Альманах немецкой литературы.

Выпуск 1

Фридрих Дюрренматт.

Переворот.

1971

Фреду Шертенлайбу

Из банкетного зала с буфетом холодных закусок, где к водке и шампанскому членам Политсекретариата подавали фаршированные яйца, ветчину и гренки с икрой, Н первым перешел в зал заседаний. После того как его избрали членом высшего руководящего органа партии, он только здесь чувствовал себя в безопасности, несмотря на то что занимал всего лишь пост Министра связи (его выдвинул сам А за приглянувшиеся ему почтовые марки, выпущенные по случаю международной конференции сторонников мира, во всяком случае, об этом поговаривали люди из окружения Г, и Д подтвердил этот слух), ибо при сравнительной малозначительности Министерства связи в системе госаппарата все предшественники Н бесследно исчезли, и даже наводить о них справки было делом рискованным, хотя Министр госбезопасности В относился к Н вроде бы неплохо. Предварительно его дважды обыскали; перед банкетным залом это проделал знакомый офицер, по-спортивному подтянутый здоровяк, а перед залом заседаний — блондин, которого Н прежде здесь не встречал (обычно заключительный обыск производился лысым полковником, но, видно, его отправили в отпуск или куда-нибудь перевели, если, конечно, не уволили, разжаловали, а то и вовсе расстреляли). Положив портфель на стол, Н занял свое место. Рядом уселся Л. Зал заседаний был длинным и очень узким, немного пошире стола. Нижняя половина стены была обшита темным деревом, верхняя половина и потолок оставались белыми. Место А находилось во главе стола. Над его креслом на белой части стены висел партийный стяг. Противоположный торец пустовал, в этом конце зала располагалось единственное окно. Высокое, полукруглое, пятистворчатое, оно никогда не занавешивалось. Справа от А размещались кресла Б, Г, Е, 3, К, М, напротив них — В, Д, Ж, И, Л, Н. Самое последнее место, слева от Н, занимал Первый секретарь Союза Молодежи П, а на последнем месте по другую сторону, справа от М, сидел Министр атомной энергетики О; П и О права голоса не имели и в голосовании не участвовали. Старейшим членом Политсекретариата был Л; раньше, до того как А возглавил партию и государство, Л занимал ту должность, которая перешла от него к Г. Прежде чем стать профессиональным революционером, Л работал кузнецом. Широкий в кости, крупный, но поджарый, он вечно бывал небрит. Лицо и руки у него были грубыми, короткие седые волосы топорщились густым ежиком. Его темный костюм походил на воскресную пару обычного мастерового. Галстук он не носил, зато всегда наглухо застегивал ворот своей белой рубахи. В партии, да и в народе, его любили, об его отваге в дни июньского восстания слагались легенды, только все это было давным-давно, теперь же А называл его Монументом. Л слыл человеком исключительной справедливости, а главное, считался народным героем, поэтому с партийного Олимпа его не сбросили, но тем необратимее стал его спуск по иерархическим ступенькам. Он и сам знал, что рано или поздно будет низвергнут окончательно. Подобно обоим маршалам 3 и К, он крепко пил, частенько являлся нетрезвым даже на заседания Политсекретариата. Вот и теперь от Л разило водкой и шампанским, однако его хриплый голос звучал уверенно, а водянистые, с покрасневшими белками глаза смотрели насмешливо.

— Нам — крышка! — сказал он, обращаясь к Н. — О не пришел.

Н не отозвался. Он даже бровью не повел, изображая полнейшее равнодушие. Возможно, слух об аресте О окажется обыкновенной уткой, не исключено также, что Л ошибается; если же и нет, то положение у Н далеко не так безнадежно, как у Л, который теперь руководил транспортом. За любую неурядицу в тяжелой промышленности или сельском хозяйстве (а неурядиц там всегда хватает) ответственность легко переложить на Министра транспорта, не говоря уж о самих железнодорожных авариях, задержках, проволочках. Ведь расстояния в стране огромны, за всем не углядишь.

Пришли Заместитель по партии Г и Министр сельского хозяйства И. Заместитель по партии, толстый, умный и властолюбивый, носил, подражая А, китель — одни считали, что Г делает это из раболепия перед вождем, другие усматривали тут тонкую насмешку над ним. И был рыж и тщедушен. Придя к власти, А сделал его Генеральным прокурором. На этом посту И отличался неуемным рвением: при первой же крупной чистке он добился смертной казни для ветеранов революции, однако допустил досадную оплошность. По желанию А, он потребовал высшей меры для его зятя, но неожиданно А снова вмешался в дело и простил своего зятя; здесь-то и произошел казус, ибо того поспешили расстрелять; сей казус не просто стоил должности Генеральному прокурору — его немедленно выдвинули в высшее партийное руководство. Теперь И был членом Политсекретариата, то есть всегда находился под рукой, а значит, мог считать себя первоочередником для списка смертников. На новом посту его всегда могли убрать по политическим мотивам, таковые ждать себя не заставят. Тем более если учесть тот самый казус. Впрочем, никто всерьез не верил, будто А действительно решил пощадить зятя. Его ликвидация вполне устраивала вождя (дочь А уже спала к тому времени с П), зато теперь у А появился формальный повод для расправы с И, а поскольку вождь никогда не упускал подобного случая, то считалось, что И человек конченый. Он знал, что обречен, но делал вид, будто ни о чем не догадывается, впрочем, выходило у него это неважно. В том числе и сейчас. Слишком уж он силился скрыть неуверенность. И принялся рассказывать Заместителю о новом спектакле Государственного балета. Он заводил речь о балете на каждом заседании, судил со знанием дела, так и сыпал балетными терминами; с еще большим жаром пускался он в эти разговоры после своего назначения Министром сельского хозяйства, в котором, будучи по образованию юристом, не смыслил ровным счетом ничего. Кстати, сельское хозяйство отличается ничуть не меньшим коварством, чем транспорт, тут мог погореть кто угодно, ибо партия, естественно, не справлялась и с сельским хозяйством. Крестьяне по своей натуре ленивы, своекорыстны, воспитательной работе не поддаются. Н тоже ненавидел крестьянство, не само по себе, а как неразрешимую проблему, с которой плановые органы терпят одну неудачу за другой; каждая неудача опасна, поэтому Н ненавидел крестьян вдвойне; именно из-за этой ненависти он хорошо понимал, почему И любит поболтать о балете — кому охота говорить о крестьянах. Лишь Министр тяжелой промышленности Е, который сам вырос в деревне, где, продолжая дело отца, начал свою трудовую жизнь сельским учителем (далеко не блестящее образование Е с грехом пополам получил в провинциальном пединституте), любил поразглагольствовать на заседаниях Политсекретариата о прелестях сельской жизни; и впрямь смахивающий на мужика, Е рассказывал смешившие только его одного деревенские байки, к месту и не к месту он вставлял непонятные остальным народные пословицы и поговорки; И же, профессиональный юрист, измучившись с мужичьем и отчаявшись образумить этих болванов стоеросовых, вечно талдычил о балете, лишь бы не касаться сельскохозяйственных проблем, он давно уже всем плешь проел своим балетом, особенно вождю, который даже придумал для И новое прозвище — Балерун (раньше А называл его «нашим Ангелом смерти»). Н презирал бывшего Генерального прокурора, чья веснушчатая протокольная физиономия вызывала у него отвращение. А вот выдержкой Заместителя по партии (или Хряка, как прозвал его А) он невольно восхищался. Ведь при всей политической дальновидности и огромном авторитете в партии Хряку было чего бояться, однако он хранил абсолютное спокойствие. Он вообще никогда не терял головы. Присутствие духа не изменяло ему даже перед лицом крайней опасности. Ведь положение Хряка было довольно зыбким. Арест О (если слух о нем не утка, пущенная кем-то, кого встревожила неявка Министра атомной энергетики на заседание Политсекретариата) мог послужить началом атаки на Заместителя, ибо по партийной линии О подчинялся именно ему; но арест О мог быть нацелен и против Главного идеолога Ж, у которого О ходил в любимчиках; разумеется, ликвидация О (если таковая подтвердится) могла быть направлена против Г и Ж одновременно, впрочем, это было маловероятно, хотя не исключено.

Тем временем Ж, Главный идеолог партии, вошел в зал заседаний. Двигался он неуклюже, седую голову держал с эдаким профессорским наклоном; его простые очки без оправы казались, как всегда, пыльными. Некогда он учительствовал в провинциальной гимназии, А называл его Святошей. Ж считался величайшим теоретиком партии. Он не пил, не курил, вел аскетический образ жизни, был тощ, нелюдим, носил сандалии даже зимой и предпочитал рубашки с отложным воротничком. Если Заместитель по партии Г был жизнелюбом, сибаритом и бабником, то Ж под каждый свой шаг подводил теоретическую базу, тем не менее шаги эти нередко отличались сугубой абсурдностью и вели к многочисленным кровавым жертвам. Они враждовали между собой. Вместо того чтобы взаимодополнять друг друга, они грызлись, подсиживали противника, всячески старались спихнуть его с занимаемого места; Заместитель по партии противостоял Главному идеологу как практический деятель революционному теоретику. Если Г не брезговал никакими средствами ради упрочения власти, то Ж изо всех сил блюл ее чистоту, ибо власть была для него чем-то вроде стерильного скальпеля в руках безукоризненно четкой доктрины. Хряка поддерживали Министр иностранных дел Б, Министр народного образования М и Министр транспорта Л, в команду Святоши входили Министр сельского хозяйства И, Президент К и Министр тяжелой промышленности Е, по жестокости ничем не уступавший Хряку, однако из неприязни, которую один властный человек испытывает к другому, оказавшийся среди сторонников Святоши, хотя в то же время бывший сельский учитель мучился комплексом неполноценности и ревновал к бывшему учителю гимназии, а потому Е втайне ненавидел Святошу.

Обычно Ж и Г не здоровались. Сегодня же, как испуганно отметил про себя Н, Главный идеолог неожиданно поприветствовал Заместителя — значит, исчезновение О всерьез обеспокоило Святошу, а ответное приветствие Хряка свидетельствовало и об его тревоге. Раз боялись оба, следовательно, О был действительно арестован. С другой стороны, Святоша поздоровался подчеркнуто сердечно, а Хряк лишь вежливо, из чего вытекало, что Главному идеологу грозит большая опасность, нежели Заместителю. При этой мысли Н почувствовал некоторое облегчение. Падение Г обернулось бы бедою и для него, ведь полноправным членом Политсекретариата он стал по рекомендации Хряка, который с тех пор слыл покровителем Н, что теперь могло сулить неприятности, хотя на самом деле Н ни к одной из группировок не принадлежал, да и перед тогдашними выборами в Политсекретариат Главный идеолог рассчитывал, что Хряк выдвинет своего подопечного П, Первого секретаря Союза молодежи, а потому собирался предложить другую кандидатуру — Министра атомной энергетики О, но Хряк сообразил, что нейтральный претендент легче пройдет в Политсекретариат (тем более, дочь А к тому времени уже ушла от П и спала с известным литератором, превозносимым партией), поэтому Хряк первоначальную кандидатуру снял и вместо нее предложил Н, чем переиграл Святошу, которому тоже пришлось проголосовать за Н. Наконец, Н отвечал за весьма узкую профессиональную сферу, поэтому ни у того, ни у другого вроде бы не вызывал особых опасений. Для вождя же Н был фигурой столь незначительной, что не удостоился даже прозвища.

Кстати, почти такую же малозаметную роль играл в Политсекретариате и Министр внешней торговли Д, который прошел в зал следом за Главным идеологом, чтобы тотчас сесть на свое место, в то время как смущенно улыбающийся Ж еще продолжал стоять рядом с беззаботно похохатывающим Г и, протирая круглые учительские очки, слушать надоедливого Министра сельского хозяйства, который пересказывал свежие сплетни о ведущем солисте Госбалета. Д отличался великосветским лоском и элегантностью, он носил шикарные английские костюмы, из верхнего кармашка которых обычно выглядывал слегка распушенный платочек, и курил американские сигареты. Членом Политсекретариата он сделался случайно; внутрипартийная борьба за власть автоматически выталкивала его наверх, ибо более честолюбивые партийные деятели становились жертвами соперничества, то есть в сущности жертвами собственных устремлений; он же, будучи узким профессионалом, пережил все чистки, за что получил от А кличку Лорд Эвергрин. Если Н игрою случая занял в партийной иерархии тринадцатое место, то Д столь же случайно стал уже пятым по могуществу лидером огромной империи. Путь назад был для них заказан. Малейшая оплошность, любое необдуманное слово могли повлечь за собою арест, допросы, смерть, поэтому Д и Н заискивали перед каждым, кто был сильнее или хотя бы не слабее их. Тут требовались ум, наблюдательность, отменная реакция, чтобы вовремя уйти в тень, сыграть на ошибке соперника. Приходилось унижаться, даже становиться посмешищем.

Это было естественно. Тринадцать членов Политсекретариата обладали колоссальной властью. Они вершили судьбу гигантской империи, отправляли несметное множество людей в лагеря, в тюрьмы, на смерть, они распоряжались миллионами человеческих жизней, по решению Политсекретариата депортировались не только отдельные семьи, но целые народы, буквально на пустом месте воздвигались громадные заводы, строились огромные города; по приказу Политсекретариата приходили в движение неисчислимые армии, ибо он решал, быть ли войне или миру; вместе с тем инстинкт самосохранения заставлял членов Политсекретариата относиться друг к другу настороженно, поэтому их взаимные симпатии и антипатии определяли то или иное решение в гораздо большей мере, нежели насущные политические и экономические проблемы страны; власть каждого, а следовательно и взаимная боязнь, была слишком велика, чтобы ограничиваться только сферой политики. И разум был тут бессилен.

Пришли еще два члена Политсекретариата — Министр обороны 3 и Президент страны К; оба — маршалы, оба — бледные, рыхлые, напыженные, увешанные орденами, одряхлевшие, потные, пропахшие никотином, алкоголем, одеколоном «Данхилл»; два трясущихся от страха бурдюка с жиром и мясом. Ни с кем не здороваясь, они одновременно плюхнулись в соседние кресла. 3 и К всюду ходили парой. А называл их Джингисханами, намекая на пристрастие обоих к небезызвестному напитку. Маршал К, Президент страны, Герой гражданской войны, сразу же задремал; маршал 3 (бездарь в военном деле, он добился маршальского звания лишь благодаря своей неизменной приверженности курсу партии, а главное, благодаря тому, что подвел всех своих предшественников под обвинение в государственной измене, после чего с благословения А, который делал вид, будто верит этим обвинениям, отправил их одного за другим на тот свет), прежде чем надолго тупо уставиться в одну точку, на миг встрепенулся и гаркнул: «Смерть предателям в лоне партии!»; этим он хотел, видимо, дать понять, что об аресте О известно уже и ему. Никто не обратил на выкрик ни малейшего внимания. Такое бывало у 3 с испугу, к этому привыкли. На каждом заседании Политсекретариата 3 ожидал своего конца, поэтому либо принимался каяться во всяческих грехах, либо разражался яростными нападками, хотя совершенно непонятно, в чей адрес.

Разглядывая Министра обороны, на лбу которого поблескивали капли пота, Н почувствовал, как его собственный лоб тоже покрывается испариной. Он вспомнил, что остается должником у Министра тяжелой промышленности, которому до сих пор не смог достать в подарок красное вино. Большим любителем «бордо» был и Заместитель, поэтому Н, побывавший три недели назад в Париже на международной конференции министров связи, договорился там о посылке нескольких партий вина (взамен Н пообещал своему парижскому коллеге прислать водку, так как тот предпочитал именно ее). Кстати, Н был не единственным поставщиком «бордо» для могущественного Заместителя. Министр внешней торговли занимался тем же. С тех пор как Н начал оказывать Заместителю эту любезность, сам он, в свою очередь, стал также получать красное вино в подарок от Министра внешней торговли. Причина была проста: чтобы не прослыть подхалимом, Н принялся выдавать себя за любителя «бордо», к которому на самом деле был совершенно равнодушен. Позднее Н проведал, что известный своим пристрастием к водке Министр тяжелой промышленности, которого А прозвал Чистильщиком, страдает диабетом и поэтому врачи порекомендовали ему перейти на красное. Чистильщик тайком последовал совету, однако Н долго не решался снабжать вином и его, ибо тот сразу бы догадался, что Н знает о диабете. Но потом Н успокоил себя тем, что о диабете наверняка известно и другим членам Политсекретариата. Ведь сам он услыхал об этом от Министра госбезопасности, который вряд ли скрыл свою новость от остальных. В конце концов Н послал Чистильщику ящик «Лафита-45». Тот не замедлил с ответом. Его подарки славились каверзностью. Забыв о ней, Н неосторожно открыл посылку за семейным столом. Там оказалась кинопленка с фильмом под безобидным названием «Эпизоды Великой французской революции». Все еще не чуя подвоха, Н уступил настоятельным просьбам жены, а также четырех детей и распорядился прокрутить фильм в домашнем кинозале. Фильм был порнографическим. Как впоследствии узнал Н, время от времени и другие члены Политсекретариата получали подобные посылки. Кстати, сам Е отнюдь не увлекался порнографией. Своими подарками он готовил компромат на коллег, всякий раз обставляя дело так, будто адресат и впрямь охоч до «клубнички».

— Ну как? Хороша штучка? — спросил он у Н на следующий день. — Такие вещи не для меня, но вам, знаю, нравится.

Н возражать не осмелился. Он отомстил лишь тем, что послал Министру тяжелой промышленности еще ящик вина.

Так у целомудренного трезвенника Н продолжала расти гора порнофильмов, в то время как сам он метался в поисках «бордо», поскольку посылки из Парижа приходили не чаще двух раз за год, а переправлять Чистильщику бутылки, полученные от Министра иностранных дел, он опасался. Правда, Б и Е враждовали, однако все могло перемениться. Сколько раз заклятые враги (если их не разделяла личная обида) неожиданно становились друзьями. Пришлось Министру связи Н посвятить в свою тайну Министра внешней торговли Д. Выяснилось, что и тот одаривал красным вином Хряка с Чистильщиком. Д сумел выручить коллегу, но лишь отчасти. Н догадывался, что и другие делали подношения Заместителю по партии или Министру тяжелой промышленности, от которого получали, в свою очередь, компрометирующие подарки.

Напротив Н заняла место М, по прозвищу Партмуза. Она имела должность Министра народного образования, была женщиной русоволосой, статной. Однажды на заседании Политсекретариата А сострил по поводу ее пышного бюста, что когда-нибудь Г сорвется с этих горных вершин и разобьется вдребезги. В тот день Партмуза явилась на заседание в особенно элегантном платье, и пошлая острота вождя прозвучала для Г скрытой угрозой, поскольку раньше вслух не говорилось о том, что Г был любовником Партмузы. С тех пор М приходила сюда в строгом сером костюме, однако сегодня на ней было черное вечернее платье с глубоким вырезом; это весьма озадачило Н, тем более что к платью она надела еще и драгоценности. На то была какая-то особая причина. Видимо, и ей известно об аресте О. Вопрос лишь в том, служит ли смелый туалет, точнее, независимое поведение намеком на разрыв с Г, или же, наоборот, это жест отчаяния, безумное желание открыто заявить о своей связи с ним. Как Н ни приглядывался, Г ничем себя не выдал; казалось, он вообще не замечает Партмузу. Он сидел, углубившись в чтение какого-то документа.

Выбор Партмузой вечернего туалета сделался еще более двусмысленным с появлением Министра тяжелой промышленности, приземистого толстяка Е. Не обращая внимания на окружающих, он сразу же бросился к М и заорал:

— Черт побери, вот это платье! Фантастика, потрясающе! Это вам не партийная тужурка. К дьяволу форму, надоело.

Все уставились на Е, который продолжал орать: для чего, дескать, совершают революцию, для чего истребляют плутократов и кровопийц, для чего вешают мироедов на деревьях?

— Чтобы дать свободу красоте! — ответил он сам себе, после чего облапил Партмузу, будто деревенскую молодуху, и звонко чмокнул ее. — Вы — наша пролетарская Диор!

Вслед за тем Министр тяжелой промышленности, он же Чистильщик, уселся на свое место между Г и 3, которые тут же отодвинулись, подумав, видимо, как и Н, что веселость Е — это юмор висельника, понявшего, что несет с собою исчезновение О и Главному идеологу, и самому Чистильщику, впрочем, может быть, его веселость не была напускной — просто он располагал надежной информацией, скажем, о готовящемся смещении Заместителя по партии.

Вошел Б. (Н только сейчас увидел, что рядом с ним уже сидит его сосед П, Первый секретарь Союза молодежи, бледный, трусоватый очкарик, добросовестный партаппаратчик, прихода которого Н даже не заметил.) Б спокойно направился к своему месту, положил на стол портфель и сел. До сих пор стоявшие Ж и И тоже сели. Министр иностранных дел был человеком бесспорно авторитетным, хотя все его ненавидели. Он действительно имел какое-то превосходство над остальными. Вообще-то Н восхищался им. Если отличавшийся недюжинным умом Заместитель по партии был способным организатором, Главный идеолог — теоретиком, а хитрый от природы Министр тяжелой промышленности — практиком, делавшим основную ставку на силу, то роль Министра иностранных дел в высшем органе власти едва ли поддавалась определению. С Д и Н его сближал профессионализм. Он был идеальным Министром иностранных дел. Однако по сравнению с обоими он достиг куда более высокого положения, хотя в отличие от Г и Ж избежал участия во внутрипартийных схватках. Он пользовался авторитетом и вне партии, ибо отдавался работе целиком. Особым вероломством он не отличался, предпочитал ни с кем себя не связывать — даже в личной жизни, — поэтому остался холостяком. Ел и пил он весьма умеренно, на приемах позволял себе бокал шампанского, не больше. Немецким, английским, французским, русским и итальянским он владел в совершенстве; его книги о Мазарини и древнеиндийских государствах были переведены на множество языков, как и работа о числовой символике у китайцев. Сам он переводил стихи Стефана Георга и Рильке. Но наибольшую известность снискала его «Теория государственного переворота», благодаря которой он заслужил репутацию «Клаузевица революции». Он был незаменим, за это его и ненавидели, особенно А, прозвавший Министра иностранных дел Евнухом. Прозвищем пользовались охотно, однако никто, даже А, не осмеливался произнести его вслух в присутствии Б. Обычно А называл его «нашим другом», а когда выходил из себя — «нашим гением». Б же неизменно обращался к присутствующим со словами «дамы и господа», словно находился в буржуазном парламенте.

— Дамы и господа! — сказал он и сейчас, едва заняв свое место. (Странным образом, на сей раз он изменил своему твердому правилу говорить лишь тогда, когда ему предоставят слово.) — Дамы и господа! Не правда ли, любопытно, что Министр атомной энергетики О не явился на сегодняшнее заседание?

Ответом было молчание. Б достал из портфеля бумаги, погрузился в чтение и не произнес больше ни звука. Н прямо-таки кожей почувствовал охвативший всех ужас. Стало быть, слух об аресте О подтвердился. Ничего иного Б не мог иметь в виду. Нарушив тишину, Президент К заявил, что всегда знал: О — предатель, поскольку интеллигент; все интеллигенты — предатели. Маршал 3 вновь гаркнул:

— Смерь предателям в лоне партии!

Кроме обоих маршалов, никто на замечание Б не откликнулся. Остальные изображали полное безразличие (за исключением Г, который довольно внятно пробормотал: «Идиоты!» — однако прочие как бы пропустили мимо ушей и эту реплику). Партмуза, открыв сумочку, начала пудриться, Министр внешней торговли по-прежнему не отрывал глаз от бумаг, Министр сельского хозяйства уставился в какую-то далекую точку, Главный идеолог что-то писал, а Министр транспорта являл собою абсолютное соответствие своему прозвищу — Монумент.

В зал заседаний вошли А и В. Появились они не из тех дверей, что находились за спинами Министра тяжелой промышленности и Министра обороны, а из тех, что были позади Главного идеолога и Министра сельского хозяйства. На В был обычный синий костюм свободного покроя, на А — китель, но без орденов. В сел, А остался стоять возле своего кресла; он принялся сосредоточенно набивать трубку. В начинал карьеру в Союзе молодежи, даже возглавил его, но затем был снят с этого поста, причем отнюдь не по политическим мотивам. Провинность носила иной характер. На какое-то время он исчез. Поговаривали, будто его посадили, однако толком никто ничего не знал. Внезапно он вновь вынырнул на поверхность, да еще сразу же — Министром госбезопасности. Ходили слухи о его гомосексуальных наклонностях. Хамоватый А прилюдно именовал его Статс-Дамой, прочие на подобные дерзости не осмеливались. В был высок ростом, лыс, расположен к полноте. Когда-то он занимался музыкой, даже концертировал. Если Б считался среди членов Политсекретариата «грандом», то В слыл богемой. Начало его стремительной партийной карьеры окутывала тайна. Он славился жестокостью, широко практиковал крайние меры репрессий. Многих он погубил, под его руководством органы госбезопасности обрели небывалое могущество, невиданных размеров достигли слежка и доносительство. Одни считали его садистом по натуре, другие утверждали, что у него якобы нет иного выхода. Дескать, А крепко держит его в руках. Если, мол, В проявит непослушание, А вновь отдаст его под суд. Говорили, будто на самом деле Министр госбезопасности — эстет, свою работу он презирает, однако вынужден ею заниматься, дабы спасти жизнь себе и близким. При всей решительности и непреклонности, с какими В исполнял партийный и служебный долг, он все же казался человеком не на своем месте — возможно, именно поэтому он туда и попал.

Зато А был прост. В этой простоте и заключалась его сила. Он вырос в степи, был сыном кочевника; власть проблемы для него не составляла, насилие представлялось ему чем-то вполне естественным. Он уже много лет жил в скромном, похожем на бункер доме, который прятался в лесу, неподалеку от столицы, и охранялся ротой солдат; стряпала ему старая повариха, его землячка. Он выезжал только на приемы глав иностранных государств или партийных лидеров, на редкие аудиенции, а также на заседания Политсекретариата, проходившие в правительственном дворце, зато каждый член Политсекретариата был обязан поодиночке являться для отчета к А домой, где тот принимал прибывшего летом на веранде с плетеными креслами, а зимой в рабочем кабинете, который был совершенно пуст, если не считать огромных картин, изображавших его родную деревню с фигурками крестьян, и еще более огромного письменного стола; А сидел за этим столом, а посетитель стоял перед ним. А был женат четыре раза. Три жены умерли, о четвертой никто не знал, жива ли она и, если жива, где находится. Кроме дочери, иных детей у него не было. Иногда к нему привозили из города девушек, он встречал их кивком, после чего они всего лишь сидели рядом и часами смотрели вместе с ним американские фильмы. Затем он засыпал в своем кресле, девушку отпускали. Раз в месяц ради него закрывали для публики Государственный музей изобразительных искусств, и он часами бродил по залам один. Современная живопись его не интересовала, зато он подолгу и с большой почтительностью простаивал перед старыми картинами, помпезной батальной живописью, перед портретами суровых властителей, обрекавших на смерть собственных детей, перед полотнами, где изображались либо гусарская пирушка, либо степь, по которой мчится санная упряжка, а следом за ней — волки. Его музыкальный вкус был также примитивен. Он любил сентиментальные народные песни, и на день рождения всегда приглашался хор земляков в национальных костюмах.

Попыхивая трубкой, А задумчиво оглядывал сидящих за столом. Н каждый раз удивлялся, до чего невзрачным и тщедушным был А на самом деле, ибо на фотографиях и телеэкране он казался плотным, внушительным. А сел и заговорил — медленно, с запинками, повторами, большой обстоятельностью и занудной логичностью. Начал он с общих рассуждений. Двенадцать остальных членов Политсекретариата и кандидат П сидели неподвижно, они внутренне напряглись, их лица окаменели. Уже начало речи прозвучало для них сигналом тревоги. Они хорошо знали: когда А замышляет что-то особенное, он начинает с пространных рассуждений о революционном процессе. Похоже, ему всегда требовался большой размах, чтобы нанести смертельный удар. Вот и теперь он не без умысла завел свою многословную речь. Дескать, целью партии является изменение общества, тут ее достижения огромны, удалось внедрить в жизнь основные принципы нового строя, правда, пока они еще как бы навязаны людям и непривычны, народ мыслит по-старому, привержен суевериям и предрассудкам, погряз в собственничестве, поэтому снова и снова пытается ради узкоэгоистических целей расшатать устои нового общественного строя; народ еще недостаточно воспитан, революция продолжает оставаться уделом немногих, подлинных революционеров мало, массы не захвачены новыми идеями; хотя массы и вступили на путь революционных преобразований, их еще легко сбить с этого пути. Пока что революция способна утвердиться только силой, для чего нужна диктатура партии, однако и сама партия развалится без железной организации сверху донизу, так что создание Политсекретариата являлось в свое время исторической необходимостью. А сделал паузу и занялся трубкой, вновь разжигая ее. Все, о чем вещает А, подумал Н, — это избитая партийная догма; зачем он превращает заседание в урок политпросвета, вместо того чтобы сразу сказать главное, опасное? Кругом словеса, одни словеса. Все талдычат, как молитву, эти догмы, которыми от имени партии А обосновывает свое единовластие. Тем временем А перешел к делу. От размаха — к удару. Всякий шаг вперед, к конечной цели — прежним тоном продолжал А, оставаясь внешне невозмутимым, — требует изменений в партии. Новые формы государственности себя полностью оправдали, сферы компетенции отдельных министров заданы естественным разграничением их деятельности; новое государство прогрессивно по сути, хотя и пользуется методами диктатуры. Это обусловлено практической необходимостью, сложившимися внешними и внутренними условиями; для решения практических задач партия как идеологический инструмент призвана время от времени реформировать государство; оставаясь своего рода константой, государство не способно на революционные преобразования, на них способна только партия, которой поэтому и надлежит контролировать государство. Только она может добиться видоизменения государства для решения революционных задач. Именно по этой причине партия не может не трансформироваться, ее структура должна целиком соответствовать каждому новому этапу революции. Сейчас партийная иерархия излишне строга, все решается наверху; это было уместно в период борьбы, которой руководила партия, но период борьбы завершен, партия победила, она взяла власть в свои руки, следовательно, теперь на очереди — демократизация партии, а затем и демократизация государства; однако для демократизации партии необходимо упразднить Политсекретариат; его полномочия будут переданы более широкому партийному форуму, ибо единственной задачей Политсекретариата было использование партии в качестве смертельного оружия против старого строя; ныне эта задача выполнена, старого строя больше нет, тем самым настало время ликвидировать Политсекретариат.

