткосрочные, не продавая ни единой и не уменьшая таким образом их стоимости. Как только сроки пройдут, Китай может реинвестировать средства в трехмесячные бумаги, не сокращая размера вклада. Краткосрочные бумаги более стабильны, поэтому китайцы будут меньше зависеть от проблем на рынке. Также это сделает китайские ценные бумаги более легкими в обороте, упрощая возможность вывода средств из Казначейства США. Китайцам не придется ничего сбрасывать, просто подождать шесть месяцев. В итоге это будет словно уменьшение времени на детонаторе.

К тому же Китай агрессивно выводит свои наличные резервы из долларовых счетов любого вида. Опять же, в виду не имеется сброс и реинвестирование, только распределение ресурсов по новым направлениям. Каждый год активный торговый баланс приносит Китаю несколько миллиардов долларов. Эти деньги должны быть реинвестированы аналогично тем деньгам, которые уже инвестированы. Старые резервные фонды могут оставаться в Казначействе США, новые резервы используются наиболее подходящим для китайцев способом.

Инвестиции в других валютах ограниченны. Китайцы могут покупать ценные бумаги в иенах, евро и фунтах стерлингов, могут покупать только те бумаги, которые выпущены правительством и банками вне США, но выбор достаточно мал – таких банков просто не очень много, и ни один из этих банков не может предложить такое качество и выбор, как Казначейство США. Но выбор китайцев не ограничивается ценными бумагами. Другой вариант инвестиций – наиболее частый в наше время – это предметы потребления.

Предметы потребления включают в себя не только золото, нефть и медь, но также акции горнодобывающих предприятий – косвенный способ владения самим товаром, – сельскохозяйственные земли, которые могут быть использованы для выращивания товаров потребления, например сахара, зерновых и кофе. Также рассматривается самый ценный товар – вода. Специальные фонды были созданы для приобретения эксклюзивных прав на воду из глубоких озер и ледников в Патагонии. Китайцы могут инвестировать в эти фонды или напрямую приобрести источник воды.

Подобные инвестиционные программы весьма успешны. Например, между 2004 и 2009 годами Китай скрытно удвоил свои официальные запасы золота. Китай использовал один из правительственных фондов – Государственное управление иностранной валюты – для того, чтобы закупить золото у дилеров по всему миру. Учитывая, что Государственное управление иностранной валюты – это не то же самое, что китайский центральный банк, эти покупки прошли мимо поля зрения центрального банка. С помощью единичной транзакции в 2009 году Государственное управление иностранной валюты перевело все свои запасы золота, то есть 500 тонн золота, в центральный банк, а затем объявило об этом миру[44]. Китай утверждает, что секретность требовалась, чтобы избежать поднятия цен на золото на рынке из-за того, что рынок зависит от одного покупателя. Таким образом, Китай совершил подпольную сделку.

Какие другие финансовые операции проводились секретно? В то время как китайцы предпринимали различные действия на многочисленных фронтах, Соединенные Штаты по-прежнему считали гегемонию доллара само собой разумеющейся. Позиция Китая по отношению к доллару станет, наверное, более агрессивной, когда диверсификация его резервов продвинется еще дальше. Китайский эндшпиль с ценными бумагами – это еще одна тикающая бомба для доллара.

Коллапс

После этого краткого обзора горячих точек финансового мира можно перейти к тому, что считается самым большим риском – к взаимосвязи. Согласно всемирным сценариям финансовых войн, взаимосвязь относится к двум или более угрозам, рожденным за границей, которые могут вызвать некие сотрясения в одно и то же время – либо из-за координации, либо потому, что одно служит катализатором другого. Если Россия хочет начать атаку на Запад, сократив поставки газа, это может иметь хорошие последствия для Китая, который усилит свои попытки перейти с ценных бумаг на недвижимое имущество, просто потому, что последствиями российской атаки будет снижение цен. Наоборот, если бы Китай анонсировал переход на альтернативную резервную валюту, Россия могла бы заявить, что больше не будет принимать платежи в долларах за экспортные поставки нефти и газа, исключая только грабительский обменный курс.

На более опасном уровне Китай и Россия могут найти преимущества в тайной координации своих валютных и товарных атак, что может привести к их усилению друг друга. Они могут усилить свои позиции, используя кредиты и вторичные ценные бумаги. Это будет не просто финансовая атака, но также и внутренняя торговля. Иранцы с доступом к банкам Дубая, наблюдая подобные изменения, могут решить начать войну с Саудовской Аравией или начать серию террористических атак – не потому, что они контактируют с русскими или китайцами, но потому, что финансовый усилитель от подобной атаки будет очень велик.

Даже опустив товарную атаку России, китайская валютная атака и иранская военная атака приведут к предсказуемому результату на мировых рынках. Рынки испытают финансовый эквивалент инфаркта. Они не просто испытают удар – они могут вообще перестать работать.

Последующие угрозы вскоре появятся. Это не самый плохой сценарий, но это кульминация происходящего сейчас. Посмотрите следующую хронику:

28 октября 2008 г.: Интерфакс сообщает, что Владимир Путин, премьер-министр России, посоветовал Вен Джибао, премьеру Китая, отказаться от доллара США как инструмента транзакций и резервной валюты.

15 ноября 2008 г.: Ассошиэйтед Пресс сообщает, что Иран перевел свои финансовые резервы в золото.

19 ноября 2008 г.: «Доу – Джонс ньюс» сообщает, что Китай собирается перевести свои сбережения в 4000 тонн золота, чтобы защититься от рисков, связанных с долларом.

9 февраля 2009 г.: «Файнэншл таймс» сообщает, что транзакции в золотых слитках достигли рекордной высоты.

18 марта 2009 г.: Рейтер сообщает, что ООН поддерживает призывы к отказу от доллара как международной резервной валюты.

30 марта 2009 г.: Франс Пресс сообщает, что Россия и Китай собираются создать новую мировую валюту.

31 марта 2009 г.: «Файнэншл таймс» сообщает, что Китай и Аргентина заключили соглашение, по которому Аргентина может использовать юань вместо доллара.

26 апреля 2009 г.: Франс Пресс сообщает, что Китай призывает к реформе мировой валютной системы и замене доллара как ведущей резервной валюты.

18 мая 2009 г.: «Файнэншл таймс» сообщает, что Бразилия и Китай согласились вести двустороннюю торговлю, не используя доллары.

16 июня 2009 г.: Рейтер сообщает, что Бразилия, Россия, Индия и Китай призывают к созданию более стабильной и предсказуемой валютной системы.

3 ноября 2009 г.: «Блумберг» сообщает, что Индия приобрела золота на $6,7 млрд, чтобы снизить риск, связанный с долларом.

7 ноября 2010 г.: президент Всемирного банка Роберт Зеллик утверждает, что G20 должна признать использование золота как опорную точку ожиданий рынка по поводу инфляции, дефляции и будущей ценности валют.

13 декабря 2010 г.: президент Франции Николя Саркози призывает признать специальное право заимствования (СПЗ) в международной денежной системе.

15 декабря 2010 г.: «Бизнес уик» сообщает, что Китай и Россия совместно призвали к снижению роли доллара в мировой торговле и запускают механизм торговли с использованием юаня и рубля.

Это самая малая часть из потока сообщений, говорящих о том, что Китай, Россия, Бразилия и другие ищут альтернативу доллару как международной резервной валюте. Роль товаров потребления как базис новой валюты тоже часто становится предметом обсуждения.

˜

Китай, Россия, Бразилия и другие ищут альтернативу доллару как международной резервной валюте.

˜

Обескураживающие тенденции. Поддержка интересов национальной безопасности США не может осуществляться без осознания динамики развития всемирного рынка. Зависимость США от традиционных соперников ограничивает не только фискальную политику, но также и национальную безопасность и военные структуры США. Геополитические костяшки домино уже падают в Пакистане, Сомали, Таиланде, Исландии, Египте, Ливии, Тунисе, Иордании. Будет пострашнее, когда принцип домино заработает в Западной Европе, Мексике, Иране и Саудовской Аравии. Чем слабее становится доллар, тем сильнее становится угроза мощи США.

Еще есть геополитическая большая тройка – США, Россия и Китай. Из этих троих США наиболее защищены от иностранных финансовых атак, но при этом они могут подорвать сами себя из-за доллара. Россия очевидно слаба, но ее слабость может быть и ее силой – в истории России было много случаев, когда она поворачивалась спиной ко всему миру и выживала в изоляции. Китай кажется гибким, но, как показывает история, он наиболее хрупкий – сколько за пять тысяч лет случалось в нем колебаний от централизованной империи к фрагментарным воюющим регионам. Даже трудно понять, как это китайское лидерство все еще существует при гигантской безработице, тибетской проблеме, беженцах из Северной Кореи и давлении прочих мрачных сил. Всемирный экономический кризис, обладающий комплексной динамикой, может стать катализатором, который свергнет Китайскую коммунистическую партию. Иран ждет своего выхода на сцену, видя слабости экономики США, полагая, что стремление Штатов к усилению власти нанесет такой удар по доллару, что это даст Ирану дополнительную силу, когда он решит ударить по своим соседям на Ближнем Востоке. Мы начали спуск в водоворот. Связь между всемирным капиталом и нестабильной геополитикой – это зверь, который начал показывать когти.

Глава 9

Дурное обращение с экономикой

«Человеческие решения, влияющие на будущее… не могут зависеть от строгого математического расчета, учитывая, что база для подобных исчислений не существует… это наша врожденная потребность действовать, что заставляет колесо вращаться, наше рациональное Я, что делает выбор… но часто отступает перед нашей склонностью полагаться на эмоции или удачу».

Джон Мейнард Кейнс, 1935 г.

В конце 1940‑х годов экономика отделилась от своих бывших союзников – политических наук, философии и права, и создала новый альянс с естественными науками – прикладной математикой и физикой. Достаточно ироничен тот факт, что экономика объединилась с классической физикой именно тогда, когда сами физики испытывали неуверенность. Создание Нобелевской премии по экономике в 1969 году, семьдесят четыре года спустя после создания Нобелевской премии по физике, подтвердило эту экономическую метаморфозу. Экономисты стали новыми глашатаями большой части человеческой жизни – создания богатства, работы, сбережений и вкладов – и предложили баланс и разнообразные модели для исполнения своих функций первопроходцев.

Никогда в истории со времен капитализма эпохи свободной конкуренции не было периода, когда экономическая жизнь была полностью свободна от беспорядков. Паника, падения рынков и депрессии приходили и уходили с регулярностью наводнений и ураганов. Это неудивительно, поскольку основная динамика развития экономики, имеющая корни в человеческой натуре, всегда находится в движении. Однако научная экономика сулила большее.

Экономисты обещали, что через точную настройку налоговой и денежной политики, через восстанавливающие равновесие условия торговли и уменьшение рисков с помощью производных ценных бумаг изменения на рынках будут смягчены и рост будет более заметным по сравнению с прошлым. Экономисты также обещали, что с помощью отказа от золотого стандарта они могут предоставить столько денег, сколько нужно, чтобы поддерживать рост, и что эти производные ценные бумаги переведут основной риск на тех, кто этот риск способен выдержать.

Тем не менее паника 2008 года показала, что экономический король был голым. Только лишь массовые вмешательства правительства, включающие банковские капиталы, межбанковское заимствование, залоги на денежных рынках, ипотечные поручительства, депозитное страхование и прочие меры предотвратили коллапс рынков и экономики в целом. С некоторыми исключениями, ведущие макроэкономисты, политики и менеджеры по рискам не смогли предсказать коллапс и были бессильны остановить его, если не считать банальное решение использовать неограниченное количество денег.

Чтобы объяснить, почему так вышло, стоит вернуться в 1947 год, когда была опубликована работа Пола Самуэльсона «Основы экономического анализа», ставшая разделительной линией между веком экономики как социальной науки и новым веком экономики как науки естественной. Эта разделительная линия показывает сходства в динамике рынка до и после. Коллапс хеджевого фонда Long-Term Capital Management в 1998 году выдерживает сравнение с крахом Knickerbocker Trust и паникой 1907 года, если рассматривать его заразительную динамику и частные решения банковских филиалов, которые в итоге потеряли почти все. Крах фондовой биржи 19 октября 1987 года, когда индекс Доу – Джонса для акций промышленных компаний упал на 22,61 % за один день, напоминает 28–29 октября 1929 года, когда тот же индекс за два дня упал на 23,05 %. Безработица в 2011 году сравнима с уровнем Великой депрессии, учитывая, что последовательный метод для решения проблемы безработицы использовался оба раза. Короче говоря, в течение лет, в которые экономика стала рассматриваться как естественная наука, не было придумано ничего для решения обычной проблемы бума и спада. На самом деле есть множество свидетельств того, что современная экономика оставила общество даже в худшем положении, если учесть дефицит государственного бюджета, долговое бремя, растущее неравенство доходов и армию долгосрочных безработных.

Последние неудачи лишили экономистов иммунитета от суровой критики со стороны обычных граждан. Когда 44 млн американцев используют продовольственные талоны, вопросы экономического характера больше не являются поводом лишь для академических дебатов. Заявления теоретиков от экономики о коэффициентах, рациональности, эффективности, корреляции и обычных рисках – это теперь не просто абстрактные понятия. Подобные заявления становятся угрозой благосостоянию нации. Красноречивые неудачи появились в политике Федерального резерва, кейнсианстве, монетаризме и финансовой экономике. Докопавшись до причин этих провалов, мы сможем понять, почему рост замедлился, а валютные войны стали серьезнее.

Федеральная резервная система

Федеральная резервная система США – это наиболее влиятельный центральный банк в истории и движущая сила экономики США сегодня. ФРС часто описывается как система, которая одновременно обеспечивает стабильность цен и уменьшает безработицу, то есть имеет двойную сферу полномочий. ФРС также действует как последний оплот стабильности во время финансовой паники и требуется для регуляции банков, особенно тех, которые, как гласит популярная доктрина, «слишком большие, чтобы провалиться». К тому же ФРС представляет США на саммитах организаций типа G20 и Банк международных расчетов и проводит транзакции, используя золотой запас Казначейства. ФРС также были даны новые полномочия во время внесения поправки Додда – Франка в 2010 году, так что на самом деле «двойная сфера полномочий» больше похожа на многоголовую гидру.

Начиная с их создания в 1913 году, самым важным полномочием ФРС было поддержание доллара. Тем не менее с 1913 года доллар потерял около 95 % цены. Отнимите от 100 центов (100 %) 95, и вы поймете, о чем речь. Иначе говоря, сегодня за 20 долларов можно купить то же, что в 1913 году можно было купить на 1 доллар. Представьте инвест-менеджера, который теряет 95 % денег клиента, чтобы осознать, насколько эффективно ФРС выполнила свою основную задачу.

Рекорд ФРС по поддержке стабильности доллара стоит сопоставить с успехом Римской империи, чьи серебряные динарии сохраняли 100 % своей покупательной способности около 200 лет, пока император Август (в конце I века до н. э.) не начал целенаправленно их обесценивать. Византийские золотые солидусы побили этот рекорд, сохраняя покупательную способность около 500 лет – с денежной реформы 498 года до следующего обесценивания в 1030 году.

Защитники ФРС говорят, что, хотя доллар и потерял 95 % покупательной способности, заработная плата увеличилась примерно на 20 %, так что эти увеличенные зарплаты уравновешивают уменьшение покупательной способности доллара. Идея о том, что цены и зарплаты меняются, уравновешивая друг друга, называется денежным нейтралитетом. При этом данная теория игнорирует тот факт, что, вне зависимости от сочетаемости цен и зарплат, все эти колебания не идентичны в разных областях. В итоге такого процесса есть свои победители и проигравшие. Проигравшие – это те американцы, которые расчетливо копят деньги, и те, которые живут на ренту. И деньги, и рентные проценты в итоге девальвируются инфляцией. Победителями обычно становятся те, кто использует «рычаг» – соотношение между облигациями и обыкновенными акциями, и те, кто понимает механизмы инфляции. Эффект создания победителей и проигравших искажает принятие решений по инвестициям, вызывает нерациональное использование капитала, создает имущественные пузыри и увеличивает неравенство доходов. Неэффективность и нечестность – вот реальная стоимость неудач в поддержании покупательной способности валюты.

Также ФРС является кредитором в экстренных ситуациях. В классической формулировке Уолтера Бэджета, экономиста XIX века, это значит, что во время финансовой паники, когда все банковские вкладчики хотят получить свои деньги одновременно, центральный банк должен одалживать деньги платежеспособным банкам под залог с высокой процентной ставкой, чтобы позволить банкам вернуть вкладчикам деньги[45]. Этот вариант обычно не используется во время помощи при кризисе, но является хорошим способом конвертировать ценные бумаги в валюту, когда нет другого рынка для ценных бумаг. Когда паника заканчивается и доверие восстановлено, эти займы оплачиваются, а залог возвращается частным банкам.

Во время Великой депрессии, когда ФРС в этом качестве была нужнее всего, она потерпела крах. Более 10 000 банков в США были либо закрыты, либо взяты под контроль, ценные бумаги упали почти на 30 %. Денег было так мало, что многие американцы перешли на бартер, обменивая яйца на сахар и кофе. Это было время «деревянных никелей», собственноручно изготовленных во многих городках США (особенно – на Северо-Западе), – «валюты», которую использовали местные торговцы, чтобы рассчитываться с покупателями.

В следующий раз помощь ФРС понадобилась во время паники 2008 года. В то время ФРС действовала так, будто начался кризис ликвидности, хотя на самом деле это был кризис платеже– и кредитоспособности. Краткосрочное кредитование может помочь во время кризиса ликвидности, но это не помогает во время кризиса платежеспособности, когда залоги постоянно уменьшаются. Решение подобного кризиса – национализация неплатежеспособных банков с использованием существующих чрезвычайных полномочий, перемещение безнадежных активов под государственный контроль и денационализация новых платежеспособных банков по государственным ценным бумагам. Новые банки, таким образом, смогут давать новые займы. Преимущество перемещения безнадежных активов под государственный контроль заключается в том, что они могут быть консолидированы по низкой цене без капитала и учета в текущих ценах по потерям.

Еще один раз ФРС неправильно предсказала ситуацию. Вместо предложенных выше шагов она помогла неплатежеспособным банкам, используя фонд программы выкупа проблемных активов и другие уловки, так что держатели облигаций продолжали собирать ставки, доходы и бонусы за счет налогоплательщиков. Впрочем, учитывая полномочия ФРС – спасать банкиров от самих себя, – это было последовательным поступком. ФРС почти полностью проигнорировала основные принципы Бэджета. Она давала взаймы, как и советовал Бэджет, но используя слабые залоги. Она почти не брала процентов, вместо того, чтобы, наоборот, завышать проценты, как рекомендовано делать во время кризиса. Также ФРС давала взаймы неплатежеспособным банкам больше, чем платежеспособным. Результатом для экономики стало то, что в системе до сих пор находятся безнадежные активы, банковские займы строго ограниченны из-за нужды в восстановлении капитала, а экономика продолжает испытывать сложности в возвращении к нормальному росту.

Оба раза, когда ФРС была нужна больше всего, она не смогла выполнить своих функций. Сначала в 1929–1933 годах, когда от нее требовалось обеспечение ликвидности, а затем снова в 2007–2009 годах, когда надлежало закрыть неплатежеспособные банки, вместо чего, однако, была обеспечена ликвидность. Краткий обзор двух этих эпизодов показывает, что ФРС почти ничего не знает о классическом банковском деле.

В 1978 году закон Хэмфри – Хоукинса об эффективной занятости, подписанный Джимми Картером, добавил к обязанностям ФРС еще и контроль над безработицей. Этот акт был явным примером кейнсианской экономики и предписывал ФРС и исполнительной ветви правительства работать вместе, чтобы добиться снижения уровня безработицы, экономического роста, стабильных цен и сбалансированного бюджета. Целью этого акта было снижение уровня безработицы до 3 % к 1983 году. На самом деле безработица последовательно достигала уровня 10,4 % в 1983‑м, 7,8 % в 1992‑м, 6,3 % в 2003‑м и 10,1 % в 2009 годах. Странно было ожидать того, что ФРС сможет достичь всех целей этого акта одновременно, хотя представители ФРС лицемерно поддерживают эту идею во время заседаний Конгресса. По факту, ФРС так и не выполнила своих задач. В 2011 году (год выхода данной книги. – Примеч. ред.) до полной занятости – по уверениям ФРС – осталось всего лишь пять лет. Ну-ну…

К вышеперечисленным провалам ФРС нужно добавить еще один, самый значимый – банковское регулирование.

Комиссия по расследованию финансового кризиса, созданная Конгрессом в 2009 году, чтобы исследовать причины экономического и финансового кризисов в США, исследовала миллионы документов и провела множество совещаний, чтобы понять, кто был ответственным за финансовый кризис 2007 года. Комиссия заключила, что именно проблемы с банковским регулированием стали первой причиной кризиса и что ответственность лежит в основном на ФРС. Официальный доклад сообщает:

«Мы считаем, что кризиса можно было избежать. Кризис стал результатом человеческих действий и бездействия… Ярким примером является неудача ФРС в приостановлении потока ипотечного кредитования, что можно было сделать путем установления строгих стандартов подобного займа. Федеральная резервная система была единственным органом, могущим это сделать, и она этого не сделала. Мы наблюдаем множественные случаи бездействия в регуляции финансов и наблюдении за ними, которые привели к нарушению стабильности финансовых рынков США. Караул ушел с поста. …Также мы не считаем, что у ответственных лиц было недостаточно власти, чтобы защитить финансовую систему. Их власть была достаточно обширной, но они решили ею не пользоваться. Федеральный резервный банк Нью-Йорка и прочие регуляторы могли быть внимательнее к излишкам Citigroup во время пика кризиса. Они этого не сделали. Снова и снова ответственные лица продолжали считать учреждения, за которыми они наблюдали, вполне сохранными, даже перед лицом надвигающихся проблем»[46].

В докладе на 500 страницах рассматриваются неудачи ФРС. Как указано там же, все они могли быть предотвращены.

Один из последних тестов ФРС включает в себя обработку ее собственной балансовой ведомости. Даже учитывая, что система является, в сущности, центральным банком, это – все еще банк, со своей балансовой ведомостью и собственными средствами. В балансовой ведомости есть два пункта – статья дохода, то есть то, что находится во владении, и долговые обязательства, то есть то, что взято у других. Собственные средства, также называемые капиталом, равны статье дохода минус долговые обязательства. Статья дохода ФРС – это в основном государственные ценные бумаги, которые она покупает, а долговые обязательства – это в основном деньги, напечатанные, чтобы купить эти бумаги.

По состоянию на апрель 2011 года Федеральный резерв имел средств примерно на $60 млрд, а статья дохода приближалась к $3 трлн. Представим себе случай, что доходы ФРС снизились в стоимости на 2 % (а это незначительное событие на нестабильном рынке). Тогда применительно к $3 трлн в активах потеря составляет $60 млрд – достаточно, чтобы полностью смыть капитал ФРС. Таким образом, Федеральный резерв стал бы неплатежеспособным. Может ли такое случиться?

Уже случилось, но ФРС не сообщает об этом, потому что она не обязана ревальвировать свои доходы до рыночной цены. Эта ситуация достигнет критической стадии, когда придет время развивать программу «количественного смягчения». ФРС может игнорировать потери денег при переоценке по рынку на кратких сроках, но когда она будет продавать долговые обязательства, эти убытки станут заметны.

Система прекрасно осведомлена о своей проблеме. В 2008 году ФРС послала представителей на встречу с Конгрессом, чтобы обсудить возможность поддержки ее баланса с помощью выпуска собственных ценных бумаг, как это делает Казначейство. В 2009 году Джанет Йеллен, в то время – президент Федерального резервного банка Сан-Франциско, публично потребовала этого в своей речи в Нью-Йорке[47]. Учитывая возможность ФРС выпускать свои ценные бумаги, Йеллен сказала, что будет «счастлива купить их» и что «это будет прекрасным вложением». Казалось, что Йеллен во всем поддерживает эту программу. Между тем крен ФРС в сторону неплатежеспособности стал более очевидным, когда она стала прилагать больше усилий в области капиталовложения. Получив разрешение Конгресса на выпуск своих ценных бумаг, ФРС могла начать «количественное смягчение» без обязательной продажи существующих ценных бумаг. Продажи новых ценных бумаг Федерального резерва стали бы заменой продаж старых бумаг Казначейства. С такой заменой убытки на владении ценными бумагами казначейства были бы надежно спрятаны.

Эта афера с ценными бумагами была остановлена в Конгрессе США, и, когда это не получилось, ФРС понадобилось новое решение. Времени до того момента, когда «количественное смягчение» придется отменить, становилось все меньше. Решением стала сделка между Казначейством и ФРС, которой не требовалось одобрение Конгресса.

Каждый год ФРС зарабатывает на процентных ставках, полученных с ценных бумаг Казначейства, которыми она владеет. ФРС выплачивает эти доходы обратно Казначейству. В 2010 году ФРС и Казначейство согласились, что Федеральный резерв может на неопределенный срок приостановить выплаты. Доход остается у ФРС, и те деньги, которые обычно выплачиваются Казначейству, остаются как счет пассива – обычно в виде долговой расписки. Эта беспрецедентная ситуация ярко показывает, как все безнадежно.

Теперь, когда убытки все растут, ФРС не сокращает капитал, как ей следовало бы делать. Вместо этого система увеличивает количество долговых расписок. Таким образом, ФРС выпускает частные долговые расписки для Казначейства и использует валюту, чтобы избежать неплатежеспособности. Пока эти расписки используются, капитал ФРС не уменьшится из-за потерь по ценным бумагам. На бумаге проблема капитала Федерального резерва решена, но на самом деле ФРС увеличивает соотношение заемного и акционерного капитала и скрывает убытки в Казначействе. Те исполнители, которые этим занимаются, будут посажены в тюрьму. Надо учитывать, что Казначейство – это государственное учреждение, тогда как ФРС – частное и управляется банками, так что это очередной пример использования налогоплательщиков для банковской выгоды.

В США сейчас есть система, при которой Казначейство все время терпит убытки и продает ценные бумаги, чтобы не разориться. ФРС печатает деньги, чтобы купить эти бумаги, и покрывает убытки. Затем Казначейство берет долговые расписки у ФРС, чтобы она не разорилась. Это – смертельный номер, за которым достаточно интересно наблюдать. Эти партнеры напоминают двух пьяниц, поддерживающих друг друга, чтобы не упасть. Сегодня, при соотношении между облигациями и акциями 50 к 1, со своими инвестициями в ценные бумаги ФРС более похожа на полуразорившийся фонд комплексного рискового инвестирования, чем на центральный банк.