Н понял, какая на них надвигается опасность. Впрямую она не грозит никому, но косвенно — всем. Мысль А оказалась неожиданной. Ничто не предвещало такого выступления, впрочем, оно вполне соответствовало тактике непредсказуемости, которой пользовался А. Речь его была двусмысленна, зато вполне однозначен замысел. На первый взгляд эта речь следовала определенной логике и была выдержана в традиционно-революционном стиле, отточенном на бесчисленных подпольных сходках и массовых митингах времен революции. Но на самом деле тут крылся один парадокс, в котором и была вся суть: А хотел лишить власти партию путем ее демократизации, а кроме того, ликвидировать Политсекретариат и таким образом утвердить свое личное единовластие. Новый, якобы более демократичный орган партийного руководства станет лишь ширмой для небывалой концентрации власти в руках одного человека (недаром А отмечал необходимость диктатуры).

Впрочем, возможно, дело обойдется без новой чистки. Для упразднения Политсекретариата чистка необязательна. И все же А предпочитал физическую ликвидацию тех, кого подозревал в покушении на единоличную власть или хотя бы считал своим потенциальным противником. Видимо, А полагал, что таковые есть и в нынешнем составе Политсекретариата, доказательством чему служит арест О. Прежде чем Н успел до конца сообразить, считает ли его А опасным для себя или нет и удастся ли сохранить за собой пост Министра связи после упразднения Политсекретариата (среди своих заслуг, на которые можно было бы сослаться, ему в ту минуту вспомнился лишь выпуск серии марок, посвященной международной конференции сторонников мира), случилось нечто совершенно неожиданное.

А выбил свою трубку (обычно это служило знаком того, что заседание Политсекретариата закончено и чьи-либо выступления нежелательны), как вдруг, даже не попросив слова, заговорил Министр транспорта Л. С места он поднялся не без труда. Было заметно, до чего он пьян. Язык у него заплетался, он дважды начинал фразу и лишь после этого сумел сказать: заседание Политсекретариата не может считаться открытым из-за отсутствия О. Жаль, что пропала блестящая речь А, но порядок есть порядок — даже для революционеров. Все недоуменно глядели на Монумента, а тот, пошатываясь, хотя склонился к столешнице и оперся о нее обеими руками, с вызовом уставился на А; лицо Монумента с седыми кустистыми бровями и щетиной на щеках казалось белой маской. Возражение Л было бессмысленным, но формально справедливым. Бессмысленной была сама запоздалость возражения, ибо А своей пространной речью фактически и открыл заседание, но главное — Л сделал вид, будто не знает об аресте О и не понимает, что следующим может оказаться сам. В еще большее недоумение Н был повергнут тем быстрым взглядом, который А, вновь набивая трубку, бросил на В. Во взгляде сквозило удивление; получалось, будто А — единственный, кому не известно, что все остальные знают об аресте О; естественно, возникал вопрос, не распространен ли слух об аресте самим Министром госбезопасности без ведома А нарочно; с другой стороны, первое сообщение об этом остальные члены Политсекретариата услышали от Министра иностранных дел, следовательно, Б и В либо не успели, либо не сумели предварительно сговориться. Последующие слова А не опровергли такого предположения. А, вновь окутавшись облачком душистого дыма (английский табак фирмы Tabaks Balkan Sobranie Smoking Mixture), сказал, что совершенно не важно, присутствует О на заседании или по какой бы то ни было причине отсутствует, ибо О все равно права голоса не имеет, а настоящее заседание созвано с одной-единственной целью — рассмотреть вопрос об упразднении Политсекретариата; решение по данному вопросу можно считать состоявшимся, поскольку выступлений против не было.

Как это часто бывает с пьяными, вся смелость и энергия Монумента вдруг разом иссякли, он уже хотел сесть на место, но тут Министр госбезопасности В холодно заметил, что О, видимо, отсутствует по болезни; это было бессовестной ложью, которой (если слух об О действительно распространялся самой госбезопасностью) В решил вновь вывести Л из равновесия, чтобы дать повод для его ареста.

— По болезни? — не удержался Л; опираясь правым кулаком о столешницу, левым он несколько раз стукнул по ней. — По болезни?

— Очевидно, — сухо отозвался В, перебирая бумаги.

Л перестал стучать и, онемев от ярости, плюхнулся в кресло. Через дверь, находившуюся позади Е и 3, вошел полковник охраны, что нарушало правило, запрещавшее входить сюда посторонним во время заседаний Политсекретариата. Его появление предвещало нечто чрезвычайное — военный конфликт, стихийное бедствие, экстренное сообщение особой важности. Тем удивительнее, что полковник собирался лишь вызвать Л по срочному личному делу. Л заорал полковнику, чтобы тот убирался вон; полковник нерешительно ретировался, бросив перед уходом вопросительный взгляд на В, как бы ожидая поддержки, но тот продолжал возиться с бумагами. А рассмеялся; похоже, Л опять перепил, грубовато пошутил он, что обычно свидетельствовало о хорошем настроении; он посоветовал Монументу пойти и утрясти свои личные дела, тем более что скорее всего его ожидает сообщение о благополучном разрешении от бремени одной из его любовниц. Все захохотали — шутка не ахти, но напряжение было слишком велико, хотелось разрядить его, а кроме того, кое-кто бессознательно попытался этим смехом смягчить участь Л. По переговорному устройству А вызвал полковника. Тот вошел. Что, собственно, там стряслось, поинтересовался А. Жена Министра транспорта находится при смерти, доложил полковник, отдав честь.

— Ладно, ступай, — сказал А. — Иди домой, — проговорил А, обращаясь к Л. — Насчет любовницы я пересолил. Беру свои слова обратно. Я знаю, как ты к жене относишься. Иди, заседание все равно закончено.

Жест А выглядел вполне человечным, однако Министр транспорта был слишком напуган, чтобы поверить этой человечности. В своем пьяном отчаянии он не видел для себя иного выхода, кроме нового наступления. Он — заслуженный революционер, закричал он, снова вскочив, да, его жена лежит в больнице, это всем известно, однако операция прошла успешно, и он не позволит заманить себя в ловушку. Он, дескать, вступил в партию среди самых первых, раньше, чем А, Б и В, ничтожные карьеристы. Он вел партработу еще тогда, когда это было опасно, смертельно опасно. Он сидел по жутким, вонючим тюрьмам, его держали на цепи, как дикого зверя, по его ногам, закованным в кандалы, бегали крысы. Крысы! — надрывался он. Крысы! Он отдал партии все свое здоровье, его приговаривали к смерти. Товарищи! — всхлипнул он. Меня даже выводили на расстрел. Солдаты уже встали напротив. После побега, продолжал бормотать он, началось подполье, оно длилось до самой революции, великой революции, он водил отряд на штурм дворца с наганом в одной руке и с гранатой в другой. С наганом и гранатой я вершил историю, заорал он; его уже нельзя было остановить, в его отчаянии, ярости зазвучало даже что-то величественное; опустившийся, пьяный, он вдруг снова почувствовал себя прежним легендарным революционером. Он пожертвовал жизнью в борьбе против продажной верхушки, он сражался против тех, кто обманывал народ, боролся за правду, продолжал он кричать. Он хотел изменить мир, улучшить его, он шел на любые лишения, страдания, пытки и гордился судьбой, ибо знал, что сражается в стане людей бедных, униженных, и был счастлив погибнуть за правое дело, но теперь, когда победа завоевана, партия стала правящей, теперь он оказался на другой стороне, на стороне властей предержащих. Власть испортила меня, товарищи, кричал он, я молчал, когда вокруг творились преступления, я предавал друзей, отдавал их госбезопасности. Так что же, молчать и дальше? О арестован, пробормотал он, внезапно побледнев, слабым, тихим голосом, это правда, и все об этом знают, поэтому он не уйдет отсюда, так как за порогом его сразу же схватят госбезопасники, а мнимая смерть жены — уловка, чтобы выманить из зала заседаний. Высказав свои подозрения, вряд ли казавшиеся необоснованными и остальным, он рухнул обратно в свое кресло.

Пока бунтовал обезумевший от собственной дерзости Л, хорошо сознававший безнадежность своего положения и, следовательно, бессмысленность всякой осторожности; пока остальные, оцепенев, взирали на фантастическое зрелище, каковым становилось крушение Монумента; пока в каждую паузу между его громогласными тирадами вклинивался маршал 3, терзаемый ужасом, что падение Л навлечет погибель и на него, и кричал «Смерть предателям в лоне партии»; пока Президент страны маршал К выступал с пространными заверениями в своей неизменной преданности вождю (К вскочил сразу же, как только умолк Л) — на протяжении всего этого времени Н напряженно пытался предугадать, как поведет себя А. Тот спокойно попыхивал трубкой. По его виду ничего нельзя было понять. Но ведь что-то в нем происходило, не могло не происходить. Для Н до сих пор оставалось не вполне ясно, грозят ли вождю нападки Л чем-либо серьезным или нет, зато он чувствовал, что А принимает решение, которое определит на будущее судьбу не только вождя, но и всей партии; назревал поворотный момент, только Н не мог представить себе, каким будет этот поворот, и тем более не брался предсказать, что предпримет А. Вождь был хитроумнейшим тактиком, по неожиданности шахматных комбинаций в борьбе за власть ему не было равных, даже Б вряд ли мог соперничать с ним. Благодаря какому-то особому дару А видел людей насквозь, безошибочно нащупывал и использовал слабость любого противника; как никто другой среди членов Политсекретариата, он умел выследить и загнать свою жертву в ловушку, но в открытом противоборстве не был силен, предпочитал бить исподтишка, нападать из засады. Свои ловушки он расставлял в дебрях партаппарата с его бесчисленными отделами и подотделами, секторами и подсекторами, группами и подгруппами; с прямым вызовом на поединок ему не приходилось сталкиваться уже давно. Не лишится ли А обычного хладнокровия, не утратит ли своей осмотрительности, не начнет ли суетиться, признает ли он факт ареста О или нет — на все эти вопросы Н не находил ответа, ибо не знал, как бы поступил на месте А сам; Н не сумел продолжить своих догадок, ибо маршала К, сделавшего небольшую паузу, чтобы перевести дух и с еще большим подъемом заверить вождя в своей преданности, внезапно перебил Е. Собственно, Е перебил не только Президента, но невольно и самого А, который — когда К сделал паузу — вынул изо рта трубку, желая, видимо, что-то наконец возразить Монументу, однако Е, то ли не заметив этого, то ли не пожелав заметить, опередил его. Министр тяжелой промышленности заговорил, даже не успев толком подняться с места, но теперь он уже прочно стоял на ногах — приземистый, толстый, невероятно уродливый, лицо в бородавках, руки сложены на животе, словно у глупого деревенского мужика — и говорил, говорил… Его наружное спокойствие было обманчивым. Чистильщика ужаснуло выступление Л, он всем нутром предощущал гнев вождя, который обрушится на остальных, после чего последует приказ арестовать весь Политсекретариат. Будучи сыном простого сельского учителя, Чистильщик своими силами выкарабкался из провинции. Он рано вступил в партию, где поначалу терпел насмешки и унижения, никто не принимал его всерьез, все помыкали им, пока он постепенно не поднялся наверх (многим пришлось заплатить за это дорогой ценой) благодаря тому, что начисто был лишен гордости (подобной роскоши он не мог себе позволить), а также тому, что был способен на все — на новом месте у него появилась возможность проявить эти способности. Он не гнушался самыми грязными (кровавыми) делами, повиновался слепо, был готов на любое предательство, прослыл в партии самым страшным человеком — даже страшнее вождя, который при всей ужасности своих злодеяний был все-таки значителен как личность. А не был деформирован ни борьбой за власть, ни самой властью, он оставался таким, каким был всегда, частицей природы, воплощением ее жестких законов, природы, которая одна лишь формирует себя, и никто иной. Е же был только страшен, больше у него ничего за душой не имелось, он был плебеем по натуре, этого плебейства он не мог от себя отринуть, даже оба Джингисхана казались рядом с ним аристократами; тот же А, которому он был полезен, называл его прилюдно не только Чистильщиком, но еще и Жополизом; именно по всем этим причинам Е перепугался гораздо сильнее остальных. Чего только не делал Е, чтобы выбиться наверх, и вот теперь, когда он находился у цели, идиотская выходка какого-то Монумента могла сделать тщетными все нечеловеческие усилия, унижения, могли стать бессмысленными низкопоклонство и бесстыдное заискивание; панический страх был так велик, что Е прямо-таки обезумел и потому не дал говорить (в чем Н уже не сомневался) даже самому вождю, впрочем, Е хотел лишь как можно скорее присоединиться к клятвам верности, в которых рассыпался К, только он собирался сделать это на свой лад, будто в том было его спасение. Он не стал, подобно Президенту, безмерно превозносить вождя, зато с еще большей агрессивностью он накинулся на Л. Начал он с обычных пословиц и поговорок, которыми пользовался всегда, неважно — к месту или нет. Он сказал: «Куры кудахчут, пока лиса их не передушит». Он сказал: «Мужик велит жене подмыться, если барин захочет с ней переспать». Он сказал: «Поделом вору и мука». Он сказал: «Оступиться каждый может». Он сказал: «Мужик тискает барыню, а барин мужичку». Затем он заговорил о напряженной обстановке (подразумевалась, естественно, не внутриполитическая напряженность, за которую он, как Министр тяжелой промышленности, нес бы свою долю ответственности, а внешнеполитическая), Отчизне грозит смертельная опасность; это прозвучало странно, поскольку после конференции сторонников мира наблюдалась определенная разрядка в области внешней политики. По словам Е, мировой капитал вновь готовится лишить революцию ее завоеваний, для чего уже наводнил страну своей агентурой. От внешней политики Е перешел к необходимости повышать дисциплину, от дисциплины — к укреплению взаимного доверия.

— Товарищи, все мы братья, дети единой великой матери — Революции! — возгласил он.

Столь нужное всем взаимное доверие, заявил он дальше, совершенно неоправданным образом подорвано Министром транспорта, усомнившимся в том, что О болен; «Монумент, которого давно уже следовало бы назвать Позорным столбом», дошел, дескать, в своем недоверии до того, что не решается покинуть зал заседаний, чтобы отправиться к умирающей жене; от подобной бесчеловечности содрогается сердце каждого революционера, для которого брак свят (а разве не свят он для всех революционеров без исключения?). Такое недоверие оскорбительно не только для А, это пощечина всему Политсекретариату. (Между прочим, А ничего не говорил о болезни Министра атомной энергетики, мелькнуло в голове у Н. О ней сказал Министр госбезопасности, но Чистильщик приписал эту выдумку вождю, чем окончательно поставил его в неловкое положение; то есть Чистильщик допустил уже вторую серьезную ошибку, что можно объяснить только его смертельным испугом; почти в тот же миг Н подумал: а вдруг О действительно болен и слух об его аресте распустили нарочно, чтобы посеять панику в Политсекретариате? Но свое новое подозрение Н тут же отбросил.) Тем временем Чистильщик, совершенно потерявший голову от безудержного желания обеспечить собственную безопасность, перешел в атаку на своего старого друга Г, посчитав, что падение Министра транспорта автоматически повлечет за собою падение и Заместителя по партии, однако он совсем упустил из виду, что Л для всех уже политический труп, Г же продолжает занимать пост, с которого его нельзя убрать без серьезных потрясений в партии и государстве. Впрочем, эти потрясения казались Чистильщику свершившимся фактом, иначе он заметил бы, что во время атаки на Г приумолк даже Министр обороны 3 и не поддержал ее. Е закричал: «Мужик пухнет от голода, а поп — от жира», «барин деревню готов спалить, чтобы погреться», потом он заявил, что Г предал революцию и ослабил партию, превратив ее в буржуазный клуб. В своей отчаянной храбрости Е пошел еще дальше. Теперь он уже нападал и на соратников Г; он посмеялся над Партмузой, сказав «связалась девица с торгашом и сама шлюхой стала»; и к Министру иностранных дел приложима, дескать, поговорка: «С кем поведешься, от того и наберешься»; не успел Е привести очередной образчик фольклора, как его перебили. Ко всеобщему изумлению, в зал заседаний — уже во второй раз — вошел русоволосый полковник; отдав честь, он вручил Министру тяжелой промышленности какую-то записку, потом снова отдал честь и, печатая шаг, покинул зал заседаний.

Застигнутый врасплох и испуганный появлением полковника, Е заметно смешался; пробежав глазами записку, он смял ее, сунул в правый карман и пробормотал, что никого не хотел обидеть, после чего сел и — мучимый, как чувствовал Н, тяжкими подозрениями — окончательно замолчал. Остальные хранили полную безучастность. Но слишком уж необычным было второе появление полковника. Похоже, оно было подстроено. Разыгравшийся скандал всех встревожил. М, которая пристально разглядывала Е во время его выступления, попыталась сделать вид, будто ничего особенного не произошло.

Открыв сумочку, она принялась пудриться, чего прежде на заседаниях Политсекретариата делать не смела. А по-прежнему молчал, в ход заседания не вмешивался и оставался ко всему довольно безразличным. Н заметил, что Б и В, сидевшие напротив друг друга в непосредственной близости к А, быстро и вроде бы ненароком переглянулись, при этом Министр иностранных дел погладил свои аккуратно подстриженные усы. Министр госбезопасности, поправив шелковый галстук, сухо сказал, обращаясь к Е: хватит молоть вздор, Секретариату надо работать! Н вновь прикинул, не могли ли Б и В тайком сговориться. Они считались врагами, но многое их объединяло — хорошее образование, уверенность в себе, а кроме того, они были выходцами из весьма родовитых семейств. Отец В имел в буржуазном правительстве портфель министра, Б был внебрачным княжеским сыном; кое-кто приписывал и ему гомосексуальные склонности, которые якобы наличествовали у В. Мысль о тайном сговоре обоих пришла Министру связи во второй раз отнюдь не случайно: упрек В Министру тяжелой промышленности оборачивался поддержкой Министра иностранных дел, впрочем, одновременно оказались поддержаны также Г, М и даже Л. E, тем более обескураженный своим поражением, что он рассчитывал на союзничество В, пробормотал, что в записке его просят позвонить в министерство; это, конечно, весьма некстати, но дело неотложное, надо срочно принять решение по какому-то чрезвычайному происшествию. А поднялся. Он неспешно подошел к буфету, аккуратно налил себе коньяку, постоял. Затем он сказал, чтобы Е позвонил из приемной; a Л пусть поскорее уходит или хотя бы свяжется с госпиталем; объявляется пятиминутный перерыв, ибо нельзя закрывать заседание после столь смехотворных заявлений и чисто личных выпадов, нельзя нарушать элементарную партийную дисциплину, зато после перерыва пускай больше никто не мешает и вообще… откуда взялся этот идиот полковник? Он замещает ушедшего в отпуск, объяснил Министр госбезопасности и пообещал дать соответствующие инструкции. В вызвал полковника по переговорному устройству. Вновь появившемуся и отдавшему честь блондину он приказал больше не заходить сюда ни при каких обстоятельствах. Полковник вышел. Однако ни Е, ни Л покидать помещение не собирались, оба сидели с таким видом, будто ничего не случилось. Ухмыльнувшись Министру тяжелой промышленности, Г встал, подошел к А, тоже налил себе коньяку и спросил, почему, черт возьми, Е не идет в приемную звонить — уж если его министерство осмелилось побеспокоить Политсекретариат во время заседания, значит, там и впрямь светопреставление; похвально, конечно, что товарищ Е так печется о судьбах государства и революции, но именно поэтому от него сейчас и требуется вспомнить о своих обязанностях, то есть надо срочно связаться с министерством; если с тяжелой промышленностью стрясется сейчас что-то неладное, от этого всем будет худо.

Н призадумался. Важнее всего было, пожалуй, то, что А решил продолжить заседание. Конечно, ссылка на партийную дисциплину — просто фраза, это ясно каждому. До сих пор никаких голосований никогда не проводилось; всякий раз выражалось, так сказать, молчаливое одобрение, ибо ни одна из обеих враждующих группировок внутри Политсекретариата не имела перевеса сил. Кроме того, А располагал возможностью вынести свое предложение на съезд, чтобы таким вполне гласным способом избавиться от крайне непопулярного Политсекретариата. Следовательно, решение А продиктовано иными соображениями. Вероятно, он понял, что совершил ошибку с одновременной чисткой и ликвидацией Секретариата. Надо было сначала провести чистку, а уж потом ликвидацию или сначала ликвидировать Секретариат, а потом убрать его членов. Теперь же вождю противостоял единый фронт. Излишне поспешным арестом О он всех насторожил, отказ Л и Е покинуть зал свидетельствовал об их тревоге. На съезде у А были бы развязаны руки, там вождь всемогущ, а тут он раб системы, как и остальные члены Политсекретариата. Если остальные боялись вождя, то и ему приходилось — пусть не бояться (страх был ему уже неведом), но хотя бы остерегаться. Для созыва съезда необходимо время, а пока члены Политсекретариата у власти, они способны действовать. Значит, нужно заново проверить, на кого можно положиться, а на кого нет, и только после этого начинать борьбу. Виною в сегодняшней неудаче была излишняя самоуверенность А, его пренебрежительное отношение к остальным. Словесная перепалка грозила перерасти в решающее сражение.

Но пока тянулась пауза. Все замерли. Е не двинулся с места, Л сидел, закрыв лицо руками. Н хотел было стереть пот со лба, но не решился. Его сосед П сложил руки, и казалось, будто он молится о том, чтобы ему удалось уйти отсюда подобру-поздорову, если бы дикой не была сама мысль, что член Политсекретариата может молиться. Наконец Министр внешней торговли закурил американскую сигарету. Маршал 3 встал, слегка пошатываясь, подошел к буфету, отыскал бутылку джина и присоединился к А и Б; торжественно подняв бокал, он произнес:

— Да здравствует революция!

Тут он громко икнул и смутился, а от смущения не заметил, что А не обратил на него ни малейшего внимания. М вынула из сумочки золотой портсигар, Г подошел к ней, протянул золотую зажигалку, остался рядом.

— Что, голубки, — безмятежно спросил А, — любовь крутите?

— Раньше крутили, — невозмутимо ответил Г.

А хохотнул; хорошо, когда партийцы сходятся поближе, сказал он и повернулся к Е.

— Иди-ка звонить, Чистильщик, — скомандовал он. — Давай-давай, Холуй.

Е не тронулся с места.

— Никуда я отсюда не пойду, — тихо проговорил он. — Если уж звонить, то только отсюда.

А снова рассмеялся. Это был тот ровный, довольный смех, который все и раньше слышали от него, независимо от того, шутил А или угрожал; не зря никто и никогда не мог угадать, что этот смех означает. По-моему, у него душа в пятки ушла, сказал А.

— Верно, — подхватил Е. — Ушла, я умираю от страха.

Все молча уставились на него, было просто невероятно, что кто-то признавался в своем страхе.

— Тут все боятся, — продолжил Е и твердо взглянул на А, — не только я или Л, все.

— Чепуха! — возразил Главный идеолог, который встал и подошел к окну. — Чепуха, абсолютная чепуха, — повторил он, повернувшись спиной к остальным.

— Тогда выйди отсюда сам, — предложил ему Е.

Главный идеолог обернулся и недоверчиво взглянул на Е. А зачем, спросил он. Следовательно, Ж тоже боится, спокойно констатировал Е. Ж прекрасно знает, что безопасность ему обеспечена только здесь.

— Чепуха, — вновь возразил Ж. — Абсолютная чепуха.

Е не сдавался.

— Тогда выйди отсюда, — опять предложил он Святоше.

Ж остался стоять у окна.

— Вот видишь, — снова обратился Е к А, — все боятся.

Он сидел в своем кресле выпрямившись, положив руки на стол, и почему-то совсем не казался сейчас безобразным.

— Ты просто идиот, — сказал А; он поставил рюмку на буфет и подошел к столу.

— Разве? — проговорил Е. — Ты уверен?

Он говорил тихо, что было для него необычно. Кроме Л, в Политсекретариате не осталось ни одного старого революционера, сказал он. Куда же они подевались? Ровным голосом он начал перечислять всех, кто был ликвидирован; сосредоточенно, медленно он называл имена людей, признанных когда-то героями за заслуги в борьбе против прежнего строя. Первый раз за долгие годы имена прозвучали вновь. Н почувствовал озноб. У него вдруг возникло такое ощущение, будто он попал на кладбище.

— Предатели! — заорал А. — Все они были предателями, сам знаешь, подлый Холуй. — Он замолчал, успокоился, задумчиво посмотрел на Е. — Да и ты такая же сволочь, — добавил он как бы между прочим.

Н сразу же понял, что А допустил новую ошибку. Конечно, упоминание старых революционеров было провокацией, но Е, признав свой страх, объявил себя врагом, и А должен был отнестись к этому всерьез. Он же поддался эмоциям и вместо того, чтобы успокоить его, угрожает. Приветливое слово, шутка урезонили бы Чистильщика, но вождь слишком презирал его, а потому недооценивал и вот — проявил легкомыслие. Теперь отступать Чистильщику некуда. В своем ослеплении он все поставил на карту и, ко всеобщему удивлению, выказал характер. Теперь ему оставалось только продолжать борьбу, поэтому он тут же сделался сторонником Министра транспорта, который, однако, был слишком апатичен, чтобы воспользоваться новым шансом.

— Мы уничтожим каждого, кто идет против революции, — сказал А. — Всех, кто попытается стать на ее пути, ждет неминуемый конец.

Разве старые революционеры пытались стать на ее пути, спросил Е, ведь А сам не верит этой лжи. Погибшие, которых он перечислил, основали партию и совершили революцию. Возможно, они ошибались, даже наверняка ошибались, но предателями не были, как не является предателем и Л. Но каждый из них признал свою вину, и суд вынес заслуженный приговор, возразил А.

— «Признал свою вину», — засмеялся Е. — Только как? Пускай наш Министр госбезопасности расскажет.

А разъярился. Революция — дело кровавое, крикнул он, ошибающиеся есть и в партии, их ждет суровая кара. Но тот, кто спекулирует на этом, — уже предатель. Впрочем, с Чистильщиком спорить бесполезно, съязвил он. Видать, порнографические штучки, которыми Е одаривает товарищей, путая партию с бардаком, повредили его рассудок, поэтому А просит Главного идеолога хорошенько поразмыслить над тем, кого считать своим другом. Выпалив эту совершенно необдуманную угрозу в адрес Святоши (возможно, она объяснялась тем, что тот тоже не осмелился выйти из зала заседаний), А снова занял свое место. Все, кто еще стоял, сели, Ж сел последним. Заседание открывается заново, сказал А.

Месть Святоши последовала незамедлительно. Видимо, он решил, что тоже попал в опалу, а может, его оскорбил незаслуженный упрек вождя. Как всякий критик, сам он критики не выносил. Еще учительствуя в гимназии, Святоша публиковал по мелким провинциальным газетам литературно-критические статьи до того начетнического характера, что А, который презирал едва ли не всех отечественных писателей, считая их буржуазными интеллигентиками, вызвал Святошу к началу второй радикальной чистки в столицу, где доверил ему отдел культуры в редакции правительственной газеты, и Святоша с величайшим усердием за довольно короткий срок уничтожил в стране литературу и театр, следуя простой идеологической схеме, по которой классики несли в себе положительное и здоровое начало, а современные авторы — отрицательное, болезнетворное; при всей примитивности идейной основы его критических статей по форме они выглядели логичными, даже убедительными; так или иначе Святоша был в них хитрее своих литературных и политических противников. Он был всемогущ. Тот, кого он критиковал, делался человеком конченым, нередко попадал в лагерь, а то и вовсе исчезал. Сам Ж служил воплощением добропорядочности. Он был счастливым семьянином (и постоянно тыкал это в нос каждому), отцом восьмерых, зачатых через равномерные промежутки времени сыновей. В партии его ненавидели, однако великий критик А, любивший окружать себя теоретиками, выдвинул бывшего учителя на еще более влиятельный пост. Он сделал его идеологическим исповедником партии, с этих пор Политсекретариат был обречен на выслушивание многословнейших докладов Святоши; многие подшучивали над ним, как, например, Б, который однажды, после пространного выступления Ж по вопросам внешней политики, сказал, что, разумеется, Главный идеолог обязан заботиться о внешней безукоризненности решений Политсекретариата, но нельзя же требовать от его членов, чтобы они сами еще и верили выдвинутым аргументам. Во всяком случае, недооценивать Ж не стоило. Святоша держался за власть и отстаивал завоеванное положение своими средствами, в чем и предстояло теперь лишний раз убедиться, ибо Ж первым попросил слова у А. Он поблагодарил А за выступление при открытии заседания, отметил, что это выступление проникнуто высокой государственной мудростью. Анализ революционного процесса на современном этапе и рассмотрение положения дел в государстве были блестящими, непреложен вывод о необходимости роспуска Политсекретариата. В качестве Главного идеолога он хотел бы, мол, сделать лишь одно замечание. Как уже показал А, налицо определенный конфликт, который заключается в том, что внешне государству противостоит революция, на самом же деле противостоит не революция, а партия. Ведь, вопреки довольно широко распространенному мнению, партия и революция — это не одно и то же. Революция представляет собою динамический процесс, партия — более статичное образование. Революция изменяет общество, партия устанавливает для него определенную форму государственности. Это внутреннее противоречие проявляется в том, что партия больше тяготеет к государственности, нежели к революции, поэтому та вынуждена вновь и вновь революционизировать партию; можно даже сказать, что движущей силой революции служит именно человеческое несовершенство, которое присуще партии как статичному образованию. Поэтому революции приходится пожирать в первую очередь тех, кто, действуя от имени партии, стали врагами революции. Перечисленные Министром тяжелой промышленности были когда-то подлинными революционерами, это так, тут нет никаких сомнений, однако из-за ошибочного представления, будто революция уже закончена, они превратились в ее врагов и, следовательно, подлежат уничтожению. Вот и сегодня речь идет о том же: Политсекретариат, сконцентрировав у себя всю власть, лишил партию должной значимости в возможности быть движущей силой революции, но и сам Политсекретариат не справляется со своей задачей, поскольку имеет власть, но утратил связь с революцией, отгородился от нее. Ему важнее сохранять власть, а не изменять мир, ибо всякая власть тяготеет к тому, чтобы стабилизировать как государство, которое подчинено Политсекретариату, так и партию, которая ему подконтрольна. Итак, для дальнейшего развития революции ныне необходима борьба против Политсекретариата. И необходимость этой борьбы должна быть осознана Политсекретариатом, ему надлежит принять решение о самороспуске. Настоящий революционер сам ликвидирует себя, заключил он. Даже страх перед чисткой, охвативший кое-кого в Политсекретариате, лишний раз доказывает, что такая ликвидация неизбежна и что он себя изжил.

Выступление Ж было коварно. Святоша говорил в своей обычной манере, назидательно, скучно, без тени юмора. Постепенно Н разгадал хитроумный замысел выступления, в котором Ж, хотя и пользовался общими фразами, предельно заострил идею вождя, чтобы таким образом вынудить Политсекретариат защищаться. Чистку, которой все так боялись, Святоша представил не только необходимой, но и уже начатой. Он оправдывал ликвидацию старой гвардии, показательные суды, самооговоры, казни, ссылался на политическую необходимость чистки. Но зато решение о масштабах этой чистки как бы передавалось самим ее будущим жертвам, вот тут-то и таилась серьезнейшая опасность для А.

Мельком взглянув на А, Н сразу понял, что тот давно сообразил, в какую ловушку его заманивает Ж. Однако прежде, чем А сумел как-то отреагировать, случился курьез. Партмуза, сидевшая рядом с Президентом, вдруг вскочила и закричала, что К ведет себя по-свински. Н, сидевший от Президента наискосок, почувствовал, что его ботинки стоят в лужице. Дряхлый, недужный К обмочился. Разозлившись, Президент заорал в ответ: ничего, дескать, особенного не случилось, М — ханжа и дура, а он не такой идиот, чтобы выходить отсюда по малой нужде, если это грозит арестом, и вообще он больше никуда не уйдет из этого зала; он, мол, заслуженный революционер и сражался за дело партии, которая победила; его сын погиб на гражданской войне, зять и все старые друзья обвинены в предательстве и уничтожены. Во всем виноват А, так как это были честные и убежденные революционеры, а нужду он будет справлять, когда захочет и где захочет.

Вспышка гнева, с которой А отнесся к этому нелепому и смехотворному происшествию, удивила Н не столько необузданностью, сколько безрассудством; похоже, А просто решил разрядиться, и ему было совершенно не важно на кого обрушивать свой гнев, — жертвой мог оказаться любой. Совершенно непредсказуемым образом он накинулся не на Е, Ж или К, а на В, которому А был многим обязан, — ведь без органов безопасности вождь не сумел бы удержаться у власти. Тем не менее он вдруг обвинил Министра госбезопасности в том, что тот арестовал О самовольно, и приказал немедленно выпустить его, если это еще не поздно. Однако, скорее всего госбезопасность уже сработала на свой обычный манер и О расстрелян. А даже потребовал от В немедленной отставки. Давно, мол, пора расследовать его темные делишки, тем более что дурные наклонности В хорошо известны.

— Я сейчас же отдам тебя под арест, — бушевал А.

Он гаркнул в переговорное устройство, вызывая полковника. Ответом была мертвая тишина. В хранил спокойствие. Все ждали. Бежали минуты. Полковник не появлялся.

— Почему он не идет? — зарычал А, обращаясь к В.

— Потому что был приказ не заходить сюда ни при каких обстоятельствах, — невозмутимо ответил тот и выдернул из розетки штепсель переговорного устройства.

— Проклятье, — также невозмутимо проговорил А.

— Ты сам загнал себя в угол, — сказал В, оглаживая рукав прекрасно скроенного пиджака. — Ведь это ты приказал полковнику, чтобы он не мешал.

— Проклятье, — еще раз пробормотал А, после чего снова выбил трубку, хотя она еще дымилась, достал из кармана новую (кривую трубку «Данхилл»), набил ее и закурил. — Извини меня, В, — сказал он.

А походил на привыкшего к сражениям в джунглях тигра, который вдруг очутился в степи, окруженный стадом разъяренных бизонов. Теперь он был безоружен. И беспомощен. Вся его загадочность куда-то улетучилась, Н впервые не видел в нем ни гения, ни сверхчеловека; он был всего лишь выдвиженцем собственного политического окружения. Но для него был создан отечески простой образ эдакого исполина, портреты которого красовались в каждой магазинной витрине, на стене каждого служебного кабинета, а сам он появлялся в каждом еженедельном киножурнале, на парадах, смотрах, в приюте для стариков и детей, на торжественных открытиях новых фабрик и заводов, пуске плотин, встрече зарубежных государственных деятелей, раздаче орденов и прочих наград. Он стал для народа символом патриотизма, национального суверенитета и величия страны. Он олицетворял всемогущество партии, был мудрым и строгим главою отечества, его труды (которых он никогда не писал) читались всеми и каждым, их заучивали наизусть, их цитировали в каждой печатной статье, в каждом публичном выступлении; а вместе с тем никто не знал, каков он на самом деле. Ему приписывали все мыслимые достоинства и добродетели, но тем самым лишь полностью обезличивали. Его сделали кумиром, ему позволялось делать все, что заблагорассудится, и он пользовался этой возможностью по своему произволу. Но ситуация изменилась. Те, кто некогда совершил революцию, были индивидуалистами именно потому, что они боролись против индивидуализма. Протест, который поднимал их на борьбу, и надежда, которая их воодушевляла, были неподдельны и предполагали в каждом революционере личность, ведь революционеры — не чиновники, а когда они пытаются стать таковыми, то их ждет неминуемый крах. В прошлом они были недоучившимися семинаристами, спившимися экономистами, фанатичными вегетарианцами, исключенными студентами, нелегальными адвокатами, безработными журналистами, они действовали в подполье, подвергались преследованиям, сидели в тюрьмах, устраивали забастовки, организовывали саботаж, покушения, сочиняли листовки и брошюры подрывного характера, заключали тактические союзы с противниками, рвали их, но едва революция победила, она тут же создала государство гораздо более могущественное, чем любая прежняя форма государственной власти. Революционный порыв поглотила новая бюрократия, революция превратилась в проблему организационного характера, это не могло не обернуться крахом для революционеров именно потому, что они были революционерами. Они были беспомощны перед теми, в ком нуждалось новое время. Революционеры не могли соперничать с технократами. Но именно их крах и давал шанс вождю. Чем больше бюрократия подчиняла себе государство, тем необходимее был миф революции; ведь бюрократией народ не вдохновишь, к тому же сама партия стала ее жертвой. Безликий аппарат власти обрел в вожде свое лицо, однако вождь не удовольствовался чисто репрезентативной ролью, он начал уничтожать революционеров именем революции. Прежде всего была перемолота старая гвардия (за исключением К и Л), однако уничтожались не только ветераны революции, но и те, кто следом за ними пришли к власти, в Политсекретариат. А менял даже министров госбезопасности, которых использовал для чистки. Это делало вождя популярным в народе, который жил скудно, ибо не хватало самого необходимого, одежда и обувь были скверными, старые дома ветшали, новостройки тоже. Перед продовольственными магазинами стояли очереди. Жизнь была унылой. Зато партийные функционеры пользовались привилегиями, о которых ходили самые невероятные слухи. Им предоставлялись виллы, персональные машины с шоферами, спецмагазины, где можно было приобрести все, вплоть до предметов роскоши. Всего у них было в достатке, кроме уверенности в завтрашнем дне. Иметь власть становилось опасным. Народ пребывал в апатии, он был безвластен, а потому и терять ему было нечего, зато привилегированная верхушка боялась потерять все, ибо ей все и принадлежало. Народ видел, как по милости вождя происходили возвышения и как его гнев оборачивался падениями. Народ становился зрителем кровавого действа, каким перед ним представала политика. Ведь ни одно ниспровержение не обходилось без показательного суда, искусного и помпезного спектакля, где на сцене царствовало правосудие и каждый обвиняемый торжественно признавал собственную вину. Все, кого казнили, были для народа преступниками, предателями, вредителями; это по их вине, а не по вине системы народу жилось плохо, поэтому каждая казнь порождала надежды на в который уже раз обещанное лучшее будущее; тем самым народу внушалось, будто под руководством великого, доброго, гениального, однако вновь и вновь обманутого вождя революция продолжается.

Н впервые понял политический механизм, рычагами которого управлял А. Этот механизм только казался сложным, а на самом деле был совсем прост. Власть А зиждилась на подавлении остальных членов Политсекретариата. Борьба против них была предпосылкой власти. Страх за себя вынуждал каждого члена Политсекретариата заискивать перед А и доносить на других. Поэтому возникали группировки, стремящиеся удержаться у власти; они всегда противостояли друг другу, как, например, та, что образовалась вокруг Г, и та ультрареволюционная группировка, что сплотилась вокруг Ж; А же намеренно не определял свою идеологическую позицию, чтобы обе группировки полагали, будто пользуются его поддержкой. Тактически А делал ставку на силу, но именно это со временем и расслабило его. Всегда, когда это казалось ему выгодным, он изображал из себя идейного борца, в действительности его заботило только преумножение личной власти; он умел натравить противников друг на друга и потому считал свое положение неуязвимым. Он забыл, что в Политсекретариате больше не осталось убежденных партийцев, вроде тех, кто прежде, на показательных судебных процессах, брали на себя вымышленные преступления, предпочитая пожертвовать жизнью, нежели верой в революцию. Он забыл, что окружил себя собственными подобиями, для которых идеалы партии служили лишь средством сделать личную карьеру. Он забыл, что обрек себя на полную изоляцию, ибо страх не только разобщает. Страх еще и объединяет, именно это обстоятельство стало для него роковым. Внезапно А как бы превратился в жалкого дилетанта среди мастеров политической интриги. Попытка ликвидировать Политсекретариат ради усиления личной власти несла в себе реальную угрозу для его членов, а нападками на Министра госбезопасности за арест О вождь заполучил себе нового врага. А утратил чутье, помогавшее ему держаться у власти, прежний механизм сработал против самого вождя. Потеря чувства меры мстила за себя, а уж раз час мести пробил, то теперь вождю приходилось платить за все. А был человеком настроений. Он бессмысленно рисковал властью, отдавая оскорбительные приказы и потакая своим прихотям, которые были не просто нелепыми и дикими, но, главное, свидетельствовали о безграничном презрении к людям, да еще об извращенном чувстве юмора; он любил жестокие розыгрыши, которые никого не веселили, ибо каждый опасался для себя подвоха от очередной шутки. Н невольно вспомнил об одном случае, который не мог не обидеть могущественного Заместителя по партии. Н ждал, что тот рано или поздно сквитается. Г не забывал обид и умел ждать. Видно, теперь настала пора расплаты. Случай был действительно невероятным, выходящим из ряда вон. Хряк получил от А странное задание — собрать голых музыканток, которые сыграли бы ему октет Шуберта. Г побоялся отклонить идиотское задание и, подавляя бессильную ярость, обратился к Партмузе, которая, в свою очередь перетрусив, велела собрать по консерваториям и музыкальным училищам девушек, не только играющих на соответствующих инструментах, но еще и миловидных, как того потребовал А. Сколько было скандалов, крика, слез, истерик. Одна талантливая виолончелистка покончила с собой; находились такие, кто рвались на сцену, но оказывались слишком некрасивы; наконец оркестр был собран, не хватало только фаготистки. Хряк и Партмуза пошли совещаться к Статс-Даме. В, не долго думая, распорядился взять из тюрьмы симпатичную задастую шлюху; та была совершенно лишена слуха, но после немилосердной дрессировки ее все-таки выучили играть партию фагота, да и остальных замучили репетициями чуть не до смерти. В конце концов концерт состоялся; голые оркестрантки, прижимая к себе инструменты, расселись на сцене холодного зала филармонии. В первом ряду партера разместились в шубах Г и М, с каменными лицами они ждали А, но тот так и не пришел. Зато барочный зал филармонии заполнили сотни глухонемых, которые, ничего не понимая, жадно разглядывали голых музыканток с их смычковыми и духовыми инструментами. На очередном заседании Политсекретариата А жестоко высмеял организаторов концерта, назвав Г и М идиотами за то, что они согласились исполнять подобный приказ.

И вот пробил час расплаты. Переворот произошел спокойно, деловито, просто и даже бюрократично. Хряк приказал запереть двери. Монумент тяжело поднялся, сначала запер двери позади Чистильщика и Джингисхана Младшего, затем позади Святоши и Балеруна. Ключ он бросил на стол между Хряком и Лордом Эвергрином. Потом Монумент вернулся на место. Поначалу кое-кто из членов Секретариата вскочил, вроде бы для того, чтобы помешать Монументу, однако, так и не решившись что-либо предпринять, они вновь расселись по своим креслам. Все сидели, уставившись на лежащие перед ними портфели. Откинувшись назад, А потягивал трубку и переводил взгляд с одного лица на другое. Его игра была проиграна, он сдался.

— Заседание продолжается, — сказал Хряк. — Хорошо бы все-таки узнать, кто же, собственно, приказал арестовать О.

Министр госбезопасности объяснил, что приказ мог отдать только А самолично, так как в заготовленном списке О не значится; госбезопасность не видит оснований для ареста О, человека безобидного, обычного ученого чудака, и не против его назначения Министром атомной энергетики, поскольку является в этой области специалистом, тут он незаменим, и вообще современному государству нужно побольше хороших ученых и поменьше идеологов. Это давно пора бы понять Святоше. Похоже, только А никогда не сумеет этого понять. Святоша даже глазом не моргнул.

— Покажите список, — сухо отозвался он. — Разберемся.

В открыл портфель, достал лист бумаги, протянул Лорду Эвергрину; тот, бросив на него быстрый взгляд, передал листок Святоше. Ж побледнел.

— Мое имя в списке, — пробормотал он, — мое имя… Но ведь я тверже всех отстаивал линию партии. — Неожиданно он закричал: — Я никогда не был уклонистом, а меня включают в список, словно предателя.

Линия теперь изменилась, холодно заметил Г. Святоша протянул список Балеруну, который, видимо не обнаружив себя там, сразу же передал его Монументу. Тот долго изучал список, вновь и вновь перечитывал его, потом завыл:

— Меня нету! Нету! Пренебрегает мною, сволочь, даже ликвидировать меня не хочет. Меня, старого партийца!

Н взглянул на список. Его фамилии там не значилось. Он передал листок побледневшему Первому секретарю Союза молодежи. Тот встал и, волнуясь, словно на экзамене, протер очки.

— Меня назначают Генеральным прокурором, — пролепетал он.

Все рассмеялись.

— Садись, малыш, — добродушно буркнул Хряк, а Чистильщик добавил, что никому и в голову не придет хотя бы пальцем тронуть такого паиньку.

П сел и трясущимися руками передал листок Партмузе.

— Есть, — проговорила она, заглянув в список, после чего передала его Джингисхану Старшему, однако тот в этот момент задремал, поэтому список перешел к Младшему.

— Маршала К там нет, — сказал он, — а я есть.

Он протянул список Чистильщику.

— И я есть, — сказал Е.

Хряк повторил то же самое.

Последним получил список Евнух.

— Меня нет, — сказал Министр иностранных дел и вернул листок Министру госбезопасности.

Тот аккуратно сложил его и сунул в портфель.

Министр атомной энергетики в списке действительно не значится, резюмировал Лорд Эвергрин. Тогда почему же А приказал арестовать его, удивился Балерун и недоуменно взглянул на В. Почем мне знать, ответил тот; возможно, О заболел, но вообще-то А всегда поступает, как ему заблагорассудится.

— Я не приказывал арестовывать О, — сказал А.

— Брось врать, — рявкнул Джингисхан Младший, — если бы не приказывал, он был бы сейчас тут.

Все замолчали. А продолжал спокойно посасывать трубку.

— Назад пути нет, — хладнокровно проговорила Партмуза. — Список существует, это факт.

— Список составлен лишь на крайний случай, — пояснил А, отнюдь не пытаясь оправдаться. Он с удовольствием попыхивал трубкой, будто речь не шла о его жизни и смерти. — На тот случай, — добавил он, — если Политсекретариат воспротивится самороспуску.

— Так оно и есть, — сухо заметил Святоша. — Политсекретариат воспротивился.

Евнух рассмеялся. Чистильщик припомнил народную мудрость: дескать, молнии бьют по вершинам. Хряк спросил, не найдутся ли добровольцы. Все уставились на Монумента. Он встал.

— Хотите, чтобы я его прикончил? — спросил он.

— Повесишь на окне, и все, — сказал Хряк.

— Я не палач вроде некоторых, — отозвался Монумент. — Из кузнецов я, и дело сделаю по-своему.

Он взял свое кресло, поставил его между задним торцом стола и окном.

— Поди-ка сюда, — негромко позвал он.

А поднялся. Он был, как всегда, невозмутим, самоуверен. По пути он замешкался возле Святоши, который загородил ему проход своим креслом, придвинутым к двери.

— Пардон, — сказал А. — Разрешите пройти.

Святоша отодвинулся к столу, пропуская А, и тот наконец добрался до Монумента.

— Садись! — велел тот.

А сел.

— Эй, Президент, дай-ка ремень! — сказал Монумент.

Джингисхан Младший машинально снял ремень, не понимая, для чего он понадобился. Остальные сидели молча, уставившись в стол, никто не поднимал глаз. Н припомнил последний публичный выход Политсекретариата. Это было на официальной траурной церемонии — на похоронах Неподкупного, одного из вождей революции. После отстранения Монумента Неподкупный занял пост Заместителя по партии. Потом и он впал в немилость. Его оттеснил Хряк. Но А не стал устраивать Неподкупному судебного процесса. С ним поступили более жестоко. А объявил его умалишенным и посадил в психушку, где врачи годами держали Неподкупного в невменяемом состоянии, пока не дали умереть. Тем торжественнее происходили похороны. Весь Политсекретариат, за исключением Партмузы, нес на своих плечах покрытый партийным знаменем гроб по государственному кладбищу мимо заснеженных аляповатых статуй и мраморных надгробий. Двенадцать могущественнейших руководителей партии и государства вышагивали по снегу. Даже Святоша был обут в сапоги. Впереди шли А и Евнух, позади Н и Монумент. С белого неба крупными хлопьями валил снег. Меж могилами, у свежевырытой ямы, сгрудились партаппаратчики в длинных зимних пальто и меховых ушанках. Когда под звуки промерзшего военного оркестра, игравшего партийный гимн, опускали гроб, Монумент прошептал:

— Черт побери, теперь очередь за мной.

Но он ошибся. На очереди оказался А. Монумент накинул на его шею маршальский ремень.

— Готов? — спросил он.

— Еще три затяжки, — спокойно ответил А, трижды пыхнул своей кривой трубкой «Данхилл», положил ее на стол. — Готов.

Монумент потянул за концы ремня. А не издал ни звука, лишь тело его вздыбилось, взметнулись руки, но вскоре он затих с запрокинутою головою и широко открытым ртом; Монумент тянул ремень изо всех сил. Глаза А остекленели. Джингисхан Старший вновь обмочился, однако теперь никто не обратил на это внимания.

— Смерть врагам в лоне партии! Да здравствует наш великий вождь! — выкрикнул маршал 3.

Лишь минут через пять Монумент ослабил хватку, после чего положил маршальский ремень на стол рядом с трубкой, затем вернулся на свое место. Мертвый А сидел в кресле у окна, голова запрокинута, руки повисли. Остальные молча глядели на него. Лорд Эвергрин закурил американскую сигарету, потом вторую, затем третью. Так прошло с четверть часа.

Кто-то попытался открыть снаружи дверь за спинами Е и 3. Г встал, подошел к А, внимательно осмотрел его, ощупал лицо.

— Мертв! — сказал он и обернулся к Д. — Дай-ка ключ.

Министр внешней торговли молча подал ключ, Г открыл дверь. На пороге возник Министр атомной энергетики О, который тотчас принялся извиняться за опоздание. Он, дескать, перепутал дату. Затем он бросился к своему месту, впопыхах уронил портфель, поднял его, только тут он увидел задушенного А и обмер.

— Теперь я возглавляю Политсекретариат, — сказал Г и вызвал через распахнутую дверь полковника. Вошедший полковник отдал честь, не выразив ни малейшего удивления. Г велел ему убрать А. Полковник вернулся с двумя охранниками, кресло задушенного опустело.

— Заседание Политсекретариата продолжается, — объявил Г. — Приступим к перераспределению мест.

Он занял место А. Рядом с ним уселись Б и В. Возле Б сел Е, а возле В — Д. Рядом с Е заняла кресло М. Затем Г посмотрел на Н и сделал приглашающий жест. Вздрогнув, будто от озноба, Н сел возле Д, он стал седьмым по важности человеком в стране. На улице шел снег.

© 1971 by Peter Schifferli, Verlag AG „Die Arche“, Zürich

© Перевод Б. Хлебникова

Гюнтер Кунерт.

Стихотворения

Daystream

Это не только ломкий паланкин

из перистых облаков, не одурение только

от наркотика выхлопных газов, стелющихся

над морем суеты, и не та

простота, к какой трудно прийти, но которая

просто здесь, и там, и повсюду,

возвещенная сияющим вихрем: улицы льются,

стекла звенят, шляпы слетают, выше голову —

у кого она еще на плечах!

Но еще и подводные камни в теченьи Святого Лаврентия:

Daystream!

Daystream всех, подхватив, уносит, это стайки трамваев,

косяки проституток, и жар и холод,

смешанный с платиновым порошком,

неизбывным весенним смогом больших городов

в гармоническом диссонансе между

сердцебиеньем и тактом — сигналы точного времени,

бьющие издалека, так же внезапно Daystream

пенится в ванне ворчливой души,

брызжет в лицо, обремененное индивидуальностью,

словно ты — кафельная плитка, прополаскивая, смывая,

увлекая с собой, будто пробка ты — сплошные рубцы и раны,—

радостно кружащаяся в водовороте:

водопад ароматов, питаемый столькими

реками: парфюмерия, ливень, бензин, голые плечи

снисходительных женщин, кустарник волос

и глина земная;

запах розы ветров, расцветающая страсть

к путешествию, не сойти бы мне с места,

по течению

частной собственности — Психеи — в разномастном Я:

вдребезги — стекла, и ветер свистит.

В одно мгновенье меняется —

от Божьего вздоха, от дыхания мира,

от обжигающего дуновения катарсиса —

шелест, сквозняк, из которого

разливается непостижимое:

Daystream.

Хафель осенью

Под водой притаившись

ждет и ждет местная Мелюзина —

Меланхолия твердо суля

освобожденье от всех

фальшивых имен тому кто

к ней приблизится неосторожно

Дороги

Дороги: широкие, узкие, всякие, под гору, в гору,

снегом забитые, ночью, во всякую пору,

смешав и концы и начала, ставят судьбу на кон,

пока доберешься, ты — падаль, убит и оплакан,

каждый получит на долгом пути свое место,

но под землей. В темпе марша, allegro и presto,

едут, бегут, по ту сторону, дальше и дальше,

не оборачиваясь, часто не чувствуя фальши,

пока не приспело, пока не устанут от бега,

но все еще к цели стремясь, без любви и ночлега,

топая тяжко, идя напролом, вопрошая напрасно

ясное небо: смысл жизни — вся жизнь, что не ясно?

Прогулка

Между ухоженными палисадниками

бледно-восковыми автомобилями

и синтетическими тюльпанами

затеряешься в мыслях своих

обозревая столетье.

Но в каждом окне между тем

доверительный и спокойный

взгляд медузы Горгоны.

Еврейское кладбище Вейсензе

На тусклых гранитных плитах

опавшие листья будто

шевелятся, надгробный камень

погружается в царство мертвых:

там чужбина с правами гражданства

для ушедших, власть вампиров —

лавра, дуба и кипариса.

Время сотрет

имя твое. И никто не

приподымет из любопытства

плющ, скрывающий

неповторимость твою.

Потому что и ты вернулся

в мир немеркнущей тайны,

остающейся —

сколько слов на камне ни выдавишь —

неподвижной.

Берлинский август

Зной стоит в городе

как последний свидетель:

всюду пустынные тротуары.

Невидимые власти проводят операцию

по выселению населения.

И лишь в прохладном сумраке пивных

сомнительные личности цепляются

за жизнь. Высохшие как мухи

незаметно уснувшие: давно все

распрощались друг с другом.

В тишине все отчетливей

слышно как город рассыпается по частям.

Шуршит смятая

пергаментная бумага и расправляется

потихоньку.

«Скоро буду» — бесхитростно врет

записка в стеклянной двери:

я купил бы загадку-другую

от бессонницы но кассир

сфинкс

вернулся к своим пенатам

в тот некрополь где всем веселее

Пригород

Туманные испарения. Невероятная

грязь. Здания, не находящие себе места: всякий

город здесь прячет концы: здесь

прохожие с упорством маньяков растворяются

в молоке несмотря на симуляцию электричеством

полной ясности по вечерам:

все — только видимость

потому что мы рано сдались на милость

приюта и богадельни

где врачуются наши печали.

Сил больше —

для того чтобы ногу просунуть в дверь

между пространством и временем —

нет никаких.

Пожелтевшие листья хранятся вечно

и год за годом

выставляются напоказ.

Октябрьский Берлин

Разлетающаяся перспектива

старых берлинских улиц

в наше «сейчас»

из туманного их «вчера».

С чердаков до подвалов

залитых затхлой историей

с запахом сожженного угля

душных от плесени

сырости ненасытной —

но снова роняет широкие листья

каштан-фаталист. И сны повторяются

за каждым углом словно выцветшие

фотографии из семейного альбома:

унесенные вихрем — теперь сувенир

взгляд на память рядом

а не достанешь. В телефонной будке

с выбитыми стеклами

листаешь растерянно справочник

но ищешь напрасно: где вы

Снежинка Соломинка

Суламифь.

Осенние костры

Пожаром пахнет мировым любой костер,

пожаром, жрущим города в объятье черном;

отцвел он, отпылал — а прежде был остер,—

улегся в нашем забытьи тлетворном,

со стен старинных прорицанья стер,

и лишь на кухне жар — с дымком проворным.

В садах осенних горьковатый дым.

И тленье листьев в ворохе густом

так медленно. — Все говорит о том,

что шар земной давно горит под ним.

За городом

Надвинулся мрак

а вокруг нас порхают птицы

как будто они не поверили

что наступила ночь

Ни дуновения ни ветерка

ничего у нас не осталось

все равно — день катился к закату

на закате всех дней

Воспоминания

поранили память твою

и окрасили сны

в цвет крови

Вчерашний снимок

в газете: грот

Кумской сивиллы

пуст —

не о чем больше

вещать.