Эд Коч, мэр Нью-Йорка в 1980‑х, был известен тем, что гулял по городу и спрашивал прохожих со своим нью-йоркским акцентом: «Ну, как я вам?» – с целью получить отзыв на свое правление. Если бы такое спросила ФРС, ответ был бы печален – с момента своего основания в 1913 году она не выполнила ни одного своего обязательства. Единственным успехом ФРС было то, что за время ее существования золотой запас Казначейства увеличился с $11 млрд в 1971 году до $400 млрд сейчас. Конечно, этот подъем зависел от падения доллара. В целом сложно представить более бессмысленное государственное учреждение, чем ФРС.

Монетаризм

Монетаризм – это экономическая теория, которая ассоциируется с Милтоном Фридманом, лауреатом Нобелевской премии по экономике в 1976 году. Основное положение этой теории заключается в том, что изменения в денежном обращении – это самая главная причина изменений в ВВП. Эти изменения в ВВП, если измерять их в долларах, могут быть разделены на два вида – реальный компонент, который приводит к реальной прибыли, и иллюзорный компонент. Реальный плюс иллюзорный равняется номинальному увеличению, измеряемому в долларах.

Достижением Фридмана стала демонстрация того, что увеличение денежного обращения с целью увеличения объемов производства будет работать только до определенного момента; кроме того, любые номинальные доходы будут инфляционными, а не реальными. В итоге ФРС может печатать деньги, чтобы получить номинальный рост, но всегда будет граница, после которой реальный доход исчезнет. Фридман также предполагал, что инфляционный эффект увеличения денежного оборота может появиться с некими проблемами, так что в краткосрочный период печать денег может увеличить реальный ВВП, но инфляция вскоре появится и уберет действительные доходы.

Идея Фридмана состояла в уравнении, известном как качественная теория денег. Переменные в его формуле – это М – денежный оборот, V – скорость обращения денег, P – ценовой уровень, и y – действительный ВВП:

MV = Py

Это звучит как «Денежный оборот, умноженный на скорость обращения денег, равен номинальному ВВП, который может быть разбит на изменения ценового уровня и действительный рост».

Денежный оборот (М) контролируется ФРС. Федеральный резерв увеличивает денежный оборот, покупая правительственные ценные бумаги за напечатанные деньги, и уменьшает оборот, продавая ценные бумаги за деньги, которые затем исчезают. Скорость денежного обращения (V) – это скорость, с которой деньги проходят цикл. Если кто-то тратит доллар, и получатель тоже его тратит, то у этого доллара скорость равняется двум, потому что он был потрачен дважды. Если вместо этого доллар был положен в банк, у этого доллара скорость оборота равняется нулю, потому что доллар вообще не был потрачен. С другой стороны, это уравнение говорит о том, что рост ВВП имеет реальный (y) и инфляционный компоненты (P).

В течение десятилетий один из самых важных вопросов по поводу этого уравнения заключался в существовании реального лимита, до которого может раздуваться реальная экономика, пока инфляция не возьмет верх. Реальный рост экономики ограничен количеством труда и результатами этого труда. Население США растет в среднем на 1,5 % в год. Рост продуктивности меняется, но в основном он составляет от 2 до 2,5 % в год. Сочетание роста населения и продуктивности говорит о том, что экономика США может расти от 3,5 до 4 % в год. Это – верхняя граница реального роста ВВП, или (у) в уравнении.

Монетаристы, пытающиеся обелить денежную политику ФРС, могут сказать, что если (у) вырастет всего на 4 %, то идеальной политикой будет та, при которой денежный оборот растет на 4 %, а скорость обращения и уровень цен постоянны. Это будет мир почти максимального реального роста и почти нулевой инфляции.

Если бы увеличение денежного оборота было настолько эффективным, работа ФРС была бы самой простой работой в мире. Однажды Милтон Фридман даже предположил, что правильно запрограммированный компьютер может увеличивать денежный оборот без участия ФРС. Начать с хорошего стимула экономического роста, дальше стимулировать денежный оборот и смотреть, как экономика растет без инфляции. Может потребоваться легкий толчок для изменений в экономическом росте из-за продуктивности, но это все очень просто при условии постоянства скорости обращения денег.

Но что, если эта скорость не постоянна?

Оказывается, что скорость денежного обращения – темная лошадка, тот фактор, который никто не может контролировать. Скорость обращения зависит от человека, от того, что он думает о перспективах экономического развития. Она не может контролироваться печатанием денег ФРС или улучшением производительности труда. Это поведенческий и очень мощный феномен.

Подумайте об экономике как о десятискоростном велосипеде – с денежным оборотом в качестве привода, скоростью оборота в качестве тормозов и покупателем в качестве велосипедиста.

Переключая скорости, ФРС может помочь велосипедисту ускориться или подняться на холм. Однако, если велосипедист нажмет на тормоза, велосипед замедлится вне зависимости от скорости. И если велосипед слишком быстро едет, а велосипедист слишком резко жмет на тормоза, может произойти авария.

Вкратце, именно так выглядела экономика США в течение 10 лет. После подъема до 2,12 в 1997 году скорость обращения быстро падала. Падение усилилось в результате паники 2008 года, упав с 1,8 в 2008‑м до 1,67 в 2009‑м – падение на 7 % в год. Это пример того, как потребитель давит на тормоза. Совсем недавно, в 2010 году, скорость обращения упала до 1,71. Когда потребители выплачивают долги и увеличивают сбережения вместо трат, скорость обращения падает, равно как и ВВП, если только ФРС не увеличивает денежное обращение. Так что ФРС с безумной скоростью печатала деньги, чтобы поддержать номинальный ВВП при падающей скорости обращения.

˜

Подумайте об экономике как о десятискоростном велосипеде – с денежным оборотом в качестве привода, скоростью оборота в качестве тормозов и покупателем в качестве велосипедиста.

˜

Помимо контроля за скоростью обращения, у ФРС есть еще одна проблема. Денежный оборот, который ФРС контролирует с помощью денежной печати, это лишь малая часть полного денежного оборота, около 20 %. Остальные 80 % создаются банками, когда они делают займы или поддерживают любые другие формы создания ценных бумаг. В то время как денежная база увеличилась на 242 % с января 2008‑го до января 2011 года, денежный оборот увеличился всего на 34 %. Это потому, что банки неохотно дают ссуды, а также борются с огромным количеством займов у них в пакете акций. Кроме того, потребители и бизнесмены боятся заимствовать у банков либо потому, что заемный капитал и так слишком велик, либо потому, что они не уверены в экономическом будущем и в своей способности выплатить залог. Механизм передачи от базовой денежной массы к общему денежному обороту сломался.

Уравнение MV = Py очень важно для понимания динамической силы, двигающей экономику. Если механизм увеличения количества денег не работает, так как банки не дают взаймы, и скорость денежного оборота не меняется или уменьшается из-за страхов потребителей, сложно сказать, как экономика будет расширяться.

Это приводит нас к трудному вопросу. Факторы, которые ФРС может контролировать (например, базовая денежная масса), работают недостаточно быстро, чтобы уменьшить безработицу и привести экономику в порядок. Факторы, которые ФРС должна подтолкнуть, – это банковские займы и скорость обращения денег, результатом чего станут бо́льшие траты и инвестиции. Количество трат при этом зависит от психологии заемщиков, заимодавцев и потребителей, это исключительно поведенческий феномен. Таким образом, чтобы привести экономику в порядок, ФРС нужно изменить поведение масс, что неизбежно включает искусство убеждения, манипуляции и пропаганду.

Чтобы увеличить скорость денежного обращения, ФРС должна исподволь внушить людям либо эйфорию от эффекта богатства, либо страх перед инфляцией. Идея эффекта богатства заключается в том, что потребители будут тратить деньги проще, если будут чувствовать себя более успешными. Лучший способ создать эффект богатства – это поднять ценность имущества. Именно из-за этого в области имущества ФРС предпочитает биржевые цены и цены на недвижимость: ведь они широко известны и за ними наблюдают. После резкого падения в середине 2006 года цены на недвижимость стабилизировались до конца 2009‑го, а в начале 2010‑го слегка поднялись из-за новых условий по кредиту для людей, впервые покупающих недвижимость. К концу 2010 года эта программа была закрыта, и цены на недвижимость вновь начали падать. К началу 2011‑го цены на недвижимость вернулись на уровень середины 2003‑го и продолжали падать. Оказалось, что в области недвижимости в этот раз не будет эффекта богатства.

Больший успех у ФРС был в поддерживании биржевого рынка. Индекс Доу – Джонса для акций промышленных компаний увеличился на почти 90 % с марта 2009‑го по апрель 2011 года. Политика ФРС по нулевой ставке процента оставила инвесторов почти ни с чем. Однако биржевая гонка тоже никак не помогла с созданием эффекта богатства. Некоторые инвесторы получили деньги, но множество людей не заходило на биржу, потому что после 2008 года они потеряли веру в рынок.

Поняв, что с эффектом богатства ничего не получается, ФРС решила использовать другой инструмент – внушение потребителям страха перед инфляцией. С целью сделать это так, чтобы увеличились займы и скорость оборота, ФРС приходилось манипулировать тремя вещами сразу: номинальными курсами, реальными курсами и ожиданиями по поводу инфляции. Целью было создать отрицательные реальные курсы – разницу между номинальными курсами минус инфляционные ожидания. Например, если ожидания по поводу инфляции составляют 4 %, а номинальные ставки процента – 2 %, то реальные ставки процента будут минус 2 %. Когда реальные курсы становятся отрицательными, заимствования привлекают людей, и тогда растут и траты, и инвестиции. Согласно формуле монетаристов, эта комбинация больших заимствований, которая увеличивает денежный оборот, и большие расходы, увеличивающие скорость денежного обращения, будут заставлять экономику расти. Эта политика отрицательного реального курса и страха перед инфляцией была последней надеждой ФРС создать самоподдерживающийся курс восстановления экономики.

Отрицательные реальные курсы создают ситуацию, при которой доллары могут быть заимствованы и вновь выплачены более дешевыми долларами в результате инфляции. Это как арендовать машину с полным баком и вернуть ее с полупустым баком, ничего не заплатив за использованное топливо. Потребители и бизнесмены не могут отвергать подобного варианта.

План ФРС заключался в том, чтобы поощрять заимствования с помощью отрицательных реальных курсов и поощрять траты через страх инфляции. Итоговая комбинация инфляции и разницы между курсами могла бы увеличить денежный оборот и его скорость и, таким образом, увеличить ВВП. Это могло бы сработать, но чего бы оно стоило?

Бен Бернанке и Пол Кругман проделали большую теоретическую работу по этому вопросу в 1990 году. Они изучали похожий эпизод в Японии во время «потерянного десятилетия». Исчерпывающие результаты этого исследования были предоставлены экономистом Ларсом Свенссоном в 2003 году. Свенссон был коллегой Бернанке и Кругмана в Принстоне, а позже сам стал одним из руководителей центрального банка Швеции. Свенссоновская работа стала Розеттским камнем для исследователей истории валютных войн, потому что она показывает связь между обесцениванием валюты и отрицательными реальными процентными курсами как вариант стимуляции экономики за счет других стран[48].

Свенссон говорит о преимуществах валютных войн:

«Даже если… процентные ставки равны нулю, обесценивание валюты обеспечивает прекрасный вариант стимуляции экономики… Обесценивание валюты будет напрямую стимулировать экономику, давая ускорение экспортному сектору. Что еще важнее… обесценивание валюты и поддержка курса валют в заниженном состоянии служит заметным вкладом в высокий уровень цен в будущем».

Свенссон также описывает сложности манипуляции людьми во время проведения подобной политики.

«Если центральный банк будет манипулировать мнениями людей, это заставит их поверить в грядущую инфляцию, реальные процентные ставки упадут, и вскоре экономика выйдет на новый уровень… Проблема в том, что на мнения людей достаточно сложно повлиять».

В этом и заключались все идеи Бернанке – держать процентные ставки на нуле, девальвировать доллар «количественным смягчением» и манипулировать мнениями, чтобы создать страх перед инфляцией. Политика нулевых процентных ставок и «количественного смягчения» Бернанке создавала топливо для инфляции. Забавно, что самые ярые критики Бернанке помогали ему, поддерживая в людях страх перед инфляцией.

Так выглядят действия центрального банка без маски. Это вовсе не было спокойным, рациональным, научным диалогом с незаинтересованными экономистами, сидящими в мраморном храме ФРС в Вашингтоне. Это было упражнение в надежде на лучшее. Когда цены на нефть, серебро, золото и другие товары начали подниматься в 2011 году, Бернанке был невозмутим и объяснил, что реальные ставки процента останутся низкими. На самом деле усиление волнения по поводу инфляции по всему миру в сочетании с падением курса было именно тем, что предсказывала теория Бернанке, Кругмана и Свенссона. Америка стала нацией подопытных кроликов в огромном денежном эксперименте, зародившемся в чашке Петри экономического факультета Принстона.

Эта теория объясняет, почему попытки ФРС отделить денежную политику от валютных войн неискренни. Дешевые деньги и девальвация доллара – две стороны одной монеты, и валютные войны – часть плана. Оба этих фактора созданы, чтобы существовать вместе для создания инфляции и поднятия ожидаемой инфляции при низких процентных ставках. Это понятно китайцам, арабам и другим развивающимся рынкам в Азии и Латинской Америке, которые жаловались на единовластие ФРС. Вопрос в том, понятно ли это американцам.

Вообще говоря, монетаризм неэффективен в качестве политического инструмента не потому, что он неправильно выбирает рычаги, но потому, что рычаги эти слишком сложно контролировать. Скорость денежного оборота – это зеркало уровня потребительского страха или доверия. Механизм передачи денежного оборота из денежной базы в банковские займы может сломаться из-за недоверия заемщиков. Опасность в том, что ФРС не понимает этих поведенческих ограничений и пытается преодолевать их с помощью пропаганды. Что еще хуже, когда люди понимают, что их обманули, они совсем перестают верить, и даже если им сообщают правду, они принимают ее за ложь. США находятся в опасной близости к этой точке.

Кейнсианство

Джон Мейнард Кейнс умер в 1946 году и так никогда и не увидел ошибок, совершенных под его именем. Он умер всего за год до публикации «Основ экономического анализа» Самуэльсона, которая заложила теоретическую базу для того, что мы сейчас называем экономикой неокейнсианства. Сам Кейнс использовал несколько уравнений в своих трудах, но в основном выполнял анализ в прозе. Только в конце 1940–1950‑х годов появились те модели и графики, которые сейчас ассоциируются с кейнсианством. Именно тогда появились ошибки, никак не связанные с Кейнсом, но ассоциируемые с кейнсианством; вопрос о том, что бы о них сказал сам Кейнс, остается открытым.

Ближе к концу жизни Кейнс предложил ввести новую валюту, которую он назвал «банкор», с ценностью, связанной с товарами, включающими золото. Он, конечно, был ярым критиком золотого стандарта 1920‑х годов, но отчетливо сознавал, что валюта должна быть к чему-то привязана, и поэтому предпочитал всемирный товарный стандарт золотовалютному стандарту (с долларом в качестве резервной валюты), созданному в 1944 году Бреттон-Вудским соглашением.

Наша цель здесь не объяснить досконально суть кейнсианства, но рассмотреть то, что касается валютных войн. Если говорить о монетаризме, то мы обсуждали непостоянство скорости денежного оборота, связанного с выбором покупателей. В контексте кейнсианства мы будем говорить о знаменитом «мультипликаторе» – множителе.

Кейнсианская теория множителей стоит на предположении, что доллар государственных расходов из дефицита может производить в общем объеме производства более чем на один доллар – когда принимаются во внимание все вторичные эффекты. Множитель – это йети экономики: многие утверждают, что он существует, но почти никто его не видел. Основа кейнсианской социальной политики называется совокупным спросом, или общим итогом всех трат и вкладов во внутренней экономике. Например, если рабочего уволили, он не только теряет доход, но и перестает тратить, так что многие другие люди тоже теряют доход. Потерянный доход и потерянные траты вызывают уменьшение совокупного спроса, создавая порочный круг – работодатели увольняют служащих, которые в итоге перестают тратить деньги, и так далее. Кейнсианская теория говорит о том, что правительство может включиться в работу и тратить деньги, которые частные лица не могут (или не будут) тратить, таким образом увеличивая совокупный спрос. Правительственные расходы могут помочь экономическому росту.

Проблема с этой теорией заключается в том, что правительство не зарабатывает собственных денег. Правительства должны печатать деньги, собирать их в форме налогов или заимствовать у своих граждан либо из-за границы. Печатание денег вызывает номинальный рост спроса, но может вызвать и инфляцию, так что реальный рост не меняется.

Налоги и займы могут помочь государству тратить больше, но это значит, что у народа, отдавшего налог и потратившегося на гособлигации, будет меньше денег, чтобы тратить или инвестировать, так что непонятно, как именно повысится совокупный спрос. Именно тут нужен множитель. Идея множителя заключается в том, что один доллар государственных расходов будет провоцировать новые траты, и результатом станет больше чем один доллар, и это – еще один плюс в пользу того, чтобы забрать этот доллар из частного сектора.

Во сколько раз можно увеличить доллар правительственных расходов? Иначе говоря, каков множитель? В известном исследовании, написанном незадолго до президентства Обамы, двое советников Обамы, Кристина Ромер и Джаред Бернстайн, рассматривали множитель в связи с предложенной стимулирующей программой 2009 года[49]. Ромер и Бернстайн предлагали множитель в 1,54, учитывая, что новые траты все увеличивались. Это значит, что за каждыми $100 млрд в программе расходов Обамы ожидался результат в $154 млрд. Когда результатом программы стали $787 млрд, превышающий результат этой стимулирующей программы составил $425 млрд. Целью такой стимуляции было смягчить эффект депрессии, начавшейся в конце 2007 года, и сохранить рабочие места.

Администрация Обамы вывела дефициты фискального года к $1,4 трлн в 2009 году и $1,2 трлн в 2010‑м. Администрация предполагала, что дефицит в 2011 году составит $1,6 трлн, а в 2012‑м – $1,1 трлн – ошеломляющая сумма в $5,4 трлн всего за четыре года. Чтобы объяснить эту стимулирующую программу, надо было показать, что все было бы хуже без трат. Доказательство кейнсианского множителя должно было быть абсолютно несомненным.

И это доказательство не замедлило появиться. Через месяц после появления исследования Ромер и Бернстайна было проведено еще одно исследование той же программы – Джоном Тэйлором и Джоном Коганом из Стэнфордского университета[50]. Центральным местом в результатах, показанных Тэйлором и Коганом, было то, что все множители меньше единицы. А это значит, что с каждым долларом бюджетного «стимулирования» количество товаров, производимых в частном секторе, уменьшается. Тэйлор и Коган использовали более современную модель множителя, которая получила широкое признание среди экономистов и использовала более реальные модели. Исследование Тэйлора и Когана показало, что сначала множитель был равен 0,96, к концу 2009 года упал до 0,67, а к концу 2010‑го – до 0,48. Также оно показало, что к 2011 году с каждым потраченным долларом доход частного сектора упадет почти на 60 центов. Стимулирующая программа Обамы чуть не уничтожила частный сектор и сильно затронула способность создавать рабочие места.

Исследование Тэйлора и Когана не впервые приводит к выводу, что кейнсианские множители на самом деле меньше единицы, а программы стимулирования уничтожают производство в частном секторе. Джон Тэйлор приходил к аналогичным выводам в отдельном исследовании еще в 1993 году. В некоторых работах об этом же говорили Майкл Вудфорд из Колумбийского университета, Роберт Барро из Гарварда и Майкл Камхоф из Стэнфорда[51]. Обзор экономической литературы показывает, что методы, использованные Ромер и Бернстайном, не соответствовали большинству экономических трудов, и поддерживать подобные методы можно только по идеологическим причинам.

Теория Кейнса о том, что правительство может стимулировать совокупный спрос, требует ограниченных условий, делая это скорее частной теорией, чем приложимой ко всему. Стимулирующие программы лучше работают в краткие сроки. Они лучше работают во время кризиса ликвидности, чем во время кризиса платежеспособности, и лучше в условиях мягкого кризиса, чем серьезного. Также эти программы хороши для экономики, которая вошла в состояние кризиса с маленьким уровнем долга. В плодотворной, но все еще недооцененной эконометрической работе профессора Карла Ф. Крайста, написанной аж в 1960 году, содержится предположение, что оба инструмента – и кейнсианство, и монетаризм – работают с наибольшей силой в странах, стартующих со сбалансированным бюджетом. Крайст был первым человеком, сказавшим о «сдержанности государственного бюджета» – концепте, который сегодня забыт. Он писал: «Результаты показывают, что оба радикальных течения – и адвокаты монетаризма, и адвокаты фискальной политики – не правы; фискальные инструменты влияют на эффект изменений на бирже, а операции на свободном рынке влияют на изменения в государственных расходах и налогах». Крайст говорил, что влияние кейнсианской стимуляции не может появиться при наличии дефицита[52].

В начале 2009 года никаких благоприятных условий для кейнсианства в США не было. Страна была буквально закопана в долгах, испытывала огромный дефицит и страдала от кризиса платежеспособности, который мог продолжаться еще много лет, – идеально неблагоприятные условия для кейнсианства. Бюджетное стимулирование усилило бы дефицит, но ничего более.

Через два года после публикации исследования Ромер и Бернстайна появились экономические результаты, и они не подтверждали выдвинутый тезис. Советники президента предполагали, что трудовая занятость населения к концу 2010 года превысит 137 млн человек, а на самом деле она составила 130 млн. Предполагалось, что ВВП увеличится на 3,7 %, а на самом деле он почти не вырос. Также предполагалось, что максимальный уровень безработицы будет равен 8 %, однако в октябре 2009 года он был равен 10,1 %. По каждому показателю реальные итоги были хуже предсказанных Ромер и Бернстайном с учетом кейнсианского множителя. С самого начала стимулирующая программа Обамы была не более чем идеологически обусловленным списком пожеланий, завуалированных доктриной Кейнса.

План Ромер – Бернстайна почти точно сохранил некоторые рабочие места в профсоюзе госсектора. Тем не менее мало кто спорил с тем, что стимулирующая программа не создаст никаких рабочих мест, а скрытые затраты бюджета слишком высоки. Комбинация дефицитного финансирования, снятия денежных ограничений и вывода банков из кризиса подтолкнула экономику на краткие сроки. Проблема была в том, что этот толчок был искусственным и не мог продолжаться самостоятельно, потому что его причинами были государственные расходы, а не потребление и инвестиции частного сектора. Это привело к ответной политической реакции против дефицитного финансирования и «количественного смягчения».

И в истории валютных войн увеличенный долг как последствие ошибок в восприятии кейнсианской теории стал известным случаем. Эти войны были обычно связаны с девальвацией валюты страны, что является формой дефолта. Страна нарушает свои обязательства по отношению к иностранным кредиторам, когда ее платежные требования теряют в цене из-за девальвации. Страна нарушает обязательства по отношению к своим гражданам в результате инфляции и увеличения цен на импортируемые товары. Если долг по отношению к иностранным инвесторам достигает беспрецедентного уровня, а международная девальвация была достаточно велика, то валютные войны становятся очень напряженными.

Из-за того, что сейчас в США долг и дефицит очень велики, у них закончился порох. Если сейчас случится еще один финансовый кризис или природная катастрофа уровня урагана «Катрина» или больше, возможности США прибегать к дефицитному финансированию будет нанесен непоправимый ущерб. Если Штатам будет угрожать война в Средней или Восточной Азии, у них не будет возможности поддержать войну, как они сделали это во время Второй мировой. Уязвимость перед иностранными кредиторами сейчас очень высока. Перед лицом любого кризиса США придется прибегнуть к крайним мерам, как сделал Рузвельт в 1933‑м и Никсон в 1971 годах. Закрытие банков, конфискация золота, тарифы на импорт и контроль капитала станут нормальным явлением. Американское страстное увлечение кейнсианской иллюзией привело к иллюзорности самой власти США. Теперь они могут лишь надеяться, что не случится ничего плохого. Однако, учитывая происходящее, такая надежда достаточно несостоятельна.

Финансовая экономика

Примерно в то же время, когда Пол Самуэльсон и другие разрабатывали свои кейнсианские теории, другая группа экономистов разрабатывала теорию рынков капитала. С факультетов Йеля, Массачусетского технологического института и Университета Чикаго стали приходить потоки исследований, написанных будущими лауреатами Нобелевской премии, среди которых, например, Гарри Марковиц, Мертон Миллер, Уильям Шарп и Джеймс Тобин. Их работы, опубликованные в 1950–1960‑х годах, оспаривали то, что инвесторы не могут превзойти рынок при наличии основательной базы, и то, что разносторонний портфель акций, который следит за рынком, через какое-то время произведет лучшие результаты. Десятилетие спустя более молодое поколение ученых, среди которых были Мирон Шольц, Роберт Кархарт Мертон (сын известного социолога Роберта Кинга Мертона) и Фишер Блэк, создали новую теорию о курсах по сделкам с премией, открыв дверь перед взрывом роста финансов и срочных контрактов. Работа этих и других ученых, начавшаяся 50 лет назад и продолжающаяся сейчас, создала ответвление экономической науки, сейчас известное как финансовая экономика.

Биологи, работающие с инфекционными вирусами, герметизируют образцы, чтобы быть уверенными, что объекты их изучения не сбегут из лаборатории и не нанесут вред населению. К сожалению, в экономике нет таких мер предосторожности. На каждый экономический бриллиант приходится множество опасных и неправильных концепций, отравляющих мировой кровеносный финансовый поток и вызывающих неисчислимый вред. Ни одна из этих идей не принесла большего вреда, чем двойной токсин финансовой экономики, который называется «эффективный рынок» и «нормальное распределение риска».

За словами «эффективный рынок» стоит идея о том, что инвесторы заинтересованы лишь в том, чтобы увеличить свое богатство, и адекватно отреагируют на ценовые сигналы и новую информацию. Теория утверждает, что когда появляется новая материальная информация, она сразу распределяется по ценам, так что цены плавно двигаются с одного уровня на другой, основываясь на новостях. Когда рынок оценил всю новую информацию, ни один инвестор не может уже превзойти рынок, кроме как на чистой удаче, потому что любая информация, которую инвестор захотел бы использовать, уже отражена в ценах. Учитывая, что каждая новая порция информации заранее неизвестна, последующие изменения в ценах непредсказуемы и случайны.