Зачарованный

Улеглась моя тоска

по Тебе путешествие

твой навеки я странствие: Ты —

это пять тысяч метров

в зеленом квадрате населенном

стайками птиц

кротами полевками и теми

кто появляется только ночью:

добродушные призраки

мои новые господа

с тех пор как от прежних отрекся

во имя прохладно-ленивых

Но печали своей

я так верно служил

что крылья себе заработал

как у той стрекозы

возвращенья которой

напрасно здесь ожидают

Nature morte

Бесконечный закат

один за другим

вслед за угасшим. Опять

тишина прикидывается перемирием.

Только полная неподвижность деревьев

говорит тебе — это еще не все.

А единственный твой трофей —

синева

и дешевое золото на горизонте.

Как и в самом начале карманы

мои пусты. Апокалипсис

на подоконнике — в стройном походном порядке

цепи царя муравьиного.

Другие цари земли

точно в таком же беспамятстве

пойдут по твоим следам.

Ранняя зима

Ранние заморозки

вторгаются к нам не спросясь — и ночь

накрывает нас с головой

Хотя в теле тепло еще

держится благодаря

обжигающим прикосновениям будущего праха

Одиночество навеки

обжалованью не подлежит:

неужели хожденье на двух ногах

со сломанным хребтом — единственный

образ и подобие и судьба?

Лучше сиди себе тихо

и в ящик гляди

каждый вечер

в расцвеченный вакуум

чем ближе ночь

тем заметнее жизнь истекает

из закутанных в пледы

слишком рано так холодно

только ли в этом году?

Лунная ночь

Как чурбан бесчувственный

в морозные ночи луна

в страшной сказке

когда оживают мертвые

там

где не волки воют

а люди

над мертвенной белизной снегов

и застывают под ними

Как треснувший камень

на котором клубятся

наши тени и

колеблются

чересчур уж легко

для чугунного будущего

и все же летим как всегда

без сожаления в ту страну

где жизнь невозможна:

в сплошные подобия

© Günter Kunert, 1989

© Перевод А. Прокопьева

Герт Хофманн.

Вейльхенфельд

Повесть

Наш философ вдруг скончался, и за ним катафалк приехал. Бесшумно, на резиновых шинах потому что, — никто так и не знает, кто же их позвал, — кучера похоронные подъехали в понедельник утром и с козел у его ворот спрыгнули, мы это сами видели. Мы стоим, прислонившись к забору Хёлеров, и совсем не пачкаемся. Со скрежетом, который раздается на всю Хайденштрассе, кучера вытаскивают гроб для господина Вейльхенфельда из своего разукрашенного катафалка с огромными колёсами и заходят в дом, похлопав по шее лошадку, у которой на голове султан из перышек. Неужели они приехали за господином Вейльхенфельдом? Да, правда, они господина Вейльхенфельда забирают! Ведь я же его видел вчера вечером, около восьми, по очень средненькой погоде, он стоял в кустах сирени позади своего дома, бледный такой, но живой еще. Причем не перед оградой садика, у нее внизу еще дырки такие сделаны, как раз чтобы нам заглядывать, а за ней. Потому что, хотя у нас в городе все знали, что господин Вейльхенфельд после того, как его из университета прогнали, переехал к нам и живет теперь один как перст (так мама говорит) на Хайденштрассе в доме с эркером, видели его последнее время все реже и реже.

А правда, что он все еще здесь живет, спрашиваем мы отца.

Да, говорит отец, он там, наверху.

А что он делает?

Сидит за столом.

А почему он не спускается?

Потому что среди своих книг я чувствую себя в большей безопасности, чем среди соотечественников, говорил господин Вейльхенфельд маме и из-под полей своей черной шляпы улыбался ей из малюсенького садика, по которому все время ходил мелкими шажками, а она стояла на улице.

Ну что ему стоило бы переехать в дом, где сад побольше, говорила мама отцу, ведь есть такие на окраине. Вот, например, на Биркенгассе один вообще пустует. Там можно гулять, и никто тебя не увидит. А здесь… Пять-шесть шагов, и все. Ведь так вот вечно кружить и кружить — и с ума сойти недолго.

Так откуда ему было знать, что вообще нельзя будет за ограду выйти прогуляться, спрашивал отец, который хорошо был знаком с нашим философом, потому что часто ходил к нему и прослушивал его сердце, но ведь и сам он тогда не мог предположить, что все так повернется.

Да, сказала мама, он очень изменился, теперь и в голову даже не придет, что перед тобой — философ. Жалко его, выглядит он совсем плохо, да и нервы, видно, вконец расшатаны.

Потому что господин Вейльхенфельд, когда он выходил все-таки в город, чтобы купить, скажем, хлеба, он не только шляпу надвигал низко на лоб и поднимал воротник пальто, чтобы его хотя бы издали не узнавали, он даже в магазины почти совсем перестал ходить. А если уж и заходил в какую-то лавочку и там кто-нибудь был, то он вставал в уголок и всех-всех пропускал впереди себя, даже нас. Ему было спокойнее, когда все для него покупала фрау Бихлер, пускай даже она и обирала его (мама так думает), а последнее время и вообще у него неделями не появлялась. А когда мы все-таки изредка встречались с ним на улице и видели, что он идет по самому краешку тротуара, как по канату, то он хотя и здоровался с нами, но так, как будто ему больно, и каждый раз повторял: Пожалуйста, не говорите никому, что вы меня видели. Чем меньше обо мне будут говорить, тем лучше. Или: Я всего лишь привидение, т-с-с-с, я уже исчез. Или просто: Забудьте обо мне.

Судя по всему, вам лучше всего вообще не заговаривать с ним на улице, говорила нам мама всегда, как только мы проходили мимо.

А здороваться, спрашивали мы, здороваться нам с ним еще надо?

Нет, говорила мама, здороваться тоже не следует. Просто нужно делать вид, словно мы его не знаем, как будто его вообще больше нету.

А если он сам поздоровается?

О господи, восклицала мама и разводила руками, не настолько же он бестактен.

Так что потом, когда мы его — это было уже после Немецкого Бочонка — видели издали, мы с господином Вейльхенфельдом больше не здоровались, а смотрели себе под ноги. Но все-таки, поравнявшись с ним, мы ему моргали, чтобы он заметил, что мы его знаем. А господин Вейльхенфельд нам тоже подмигивал, чтобы показать, что он нас простил. Иногда он прищуривался и улыбался нам, чуть-чуть, конечно, почти незаметно, и мы расходились, каждый по своим делам.

Наш дом теперь стал еще меньше, чем раньше, потому что напротив за одну-единственную осень построили два доходных дома и эти громадины нам теперь все загораживают. Если наш дом кто-нибудь разыскивает, кто прежде у нас не бывал, то может и не найти. Новые пациенты, которые идут на прием к отцу, спрашивают сперва в этих домах, не там ли он живет.

Нет, говорят им, он живет напротив, в том маленьком доме. Ах, удивляются пациенты, неужели? А иногда они и вообще ничего не спрашивают, а просто уходят. Никто не поверит, какие убытки я терплю из-за этих новостроек, говорит отец маме и нам, но переезжать не хочет, потому что на это у него никаких сил нет. А у нас теперь песочницы нет. Когда мы услыхали, что у нас ее забирают, мы ревели от злости, но это тоже не помогло. Забор просто взяли и перенесли, а через наш сад, прямо по нашей песочнице проложили дорогу, чтобы люди из этих новых домов могли в свои квартиры заходить. Сейчас из наших окон только эту дорогу и видно, а песочница пропала. И еще у нас пропали: один клен, один орех, одна клетка для нашего зайчика Пушка, которого папа каждый год покупает, а в этом году не купил, потому что ему побегать негде. Эти дома нам вообще все небо заслонили, и нам не видно, надвигается гроза или нет, и не знаем даже, какая завтра будет погода и будет ли вообще, так отец говорит. Зато на нас теперь сыплется печная сажа из труб тридцати восьми квартир, и поэтому нашей бедной маме, она сама так говорит, приходится все по два раза в стирку отдавать. Над нами живут рабочие с кирпичного завода, они все из большого города переехали, и у нас им тесно кажется. Да и трений с ними тоже не избежать из-за того, что один другому сказал и чего не говорил, сокрушается отец уже сейчас.

В тот день, когда к господину Вейльхенфельду приехал катафалк, мама вечером спускает жалюзи, но света не включает, а, наоборот, мы долго сидим в темноте. Перед домом все время слышатся какие-то шаги, но, наверное, нам это просто кажется. И про ужин тоже мама совсем забывает, хотя уже пора. Мама, говорит моя сестра, она маленькая еще, а как же ужин, но мама ей не отвечает. Она садится в кухне на стул, но не вяжет, руки опущены, и их становится почти совсем не видно, потому что сумерки сгущаются. Может быть, она задремала, а может, и еще того хуже.

Мамочка, кричит сестра, свет, включи же свет!

Мамочка, кричит она, где ты?

Тут, говорит мама, где же мне еще быть. Здесь я, конечно, здесь.

И поднимает руку, совсем как в школе, чтобы сестренка увидела.

И пытается встать, хочет пройти по кухне и включить наконец свет, но как будто опять забывает. И только когда ее рук и лица совсем уже не видно в темноте и отец, вернувшись с визитов к больным, начинает стучать в прихожей своей ненастоящей ногой, мама встает и включает свет. И потом накрывает на стол, но есть никому не хочется. Берите же, говорит мама и пододвигает нам тарелки, но отец качает головой и говорит: Не сейчас, потом, может быть. И еще очень много времени проходит, и он берет кусок хлеба, разрезает его пополам, но ничем не намазывает, а поднимает ножик и вскрикивает: Помяните мое слово, не то еще будет.

А что еще будет, спрашивает сестра и оглядывается на дверь.

Будет то, чего не миновать, говорит отец, но что же именно, он нам сказать не хочет.

Тогда мама кладет обратно в корзинку хлеб, который она после отца взяла, даже не разрезав, и тоже говорит, но совсем про другое. Что в другие времена такому знаменитому философу, как господин Вейльхенфельд, полагались бы торжественные похороны, а на них или немного погодя его ученики и домашние предпочли бы смерть, потому что не смогли бы жить без него.

А почему не смогли бы, спрашиваем мы.

Да уж потому, говорит мама.

Так ведь он же был один как перст.

Неважно, говорит она.

Ты про это говорил только что, спрашиваем мы отца.

Во всяком случае, отвечает отец, есть мне совершенно не хочется, пойду прилягу. У меня сегодня был очень тяжелый день. Он встает и идет в комнату, где он пациентов принимает, хотя ничего не ел сегодня и, наверное, не будет уже.

Да ты ведь совсем ничего не ел, кричит мама вслед, так ни к чему и не притронулся.

Да-да, говорит отец, закрывает за собой двери и, наверно, ложится. И когда он уже прилег, сразу становится так тихо-тихо, хотя он и не кричал вовсе.

Значит, раз господин Вейльхенфельд умер, то теперь и фрау Абфальтер тоже умрет, спрашивает сестра маму.

Нет, отвечает мама, эта не умрет. И убирает ужин, колбасу, сыр в кухонный шкаф. И мы за ней ходим от стола к шкафу и обратно и выспрашиваем, что же отец по правде имел в виду, когда сказал, что еще и не то будет, но мама нам этого не говорит. Может быть, сама не знает, а может, просто нам сказать не хочет. А когда она укладывает нас в постель и укрывает одеялом и я спрашиваю, как это они предпочли бы смерть, то мама только рукой машет.

Ах, это неважно, говорит она.

В праздник, после обеда, когда мама уже, наверное, разыскивает нас по всему городу, господин Вейльхенфельд в черной поношенной шляпе, с шарфом на шее, как будто собравшись в дальнюю дорогу, стоял в своем садике, потому что тут его никто не увидит, когда праздничная процессия с музыкой пройдет по Хайденштрассе. Его саквояж на всякий случай тоже при нем, он с ним теперь уже не расстается. В кармане пиджака, у самого сердца — докторский диплом (“summa cum laude”[1]). Потом там еще справка, которая вместо паспорта, пятьдесят марок мелкими бумажками, метрика, конфирмационное свидетельство, справка о благонадежности, где написано, что судимостей не было, фотография одетой в строгую белую блузу жены, какой она была в молодости, и десять кусочков сахара — это если быстро подкрепиться надо будет, как нам мама объясняет. На тот случай, если его вдруг переведут, добавляет она, когда мы об этом спрашиваем. А ну-ка, живо в ванну, вода остывает, прикрикивает она и открывает кран.

А когда его переведут, спрашиваю я и раздеваюсь медленно-медленно.

Мама говорит: Теперь уже скоро.

А за что его переводят?

За то, что он думает по-другому.

А как это, спрашивает моя сестра, потому что не очень-то доверяет господину Вейльхенфельду.

Но этого ей мама тоже не может сказать, потому что в чужую голову не заглянешь. По-другому думает, и все тут.

А мы, спрашивает сестра, мы как думаем?

Как все.

Значит, нас и переводить не будут?

Нет, говорит мама, а теперь в ванну, быстренько.

А что у него в портфеле, спрашиваю я, когда мы оба сидим в ванне, потому что моют нас вместе.

Ну откуда же мне знать, я ведь тоже туда не заглядывала, говорит мама уже сердито. Сорочки, наверное, брюки, носки, словом, все, что человеку нужно. И книжки какие-нибудь, чтобы время коротать, без книг ведь ему не обойтись.

А потом у мамы случился приступ, потому что вслед за господином Вейльхенфельдом, она как будто предчувствовала — нет-нет, не фрау Абфальтер, ей такое и в голову бы не пришло, — а его прежний коллега и ученик господин доктор Магириус внезапно предпочел смерть. Хотя у него последнее время с ногами становилось все хуже и хуже (это мама говорит), но остальное, по словам отца, все-таки было еще вполне в норме. Господин Магириус лег на рельсы узкоколейки, по которой он всегда приезжал к нам, рассказывает отец маме, когда возвращается с места происшествия. Там его обходчик нашел, который как раз отправился рельсы простукивать. Ему ноги отрезало совсем, и он кровью истек. А машинист вообще ничего не заметил. Сразу отца вызвали, а мы тогда уже спали. Отец сел в авто и поехал на то место, которое ему описали, осмотрел там все, достал из докторского чемоданчика формуляр, они у него всегда там, стоя заполнил его и засвидетельствовал смерть господина Магириуса, и по нему вообще ничего не было заметно, хотя ведь господина Магириуса он хорошо знал.

Но отец всегда такой, он почти никогда не покажет, грустно ему или весело, все равно его голос всегда остается ровным. Вернувшись, он долго стоит со своим чемоданчиком перед дверью, словно после того, как он засвидетельствовал смерть господина Магириуса, ему даже не хочется идти домой, к нам, и он решил уйти, просто еще не знает куда. А уже потом, когда он все-таки вошел и сел за стол с нами и мы его спросили: Папа, а почему и господин Магириус тоже умер? — он вдруг не сдержался и закричал на нас, чтобы мы не задавали глупых вопросов.

А думать про него можно, спросил я.

Что ж, запретить этого я не могу, говорит отец, но лучше бы ты думал о нем поменьше.

Но ведь если о человеке не думать совсем, то скоро его забудешь, говорю я.

Во всяком случае, хорошо бы тебе вовсе о нем не думать, кричит отец и убегает в комнату, где он больных принимает, и снова запирается, наверное, чтобы отдохнуть. Потому что теперь, когда я и про него думаю тоже, он остался там наедине с собой. И тогда я не пошел играть во двор, а сел тихонько на софу и закрыл глаза, а облака проплывали над нашим последним ореховым деревом. И с закрытыми глазами видел их, как они во мне плывут. И под этими облаками сначала немножко подумал про господина Магириуса, а потом долго про господина Вейльхенфельда, потому что я его знал гораздо лучше, и думал, похоронят ли их теперь рядом, ведь и господин Магириус тоже один как перст был. И труды нашего философа он знал так хорошо, как будто сам их все написал, так отец говорит. А потом отец вышел и спрашивает, не хочу ли я съездить с ним во Фрону, купить яиц у господина Верхёрена, но мне ехать не хочется, я остаюсь сидеть на софе и снова закрываю глаза, лучше я буду про все вспоминать.

Например, как господин доктор Магириус знакомит нас в тени своего дома с господином Вейльхенфельдом, который еще только недавно к нам переехал.

Профессор Вейльхенфельд из Лейпцигского университета, вы, конечно же, слышали о нем, говорит господин Магириус, представляя его.

Весьма рад, говорит отец господину Вейльхенфельду.

Весьма рад, говорит господин Вейльхенфельд отцу.

Мы тоже кланяемся и разглядываем господина Вейльхенфельда, на нем шляпа черная и большое пальто из мягкого драпа, слишком теплое, не по сезону. Но под пальто он, это знает всякий, кто хоть раз видел господина Вейльхенфельда в костюме или в сорочке или поддерживал его на прогулке, тонкий и хрупкий, потому что все у него — туловище, ноги, пальцы очень легкие и слабые.

Да, меня становится все меньше, то и дело говорит господин Вейльхенфельд, улыбаясь и одергивая пальто. Вероятно, скоро я совсем исчезну, повторяет он и снова усмехается, и мы везем его в нашем чихающем авто по городу к каменоломне, к нам домой. Сначала господин Вейльхенфельд сидит рядом с отцом, потом, потому что он слишком легкий и его веса не хватает для передних колес, переходит к нам на заднее сиденье. Он говорит, что целую вечность не был на людях.

Ты знаешь, сколько это — вечность, спрашивает он у меня.

Нет, говорю я.

Это долго, говорит он, очень долго. И рассказывает, как люди в последнее время проходят мимо него молча, даже не здороваясь, он очень нервничает от этого, мы прямо-таки дышим этим волнением. Он даже один раз называет отца господин доктор, а потом снова говорит мой дорогой, а отец все время говорит господин профессор и один раз называет его дорогой профессор. Господин Вейльхенфельд все время делает ошибки, оговаривается, потому что он очень давно вообще ни с кем не разговаривал. А ведь он любит быть с людьми, любит побеседовать с ними. Кто знает, смог ли бы я теперь вообще найти себе место в человеческом обществе, говорит господин Вейльхенфельд. А грузный господин Магириус, который потяжелее его и который много лет тому назад читал доклады о трудах господина Вейльхенфельда в университетах Малой Азии и заболел там какой-то коварной болезнью, сидит теперь рядом с отцом и очень хорошо давит на передние колеса.

Давайте же будем беседовать, без конца повторяет господин Вейльхенфельд и смотрит на нас.

Но мы все молчим.

Значит, не будем, спрашивает он.

И мы снова молчим.

Тогда господин Вейльхенфельд, которому сегодня больше ничего не приходит в голову, — он говорит, что там у него уже почти ничего не осталось, — пытается прямо в машине познакомить отца с основами своей философии. Объяснить, на что она похожа, а на что, не похожа и никогда похожей не будет. Да, он даже описывает стол, за которым он ее сочинил. В машине тесно, ему приходится наклоняться далеко вперед, чтобы его лучше слышно было. Отец его, конечно, слушает, но только ему трудно понимать все иностранные слова, которыми господин Вейльхенфельд так и сыплет, сидя на заднем сиденье. Ведь отец изучал совсем другую науку, да и давно это было. За последние годы просто руки не доходили до настоящей, хорошей книги. Днем практика, а ночью постоянные телефонные звонки, ни минуты свободной. И потом еще, если раньше он только в нашем городе лечил, то теперь ездит аж до Миттвайды и Руссдорфа, там у него тоже есть пациенты. Да еще боли в ноге, которые не уймешь, потому что ведь и самой ноги больше нет, а вместо нее деревяшка. Сидит в ней француз и все время ножом колет, вот здесь, говорит отец и стучит по протезу. А сейчас надо следить за дорогой, потому что на ней туман и он должен ехать очень осторожно. Он все время кивает господину Вейльхенфельду, но по-настоящему поддержать с ним беседу, нет, этого он не может. А господин Магириус, который, конечно же, разбирается во всех этих философских словах и вполне мог бы обернуться назад и поговорить, однако он сегодня вечером не в себе, потому что его болезнь опять дает о себе знать. Едва он сел рядом с отцом, как сразу заснул, такая уж у него болезнь.

Все время господину Вейльхенфельду приходится трясти его за плечо и повторять свой вопрос, но все равно господин Магириус валится на спинку сиденья и ничего не отвечает. Так что господин Вейльхенфельд разочарованно прерывает этот разговор и обращается к нам, спрашивает, какой у меня в школе любимый предмет и какое любимое…

Рисование и макароны, говорю я.

Вот как, говорит господин Вейльхенфельд и достает из кармана по кусочку сахара, сестре и мне. Но грызть сахар нельзя, потому что от этого портятся зубы. Сахар нужно сосать и глотать сладкую воду, чтобы она постепенно растворялась в крови. Господин Вейльхенфельд гладит меня по голове, форма которой, как он говорит, свидетельствует об артистической натуре. Так мы и едем по нашему маленькому, окутанному вечерним туманом городу до самого нашего дома, который стоит по ту сторону каменоломни немножко на отшибе, так что господину Вейльхенфельду можно было бы, говорит отец, безбоязненно выйти, размяться, пройтись возле машины, потому что здесь его никто не увидит. Пока отец расталкивает господина Магириуса, мы ведем господина Вейльхенфельда к нашему дому. У порога нас встречает мама, господин Вейльхенфельд целует ей руку и сразу начинает благодарить ее за приглашение.

Боже мой, даже не верится, что вы меня пригласили, восклицает он снова и снова.

Что вы, конечно же, говорит мама.

Гм, бормочет господин Вейльхенфельд, гм. И не находит слов, которые хочет сказать, потому что он так долго не разговаривал, что совсем отвык. Все слова у меня здесь, говорит господин Вейльхенфельд и показывает на язык, но, видимо, нужно какое-то время, прежде чем я…

Проходите в дом, прошу вас, говорит мама, она терпеливо подождала, но слова так и не пришли.

Во всяком случае, я никогда не забуду этого приглашения, даже если сто лет проживу, что, впрочем, кажется маловероятным, говорит господин Вейльхенфельд.

Он все еще как-то дичится, и мы окружаем его и ведем в большую нижнюю комнату, где наш дедушка умер после тяжелой и продолжительной болезни, мама там уже натопила, а стол раздвинула и накрыла. Даже вазу с цветами поставила. Господина Вейльхенфельда как почетного гостя усаживают во главе стола, а он продолжает твердить, как давно он не был в гостях. Но ничего не поделаешь, говорит он, в такие уж времена мы живем.

Неправда, что история ничему не учит, просто-напросто у нее нет учеников.

Какие-то особенные кушанья мама выдумывать не стала, а сварила в нашей высоченной холодной кухне самый обычный ужин. Все она выносит к столу в кастрюльках, накладывает в тарелки и передает их поверх наших голов. Хлеб лежит в корзиночке, каждый берет, сколько хочет. Потом она ставит на стол большую супницу из йенского стекла. Она очень дорогая, и там суп, густой-густой. Мама не говорит, как он называется, но в нем есть макароны. С первой же ложки господин Вейльхенфельд начинает хвалить, как она дивно готовит. Он просит у мамы разрешения и крошит себе в тарелку хлеб. И без конца оглядывает комнату, потому что она ему еще чужая, он ее не успел до конца рассмотреть; кажется, он совсем растрогался; на нем черный праздничный костюм, который давно уже не надевался, потому что господину Вейльхенфельду ходить в нем некуда. Ему очень хочется поделиться с нами своими мыслями, которые он в последние годы хотя и записывал впрок, но уже больше не мог о них рассказывать за недостатком аудитории, он говорит, что хочет излить нам душу, но нужные слова ему не вспоминаются и язык заплетается (он говорит: затлепается). И он из-за этого волнуется, сидит, склонившись над своей тарелкой с ложкой в руке, время от времени открывает рот, но ничего у него не получается. А от супа, который мама сварила, пар идет ему прямо в лицо, и пот капельками бежит по щекам, так что ему приходится их рукой смахивать, чтобы они в тарелку не капали. А потом я вдруг замечаю, что это и не пот вовсе, а слезы. Правда, сидит господин Вейльхенфельд и плачет себе в тарелку!

Что вы, господин Вейльхенфельд, вам нельзя так волноваться, говорит мама и грозит ему пальцем. Расскажите лучше, как вы провели зиму?

Ах, и сам не знаю, право, отвечает господин Вейльхенфельд и хочет еще что-то сказать, но опять у него не получается. Но, дорогой профессор, в нашем приглашении нет ничего необычного, говорит мама, положив ладонь на его руку. Надеемся, что это не последний ваш визит. Не так ли, спрашивает она отца. Разумеется, не последний, отвечает отец, который при виде супницы помедлил, благоговейно сложив руки, и теперь хочет наконец-то поесть. Мы часто приглашаем к себе гостей, даже если не очень близко знакомы с ними. И к тому же господин Вейльхенфельд, как и сам он, тоже учился в Лейпциге, правда, гораздо раньше и в совсем другой корпорации, говорит отец. Кушайте же, дорогой Вейльхенфельд, иначе все остынет, добавляет он. И, чтобы у гостя разыгрался аппетит, он даже начинает перечислять, что же еще мама положила в суп, кроме макарон, но господин Вейльхенфельд есть уже просто не может. Почти все прежние коллеги и знакомые прекратили общение с ним, я теперь совсем один, говорит он. Почти сорок лет совместной работы — а теперь его и знать никто не хочет. Бывшие ученики — а у него ведь их были сотни — уже сдали его в архив. Пока в нашем городе о нем ничего не знали, с ним хотя бы здоровались, но как только стало известно, кто он такой есть, приветствия тоже прекратились. Теперь все делают вид, будто он вообще не существует, будто его нет на этом свете. Бесспорно, книги могут заменить общение с людьми, но лишь до известной степени. Не так ли, спрашивает господин Вейльхенфельд. Он встает, подходит к окну и смотрит на наш огород.

Вы что-то ищете, спрашивает мама.

Ах, говорит господин Вейльхенфельд, чего же мне искать?

А разве есть вы уже больше не будете, спрашивает мама.

Отчего же, отвечает господин Вейльхенфельд, с удовольствием поем.

Тогда садитесь, берите ложку и кушайте, дорогой господин Вейльхенфельд, говорит мама и указывает ему на стул.

И отец тоже приглашает его жестом сесть, и моя сестра тоже машет рукой.

У вас растет фасоль, спрашивает маму господин Вейльхенфельд.

Нет, в этом году фасоли у нас нет, говорит мама господину Вейльхенфельду.

А помидоры, спрашивает господин Вейльхенфельд.

Помидоров тоже нет, говорит мама.

Странно, мне именно сейчас особенно хочется беседовать с людьми, объяснять им их заблуждения, говорит господин Вейльхенфельд, вернувшись на свое место. Но как раз этого ему не разрешают, ему…

Ну, а теперь давайте ужинать, говорит отец.

Господин Вейльхенфельд, когда он у нас был в тот раз, твердо решил всегда быть начеку и сохранять спокойствие. Но я не всегда начеку, говорит он, и иногда срываюсь. Отец подливает в тарелку господину Вейльхенфельду еще немножко, господин Магириус вот-вот снова заснет, мама, когда она ест, ест тихо, а сестра моя шумно.

Гретель, говорит мама.

Что, отзывается та.

Веди себя прилично, говорит мама.

Тут господин Вейльхенфельд захотел показать нам, какой была его жена, она вот уже семнадцать лет, как умерла, но оказывается, что фото у него не с собой, а в другом пиджаке, который дома в шкафу остался. Нет, господин Магириус больше ничего не хочет, ни есть, ни пить, спасибо. Я смотрю на господина Вейльхенфельда. Мне кажется, что он сейчас сорвется, но он все-таки не срывается. Тогда я принимаюсь разглядывать его руки, пиджак, пуговицы на пиджаке. На одном рукаве у него есть пуговки, а на другом нету. Сестра все равно шумно прихлебывает.

Маргарета, прикрикивает отец.

В тот вечер, когда господин Вейльхенфельд ужинал с нами и на столе стояла праздничная йенская супница, мама дала каждому на десерт еще по яблоку, но господин Вейльхенфельд решил свое яблоко взять домой, чтобы съесть его потом, когда спать ложиться будет. Он аккуратно сложил салфетку, мама пригласила их с господином Магириусом расположиться у камина, и все уселись в кресла, а отец пошел в свою приемную за сигарами.

Странно, что господин Вейльхенфельд, который так долго не был на людях, теперь вдруг оказался в кресле в нашей большой гостиной.

Вдруг маме показалось, что в саду кто-то ходит, но потом ей, наверное, это просто послышалось.

А дальше началась философская беседа, которую все ждали, правда, у каждого была на то своя причина. Господин Магириус хотел с иной стороны узнать отца, который вскоре выпишет медицинское свидетельство о его смерти, отцу не терпелось в личном разговоре услышать философские мысли господина Вейльхенфельда, которого он всегда высоко ценил, пусть даже и издали, а господину Вейльхенфельду хотелось побеседовать с людьми, проверить на слух, смогут ли еще складываться во фразы уцелевшие в памяти слова. Ждала ли мама этой беседы, не знаю, не могу сказать.