Идея «нормально распределенного риска» заключается в том, что так как изменения цен случайны, то и частота, и уровень изменений тоже случайны, как при подбрасывании монетки или при игре в кости. Средние изменения происходят часто, сильные – редко. Если нанести оба вида событий на график, то он выглядит как колокол. Большое количество конечных результатов сгруппировано в месте средней серьезности изменений, с гораздо меньшим количеством событий – в месте высокой серьезности изменений. В силу того, что кривая падает достаточно резко, очень серьезные изменения настолько редки, что почти невозможны.

˜

Биологи, работающие с инфекционными вирусами, герметизируют образцы, чтобы быть уверенными, что объекты их изучения не сбегут из лаборатории и не нанесут вред населению. К сожалению, в экономике нет таких мер предосторожности.

˜

На рис. 1 высота кривой показывает, как часто происходят события, а ширина – во‑первых, насколько они серьезны, и, во‑вторых, положительны они или отрицательны. Та часть кривой, что находится над отметкой «ноль», показывает, что чаще всего происходят события не слишком серьезные. Посмотрите на части графика за отметками «–3» и «3». Чем выше серьезность происходящих событий (хоть с положительными последствиями, хоть с отрицательными), тем реже они случаются. А очень серьезные («третьей степени») события, как, например, падение рынка или взрыв пузыря на рынке недвижимости, согласно графику, почти никогда не происходят. Видите? Кривая почти касается горизонтальной линии, что показывает: такие события почти никогда не происходят.

Рис. 1. Колокол-кривая нормального распределения риска.

Проблема с теориями лауреатов Нобелевской премии, основанными на кривой «нормального распределения», заключается в том, что эмпирические данные показывают: они не согласуются с реальным миром рынков и поведением человека. Огромные массивы статистической информации и данных социальных исследований ясно показывают, что рынок не эффективен, движения цен не являются случайными, а у риска нет «нормального распределения».

Контратака ученых на эти догматы финансовой экономики шла из двух источников. Во‑первых, появились тысячи психологических, биологических и социологических исследований, показывающих, что инвесторы не могут быть рациональными, особенно с точки зрения увеличения состояния. Математический гений-иконоборец Бенуа Мандельброт доказал, что цены в будущем зависят от прошлого, что у рынка есть что-то типа памяти, которая может заставить его реагировать периодами падения и подъема.

Даниэль Канеман и его коллега Амос Тверски в серии простых, но очень наглядных экспериментов показали, что у простых людей есть множество предубеждений. Субъекты их эксперимента больше волновались по поводу потери денег, чем пытались достичь некой прибыли, хотя экономист сказал бы, что оба исхода имеют равную ценность. Эта черта, называемая неприятием риска, помогает объяснить, почему инвесторы в панике могут продать акции, но будут медлить перед входом на рынок, когда все вернется на свои места.

Когда экономисты начали искать данные по рынку капитала для доказательств подобных иррациональных поступков, все это сразу было найдено. Среди прочего они увидели, что тренды чаще продолжаются, чем заканчиваются – из-за инерционного инвестирования. Также выяснилось, что акции мелких компаний превосходят акции крупных компаний. Был открыт так называемый январский эффект, который показал, что рынок лучше работает в январе. Ни один из этих факторов никак не сочетается с эффективным рынком или случайным распределением цен.

Споры между сторонниками эффективного рынка и учеными социальных наук – это лишь очередной теоретический спор. Теория эффективного рынка сбежала из лаборатории и инфицировала весь торговый аппарат Уолл-стрит и современную банковскую систему. Приложение этой теории к реальному миру привело к обрушению рынка в 1987 году и к самой большой катастрофе – панике 2008 года. Один вирус, который распространил заразу финансовой экономики, был назван мерой рисковой стоимости (value at risk, VaR).

Мера рисковой стоимости – это метод, который Уолл-стрит использовал, чтобы контролировать риск в течение декады, приведшей к панике 2008 года. Этот метод все еще используется сегодня. Это способ общего измерения риска – некоторые опасные позиции засчитываются в счет других позиций, чтобы снизить риск, а мера рисковой стоимости измеряет эту компенсацию. Например, длинные позиции в десятилетних среднесрочных казначейских облигациях могут быть компенсированы короткой позицией в пятилетних облигациях, так что, согласно мере рисковой стоимости, риск гораздо меньше, чем совместный риск по обеим облигациям. Нет предела числу компенсаций. Количество этих компенсаций быстро стало ошеломляющим, потому что простые отношения, такие как лонги и шорты, быстро уступили сложным отношениям типа компенсаций.

Мера рисковой стоимости стала математической кульминацией пятидесяти лет финансовой экономики. Это говорит о том, что будущие отношения между ценами будут напоминать прошлое. Мера рисковой стоимости утверждает, что изменения в ценах случайны и что риск появляется в чистых, а не в грубых позициях. Мера рисковой стоимости несет идею эффективного рынка в мир рискового менеджмента.

Роль меры рисковой стоимости в панике 2008 года несомненна, но никто не изучал этого[53]. Комиссия по изучению причин финансового кризиса вряд ли рассматривала рисковые модели торговли. Жульническая роль брокеров недвижимости, инвестиционных банкиров и рейтинговых агентств была исследована, а вот роль меры рисковой стоимости осталась за кадром. В любом случае она была невидимой угрозой, которая в итоге привела к взрыву. Что же заставило банки и инвесторов думать, что их позиции безопасны? Что дало ФРС уверенность в том, что у банков был стабильный капитал? Почему рисковые менеджеры уверяли советы директоров в том, что все под контролем? Ответы лежат вокруг меры рисковой стоимости. Ее модели дали зеленый свет повышению разницы между акциями и облигациями и обнародованию забалансовых обязательств.

Учитывая, что законодатели не знали о мере рисковой стоимости столько же, сколько и банки, они и не могли ничего спрашивать о возможных рисках. Законодатели разрешили банкам самим разбираться с внутренним управлением, когда дело дошло до рисков. Это было, как если бы Комиссия по регулированию ядерной энергетики США разрешила строителям ядерных электростанций устанавливать собственные правила безопасности.

Множество ученых и практиков были в курсе ограничений по мерам рисковой стоимости. Правда была в том, что все были осведомлены о недостатках этой теории, которые много раз обсуждались на Уолл-стрит. Банки продолжали использовать меру рисковой стоимости не потому, что она работала, а потому, что она создавала ощущение безопасности, которое позволяло использовать избыточное соотношение между акциями и облигациями и получать большую прибыль, при этом используя налогоплательщиков как заслон, если что-то шло не так. А ведь использовать меру рисковой стоимости, чтобы управлять рисками, это, в сущности, то же, что вести машину на скорости 140 км/ч, когда спидометр настроен так, чтобы показывать только 70 км/ч. Законодатели на заднем сиденье, взглянув на спидометр, видят 50 км/ч и снова засыпают, а машина в это время несется с такой скоростью, как будто это сцена из фильма «Безумный Макс».

Разрушающее влияние финансовой экономики, с ее ложными заявлениями про случайность, эффективность и нормальное распределение риска, сложно оценить, но убытки в $60 трлн после паники 2008 года – это прекрасный показатель. Контракты по производственным финансовым инструментам не переместили риск в руки тех, кто может этот риск вынести, но сконцентрировали риск в руках тех, кто «слишком большие, чтобы провалиться». Мера рисковой стоимости не измеряла риск, она хоронила его под стеной высказываний, которые убеждали законодателей, что все в порядке. Человеческая натура и человеческие заскоки были проигнорированы как банками, так и работодателями. Пока финансовая экономика находилась в руинах, двигатель роста переключился на первую скорость и остался там же.

Вашингтон и Уолл-стрит – башни-близнецы отчаяния

К началу новой валютной войны в 2010 году деятельность центральных банков была основана не только на принципах «здоровой» денежно-кредитной политики, но и на возможности центральных банков использовать коммуникации, чтобы запутать граждан. Фундаментом монетаризма были нестабильные отношения между скоростью денежного оборота и деньгами, которые сделали его неэффективным политическим инструментом. Кейнсианство было основано на мифическом множителе, который, как предполагалось, увеличит доход, но на самом деле почти уничтожил его. А финансовая экономика была небоскребом, построенным на зыбучих песках эффективного рынка и нормального распределения риска, которые не имели никакого отношения к реальному миру. Вся система налоговой, денежной политики, банковского дела и рискового менеджмента была коррумпирована и нечестна, и ее дефекты существуют и по сей день.

Недавно появились более адекватные экономические парадигмы. Тем не менее и Вашингтон, и Уолл-стрит держатся за старые модели. Для Вашингтона кейнсианство – это предлог для увеличения трат, а монетаризм – объяснение всеобъемлющей власти ФРС. Для Уолл-стрит теория финансовой экономики обеспечивает прикрытие высокой разницы между акциями и облигациями и мошеннической практики для забалансовых счетов. На Уолл-стрит сначала идет прибыль, а потом уже – наука. Если бы какая-нибудь теория (неважно, насколько старая или ненадежная) могла бы объяснить нужду в рисках, она тут же была бы принята на вооружение. Если бы политики и законодатели находились дальше за кривой роста выработки, чем Уолл-стрит, – тоже прекрасно. Пока Уолл-стрит нуждается в прибыли, никакие вопросы не дождутся ответа.

Глава 10

Валюта, капитал и сложность

«Сложность лежит не в новых идеях, но в избавлении от старых».

Джон Мейнард Кейнс, 1935 г.

Несмотря на теоретические и реальные убытки от кейнсианского множителя и монетаристского подхода к деньгам, все равно существуют основные парадигмы, используемые в политике, когда возникают проблемы с экономическим ростом. Стоит только посмотреть на стимулирующую программу Обамы и «количественное смягчение» Бернанке, чтобы увидеть руку Джона Кейнса и Милтона Фридмана. Такое влияние старой школы является еще одной причиной валютных войн из-за увеличения внешнего долга. Этот долг может быть выплачен только с помощью инфляции и девальвации. Когда возникают проблемы с экономическим ростом, сложно удержаться от того, чтобы брать деньги из других стран с помощью девальвации валют. Нужны решения получше.

К счастью, экономические науки не стоят на месте. В последние 20 лет появилась новая парадигма, включающая поведенческую экономику и теорию сложности. Это новое мышление приходит с некой дозой смирения – практики часто признают границы возможного даже при наличии инструментов. Новые школы избегают претензий на «общую теорию» (как в кейнсианстве) и заявлений о том, что «инфляция везде и всегда является монетаристской» (как у Фридмана).

Самая многообещающая новая школа – это теория сложности. Несмотря на название, теория сложности основана на вполне простых понятиях. Первое заключается в том, что сложные системы не «спущены сверху». Сложные системы создаются в процессе эволюции или с помощью взаимодействия множества автономных частей. Второй принцип – это то, что у сложных систем есть эмерджентные свойства, что, грубо говоря, означает, что целое больше, чем просто сумма частей – вся система будет вести себя таким образом, какой сложно предположить, просто посмотрев на ее части. Третий принцип в том, что сложные системы управляются экспоненциально растущим количеством энергии. Эта энергия может принять множество форм, но суть в том, что когда охват системы увеличивается на 10, то требования к энергии увеличиваются на 1000 и так далее. Четвертый принцип – что сложные системы подвержены катастрофическим крушениям. Третий и четвертый принципы связаны. Когда система достигает определенного уровня, энергия иссякает, потому что отношения между охватом и результатом истощают доступные ресурсы. Вкратце, сложные системы возникают спонтанно, ведут себя непредсказуемо, истощают ресурсы и могут потерпеть сокрушительный крах. Если приложить эту парадигму к финансам, становится видно, куда ведут валютные войны.

Теория сложности имеет сильную эмпирическую базу и широко использовалась в разных областях науки, включая изучение климата, сейсмологию, а также Интернет. Был сделан значительный прогресс в разработке теории сложности для рынков валют и капитала. Тем не менее, когда кто-то рассматривает взаимосвязь человеческого поведения и динамики рынка, появляются некоторые вопросы. Сложность человеческой натуры становится турбокомпрессором для рынка. Человеческая натура, рынки и цивилизация в целом – все это сложные системы, заключенные одна в другой, как русская матрешка. Введение в поведенческую экономику перекинет мост к более широкому рассмотрению теории сложности и того, как основная динамика может предопределить будущее доллара и конец валютных войн.

Поведенческая экономика и сложность

Современная поведенческая экономика зародилась в середине XX века, в социальных науках. Социологами-пионерами в этой отрасли знаний были, например, Стэнли Милгрэм и Роберт К. Мертон, которые проводили эксперименты широкого охвата и анализировали данные, чтобы получить новые знания о человеческом поведении.

Самым большим вкладом Мертона была формализация идеи самореализующегося пророчества[54]. Смысл ее в том, что утверждение, объявленное верным, даже будучи ложным, может стать верным, если само утверждение меняется так, чтобы ратифицировать ложное исходное допущение. Чтобы это доказать, Мертон использовал пример массового изъятия вкладов из банка еще до появления депозитной страховки. Банк может начать день с надежной базы достаточного капитала. Слух о том, что банк ненадежен, пусть и ложный, может заставить инвесторов вывести деньги. Даже лучшие банки не держат у себя 100 % валюты, которую можно выдать на руки, так что настоящее массовое изъятие может заставить банк закрыться. К концу дня банк становится банкротом, делая таким образом ложные слухи правдой. Взаимодействие слухов, отклика, результата и итогового банковского краха – это иллюстрация позитивного контура обратной связи между информацией и поведением.

Мертон и прочие ведущие социологи того времени не были экономистами. Хотя в каком-то смысле, конечно, были, потому что экономика – это изучение человеческих решений, связанных с условиями дефицита. Социологи пролили яркий свет на процесс принятия решений. Бывший гендиректор Bear Stearns Алан Шварц может подтвердить силу самореализующегося пророчества Мертона. 12 марта 2008 года Шварц сообщил телеканалу CNBS: «Мы не наблюдаем никаких проблем с ликвидностью, оставьте уже в покое кризис ликвидности». Сорок восемь часов спустя Bear Stearns дошел до банкротства после угрозы Уолл-стрит вывести миллиарды долларов с кредитных линий. Это стало реальной версией мысленного эксперимента Мертона.

Прорыв во вкладе социальной психологии в экономику произошел с опубликованием результатов экспериментов, проведенных в 1950–60‑х годах Даниэлем Канеманом, Амосом Тверски, Полом Словичем и другими[55]. В наиболее известной серии экспериментов Канеман и Тверски доказали, что субъекты исследования при выборе из двух денежных вкладов выбирают тот, у которого есть бо́льшая вероятность быть полученным, даже если доход по нему будет не так велик. Типичный реальный пример подобного – это предложить субъекту такой выбор: а) $4000 с 80‑процентной вероятностью выигрыша и б) $3000 со 100‑процентной вероятностью выигрыша. Для сторонников теории эффективного рынка это – весьма тривиальная проблема. Выбор $4000 с 80‑процентной вероятностью выигрыша имеет ожидаемую ценность в $3200 (4 000 х 0,80). Так как 3200 – это больше, чем 3000, субъект, мыслящий рационально, выберет вариант «а». Оказалось, однако, что 80 % участников выбирают «б». Понятно, что они предпочитают стопроцентный выигрыш, даже если его теоретическая ценность ниже. Иначе говоря, это просто перефразированная пословица «Лучше синица в руке, чем журавль в небе». Однако этот результат произвел эффект разорвавшейся бомбы – это была прямая атака на краеугольный камень финансовой экономики.

С помощью ряда других элегантно построенных и обманчиво простых экспериментов Канеман и его коллеги показали, что субъекты исследований явно предпочитают определенные варианты на основе того, как они подаются, хотя альтернативный вариант принесет точно такой же результат. Эти эксперименты предоставили экономике совершенно новый набор терминов, включая уверенность (желание избежать убытка, также называется избеганием риска), фиксирование (чрезмерное влияние предыдущих результатов эксперимента), изоляция (чрезмерный упор на уникальные характеристики, при этом игнорирование общих характеристик), обрамление (чрезмерный упор на то, как вещи представлены, при этом игнорирование реальных характеристик) и эвристика (эмпирическое правило приближенного расчета). Основная часть работы была представлена под названием перспективной теории, что отсылало к критике теории полезности, используемой финансовой экономикой.

К сожалению, поведенческая экономика использовалась законодателями, чтобы манипулировать, а не для того, чтобы объяснять поведение. Кампания Бернанке по изменению инфляционных ожиданий с помощью печатания денег и девальвации доллара была самой наглой современной версией подобной манипуляции. Однако были и другие. Пропагандистские кампании включали еще и тайные встречи корпоративных генеральных директоров с бизнес-репортерами, которых просили придавать более благоприятный вид бизнес-новостям. У этих манипуляций была и совершенно абсурдная сторона, например, фраза «признаки роста», повторяемая по всем каналам весной 2009 года, когда уровень безработицы в Америке рос ежедневно. Программа Тима Гайтнера «Лето восстановления» в 2010 году – еще один пример: лето пришло и ушло без каких-либо признаков восстановления, но зато с 44 млн американцев, пользующихся продуктовыми талонами. Все эти примеры – это то, что Канеман называл обрамлением, попытки прикрыть происходящее вместо борьбы за результат.

То, что просмотрели Бернанке, Гайтнер и прочие политические бихевиористы, было замечено Мертоном – позитивный эффект, появляющийся от обрамления без повода. Если в экономике все хорошо, то факты будут говорить сами за себя, даже если возникнут проблемы. Наоборот, если с валютой все плохо, а банки закрываются, речи про признаки роста имеют максимум ограниченный и временный эффект, иначе доверие граждан будет полностью потеряно. Когда карта обрамления разыграна несколько раз с нулевым эффектом, граждане автоматически перестанут верить словам официальных представителей, даже когда все улучшится. Это показывает не столько крах поведенческой экономики, сколько ее неправильное использование законодателями.

Поведенческая экономика владеет прекрасными инструментами и может выдавать результат, несмотря на периодически неправильное использование. Ее надо использовать не тогда, когда требуется улучшить результат, а когда нужно ответить на вопрос. Объяснение парадокса кейнсианства – это всего лишь одно из многих возможных приложений поведенческой экономики, которое потом может помочь разобраться с валютными войнами. Кейнсианство ставило своей целью преодолеть парадокс бережливости. Кейнс говорил, что во время экономических кризисов человек может реагировать уменьшением расходов и увеличением накоплений. Однако же, если все делают одно и то же, кризис становится хуже, потому что совокупный спрос отсутствует, что может вызвать закрытие производств и рост безработицы. Предполагалось, что правительственные расходы по кейнсианству закроют эту недостачу частных расходов. Сегодня правительственные расходы выросли так сильно, а государственный долг настолько обременителен, что граждане совершенно правильно ожидают того, что комбинация инфляции, повышенных налогов и дефолта потребуется для того, чтобы закрыть этот долг с помощью средств, достаточных, чтобы его выплатить. Правительственные расходы, не стимулируя частные расходы, просто делают долг еще больше и могут увеличить склонность граждан к накоплению средств. Это загадка, которую, как казалось, решили поведенческие экономисты. Результатом может быть открытие того, что краткосрочная строгая экономия правительства помогает долгосрочным экономическим перспективам, увеличивая доверие и желание тратить.

Теория сложности

Наше определение сложных систем включало спонтанное возникновение, непредсказуемость, наличие экспоненциально возрастающей энергии и потенциал для катастрофического краха. Еще один способ понять сложность – это сравнить ее с тем, что совсем не отличается сложностью. Швейцарские часы могут быть сложными для воспроизведения, но они не сложны по организованности. Количество пружин, спиралей, шестеренок – вот что делает их сложными. Но части не работают вместе. Они соприкасаются, но не взаимодействуют. Один механизм не увеличивается потому, что другой считает, что это хорошая идея. Пружины не превращаются внезапно в жидкий металл. Часы сложны числом деталек, но вот сложность в организации и взаимодействии – это больше, чем просто запутанность.

Сложные системы начинаются с отдельных компонентов, которые называются автономными агентами, принимающими решения и доставляющими результат в систему. Эти агенты могут быть различными видами рыб в пищевой цепи или частными инвесторами на валютном рынке – динамика одинаковая. Чтобы система стала сложной, требуется разнообразие агентов. Если агенты одинаковые, ничего интересного не произойдет. Если они разнообразные, они будут по-разному реагировать на различные раздражители, что, в свою очередь, даст различные результаты[56].

Второй элемент – это связанность. Суть в том, что агенты связаны друг с другом через какой-то канал. Это могут быть провода в случае с электрической сетью или репосты, если говорить о социальных сетях, но каким-то образом у агентов должны быть каналы связи.

Третий элемент – это взаимозависимость, что значит, что агенты влияют друг на друга. Если кто-то не уверен, насколько холодно на улице, и он или она смотрит в окно и видит, что все надели пуховики, он или она тоже могут надеть пуховик. Решение не является автоматическим – можно просто надеть свитер, но в этом случае решение надеть пуховик частично зависит от решения других.

Последний элемент – это адаптация. В сложных системах адаптация важнее изменений, она скорее отсылает нас к обучению. Инвесторы, которые неоднократно теряют деньги на стратегии «покупай и храни», через какое-то время могут понять, что им надо бы рассмотреть другие стратегии. Такое обучение может быть коллективным, если эти уроки распространяются сразу среди всех – без необходимости каждому учиться на своих ошибках. Разнообразные, связанные, взаимозависимые и адаптирующиеся агенты – это основание сложной системы.

Чтобы понять, как работает сложная система, необходимо подумать о силе каждого из четырех элементов. Вообразите, что у каждого есть шкала, на которой значения можно менять от нуля до десяти. При значении, равном одному, система неинтересна. Она может иметь элементы сложности, но там ничего не происходит. Разнообразие почти отсутствует, связанность и взаимозависимость – слабые, и никакой адаптивности нет. При значении, равном десяти, система хаотична. Агенты получают слишком много информации из слишком большого количества источников и не могут принять решения из-за большого количества сигналов.

Сложность наиболее интересна в ситуациях, которые Скотт Пэйдж из Мичиганского университета называет «интересно в промежутках». Это значит, что значение на шкале находится между тремя и семью, и каждое значение отличается друг от друга. Это позволяет иметь приличный объем информации и высокий уровень связи и обучения между агентами, но не так много, чтобы система стала хаотичной. В этом суть сложности – система, которая постоянно выдает результат, не ломаясь при этом.

Еще две характеристики сложных систем для нас являются наиболее важными, так как они приложимы к валютным рынкам и к доллару. Это – эмерджентные свойства и фазовый переход.

Говорить о том, что у системы есть эмерджентные свойства, – это как говорить, что целое больше, чем просто сумма его частей. Вспомним о синергетическом эффекте. Пробовать вкусный, теплый яблочный пирог гораздо привлекательнее, чем смотреть на муку, сахар и яблоки. Когда система обладает высокой сложностью, эмерджентные свойства очень сильны и непредсказуемы. Климат – одна из наиболее сложных систем, когда-либо изучавшихся. Очень сложно составить модель, а достоверные прогнозы можно составлять только за четыре дня. Ураганы – это эмерджентные свойства климата. Их составляющие, такие как низкое давление воздуха, теплая вода, конвекция и тому подобное, можно наблюдать, но невозможно предсказать, когда и где он появится. Мы узнаем о них, только когда видим.

Лучший пример эмерджентного свойства – это, пожалуй, человеческое сознание. Человеческое тело состоит из кислорода, углерода и водорода, с вкраплениями меди и цинка. Если бы кто-то смешал эти ингредиенты в баке, перемешал и даже пропустил бы электричество, ничего бы не произошло. Те же самые ингредиенты, соединенные с помощью ДНК, создают человека. В молекуле углерода нет ничего, что предполагало бы мысль, а в молекуле кислорода – ничего, что предполагало бы речь. Однако сила сложности приводит именно к этим способностям, используя именно эти ингредиенты. Мысль вырывается из человеческого сознания таким же сложным, динамическим образом, как и ураганы – из климата.

Фазовый переход – это способ описать, что происходит, когда сложная система меняет свое состояние. Когда вулкан извергается, он из спящего становится действующим. Когда биржа падает на 20 % в день, она из стабильной становится беспорядочной. Если цена золота удвоится за две недели, доллар из стабильного состояния перейдет в свободное падение. Это все – примеры фазового перехода.

Не каждая сложная система готова к фазовому переходу. Прежде всего, она должна находиться в «критическом состоянии». Это значит, что агенты в системе находятся в таком состоянии, что действия одного приводят к действиям другого так, что в итоге вся система меняется. Хорошим примером фазового перехода системы, находящейся в критическом состоянии, служит лавина. Нормальный снежный покров на плоской поверхности достаточно стабилен, однако такое же количество снега на наклонной поверхности может вызвать лавину. Новый снег может падать, но всего одна снежинка может привести систему в нестабильное состояние. Тогда маленькое количество снега соскользнет вниз и захватит с собой еще и еще, до тех пор, пока весь снег не придет в движение. Можно винить одну снежинку, но на самом деле виновато нестабильное состояние внутренней стороны снега. Снежный покров был в критическом состоянии, и рано или поздно он бы обрушился, и если одна снежинка не вызовет лавину, то ее вызовет следующая.

Такой же процесс происходит во время падения биржи. Покупка и продажа ордеров влияет на рынок так же, как снегопад на лавину. Иногда покупатели и продавцы находятся в нестабильных отношениях, так что один продает нескольким, затем происходит обмен, и в итоге еще больше народу продают ордера инвесторам. Скоро этот каскад выходит из-под контроля, и появляется все больше предварительных ордеров, а стоп-лоссы (поручения закрыть позицию для ограничения убытков) исполняются автоматически. Процесс замыкается. Иногда процесс умирает, в конце концов, и в снегу много маленьких раздражителей, не приносящих вреда. Иногда процесс растет экспоненциально, пока не вмешается что-то извне. Это может принять форму временной приостановки торговли на бирже или даже закрытия продаж. Когда падение останавливается, сложная система может вернуться в стабильное, некритическое состояние – до следующего раза.

Недавние множественные катастрофы в Японии являются прекрасным примером того, как фазовый переход проявляет себя в природе и обществе, и того, как этот переход может перейти из одной системы в другую, когда все они находятся в критическом состоянии. Тектонические плиты, океаны, ураган и биржа – это все примеры раздельных сложных систем. Тем не менее они могут взаимодействовать в межсистемном крахе. В марте 2011 года смещение тектонических плит под Тихим океаном около восточного побережья Японии вызвало сильнейшее землетрясение мощностью в девять баллов. Затем энергия от землетрясения перешла в другую систему – в океан – и вызвала десятиметровое цунами. Цунами ударило по нескольким реакторам, еще раз переместив энергию и вызвав еще одну катастрофу, на этот раз – распад урана и плутония, использованных в реакторах. В конце концов страх перед ядерным заражением привел к падению биржи в Токио, которая упала на 20 % за два дня. Землетрясение и цунами были естественными системами. Реактор – гибридом натурального урана и творением рук человека, а вот биржа – это целиком искусственная система. Тем не менее все они подверглись одному и тому же влиянию.

Важно то, что фазовые переходы могут производить ужасные разрушения из-за незначительных причин – маленькая снежинка может разрушить всю деревню, вызвав лавину. Есть один секрет о так называемых «черных лебедях». Нассим Николя Талеб популяризировал термин «черный лебедь» в своей книге под таким же названием. В этой книге Талеб продемонстрировал «нормальное распределение» как способ понимания риска. Проблема в том, что он разрушил одну парадигму, не предложив замены. Талеб выразил некоторое презрение по поводу математического моделирования, предпочитая надеть мантию философа. Он назвал все возможные катастрофические события «черными лебедями», как если бы сказав: «Все бывает», и – оставил все в таком виде. Термин широко используется аналитиками и политиками, которые понимают сам термин, но не понимают динамики критических состояний и сложностей, стоящих за ней. Однако можно сделать кое-что получше, чем просто передать это кому-то.

Лесной пожар, вызванный молнией, – это достаточно поучительный пример. Неважно, уничтожает огонь одно дерево или миллион акров леса, и то и другое вызвано одним ударом молнии. Простая интуиция может предположить, что большая молния вызовет сильный пожар, а маленькая – слабый, но это не так. Одна и та же молния может вообще не привести к пожару или спалить весь лес – в зависимости от критического состояния. Это та причина, по которой «черные лебеди» застают нас врасплох. Называется это предельными случаями, но точнее будет сказать, что это предельные результаты, полученные в связи с ежедневными событиями. Предельные результаты будут появляться с определенной частотой, потому что именно ежедневные события позволяют им случаться. Мы этого не предвидим, так как события происходят ежедневно. Изучение системы показывает, как ежедневные события становятся черными лебедями. Как и в случае с лавиной, важна не снежинка – важен весь покров.

Стоит упомянуть еще две концепции, связанные с нашим пониманием теории сложности. Первая включает частоту предельных событий по отношению к частоте обычных событий в сложной системе, показанную в виде распределения по уровню. Вторая концепция – это концепция шкалы.

Распределение степеней в виде колокола-кривой, используемое в финансовой экономике, говорит, что обычные события происходят все время, а предельные – почти никогда. Однако колоколообразная кривая – это лишь один вид распределения, есть еще множество других. Распределение степеней по уровням силы, мощности, описывающее множество событий в сложных системах, называется «степенная зависимость». Кривая, соответствующая этой зависимости, показана на рис. 2.

Рис. 2. Кривая, иллюстрирующая распределение степенной зависимости.

Здесь распределение по уровням частоты событий показано на вертикальной оси, а их сила – на горизонтальной. Как и в колоколообразной кривой, предельные события происходят реже, чем обычные. Поэтому кривая снижается, когда двигается вправо. Тем не менее есть несколько важных различий между колоколообразной кривой и степенной зависимостью. Во‑первых, колоколообразная кривая (см. рис. 1) «толще» около вертикальной оси. Это значит, что, согласно ей, обычные события происходят чаще, чем при степенной зависимости. Что еще важнее, кривая степенной зависимости не подходит так близко к горизонтальной оси, как колоколообразная. Хвост кривой продолжается вправо и остается отделенным от горизонтальной оси. Это называется «курдюк», что контрастирует с хвостом колоколообразной кривой. Это значит, что предельные события происходят чаще согласно степенной зависимости.

Телевидение и блоги переполнены дискуссиями про «курдюки», хотя это больше похоже на клише, чем на реальное понимание. Что понимается еще меньше, так это роль шкалы. Кривая, показанная на рис. 2, в какой-то момент завершается. Однако в теории она может продолжаться бесконечно, не касаясь горизонтальной оси. Это продолжение обозначает катастрофы очень малой степени вероятности, например десятибалльное землетрясение, никогда не случавшееся.

Есть ли предел длине хвоста? Да, в каком-то месте курдюк коснется горизонтальной оси. Это место будет пределом системы. Размер самой большой катастрофы в системе ограничен размером самой системы. Примером может послужить активный вулкан на удаленном острове. Вулкан и остров представляют собой комплексную динамическую систему в критическом состоянии. Извержения могут происходить раз в несколько столетий, причиняя вред различной степени. Наконец вулкан полностью извергается и остров тонет, ничего не оставляя на поверхности. Событие будет предельным, но ограниченным размером системы – одним островом. Катастрофа не может быть больше самой системы.

Это хорошая новость. Плохая новость в том, что системы, созданные человеком, все время увеличиваются. Энергосистемы становятся больше, дорожные системы расширяются, в Интернете появляются новые узловые точки. Худшая новость в том, что отношение между катастрофическим риском и шкалой экспоненциально. Это значит, что если размер системы удваивается, то риск увеличивается не в два, а в десять раз. Если система еще раз удваивается, риск увеличивается в сто раз. Если еще раз удвоить размер системы, то риск будет больше в тысячу раз, и так далее.

˜

Телевидение и блоги переполнены дискуссиями про «курдюки», хотя это больше похоже на клише, чем на реальное понимание.

˜

Финансовые рынки – это непревзойденно сложные системы. Миллионы трейдеров, инвесторов и спекулянтов являются автономными агентами. Эти агенты разнообразны по своим ресурсам, риску и предпочтениям. Кто-то будет рисковать миллиардами долларов, кто-то – всего несколькими сотнями. Эти агенты связаны между собой. Они продают и инвестируют в рамках сети обмена, брокерства, автоматических систем и потоков информации.

Взаимозависимость – это тоже характеристика рынков. Когда в начале августа 2007 года запахло кризисом недвижимости, биржа в Токио резко упала. Некоторые японские аналитики удивлялись, почему кризис недвижимости в США влияет на японскую биржу. Причина была в том, что японские ценные бумаги были нестабильны и их можно было продать, чтобы получить валюту для требований маржи в позициях недвижимости США. Этот вид финансовой инфекции взаимозависит от мести.

Наконец, трейдеры и инвесторы обязаны уметь адаптироваться. Они наблюдают внешнеторговые потоки и групповые реакции, учатся с помощью информации, телевидения, цен на рынке, социальных сетей и лицом к лицу – и реагируют соответственно.

Капитал и валютные рынки представляют собой другую разновидность сложных систем. Эмерджентные свойства можно увидеть в ценовых графиках, которые так любят специалисты. Взлеты и падения, «двойные пики», «плечи и голова» и тому подобные кривые и графики – это примеры эмерджентности, исходящей из сложности всей системы. Фазовые переходы – быстрые предельные изменения – присутствуют в форме провалов и рыночных пузырей.

Большая часть работы на рынках капитала в их качестве сложных систем все еще теоретическая. Однако существует убедительное эмпирическое доказательство, впервые приведенное Бенуа Мандельбротом, что амплитуда и частота некоторых цен на рынке выглядит как распределение по степенной зависимости[57]. Мандельброт показал, что временной график движений цены показывает то, что он называл фрактальным измерением. Фрактальное измерение – это измерение, больше одного и меньше двух, выражаемое как частица типа 1,5. У линии есть одно измерение – длина, у квадрата – два, длина и ширина. Фрактальное измерение 1,5 – это что-то посередине.

Хороший пример – это повсеместно известный график биржи, появляющийся во всех газетах и на финансовых веб-сайтах. График сам по себе состоит более чем из одной линии, там сотни маленьких линий, но он меньше, чем полный квадрат – там очень много пустого места между линиями. Так что он имеет фрактальное измерение между одним и двумя. Непостоянный узор падений и подъемов – это эмерджентное свойство, а острые пики – это фазовые переходы.

Похожая фрактальная модель появляется вне зависимости от того, показывает ли график годы, месяцы, дни или часы, и такие же результаты показывают другие графики – валют и производных рынков. Такие графики показывают движение цен и риск, распределенный согласно степенной зависимости, а модель графика с фрактальным измерением значительно больше одного. Эти черты противоречат нормальному распределению риска и соответствуют степенной зависимости событий в сложных системах. Хотя по этой теории не произведены все нужные исследования, понимание рынков капитала как сложной системы вскоре наступит.

Это снова отодвигает анализ к вопросу об охвате. Какова масштабная линейка валют и рынков капитала и как они влияют на риск? Если катастрофический крах является экспоненциальной функцией шкалы, то каждое увеличение масштаба вызовет увеличение риска. Рынки капитала постепенно увеличивают масштаб, поэтому «черные лебеди» и появляются все в бо́льших количествах и с большей интенсивностью.

Сейчас думать о масштабной линейке рынков капитала – это все равно что пытаться измерить поле до изобретения метра, ярда или фута. Нет никакого измерителя для риска на рынках, учитывающего сложность и динамику критического состояния.

Рис. 3. Образец сейсмографической кривой.

Такие ситуации уже случались. Землетрясения были известны с начала времен, однако шкала Рихтера, которую используют, чтобы измерить интенсивность и частоту землетрясений, появилась только в 1935 году. Землетрясения – это фазовые переходы в сложных системах тектонических плит, а их частота и интенсивность, измеренные по шкале Рихтера, тоже отвечают степенной зависимости. Схожесть биржевых и сейсмографических кривых – не просто совпадение.

Потребуется некоторое время, чтобы соотнести теорию и практику. Кстати, Нобелевская премия по экономике ожидает, скорее всего, того, кто изобретет наилучшую систему координат и внимательно подсчитает угловой коэффициент графика степенной зависимости. Однако нет нужды в том, чтобы ждать этого открытия, не предпринимая никаких исследований. Строить здания на геологических разломах было плохой идеей еще до шкалы Рихтера. Игнорирование сложности и степенной зависимости на рынках капитала – тоже плохая идея. Здание капитализма может рухнуть в любой момент.

Даже сейчас человек может сделать ценные выводы о статистической вероятности риска на рынках капитала и валют. Нет никакой тайны в том, что масштаб этих рынков, вполне хорошо измеренный, сильно увеличился за последние десять лет. Несколько биржевых слияний образовали международную мегабиржу. Дерегулирование разрешило коммерческим и инвестиционным банкам сочетать варианты действий. Забалансовые операции и разделенные потайные средства доставки создали теневую систему банков – такую же огромную, как и видимая ее часть. Между июнем 2000 года и июнем 2007‑го, как раз в начале рыночного краха, количество незаконных заграничных биржевых ценных бумаг выросло с $15,7 трлн до $57,6 трлн, то есть увеличилось на 367 %. Между этими датами количество незаконных процентных деривативов выросло с $64,7 трлн до $381,4 трлн, увеличившись на 589 %. Количество незаконных вторичных ценных бумаг выросло с $1,9 трлн до $9,5 трлн, увеличившись на 503 %.

При обычных методах анализа риска Уолл-стрит такие увеличения не опасны. Так как они состоят из долго– и краткосрочных позиций, все это связано между собой мерой рисковой стоимости. Для Уолл-стрит риск всегда в чистой позиции. Если есть длинная позиция стоимостью в $1 млрд, при этом защищенная, и короткая позиция стоимостью в $1 млрд, при этом защищенная почти так же, мера рисковой стоимости вычтет короткую из длинной и заключит, что риск очень низок, почти равен нулю.

Если смотреть с точки зрения теории сложности, все выглядит иначе. В анализе сложных систем короткие позиции не вычитаются из длинных, они добавляются друг к другу. Каждый доллар условной суммы представляет собой связку между агентами в системе. Каждый доллар в условной сумме создает некую взаимозависимость. Если противная сторона приходит к поражению, тогда то, что начиналось как чистая позиция, становится грубой позицией, потому что граница исчезает. На самом деле риск заключается в грубой позиции, а не в чистой. Когда грубая позиция увеличивается на 500 %, теоретический риск возрастает на 5000 % или больше из-за экспоненциальных отношений между шкалой и размером события.

Именно поэтому финансовая система так сильно пострадала в 2008 году. Кредиты ненадежным заемщикам были как снежинки, начинающие лавину. Актуальные потери по таким кредитам все-таки меньше $300 млрд – не так уж и много, если сравнить с общими потерями. Тем не менее, когда лавина началась, все остальное понеслось вместе с ней, и вся банковская система оказалась в зоне риска. Когда были включены ценные бумаги и прочие инструменты, общие убытки составили более $6 трлн, гораздо больше, чем убытки по реальным кредитам. Именно отказ учитывать критическое состояние системы, ее динамики, метрической шкалы объясняет, почему регуляторы «не видели его пришествия» и почему для банкиров масштабы убытков стали «сюрпризом». Они просто использовали не те инструменты и не ту систему расчетов. К сожалению, они все еще делают это.

Когда естественная система достигает критической точки и разрушается с помощью фазового перехода, она проходит через процесс упрощения, который в итоге приводит к сильно уменьшенному масштабу системы, что также уменьшает риск следующего предельного события. Это не является правдой во всех искусственных сложных системах. Помощь государства в виде помощи при кризисе и печатания денег может ненадолго остановить череду неудач, однако не способна полностью убрать риск. Риск связан с системой и никогда не исчезнет.

Решение проблемы риска – сделать систему меньше. Поэтому горнолыжный патруль кидает динамит в те места, где может образоваться лавина, до начала дня. Это снижает риск лавины с помощью уменьшения снежной массы. В мировой финансовой системе сегодня все происходит наоборот. Финансовый лыжный патруль, состоящий из банкиров центрального банка, кидает еще больше снега на гору. Финансовая система сейчас массивнее и сконцентрирована гораздо больше, чем существовавшая в начале рыночного кризиса в 2007 году.

В дополнение к уменьшению мировой финансовой системы есть еще одно решение – сохранить размер, но сделать ее крепче, удерживая агентов от роста. Эквивалентом такого в банковской системе будет увеличение количества банков, но не самих банков. Ведь существовал же (и не так давно) JPMorgan Chase как четыре разных банка: J. P. Morgan, Chase Manhattan, Manufacturers Hanover и Chemical. Раскол сделает финансовую систему более устойчивой. Однако вместо этого банки разрастаются, а их пакеты акций сегодня больше, чем в 2008 году. Это предполагает новый коллапс, больший, чем в 2008 году, и он точно случится. В следующий раз, тем не менее, он будет совершенно другим. Основанный на теоретической метрической шкале, следующий коллапс не будет остановлен государством, так как он будет больше правительств. Пятиметровая морская волна встретится с десятиметровым цунами – и стена падет.

Сложность, энергия и деньги

Использование одновременно инструментов теории сложности и поведенческой теории обеспечивает качественное понимание того, как войны валют будут развиваться, если увеличение долга и печатание денег вскоре не остановятся. Валютные войны будут продолжаться серией побед доллара, за которыми последует его падение. Победы – по крайней мере, ФРС так их называет – будут выглядеть как снятие денежных ограничений, вызывающее инфляцию, которая заставляет остальные страны ревальвировать их валюту. Результатом станет обесценивание доллара – то, чего хочет ФРС. Падение доллара проявится через всемирное политическое согласие заменить доллар как резервную валюту и частное согласие оставить его всем вместе.

Когда случится падение доллара, оно произойдет в двух вариантах – постепенно, а затем неожиданно. Эта формула, использованная Хемингуэем для описания того, как кто-то становится банкротом, – это возможное описание динамики критического состояния в сложных системах. Постепенная часть – это снежинка, которая заставляет двигаться малую часть снега, а внезапная часть – это лавина. Снежинка случайна, лавина – необратима. Обе идеи достаточно просто понять. Что сложно понять – это критическое состояние системы, в которой появляется это случайное событие.

В случае войны валют система – это международная денежная система, основанная на долларе. Все рынки – биржа, рынок ценных бумаг и рынки деривативных инструментов – основаны на этой системе, потому что она обеспечивает долларовую ценность ценных бумаг. Так что когда доллар рухнет, вся финансовая система рухнет вместе с ним.

Вера в доллар среди иностранных инвесторов может оставаться сильной, пока граждане США обеспечивают эту веру. Однако потеря доверия к доллару среди американцев влечет за собой всемирную потерю доверия. Простой пример покажет, как маленькая потеря веры в доллар может привести к полной потере веры.

Начнем с рассмотрения населения США как системы. Для удобства будем считать, что население равно 311 001 000 человек, почти точное число. Все население можно разделить на основе индивидуальных критических порогов – назовем их в нашей модели значением «П». Критический порог «П» каждого человека в системе показывает количество людей, которые должны потерять доверие к доллару прежде, чем этот человек тоже его потеряет. Значение «П» – это мера того, отреагирует ли человек на первый признак изменений или будет ждать более четких признаков перед тем, как отреагировать. Это последняя капля, и у всех эти последние капли разные. Это все равно что спрашивать, сколько людей должно выбежать из загоревшегося театра, прежде чем определенный человек решит выбежать. Некоторые убегут при первом признаке опасности, другие будут нервно сидеть и не двигаться до тех пор, пока бо́льшая часть людей не убежит. А кто-то станет и последним выбежавшим. Индивидуальных критических взглядов может быть столько же, сколько и агентов в системе.

Значения «П» разделяются на пять частей, чтобы показать потенциальное влияние одной группы на другую. В первом случае, показанном в таблице 1, части разделены от самой низкой критической оценки до самой высокой следующим образом:

Табл. 1

Гипотетический критический порог (П) доверия к доллару в США

Вымышленная ситуация начинается с вопроса о том, что случится, если сто человек внезапно перестанут признавать доллар. Перестать признавать здесь значит, что человек отрицает традиционную функцию доллара как посредника обмена, ориентир для оценки и инструмента для установления цен и выполнения прочих счетных функций. Эти сто человек не будут держать свои накопления в долларах, а поменяют все доллары, которые у них есть, на физические активы – такие, как драгоценные металлы, земля, дом и предметы искусства. Они не будут полагаться на возможность продать это имущество за доллары, они будут смотреть только на внутреннюю ценность физических активов. Они будут избегать бумажных активов в долларах, таких, как биржевые, банковские и облигационные счета.

Результатом подобной ситуации будет то, что… ничего не произойдет. Это потому, что самая низкая критическая оценка, разделяемая группой людей в системе, равна: П=500. Это значит, что пятьсот и более людей должны разделять такое мнение. Если только сто человек участвуют в нашем эмпирическом опыте, критическое значение 500 не будет достигнуто и группа в целом не испытает влияния ста человек. Так как оставшиеся значения «П» будут больше 500, то и поведение этих групп не испытает влияния. Ни одна из критических точек не будет задействована. Это пример случайного события, не влияющего на систему. Что-то где-то случилось, но в результате ничего не произошло. Если группа людей, не признающих доллар, не превысит сто человек, такая система будет называться докритической, что значит, что она неуязвима к цепной реакции непризнания доллара.

Рассмотрим второй гипотетический случай, отраженный в таблице 2. Группировка людей по размеру группы совпадает с таблицей 1. Эта система критической точки зрения идентична первому варианту, но с двумя маленькими отличиями. Критический порог для первой группы снижен до показателя 100, критический порог второй группы – до 1000. Остальные значения остаются неизменными. Иначе говоря, мы изменили предпочтения 0,3 % населения и оставили предпочтения 99,7 % неизменными. Вот новая таблица критических порогов, с двумя маленькими изменениями.

Табл. 2

Гипотетический критический порог (П) доверия к доллару в США

Что произойдет теперь, если те же сто человек не будут доверять доллару? Во втором случае сто таких человек запустят цепную реакцию для тысячи. Вспомнив метафору, скажем: теперь из театра убегает больше людей. Смотрите вторую строку таблицы: недоверие тысячи человек спровоцирует недоверие миллиона, а для паники 10 млн достаточно недоверия 100 тысяч человек, так что уже и 10 млн перестанут доверять доллару. Теперь реакцию не остановить. Если 10 млн не доверяют доллару, вскоре уже и 100 млн ему не доверяют и, наконец, присоединяются последние 200 млн. Таким образом, в это вовлечено все население США. Доллар как денежная единица потерпел крах и как внутренняя, и как международная валюта. Такая система будет называться сверхкритической, она подвержена катастрофическому обрушению.

Впрочем, стоит привести несколько важных оговорок.

Эти пороги – гипотетические, настоящие значения «П» неизвестны и, вероятно, их невозможно найти. Значения «П» были разбиты на пять групп для удобства. В реальном мире будут существовать миллионы разных критических порогов, так как реальность гораздо сложнее, чем показано выше. Процесс падения системы может быть не резким – от одного порога до другого, – но может распространяться со временем, так как информация распространяется медленно и время реакции отличается.

Однако ни одна из этих оговорок не отрицает главного постулата – самые маленькие изменения в изначальных условиях могут привести к катастрофическому результату. В первом случае не было никакой реакции, а во втором – вся система рухнула, хотя катализатор был таким же, как и предпочтения 99,7 % людей. Маленьких изменений в предпочтениях 0,3 % населения хватило, чтобы изменить результат от нулевого до полного краха. Система эволюционировала от докритической к сверхкритической с помощью совсем незаметных изменений.

Это отрезвляющая мысль для центральных банков и сторонников дефицита. Законодатели часто работают, исходя из постулата о том, что политика может продолжаться как бы по ступеням, без непредсказуемых нелинейных срывов. Печатание денег и инфляция считаются ответом на недостаток совокупного спроса. Дефицит считается приемлемым политическим инструментом для поднятия совокупного спроса, при увеличении бюджетного стимулирования в частном секторе. Печатание денег и дефицитное финансирование продолжаются из года в год, как если бы система всегда была докритической и на нее не было бы никакого внешнего влияния. Вышеприведенная модель показывает, что это не всегда правда. Фазовый переход от стабильности к коллапсу может начаться очень незаметно, с крошечных изменений в восприятии, которые невозможно зафиксировать в реальном времени. Эти слабые места невозможно будет увидеть, пока не произойдет сход лавины. Но тогда будет слишком поздно.

С таким примером того, как работают сложные системы и как может быть уязвим доллар при потере доверия, мы сейчас можем посмотреть на передовую валютной войны, чтобы увидеть, как такие теоретические выкладки могут выглядеть в реальном мире.

История Первой и Второй Валютных войн показывает, что валютные войны – это отчаянный ответ на огромные макроэкономические проблемы. В течение последних ста лет эти проблемы включали избыточные и неоплатные долги. Сегодня, в третий раз за век, излишек задолженности замедляет рост и разжигает валютную войну, и проблема становится глобальной. Европейские государства-заемщики и банки находятся в худшей форме, чем американские. Подъем на рынке недвижимости в Ирландии, Испании и в других местах был таким же отчаянным, как и в США. Даже в Китае, имеющем постепенный рост экономики и обладающем большими торговыми излишками, есть огромная теневая банковская система, которой управляют местные власти, а также – постоянно увеличивающаяся денежная масса и пузырь на рынке недвижимости, который может лопнуть в любой момент.

Мир после 2010‑х годов может сильно отличаться от мира 1920‑х и 70‑х, но огромные не выплачиваемые долги приводят к той же динамике сокращения рискованных рыночных позиций и дефляции офсетных сделок частного сектора путем инфляции и девальвации, исходящих от правительства. Факт того, что именно эта политика в прошлом привела к экономической катастрофе, не заставил правительство остановиться.

Каковы перспективы избегания этих неблагоприятных исходов? Каким способом, провоцирующим рост, может быть снижен общий излишек задолженности? Некоторые аналитики считают, что политическая борьба за государственные расходы – лишь поза, и что однажды вопрос встанет ребром, а ответственные люди, наконец, начнут делать верные вещи. Другие полагаются на очень спорные прогнозы роста, процентные ставки, уровень безработицы и прочие ключевые факторы, которые, как предполагается, проложат путь от дефицита к стабильности. Есть некоторые веские причины, чтобы смотреть на эти прогнозы критически или даже с некоторой долей пессимизма. Причина связана с динамикой самого общества. Как валютные войны и рынки капитала являются примерами сложных систем, так и эти системы формируют часть еще бо́льших систем, с которыми они связаны. Структура и динамика этих бо́льших систем точно такая же – кроме того, что масштаб больше, а риск выше.

Ученые, изучающие теорию сложности, Эрик Чейссон и Джозеф Тэйнтер, объяснили, почему политика расходов, скорее всего, не принесет дохода и почему за этим могут последовать валютные войны и крах доллара. Чейссон, астрофизик, является ведущим теоретиком в области сложности в эволюции. Тэйнтер, антрополог, также ведущий теоретик в той же области, но с точки зрения краха цивилизации. Их теории, сложенные вместе и рассматриваемые в связи с рынками капитала, на которые влияет современная политика, должны дать нам паузу.

Чейссон рассматривал все сложные системы – от космических до субатомных – и сфокусировался на таком объекте, как жизнь в целом и человечество в частности, назвав его одной из самых сложных систем из всех, когда-либо обнаруженных. В своей книге «Космическая эволюция» он рассматривает энергетическую потребность, ассоциируемую с увеличивающейся сложностью, и, в частности, энергетическую плотность системы, которая связана с энергией, временем, сложностью и масштабом.

Чейссон постулирует, что вселенную лучше всего рассматривать как постоянный поток энергии между радиацией и материей[58]. Динамика потока создает больше энергии, чем необходимо для конверсии, обеспечивая «свободную энергию», необходимую для поддержки сложности. Вклад Чейссона был в том, чтобы эмпирически определить сложность как отношение свободного потока энергии к плотности в системе. Иначе говоря, чем проще система, тем больше энергии ей требуется, чтобы поддерживать свой размер и занимаемое место. Теории Чейссона аргументированны, начиная от базовых законов термодинамики и заканчивая более новыми сложными наблюдениями увеличения порядка и сложности во вселенной.

Вполне понятно, что Солнце использует больше энергии, чем человеческий мозг, так как оно намного больше мозга. Однако если принять во внимание разницу масс, то, если измерять в стандартных чейссоновских единицах, оказывается, что мозг использует в 75 000 раз больше энергии, чем Солнце. Чейссон также определил сущность, гораздо более сложную, чем человеческий мозг, – само общество в цивилизованной форме. Это неудивительно – в конце концов, общество, состоящее из личностей с мозгом, должно вылиться во что-то большее, чем сами личности. Это полностью соответствует теории сложности – ведь цивилизация обретает при слиянии отдельных агентов в одно целое эмерджентное свойство, то есть целое – больше, чем просто сумма его частей. Главной находкой Чейссона стало то, что цивилизация использует в 250 000 раз больше энергии, чем Солнце, и в миллион раз больше, чем Млечный Путь.