Когда человеку, которого мучит такая жажда высказаться, долгое время не дают этой возможности, то он готов ногтями выскрести из себя то, что в нем накипело, и втиснуть это в бесконечную тираду, чтобы опутать ею ничего не подозревающих слушателей. То есть вас, говорит господин Вейльхенфельд. Вы ведь и сами видите, говорит он, и правда, мы все видим, как он тонкими пальцами проводит по своему черепу ученого. Вопрос лишь в том, какими словами начать эту тираду, говорит он, но потом заводит речь вовсе не о своей философии, как мы все ожидали, а говорит о продолжительной прогулке, которую он предпринял сразу же после того, как переехал к нам, и на которой город наш постепенно раскрывался ему самыми разными своими сторонами. Как и все другие захолустные городишки, он, будто подранок, забился в свой уголок природы, который словно и был только для него создан в предгорьях Высокого Хайна. Разумеется, силуэт города следовало бы прежде всего очистить от многочисленных фабричных труб, которые бросаются в глаза даже на первый, поверхностный взгляд, чтобы это, чтобы это, говорит господин Вейльхенфельд и снова забывает слово. И, чтобы его смущения не было заметно, он еще глубже погружается в свое кресло. Тогда мама, потому что ей кажется, что в комнате душно, приоткрывает окно и выглядывает на улицу, но теперь на улице много не увидишь, и она снова подходит к нам. Странно, как часто я стал забывать слова, даже самые обыкновенные, как вот только что слово «впечатление», которое я, разумеется, и имел в виду, говорит господин Вейльхенфельд, а ведь некогда я наизусть знал всего «Фауста» — причем обе редакции, — около трехсот самых замечательных стихотворений наших классиков и наиболее интересные фрагменты Кантовой «Критики». Однако вернемся к этой прогулке, восклицает он. Ведь вся история человечества, которая всегда была как нельзя более тесно связана с ландшафтом, эта история никуда нас не ведет, продолжает господин Вейльхенфельд, именно это я неустанно доказываю вот уже в течение тридцати пяти лет. Но люди, вместо того чтобы выслушать меня, говорят: Нет, как бы не так! Ну ладно, во всяком случае, вышел я тогда из города через Рыночные ворота, если не ошибаюсь. И как бы то ни было, вернувшись, я не был больше тем, кем был прежде, не был более самим собой, да и город стал для меня совершенно иным. Тут вы, конечно же, подумаете: Видимо, что-то произошло. Но не это важно, рассказывает господин Вейльхенфельд, с собой в этот разведывательный поход в новой среде обитания я взял бутерброд. Завернутый в бумагу, он лежал у меня в кармане пиджака, я его чувствовал при ходьбе. На ногах у меня были высокие шнурованные ботинки, в руках — бамбуковая трость, над головой голубое осеннее небо в пятнышках облаков, а в голове вопрос о смысле, но не о смысле меня как человека, а всего человеческого вида. Потому что, хотя вопрос этот уже давно решен — в частности, и мною, — потребность наша в истории видеть некое исполнение тем не менее весьма сильна. Мужество же рассматривать себя, свой народ, свою культуру, разнообразие ландшафтов, которые облекают все это, как нечто преходящее, случайное, не имеющее значения, дано очень и очень немногим. В особенности же в такие огромные, безграничные дни, когда все вокруг жаждет увековечения и раскрывается перед человеком, как если бы оно существовало реально. Так что, говорит господин Вейльхенфельд, будь я моложе, не хочу даже говорить, насколько моложе, просто моложе вообще, ведь в действительности-то, даже если это, может быть, по мне и незаметно, внутренне я гораздо старше морской черепахи, прожорливого крокодила… Ах да, эта прогулка, говорит господин Вейльхенфельд, и вот мама подходит с кофе и ставит его перед господином Вейльхенфельдом и господином Магириусом и отцом на низенький турецкий столик. Во всяком случае, во мне проснулось впечатление, что в этом уголке вселенной можно не только умереть, но и жить, говорит он. Итак, я твердым шагом иду мимо рынка — вы следите за мыслью, — выхожу из города, записываю обрывки того, что приходит в голову, и, видимо, как-то заблудился, потерялся, сбился с пути и в местах этих, и в мыслях, потому что неожиданно оказываюсь перед каким-то зданием, которое совершенно чуждо этой местности, как мне кажется, неадекватно ей. Нужно сказать, мне сразу бросилось в глаза, что дом этот необитаемый, для жилья непригодный. Потом у меня мелькнула мысль о тюрьме. Толстые стены, решетки на окнах, наверху, у крыши висело знамя. Знаете ли вы это чувство потерянности, спрашивает господин Вейльхенфельд у отца, случалось ли вам когда-нибудь заблудиться?

Без сомнения, говорит отец, разглаживая бороду.

В мыслях или в каком-то месте?

И здесь, и там, говорит отец.

Не так ли, говорит господин Вейльхенфельд. Сила, необходимая, чтобы только идти своей дорогой, сила не отклоняться от темы. И долго смотрит на отца. А отец, который знает, что имеет в виду господин Вейльхенфельд, кивает, но ничего не говорит, потому что надеется, что так господин Вейльхенфельд скорее вернется к своей философии. Но вместо этого господин Вейльхенфельд цитирует чьи-то слова о жизни, возникающей из бездны, длящейся какой-то миг, чтобы потом уйти в бездну, не оставив и следа, или, может, он их сам придумал. Господин Магириус кивает и снова просит у отца огня, потому что сигара его, хотя он и разминал ее между ладонями, все равно не раскуривается. Но едва отец зажег ему сигару, едва сестра моя, потому что философские размышления ее не очень-то интересуют, прикорнула на настоящей отцовой ноге, едва мама разлила кофе по чашкам, как мы слышим шаги во дворе, голоса и… Иногда мама, когда она, единственная из всех нас, поднимает палец и на лестнице, или за дверью, или во дворе что-нибудь слышит, все-таки бывает права, сказал отец когда-то.

Там кто-то есть, выключи-ка свет, кричит мне отец через всю гостиную, потому что сам не может вставать быстро из-за своей ноги. Но подбежать к выключателю и погасить свет я не успеваю. Слышно, как в родительской спальне разбивается стекло, потом второе, а из кустов бузины кто-то кричит: Чтобы этого Вейльхенфельда и духу здесь не было, а не то мы тут все разнесем!

Это из-за меня, я так и знал, что они придут, говорит господин Вейльхенфельд почти весело и встает.

Но откуда же им известно, что вы здесь, кричит отец, он тоже поднимается и осторожно укладывает в свое нагретое кресло мою сестру, которая уже заснула.

О, им все известно, усмехается господин Вейльхенфельд.

Так вот, кричит отец, я не желаю, чтобы всякие подонки разгуливали по нашим улицам и…

Да позвони же в полицию, говорит мама отцу, но отец только качает головой. Пройдя через гостиную в прихожую, он берется за дверную ручку, чтобы распахнуть дверь и броситься во двор.

Не надо, кричит мама, останься, пожалуйста.

Выбежал бы отец и вправду на улицу, если бы мама не остановила его, не удержала бы за рукав, я не знаю.

Наверное, мне сейчас лучше уйти, а свои сумбурные мысли я изложу как-нибудь в другой раз, когда представится случай, иначе они вам здесь и вправду все перебьют, говорит отцу господин Вейльхенфельд и обводит рукой нашу уютную, еще целую, хотя в ней уже темно, гостиную.

Взяв с каминной полки свое яблоко, он направляется в прихожую, где висят его пальто и шляпа. Побледневший доктор Магириус идет за ним следом.

А как же кофе, говорит вдруг мама и показывает рукой на турецкий столик, где стоит кофейник.

Ах да, говорит господин Вейльхенфельд.

Они останавливаются, оборачиваются и возвращаются к столику, берут чашки, не разбирая, кто чью чашку взял, свою или чужую.

Кофе горячий, от чашек поднимается пар. Господин Вейльхенфельд и господин Магириус подносят чашки к губам, чтобы поскорее выпить кофе, только у господина Магириуса это получается, а у господина Вейльхенфельда нет. То ли у него кофе еще ничуточки не остыл, то ли он вообще горячего не любит, а может, это он так разнервничался, что у него горло перехватило.

Если вам не хочется, можете не пить, говорит мама, когда видит, что господину Вейльхенфельду трудно.

Нет-нет, отзывается господин Вейльхенфельд, раз уж кофе приготовлен, я должен его выпить.

Да, но когда я его варила, никто и не подозревал, что произойдет такое, говорит мама и показывает во двор.

И тем не менее, упрямится господин Вейльхенфельд, я его все-таки должен выпить.

Он поднимает чашку и дует в нее.

Осторожнее, вы же обольетесь, вскрикивает мама, потому что господин Вейльхенфельд дует слишком сильно и уже весь обрызгался. Его руки, рукава пальто, грудь в темных кофейных пятнах.

Горячо, повторяет он, горячо. И, хоть и дует в чашку, все равно не может пить, а господин Магириус свой кофе уже выпил.

Пойдемте, Вейльхенфельд, жена вам в следующий раз кофе сварит, кричит отец из прихожей. Он первый догадался, что господин Вейльхенфельд так и не сумеет выпить свой кофе, и хочет ему помочь.

Это совершенно необъяснимо, но, похоже, что сейчас мне его действительно не одолеть, говорит господин Вейльхенфельд сокрушенно, и качает головой, и снова ставит свою чашку на столик.

Наверное, у него и взаправду перехватило горло.

Правильно, поставьте чашку и пойдемте, кричит отец господину Вейльхенфельду из прихожей.

Пожалуй, и мне тоже пора, говорит господин Магириус, хотя его сигара уже раскурилась, но он теперь не знает, куда ее девать, потому что брать ее с собой на улицу он не хочет. Наконец он находит пепельницу и кладет сигару туда. И застегивает пальто. Отец, который сейчас стучит своей ненастоящей ногой громче обычного, надевает куртку и докторскую шляпу, в ней он похож на самого настоящего провинциального врача.

Ты разве тоже уходишь, спрашивает его мама.

А мне ни капельки не страшно, говорю я.

И сестре, она только что проснулась, тоже совсем не страшно.

Я всюду приношу с собой несчастье, самое отвратительное насилие просто преследует меня, говорит господин Вейльхенфельд отцу. Несчастье прямо-таки угнездилось у меня на плечах, словно черная птица.

Пожалуй, в ближайшие дни вам не стоит попадаться им на глаза, говорит отец господину Вейльхенфельду. Так будет лучше.

Они теперь за домом, говорит господин Магириус.

А можно, я с вами, спрашиваю я отца, ну, пожалуйста.

Нет, говорит отец, ты останешься и будешь приглядывать за мамой.

Почему бы тебе не позвонить в полицию, говорит мама отцу, ведь есть же она у нас в конце-то концов.

Нет, вскрикивает господин Вейльхенфельд, умоляю вас, только не нужно полиции.

А почему ему нельзя попадаться им на глаза, спрашиваю я у отца, разве он чего-нибудь натворил?

Вот она, низменная стихия, поднимающаяся из бездны, во всем своем великолепии, ей вы не отвели места в вашей философской системе, говорит господин Магириус господину Вейльхенфельду. Вы не увидели ее, а она заполонила города, разгуливает по улицам, бьет окна.

Чтобы вскоре вновь кануть в преисподнюю, говорит отец.

Будем надеяться, добавляет мама.

А как мне за ней приглядывать, спрашиваю я отца.

За кем это, спрашивает сестра маму.

Знаете, у меня такое подозрение, что сейчас они готовятся к новой атаке, говорит господин Магириус господину Вейльхенфельду.

Будешь защищать маму от хулиганов, которые вот только что здесь кричали и кидали камни, отвечает отец и берет ключи от авто.

Потом отец включает свет во дворе перед гаражом, чтобы, выйдя из двери, сразу увидеть, кто там на улице и сколько их, и придумать, что он им скажет.

А почему ты так громко говоришь, спрашивает у него сестра.

Вовсе не громко, отвечает отец и обращается к господину Вейльхенфельду: Очень жаль, дорогой Вейльхенфельд, но мне придется отвезти вас домой.

А почему они кидались камнями, спрашиваю я отца.

Кто это кидался, спрашивает сестра.

Никто ничем не кидался, говорит мама.

Ах что вы, право же, не беспокойтесь, тут совсем недалеко, дойду пешком, говорит отцу господин Вейльхенфельд и кладет яблоко в карман пальто. Я не боязлив по природе, и запугать меня им не удастся.

Все-таки лучше я вас подвезу, говорит отец господину Вейльхенфельду.

Однако, принимая эту услугу, я впутываю вас в свои неприятности, а этого мне не хотелось бы, господин доктор, говорит господин Вейльхенфельд и удерживает отца за рукав его куртки.

Надо бы, чтобы мужчина оставался в доме, говорит мама, которая хорошо относится к господину Вейльхенфельду, но ей жутковато сидеть дома одной, тем более что рядом бродят чужие.

Я сразу же вернусь, говорит отец и гладит маму по голове.

Нажав на ручку, он распахивает дверь своей настоящей ногой и быстро выходит во двор, чтобы найти тех, кто бросался камнями.

Он прихватил карманный фонарик и свою дубовую палку, она обычно за дверью висит. А револьвер, который он с войны привез, ему взять с собой нельзя, потому что отец дал себе слово никогда больше не прикасаться к оружию, поэтому закопал его в лесу и место позабыл.

Останешься дома, говорит он мне.

Прихрамывая, он выходит во двор и кричит в темноту: Кто здесь?

Он обводит фонариком двор, кусты, гараж, но те, кто кидался, ему не отвечают. Потом отец проходит за дом, мы слышим, как он приволакивает свою ненастоящую ногу на садовой дорожке.

Кто здесь, повторяет он.

Вернись, кричит ему мама во двор, не оставляй нас одних.

Не делайте глупостей, господин доктор, кричит господин Вейльхенфельд.

Подумайте о семье, кричит господин Магириус.

Сейчас, сейчас, иду, отзывается отец из-за дома. Его давно уже не видно. Мы стоим в прихожей и всматриваемся в темноту. Глаза у мамы становятся совсем беспокойными, потому что отец там, на улице.

Я уверен, бросали они не булыжники, а совсем маленькие камешки, говорит господин Вейльхенфельд, чтобы успокоить маму.

Colloquium interruptum[2], говорит господин Магириус господину Вейльхенфельду и фыркает.

Мне дали понять, что я переступил границу, говорит нам господин Вейльхенфельд. Хорошо, я предупрежден. Сегодня слишком далеко зашел, что ж, теперь мне это известно. Нельзя покидать отведенного тебе места, придется сидеть дома.

Такого ни в коем случае нельзя допускать ни здесь, ни в любом другом месте, говорит мама господину Вейльхенфельду.

Кто здесь, кто здесь, кричит отец за домом. Его голос слышен, наверное, до самой каменоломни, но все равно ему никто не отвечает.

Они или убежали, или спрятались за сарай. Но туда отец не заглядывает, потому что там ему не пройти. Он возвращается.

Пойдемте, Вейльхенфельд, они уже ушли, говорит отец и берет господина Вейльхенфельда под руку на всякий случай, хотя обычно, из-за своей ноги, сам опирается на мамину руку.

Господин Магириус берет господина Вейльхенфельда под руку с другой стороны, хотя и у него тоже ноги больные. Все-таки они пытаются идти вместе, подводят господина Вейльхенфельда к машине, отец усаживает туда сперва господина Вейльхенфельда, потом господина Магириуса и, так и не включив фары, выкатывает со двора и быстро едет прочь. Тогда я с мамой закрываю дверь на ключ, отношу наверх сестру, которая снова заснула в отцовском кресле, подметаю осколки в родительской спальне, затыкаю разбитые окна газетами и все время приглядываю за мамой, которая то и дело пытается высунуться из окна, посмотреть, не идет ли отец. Нельзя, говорю я и оттаскиваю ее от окна. Наконец отец возвращается, я ложусь в постель и сразу…

Господину Вейльхенфельду уже за шестьдесят, здоровьем он отнюдь не блещет, да и сердце никудышное, говорит отец после того, как однажды утром в понедельник осмотрел его у него дома на Хайденштрассе и прописал маленькие беленькие таблетки, только они, наверное, вряд ли ему помогут. Тем более что…

Что, спрашиваю я.

Он должен весить как минимум килограмм шестьдесят, а он и до пятидесяти не дотягивает и даже продолжает худеть. Это великий ум, а вот тело его усыхает и скоро исчезнет совсем, и тогда его забудут.

Ну, спрашиваю я его, а что — тем более?

Отец вздыхает.

Чтобы нам снова не выбили стекла, мама опустила все жалюзи и слегла в постель, потому что у нее был нервный срыв, и теперь снова началась колика, и она даже есть ничего не может. Отец все время достает свои шприцы и бегает к ней наверх, а в нашей кухне теперь орудует тетя Ильза и на всех готовит. Мы тремся возле тети Ильзы, но про окна нам надо помалкивать, потому что она разнесет это по всему городу, что лишь ухудшит дело, говорит отец.

А можно ей рассказать про то, что у нас господин Вейльхенфельд был в гостях, спрашиваем мы.

Нет, тоже нельзя, говорит отец, ни в коем случае. Он снова бежит со шприцем в мамину комнату, откуда слышится ее стон, а тетя Ильза кричит из кухни, что ужин готов. После ужина, о котором мама даже и слышать не хочет, мы с сестрой идем в город, чтобы посмотреть на господина Вейльхенфельда хоть через окошко его квартиры, как он там. Но самого господина Вейльхенфельда мы не увидели, хотя у него свет горит. А когда уже собирались домой возвращаться, заметили его тень на стене. Впрочем, кроме тени, и сам господин Вейльхенфельд тоже дома, потому что слышно, как он покашливает. Сидит небось над своими книгами, а может, задремал или же придумывает что-нибудь из головы, какую-нибудь новую идею. Наверное, при этом он совсем склоняется к столу, чтобы, как только идея появится, не потерять ее, а сразу записать в книгу. А когда мы потом уже пришли домой, сестру уложили спать и она, наверное, уже заснула, а тетя Ильза убрала на кухне или, по крайней мере, сказала, что убрала, и мы с отцом остались одни, я его спрашиваю, был ли он сегодня у господина Вейльхенфельда, а он отвечает: Был, был.

И что он?

Поговорили, но только не про хулиганов, а про его сердце, которое дает сбои, отец вполне отчетливо их слышит. Зашла речь и обо мне тоже, видно, я понравился господину Вейльхенфельду, он даже назвал меня смышленым мальчиком.

А что он еще говорил, спрашиваю я.

Ну, еще он спросил отца, правда ли, что я люблю рисовать. Если да, то он мог бы давать мне уроки рисования, скажем, раз в неделю.

Разве он умеет рисовать?

Если берется учить, значит, умеет, говорит отец. И потом покупает мне, потихоньку, чтобы сестра не видела, потому что она сразу разнылась бы, что хочет точно такую же, коробку цветных карандашей и пачку белой бумаги, и я в тот же день, то есть во вторник после обеда, с чисто вымытыми руками иду через рыночную площадь к господину Вейльхенфельду на урок рисования.

Господин Вейльхенфельд, говорит отец, может целыми днями сидеть над книгой, вслушиваясь через нее в далекое прошлое, отделенное от нас многими веками и тысячелетиями. Так сидит он за столом в своей комнате, подперев лоб рукой, обводит прищуренным взглядом стены, покачивается вперед-назад, потом закрывает глаза и вдруг слышит, только не ушами, а внутренним слухом, слышит голоса прошлого, целый хор голосов прошлого, и тогда сам он начинает безмолвно взывать к ним со своего кресла, его беззвучный зов с мягким саксонским акцентом вырывается из комнаты в коридор и в открытое окно спальни, проносится над яблонями, над садом, надо всем нашим городом и улетает в иные края, в иные времена. Вот так можно себе это представить, говорит мне отец. Слышат ли господина Вейльхенфельда или нет, сейчас этого никто не знает, еще не настало его время, но отцу кажется, что зов его не будет услышан и звучит он напрасно. Господина Вейльхенфельда донимает бессонница, и засыпает он лишь тогда, когда голоса ему слышатся особенно явственно, он и во сне продолжает внимать им. Они раздаются для него со всех сторон, говорит отец, который как-то раз, зайдя к нему, застал его именно в тот момент — слушания, и потом, стоя у окна с сигарой, называет его Великим Слушающим.

Он вышел мне навстречу по коридору и протянул руку. На нем был праздничный костюм, в котором он приходил к нам в тот раз, когда не смог допить кофе.

Значит, ты нашел мое логово, спросил он.

Ага, ответил я, ведь вас на стене видно через окно.

С улицы видно, насторожился господин Вейльхенфельд и слегка побледнел.

Да, сказал я, видно вашу тень.

Стало быть, ты узнал мое логово по моей тени, спросил господин Вейльхенфельд, который даже и не догадывался, что снизу его тень видно.

Да.

Тогда господин Вейльхенфельд сказал, что вообще-то тень философа — это его книги и, вероятно, мне хочется взглянуть на них.

Или, может быть, нет, спросил господин Вейльхенфельд.

Да, это было бы интересно, сказал я.

Если не считать отца, господина Магириуса и женщины, которая ходила сюда прибирать, я был первый, кому он позволил было войти в его квартиру и осмотреться, как он тут живет. Я сперва прошел по коридору, а потом по его рабочей комнате. Из маленького окошка в коридоре я посмотрел на садик позади дома. Там стояли старые, поломанные подпорки для фасоли, вокруг которых он гулял и которые из любви к порядку всегда поправлял, чтобы стояли прямо.

Когда я только вошел в квартиру, мне показалось, что я сейчас задохнусь от духоты. Но потом я привык и стал думать, что у господина Вейльхенфельда просто слишком жарко.

Я снял курточку, повесил ее на крючок, а он взял меня за руку и повел в свою рабочую комнату, которую называл кабинетом.

Дверь туда называлась дверью в кабинет, а окна — окнами кабинета. Потом я прошел в самый угол эркера, который, оказывается, выдавался прямо на середину улицы, я его ни разу не видел изнутри и только представлял себе, стоя на тротуаре. Тут стояли два полированных стола, в эркере и посередине кабинета. На том, который посередке, лежали книги, некоторые были раскрыты, а стол в углу, в эркере, был пустой. Сперва господин Вейльхенфельд подвел меня к тому, что стоял посередине.

Вот за этим столом, если тебя это интересует, я написал кое-какие из своих книг, сказал он и погладил столешницу ладонью.

Вот как, сказал я.

Да, сказал господин Вейльхенфельд, только это было давно. Не все, конечно, книги, и не самые главные, те создавались за другими столами и в других комнатах, когда моя жена еще была жива, а у меня еще доставало смелости на то, чтобы их писать. Но те столы и те комнаты остались в далеком прошлом, может быть, их уже и совсем нет. А может, там теперь живут другие, совершенно незнакомые мне люди, которые меня тоже не знают. Порою мне даже кажется, что я вообще никогда не бывал в тех комнатах.

Что вы, сказал я, о вас наверняка еще помнят.

Но кто же, точнее, что может обо мне еще помнить, спросил господин Вейльхенфельд. Стены? Пол? Двери?

Нет, двери, наверное, не помнят, скорее стены, сказал я и постучал по стене кабинета.

Из-за множества книг тут было тесно, точь-в-точь как это мне представлялось, когда я глядел сюда с улицы, нет, наверное, еще теснее. И пахло тут так же, как я это раньше воображал. Похоже, когда господин Вейльхенфельд пишет, он дышит как-то особенно глубоко, ему бы надо комнату проветривать почаще. В углу стоял горшок с каким-то вьющимся растением, которое уже совсем завяло, и его давно нужно было выбросить, но этого господин Вейльхенфельд скорее всего просто не замечал. А может, потому что к нему никто не ходил и он всегда был тут совсем один, ему все равно стало, что в кабинете у него не прибрано, или он просто не знал, куда ему выбросить этот цветок. На полу здесь лежал ковер. У стены стояла кушетка.

Значит, отец тебе все-таки разрешил ходить ко мне, сказал господин Вейльхенфельд. Признаться, это меня удивляет.

Почему, спросил я.

Ну, все-таки, ответил господин Вейльхенфельд. Он принес из соседней комнаты два обитых кожей стула и разрешил мне выбрать который получше. Только садись прямо на сиденье, а не на краешек, не то, чего доброго, стул сломаешь, сказал господин Вейльхенфельд. Ты ведь не боишься меня, старика?

Что вы, сказал я, вы ведь вовсе не старик.

А кто же?

Ну, просто в самом расцвете лет.

Ты действительно так думаешь или где-нибудь вычитал?

Правда, я так думаю.

У него дрожали руки, когда он положил на эркерный стол папку с рисунками, но он ничего не уронил, пока что. Я открыл новую коробку с цветными карандашами, положил на стол рисовальную бумагу, а господин Вейльхенфельд рассказывал, как много народу тряслось в холодном поту от страха, сидя на этих стульях, потому что стулья эти стояли в экзаменационных залах.

Я всегда был требователен к своим студентам, и они меня уважали, хотя, вероятно, сейчас по мне этого и не скажешь, произнес господин Вейльхенфельд и развел руками. Значит, ошибка была все-таки не здесь, и он показал на себя.

Какая ошибка, спросил я.

Видишь ли, я часто задавался вопросом, не сам ли я виноват во всем этом, сказал он.

В чем?

Ты, может быть, подумал, что я только и делал, что размахивал указкой, вдалбливая в головы студентов свои философские идеи, но это вовсе не так, сказал господин Вейльхенфельд. Нет, я всегда говорил себе, что учение должно приносить радость. Ты слыхал об этом?

Нет.

Ну вот, зато теперь услышал, сказал господин Вейльхенфельд.

Потом он открыл папку с рисунками и акварелями, это были работы, сделанные им на каникулах, меня он усадил справа от себя и велел внимательно осмотреть каждую работу, чтобы сказать потом, почему они мне нравятся, или не нравятся, или так себе. Как я вижу, рассказывал он, в основном тут собраны пейзажи, рисунки с деревьями, холмами, крепостными воротами, живописными руинами, городскими улочками, но есть еще и несколько портретов, это лица людей, которых я когда-то, когда был еще молодым, увидел и зарисовал.

Я стал говорить ему, что мне нравилось, а что нет, но почему так, объяснить не смог.

Н-да, сказал господин Вейльхенфельд, искусству аргументации нам с тобой придется еще подучиться. Между книжными полками и в простенках между окон у господина Вейльхенфельда тоже висели рисунки и картины, нарисованы они были давно и поэтому совсем пожелтели, а на некоторых были даже пятна от сырости. У каждого рисунка есть своя история, сказал господин Вейльхенфельд, как, разумеется, и у каждой книги. Если бы ты знал, в какой последовательности все это было нарисовано, ты бы наверняка сказал, что лучше всего мне удавалось то, что я делал в самом начале. Здесь все дело в смелости, а когда ты только начинаешь, ее еще много. А чем старше становишься, тем меньше у тебя смелости и тем меньше удач. Вот, например, сказал он и пододвинул мне совсем безобразный рисунок, где изуродованный, разодранный человек на фоне какого-то пустынного ландшафта прижимал к груди изможденного, почти прозрачного ребенка, как будто хотел задушить его.

Да, действительно ужасно, сказал я, а когда вы это нарисовали?

На прошлой неделе, ответил господин Вейльхенфельд и показал на стол, который посередине, вот здесь, за этим столом, рисовал, правда, ночью. И быстро спрятал рисунок куда-то.

Дело, наверное, в том, что у вас смелости больше нет?

Разумеется, ответил он.

На рассвете, когда господин Вейльхенфельд, чтобы как-то размяться, выходит в сад, трава, на которую он ступает, покрыта росой; брюки сидят на нем плохо, висят мешком; как и всегда в этот час, сердце его колотится быстро-быстро, глаза красные и слезятся; небо еще совсем низкое, и оно давит ему на голову и все никак не может решиться, в какой цвет окраситься. Увидев под этим небом свой сад, господин Вейльхенфельд прищуривается и напрягает память, постепенно как бы расставляя все на свои места, наводит в нем прежний порядок. И потом принимается ходить вокруг подпорок для фасоли. Вот почему у господина Вейльхенфельда, когда он возвращается к письменному столу, ботинки такие мокрые. В городе его прозвали Цветиком[3], а его дом называют цветником, про его походку говорят, что его ветром колышет, а когда он проходит мимо, люди морщат нос: фу, какой аромат, и все в таком роде. Однажды он сказал: Головы людей, и наших современников в особенности, можно засорить чем угодно, самым опасным вздором. Но пройдет какое-то время, и все эти плевелы заглохнут сами собой, как всегда бывает в природе. Когда я приходил к нему на урок, он надевал маленькую плоскую шапочку, словно хотел уберечь голову то ли от солнца, то ли от сквозняка, то ли от моих взглядов, и, положив руки на стол, говорил: Что ж, приступим. И начинал урок. С самых азов, ибо только так можно чему-нибудь научиться, приговаривал он и объяснял мне, как пользоваться карандашами, мелками и перьями, рассказывал о взаимосвязи между замыслом и его исполнением. Объясняя, он успокаивался, говорил все увереннее и снова вспоминал много слов, которые считал для себя потерянными. Постепенно господин Вейльхенфельд привык ко мне, а я привык к нему. Под конец урока, когда я уже начинал позевывать, он приносил из кухни подносик с печеньем и ставил передо мной, но печенья я не трогал, потому что оно, наверное, давно у него стояло и уже подпортилось.