Чтобы увидеть связь этого с макроэкономикой и рынками капитала, надо начать с понимания того, что деньги – это запасенная энергия. Классическое определение денег включает выражение «запас ценностей», но какая именно ценность запасена? Обычно ценность – это продукт труда и капитала, при этом и то, и другое энергетически интенсивно. В самом простом случае пекарь делает буханку хлеба, используя ингредиенты, оборудование и свой собственный труд. Всё из перечисленного использует энергию или является продуктом других форм энергии. Когда пекарь продает буханку за деньги, деньги представляют собой запас энергии, пошедшей на выпекание хлеба. Эта энергия может быть выпущена, когда пекарь приобретает товары или услуги (например, покраску дома, давая деньги маляру). Денежная энергия теперь выпущена в форме времени, усилий, оборудования и материалов маляра. Деньги работают как батарейка. Батарейка берет энергию, хранит ее какое-то время и снова выпускает, когда она нужна. Деньги запасают энергию точно так же.

Этот перевод энергии в деньги нужен, чтобы приложить работу Чейссона к реальным операциям рынков и общества. Чейссон рассуждает на самом высоком макроуровне, устанавливая общую массу, плотность и поток энергии в обществе. На уровне индивидуальных экономических отношений внутри общества обязательно нужно иметь что-то для измерения свободных потоков энергии Чейссона. Деньги – это самый удобный и измеримый количественно инструмент для этой цели.

Антрополог Джозеф Тэйнтер продолжает эту тему, предлагая связанный, но более тонкий анализ потока, который тоже основан на теории сложности. Понимание теории Тэйнтера упрощается с помощью использования ассоциативной модели «деньги = энергия».

Специализация Тэйнтера – крах цивилизаций. Это было любимой темой историков и ученых с того момента, как Геродот задокументировал подъем и падение древней Персии в V веке до н. э. Тэйнтер в своей наиболее амбициозной работе «Крах сложных систем» анализирует падение двадцати семи различных цивилизаций за период 4500 лет, начиная от почти неизвестной цивилизации Качин в верхней Бирме (III тысячелетие до н. э.) до широко известных Римской империи и Древнего Египта[59]. Он рассматривает огромное количество факторов, которые могут объяснить коллапс, включая истощение ресурсов, природные катастрофы, вторжения, экономический упадок, проблемы в социальной сфере, религию и бюрократию. Его работа – это проявление изобретательности истории, причин и процессов падения цивилизаций.

Тэйнтер стоит на той же почве, что и Чейссон и прочие теоретики от теории сложности, демонстрируя, что цивилизации – это сложные системы[60]. Он показывает, что, поскольку сложность системы увеличивается, вклады, которые требуются для поддержания системы, увеличиваются экспоненциально – именно то явление, которое Чейссон позже определит с точки зрения сложности в целом. Говоря о вкладе для поддержания системы, Тэйнтер имеет в виду не совсем те единицы измерения энергии, которые использует Чейссон, но, скорее, разнообразные запасы энергии, включая труд, урожай, орошение и продукты, и всё из этого может быть переведено в деньги и использоваться для транзакций. Тэйнтер даже пошел дальше в своем анализе и показал, что не только вклады увеличиваются экспоненциально вместе с масштабом цивилизации, но и продукция цивилизаций и государств уменьшается с каждым увеличением вклада, если измерять в предоставляемых услугах и общественных благах.

Это феномен, знакомый любому экономисту-первокурснику – закон сокращающихся доходов. В сущности, общество просит своих членов платить больше налогов, и они получают меньше государственных услуг. Феномен сокращающихся доходов представляет собой арку, которая сначала поднимается, затем становится плоской и, наконец, снижается. Таким образом, арка-кривая сокращающихся доходов совпадает с кривой зарождения, упадка и разрушения цивилизаций.

Основная идея Тэйнтера заключается в том, что отношения между людьми и обществом с точки зрения прибыли и расходов со временем меняются. Споры о том, «хорошее» ли правительство или «плохое», налоги «высокие» или «низкие», лучше всего разрешаются помещением общества на обратную кривую. В начале цивилизации доходы от вкладов в развитие очень высоки. Относительно малый вклад времени и усилий в проект орошения может принести достаточно большой доход в виде еды фермеру. Краткие периоды военной службы, поделенные между всеми членами общества, могут принести мир и безопасность. Сравнительно малые бюрократические усилия для организации орошения, защиты и прочих услуг того же рода могут быть весьма эффективными – в отличие от ситуационного наблюдения.

В начале цивилизации бюджет, использованный для изобретения огня, был равен нулю, а вот преимущества от его изобретения были неисчислимы. Сравним это с затратами на разработку нового поколения «Боингов», которые не оказали особого влияния на развитие воздушных путешествий. Эта динамика имеет неразрывную связь с предполагаемой выгодой от увеличения государственных расходов.

˜

В сущности, общество просит своих членов платить больше налогов, и они получают меньше государственных услуг.

˜

С течением времени и с увеличением сложности доходы от инвестирования в общество начинают снижаться и становятся отрицательными. Когда завершены простые проекты орошения, общество переключается на более крупные проекты, покрывающие большее пространство, но с гораздо меньшим количеством воды. Бюрократические организации, вначале эффективные, превращаются в препятствия на пути к улучшению и больше заботятся о собственной сохранности, чем о том, чтобы служить обществу. Элита, управляющая общественными институтами, постепенно начинает пристальнее следить за своим куском пирога, чем за благосостоянием общества в целом. Элита общества идет от управления к паразитированию. Она ведет себя как пиявка на теле общества и принимает участие в том, что экономисты называют мздоимством, или аккумуляцией богатства с помощью непродуктивных способов – например, финансовое дело в эпоху постмодерна.

К 2011 году скопилось достаточно доказательств того, что США опустили обратную кривую до того уровня, где усилия большего количества людей приводили к тому, что общество получало меньшую, тогда как элита – бо́льшую часть дохода. 25 менеджеров фондов хеджирования имели на счетах более $22 млрд в 2010 году, тогда как 44 млн американцев пользовались продуктовыми талонами. Зарплата директоров за год (с 2009‑го до 2010‑го) увеличилась на 27 %, тогда как более 20 млн американцев были безработными или хотели работать, но найти работу не могли. Среди занятых американцев на государство работало большее количество людей, чем в сферах строительства, земледелия, рыболовства, шахтерского дела и прочих.

Один из лучших способов измерить отношения мздоимства между элитой и обычными гражданами в экономике в эпоху стагнации – это коэффициент Джини, мера неравенства доходов; чем выше коэффициент, тем больше неравенство. В 2006 году, вскоре после того, как начался кризис, коэффициент в США достиг пика в 47, что сильно отличалось от самого низкого показателя в 38,6, установленного в 1968 году после двух десятилетий стабильного доллара, привязанного к золоту. В 2007 году коэффициент Джини стал снижаться, но опять поднялся в 2009‑м и продолжал расти. Коэффициент Джини для США приближается к коэффициенту для Мексики, которая является классическим олигархическим обществом, характеризующимся неравномерным распределением доходов и концентрацией богатства в руках элиты.

Другой вариант измерения мздоимства элиты – это коэффициент количества денег, заработанных 20 % американцев, в сравнении с количеством, заработанным теми, кто живет за чертой бедности. Эта пропорция изменилась с 7,7: 1 в 1968 году до 14,5: 1 в 2010‑м. Эти тренды в обоих коэффициентах совпадают с исследованиями Тэйнтера по поводу падения цивилизаций. Когда общество предлагает своей основной части отрицательный доход, эта часть выходит из игры, что дестабилизирует общество.

В своей теории сокращающихся доходов Тэйнтер находит независимую переменную для краха цивилизации. Более традиционные историки указывали на такие факторы, как землетрясения, засухи или нашествия варваров, но Тэйнтер показывает, что цивилизации, которые были побеждены варварами, до этого отражали нашествия варваров не один раз, а цивилизации, разрушенные землетрясениями, и до этого отстраивались после землетрясений. Что в итоге важно, так это не нашествие или землетрясение, но – ответ на это. Те общества, которые не перегружены налогами, могут спокойно восстановиться после кризиса, а те, что перегружены, быстро сдаются. Когда варвары в конце концов победили Римскую империю, они были встречены с распростертыми объятиями; не было никакого сопротивления. Фермеры, веками страдавшие от римской политики обесценивания валюты и огромных налогов, считали, что варвары не могут быть хуже римлян. На самом деле в силу того, что варвары оперировали гораздо более простыми понятиями, чем римляне, они могли предложить земледельцам защиту по низкой цене.

Тэйнтер добавляет еще одно важное наблюдение, которое имеет явное отношение к обществу XXI века. Есть разница между крахом всей цивилизации и крахом отдельных обществ или наций внутри цивилизации. Когда Рим пал, это был крах всей цивилизации, потому что не было никакого независимого общества, чтобы занять его место. Напротив, европейская цивилизация не рухнула снова после XVI века, так как каждую освобождающуюся нишу тут же занимало другое государство. Падение Испании или Венеции совпало с подъемом Англии или Нидерландов. С точки зрения теории сложности сегодняшний глобализированный мир скорее напоминает зависимые районы Римской империи, чем автономные государства средневековой и современной Европы. С точки зрения Тэйнтера, «коллапс, если и когда он снова случится, в этот раз будет всемирным. Государство не сможет потерпеть крах в одиночестве. Оно потянет за собой всю мировую цивилизацию».

Суммируем сказанное выше. Чейссон показывает, как и зачем сложным системам, например цивилизациям, требуется экспоненциально возрастающее количество энергии, чтобы увеличиваться, а Тэйнтер показывает, как эти цивилизации начинают приносить отрицательный доход в обмен на вклады и в итоге терпят крах. С точки зрения модели Чейссона, деньги служат как мера отношений между инвестициями и доходом, так как с их помощью можно запасать энергию. Рынки валюты и капитала – это тоже сложные системы, вписанные в еще большую тэйнтеровскую модель цивилизации. Когда общество становится более сложным, ему требуется все больше денег, чтобы расти. В какой-то момент выпуск продукции и налоги больше не могут поддерживать общество, и элита пускается на всяческие ухищрения, например кредиты, обесценивание валюты, увеличение дохода или стоимости без увеличения капиталовложений и прочие формы псевдоденег, которые делают мздоимство проще, чем производство чего-либо. Эти методы работают краткий период времени – до того, пока иллюзия псевдороста не исчезает под натиском угрозы потери богатства и неравенства доходов.

В этот момент общество располагает выбором из трех вариантов – упрощение, завоевание или крах. Упрощение – это добровольная попытка уменьшить масштаб общества и вернуть отношение между инвестициями и доходом на более приемлемый и устойчивый уровень. Примером современного системного упрощения будет девальвирование политической власти и экономических ресурсов в Вашингтоне и распределение этого между пятьюдесятью штатами в рамках укрепленной федеральной системы. Завоевание – это попытка забрать ресурсы у соседей силой с целью обеспечить новый доход. Валютные войны – это лишь попытка бескровного завоевания. Крах – это внезапная, не добровольная и хаотическая форма упрощения.

Является ли Вашингтон новым Римом? Зашел ли Вашингтон так далеко по дороге высоких налогов, увеличения бюрократии и работы себе на благо, чтобы социальные инвестиции давали отрицательные результаты? Правда ли то, что некоторые финансовые, организационные и бизнес-верхи так связаны с правительством, что они участвуют в огромном заговоре для создания негативных социальных последствий? Правда ли, что так называемые рынки так развалены вмешательствами, манипуляциями и кризисами, что больше не могут предложить адекватных ценовых сигналов для распределения ресурсов? Когда в следующий раз появятся варвары, в какой бы то ни было форме, каким будет сопротивление среднего гражданина, учитывая то, что можно либо дать коллапсу продолжаться, либо заставить элиту платить за себя?

История и теория сложности предполагают, что эти вопросы – не идеологические. Это аналитические вопросы, уместность которых родилась из опыта цивилизаций за пять тысячелетий и увеличения сложности в природе за десять миллиардов лет. Наука и история предоставили полный набор знаний, используя энергию, деньги и сложность для понимания риска краха доллара в середине войны валют.

Самое важное тут – это то, что система безотлагательной проблемы – валют, рынков капитала и деривативов – это социальные изобретения и могут быть изменены обществом. Самая худшая динамика пугает, но ее можно избежать. Еще не поздно отойти от края бездны и обеспечить безопасность мировой денежной системы, основанной на долларе. К сожалению, простые решения не рассматриваются элитой, которая контролирует систему и кормится ее сложностью. Сокращающийся предельный доход вреден для общества, но полезен для тех, кто находится на другом конце доходов – как минимум, пока эти доходы не иссякнут. Сегодня финансовые ресурсы извлечены из общества и направлены прямо к элите в форме налогов, ипотечного мошенничества, ростовщических потребительских кредитов, кризисных цен и бонусов. Пока граждане раздавлены весом этих налогов, коллапс все более вероятен. Финансовая система должна быть возвращена к своей роли координатора торговых операций, а не завязываться сама на себе. Теория сложности указывает путь к безопасности с помощью упрощенных и маленьких организаций. Удивительно, но министр финансов Гайтнер и Белый дом способствуют развитию масштабной и концентрированной банковской индустрии, включая прото-глобальный центральный банк, размещающийся в МВФ. Любой успех в этом начинании просто ускорит падение доллара.

Глава 11

Завершающий этап войны – купюры, золото или хаос?

«Я лишь хочу, чтобы все понимали, что наша политика была и остается направленной на то, чтобы… сильный доллар остался в наших интересах как страны, и мы никогда не примем стратегию ослабления нашей валюты с целью завоевать экономическое преимущество за счет наших торговых партнеров».

Тимоти Ф. Гайтнер, министр финансов США, 26 апреля, 2011 г.

«Они не могут препятствовать мне чеканить монету. Я сам король».

Уильям Шекспир, «Король Лир», пер. Б. Пастернака.

Лишь немногие экономисты и управленцы МВФ или мировых центробанков следуют многокомпонентной модели «деньги как энергия», речь о которой велась в предыдущей главе. Несмотря на обоснованность физики и бихевиоризма, подавляющее большинство экономистов не приветствуют междисциплинарные подходы. Центральные банки не приемлют резкое падение курса доллара. Однако экономистам, подобно служащим центробанка, хорошо известно о нестабильности доллара и о риске для устойчивости международного курса валют, вызванном валютными войнами. Рассматривая диапазон взглядов, от общепринятых до ультрасовременных, мы можем предвидеть четыре возможных исхода для доллара, так называемые «Четыре Всадника Долларового Апокалипсиса». Этих «Всадников» можно расположить в порядке возрастания их разрушающего потенциала следующим образом: несколько резервных валют, специальные права заимствования, золото и хаос.

Несколько резервных валют

Резервы страны можно сравнить со сберегательным счетом физического лица. Физическое лицо может обладать текущим доходом, получаемым на работе, а также иметь долги разного вида, но при этом сохранять некоторые сбережения – либо для будущего использования, либо на черный день. Эти сбережения могут быть вложены в акции и сырьевые товары или просто храниться в банке. Аналогичные опции есть и у государства с его резервами. Государство может использовать суверенный фонд государственного имущества для вкладов в акции или другие классы активов либо хранить часть в ликвидных активах и золотом стандарте. Ликвидные активы могут включать в себя облигации, деноминированные в различных валютах, каждая из которых называется резервной, так как государство использует их, чтобы инвестировать и диверсифицировать свои резервы.

Со времен Бреттон-Вудского соглашения 1944 года доллар остается лидирующей резервной валютой, однако он никогда не был единственной резервной валютой. МВФ ведет глобальную базу данных, которая отображает структуру официальных резервов, включая доллар США, евро, фунт стерлингов, иену и швейцарский франк. Недавние (видимо, 2011 года. – Примеч. ред.) данные показывают, что доллар составляет чуть свыше 61 % установленных резервов, в то время как следующий крупнейший элемент – евро – всего лишь чуть более 26 %. МВФ сообщает о медленном, но уверенном падении курса доллара за последнее десятилетие; в 2000 году доллар составлял 71 % общих установленных резервов. Это падение в статусе резерва происходит постепенно, без резких изменений, и оно соответствует расширению торговли между Европой и Азией, как и торговли внутри самой Азии.

Продолжение тенденции к уменьшению роли доллара на мировом рынке и изменению баланса резервов вызывает вопрос – что же станет с долларом, когда он перестанет лидировать и станет лишь очередной резервной валютой среди других подобных валют? И еще вопрос: а когда наступит переломный момент в преобладании доллара – когда он достигнет отметки 49 % общих резервов или же когда он станет равным следующей крупнейшей валюте, предположим, евро?

Барри Айхенгрин, видный специалист в этом вопросе, является ведущим приверженцем убеждения, что впереди нас ждет мир с многочисленными резервными валютами[61]. В ряде научных исследований и недавних популярных книг и статей Айхенгрин и его сотрудники продемонстрировали, что роль доллара как лидирующей резервной валюты не возросла спонтанно в 1944 году в результате Бреттон-Вудского соглашения, а на самом деле была достигнута еще в середине 20‑х годов прошлого века. Он также показал, что роль лидирующей резервной валюты смещалась то в сторону доллара, то в сторону фунта стерлингов – фунт терял лидерство в 1920‑х годах, однако преимущество было восстановлено в 1933 году после рузвельтовской девальвации доллара. В общих чертах, это дает основание полагать, что мир нескольких резервных валют не только осуществим, но уже возникал во время Первой Валютной войны.

Эти исследования привели Айхенгрина к правдоподобному и довольно приятному выводу, что в перспективе вновь существует возможность мира с несколькими резервными валютами, без единой преобладающей, и на сей раз на первом плане будут уже доллар и евро, а не доллар и фунт. Этот взгляд также открывает путь к дальнейшим изменениям с течением времени, где, в конечном итоге, китайский юань займет лидирующее место – совместно с долларом и евро.

Чего не хватает в оптимистичной интерпретации Айхенгрина, так это роли системного якоря, которую с успехом играют доллар или золото. Поскольку доллар и фунт менялись местами в 1920‑е и 30‑е годы, не было ни одного раза, когда хотя бы один из них не был привязан к золоту. В самом деле, доллар и фунт были взаимозаменяемы благодаря их совместной эквивалентности золоту. Девальвации хотя и возникали, однако, после каждой девальвации якорь возвращался в исходное положение. После Бреттон-Вудса якорь представлял собой доллар и золото, а с 1971 года якорь представлял собой доллар как лидирующую резервную валюту. Так что, даже когда золото перестало играть роль якоря, в послевоенное время всегда существовала опора. Никогда ранее несколько бумажных резервных валют не использовались без единого якоря. Следовательно, мир, который представляет себе Айхенгрин, – это мир резервных валют, брошенный на произвол судьбы. Вместо одного центрального банка, как злоупотребляющая своими привилегиями ФРС, в этом мире будет открыт сезон охоты для нескольких центральных банков, которые будут делать то же самое одновременно. По этому сценарию места для безопасной стабильной резервной валюты не будет, и рынки станут более изменчивыми и неустойчивыми.

Еще одно беспокоящее отклонение от оптимистичного взгляда Айхенгрина заключается в региональных валютных блоках, с местным преобладанием доллара, евро и юаня (и, возможно, рубля в российских сферах влияния в Восточной Европе и Средней Азии). Такие блоки могут возникать спонтанно, согласно известным моделям самоорганизации в сложных системах. Региональные валютные блоки могут быстро перерасти в региональные торговые блоки с ослабленной мировой торговлей, что, несомненно, является противоположностью тому, что представляют себе поборники идеи нескольких резервных валют, такие, как Айхенгрин.

Айхенгрин ожидает того, что он называет здоровой конкуренцией среди нескольких резервных валют. Он не принимает в расчет модели нездоровой конкуренции и дисфункции – то, что экономисты называют «гонкой уступок», которая может возникнуть, когда передовые центральные банки блокируют региональное господство через сетевой эффект и одновременно злоупотребляют своим резервным статусом, печатая деньги. Лучший совет для сторонников идеи нескольких резервных валют – «Будьте осторожны в своих желаниях». Это непроверенная и неиспробованная модель, без якоря в виде золота или единой валюты. Проблема отсутствия якоря может быть причиной, по которой доллар продолжает лидировать, несмотря на все трудности.

Специальные права заимствования

Пожалуй, не существует такой особенности международной валютной системы, которая была бы настолько покрыта тайной и мраком для неспециалиста, как специальные права заимствования или СПЗ. Для тех, кто в курсе, это совсем не так, да и неспециалистам разобраться не так уж сложно, поскольку СПЗ – вполне незамысловатое средство. СПЗ – это мировые деньги, контролируемые МВФ, ничем не подкрепленные и печатаемые по желанию. Как только МВФ выпускает СПЗ, они удобно устраиваются в резервных счетах получателя, как и любая другая резервная валюта. В международной финансовой системе СПЗ улавливают настроение популярного в 1985‑м хита британской группы «Dire Straits» – «Деньги даром».

Эксперты возражают против использования слова «деньги» применительно к специальным правам заимствования. В конце концов, физические лица не могут получить их, и если вы попытаетесь расплатиться СПЗ за пару бутылок вина в винном магазине, вряд ли у вас что получится. Однако СПЗ во многих отношениях соответствуют традиционному понятию о деньгах. СПЗ являются средством сбережения, поскольку нации хранят часть своих сбережений в активах, выраженных в СПЗ. Они являются средством международных расчетов, поскольку нации, которые имеют торговые дефициты или излишки, могут установить свои местные валютные торговые балансы с другими государствами с помощью средств, выраженных в СПЗ. Наконец, СПЗ являются расчетной денежной единицей, поскольку МВФ хранит свои бухгалтерские книги и документы, свои активы и задолженности в единицах СПЗ. Единственное отличие СПЗ от денег лишь в том, что лица и корпорации пока не могут использовать СПЗ в своих частных финансовых операциях. Однако планы о создании такого частного рынка внутри МВФ находятся в процессе подготовки.

Еще одно возражение применительно к трактовке СПЗ в качестве денег основано на том, что СПЗ определяются как корзина других валют, таких как евро и доллар. Аналитики, придерживающиеся этого взгляда, считают, что СПЗ не имеют собственной ценности или назначения, которые не зависимы от валюты в корзине, и, таким образом, они не являются отдельной формой денег. Это утверждение неверно по двум причинам. Первая заключается в том, что величина эмиссии СПЗ не ограничена какой бы то ни было величиной основных валют в корзине. Эти основные валюты используются для расчета ценности, а не для ограничения количества – СПЗ могут выпускаться в предположительно неограниченных количествах. Это дает СПЗ величину (или же «поплавок»), которая не привязана к валютам в корзине. Вторая причина заключается в том, что валютную корзину можно изменить. В самом деле, МВФ вынашивает план изменения валютной корзины таким образом, чтобы уменьшить роль доллара США и увеличить роль китайского юаня. Эти два элемента – безграничная эмиссия и изменение валютной корзины – дают СПЗ роль денег в международной финансовой системе, не зависимых от основной валюты, находящейся в корзине в любой период времени.

˜

˜

МВФ создал СПЗ в 1969 году во времена международного валютного спада. Повторяющиеся кризисы курса валют, буйная инфляция и девальвация доллара оказывали давление на глобальную ликвидность и резервные позиции многих членов МВФ. Несколько выпусков СПЗ были распределены в 1969–1981 годах; однако суммы были относительно небольшими и составляли приблизительно $33,8 млрд по валютному курсу на апрель 2011 года. После этого выпуск СПЗ прекратился на последующие 28 лет. Что интересно, исходные СПЗ 1969 года были оценены, ориентируясь на вес золота. Золотые СПЗ вышли из оборота в 1973 году, и им на смену пришла валютная корзина бумажных СПЗ, которая используется и по сей день.

В 2009 году мир вновь столкнулся с экстренным дефицитом ликвидности из-за потерь, понесенных в панике 2008 года, с последующим уменьшением доли долгового финансирования финансовых институтов и потребителей. Миру срочно нужны были деньги, и лидеры международной валютной системы обратились к сценарию 70‑х годов, чтобы их найти. На этот раз усилия направлялись не самим МВФ, а G20, которая использовала МВФ как инструмент глобальной валютной политики. Суммы были огромны и равнялись $289 млрд по валютному курсу на апрель 2011 года. Это глобальное чрезвычайное печатание денег прошло почти незамеченным финансовой прессой, которая была занята одновременным падением фондовых бирж и цен на недвижимость. Тем не менее это стало началом новых согласованных усилий «Большой двадцатки» и МВФ по продвижению использования СПЗ в качестве глобальной резервной валюты как альтернативы доллару.

Доллары, евро и юани не исчезнут под этим новым глобальным валютным режимом СПЗ; они, скорее, пригодятся во внутренних финансовых операциях. Американцы все равно будут покупать молоко и бензин, расплачиваясь долларами, так же как и сирийцы будут использовать свои сирийские фунты для тех же целей. Однако в таких глобально важных операциях, как фактурирование, международные синдицированные кредиты, финансовая помощь банкам и баланс выравнивания платежей, СПЗ будут новыми мировыми денежными единицами, а доллар, подверженный периодическим девальвациям и спадам, будет, согласно требованиям «Большой двадцатки», играть второстепенную роль в финансовой корзине.

Вдобавок к непосредственной печати СПЗ МВФ более чем вдвое увеличил кредитоспособность СПЗ – от докризисного уровня в $250 млрд до нового уровня в $580 млрд по курсу на март 2011 года. Эти расширенные кредиты и займы осуществляются за счет кредитования членами МВФ самого МВФ, который взамен выпускает СПЗ. Займы были придуманы для того, чтобы дать МВФ способность предоставлять ссуды членам, находящимся в бедственном положении. Теперь МВФ ориентируется на выполнение двух ключевых функций истинного центрального банка – функция создания денег и функция кредитора последней инстанции. СПЗ – своя форма денег, а «Большая двадцатка» – фактически совет управляющих. Так что предсказания создателей СПЗ в 1969 году теперь сбываются с еще большим размахом. День создания глобального центрального банка действительно и окончательно настал.

Даже при условии этих расширенных возможностей выпуска и займа СПЗ еще далеки от того, чтобы заменить доллар как преобладающую международную резервную валюту. Для успеха СПЗ как резервной валюты обладателям СПЗ потребуется крупный пул ликвидности потенциально инвестиционных активов с различными сроками платежа, в которые акционеры могут инвестировать свои балансы резервов, чтобы извлечь прибыль и сохранить стоимость. Для этого требуется облигационный рынок СПЗ с государственными и частными финансовыми инструментами и с сетью первичных дилеров и производных ценных бумаг, чтобы обеспечить ликвидность и леверидж. Такие рынки могут возникать постепенно в течение продолжительного периода времени. Однако ни МВФ, ни G20 не могут себе позволить такую роскошь, как время, поскольку другие источники ликвидности истощаются. К 2011 году Федеральная резервная система США сталкивалась с ограничениями своей способности обеспечения ликвидности без посторонней помощи. Китайский юань еще не был готов принять на себя роль резервной валюты. У евро были свои проблемы, обуславливаемые кризисом государственного долга своих периферийных членов. МВФ было необходимо ускорить появление СПЗ. Для этого требовался некий план действий. И этот план был предоставлен МВФ 7 января 2011 года.

В работе, озаглавленной «Увеличение международной валютной стабильности – задача СПЗ?», МВФ предоставил план по созданию ликвидного облигационного рынка СПЗ. Этот план, в сущности, предшествует идее заменить доллар как глобальную резервную валюту на СПЗ. Исследование МВФ определяет как потенциальных эмитентов, включая Всемирный банк и региональные банки развития, так и потенциальных покупателей, включая суверенные фонды благосостояния и глобальные корпорации. Исследование содержит рекомендуемые структуры сроков погашения и механизмы ценообразования, а также детальные диаграммы погашения, уплаты и финансирования таких облигаций. Было предложено изменить со временем корзину СПЗ с тем, чтобы увеличить значимость китайского юаня и уменьшить значимость доллара.

Исследование МВФ выражает оптимизм по поводу скорости и незаметности, с которыми это может быть достигнуто. «Опыт… подсказывает, что сам процесс может протекать быстро, и он не потребует существенной государственной поддержки», говорится в работе. И МВФ не приложил никаких усилий, чтобы скрыть свои намерения, объясняя, что «эти средства защиты могут стать зачатком глобальной валюты». Исследование также представляет график печатания СПЗ, показывая, что запуск в обращение новых СПЗ в размере $200 млрд в год положит удачное начало для мировой валюты.

Частные организации и ученые также внесли свою лепту в эти обсуждения. Одна группа многонациональных экономистов и служащих центральных банков, ведомая лауреатом Нобелевской премии Джозефом Стиглицем, высказала мнение, согласно которому СПЗ могут быть выпущены в государствах – членах МВФ, а затем быть трансформированы в депозиты, которые МВФ мог бы использовать для финансирования своих программ кредитования. Это могло бы ускорить подъем МВФ до статуса глобального центрального банка даже сильнее, чем предполагалось самим МВФ. Роль банка-депозитария, вместе с уже осуществляемой ролью валютного эмитента и последней кредиторской инстанции, по сути, могла бы сделать МВФ глобальным центральным банком. Подъем глобального центрального банка и мировой валюты автоматически поставит американский доллар и Федеральную резервную систему в зависимое положение.

С технической точки зрения, здесь МВФ поет славу глобальной мощи элиты в ответ на валютные войны и потенциальный крах доллара. Дилемма Триффина будет решена раз и навсегда, потому что ни одна страна больше не будет нести бремя обеспечения глобальной ликвидности. Отныне деньги будут печататься в мировом масштабе, не ограничиваемые активным балансом ведущего эмитента резервной валюты.

Но лучше всего, с позиции МВФ, это то, что не будет ни демократического надзора, ни учета операций по печатанию денег. Пока МВФ выстраивал свои планы по глобальной валюте в виде СПЗ, он также предложил увеличить более чем вдвое избирательное право члена МВФ коммунистического Китая – за счет таких демократических членов‑государств, как Франция, Соединенное Королевство и Нидерланды, наряду с прочими. Что любопытно, благодаря этой новой избирательной схеме двадцать стран – членов МВФ стали сильно напоминать список из двадцати стран – членов «Большой двадцатки».

МВФ придерживается явных антидемократических симпатий, или, как их еще можно назвать, «политических соображений». План СПЗ призывает к образованию «совещательного совета ведущих экспертов» для обеспечения руководства над количеством печатаемых денег в новой системе СПЗ. Вероятно, эти «ведущие эксперты» будут избраны из числа тех экономистов и служащих центральных банков, которые чуть не разрушили международную валютную систему в 2008 году. В любом случае они будут избраны без публичного слушания и тщательного рассмотрения прессой, как это бывает в демократическом обществе, и они смогут работать тайно, как только будут назначены.

Как замечательно выразился Джон Мейнард Кейнс: «Нет более тонкого, более верного средства уничтожения существующего базиса общества, чем безудержное печатание денег. Оно разворачивает законы экономики в сторону разрушения, причем настолько незаметно, что ни один из миллиарда не замечает этого». Если ни один из миллиарда не может осмыслить понижение качества, то, возможно, ни один из десятка миллиардов не будет в состоянии понять внутреннее устройство МВФ. Так и остается неизвестным вопрос, сможем ли мы заполучить более общую картину этого внутреннего устройства до того, как МВФ осуществит свой план по замене доллара СПЗ.

В конечном счете, план МВФ по СПЗ, как он был объявлен в черновом варианте документа, является методом, а не решением. Он ставит человечество перед неминуемым последовательным отказом от режима бумажных денег, создавая новые бумажные деньги. Этот план застилает проблемы бумажной валюты новым видом бумаги.

Однако у этого плана есть два потенциально роковых недостатка, которые могут помешать его выполнению. Первый недостаток – выбор времени. Сможет ли новое решение МВФ касательно СПЗ быть осуществлено до следующего финансового кризиса? Создание новой валюты, как это представляется МВФ, займет по меньшей мере пять лет, а возможно, и дольше. При возрастающем дефиците бюджета США, при кризисе государственного долга в Европе и при экономических пузырях активов в Китае мир может и не дожить до повсеместно доступных СПЗ без изначального краха валютной системы.

Второй недостаток в плане МВФ касается роли Соединенных Штатов. У Штатов хватает права голоса в МВФ, чтобы остановить план по СПЗ в его развитии. Расширение печатания и ссуд СПЗ с 2009 года было достигнуто с согласия США, в соответствии с предпочтениями администрации Обамы, многосторонним, нежели односторонним, решением по глобальным проблемам. Возможно, у новой администрации США 2012 года будет другой взгляд. К тому же существует простор для стратегии МВФ по замене доллара, которая может возникнуть как один из пунктов предвыборной кампании 2012 года. Однако сейчас СПЗ живы и здоровы и являются сильным участником глобальной валютной лотереи.

Возвращение к золотому стандарту

Золото рождает больше ярых мнений «за» и «против», чем любая другая тема в международном финансовом деле. У противников золотого стандарта всегда наготове старая цитата Кейнса о том, что золото – это «варварский пережиток». Легендарный инвестор Уоррен Баффет отмечает, что если поместить все золото мира в одно место, то это будет лишь огромная глыба сияющего металла, не дающая прибыль, как и не имеющая потенциала давать прибыль. Видный банковский деятель Роберт Зеллик довел до обморока элиту в ноябре 2010 года, просто упомянув слово «золото» в своей речи, однако он не отважился призвать к золотому стандарту. Среди элиты в целом поддержка золота считается чертой людей недалеких, несообразительных, тех, кто не может оценить преимущества «гибких» и «расширяющихся» современных денежных ресурсов.

Сторонники золота не менее непоколебимы в своем видении работников центральных банков как волшебников, которые производят деньги из ниоткуда, чтобы принизить с трудом заработанные деньги рабочего класса. Сложно представить себе другую такую финансовую проблему, в которой было бы меньше взаимопонимания между спорящими сторонами.

К сожалению, устоявшиеся позиции, как «за», так и «против», мешают новым идеям о том, как золото может послужить валютной системе двадцать первого века. Здесь имеет место нежелание (уходящее корнями в идеологию) находить пути примирения демонстрируемой стабильности золота с необходимостью некоторой степени свободы в управлении денежными ресурсами для того, чтобы реагировать на кризисы и исправлять ошибки. Примирение, таким образом, запаздывает.

Золото – не предмет потребления. Золото – не инвестиция. Золото – это деньги в полном смысле слова. Оно действительно в нехватке – все золото, произведенное за историю человечества, поместилось бы в кубе со стороной в 20 метров (около шести футов), примерно размером с маленькое пригородное офисное здание. Поставка золота из новой добычи растет в довольно медленном и предсказуемом темпе – около 1,5 % в год. Это слишком медленно, чтобы допустить сильную инфляцию; в сущности, небольшая стойкая дефляция станет наиболее вероятным исходом при золотом стандарте.

Золото обладает высокой плотностью; значительная часть меры веса сжимается до небольших размеров по сравнению с другими металлами, которые могут быть использованы в качестве денежной базы. Золото также обладает единообразной структурой и является элементом с определенными свойствами, занимая атомный номер 79 в таблице Периодической системы элементов. Такие продукты потребления, как нефть или пшеница, которые могут быть использованы для поддержки денежных ресурсов, имеют множество различных форм, что значительно усложняет их использование. Золото не ржавеет и не блекнет, его практически невозможно уничтожить, разве что особыми кислотами и взрывчатыми веществами. Оно ковко и поэтому может легко принимать форму монет и слитков. Наконец, золото имеет самую долгую историю использования в качестве денег, по сравнению с другими своими соперниками – более пяти тысяч лет, что показывает его пользу многим цивилизациям и культурам при разнообразных обстоятельствах.

Учитывая эти свойства нехватки, износоустойчивости, однообразности и прочего, позиция золота как денег кажется устойчивой. Тем не менее современные служащие центральных банков и экономисты не воспринимают золото как форму денег всерьез. Причины коренятся в Первой и Второй Валютных войнах, Великой депрессии и провале Бреттон-Вудских соглашений. Ведущий специалист по Великой депрессии Бен Бернанке, ныне председатель Федерального резерва, – один из наиболее влиятельных интеллектуальных оппонентов золота как валютного стандарта. Его доводы должны быть приняты к сведению сторонниками золота, а затем быть в конечном итоге отвергнуты, если спор продолжится.

Работа Бернанке по золоту и Великой депрессии опирается, прежде всего, на исследования Питера Темина (одного из ведущих исследователей Великой депрессии), Барри Айхенгрина и других, которые продемонстрировали взаимосвязь между золотовалютным стандартом с 1924 по 1936 год и мировой экономикой в целом. Бернанке резюмирует работу следующим образом:

«Страны, которые отказались от золота, смогли восстановить прежний уровень своих денежных ресурсов и цен, даже поступив так после некоторого промедления; страны, которые сохранили золото, были принуждены к дальнейшей дефляции. В значительной мере данные показывают, что страны, отказавшиеся от золотого стандарта, восстановились после Депрессии быстрее, чем страны, которые сохранили золото. В самом деле, ни одна из стран не показала значительного экономического восстановления, оставаясь на золотом стандарте»[62].

Эмпирические данные подкрепляют выводы Бернанке, но эти данные лишь демонстрируют динамику «разорения соседа» в центре всех валютных войн. Точно так же можно сказать, что когда одна страна вторгается и разоряет другую, она станет богаче, в то время как потерпевшая сторона беднее – что, по сути, так же верно. Вопрос заключается в том, желаемая ли это экономическая модель или нет.

Если бы Франция сошла с золотого стандарта в 1931 году, как и Англия, преимущество Англии по отношению к Франции было бы опровергнуто. На самом деле Франция ждала до 1936 года, чтобы произвести девальвацию, позволяя Англии тем временем овладевать подъемом Франции. Никаких особенностей в результате нет – по сути, все довольно ожидаемо.

Сегодня, под руководством Бернанке, Соединенные Штаты собираются сделать то же, что сделала Англия в 1931 году, – произвести девальвацию. Бернанке удалось девальвировать доллар на абсолютной основе, что подтверждается многолетним подъемом цены на золото. Однако его попытка девальвировать доллар на относительной основе – по отношению к другим валютам – была более затяжной. Доллар колеблется по отношению к другим валютам, однако он значительно и последовательно не обесценивался по отношению к ним всем. Вместо этого сейчас происходит одновременное обесценивание всех валют по отношению к золоту. Результат этого – глобальная инфляция предметов потребления, и таким образом «разорение соседа» было заменено на «разорение мира».

В поддержку своего положения о том, что золото частично виновно в суровости и затяжном характере Великой депрессии, Бернанке создал практичную шестифакторную модель[63]. Она показывает взаимосвязь между денежной базой страны, созданной центральным банком, бо́льшей денежной массой, созданной банковской системой, золотовалютными запасами, с разбивкой по количеству и цене, и иностранными валютными резервами.

Модель Бернанке представляет собой перевернутую пирамиду, у которой золото и иностранная валюта находятся внизу, деньги, созданные Федеральным резервом, находятся выше золота, а еще больше денег, выпущенных банками, находятся в самом верху. Вся загвоздка заключается в том, что нужно достаточно золота, чтобы пирамида не перевернулась. До 1968 года закон США требовал минимального количества золота внизу пирамиды. Во времена Великой депрессии ценность золота по фиксированной цене должна была составлять 40 % от денежного запаса ФРС. Однако не существовало никакого максимума. Это значило, что денежный запас Федерального резерва мог сократиться, даже если запас золота повышался. Так и случилось, когда банкиры сокращали свой леверидж.

Как замечает Бернанке:

«Денежная масса стран золотого стандарта, которая далеко не равна ценности монетарного золота, как это можно было предположить по наивному взгляду на золотой стандарт, представляла собой огромные кратные величины ценности золотых резервов. Общие запасы монетарного золота продолжали расти в течение 1930‑х годов; следовательно, наблюдаемые резкие спады… в денежных запасах могут быть целиком и полностью приписаны к сужению в среднем соотношении денег и золота».

Бернанке формулирует две причины сокращения денежных запасов, даже при избытке золота. Первая причина включает в себя выбор стратегии центральных банков, а вторая – предпочтения инвесторов и частных банков в ответ на банковскую панику. Основываясь на этом выборе, Бернанке делает вывод, что при золотовалютном стандарте существует два равновесия денежного запаса. Одно равновесие существует, если уровень доверия высок, а соотношение заемных средств к стоимости активов расширено. Другое существует, если уровень доверия низок, а соотношение заемных средств к стоимости активов сокращено. Если отсутствие доверия служит причиной уменьшения количества денег через дегиринг, этот процесс может снизить уровень доверия, что приведет к последующим сокращениям банковских балансов и спадам в расходах и вложениях. Бернанке делает вывод: «В своей ранимости к самоподтверждающимся надеждам золотой стандарт, по всей видимости, породил прочную аналогию с… банковской системой, при отсутствии страхования депозитов». И вот перед нами вновь самоисполняющееся предсказание Мертона.

Для Бернанке, Айхенгрина, Кругмана и целого поколения специалистов, которые добились признания с 1980‑х годов, всё это было бесспорным доказательством. Золото было в основе денежного запаса; таким образом, золото являлось ограничивающим фактором расширения денежного объема в тот период, когда нужно было больше денег. Существовало аналитическое и историческое подтверждение, поддержанное эмпирическими данными Айхенгрина и моделью Бернанке, того, что золото было решающим фактором Великой депрессии.

По их видению, данные показывали, что золото помогло спровоцировать Великую депрессию, и те, кто первыми отказались от золота, первыми же и оправились от депрессии. С тех пор доверие к золоту как к денежному инструменту было потеряно. Дело закрыто.

Однако, несмотря на практически единодушный взгляд по этому вопросу, теория против золота имеет один огромный недостаток. Доводы против золота не имеют ничего общего с непосредственно золотом; все они связаны с политикой. Это можно увидеть, принимая модель Бернанке, а затем рассматривая альтернативные сценарии в контексте Великой депрессии.

Например, Бернанке заостряет внимание на соотношении монетарной базы к общему запасу золота и иностранной валюты, которое иногда называется «коэффициент покрытия». Пока золото лилось потоком в Соединенные Штаты в начале 1930‑х годов, ФРС могла бы позволить запасу монетарной базы расшириться до 2,5 единицы ценности золота. Однако Федеральному резерву это не удалось, напротив, монетарная база была сокращена, в частности, чтобы нейтрализовать расширительное воздействие на притоки золота. Таким образом, это был выбор курса Федеральным резервом. Сокращение денежного запаса ниже запланированного уровня может произойти при вмешательстве золота и без него, а также является выбором курса, не зависимого от запасов золота. Исторически и аналитически неверно обвинять золото в сокращении денежного запаса.

Бернанке указывает на банковскую панику начала 30‑х и на желание банков и вкладчиков сократить соотношение широкой денежной массы к монетарной базе. В свою очередь, банкиры выразили свое предпочтение золота иностранной валюте в формировании своих резервов. Оба наблюдения исторически верны, но не обязательно имеют отношение к золоту. Сокращение в соотношении широкой денежной массы к узкой денежной массе вовсе не обязательно включало в себя золото и могло произойти в любой момент – на самом деле это и в XXI веке происходит как последствие паники 2008 года. Замена центральными банками золота иностранной валютой затрагивает золото, но также представляет собой еще один выбор курса центральных банков. Эти банки точно так же могли бы выразить противоположное желание и повысить резервы.

Вдобавок к опровержению конкретного исторического анализа, существует несколько мер, которые центральные банки могли бы предпринять в 1930‑е годы, чтобы смягчить сложную денежную ситуацию, не стесненную золотом. Федеральный резерв мог бы приобрести иностранную валюту за счет свеже-напечатанных долларов – операции, сравнимой с современными валютными своп-линиями центробанков, – таким образом расширяя как американские, так и иностранные резервные позиции, которые могли бы обеспечить более усиленный выпуск денег. СПЗ были специально созданы в 1960‑х годах, чтобы разрешить проблему недостаточного резерва, возникшую в 30‑х. Если бы кризис глобальной ликвидности возник вновь, подобно 1930‑м годам, СПЗ могли бы быть выпущены, чтобы предоставить иностранную валютную базу, из которой могли бы проистекать выпуск денег и торговое финансирование – как и случилось в 2009 году. Это могло бы быть выполнено, чтобы предотвратить глобальный упадок в мировой торговле и глобальную депрессию. Опять же, этот тип выпуска денег может произойти совершенно без всякой связи с золотом. Любая неудача – это не вина золота, это вина выбранной стратегии.

Центральные банки 30‑х годов, особенно Федеральный резерв и Банк Франции, не смогли расширить денежный запас настолько, насколько возможно, даже при золотообменном стандарте. Это была одна из основных причин Великой депрессии; однако ограничивающим фактором было не золото, а, скорее, недостаток дальновидности и воображения со стороны центральных банков.

Можно подумать, что истинное возражение Бернанке по поводу золота заключается не в том, что оно было действительным препятствием к увеличению денежного запаса в 30‑е годы, а в том, что оно может стать таковым в наши дни. Во время Великой депрессии банкам не удалось использовать выпуск денег на полную мощь, хотя эта мощь никогда и не была безгранична. Бернанке, вероятно, хочет сохранить способность банков создавать потенциально безграничные запасы денег, что подразумевает отказ от золота. С 2009 года Бернанке и ФРС имеют возможность проверить свою стратегию безграничного выпуска денег в реальных условиях.

Обвинять золото в Великой депрессии – то же самое, что обвинять несчастную девушку-кассира в ограблении ее банка. Она могла присутствовать при ограблении, но не она совершала преступление. В случае с Великой депрессией преступление, выразившееся в недостаточном количестве денег, было совершено не золотом, а центральными банками, совершившими целый ряд грубых ошибок, которых можно было избежать. В международной финансовой системе золото – не стратегия, золото – инструмент. Обвинение золотого стандарта во всех бедах Великой депрессии было очень удобно центральным банкам, стремившимся получить возможность безграничного печатания денег. Центральные банки, а не золото, виноваты в Великой депрессии. А экономисты, которые продолжают обвинять золото, всего лишь ищут повод оправдать безграничные бумажные деньги.

Если золото реабилитируется от ложных обвинений в том, что оно являлось причиной Великой депрессии, сможет ли оно сыграть конструктивную роль сегодня? Как будет выглядеть золотой стандарт XXI века?

Некоторые из наиболее громогласных сторонников золотого стандарта на вездесущих блогах и форумах не могут объяснить, что именно они имели в виду. Общее понимание, что деньги должны быть привязаны к чему-то материальному и что банки не должны иметь возможность выпускать деньги без границ, всем ясно. Превратить это мнение в конкретную валютную систему, которая может справиться с периодическими трудностями – такими, как паника и депрессия, – гораздо сложнее.

Самый простой вид золотого стандарта – назовем его чистый золотой стандарт – это такой вид, в котором доллар определен как особое количество золота, и орган, который выпускает доллары, обладает достаточным количеством золота, чтобы выкупить доллары, не оплаченные на взаимно однозначной основе по установленной цене. В системе такого типа бумажный доллар действительно является складской распиской на количество золота, хранимое по доверенности владельца доллара, и подлежит погашению по своему усмотрению. При этом чистом золотом стандарте становится невозможно расширить денежную массу, не расширяя при этом запасы золота (посредством разработки золоторудных месторождений или другими средствами). Эта система введет умеренную дефляционную тенденцию в экономику, поскольку мировой запас золота возрастает на 1,5 % за год, в то время как реальная экономика, по-видимому, способна на 3,5‑процентный устойчивый рост при идеальных условиях. Если все уравняется, ценам придется падать на 2 % в год, чтобы выравнять 3,5‑процентный реальный рост с 1,5‑процентным увеличением в денежной массе. Эта дефляция может препятствовать займам с разницей. Чистый золотой стандарт допустит возможность создания кредита и долга посредством замены денег на долговые расписки, но не допустит возможности выпуска денег, выходящего за пределы количества золота на хранении. Такие долговые обязательства могут функционировать в экономике как замена деньгам или как «почти деньги», но они не станут деньгами в узком смысле этого слова.

Все другие формы золотого стандарта включают в себя некоторые формы левериджа вне существующего золотого запаса, и они могут принять две формы. Первая форма подразумевает денежную эмиссию, превышающую золотой запас. Вторая форма подразумевает использование денежных заменителей, таких, как иностранная валюта или СПЗ, в золотом пуле, на котором основаны деньги. Эти две формы левериджа могут быть использованы отдельно или в тандеме.

Этот тип золотого стандарта – назовем его гибкий золотой стандарт – требует внимания по ряду некоторых вопросов его формата. Каково минимальное процентное отношение денежной массы должно быть в виде золота? Достаточно ли 20 %? Внушат ли доверие 40 %? Исторически Федеральный резерв сохранял примерно 40‑процентный частичный золотой запас по отношению к базе денежной массы. В начале апреля 2011 года это соотношение все еще составляло примерно 17,5 %. Хотя США уже давно сошли с формального золотого стандарта, в соотношении золота и денежной базы остается нечто вроде теневого золотого стандарта, даже в начале XXI века.

Другие проблемы включают в себя определение денег с целью вычисления соотношения денег к золоту. В банковской системе существует несколько определений понятия «деньги», в зависимости от доступности и ликвидности учитываемых инструментов. Так называемая денежная база, или агрегат М0, состоит из банкнот и монет в обращении плюс резервы, которые банки хранят в ФРС. Более широкое определение денег – агрегат М1, который включает текущие чековые счета и дорожные чеки, но не учитывает банковские резервы. Федеральный резерв также вычисляет агрегат М2, что по сути является аналогом М1, в который, однако, включаются сберегательные счета, а иногда и депозиты. Аналогичные определения используются иностранными центральными банками. В апреле 2011 года американский М1 составлял около $1,9 трлн, а М2 – около $8,9 трлн. Поскольку М2 намного больше М1, выбор определенного понятия «деньги» будет иметь огромное влияние на подразумеваемую цену золота при расчете соотношения золота к деньгам.

Похожие проблемы возникают при решении вопроса о том, сколько золота должно учитываться при расчете. Должно ли учитываться только официальное золото для этой цели, или же сюда нужно включить золото, которым владеют частные лица? Должен ли расчет происходить единственно с учетом Соединенных Штатов или нужно так же предпринять попытку установить этот стандарт, используя золото, которым владеют все основные экономики?

Здесь стоит уделить внимание юридическому механизму, по которому новый золотой стандарт вступит в силу. Возможно, достаточно будет юридического статута, но статуты можно изменить. Поправка к Конституции США была бы предпочтительнее, поскольку ее сложнее изменить, следовательно, она будет внушать больше доверия. Какова должна быть долларовая цена золота при этом новом стандарте? Выбор неправильной цены был единственной огромнейшей ошибкой в золотовалютном стандарте 1920‑х годов прошлого века. Ценовой уровень в $20,67 за унцию золота, использованный в 1925 году, был в высшей степени дефляционным, так как ему не удалось принять во внимание массовое печатание денег, возникшее в Европе во время Первой мировой войны. Ценовой уровень в, предположим, $50 за унцию или даже больше в 1925 году мог бы быть немного инфляционным и, скорее всего, помог бы избежать некоторых из худших последствий Великой депрессии.

Принимая все вышеупомянутые факторы во внимание, мы можем прийти к ошеломляющим результатам. Не предполагая, что существует какой бы то ни было особый «правильный» уровень, следующие результаты подразумеваемых цен на золото, используя упомянутые факторы, показывают:

Чтобы добиться соблюдения дисциплины в каком бы то ни было режиме, свободный рынок золота должен иметь право существовать бок о бок с официальным курсом. Центральному курсу может затем потребоваться провести операции на открытом рынке по официальному курсу или приблизительно по нему.

Положим, что выбранный коэффициент покрытия – это тот, который был использован в Соединенных Штатах в 1930‑е годы, когда от ФРС требовалось удержать золотые резервы на отметке 40 % от денежной базы. Используя данные на апрель 2011 года, этот стандарт заставит цену золота быть установленной на отметке $3,337 за унцию. Федеральный резерв сможет установить узкий диапазон колебания валюты на, предположим, 2,5 % вверх или вниз относительно этой цены. Это значит, что если бы рыночная цена упала на 2,5 %, до $3,254 за унцию, то ФРС пришлось бы выйти на рынок и купить золото, пока цена не стабилизировалась бы ближе к $3,337 за унцию. И наоборот, если бы цена выросла на 2,5 %, до $3,420 за унцию, ФРС вышла бы на рынок как продавец, пока цена снова не составила бы $3,337 за унцию. Федеральный резерв может сохранять свою свободу регулировать денежную массу либо повышать или понижать процентные ставки, как он считает нужным, при учете, что коэффициент покрытия сохраняется и свободная рыночная цена золота остается стабильной или приблизительно на уровне официального курса.

Последняя проблема, которую стоит рассмотреть, – это степень гибкости, которую нужно позволить центральным банкам, чтобы они могли отклоняться от строгих коэффициентов покрытия в случаях чрезвычайного экономического положения. Существуют случаи, хотя и редкие, когда возникает истинный кризис ликвидности, или дефляционная спираль, и тогда быстрое печатание денег, превышающее коэффициент покрытия «деньги – золото», может быть желательно. Этот исключительный потенциал напрямую относится к вопросам, имеющим отношение к золоту, как утверждает Бернанке в своих исследованиях денежно-кредитной политики во времена Великой депрессии. Очень сложная политическая проблема, так как она сводится к вопросу доверия между центральными банками и гражданами, которых они якобы обслуживают. История системы центральных банков в целом являлась историей нарушенных обещаний, когда дело доходило до обращения денег в золото. История системы центрального банка – ФРС – в Соединенных Штатах, в частности, являлась историей продвижения банковских интересов за счет общих интересов. Как в условиях этой истории и сопернических отношений между центральными банками и гражданами может быть достигнуто необходимое доверие?