Должно быть, господин Вейльхенфельд нарочно задвинул один стол в угол эркера, потому что там окна с трех сторон и поэтому света больше. Зрение у него стало совсем слабое. И к тому же стоило ему лишь поднять глаза от книги — и полгорода перед ним как на ладони. Ведь очень редко бывает, чтобы человек видел город вот так, сверху, когда можно заглянуть чуть ли не в каждый двор. Многое, что видно из его эркера, я хотел бы нарисовать, если бы умел. Господин Вейльхенфельд не только рисовал за эркерным столом, но и писал за ним. Написанное он клал на середину стола, чтобы сразу, как только входишь в кабинет, было видно, сколько появилось готовых страниц. Когда он писал, то оставался как бы наедине с самим собой и в то же время он был вместе с другими. И видел тех, кто жил рядом и с готовностью прогнал бы его — от страха, говорил отец, они боялись господина Вейльхенфельда! — как они ходят туда-сюда, вверх и вниз по Хайденштрассе, одни с покрытыми головами, другие просто так. Он видел, как у забора Хёлеров собиралась кучка людей, как они о чем-то переговаривались, поглядывая на его окна, на него, и смеялись или сплевывали на землю. В своем эркере он мог бы, как все философы, воображать себе, будто стоит или, если угодно, сидит над ними, смотрит на них сверху вниз, видит и оценивает все их действия. Но господин Вейльхенфельд вовсе не таков, говорит отец, ведь он знает, что философ не стоит над человеком, философ отстаивает человека.

Эти жуткие слухи, что ходят по городу, и есть наша действительность, говорит отец маме, когда я им рассказываю, что услышал в молочной лавке от фрау Шелленбаум. Она говорит, что у нас в ратуше есть такой подвал, куда людей сажают, чтобы изолировать их от общества, и там их бьют. Ночами, когда ей не спится, она иногда слышит крики. Тогда она встает, открывает окно, смотрит вниз, но ничего там не видит, только крики слышно.

Просто так у нас никого не сажают, говорит ей фрау Юбельайс и наливает молоко в кувшин.

Что ж, говорит фрау Шелленбаум, может, я и ошибаюсь, наверное, мне это просто показалось.

Такое даже и казаться не должно, ужасы какие, говорит фрау Юбельайс, а фрау Шелленбаум говорит: Вот именно! — и мы говорим до свидания, берем свои кувшины и уходим.

Из-за мебели, книг и множества всяких инструментов господин Вейльхенфельд, не будь он таким тонким, совсем не смог бы ходить по своему кабинету, а так он мог, хотя и не очень. На одном кресле лежала скрипка, его он осторожно обходил. Там и сям на полу лежали ноты, на которые он наступал. Как сегодня, когда ему в туалет нужно было. Наверное, и комод тоже был битком набит нотами, они даже из ящиков свешивались. Все эти ноты господин Вейльхенфельд, как он как-то между прочим заметил, раньше знал наизусть, но то были другие времена. Тогда не только голова его, но и весь он был полон музыкой, ему можно было. Это когда он еще в Лейпциге учился и жил на Гриммшештрассе, прямо над магазином музыкальных инструментов. Даже адрес его и тот музыкальный был, а сам он, окрыленный, ходил по широким лейпцигским улицам, нет, летал над ними. И раз в неделю музицировал с тремя своими друзьями, которые сейчас все умерли или почти что умерли, чаще всего собирались у него, потому что у него была самая большая комната и хозяева были снисходительны. Ночи напролет они играли на своих инструментах, переходя от одного композитора к другому, и ни у кого, даже после полуночи, сна ни в одном глазу. Господин Вейльхенфельд подвел меня, потому что на сегодня я рисовал уже достаточно, к полке, где была прикноплена старая фотография, а на ней было четверо молодых людей, которые сидели со смычками и инструментами на коленях и смотрели в аппарат. Они хоть и улыбались, но от всей этой музыки, наверное, выглядели утомленными, даже напуганными.

Вот мы какие были, сказал господин Вейльхенфельд, показывая на фотографию.

A-а, сказал я и сам немножко испугался, потому что господин Вейльхенфельд теперь выглядел совсем по-другому.

Ты меня не узнаешь, спросил он меня.

Нет, ответил я. Потому что он, правда, так изменился, что мог быть любым из этих четверых или вообще никем.

Тогда господин Вейльхенфельд сказал: Вот я, смотри! — и показал, как будто просто так, наугад, на одного из них.

Да, сказал я, это сразу видно.

И на свои книги господин Вейльхенфельд тоже показал, которые стояли просто на досках и закрывали стену до самого потолка, а пыль с них, наверное, редко стирали, и про них он мне тоже объяснил. Вот эти я все сам написал, сказал он и показал на одну полку.

Целую полку?

Да.

А про что они?

Ах, обо всем, сказал господин Вейльхенфельд с таким, как будто извиняющим жестом.

Про все или про все подряд, спросил я, но он мне не ответил. Вместо этого он вынул одну из книг и дал мне ее потрогать, чтобы я увидел, какая она толстая и как много страниц в каждой главе. Я прочитал пару заголовков, но ничего не понял. Если подумать, сколько людей живут сейчас или жили когда-нибудь и все они могли что-нибудь написать и оставить после себя, то мне кажется, господин Вейльхенфельд написал просто ужасно много книг. Ну что ж, раз у него было много мыслей и он любил их записывать. Потом господин Вейльхенфельд забрал у меня книгу и поставил ее на место и еще быстро объяснил мне про остальные. Вот тут стоят трудные книги, это — послушные, а здесь — зловещие, сказал он.

А какие вы прочитали?

Все, сказал господин Вейльхенфельд и пододвинул меня к двери.

Отец с мамой и с господином оптиком Лаубе и его женой гуляют, потому что такая чудная погода в этот воскресный день, по берегу большого пруда, который блестит на солнце. Они тихо разговаривают обо всем и не замечают, что мы идем за ними и почти все слышим. То, что у нас прошлую ночь что-то произошло, я долго не понимаю. Не то чтобы я не слышал их, я их просто не понимаю. Ясно одно, что у нас давно уже дождя не было, хотя что-то висит в воздухе, а небо так просто распороть надо. По такой погоде это и случилось. Отец говорит правонарушение, мама говорит низость, а господин Лаубе акт народного гнева, который он давно предвидел. А госпожа Лаубе все время хватается за голову — но это она так притворяется перед отцом с мамой — и говорит, что она просто поверить не может, потому что она думала, что подобное вообще невозможно, по крайней мере, у нас. Одним словом: это произошло в одну из тех ночей, словно созданных для таких противоправных поступков, говорит отец, у него теперь много всяких докторских забот, чтобы людям, которые по этой жаре валятся с ног, как мухи, делать искусственное дыхание и возвращать их к жизни. Конечно, днем еще хуже, кузнечики — сестра моя говорит: стрекочики — трещат без умолку, через нашу рыночную площадь, мощенную булыжником, на которую все улицы выходят, даже и не перейдешь по такой жаре. Лучше повязать голову мокрым платком и пробираться в тени домов, даже если крюк приходится делать. Конечно, жара такая и даже ночью чувствуется. В девять у нас гасят свет, и мы быстро засыпаем. Когда мы просыпаемся, все уже кончилось, только вонь еще стоит. Это касается господина Вейльхенфельда, в нарукавниках, без шляпы и без галстука. Которому после того, как он весь этот день писал на такой жаре — свои труды, свой горний мир! — прогулки по его садику показалось мало и который, чтобы как-то размяться, еще захотел выйти в город.

Он действительно пошел, где-то около одиннадцати, и это было очень опрометчиво с его стороны, говорит мама.

Нет, поправляет ее фрау Лаубе, это было уже после полуночи.

Ну, скажем, говорит отец, перед тем, как ложиться спать.

Так вот, вместо того чтобы идти спать, он захотел еще сходить к почтовому ящику, потому что он написал письмо в Швейцарию и хотел отправить, говорит фрау Лаубе, она это слышала в молочной лавке, где теперь целыми неделями только об этом и будут говорить. Во всяком случае, господин Вейльхенфельд после полуночи, а может, без чего-то двенадцать еще раз выходит в город, и вся сцена разыгрывается между кинематографом Казино и винным погребком У Фонарщика.

Почему же он идет мимо Фонарщика, а не по Хелененштрассе, не понимаю. Разве он не знает, что за публика собирается в Фонарщике, восклицает отец и раскуривает трубку, которую он, наверное, набил, не вынимая из кармана, прямо на ходу. Потому что, как ни заглянешь, у него в карманах всегда табак.

Что вы, Фонарщик не идет ни в какое сравнение с Казино. Непонятно, почему он не остерегся проходить у Казино, а Фонарщик — это еще полбеды, всплескивает руками фрау Лаубе, а мама не видит никакой разницы между Фонарщиком и Казино.

И господин Лаубе тоже, который, чтобы быть поближе к холодку, сошел с дорожки и, неся пиджак на руке, идет берегом пруда по траве, которая вся пожелтела, а вода плещется у его ног, никакой разницы здесь не видит, и говорит, что господин Вейльхенфельд сам во всем виноват. И задается вопросом, не имеет ли здесь место провокация, хотя, может быть, и непреднамеренная…

Ах, дорогой мой Лаубе, кричит отец, ну как вы можете говорить такое. Как вы можете…

Хорошо, говорит господин Лаубе, если вы настаиваете, слово провокация я беру обратно. Однако, как бы то ни было, при таких погодных условиях и к тому же в его положении идти среди ночи к Фонарщику, — да где же здесь здравый смысл? Да по такой-то погоде слова одного достаточно, чтобы разбудить зверя, который дремлет в любом из нас, оптик Лаубе теперь тоже кричит. И если уж этот зверь бросается, то в этом нет ничего удивительного. Нет-нет, он совершил непростительную ошибку, пойдя к Фонарщику.

И к Казино, говорит фрау Лаубе, которая теперь идет со своим мужем посередине, а отец и мама наши идут порознь, по бокам. Вокруг них все время летают зеленые стрекозы.

Как бы то ни было, господин Вейльхенфельд уже возвращался домой, а письмо его лежало в ящике, когда трое-четверо, как говорит мама, нетрезвых молодых людей, выходивших из кинематографа, задержали его (господин Лаубе), напали на него (мама), гнали пинками по всей Турнфатер-Ян-гассе (отец) и под его же окнами свалили с ног и избили. Кулаками, как говорит мама, но отец, когда он сегодня утром услышал о том, что случилось, и сразу побежал к господину Вейльхенфельду, увидел у того пониже левого уха рану от кастета, потому что удар кулаком таких следов не оставляет. Говорят, что на крики господина Вейльхенфельда о помощи в окнах домов на Ян-гассе хотя показалось и много народу, но никто не вышел и не вмешался, даже никто не крикнул сверху, а все только смотрели. И видели, как молодые люди, среди которых будто бы находился и внук нашего знаменитого (весь город его знает!) мясника Шмиттхена, который недавно умер, как они набросились на господина Вейльхенфельда, говорит отец. И ведь они не оставили господина Вейльхенфельда лежать перед его домом, не разбежались, а, схватив его под руки, потащили (мама: поволокли) назад через всю Турнфатер-Ян-гассе, и еще по Хелененштрассе, и под конец еще через рынок, который ночью кажется жутким, источающим жар видением, до самого Немецкого Бочонка. Что ж, ведь Немецкий Бочонок у нас всегда был одним из самых приличных и дорогих ресторанов, хотя в последнее время, из-за того что теперь у него другой владелец, он и превратился в низкопробную пивную, говорит мама.

В Немецкий Бочонок, говорит отец, мы ни разу не ходили и никогда теперь не пойдем.

Мы тоже не ходим в Немецкий Бочонок, ну разве что когда пригласят, но кто же приглашает в Немецкий Бочонок, что вы? В Немецком Бочонке они господина Вейльхенфельда, который время от времени звал на помощь, когда они волокли его через весь город, втолкнули в большую комнату для собраний, туда вход отдельный, со двора, а там его уже ждали. Во всяком случае, его появление вызвало веселье со всех сторон, потому что он споткнулся (мама), поздоровался (фрау Лаубе), был весь в крови (отец). Вот вам подкрепление прибыло, кричали те. А господин Вейльхенфельд сказал только: Господа! — а потом он просто молчал. Те, кто был в комнате для собраний, они уже пьяные были, толкнули его к перегородке, а сами поставили вокруг него свои стулья полукругом, уселись перед ним. Они на стульях верхом сидели, так, что спереди спинка, а ноги справа и слева расставлены. Вот так они окружили его (фрау Лаубе), хоть разочек поменялись ролями (господин Лаубе), травили его, как загнанного зверя (мама), терзали (отец) и так далее. Но господин Вейльхенфельд, кроме как: Господа! — больше ничего не сказал и все это время только смотрел в пол, на котором были опилки и пролитое пиво. Ну, может быть, проводил еще рукой иногда по своим все еще густым, хотя, конечно, и седым волосам. А чтобы по-настоящему с ним позабавиться, они открыли такую как будто философскую дискуссию и называли его господин профессор. То есть спрашивали его, например, сколько же в действительности будет теперь дважды два и может ли он это научно обосновать. Когда он не захотел это доказывать, они стали бросать в него зажженные спички и потом, чтобы его «потушить», обливали его остатками пива. А потом внук нашего мясника протанцевал с ним круг, положив ему, словно даме, голову на плечо. Под конец его начали заставлять выпить кружку пива, в которую со стола еще смахнули пару окурков, и спеть им песенку «Ах, кто ж это к нам пришел, холла-хи, холла-хо».

Но я не умею петь, сказал господин Вейльхенфельд. А от пива мне делается плохо, я к нему не привык.

Что, закричали они, ты еще и пива не пьешь?

А Вейльхенфельд стойко: Нет.

Тут Мясниковский внук подошел совсем близко к господину Вейльхенфельду, вплотную, и схватил его за ухо, и сказал, что он должен быть осторожнее в своих выражениях. Слово нет, к примеру, они не понимают, странность у них такая.

Но я действительно не переношу пива, сказал господин Вейльхенфельд, мне от него дурно.

Но тот, который крутил его ухо, сказал: Давай, Цветик, пей же в конце концов.

И так как из них, по крайней мере, двое были в форме, господин Вейльхенфельд, наверное, принял это за официальное распоряжение и пиво выпил, рассказывает отец, идя по высокой траве. Неудивительно поэтому, что в таком состоянии, после пива, он перепутал место действия и предположил, что находится в общем зале для посетителей, а не в комнате для частных собраний в Немецком Бочонке. Он повторял: Пожалуйста, не так громко. Или: Вы ведь уже довольно пошутили надо мной, пожалуйста, отпустите же меня домой. Пока один из них не объяснил ему — мы теперь подходим к самому замечательному месту во всей нашей прогулке, потому что здесь камыши растут, — где он, собственно говоря, находится.

Мама, кричим мы вслед родителям.

Да, говорит мама и останавливается.

Да ты не дрейфь, профессор, здесь же все свои, сказал один из них, говорит отец господину Лаубе, и они идут дальше.

Можно, мы камышей нарвем, спрашиваем мы маму.

Камышей, восклицает мама, в воскресных костюмах вы хотите лезть в пруд?

Да, говорим мы, хотя бы по одному камышику.

И еще, чего доброго, прямо у нас на глазах утонуть в этой ужасной тине, снова восклицает мама.

Что ты, успокаиваю я ее, мы-то не утонем.

Во всяком случае, говорит мама, вам хочется воткнуть себе в волосы эту зловонную гадость.

Да вовсе они и не воняют, кричим мы, они очень даже приятно пахнут.

Во всяком случае, они, говорит отец, который теперь тоже остановился…

Во всяком случае, об этом не может быть и речи, говорит мама, я вам не разрешаю лезть в этот пруд.

…спросили, может быть, его не устраивает, что у них сегодня хорошее настроение.

Но если нам нельзя нарвать камышей, нам тогда и гулять больше не нравится, кричим мы.

Тут уж я ничего не могу поделать, говорит мама.

Отпустите меня, пожалуйста, сказал господин Вейльхенфельд, ну что вам еще от меня нужно, говорит отец господину Лаубе, ведь я тоже человек.

Ладно, говорим мы маме, тогда мы и дальше не пойдем, а вот тут в траву сядем.

Нет, отвечает мама, ни в какую траву вы садиться не будете, а пойдете с нами.

Слышали, что вам мать сказала, говорит отец, вот так. Но то, что он назвал себя человеком, их еще больше подогрело, и они захотели выяснить, так ли это, может ли господин Вейльхенфельд действительно быть признан человеком.

Ну ладно, говорю я, хорошо, мы пойдем с вами.

Нет, ты представляешь себе, кричит фрау Лаубе.

В пруд, говорит мама, я вам в любом случае не разрешаю.

И тут они начали, говорит отец, как бы для того, чтобы выяснить, человек ли господин Вейльхенфельд или же нет, всячески обследовать его и выстукивать, и главным образом голову, потому что там скорее увидишь, человек он или нет. Взяли веревку, чтобы его череп…

Гретель, кричит мама, ведь я же запретила…

Маргарета, кричит отец и грозит ей пальцем.

Так ведь я совсем не лезу в пруд, говорит моя сестра.

…обмерить, говорит отец господину Лаубе и снова засовывает руку в карман. Но так как из-за его волос им не удавалось приложить веревку вплотную к черепу для такого обмера, они обрезали их большими ножницами для бумаги. Которые (волосы) под их руками встали дыбом и торчали во все стороны. Что у кого-то волосы встали дыбом, это слова, которые слышишь на каждом шагу, можешь прочесть где угодно, можешь себе представить, но тут они эту поговорку, так сказать, воочию увидели, говорит отец господину Лаубе. На голове у господина Вейльхенфельда в Немецком Бочонке, когда они до него дотрагивались. Вдруг эта поговорка о волосах предстала перед ними не в каком-то там фигуральном смысле, а реально, можно пощупать. Вот здорово, у него действительно волосы дыбом встали, смотрите, стали они кричать и позвали еще других посетителей, сидевших в других комнатах и которым это тоже могло быть интересно. И обрезали у господина Вейльхенфельда его стоящие дыбом волосы, пока он не стал совсем лысый. И в таком виде они его тогда, говорят, отпустили домой, таким его жена печника Питша на улице видела. Она сначала его вообще не узнала и даже говорить с ним не могла, до того испугалась, говорит мама, когда мы уже обогнули пруд и подходим к утятнику. Только потом, когда увидела, что господин Вейльхенфельд стоит на месте, прислонившись к стене дома, и проводит иногда рукой по своему голому черепу, и плачет, она спросила, что с ним. Может быть, он упал и поранился, спрашивает она его. Потому что она не хочет спрашивать о его волосах, чтоб его не позорить. Ей с трудом удается уговорить его успокоиться, потому что его всего трясет. Пусть он немножко придет в себя и просто постарается позабыть об этом неприятном происшествии, о котором фрау Питш ничего не знает и поэтому судить не будет, пусть он посмеется над тем, что с ним стряслось. А он все время как-то плечами дергает, фрау Питш никогда еще не видала такого, а когда хочет что-то сказать, слова у него выговариваются до того невнятно, что фрау Питш приходится его все время переспрашивать. Из того, что она поняла, она половину сразу забыла, а может быть, просто не захотела мне сказать, говорит мама, обращаясь к отцу и к супругам Лаубе. Все же она потом вспомнила, что он то и дело вскрикивал: Вот, они меня замарали, они меня опозорили! И показывал на свою сорочку и на брюки. Так ведь совсем ничего не заметно, сказала фрау Питш и хотела его отряхнуть, но тут господин Вейльхенфельд вдруг совсем оцепенел, как деревянный стал и закричал: Не прикасайтесь ко мне, только не прикасайтесь ко мне! А когда он домой пришел, до самого утра только тем и занимался, что жег в своей кухонной плите все, что было на нем в Немецком Бочонке, все, к чему они притрагивались. Но из-за того, что ветра нет, там ничего не разгоралось, а только тлело, и под утро дом господина Вейльхенфельда стоял в огромном зловонном облаке черного дыма от его тлеющей одежды. В предрассветных сумерках низкие клубы дыма медленно тянутся по Хайденштрассе, над рыночной площадью и через келлеровский луг плывут из нашего города. Даже и сейчас смрад этот все еще чувствуется, и фрау Лаубе задается вопросом: Удастся ли когда-нибудь от него избавиться?

А отец успокаивает ее, еще до вечера, дорогая моя фрау Лаубе, все выветрится.

Вы вправду так думаете или просто так говорите, спрашивает отца фрау Лаубе.

Я вправду так думаю, отвечает отец.

Мы идем через галечный пляж, который скрипит под ногами, и все молчат, и отец, и мама, и Лаубе.

А они ему все волосы отрезали, спрашиваю я и трогаю себя за волосы.

Смотри-ка, говорит мама и останавливается, вы все слышали?

Значит, все, спрашиваю я.

Да.

А почему они ему их отрезали?

Ах, говорит мама и смотрит сперва на отца, потом на обоих Лаубе, но они этого тоже не знают или просто говорить не хотят. Ах, говорит мама, просто так.

А полиция, спрашиваю я дальше, она разрешила ему волосы отрезать?

Тут мама и отец и господин и госпожа Лаубе только усмехнулись чуть-чуть, а господин Лаубе сказал, что полиции все равно, что случится с волосами господина Вейльхенфельда, или с его носом, или ушами. Такими пустяками полиция не занимается. А почему это с его носом и ушами, спрашиваю я, потому что, наверное, все прослушал про нос и про уши господина Вейльхенфельда или уже опять забыл. Разве уши и нос теперь у него тоже испорчены?

Да, говорит господин Лаубе, и они тоже, и мы уже обошли пруд.

Господин Вейльхенфельд — это одно, совсем другое — его труды, говорит отец за завтраком, на который, потому что сегодня воскресенье, мы едим свежие яйца, которые куры потеряли. Каждому полагается по одному, только отцу мама дает два, но он второе отодвигает в сторону, потом его снова курам подложат. А именно — труды его носят философский, общий характер и относятся к миру в целом. Сочинения эти, над которыми он работал вот уже более тридцати лет, хотя они еще не совсем завершены, стоят во всех библиотеках мира, но у нас они совершенно неизвестны, у нас другие заботы. Из-за того множества мыслей, которые господин Вейльхенфельд вложил в свои сочинения, понять их не так-то легко, ей-богу, нет. Я, во всяком случае, их не понимаю, говорит мама, когда я спрашиваю ее об изображенном в этих сочинениях горнем мире. Я называю это горним миром, потому что мир этот существует только в его голове, говорит отец, знать об этом мире вовсе не обязательно, без него тоже можно жить. После смерти господина Вейльхенфельда он все равно разрушится, и его скоро забудут. И тогда этот наш мир снова станет таким же, каким был и до господина Вейльхенфельда, он не оставит здесь следа.

Так господин Вейльхенфельд потерял свои волосы, и в городе нашем еще долго говорят об этом. А когда это уже начинает забываться, господин Вейльхенфельд говорит себе: Я должен это сделать! — и идет после обеда в полицейский участок, чтобы, не снимая шляпы, заявить о том, что на него было совершено нападение, и подать господину Обермюллеру, который как раз сегодня дежурит, жалобу на неизвестных правонарушителей, но тот ее не принимает. Вместо этого он говорит: Подождите! — и уходит в заднюю комнату и долго не возвращается. А его коллега Шапс не может вытерпеть, что господин Вейльхенфельд все это время смотрит, как он работает, и говорит ему, чтобы он отвернулся и смотрел в стену и пускай шляпу тоже снимет. Потом господин Обермюллер возвращается и спрашивает господина Вейльхенфельда, пришел ли он, чтобы подать жалобу. Да, отвечает господин Вейльхенфельд стене, надо мной издевались. Жалобу, значит? — снова спрашивает господин Обермюллер. Да, говорит господин Вейльхенфельд. Тогда господин Обермюллер опять уходит, а господин Вейльхенфельд стоит лицом к стене, но потом господин Обермюллер возвращается, и в руках у него табличка, которую он вешает на шею господину Вейльхенфельду. С этой табличкой господина Вейльхенфельда выталкивают из участка на улицу и еще два часа водят по всему городу, но чтоб без шляпы, говорит господин Обермюллер, который едет впереди него на велосипеде. За господином Вейльхенфельдом и рядом с ним идет много народу. Некоторые едут за ним на велосипедах и звонят в звонки, а сколько еще из окон высунулось, это и так понятно. Господин Обермюллер едет через всю Хелененштрассе, где как раз открываются магазины после обеда, потом мимо пассажа по Рыночному мосту, потом заворачивает и с другой стороны едет вниз по Хелененштрассе, где, потому что весть о «прогулке» господина Вейльхенфельда уже разнеслась по всему городу, собралось довольно много народу и все хотят на него посмотреть. Потом они сворачивают к кирпичному заводу, проходят мимо вокзала, мимо моей школы, где господин Ломанн нам сказал, чтобы все подошли к окнам, и под конец — по рыночной площади сквозь густую толпу, которая при виде бледного как смерть господина Вейльхенфельда со смехом расступается, а некоторые в ужасе, и снова подходят к полицейскому участку. На табличке, которая висит у него на шее, господин Обермюллер написал: Я больше никогда не буду жаловаться в полицию, «профессор» Бернхард Израэль Вейльхенфельд. Никогда подчеркнуто. До самого вечера люди остаются стоять на тротуарах или ходят туда-сюда в надежде, что господин Вейльхенфельд еще раз пройдет по городу, но он больше не проходит, а ему разрешают, когда уже темно становится, идти обратно домой. На следующий день — это суббота — у нас снова о нем говорят, но теперь уже не только о его волосах, а и про ссадины, которые были у него на лице, когда он выходил из полицейского участка. Погода сегодня тоже хорошая, и мы открываем окна и перекрикиваемся через улицу про все, что мы знаем об этой «прогулке». Около полудня мы выходим в город, и мама, у которой из-за ее колики под легким платьем еще корсет надет, говорит, что теперь он у нас надолго не останется. Это невозможно после всего того, что они с ним сделали вчера, теперь господин Вейльхенфельд соберется и уедет, говорит она.

Да, говорит отец, если они его отпустят.

Потом мы немножко походили перед Немецким Бочонком и посмотрели через окошки на стулья внутри, а другим больше нравится ходить перед полицейским участком, чтобы там все посмотреть. (Уж коли мы не видели позорных поступков, посмотрим хотя бы на место позора, говорит отец.) Другие, потому что сегодня суббота, соединяют приятное с полезным, заходят в Немецкий Бочонок, заказывают пива у стойки и выходят, потому что погода хорошая, снова на улицу, сдувая с пива пену прямо на тротуар или в канаву. И с кружками в руках заглядывают снаружи в комнату для собраний, где постригли господина Вейльхенфельда, а потом смотрят на другую сторону улицы, на полицейский участок, куда он ходил жаловаться. Другие топчутся здесь просто так, без пива, и рассказывают, сколько его «прогулка» продолжалась и куда его водили, мимо каких домов. Некоторые даже из деревень окрестных приехали и хотят нам про все рассказать, но ведь мы уже и сами все знаем. Поэтому мы идем по булыжной мостовой на другую сторону рыночной площади, откуда нам хорошо видно и полицейский участок, и Немецкий Бочонок тоже, но где не нужно ни с кем разговаривать, потому что так маме лучше. И думаем, что сегодня тоже, может быть, что-нибудь случится, но пока в это субботнее утро вообще ничего не случается. Разве что мороженщик наш, Маузифалли, перекатил свою тележку к Немецкому Бочонку и теперь не стоит перед Железным Лоцманом, потому что у него перед Немецким Бочонком покупают сегодня гораздо больше, чем у Железного Лоцмана.

Можно мне мороженое, спрашиваю я у мамы.

Нельзя, отвечает мама.

А мне, спрашивает сестра.

Тебе тоже нельзя.

А отец, который уже сегодня рано утром был у господина Вейльхенфельда, наложил ему повязку на голову и сейчас, опираясь на палку, стоит с нами на рыночной площади, спрашивает себя: Куда господин Вейльхенфельд может уехать? Он, бедняга, один как перст, никто его приютить не захочет.

К тем, которые на фотографии в его кабинете, он, во всяком случае, не сможет поехать, потому что они все умерли, говорю я. Они когда-то музицировали все вместе, но теперь они все скончались. А нам правда мороженое совсем-совсем нельзя, спрашиваю я маму.

Нет, говорит мне мама.

Кроме того, говорит отец маме, он ведь и уезжать не хочет. Это звучит странно, но он очень привязался к этим местам. Привык к ним.

А господин Магириус, который из Руссдорфа поездом приехал в город и в одних подтяжках, а пиджак перекинут через руку, пришел с вокзала тоже сюда, на рыночную площадь, и, опустив голову, подошел к нам, вдруг поднимает правую руку и, указывая на все по очереди дома, что стоят на ней, говорит, что городу нашему никогда не стать прежним после того, что произошло.

Т-с-с, говорит отец, не так громко.

Никогда не стать прежним, повторяет он. Он тоже заходил к господину Вейльхенфельду после отца, как только узнал обо всем — он утром стоял у окна, и ему крикнули с улицы, — и принес ему из своего цветника букет в постель. Гладиолусы, как будто господин Вейльхенфельд уже умер. А он и правда так выглядел, словно мертвый, и не говорил ничего. Первое, что сделал господин Магириус, поискал в кухне вазу для цветов, но ничего не нашел. Тогда он положил цветы на кровать, где лежал господин Вейльхенфельд, в ноги, и смотрел на него, а он, наверное, точно так же и лежит, как его еще отец оставил, закутанный в одеяло, руки сверху и голова завязана.