Два существенных элемента достижения доверия в новой системе, поддерживаемой золотом, уже были упомянуты: мощный правовой режим и обязательные операции на открытом рынке для стабилизации цен. Когда две эти опоры стоят на месте, мы можем рассматривать обстоятельства, при которых Федеральному резерву можно будет создавать бумажные деньги и превышать предельный уровень коэффициента покрытия.

Один из подходов будет заключаться в том, чтобы позволить ФРС превысить предельный уровень по своей собственной инициативе и предать это публичной огласке. Предполагается, что Федеральный резерв поступит так только в крайнем случае, как, например, при дефляционном спаде, подобном тому, который Англия испытывала в 1920‑х годах. В этих обстоятельствах операции на открытом рынке установят что-то наподобие демократического референдума по решению Федерального резерва. Если бы рынок сходился с ФРС во мнении относительно дефляции, тогда не было бы такого спроса на золото – по сути, Федрезерву, возможно, пришлось бы купить золото, чтобы сохранить ценовой уровень. Наоборот, если бы рынок подвергал сомнению, тогда бы спешка выкупить деньги за золото могла бы иметь результат, что могло бы стать мощным сигналом Федрезерву о том, что ему нужно возвращаться к первоначальному соотношению денег и золота. Основываясь на том, какие выводы сделали бихевиористские экономисты и социологи относительно «мудрости толпы», отражающейся в рыночных ценах, это может показаться более надежным руководством, чем доверие ограниченным суждениям нескольких экономистов и юристов, собравшихся в зале заседания советов директоров с высоким потолком.

Разновидность этого подхода будет заключаться в том, чтобы позволить Федеральному резерву превысить предельный уровень коэффициента покрытия золота по объявлению истинного чрезвычайного финансового положения совместным заявлением президента Соединенных Штатов и спикера палаты. Это помешает ФРС принять участие в односторонней финансовой помощи и валютных экспериментах и склонит ее к демократичному надзору, если ей потребуется расширить денежную массу в случае настоящих чрезвычайных положений. Процедура будет равняться «двойной дозе» демократии, поскольку выборные лица объявят подлинное чрезвычайное положение, и участники рынка будут голосовать своими кошельками, чтобы ратифицировать решение ФРС своим решением – покупать золото или нет.

Также необходимо обратиться к последствиям нового золотого стандарта для международной валютной системы. История Первой и Второй Валютных войн заключается в том, что международные золотые стандарты жизнеспособны только до тех пор, пока один из членов системы испытывает экономические затруднения (обычно из-за огромного долга), достаточные для того, что он решает искать одностороннее преимущество против своих торговых партнеров путем отказа от золота и девальвации своей валюты. Одним из решений этой модели односторонних прорывов может послужить создание мировой валюты, подкрепляемой золотом, подобной той, которую предложил Кейнс в Бреттон-Вудсе. Мы могли бы вновь использовать название, предложенное Кейнсом, – банкор. Банкоры не станут искусственными бумажными деньгами, как сегодняшние СПЗ, а станут настоящими деньгами, поддерживаемыми золотом. Банкор может быть определен как единственный вид валюты, который будет разрешено использовать в международной торговле и установлении платежных балансов. Отечественные валюты будут прикреплены к банкору, используясь для внутренних операций, и могут быть девальвированы по отношению к банкору только с согласия МВФ. Это может сделать одностороннюю (или беспорядочную) девальвацию (а следовательно, валютные войны) невозможной.

Проблемы, которые касаются возобновления золотого стандарта с гибкостью, достаточной, чтобы согласовывать деятельность современных центральных банков, заслуживают тщательного исследования, а не пренебрежения. Специальный институт, созданный американским Белым домом и Конгрессом, или, возможно, «Большой двадцаткой», мог бы пригласить самых блестящих экспертов и поручить им выполнить задачу по развитию доходного золотого стандарта чуть более чем за 5 лет. Этот институт занялся бы именно теми вопросами, о которых говорилось выше, уделяя особое внимание надлежащей фиксации цен, дабы избежать ошибок, совершенных в 1920‑е годы.

Основываясь на денежной массе США и размере их золотого запаса, а также используя критерий 40‑процентного коэффициента покрытия, цена золота дойдет примерно до отметки $3,500 за унцию. Учитывая недоверие граждан по отношению к центральным банкам и продолжительный опыт понижения ценности этими банками, вероятно, потребуются более широкая формулировка денежной массы и более высокий коэффициент покрытия, чтобы гарантировать уверенность в новом золотом стандарте. Проведение этой работы в мировом масштабе потребует еще более высоких цен, так как такие передовые экономики мира, как китайская, обладают запасами бумажной валюты, намного бо́льшими, по сравнению с США, однако намного меньшими, чем запасы золота. Этот вопрос заслуживает всестороннего исследования. Однако, основываясь на ожидаемой потребности в возобновлении доверия в мировом масштабе, наиболее вероятный исход – $7,500 за унцию. Некоторым наблюдателям это может показаться большим изменением в стоимости доллара, однако это изменение уже, по сути, имеет место. Просто оно еще не было признано рынками, центральными банками и экономистами.

Одно только объявление о такой попытке может иметь моментальное благотворное и стабилизирующее влияние на мировую экономику, поскольку рынки начнут ставить на будущую стабильность. Подобно тому, как рынки делали ставки на слияние европейских валют задолго до того, как евро вступил в силу. Как только подходящий ценовой уровень был установлен, он может быть заранее объявлен, и операции на открытом рынке могут начаться незамедлительно, чтобы стабилизировать валюты по новому золотому эквиваленту. Наконец, сами валюты могут быть привязаны к золоту, или новая мировая валюта, поддерживаемая золотом, может войти в оборот вместе с другими валютами, привязанными к нему. На этом этапе мировая деятельность и креативность, может быть, сменит курс с эксплуатации посредством манипуляций с бумажной валютой в сторону технологий, улучшения производительности и других инноваций. Глобальный подъем будет поддерживаться созданием истинного, а не бумажного богатства.

Хаос

Возможно, наиболее вероятный исход валютных войн и снижения стоимости доллара заключается в хаотичном, катастрофическом упадке доверия инвесторов, результатом которого станут чрезвычайные меры правительства для поддержания некой видимости функционирующей системы денег, торговли и инвестиций. Это не будет чьим-либо намерением или планом, скорее, это просто произойдет, подобно снежной лавине, спровоцированной падением последней финансовой снежинки на неустойчивый горный склон долга.

Нестабильность финансовой системы в последние годы была вызвана значительно возросшим разнообразием и взаимосвязью между участниками рынка. Встроенный риск возрастал в геометрической прогрессии благодаря значительно расширенному масштабу значимых срочных контрактов и левериджа в системных банках. Точная совокупность критических порогов всех участников рынка неизвестна, но система в целом определенно близка к критическому состоянию более, чем когда бы то ни было, по причинам, уже детально разобранным. Все, что нужно для того, чтобы спровоцировать обвал, – это подходящий катализатор, имеющий отношение к самым низким критическим порогам. Это необязательно должно быть важное событие. Помните, что небольшой и крупный пожар может быть вызван одним и тем же разрядом молнии, и не молния причастна к крупным возгораниям, а состояние мира.

˜

Глобальный подъем будет поддерживаться созданием истинного, а не бумажного богатства.

˜

Катализатор сам по себе мог бы заслуживать внимания. Тем не менее связь между катализатором и крахом не всегда может быть моментально очевидна. Ниже приведен один из сценариев образования цепи, ведущей к обвалу.

Инициирующее событие произошло в самом начале торгового дня в Европе. Аукцион правительственных облигаций в Испании неожиданно потерпел провал, и Испания оказалась не в состоянии отложить выплату своего долга, срок которой уже подошел, несмотря на обещания Европейского центрального банка и Китая поддерживать испанский рынок облигаций. Необходимые меры по выходу из этой ситуации были предприняты Францией и Германией, однако подрыв доверия уже был силен. В тот же день из Франции поступило не слишком ясное сообщение о банкротстве значительного дилера по облигациям. Обычно проблемы в Европе выгодны для доллара, однако в этот раз и доллар, и евро попали в осаду. Этих двух совместных плохих новостей из Франции и Испании было достаточно для того, чтобы несколько приверженцев доллара в голландских пенсионных фондах поменяли свои предпочтения в сторону золота. Хотя голландцы обычно неактивны в долларовой торговле в обоих направлениях, они нажимают на кнопку «продать доллар», и – несколько снежинок начинают падать. Вслед за этим в Женеве, в хеджевом фонде, был пересечен еще один критический для доллара порог, и этот фонд тоже нажимает кнопку «продать доллары». Теперь снежинки падают сильнее; теперь начинается снежная лавина.

Доллар быстро выходит из предыдущего установленного колебания цен и начинает достигать новых низких отметок, сопоставимых с ведущими показателями. Участники торгов с предварительно установленными пределами стоп-лосс вынуждены вести торговлю, как только эти пределы достигнуты, и эта торговля стоп-лосс всего лишь способствует общему импульсу, снижающему стоимость доллара. Когда убытки накапливаются, хеджевые фонды, застигнутые по другую сторону рынка, начинают продавать американские акции, чтобы заработать наличные для покрытия требований маржи. Золото, серебро, платина и нефть начинают подниматься в цене. Бразильские, австралийские и китайские фонды начинают выглядеть как безопасные убежища.

Как только участники торгов из банков и хеджевых фондов понимают, что масштабное падение курса доллара началось, им приходит в голову еще одна мысль. Если базовая ценная бумага оценивается долларами, а доллар при этом падает, тогда ценность этой бумаги также падает. На этом этапе напряжение на рынках иностранной валюты сразу же передается фондовым биржам, рынкам долговых инструментов и рынкам опционов, имеющим в своей основе доллар, подобно тому, как землетрясение перерастает в цунами. Этот процесс более не целесообразен и больше не рассматривается. На это больше нет времени. Выкрики «Продавайте все!» слышны по всем торговым залам биржи. Долларовые рынки и финансовые долларовые инструменты огульно обрушаются, в то время как товарные рынки и неамериканские фонды начинают оживать. Демпинг облигаций, выраженных в долларовом эквиваленте, является причиной подъема процентной ставки. Все это случилось до полудня в Лондоне.

Нью-йоркские трейдеры, банкиры и регулирующие органы были оторваны ото сна ожесточенными звонками от своих европейских коллег. Все они проснулись прямо к огромному дефициту и помчались на работу. В пригородном поезде в 6 утра, обычно наполненном сонными гражданами, негде яблоку упасть. Привычное правило «мобильным телефоном пользоваться запрещено» забыто. Поезд напоминает торговый зал биржи на колесах, коим он и стал теперь. К тому времени, когда банкиры прибывают в Манхэттен и на Уолл-стрит, долларовый показатель упал на 20 %, а срочные сделки с акциями снизились на 1000 единиц. Золото поднялось до $200 за унцию, пока инвесторы пробивали свой путь к безопасному убежищу, чтобы сохранить свое состояние. Противоположных инвесторов и любителей легкой наживы нигде не видно; они отказываются прыгать перед стремительно несущимся поездом. Торговля некоторыми ценными бумагами прекратилась, поскольку не было никакой предлагаемой цены. Долларовая паника распространилась полным ходом.

Некоторые рынки, в особенности фондовые биржи, делают автоматическую паузу, когда убытки превышают определенную величину. Другие рынки, как фьючерсные биржи, предоставляют официальные исключительные полномочия, чтобы справляться с беспорядочными спадами, включая увеличения маржи и ограничение позиции. Эти правила тут же не применяются к валютам и материальному золоту. Чтобы прекратить панику, центральные банки и правительства должны напрямую вмешаться, чтобы бороться с волнами частной торговли. В только что описанной панической ситуации масштабная согласованная скупка долларов и американских правительственных долговых обязательств центральными банками станет первой линией обороны.

Федеральная резервная система США, Европейский центральный банк и Банк Японии быстро организовывают телефонные переговоры на 10 утра по нью-йоркскому времени, чтобы обсудить согласованную скупку долларов США и погашение долга американского казначейства. Перед звонком центральные банки совещаются со своими министерствами финансов и с Минфином США, чтобы получить необходимые одобрение и параметры. Официальная кампания по скупке началась в 2 часа дня по нью-йоркскому времени, к моменту, когда Федрезерв засыпал отделы торговых операций крупнейших банков распоряжениями о «покупке» (касательно доллара и американских казначейских векселей) и «продаже» (евро, иен, фунтов стерлингов, канадских долларов и швейцарских франков). До начала покупки служащие ФРС сливают информацию своим любимым репортерам о том, что центральные банки сделают «все возможное», чтобы поддержать доллар, причем источники Федерального резерва особо используют фразу «без границ», описывая покупательную способность центральных банков. Утечка информации вскоре достигает все информационные агентства, новость становится известной во всех биржевых залах по всему миру.

Ранее игроки частных рынков начинали отступать, когда правительство вмешивалось в их дела. Частные инвесторы обладают меньшими средствами, чем государство, и хорошо знают извечное предупреждение: «Не пытайся идти против Федрезерва». В такие моменты, во многих ситуациях экономической паники, трейдеры рады сойти со своей выигрышной позиции, получить прибыль и уйти домой. Центральные банки могут затем прибрать весь этот беспорядок за счет налогоплательщиков, пока трейдеры продолжат жить, чтобы с новым днем идти в новый бой. Паника вскоре начинает идти своим чередом.

В этот раз, однако, все по-другому. Покупка облигаций Федеральным резервом рассматривается как подливание масла в огонь, поскольку ФРС печатает деньги, покупая облигации – то, чем рынки были обеспокоены прежде всего. Более того, Федрезерв напечатал так много денег и купил так много облигаций до начала паники, что, впервые, рынок засомневался в стойкости ФРС. К тому же способность обеспечения сбыта во время паники перевешивает покупательную способность Федрезерва. Торговцы не боятся ФРС и покупают «по предложенной цене», оставляя Федрезерв со всё бо́льшим и бо́льшим мешком облигаций. Трейдеры незамедлительно отказываются от своих долларовых доходов от продажи облигаций и скупают канадскую, австралийскую, швейцарскую и корейскую валюты вдобавок к азиатским акциям. Обрушение доллара продолжается, и американские процентные ставки еще сильнее взлетают вверх. К концу первого дня Федрезерв тушит костер уже не водой, а бензином.

Второй день начинается в Азии, и облегчения здесь не предвидится. Даже фондовые биржи в странах с предположительно сильными валютами, как в Австралии и в Китае, начинают обрушаться, поскольку инвесторы вынуждены продавать свои ведущие позиции, чтобы загладить убытки, и потому как другие инвесторы потеряли доверие ко всем фондам, облигациям и государственным долгам. Драка за золото, серебро, нефть и обрабатываемую землю обернулась паникой покупок, идущей в ногу с паникой продаж со стороны бумажных активов. Цена золота за ночь увеличилась вдвое. Один за другим чиновники закрывают азиатские и европейские фондовые биржи, чтобы дать рынкам возможность остыть и дать инвесторам время передумать насчет определения ценности. Но эффект получился совсем противоположный ожидаемому. Инвесторы делают вывод, что биржи, возможно, никогда не откроются снова и что хранение их запасов было, по сути, преобразовано в неликвидные частные акции. Некоторые банки закрывают свои двери, а некоторые крупные хеджевые фонды приостанавливают погашение долга. Многие счета не могут отвечать требованиям маржи и закрываются своими брокерами. Но это всего лишь преобразует недействительные активы в брокерские счета, и некоторые из них теперь сталкиваются со своим собственным банкротством. Пока паника распространяется по Европе уже второй день, все взоры оборачиваются к Белому дому. Обвал доллара равносилен потере доверия к США. Федеральный резерв и Казначейство сокрушены, и теперь только президент США мог восстановить доверие.

Военный жаргон усыпан такими выражениями, как «крайнее средство» и «машина судного дня» и другими подобными выражениями в прямом и переносном смыслах. В международной финансовой системе президент имеет малоизвестное крайнее средство невероятной силы. Это средство называется «Закон о чрезвычайных экономических полномочиях» 1997 года, принятый во время правления Картера как улучшенная версия «Закона о запрещении торговли с вероятным противником» 1917 года. Президент Франклин Делано Рузвельт использовал этот закон, чтобы закрыть банки и конфисковать золото в 1933 году. И теперь президент, столкнувшись с кризисом аналогичного масштаба, использует новую версию этого закона, чтобы принять аналогичные крайние меры.

Впрочем, использование этого закона ограничено двумя условиями. Во‑первых, должна существовать угроза национальной безопасности или экономике США, и эта угроза должна исходить из зарубежных государств. Второе условие – президент должен уведомить Конгресс уже после принятия мер. Однако в целом у президента есть почти диктаторские полномочия для реакции на чрезвычайное положение в стране. Сложившиеся теперь условия отвечают требованиям закона. Президент встретился со своими советниками по экономике и национальной безопасности и с составителями речей, чтобы подготовить наиболее драматичное экономическое обращение со времен Никсон-шока 1971 года. В 18.00 по нью-йоркскому времени, на второй день глобальной долларовой паники, президент вживую обратился к взволнованному мировому сообществу и издал приказ, состоящий из следующих действий, которые сразу же должны быть осуществлены:

• Президент назначит двухпартийную комиссию, состоящую из бывалых знатоков фондовых рынков и «ведущих экономистов», для того чтобы они изучили ситуацию и предложили подходящие рекомендации по реформированию в течение 30 дней.

• Все частное и иностранное золото, хранящееся в Федеральном резервном банке Нью-Йорка или в таких хранилищах, как HSBC или Scotiabank в Нью-Йорке, будет преобразовано в собственность американского Министерства финансов и перемещено в золотое хранилище в Вест-Пойнте. Предыдущие владельцы получат соответствующие компенсации, которые будут определены чуть позднее.

• Все переводы иностранных финансовых активов по казначейским обязательствам в форме электронных бухгалтерских записей в системе, обслуживаемой ФРС, будут незамедлительно приостановлены.

• Все финансовые институты внесут все казначейские обязательства в свои реестры по номинальной стоимости, и такие ценные бумаги будут храниться до срока платежа.

• Финансовые институты и Федеральная резервная система будут согласовывать усилия по приобретению всего нового выпуска казначейских обязательств, чтобы продолжать спокойное финансирование дефицитов США и повторное финансирование или выкуп любого невыполненного обязательства.

• Фондовые биржи будут немедленно закрыты и не откроются до следующего извещения.

• Весь экспорт золота США будет запрещен.

Этот промежуточный план предотвратит моментальный крах на рынке облигаций Казначейства за счет того, что не даст владельцам акций свободы движения, зато предоставит полномочия банкам по дальнейшим приобретениям. Конечно, постоянным решением эти меры не назовешь, они от силы выиграют пару недель, в течение которых можно будет придумать более длительное решение проблемы.

К этому моменту высокопоставленные политики признают, что бумажный доллар в его текущем понимании уже пережил свою пригодность. Его претензии на то, что он является средством сбережения, рухнули из-за отсутствия уверенности в нем и доверия к нему, и в результате все его другие функции как средства международных расчетов и как расчетной единицы исчезли. На данный момент необходима другая валюта. Сохранение текущего положения вещей недопустимо, следовательно, новая валюта должна поддерживаться золотом.

Теперь скрытый потенциал американской финансовой позиции будет раскрыт. За счет конфискации официального и большей части частного золота на территории США Казначейство будет владеть более чем 17 тысячами тонн золота, что составляет 57 % всего официального золотого запаса в мире. Это поставит США в почти схожее положение с тем, в которое они вошли в 1945 году после Бреттон-Вудса, когда страна контролировала 63 % всего официального золота. Такой запас позволит США поступить так же, как они поступили в Бреттон-Вудсе – диктовать очертания новой глобальной финансовой системы.

США могут объявить о выпуске «Нового доллара Соединенных Штатов», равного 10 прежним долларам. Новый доллар может быть конвертируем в золото по цене в 1000 новых долларов за унцию – что равняется $10 000 за унцию по старой долларовой системе. Это будет представлять собой 85‑процентную девальвацию доллара, оцененную в сопоставлении с рыночной ценой по состоянию на апрель 2011 года, и будет слегка больше, чем 70‑процентная девальвация от золота, разработанная Рузвельтом в 1933 году, но с аналогичным порядком величины. Это составит чуть меньше 95‑процентной девальвации, оцененной золотом, которая имела место при Никсоне, Форде и Картере в 1971–1980 годах.

Вследствие поддержки золотом Новый Доллар Соединенных Штатов будет единственной желательной валютой в мире – окончательный победитель в валютных войнах. Федрезерву будет отдано распоряжение проводить операции на открытом рынке, чтобы поддерживать новую цену золота, под гибким золотовалютным стандартом, как было описано выше. Налог на сверхприбыль в 90 % будет введен на все частные доходы от поднимающейся ревальвации золота. Соединенные Штаты затем пообещают щедрые льготные займы и гранты Европе и Китаю, чтобы обеспечить ликвидность для облегчения мировой торговли – почти так же, как это было сделано при осуществлении плана Маршалла. Постепенно тем сторонам, чье золото было конфисковано, преимущественно европейским странам, будет позволено выкупить их золото по новой, более высокой цене. Не возникает сомнения, что они предпочтут хранить его в Европе в будущем.

Уверенность будет постепенно восстановлена, рынки откроются вновь, появятся новые цены на товары и услуги, и жизнь продолжится с Новым Королем-Долларом в центре финансовой вселенной.

Или же нет.

Сценарий хаоса, который быстро следует за подъемом нового, поддерживаемого золотом, доллара, возникшего подобно фениксу из пепла, – всего лишь один возможный исход. Другие возможные сценарии будут включать непреклонный финансовый крах, за которым последует масштабный развал гражданского порядка, а в конечном итоге – крах материальной инфраструктуры. Эти сценарии знакомы нам из известных фильмов и романов, таких, как роман Кормака Маккарти «Дорога». Разные истории, включающие в себя предания о выживании после Апокалипсиса, рассматривают обычно Апокалипсис как следствие разрушения, причиненного вооруженными конфликтами, природными катастрофами и враждебными нашествиями инопланетян. В принципе, разрушение богатств, сбережений, доверительной собственности и уверенности как последствия валютных войн и падения доллара могут быть не менее разрушительными, чем враждебное нашествие инопланетян. Чистый капитал персоны будет состоять из тех вещей, которые она сможет унести на своей спине.

Еще одной из возможных реакций на обвал доллара будет вмешательство правительства куда более крайнего и принудительного типа, чем акты исполнительной власти, допускаемые Законом о чрезвычайном экономическом положении, как было описано выше. Подобное принуждение, вероятнее всего, возникнет в Азии или России и может включать в себя оптовую национализацию акционерного капитала и интеллектуальной собственности, закрытые границы и перенаправление производительности в сторону внутренних нужд, а не экспорта. Мир отступит в ряд полуизоляционистских зон, и мировая торговля рухнет. Результат будет прямо противоположен глобализации. Это будет представлять собой «Китайский консенсус» без свободной езды – ездить, правда, уже будет некому.

Заключение

Дальнейший путь доллара неустойчив, следовательно, сам доллар тоже устойчивостью похвастать не может. Со временем доллар присоединится к ряду нескольких резервных валют, будет подчинен СПЗ, омоложен золотом и опустится в хаос – как с искупительными, так и крайними возможностями. Из всех четырех здесь предсказанных возможных исходов использование нескольких резервных валют кажется наименее вероятным, потому как оно не решает ни одну из проблем долгов и дефицитов, а всего лишь переносит эту проблему из страны в страну в продолжении классической валютной войны. Решение проблемы с помощью СПЗ продвигается некоторыми глобальными элитами в финансовых министерствах G20 и бизнес-люксах МВФ, однако, учитывая, что они просто заменяют национальные бумажные валюты мировой бумажной валютой, СПЗ рискуют со временем стать нестабильными и быть отвергнутыми. Обдуманный, умело осуществленный возврат к золотому стандарту предлагает наилучшую возможность стабильности, однако пользуется столь малым научным уважением, будто является неудачником в текущем споре. Вот и выходит, что наиболее возможный исход – хаос. Во время хаоса, однако, у золота есть вторая попытка проявить себя, хотя и внезапным, малоизученным образом. За которым, в конечном итоге, следует что-то похуже.

Крах доллара может сам по себе стать особо мучительной катастрофой или даже стать частью более мощного краха цивилизации. Он мог бы просто ознаменовать отказ от избытка бумажных денег или стать вехой на пути к неразберихе. Ничто из этого не является неизбежным, но всё это возможно.

Еще не поздно отступить от грани катастрофического краха. Комплексность поначалу выглядит как друг, а затем становится врагом. Как только комплексность и ее широкий масштаб начинают угрожать, решением вопроса становится смесь из очищения, обособления и упрощения. Поэтому у корабля, трюм которого разделен переборками, меньше вероятности затонуть, нежели у судна с одним большим «комплексным» трюмом. Поэтому лесничие разделяют огромные лесные участки пустошами. Каждый плотник работает под девизом «Подходящему инструменту – подходящая работа». Экономистам стоит поучиться у плотников, старательно выбирающих подходящие инструменты.

В применении к рынкам капитала и валют правильным подходом является разделение больших банков и ограничение их деятельности приемом депозитов, потребительскими кредитами и коммерческими ссудами, международными расчетами, платежами, аккредитивами и некоторыми другими полезными услугами.

Торговля ценными бумагами, андеррайтинг и биржевые операции должны быть исключены из банковского дела, пусть этим занимаются брокеры и хедж-фонды. Мысль о том, что крупные банки должны заниматься крупными сделками, абсурдна. Именно для этих целей были изобретены синдикаты, и они справляются с распределением риска.

Деривативы должны быть исключены, кроме стандартизированных биржевых фьючерсных контрактов с ежедневной маржей и хорошо капитализированным клирингом. Деривативы не распространяют риск; они приумножают его и сосредотачивают его в руках некоторых системообразующих учреждений. Деривативы не обслуживают покупателей; они обслуживают банки и дилеров посредством высоких взносов и плохо согласованных условий. Модели, использующиеся для преодоления рисков деривативов, не работают и никогда не будут работать, потому как фокусируются на рисках с чистого дохода, а не на риске с валовой прибыли.