Ах, Бернхард, говорит господин Магириус и наклоняется над ним.

И конечно, думает, что господин Вейльхенфельд теперь тоже чего-нибудь скажет и они, может быть, побеседуют, но господин Вейльхенфельд ничего не говорит. Ах, Бернхард, еще раз говорит господин Магириус и немножко отдергивает штору, чтобы господину Вейльхенфельду было хоть лучше видно, если уж он ничего не говорит. А потом переходит на другую сторону кровати, чтобы посмотреть на него оттуда и поговорить с ним. Ах, Бернхард, говорит господин Магириус и ждет какое-то время, но тут господин Вейльхенфельд просто отворачивает свою завязанную голову, чтобы его не видеть. И тогда господин Магириус, потому что господин Вейльхенфельд ничего не говорит и вообще никак не откликается, выходит мимо кровати из комнаты и даже цветы забыл, которые теперь на такой жаре наверняка уже завяли, и годятся только на то, чтобы их выбросить.

А почему нам нельзя мороженое, спрашиваю я у отца.

Этого я тебе не могу сказать, отвечает отец, но точно тебе скажу, что вам достанется, если вы сейчас же не утихомиритесь.

А когда господин Магириус спрашивает отца, серьезно ли господин Вейльхенфельд поранен, отец задумывается на минутку и отвечает: Он не разговаривает, дорогой мой господин Магириус, и это самое худшее.

Как это, спрашивает мама, разве он вообще ничего не говорит?

Вообще ничего, говорит отец.

Вот как, говорит господин Магириус и пишет что-то своей тросточкой на тротуаре, но я не могу этого прочитать, и отец, наверное, тоже. Потом он показывает на ту сторону, на Немецкий Бочонок, где люди стоят, и говорит: Если бы они знали, что за подонки живут в этом городе, они не стояли бы так спокойно.

А что они стали бы делать, спрашивает его отец.

Не знаю, что они стали бы делать, говорит господин Магириус, но, во всяком случае, они не стояли бы так спокойно.

Ах, дорогой мой господин Магириус, ведь они это знают, говорит отец господину Магириусу и машет рукой.

Вы думаете?

Ну конечно же, говорит отец.

Потом отец и господин Магириус несколько минут стоят на солнышке, прислонившись друг к другу, и говорят о том, знают ли люди или нет, и наверное, даже поддерживают друг друга, чтобы не упасть, и я задумываюсь, кто же кого поддерживает, толстый господин Магириус отца или наоборот, потому что у обоих у них плохо с ногами и долго ни один, ни другой не выстоит. Отец и господин Магириус смотрят на людей, которые стоят перед Немецким Бочонком и перед полицией, и разговаривают, знают ли те что-нибудь и если знают, то все ли, и господин Магириус говорит, что нет, они ничего не знают, а отец говорит, что да, они знают все. А люди глядят в нашу сторону, и начинают нас узнавать потихоньку, и машут руками, и кричат через площадь: Доброе утро, господин доктор! и еще: Прекрасная погодка сегодня! А мы даже не понимаем, с кем они здороваются, с отцом или с господином Магириусом, так что они оба приподнимают шляпы и тоже кричат в ответ: Доброе утро! и: Совершенно верно! — потому что они оба воспитанные и доктора.

Тут отец говорит, что в любую свободную минутку он задумывается о господине Вейльхенфельде, не уехать ли ему действительно и куда, не лучше ли вообще за океан, ведь осталось ему всего каких-нибудь несколько лет.

Я полагаю, говорит господин Магириус, сердце у него не самое здоровое?

Не самое, говорит отец.

Сколько же лет ему еще осталось, хотя бы приблизительно, спрашивает господин Магириус, однако отец не хочет определять какие-то сроки, потому что для него, по старой поговорке, все в руце божией.

Главное, чтобы он на себя руки не наложил, говорит мама, которая уже слышала о таких случаях.

А почему мне больше нельзя к нему ходить, спрашиваю я, потому что «прогулку» его видел только издали, а было бы интересно посмотреть, как он теперь без волос выглядит. Наверное, это будет совсем другой господин Вейльхенфельд, потому что он ведь еще и ничего не говорит. А его все-таки можно узнать, спрашиваю я.

Да, говорит отец, наверное.

А я, спрашивает моя сестра, я бы его тоже узнала?

Да, говорит он, ты тоже.

А господин Вейльхенфельд, он бы меня узнал в своей повязке?

Да, и он тебя, говорит отец.

Но как же он меня узнал бы, если ты ему голову перевязал, спрашиваю я.

Потому что я оставил в повязке две дырки для глаз и одну побольше, для рта.

А для носа, спрашиваю я, для носа ты ему ничего не оставил?

Конечно, говорит отец, и для носа тоже оставил. А теперь, обращается он к господину Магириусу, я осмелюсь высказать мысль, которая в устах врача могла бы показаться еретической, шокировать. Но тем не менее перед лицом того, что ожидает господина Вейльхенфельда, самоубийство могло бы оказаться для него не самым худшим выходом, говорит отец, у которого во многом мысли получаются гораздо жестче, чем у мамы, и он их не скрывает.

Гм, говорит господин Магириус, намекать ему об этом, пожалуй, было бы уже слишком.

Да, говорит отец, было бы слишком.

Пойдемте лучше, говорит мама, мы уже все видели.

Да, говорит отец, пойдемте.

После обеда мы сидим внизу, в большой комнате, как и в тот раз, когда у нас был господин Вейльхенфельд, только вот стол сейчас не разложен и господина Вейльхенфельда нет. А он сейчас у себя, лежит на кушетке и пытается читать, говорит нам отец. Мама взяла вязание и села к нам, чтобы доделать наконец желтый пуловер для сестры. Она говорит, что странно, сколько в таком маленьком городке, как наш, может быть разговоров об одном-единственном человеке, а господину Вейльхенфельду, наверное, и не икается даже.

Тебе не икается, когда где-то говорят о тебе, спрашивает она меня.

Нет, говорю я, ничего подобного.

Так ведь люди говорят о господине Вейльхенфельде только между собой. А стоит им завидеть чужого, как они сразу переводят разговор на другую тему, а сами о нем лишь думают про себя, потому что это никак не докажешь. И я тоже думаю иногда о господине Вейльхенфельде, но никому не говорю. Мне очень хотелось бы с ним увидеться, но чтобы пойти к нему, это я должен выбросить из головы, потому что это слишком опасно, говорит отец, который сам через день к нему домой ходит, чтобы посмотреть его голову и послушать, как у него с сердцем. Когда он заходит в коридор, то громко предупреждает сразу, что это он всего-навсего, чтобы господин Вейльхенфельд не испугался. Но иногда он все равно пугается. Тогда он делается совсем бледный, лежа на своей кушетке, натягивает одеяло до подбородка и начинает как-то так кряхтеть, как тогда, когда он у нас кофе не смог пить. Тогда отцу сразу же от двери приходится говорить: Ну что вы, дорогой мой, успокойтесь.

Я просто нервозен немного, говорит господин Вейльхенфельд, а в общем, ни на что не жалуюсь.

Это я знаю, говорит отец, заходит в кабинет и ставит свой портфель на стул подле кушетки, на которой под одеялом лежит господин Вейльхенфельд, который уже снова читает или просто страницы перелистывает. Тогда ему приходится отложить книгу, и сесть, и снять сорочку, и дышите глубже, и покашляйте, чтобы отец смог услышать его сердце и легкие и что-нибудь ему прописать, хотя это ему все равно не поможет, если он в конце концов не прекратит предаваться мрачным мыслям.

Вам нужно изменить свой взгляд на жизнь, относиться ко всему полегче, говорит тогда отец господину Вейльхенфельду.

Что же мне нужно сделать, чтобы изменить свой взгляд на вещи? — спрашивает отца господин Вейльхенфельд и застегивает сорочку. Но тут отец не может ему ничего посоветовать, потому что сам он смотрит на вещи мрачно и иногда месяцами даже не улыбнется, говорит мама.

Тогда уж гораздо легче просто лечить голову господина Вейльхенфельда, потому что тут все снаружи и от мрачности особо не зависит. Просто снять повязку, наложить свежую мазь и завязать новым бинтом, чтобы ран не было видно. И снова у господина Вейльхенфельда будет такой вид, словно он с дерева свалился или у него вообще голова искусственная, а не как у всех. Уходя — он уже защелкнул свой докторский портфель, — отец говорит, что он снова запрет дверь снаружи, чтобы никто не мог войти, и что скоро все так заживет, что можно хоть на смотрины идти. Но это ничего не значит, потому что так отец говорит всем пациентам, даже если им за восемьдесят и они скоро умрут. И по плечу он его тоже больше не хлопает, потому что господин Вейльхенфельд этого не любит и уже тогда, в первый раз, осторожно отвел его руку, если отцу не изменяет память. Потому что по своим врачебным делам ему постоянно приходится разъезжать, и он видит и слышит столько, что иногда и не знает даже, сам ли он видел и выстукивал какого-то больного или просто где-то читал об этом случае, а может быть, это ему приснилось или придумалось.

Потом мы долго не видим господина Вейльхенфельда, он даже к фасолевым грядкам не выходит, так что мне приходится сесть в нашей большой комнате за стол и нарисовать ему несколько домиков, что стоят у нас в городе, и еще рыночную площадь. Потому что он ведь сейчас не может их видеть, чтобы он их не позабыл. Рисунки я сворачиваю трубочкой и засовываю в почтовый ящик, который на его двери висит, откуда, наверное, он их вынул и взял к себе в квартиру, потому что на следующее утро их уже нет. (Если их кто-нибудь другой не забрал.) Иногда, когда я иду под его окнами мимо хёлеровского забора, кажется, что в окне видно голову господина Вейльхенфельда в этой его жуткой повязке. Рот его словно сделан из коричневой кожи и как будто зашит. Но когда я останавливаюсь и хочу рассмотреть его, он сразу исчезает, наверное, меня стесняется. Или я его лицо, может быть, просто себе представил. И я теперь тоже про себя говорю: Самоубийство было бы для него наилучшим выходом. Или: Вот он взял и наложил на себя руки! Но потом я вижу в окне господина Вейльхенфельда, и он еще двигается. Значит, тогда он завтра наложит, думаю я и иду дальше. Но когда я в следующий раз прохожу мимо его дома — по дороге в школу, специально крюк сделал, — там снова свет, и господин Вейльхенфельд сидит за столом в эркере, и думает, и все записывает. Еще нет, он еще пока пишет, думаю я, медленно проходя мимо его дома. Но и в следующие дни оказывается, что господин Вейльхенфельд еще жив, даже если он и не пишет совсем, а может быть, на пианино играет, а это значит, что он что-нибудь написал или сейчас напишет, говорит мама. И берет меня за руку и тащит за собой по Хайденштрассе, потому что ей надо грелку себе купить у господина Хафермайера. И узнает господина Вейльхенфельда по его музыке, потому что говорит: Сейчас он играет Брамса. Или что он играет Моцарта.

Да, говорю я, я слышу.

Или он играет какой-нибудь шлягер времен своей молодости, который даже и мама не слышала или давно позабыла, и я вслушиваюсь в эти непривычные звуки, потому что остановиться, и посмотреть наверх, и послушать мне нельзя.

У мамы все еще болит ее колика, но уже не сильно, а так, что она может вытерпеть и ей не надо сразу звать отца и делать укол. Отец стоит в своем кабинете и тоже не знает, откуда у нее это, наверное, от забот. Часто мама лежит у себя наверху и плачет тихонько, и жалюзи опускает, чтобы ее лица не было видно. Тогда приходится звать тетю Ильзу, и она возится на кухне, а отец ходит с сигарой вокруг дома и ждет, когда обед. За столом мы разговариваем про мою сестру, которая должна будет пойти в школу, а она не хочет.

Не хочу, кричит она и топает ногами.

Но разве ты не хочешь стать большой, Маргарета, спрашивает тетя Ильза и раскладывает еду по тарелкам.

Нет, и большой стать тоже не хочу, снова кричит сестра, тете Ильзе только и остается, что покачать головой от такого неблагоразумия и уйти на кухню.

Тогда весь мир будет совсем другой, а главное, город наш так изменится, что пожилые люди только вздохнут, потому что они и представить себе такого не могут, говорит мама в своей комнате.

А что будет другое, спрашиваем мы.

Все, говорит мама.

Что мы заметили сами: наш город становится больше. Недавно совсем нас еще пятнадцать тысяч было, а теперь уже восемнадцать. И хотя люди из города вообще-то уезжают, зато все время приезжают новые. А некоторые просто исчезают вдруг, а когда мы маму спрашиваем, она говорит, что не наше дело. Они даже и двери оставляют раскрытыми, не запирают, и можно запросто войти в дом, а там на столе еще все стоит и даже постель не убрана. Иногда даже еда еще на тарелках, но на ней мух много сидит. И можно все посмотреть, и по комнатам походить, и, если хочешь, взять чего-нибудь со стола или из шкафа вытащить и об стенку бросить, внук господина Шмиттхена иногда так делает. Возьмет чашку, понюхает, если там чего-нибудь есть, в руках покрутит и — раз об стену. Или об шкаф, или через окошко, а мы все смеемся и кричим: Дзынь! — и в ладоши хлопаем. А можно сунуть в карман все что угодно, что понравится, и взять с собой домой, хотя это и запрещено, но многие из тех, о ком бы никогда такого не подумал, так делают, говорит нам отец и сейчас снова побежит к маме наверх, потому что она опять зовет. Исчезают даже целые магазины, например вот «Эплиниус и Хирш», там сначала несколько месяцев вообще никто не покупал, а недавно ночью его ограбили. Когда мы с мамой на следующее утро мимо проходим, там все витрины разбиты и осколки валяются прямо на тротуаре, можно даже ботинки распороть. Так что, уж пожалуйста, не наступайте, говорит мама и проводит нас мимо осколков. А внутри на полу там ткани и материи всякие лежат, а Ланский-младший, который всегда стоит на вокзале под табличкой «Прием багажа», топчется на них своими башмаками железнодорожными. Этого я ему никогда не забуду, что он так своими бутсами ткани топтал, говорит отец, и еще чтобы мы не смели больше здороваться с Калле Ланским и с остальными, которые тоже топтали. А потом магазин очень долго закрыт, и открывается только после того, как уже вставили новые витрины и окна, и называется теперь Ателье мод Бауэр, а Хирши теперь всей семьей в Цюрихе, по слухам, а господин Эплиниус в Нью-Йорке, где живется им, будем надеяться, скверно, говорит господин Ломанн. И Бернхард Шлосс после Пасхи в школу вообще больше не ходит, а книги, которые он в парте оставил, господин Ломанн, он специально для этого перчатки надел, уносит на большой перемене. В макулатуру, говорит он, и подходит к месту Бернхарда, и говорит, чтобы мы бросали ему книги эти в картонку из-под моющего порошка и открыли ему дверь пошире, и выносит их в коридор. Зато к нам прислали какого-то господина Гипсера, отец говорит, чтобы подбавить жару в нашей дыре. Но несладко ему придется, как бы зубы не обломать, говорит он, когда становится известно, что господин Гипсер приехал.

Господин Гипсер, когда он с большой помпой прибывает к нам, едет перед мебельным фургоном фирмы «Шенкер», потому что он, наверное, думает, что фургон этот без него не к тому дому приедет. Но города нашего господин Гипсер не знает и поэтому все время едет не туда, а за ним и фургон. Напоследок мы бежим за ними, чтобы поглядеть, как они будут выгружаться, прислоняемся к стене напротив и все-все видим. И мама тоже сегодня встала, потому что господин Гипсер приезжает, поддевает снизу теплое и проходит мимо нас, чтобы посмотреть на господина Гипсера и на его мебель. И глаз не может от него оторвать, хотя теперь она его будет каждый день видеть во всем блеске, как он в высоких начищенных сапогах расхаживает по улицам, чтобы привыкнуть и покрикивать людям в окнах, чтобы они флаг себе купили побольше, говорит нам отец. Во всяком случае, разъезжая по нашим улицам, господин Гипсер одной рукой правит своим кабриолетом с открытым верхом, потому что вторую он потерял в борьбе против этого сброда, как он всем сразу объясняет. Но, несмотря на это, у него получается еще посигналить три-четыре раза на каждом уличном перекрестке. У госпожи Гипсер, когда она выходит из машины, круглые жирные плечи и шляпка, похожая на гимнастический диск. Она мгновенно скрывается в доме, и все эти годы видеть мы ее будем очень редко. Мы посмотрели немножко, как мебель в дом вносят, а тут господин Гипсер подходит к нам и предлагает малиновые карамельки из слипшегося пакетика. И говорит, когда мы взяли по одной, что можно взять по две и что теперь все станет по-другому и нам можно, если мы посмотреть хотим, прислониться к его забору, потому что так лучше видно. И идет назад в свой палисадник, где он, встав на пустой ящик из-под пива, показывает носильщикам своей одной рукой, как им лучше браться за разную мебель и как ее нести. Потом господин Гипсер снимает китель и вешает его на забор, к которому нам можно прислоняться, только не там, где китель висит. От крика у него рубашка совсем пропотела, и у нее на груди два кармана, из которых два шнура выходят, они оба к одной пуговице привязаны. На этих аксельбантах, которые, отец говорит, называют обезьяньими качелями, у него свистки висят, просто их не видно, они ведь в карманах потому что. Может, ему хоть разик придется свистнуть, говорю я сестре, но сегодня он не свистит.

Когда мы в субботу едем по Хелененштрассе, то чувство такое же, как и раньше, говорю я отцу потом, когда он берет меня с собой во Фрону покупать яйца у господина Верхёрена, чтобы нам не пришлось шпинат, который мама чистит, есть совсем без ничего.

Только чувство это немножко другим обусловлено, говорит мне отец и медленно едет домой, потому что у нас теперь яйца.

Тут дороги пока не заасфальтированы, зато деревьев еще много. В городе стало тесно, он переполнен настолько, что, того и гляди, лопнет на окраинах. Очень много домов строится везде. К самым отдаленным хуторам и поселкам, которые до сих пор были только по названию связаны с нашим городом, теперь подводятся вода и электричество, а на дороги, которые к ним ведут, кладут покрытие, а иногда их даже асфальтируют.

Знаешь, что это, спрашивает меня отец, когда мы в эту субботу медленно проезжаем мимо одного из таких только что построенных домов, совершенно безобразного.

Нет, говорю я.

Строительная лихорадка, говорит отец.

Которой заразился сразу весь наш город, хотя никто не знает, откуда она появилась так вдруг, отец тоже не знает. Мама все еще частенько запирается у себя наверху, хотя уже и не ложится, а сидит все время перед зеркалом и смотрит, как она стареет. Она предполагает, что строительная лихорадка идет от кирпичного завода, который построен к югу от города и снабжает всю нашу область кирпичами и цементом. Чтобы пройти по этому кирпичному заводу, наверное, и целого дня не хватит, говорит господин Ломанн, который со своей женой, у которой, наверное, один глаз стеклянный, в выходные прошел по заводу и все там посмотрел. Можете себе представить, какой он большой и как много там работы, говорит он. Сходите как-нибудь туда, увидите, что это значит — работать, восклицает господин Ломанн. А отец говорит, что на нашем кирпичном заводе работают вовсе не больше, чем на других кирпичных заводах во всем мире, а столько же. А скорее всего и поменьше, говорит он. К тому же мы, даже если и захотим, не сможем пройти по нему, потому что вокруг него построен высокий забор и туда никого не пускают. Во всяком случае, эта строительная лихорадка, которая появилась на кирпичном заводе, перебрасывается и на многих из наших. Везде что-нибудь строят и надстраивают, даже у нас, у каменоломни. Мы и оглянуться не успели, а прямо перед родительской спальней поставили доходные дома, и там шумно, грязно, они на нас тень бросают и, помяните мои слова, отравят нам всю жизнь, говорит отец маме и нам, в возбуждении хромая по нашей гостиной туда-сюда.

Свежий воздух, который у нас был, теперь будет испорчен всеми теми, кто сюда к нам переезжает, они начнут вдыхать его и выдыхать прямо перед нашими окнами, и в воздухе у нас будут носиться такие же миазмы, как на рынке, говорит мама. И забывает свою колику, и тоже разнервничалась, но теперь, во время этой лихорадки все от чего-нибудь расстраиваются, так что мы совершенно позабываем господина Вейльхенфельда.

Он болен, отвечает мама, когда я раз вспоминаю про него и спрашиваю.

Он лежит на кушетке и читает, говорит отец.

Если его уже не перевели, говорит молодая фрау Верхёрен, которая снова беременная, и идет в свой курятник нам за яйцами.

А куда это его перевели, кричу я ей вслед и заглядываю в курятник, но этого фрау Верхёрен не знает.

Во всяком случае, в эркере его уже нет, то есть у окна он не сидит. Но это все равно, потому что теперь в нашем окруженном домами дворе господин Вейльхенфельд не смог бы незаметно выйти из отцовой машины и обойти ее, чтобы потом вместе с нами поужинать. Каждого, кто к нам ходит, видят соседи, которые все после переезда достали подушки и положили на подоконники и, потому что смотреть не на что, заглядывают в наш двор и наблюдают, кто там у нас. Но может быть, господин Вейльхенфельд и сам не захотел бы незаметно с нами ужинать, так что в год строительной лихорадки я спокойно могу позабыть про него.

Отец домой вернулся, мы через открытое окно сперва услышали его старую машину, а потом стук его ненастоящей ноги. Машину он оставил во дворе и вошел. Мы слышали еще, как он свою дубовую палку на крючок повесил. Он вернулся от господина Вейльхенфельда, он смотрел на маму.

Ну что там опять, я скоро кричать начну от этого имени, закричала мама, у которой всегда, когда она слышит фамилию господина Вейльхенфельда, начинается колика, и больше всего ей хотелось бы забыть о его существовании.

Мы сели за стол. Тетя Ильза сперва чай принесла, а потом хлеб, колбасу и сыр. Фрау Мальц, которая после фрау Бихлер два раза в неделю убирала у господина Вейльхенфельда, теперь больше к нему ходить не будет. Она появилась у него сегодня после обеда, когда ей не надо было приходить, и с нею вместе какой-то мрачный мужчина с усами и с большой плетеной сумкой, которого она называла «шурин». Без стука они оба вошли в кабинет господина Вейльхенфельда, который закрыл шторы, сидел за серединным столом и читал книгу.

Да, спросил господин Вейльхенфельд, который теперь снова говорил, только немножко тише, чем раньше. Если не прислушиваться, его уже невозможно было понять. Да, фрау Мальц, сказал он. И тут фрау Мальц и ее «шурин», который для поддержки положил ей руку на плечо, сказали, что она больше приходить не будет.

Но почему же, сказал господин Вейльхенфельд и как-то испуганно оторвался от книги, которую читал.

Не приду, и все, сказала фрау Мальц и покачала головой.

Потом они с «шурином» пошли в кухню, она еще быстренько себе и ему сварила кофе и все свое, то есть фартук, халат, ужасную сетку для волос, но еще и тряпочки, чтобы вытирать, и столовые полотенца, которые были совсем не ее, а господина Вейльхенфельда, сложила в свою сумку. И исчезла вместе с «шурином», который приходил на всякий случай, если господин Вейльхенфельд начнет вдруг сопротивляться или хулиганить, как раз тогда дождь только начинался, сказал отец и показал на окно, где все еще капало.

Теперь отец регулярно прослушивал сердце господина Вейльхенфельда и рассказал нам как-то, что не только сам господин Вейльхенфельд, но и квартира его приходит в упадок. У самого господина Вейльхенфельда разрушение началось с сердца, а у квартиры его — с кухни. Как-то у господина Вейльхенфельда на пол упала баночка меду, откуда он иногда брал ложку-другую, а он туда наступил и, не заметив, что у него ноги грязные, ходил по всей квартире. И теперь у него, куда ни наступишь, пол весь липкий от меда. На кухне отец тоже был один раз, но больше он теперь туда ни за что не пойдет.

А почему не пойдешь, спросил я.

Ни за что, сказал отец и покачал головой.

Ну пожалуйста, расскажи, какая она.

Но даже рассказать нам про кухню господина Вейльхенфельда отец не захотел.

А когда из этой кухни, куда он ходил руки помыть, отец вернулся в кабинет, господин Вейльхенфельд, все еще сидевший в расстегнутой рубашке на кушетке, вдруг обернулся к нему и, хотя был совсем не весел, громко расхохотался ему в лицо.

Что такое, спросил отец.

Не так ли, ответил господин Вейльхенфельд.

И кабинет господина Вейльхенфельда уже не таким был, как раньше, если отец во время своих визитов хорошо рассмотрел его. Сам господин Вейльхенфельд не умел мыть окна, поэтому пыли и грязи на стеклах окон в его кабинете становилось все больше, а сам кабинет — все сумрачнее. Даже в полдень там было почти темно. А электрический свет, кроме настольной лампы, господин Вейльхенфельд включать уже не решался, чтобы с улицы его тени не было видно. Чтобы все думали, что он уже давно уехал и квартира пустая.

Книги, разбросанные по комнате, этот сумрак, просто зловещий кошмар, рассказывал за столом отец.

А потом он еще обратил внимание, что господин Вейльхенфельд, если уронит что-нибудь на пол, уже за этим не наклоняется.

Эта летаргия словно протест его тела против того положения, в котором он оказался, говорит отец.

Ему теперь не разрешают и в городской парк входить, а ведь он так любит смотреть на пруд, а теперь там еще и лебеди плавают. Их закупили в рамках мероприятий по благоустройству нашего города. Большие, такие гладкие и белые, они кусаются, а маленькие, серые и пушистые, они еще и не лебеди совсем, и их так потрогать хочется, но этого тоже нельзя. И на скамейки перед парком господину Вейльхенфельду садиться тоже запретили. Господин Гайер пришел в штатском, но в форменной фуражке к нему домой, чтобы он подписал, что ознакомился с запретом и принял к сведению, а то сядет на скамейку, а потом может сказать, что он не знал.

Он все-все так оставляет, что уронил, спрашиваю я и представляю себе комнату, где все, что упало, так и остается лежать.

Не все, говорит отец, но многое.

Мы киваем. На улице, над домом, проносится самолет, и мама зажимает руками уши, то ли из-за его рева, то ли потому, что она не хочет больше слушать про господина Вейльхенфельда.

Как бы то ни было, говорит отец, ему нужна домработница, чтобы он окончательно не опустился.

Тогда господин Вейльхенфельд, который был еще слишком напуган, чтобы выходить из дому, попросил господина Магириуса приклеить у почты записку-объявление, на которой он написал своим аккуратным ученым почерком: Мужчина пожилого возраста, с академическим образованием, пенсионированный профессор, оказавшийся в затруднительной ситуации, очень спокойный, приглашает на условиях хорошей оплаты приходящую домработницу старше пятидесяти, работа два дня в неделю, Хайденштрассе, 26, второй этаж. Имени его на этом объявлении не было, однако мы сразу догадались, кто его написал, и говорили о том, разрешено ли ему вот так вот просто вывешивать записки на почте, и еще — придет ли кто-нибудь к нему. Большинство из нас думало, что никто не вызовется, потому что трудно себе представить, чтоб кто-то взялся вывозить грязь за таким. Другие, наоборот, говорили, что кто-нибудь к нему все равно придет, потому что работы в городе не так уж много, но так — двое-трое, не больше, однако и они ошибались. Оказалось, что мы переоценили трудности найти господину Вейльхенфельду домработницу. Потому что его прямо-таки осаждали. Первой появилась какая-то блондинка, но, наверное, она была крашеная. Когда она увидела выстриженную голову господина Вейльхенфельда и его кухню, она сказала: Ох! — и ушла. Некоторые уходили уже от двери дома, прочитав его имя на табличке. Те, которые хотели только посмотреть его квартиру, а не работать у него, быстро ходили за ним по всем комнатам, украдкой все разглядывая, проводили пальцами по слою пыли, которой была покрыта вся мебель, и тоже исчезали. Другие шли с ним в кабинет, садились на экзаменационный стул, выслушивали его объяснения, как работать и где в квартире что лежит, и, может быть, и согласились бы на эту работу, но, испугавшись, что окажутся замешанными во что-нибудь, тоже исчезали. Третьи боялись самого господина Вейльхенфельда и думали, из-за его шрамов, что он дает рукам волю. Какую-то госпожу Раабе, которой уже за семьдесят было и одышка, она, наверное, уже не про работу думала, а просто к пенсии что-нибудь прибавить, господин Вейльхенфельд сам домой отправил, сунув ей две марки. Под конец, это был уже четвертый день, явилась костлявая, резкая, громогласная особа, которую звали фрау Абфальтер. При виде его запущенной кухни она издала некое подобие боевого клича, сбегала за поломойным ведром и прямо-таки набросилась на грязь. Столько в ней неуемной энергии, что двери комнат она не закрывает тихонько, а захлопывает изо всей силы, а это тоже не очень-то хорошо для сердца господина Вейльхенфельда, говорил нам отец. Слава богу, господин Вейльхенфельд почти не видел свою домработницу. Когда она по утрам входила в его квартиру, он запирался в кабинете и забивался с книжкой в руках в самый дальний угол своего эркера. Все это время, пока она была в его квартире, он глядел либо в книжку, либо вниз на улицу. Он боялся шума, который она поднимала, его тошнило от нее, а ей, наоборот, было совершенно наплевать, кто он и что он, она так всем в городе рассказывала. Для уборки она натягивала резиновые перчатки до локтей, и если ей надо было в дверь постучаться, то она колотила по ней ручкой от швабры. Но из своего эркера выходить господин Вейльхенфельд осмеливался очень редко и кричал ей через запертую дверь, что ей надо делать. Она звала его через закрытую дверь сначала «профессор», потом «Цветик», а потом совсем уже «Эй» и бесцеремонно вставала перед ним руки в боки, когда он все-таки открывал ей дверь кабинета. С тех пор как она устроилась обмывать покойников, она уже ничего не боялась. Мастодонт, типичнейший мастодонт, говорил отец, она из него все жилы вытянет.