Гибкий золотой стандарт должен быть принят, чтобы сократить неуверенность в инфляции, процентных ставках и валютных курсах. Как только у бизнеса и инвесторов появляется бо́льшая уверенность и ценовая устойчивость, они могут идти на бо́льшие риски в новых вложениях. В предпринимательстве и так-то достаточно неуверенности, не говоря уж об инфляции, дефляции, процентных ставках и валютных курсах вдобавок к препятствиям на пути к инновациям. Экономика США, руководимая Федеральным резервом, повидала непрекращающиеся пузыри активов, крахи, паники, бумы и банкротства в 1940‑х годах, когда США сошли с золотого стандарта. Настало время уменьшить роль финансов и усилить роль торговли. Золото дает наибольшую ценовую стабильность и наибольшую номинальную стоимость активов, и поэтому предоставляет наилучший обзор инвесторам.

Правило Тэйлора, названное в честь сторонника этого правила, профессора Джона Б. Тэйлора, должно руководить монетарной политикой. Правило использует цепь положительной обратной связи, включая текущую инфляцию в своем уравнении, при этом предлагая простоту и прозрачность. Оно несовершенно, однако, перефразируя Уинстона Черчилля, лучше, чем все остальные. Соединение правила Тэйлора и гибкого золотого стандарта должно сделать деятельность центрального банка скучным занятием, в чем, собственно, и суть. Чем меньше трагизма в деятельности центрального банка, тем больше уверенности будет у предпринимателей, которые являются реальным источником работы и достатка.

˜

Торговля ценными бумагами, андеррайтинг и биржевые операции должны быть исключены из банковского дела, пусть этим занимаются брокеры и хедж-фонды.

˜

Другое предложение по обращению воздействия комплексности включает устранение налога на доход корпораций и сокращение государственных расходов. Противостояние все усиливающемуся вмешательству государства не столько идеологическое, сколько благоразумное. Когда риск краха близится полным ходом, над первостепенными льготами по правительственным программам преобладают второстепенные цены. Чем меньше, тем быстрее.

В чем вышеупомянутые рекомендации схожи, так это в том, что они сжимают и упрощают финансовую систему. Или, как в случае с золотом, строят переборки, чтобы противостоять краху. Критики скажут, что большинство из этих предложений являются ретроспекцией к временам с меньшим государственным контролем и меньшей комплексностью в банковской системе, фискальной и валютной политике. Они окажутся правы, и в этом-то все и дело! Когда вы перешли в отрицательный сектор предельного возврата на комплексной кривой «затраты – доход», шаг назад – то, что нужно, поскольку общество станет более производительным и более крепким в случае катастрофы.

Если оздоровительный политический курс не будет принят и события действительно выйдут из-под контроля, Пентагон будет неминуемо призван для того, чтобы восстановить порядок так, как ФРС и Минфин не смогут этого сделать. Угрозы, которые виделись Пентагону в финансовой военной игре 2009 года, становятся день ото дня все реальнее. Министр обороны Роберт Гейтс, до того, как он был введен в курс дела касательно финансовой военной игры, сказал, что это был «опыт, открывший ему глаза», который «отразил некоторые недостатки в способности и желании некоторых частей правительства делиться информацией». Гейтс не упомянул Минфин; однако, судя по моему опыту, ФРС и Казначейству стоит более тесно работать с органами национальной безопасности, чтобы помочь стране быть готовой к тому, что ждет ее в будущем.

Как я отметил в самом начале, книга о валютных войнах непременно станет книгой о долларе и его судьбе. Доллар, несмотря на свои недостатки и слабости, является опорой всей глобальной системы валют, фондов, облигаций, деривативов и инвестиций любых видов. Пока все валюты, по определению, имеют некоторую ценность, ситуация с долларом иная. Он является вместилищем экономической ценности для нации, чьи моральные ценности исторически исключительны и тем самым несут свет всему миру. Понижение стоимости доллара не может продолжаться без понижения этих ценностей и этой исключительности. Эта книга попыталась дать ясное предупреждение об опасностях, которые могут подстерегать, и стать компасом, чтобы помочь их избежать.

Социальный и финансовый крах случался уже много раз, однако им пренебрегают, легко его забывая. Тем не менее, история помнит, как и сложные системы не воздерживаются от того, что они имеют обыкновение делать. Сложные системы начинаются на принципе благоприятной организации, а заканчиваются поглощением всей имеющейся энергии, разрушая саму систему. Рынки капиталов и валют являются сложными системами, которые в конечном итоге рухнут, если только их вовремя не разделить, призвать к сдержанности, ограничить и очистить. В итоге, валютные войны ведутся из-за доллара, однако признаем, что доллар в наши дни представляет собой уж очень высоко залетевшую, по сравнению с прежней, версию – в силу деривативов, левериджа, печатания бумажной валюты и снижения ценности золота. Время, чтобы спасти его, еще не ушло. Тем не менее времени мало.

Благодарность

Хочу выразить свою искреннюю благодарность всем тем, кто помог мне написать эту книгу, и начну с Мелиссы Флешмен, моего литературного агента, которая поспособствовала воплотить в реальность идею о написании «Валютных войн». Ее поддержка была непоколебима и очень помогала в течение долгих месяцев исследований и написания книги.

Я премного благодарен Адриану Закхайму из Penguin/Portfolio за то, что он дал добро на написание этой книги, предоставив шанс автору-новичку. Мы оба предчувствовали в 2010 году, что валютные войны станут перспективной темой. К несчастью для мировой экономики, мы оказались правы. Мой редактор Кортни Янг, ассистент редактора Эрик Майерс и остальная часть команды Penguin внесли несомненный вклад в написание книги. Огромную благодарность выражаю своему литературному редактору – Николасу ЛоВеккьо, чья тщательная проверка поспособствовала связности и логичному изложению совершенной работы. Спасибо за Ваш профессионализм и терпение.

Я невероятно признателен моим партнерам из фирмы Omnis в Мак-Лине (Виргиния) за то, что позволили мне ввести Уолл-стрит в мир национальной безопасности. Рэнди Таусс, Крис Рэй, Джо Пеше и Чарли Дюльфер – незаметные и невоспетые американские герои. Работать с ними для меня – привилегия. И наши молитвы обращены к нашему покойному коллеге, Заку Ворфилду.

Я также благодарю своих партнеров – специалистов по национальной безопасности, имена которых упоминать не буду. Вы сами знаете, к кому из вас я обращаюсь. Америка может и не знать ваших имен, но ей повезло, что вы служите ей.

Спасибо руководителям Лаборатории прикладной физики, которые позволили мне мыслить нестандартно, находясь в рамках, которыми я был ограничен. Дункан Браун, Тед Смит, Рон Льюмен и Пегги Харлоу никогда не останутся спокойны в оценке угроз и передовом мышлении о том, как противостоять этим угрозам. Было очень приятно встретить с их стороны интерес ко мне и желание принять меня для содействия их попыткам.

Я остаюсь в многолетнем долгу перед моими юридическими наставниками Томом Пуччо, Филом Харрисом, Мелом Иммергутом, Мэри Уэлен и Иваном Шлягером. Даже юристам нужны юристы, а они – самые лучшие.

Спасибо моим экономическим наставникам Джону Мейкину, Грегу «Ястребу» Хокинсу, Дэвиду Маллинсу-старшему, Майрону Шоулзу и Бобу Барбере. Учитывая мой неортодоксальный подход к сфере их деятельности, я благодарю их за то, что они выслушали меня и поделились своими мыслями и взглядами.

Спасибо также моим наставникам по рыночным отношениям – Теду Нецгеру, Биллу Райнеру, Джону Меривезеру, Джиму Мак-Энти, Гордону Эбертсу, Крису Уолену, Питеру Морану и Дэйву «Давосу» Нолану. Мы с Давосом сократили наши доли акций Fanny Mae, когда они стоили $45 в расчете на акцию в 2005 году, и потеряли деньги, когда их цена возросла до $65. Сегодня такую акцию можно обменять на 39 центов. Самое главное – всё делать вовремя.

С тех пор как Вашингтон стал финансовым и политическим центром вселенной, подобная книга не была бы написана без поддержки и одобрения тех, кто находится у власти. Спасибо Тейлору Гриффину, Робу Селитермену, Блейну Ретмайеру, Тони Фратто, Тиму Бергеру, Тедди Дауни, Майку Аллену, Джону Уорду, Хуану Сарате и Имону Джаверсу за то, что провели меня через дебри Нового Рима.

Если вам нужно рассмотреть вопрос с военного ракурса, вы не найдете никого лучше, чем бригадного генерала Джо Шефера и контр-адмирала Стива Бейкера. Спасибо им обоим. Когда я встретил генерала Шефера, он был единственным действующим генералом, у которого была лицензия Комиссии по ценным бумагам, чтобы торговать правами на их покупку. Бесценно. Также спасибо Грегу Бёрджессу из Министерства обороны за его взгляды и упорство в спонсировании финансовой военной игры, речь о которой шла в первой части книги. Я в долгу перед Грегом за то, что он пригласил меня поучаствовать и включил в китайскую команду. Может быть, мы сыграем еще раз, когда у Китая будет больше золота.

Главы о военных играх не были бы написаны без усилий «Wall Street Irregulars», которых я рекрутировал, чтобы они присоединились ко мне в боях на глобальной финансовой шахматной доске, установленной Пентагоном. Спасибо Стиву Холлиуэллу, Биллу О’Доннеллу за вашу дружбу, за ваше желание участвовать и за то, что позволили мне рассказывать вам истории. Мы еще раз встретимся в Ten Twenty Post, когда военная игра действительно начнется.

Спасибо Лори Энн Ларокко из CNBC, Аманде Лэнг из CBC и Эрику Кингу из King World News за то, что пригласили меня в эфир для обсуждения экономического анализа, который составляет огромную часть этой книги. Нет ничего подобного прямому эфиру с умными ведущими, которые заставляют тебя полировать свое мышление.

Спасибо родным, которые читали разные части моей рукописи на разных стадиях завершения и задавали содержательные вопросы, критиковали и ободряли. Они читали ее не как экономисты, а как заинтересованные граждане – со своими ипотеками, детьми, неоплаченными счетами и желанием осмыслить перевернутый вверх дном финансовый мир. Их комментарии улучшили книгу. Спасибо, Джоан, Глен и Диана.

Просто невозможно жить со своей супругой так, чтобы она не стала огромной частью написания этой книги. Ты обсуждала ее, обдумывала ее, оспаривала некоторые моменты в ней, ты жила и дышала ею. Спасибо тебе, Энн, за тысячу разных вещей и за огромную помощь в моем становлении как писателя. Благодарю со всей любовью.

Джон Фауст из Центра финансовой экономики Джона Хопкинса и Себастьян Маллаби из Совета по международным отношениям были очень любезны, найдя время прочитать мою рукопись и прокомментировать ее. Конечно, взгляды, изложенные в книге, принадлежат мне, а не обязательно им. Спасибо вам обоим.

На этот раз я действительно оставил самое лучшее напоследок. Огромнейшая благодарность и глубокое профессиональное уважение Уиллу Рикардсу, гордости Колорадского университета и Школы Тафт, за то, что был моим научным ассистентом и помощником редактора. Под его пристальным взором возникли ясность и связность этой книги. Все ошибки, которые здесь есть, сделаны мной.

Примечания

Глава 1

[1] «Вопрос/ответ с Ху Цзиньтао». Wall Street Journal, 18.01.2011 г. См.: http://online.wsj.com/article/SB10001424052748703551604576085514147521334.html.

[2] Вся информация по истории и деятельности Лаборатории размещена на сайте центра, см.: www.jhuapl.edu.

[3] Подробности проведенной финансовой военной игры взяты из записей автора, а также из многочисленных материалов, которыми его обеспечила Лаборатория прикладной физики. Это, в том числе, планы проведения мероприятия, схемы участников, пригласительные и материалы, выданные на мероприятии: «Руководство участника военной финансово‑экономической игры», «Основные принципы финансово‑экономической военной игры», «Обзор финансово‑экономической военной игры», «Административные инструкции-семинары по мировой экономике 7–8 октября 2008 года», «Административные инструкции-семинары по проектированию финансово‑экономической военной игры 18–19 ноября 2008 года», «Базовый сценарий финансово‑экономической военной игры – 17 марта 2009 года», «Влияние мировой экономики на итоговый отчет Министерства обороны США 31 марта 2010 года» и «Исследование мировой экономики: приложение D: экономическая игра 17–18 марта 2009 года».

Глава 3

[4] Джонатан Уитли, «Бразилия в состоянии готовности к валютной войне». Financial Times, 27.09.2010 г.

[5] Интервью Доминика Стросс-Кана журналу Stern, 18.11.2010 г., см.: www.imf.org/external/np/vc/2010/111810.htm.

[6] Весь этот отрывок основывается на труде Джулио М. Галларотти «Классический золотой стандарт 1880–1914: история болезни». – New York: Oxford University Press, 1995.

[7] Цитата из вышеупомянутой работы Дж. Галларотти.

[8] Майкл Д. Бордо, «Классический золотой стандарт: несколько уроков на сегодняшний день». Federal Reserve Bank of St. Louis, May 1981.

[9] Данное описание паники 1907 года взято из работы: Роберт Ф. Брунер и Шон Д. Карр, «Паника 1907 года: уроки, полученные во время идеального шторма». Hoboken: Wiley, 2007.

[10] Описание создания Федеральной резервной системы основывается на труде: Мюррэй Н. Ротбард, «Дело против Федеральной резервной системы». Auburn, Alabama: Ludwig von Mises Institute, 1994.

[11] Эта часть основана на работе: Маргарет Макмиллан, «Париж 1919: шесть месяцев, которые изменили мир». New York: Random House, 2001.

[12] М. Макмиллан, см. выше.

Глава 4

[13] Это изложение Веймарской гиперинфляции 1921–1923 годов опирается на книгу: Адам Фергюсон, «Когда деньги умирают: кошмар гиперинфляции». New York: Public Affairs, 2010.

[14] Рассказ о политике между двумя мировыми войнами, сводящейся к принципу «разори соседа» девальвацией, и международных финансовых конференциях опирается на книгу: Лиакват Ахамед, «Повелители финансов. Банкиры, перевернувшие мир». New York: Penguin Press, 2009.

[15] Подробности об американской кредитно-денежной политике в годы, предшествовавшие Великой депрессии, и вывод о том, что денежно-кредитная политика Федеральной резервной системы была необоснованно ограничительной, см.: Милтон Фридман и Анна Якобсон Шварц, «Монетарная история Соединенных Штатов (1867–1960)». Princeton: Princeton University Press, 1963.

[16] Чтобы полнее познакомиться с первыми годами правления администрации Франклина Д. Рузвельта и его действиями по отношению к банковской системе и золоту, см.: Аллан Мелцер, «История Федеральной резервной системы. Т. 1: 1913–1951 гг.». Chicago: University of Chicago Press, 2003.

[17] Указ Президента 6102, 5 апреля 1933 года, см.: www.Presidency.ucsb.edu/ws/index.php?pid=14611&st=&st1=#axzz1LXd02JEK.

Глава 5

[18] Вся статистика по ВВП США взята из официальных данных Министерства торговли США, опубликованных его Бюро экономического анализа, см.: www.bea.gov

[19] Вся статистика по инфляции взята из официальных данных Департамента труда США, опубликованных Бюро трудовой статистики, см.: http://data.bls.gov

[20] Ричард Робертс, «Стерлинг и конец Бреттон-Вудса». XIV International Economic History Congress. University of Helsinki, Finland, 2006.

[21] «Деньги: Де Голль против доллара», Time, 12.02.1965 г.

[22] Письмо Карла Блессинга Уильяму Макчесни Мартину, 30 марта 1967 г. Lyndon Baines Johnson Library and Museum, Austin, Texas, см.: www.lbjlibrary.org

[23] «Денежная система: что не так и что надо сделать». Time, 29.11.1967 г.

[24] Ричард Никсон, «Обосновывая новую экономическую политику: призыв к миру». Обращение к нации 15 августа 1971 года, см.: www.presidency.ucsb.edu/ws/index.php?pid=3115#axzz1LXd02JEK

Глава 6

[25] «Йеллен из ФРС защищает план покупки облигаций». Wall Street Journal, 16.11.2010 г., см.: http://online.wsj.com/article/SB10001424052748703670004575617000774399856.html

[26] Кристина Д. Ромер, «Дебаты стали отключением ответа ФРС», New York Times, 26.02.2011 г., см.: www.nytimes.com/2011/02/27/business/27view.html

[27] Для рассмотрения вопроса об изменении валютного курса китайского юаня и американского доллара см.: Сяохэ Чжан, «Экономическое воздействие ревальвации китайского юаня». Это исследование, подготовленное для 18‑й ежегодной конференции Association for Chinese Economic Studies, Australia, July 13, 2006.

[28] Статистика американских процентных ставок взята из данных Совета управляющих Федеральной резервной системы, см.: www.federalreserve.gov/econresdata/releases/statisticsdata.htm

[29] «Дефляция: как убедиться в том, чтобы этого не случилось здесь», с заметками Бена С. Бернанке, National Economists Club, 21 ноября, 2012 г., см.: www.federalreserve.gov/boarddocs/speeches/2002/ 20021121/default.htm

[30] Бернанке, цит. соч.

[31] Пресс-релиз в офисе сенатора США Чарльза Э. Шумера, 19 февраля 2006 г., см.: http://schumer.senate.gov/new_website/record.cfm?id=259425

[32] Вся статистика по официальным золотым сбережениям взята из данных Всемирного Совета по Золоту, см.: www.gold.org

[33] «США и Китай согласны вести переговоры об инвестициях». Associated Press, 19.06.2008 г.

[34] Положение с европейскими государственными «перекрестными» долгами хорошо описано в статье «Европейские сеть и долги», New York Times, 01.05.2010 г., см.: www.nytimes.com/interactive/2010/05/02/weekinreview/02marsh.html

[35] Материалы о кризисе бразильской валюты взяты из работы: Риордан Роетт, «Новая Бразилия». Washington, D. C.: Brookings Institute Press, 2010.

Глава 7

[36] Дэвид Роткопф, «Суперкласс: Те, кто правит миром». New York: Farrar, Straus and Giroux, 2008, 174–75.

[37] Роткопф, цит. соч.

[38] «Заявления лидеров: Система сильного, стабильного и сбалансированного роста», Питтсбургский саммит G20, 24–25 сентября, 2009, см.: www.cfr.org/world/g20‑leaders-final-statement-pittsburgh-summit-framework-strong-sustainable-balanced-growth/p20299

[39] «Заявления лидеров», цит. соч.

Глава 8

[40] Сунь-цзы, «Искусство войны», Oxford University press, 1963.

[41] Билл Гертц, «Финансовый терроризм как причина экономического кризиса 2008». Washington Times, 28.02.2011 г.

[42] Материал о меркантилизме и истории Ост-Индских компаний взят из книги Стивена Р. Брауна «Короли торговли: Когда компании правили миром, 1600–1900», New York, St. Martin`s, 2009.

[43] Цяо Лян и Ван Сянсуй, «Неограниченные военные действия», Panama City, Pan American Publishing, 2002.

[44] «Китай строит золотые горы», Reuters, 24.04.2009 г.

Глава 9

[45] Все отсылки к Бэджету взяты из его работы «Улица Ломбард: Описание денежных рынков». New York, Scribner, Armstrong, 1873.

[46] Официальный доклад о расследовании финансового кризиса: окончательный доклад Национальной комиссии по причинам финансового и экономического кризиса в США, New York, Public Affairs, 2011.

[47] Bloomberg, 26.03.2009 г.

[48] Ларс Свенссон, «Как избежать ловушки ликвидности и дефляции». Working Paper No. 10195, National Bureau of Economic Research, December 2003.

[49] Кристина Ромер, Джаред Бернстайн, «Рабочее взаимодействие американского плана восстановления и реинвестиций». Доклад, подготовленный Советом экономических консультантов 9 января 2009 г.

[50] Джон Коган, Тобиас Цвик, Джон Тэйлор и Волкер Виланд, «Новое кейнсианство против множителя кейнсианских правительственных расходов». Working Paper No. 14782, National Bureau of Economic Research, February 2009.

[51] См. также: Чарльз Фридман, Майкл Камхоф, Дуглас Лакстон, Дирк Мьюир, Сюзанна Мурсула, «Всемирные эффекты фискального влияния во время кризиса». – МВФ, 25 февраля 2010 г.; Роберт Барро и Чарльз Редлик «Макроэкономические эффекты от правительственных налогов» – Working Paper No. 10–22, Mercatus Center, George Mason University, July 2010; Майкл Вудфорд, «Простой анализ государственного мультипликатора расходов» – работа, представленная на встрече Ассоциации смежных наук 3 января 2010 г.

[52] Карл Крайст, «Краткосрочная модель совокупного спроса взаимозависимости эффектов денежной и фискальной политики с кейнсианством и эластичностью инвестиций». The American Economic Review 57, no. 2, May 1967.

[53] Палата представителей собиралась по этому поводу один раз, среди прочих там были представлены показания Нассима Николя Талеба, автора книги «Черный лебедь». Это слушание проводилось Подкомитетом расследований и надзора, составной частью Комитета науки, космоса и технологий, 10 сентября 2009 года. Причина интереса Комитета науки состояла в том, что мера рисковой стоимости – это количественная и, таким образом, научная дисциплина. Автор книги был проинформирован, что это было сделано по запросу председателя Комитета финансовых услуг Барни Франка с целью зарегистрировать меру рисковой стоимости, избегая лоббистов, которые обычно сами выбирают свидетелей и вопросы в Комитете финансовых услуг. Выводом стало то, что мера рисковой стоимости не соответствует возложенным на нее задачам и стала одной из причин финансового кризиса 2007–2008 годов. Однако это слушание мало повлияло на поправку Додда – Франка.

Глава 10

[54] Роберт Мертон, «Самореализующееся пророчество». The Antioch Review 8, no. 2 (Summer 1948): 193–210.

[55] Эта работа на тему того, что стало основой поведенческой экономики, состоит из двух томов. Один – Даниэль Канеман и Амос Тверски, «Выбор, цена и рамки». – Cambridge: Cambridge University Press, 2000. Другой – Даниэль Канеман, «Неуверенные суждения: Эвристика и предвзятость». Cambridge: Cambridge University Press, 1982.

[56] Расширенный анализ этого суждения обнаруживает элементы разнообразия, связанности, взаимозависимости и адаптации, что раскрыто в серии лекций под названием «Понимая сложность», прочитанных профессором Скоттом Пэйджем в 2009 году в Мичиганском университете.

[57] Обсуждение фрактальных измерений в рыночных ценах описано в книге Бенуа Мандельброта и Ричарда Хадсона «(Неправильное) поведение рынков – фрактальный взгляд на риск, разруху и вознаграждение». New York: Basic Books, 2004.

[58] Обсуждение теории Чейссона о плотности свободной энергии взято из книги: Эрик Чейссон, «Эволюция космоса: рост сложности в природе». – Cambridge: Harvard University Press, 2001. Конкретные значения Чейссона для плотности свободной энергии выглядят следующим образом:

[59] Джозеф Тэйнтер, «Крах сложных систем». Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

[60] Тэйнтер, там же.

Глава 11

[61] О взглядах Айхенгрина на перспективы введения нескольких резервных валют см.: Барри Айхенгрин, «Непомерная привилегия: взлет и падение доллара и будущее международной валютной системы». – Oxford: Oxford University Press, 2011; Барри Айхенгрин, «Долларовая дилемма: мировая валюта перед лицом конкуренции». Foreign Affairs, September/October 2009: 53–68.

[62] Бен Бернанке, «Макроэкономика Великой депрессии: сопоставительный подход». Journal of Money, Credit and banking 27 (1995): 1–28.

[63] Бернанке, цит. соч.

В заключение – модель Бернанке:

М1 = (M1/BASE) × (BASE/RES) × (RES/GOLD) × PGOLD × QGOLD

где

М1 = денежная масса М1 (деньги и банкноты в обращении плюс коммерческие банковские вклады),

BASE = монетарная база (деньги и банкноты в обращении плюс резервы коммерческих банков),

RES = международные резервы центрального банка (зарубежные активы плюс золотые резервы), оцененные в локальной валюте,

GOLD = золотые запасы центрального банка, оцененные в локальной валюте = PGOLD × QGOLD,

PGOLD = официальная локальная валютная цена золота,

QGOLD = физический объем (например, в метрических тоннах) золотых резервов.

Примечания

1

Автор книги излагает здесь собственную точку зрения. Еще с 1996 года в «семерку» вошла Россия, в силу чего организация практически все последующие годы (до 2014-го) стала называться G8 – «Большая восьмерка». И вошла Россия в состав группы вовсе не по «геополитическому принципу», как пишет автор, а потому, что размер ее экономики был вполне сопоставим с размерами экономики стран-членов G7. В 2007 году по золотовалютным резервам Россия занимала третье место в мире, в 2013 году по объему ВВП по ППС (паритету покупательной способности) – шестое (а в 2014-м – уже и пятое, вытеснив Германию) место в мире, и т. д. Более того, в соответствии с негласными правилами группы ежегодные встречи руководителей государств-членов проходят по очереди в странах-участницах, и руководитель принимающего государства объявляется на этот год председателем «восьмерки». Таким председателем в 2006 году был президент России В. Путин (саммит в Санкт-Петербурге), он же получил соответствующие полномочия в начале 2014 года (намечался саммит в Сочи). – Примеч. ред.

2

По мнению бывшего сотрудника Минфина США Лекса Риффеля, инициаторами встречи на высшем уровне были президент Франции Николя Саркози и премьер-министр Великобритании Гордон Браун. См. Lex Rieffel. The G‑20 Summit: What’s It All About? – Примеч. ред.

3

В июле 2012 года (через год после выхода в свет этой книги) Генпрокуратура Дубая сняла все обвинения с депутата Госдумы РФ Адама Делимханова. – Примеч. ред.

Content

Джеймс Рикардс
Валютные войны

Предисловие

Часть первая Военные игры

Глава 1 Предвоенное состояние

Глава 2 Финансовая война

Часть вторая Валютные войны

Глава 3 Размышления о золотом веке

Глава 4 Первая Валютная война (1921–1936)

Глава 5 Вторая Валютная война (1967–1987)

Глава 6 Третья Валютная война (2010 – …)

Глава 7 Решение «Большой двадцатки»

Часть третья Следующий всемирный кризис

Глава 8 Глобализация и государственный капитал

Глава 9 Дурное обращение с экономикой

Глава 10 Валюта, капитал и сложность

Глава 11 Завершающий этап войны – купюры, золото или хаос?

Заключение

Благодарность

Примечания

Примечания