Мама снова заболела, но желчь тут была уже ни при чем, а болезнь эта идет от головы, ведь она так нервничает, говорит отец. И надо было ходить в ее комнату и там еще специально топить, потому что зима, которая как-то вдруг настала, была такая лютая, что замерзшие птицы падали с деревьев, как черные яблоки. И тогда мы снова его увидели вблизи. После обеда как-то, в драповом пальто, с шарфом, в перчатках он стоял на солнышке недалеко от Фонарщика, но днем там не опасно. Его еще меньше стало. Даже в детский гроб, пожалуй, положить можно, говорил нам отец. И волосы мы его теперь тоже увидели, потому что, как будто он ими гордился, он даже шляпу не надевал, чтобы каждый их видел, а мы все ходили в толстых шерстяных шапках со всякими цветными помпонами. С волосами у господина Вейльхенфельда дело, правда, было совсем скверно. Он с ними выглядел как будто хулиган, действительно страшно. Мы остановились, и я ему подморгнул. Тогда и господин Вейльхенфельд тоже остановился, оглянулся по сторонам, и тоже подморгнул, и сказал: Дышать мне трудно, знаете ли. Потому что хожу я немножко быстрее, чем мне можно.

Мы сказали здравствуйте.

И к тому же, сказал господин Вейльхенфельд, мне хочется скорее вернуться домой. А потом он спросил, как у нас дела.

Хорошо, сказал я, а у вас?

Разумеется, тоже хорошо, сказал он и усмехнулся.

Потом он спросил, делаю ли я успехи в рисовании и правильно ли я держу карандаш.

Ну, сказал я, держать-то я его держу нормально, а вот успехов совершенно никаких нет.

Не хватает смелости?

Наверное. А вы, вы еще рисуете, спросил я, потому что мне ничего больше в голову не пришло.

Нет, ответил он, я больше не рисую.

А почему?

Но этого он мне не сказал. Вместо этого он прислонился спиной к стене дома, все время оглядываясь, и сказал, что надеется, что нас никто не увидит.

Так ведь нет никого.

Надеюсь, ты прав, ответил он. Вам никто не говорил разве, что нельзя останавливаться, если вы меня увидите на улице?

Да нет, сказал я, говорили.

И что же?

Да ну, сказал я, ведь ничего страшного не будет, если мы постоим немножко.

И разговаривать со мной вам тоже нельзя, это тоже запрещено. Лучше ступайте дальше и забудьте, кого вы видели, сказал он, чтобы нас прогнать.

А кого мы видели, спросила сестра.

Но ведь мы вас и не видели совсем, сказал я.

Тут господин Вейльхенфельд рассмеялся и снова нам подмигнул, но сразу опять стал серьезный, подошел еще поближе и прошептал мне на ухо: На свете нет ничего, что имело бы смысл зарисовать. Мир, такой, какой он есть, вообще недостоин того, чтобы быть запечатленным. И покачал своей выстриженной и, видимо, совершенно замерзшей головой, я это понял, как только на его уши посмотрел. А потом он еще ближе придвинулся и сказал: Я возвратился издалека, даже если это по мне и не видно, из бездонной адовой бездны. Мои скитания идут сквозь тысячелетия, но уже скоро им наступит конец. Я уйду из жизни и стану частью памяти Природы. А потом, потому что вдали показалась какая-то женщина на велосипеде, господин Вейльхенфельд быстро еще поблагодарил меня за маленькие шедевры, которые я как-то опустил в его почтовый ящик, не сказал, правда, узнал ли он наш город в нарисованных домах, не сказал ничего и про до встречи или до свидания, но пожелал нам и нашим родителям всего доброго, и было понятно, что разговор заканчивается. И ушел осторожными старческими шажками, потому что не везде тротуары успели очистить от снега и льда, только бы опять не упасть, а то снова себе все разобью, бормотал он уже себе под нос, уходя от нас туда, к ратуше.

Что ему действительно нужно, и как можно скорее, так это, конечно же, документы на выезд, сказал отец, который из-за тифа, который у нас вдруг разразился и от которого был уже один летальный исход, теперь вечно ходит уставший, потому что ему спать не дают. И мама тоже часто зевает, но она хотя бы после обеда может прилечь, но не чтобы спать, а чтобы полчасика подумать, говорит она. И супруги Хирш теперь наконец-то ушли, и мы разговаривали без чужих ушей. Да, веселенькая жизнь начинается, сказал нам отец. Один только господин Вейльхенфельд забыл уехать, но теперь и он решился. Я к нему второй раз уже ходил, принес ему рецепт от отца, но отец и сам не знал, поможет ли это. Там в коридоре чемоданы стояли и в кабинете тоже.

Перепрыгивай, просто перепрыгивай через них, мой мальчик, крикнул мне господин Вейльхенфельд, который стоял перед своими полками и собирался упаковывать книги. Только не знал какие.

Я вам рецепт принес, вот, сказал я и протянул ему бумажку.

Хорошо, положи его вот сюда, ответил господин Вейльхенфельд, как будто ему лекарство и не нужно было вовсе, и показал на огромный срединный стол, на котором под кипами книг лежали другие какие-то бумаги.

Так что же берут с собой и что лучше оставить, бормотал господин Вейльхенфельд и все снимал книги с полок.

Все вы, наверное, не сможете взять, спросил я.

Нет, все мне не унести.

Тогда возьмите как раз те, которые вам нужны.

Но, мальчик мой, воскликнул господин Вейльхенфельд, как раз все-то они мне и нужны. Потому что во всех книгах он чего-нибудь подчеркивал, что было нужно для его трудов, которые он скорее всего писал без остановки, чтобы ни одна мысль не пропала, не потерялась. Так что же мне делать, спросил он меня, но я тоже не знал. Мы долго стояли перед полками рядышком и думали, что бы господину Вейльхенфельду такое сделать, чтобы все подчеркнутое не пропало, но ни до чего так и не додумались.

Вы возьмите с собой хотя бы вот это, сказал я и показал на фотографию с квартетом, чтобы он и за границей мог увидеть, каким он был когда-то и какими были его друзья, но он покачал головой.

Мне, конечно же, хотелось бы ее забрать, но я ее забуду.

А вы ее положите в чемодан, тогда не забудете.

Нет, сказал господин Вейльхенфельд, в чемодан положить я ее не смогу.

А почему не сможете?

Потому что я еще не уверен, действительно ли я уеду.

Значит, вы остаетесь?

Нет, вдруг закричал господин Вейльхенфельд совсем громко, прочь, прочь отсюда.

И от своих полок посмотрел — и я тоже посмотрел — через эркерное окно, на которое падали крупные капли дождя, на наш город, который в такие вот дождливые дни выглядит очень печальным. Но и без дождя город наш был для него городом печали и западнёй, говорил господин Вейльхенфельд.

А почему он для него западня, спросил я маму, которая как раз принималась за глажку.

Ах, это постепенно, шаг за шагом так сложилось, ответила мама и рассказала нам про господина Вейльхенфельда все, что сама знала. Ему придется свою последнюю книгу писать не у нас, а в Швейцарии, где он после долгих поисков в музыкальных кругах, как говорят, обнаружил свою внучатую племянницу, которая о нем позаботится. Теперь он долго здесь не задержится, закричал отец, как будто он сам только что об этом узнал, через широко открытую дверь кабинета для пациентов, и слышно было, как он это сказал, что он считает это самым лучшим решением. Конечно же, для города это было бы утратой, потерять такого философа, как господин Вейльхенфельд, случайно заброшенного сюда судьбой, но так мало людей заметят эту потерю, что невольно задаешься вопросом, потеря ли это вообще. Господин Вейльхенфельд только выиграл бы, переселившись в Швейцарию. Потому что, хотя философу и необходимо уйти от мира, чтобы погрузиться в свою работу, но он должен быть свободным в своем выборе и выходить к почтовому ящику, когда хочет, не опасаясь, что ему тут же изуродуют голову, говорит мама, стоя у гладильной доски. А отец стоит перед шкафчиком с лекарствами, и пересчитывает коробочки и пузыречки, и говорит, что ему никак не удается уяснить себе мой интерес к такому человеку, как господин Вейльхенфельд, а интерес этот нам может обернуться большими неприятностями. Потому что ведь нет ничего ни наследственного, ни родственного, ни общих интересов или привычек, ни в возрасте, ни в образовании, нет вообще ничего, что меня бы с ним связывало. И называет, хотя ведь он сам когда-то пригласил господина Вейльхенфельда к нам ужинать, мой интерес к нему болезненным, но болезни не называет, он ее еще ищет. И, все еще в кабинете, перед шкафом, отец приходит к выводу, что господин Вейльхенфельд потому так интересен для меня, что все, что мне говорится о мире и о человеке, все эти жалкие остатки христианского воспитания, кричит он, становятся скверной, соприкоснувшись с личностью господина Вейльхенфельда. Судьба его, одного этого человека, превращает все, чему мы учим ребенка, в неслыханную ложь, кричит отец из своего кабинета маме, которая все еще, а может, уже снова гладит, но и нам тоже — мы под подоконником притаились — отца слышно. Он же развитой мальчик, и такие противоречия, конечно же, вызывают его интерес. И, помолчав, потому что он все еще недоволен этим своим объяснением: Сегодня ночью я не мог заснуть, и причины его поведения мне были яснее, но потом я все-таки заснул, а теперь никак не могу вспомнить.

Иногда у человека, скорее всего ночью, сначала как навязчивая идея, потом она переходит в убеждение, возникает некая мысль, которая не дает ему заснуть, говорит нам отец. Лишь только она пришла ему в голову, как о сне уже нечего и думать. Иногда человеку удается отодвинуть эту мысль, которая все равно останется где-то на заднем плане, на пару недель или хотя бы не подпускать ее к себе перед тем, как заснуть, и установить некое равновесие между этой мыслью и сном. Однако со временем мысль эта становится все более интенсивной, более значимой, более весомой, она заполняет собой всю комнату, где стоит твоя постель. И мысль эта давит на грудь того, кому она пришла. Тут можно передвигать кровать из угла в угол, можно делать что хочешь, в надежде избежать ее, но она везде. Сила же сопротивляться этой мысли тает, и под конец лишь тонкой ниточкой свисает с потолка, и на волоске этом висит сон. И человек тогда спит все меньше и меньше, убеждаясь потом, что ему уже никогда больше не заснуть, говорит отец маме и мне.

Потом, когда мы все сидим за обеденным столом — и мама тоже сейчас с нами сядет, — выясняется, что совсем не так-то просто господину Вейльхенфельду уехать из нашего города. Представители власти чинят ему препятствия, говорит мама и приносит жаркое, правда, самой ей нельзя его есть, можно только маленький кусочек попробовать. (Потом она даже два попробовала.) Каждый день теперь можно видеть, как он, бледный как смерть, своими мелкими шажками, но торопливо и целеустремленно проходит по боковым улочкам. К ратуше, господин Вейльхенфельд, быстрее! Потому что это ему следовало бы сделать еще несколько лет назад: попытаться собрать документы на выезд. Теперь они сделают все возможное, чтобы усложнить ему это, говорит отец, которому из-за тифа тоже часто приходится ходить в ратушу, но в другое крыло. Он должен ходить в здравоохранительное крыло, а господину Вейльхенфельду надо в крыло выездное.

Но ведь тогда он еще вообще не хотел уезжать, говорю я отцу, тогда он ведь только что приехал.

Вследствие ошибочных представлений, говорит отец. Ему, наверное, не очень-то хочется жаркого, как и нам.

Так что все мы сидим и нюхаем пар, поднимающийся от наших тарелок, и, вместо того чтобы есть, напоминаем друг другу о том, как он сразу после приезда вследствие ошибочных представлений целыми днями ходил по городу и со всеми здоровался, чтобы у нас прижиться. Каким идиллическим, хотя и закопченным, представлялся ему наш уголок! Каким уединенным, тихим! Как спокойно, как свободно здесь дышалось! Наконец-то! Скоро он уже знал все дома в нашем городе, когда какой был построен. Методический интеллект, говорил отец, который в то время лишь издали видел господина Вейльхенфельда, но все равно распознавал в нем методическое начало. Если так и дальше будет продолжаться, скоро он будет знать город лучше, чем мы сами. Приезжать сюда было ошибкой, говорил отец позднее. Приехав, он сразу должен был сесть в следующий поезд и отправиться дальше, потому что теперь они его так просто не отпустят, говорит он сейчас.

Этой зимой господин Вейльхенфельд завел записную книжку, куда он длинными, емкими фразами заносил каждое свое посещение нашего магистрата, которые потом становятся все короче, и под конец это лишь отрывочные слова. Чтобы потом, когда все это, словно кошмарный морок, исчезнет с лица земли, можно было вспомнить об этом, говорит нам отец. Который как-то взял у господина Вейльхенфельда эту книжку и, подойдя к окну, полистал ее. Маленькая черная книжечка с золотым обрезом, тонкие черные линии, под каждый день оставлена страница, которая сплошь исписана: Облака какие-то фиолетовые, но и под ними не менее странно. Ратуша, вид изнутри. В качестве просителя по скрипучим половицам в комнату 6. Стоило только войти — чувство дурноты, пришлось опереться о стену, слава богу, она — сразу позади меня. Или: Снова в магистрате, на сей раз — в комнате напротив. Все ноги отстоял. Рядом со мной — старенькая фрау Эстрайхер, когда я ей представился, погладила меня по руке. Наслышана обо мне, у самой судьбина такая же. Из-за цирка, который она здесь устроила, ее отсылают домой. Или: Паспортный стол, конторский служащий заводит меня туда. Как вас зовут? Я ему говорю. Он: Ну что ж, может, вам и дадут паспорт, ведь никогда ж не знаешь. Другой служащий: Не надо об этом болтать, все дела решаются господином Тиле. Третий: Нет, господин Тиле этого не решает, он принимает участие в принятии решения. Бумаги приходят к нему по утрам вместе с почтой, он визирует и передает дальше. У входа в кабинет господина Тиле, громко: Еще один из этих, господин Тиле, фамилия Вейльхенфельд. Но господина Тиле в кабинете нет, в соседней комнате тоже нет. Когда поворачиваюсь уходить, оказывается, нельзя, я должен отойти в угол. В шутку спрашиваю, не арестован ли я, но этого мне сказать никто не может. Снова дурнота, холодный пот. Внезапно вопрос из соседней комнаты, где мои акты. Мои акты? Где мои акты? Во всяком случае, многие из тех актов, что необходимы ему для оформления выезда, найти не представляется возможным. Вероятно, они не были отправлены из управления либо потеряны в пути между двумя инстанциями, говорит отец, акты которого не затеряны, и он всегда может уехать. Тогда господину Вейльхенфельду пришлось уплатить высокую пошлину, чтобы начали разыскивать его акты, но их все равно не нашли, говорит отец. А для того только, чтобы спросить господина Тиле, не нашлись ли его акты, чтобы его вообще впустили, он должен внести деньги, и приличную сумму, в какой-то общественный фонд хотя отец не видит совершенно никакой связи между общественным фондом и актами господина Вейльхенфельда. Порой они его заставляют по нескольку часов дожидаться в коридоре и его как бы не замечают. Он даже не знает, увидели ли они его, можно ли ему вообще ждать. Или, когда он наконец подходит к окошечку, перед его носом вывешивается табличка «Закрыто». Тогда в его записной книжке появляется: Окошко. Табличка. Глаза за табличкой. Мое унижение. Моя покорность. Что, безусловно, тоже не самым лучшим образом сказывается на вашем сердце, но думаю, мне это вам и говорить не нужно, говорит отец господину Вейльхенфельду, обследовав его в очередной раз. Да, вы правы, мне придется вставать пораньше, если я хочу еще уехать, говорит господин Вейльхенфельд отцу, когда они случайно — каждый медленно спустился из своего крыла — сталкиваются перед ратушей и вместе направляются домой. Но не по Хелененштрассе, которая теперь по-другому называется, хотя мы все еще называем ее по-старому, Хелененштрассе, а по узким переулочкам, которые тоже есть у нас в городе, хотя по ним, кроме господина Вейльхенфельда и отца с матерью и нас, никто не ходит.

Тогда он надел свежую белую сорочку и свой черный праздничный костюм с двумя пуговицами, пристегнул жесткий стоячий воротничок, который не пришивается к сорочке, а держится на пуговицах, повязал галстук, и, вероятно, еще восьми не было, когда он вышел из дому, держа под мышкой складной стульчик, который ему лучше было бы дома оставить, рассказывает отец, который после пудинга в ожидании кофе сел в качалку перед домом, потому что погода хорошая и потому что его ненастоящая нога снова болит, он ее вытянул. Фу, а мух-то, мух-то сколько! Без шляпы, хотя дождь начинается, господин Вейльхенфельд, слегка наклонившись против ветра, доходит до парикмахерской Хелльманна, где дождевая вода разделяется. Из одного желоба она течет вниз с горки, а из правого — в канаву. Здесь он сходит с асфальтированной улицы и проходит за домами через райхманновский луг. Он даже делает крюк через Викингергассе, чтоб только не попадаться людям на глаза. Но это не помогает, его все равно увидели. Фрау Худалик, которая недавно к нам из Богемии переселилась, его видит, потом еще господин Маурер, он как раз у окна бреется, ну, там еще братья Лимберги, которым все равно надо иногда посматривать на улицу, потому что у них там авто стоит, одним словом, все в этом районе барачном, где все кашляют и даже случаи чахотки бывают, его видят, рассказывает отец, прихлебывая свой кофе. Господин Маурер даже высовывается из окна и кричит: Эй! Это у вас откуда?

Вы меня имеете в виду, спрашивает господин Вейльхенфельд и приостанавливается.

Да-да, вас, кричит господин Маурер. Это что, здесь где-нибудь лежало?

Вовсе нет, он мой, отвечает господин Вейльхенфельд и приподнимает свой стульчик.

Ну ладно, коли он ваш, тогда проходите, кричит господин Маурер и машет ему, чтобы проходил.

Если бы он тогда пошел обычной дорогой по Хелененштрассе, на этот его складной стульчик меньше бы обратили внимания. Потому что, конечно же, чего ему в это время искать со стульчиком на окраине нашего городка. А походка-то, боже мой, походка! Наверное, она появилась у него в его садике, потому что там ведь места совершенно нет и он вынужден топтаться взад-вперед вокруг этих подпорок фасольных, что вконец испортило его походку, это как-то раз мама говорила. От страха вызвать недовольство — ведь он и предположить не может, с какой стороны оно на него обрушится, — за последнее время появилось в нем что-то такое крадущееся, скрытное и, особенно когда он без шляпы, что-то опасливое, что, конечно же, вызывает у людей недоверие, говорит она. Поэтому вполне естествен вопрос, что это у нас ищет человек с такой походкой. Все это — из-за его нездоровой жизни и бессонных ночей, сутулая спина, бледность, потому что на солнце не бывает, к тому же слабые глаза, легкие, сердце и все прочее, что накапливается от противоестественности такой жизни ученого, говорит отец, который по своей профессии, слава богу, гораздо больше бывает на свежем воздухе и общается с людьми. Из-за такой своей походки господин Вейльхенфельд, разумеется, обратил на себя внимание людей, которые ждали перед ратушей. Что может сказать человек, когда он, с отчаяньем в сердце и складным стулом под мышкой, ранним утром перед ратушей видит людей, а среди них наверняка и тех, кто избивал его этим летом? Сказать: Прекрасный денек сегодня? Пожелать им доброго утра? Во всяком случае, господин Вейльхенфельд, не говоря ничего, не подходит к ним, а останавливается на безопасном расстоянии, в трех-четырех метрах, у стены ратуши, к которой он потом и прислоняется, потому что я решительно возражал против этого многочасового стояния безо всякой опоры, рассказывает отец маме и нам. Когда дверь ратуши открывают, он всех их пропускает вперед и заходит последним, взбирается на этаж выездных документов и становится в очередь перед дверью паспортного стола. Раскладывает свой стульчик, потому что начинаются часы ожидания, садится на него, в то время как другим, которые не принесли с собой ничего, приходится стоять. Они поглядывают на него сверху вниз с неодобрением, но поначалу ничего не говорят. Потому что он, наверное, самый старый среди них, да и дряхлый очень, на лестнице у него коленки дрожали, и пока взобрался по ней, совсем запыхался. Но потом, видимо, кто-то все же нажаловался на него в паспортном столе, потому что вдруг оттуда выходит должностное лицо, господин Зайферт, занимает перед ним позицию, да, говорит отец, именно так теперь говорят, и спрашивает его, что это должно значить. (Почему это он один сидит, а все вокруг должны стоять.) Господин Вейльхенфельд так испугался тона, каким был задан этот вопрос, что он самого вопроса сначала не понял. Тут господин Зайферт говорит, что разве он не видит, что сидит здесь прямо на самом проходе и мешает приему посетителей? А когда господин Вейльхенфельд отодвигается вместе со стулом к стене, господин Зайферт машет на него руками и кричит: Сюда тоже нельзя, тут вы мне всю стену расцарапаете. И просто-напросто отбирает у него стул, уносит в свою комнату, а господину Вейльхенфельду, когда он пойдет домой, можно будет потом его забрать. Так что ему, после того как он до самого обеда отстоял и совершенно напрасно прождал, не скажут ли ему что-нибудь про его акты, приходится еще, уходя, просить отдать ему стул и тащить через райхманновский луг обратно домой, рассказывает отец, которому все равно жалко господина Вейльхенфельда, хотя он меня больше не пускает к нему рисовать.

Тут господин Вейльхенфельд начинает не доверять отцу, потому что ему кажется, что тот ему иногда лжет. Например, он отцу не верит, что он с таким сердцем протянет дольше трех месяцев, и он совершенно открыто говорит это ему во время одного из визитов. Сидя на кушетке с обнаженной старческой грудью, повыше сердца — холодное ухо стетоскопа, он смотрит отцу в глаза и хочет с ним поспорить, что жить ему осталось не дольше, чем…

Оставим это, прерывает его отец.

Нет-нет, говорит господин Вейльхенфельд, все-таки…

Ах, говорит отец, такие пари мне ведь постоянно предлагают, даже на деньги. Чаще всего из цинизма, но нередко и от отчаяния. Или из потребности знать правду, ведь от меня требуют, чтобы я высказал некую истину, а она мне самому неизвестна.

Ведь я не Господь бог, и дара провидения у меня нет. Так что такие пари…

Четыре, кричит господин Вейльхенфельд, что мне не более четырех…

Но тогда отец поднимает руку и совершенно серьезно говорит:

Тише, Вейльхенфельд, не берите греха на душу…

Как бы то ни было, отвечает господин Вейльхенфельд, каждый из нас будет сожалеть о том, что другого больше нет.

Т-с-с, произносит отец, о небытии вообще не может быть и речи. И заставляет господина Вейльхенфельда замолчать. Он знает, почему господин Вейльхенфельд так рассуждает, и собирается с ним поспорить. Если надо жить и мыслить в этой некогда любимой местности с ее мягкими складками лесистых холмов (смешанный лес), ставшей ненавистной, не вызывающей больше ничего, кроме омерзения, где нельзя уже жить, то рискуешь лишь заболеть и погибнуть, говорит отец.

Иногда я все-таки, во сне наверное, иду к господину Вейльхенфельду на урок рисования и громко спрашиваю, еще не поднимаясь к нему наверх, хочет ли он меня видеть.

Господин Вейльхенфельд, кричу я вверх по лестнице, это я, Ханс, можно к вам?

У меня карандаши в кулаке и даже одежда особенная, рисовальная, например, художнический берет, я такой видел в книжке «Радость рисования для начинающих». (Вот не думал, что у меня такой есть.) И, еще забираясь по лестнице, спрашиваю, как у него дела, но он мне сказать этого не хочет, а вероятно, и сам не знает. Тогда я, просто чтобы начать как-то разговор, спрашиваю, сколько времени, но он только качает головой. И у него все лицо забинтовано, слишком толсто, повязка не дает ему говорить. А часы, которые рядом с эркерным окном стоят на полочке, он забыл завести, под их тикание — вот-вот оно оборвется — я сплю дальше, и начинается другой сон. И мне снится, что мы с мамой проходим мимо дома господина Вейльхенфельда, а она мне говорит: Помаши ручкой! — и я машу рукой, а господин Вейльхенфельд стоит там, наверху, но он нам не машет.

Он нам не машет, что он, нас не видит, что ли, говорю я маме.

Ах, ведь он не может, говорит мама, и хватает меня за плечо, и хочет меня от его дома оттащить.

А почему он не может, спрашиваю я и не хочу, чтобы она меня прочь тащила, а хочу стоять и наверх смотреть.

Ну, почему еще человек не может рукой махать, говорит мама. Потому что соседи сегодня ночью ему руку удалили, которой он писал. А теперь пойдем наконец.

А как они смогли ему руку удалить, кричу я, потому что мне страшно.

Ах, как же еще, говорит мама, отрубили, взяли и отрубили. И когда я слышу слово отрубили, у меня холодный пот выступает, и моя пижама, новенькая, с зелеными полосочками, вся сразу мокрая становится, я во сне думаю: Стоп, ведь это все только сон! — но, наверное, это уже не сон. Потому что тогда бы я спал, но ведь я не сплю. А иду по солнышку за мамой, на которой легкое летнее платье, и мне за нее очень стыдно — из-за корсета, — вверх по Хайденштрассе, пока на перекрестке Кройцштрассе мы не растворяемся в воздухе и я не просыпаюсь.

Когда он утром спускается во двор, то видит — чувствует, — что в бутылку с молоком, которую ему каждый день молочник под дверь ставит, кто-то написал. Он берет бутылку, уносит ее в сад, выливает под яблоней, несет обратно к дому и ставит на место.

Мама говорит, что к нему в дом вломились, но все гораздо хуже. Ах, если бы это была только кража со взломом, и все, восклицает она. И снова ложится, хотя ведь мы хотели ехать (в Липу), и у нее опять колика, а мы выходим на улицу и надеемся, что сейчас отец приедет и мы все-таки поедем в Липу. И мы только немножко подождали, а отец уже возвращается. Слушает, что с мамой случилось, быстро достает шприц и бежит к ней наверх на одной своей ноге. А когда боль после укола проходит, он медленно спускается и садится в свое плетеное кресло, и, когда мы ему хотим все рассказать, он сам, оказывается, уже все знает. И говорит: Ах, дети, это ужасно, потому что он думал, что теперь уже все улажено и господину Вейльхенфельду можно наконец-то уехать, когда увидел, что тот со своим складным стулом домой возвращается.

Значит, ему нельзя уехать, спрашиваем мы.

По-видимому, нет, отвечает отец.

Значит, еще не все улажено?

Нет, говорит отец, все еще только начинается. Потому что те, из магистрата, восприняли этот его стул как наглую выходку и выпад против них, продолжает отец и хочет нам все рассказать, но маме уже лучше, и она встала, и спускается к нам по лестнице, и застегивает на ходу халат, чтобы мы ее розовую ночную рубашку не видали. И когда отец обещает, что не будет больше говорить о нем, мы все-таки едем в Липу, а мама быстренько подкрашивает себе лицо и губы и надевает другие чулки, чтобы внизу тепло было, а отец в это время чистит фары, потому что там мух дохлых много. Потом мы едем в Липу, потому что столик все равно уже заказан, а Успение в году лишь раз бывает. И не думаем сегодня больше про него, потому что погода такая хорошая, и все с нами здороваются и маме желают скорейшего выздоровления.

Уже после Успения мы сидим в Рюдесхаймере, отец между супом и жарким из почек достает из кармана письмо отдела здравоохранения и пододвигает его маме. В письме этом отцу настоятельно рекомендуется «более не оказывать врачебной помощи пациенту Вейльхенфельду вследствие предполагаемой предрасположенности к наследственным заболеваниям».

Значит, так: во вторник около одиннадцати (вечера) два открытых грузовика, в которых сидели какие-то парни, сначала медленно с притушенными фарами ездили взад-вперед по всему городу. И на подножках там тоже стояли, некоторые из них пели песни. Их видели то тут, то там, как будто они что-то искали и никак не могли найти. Другие, которые уже, наверное, не поместились в машины и пошли пешком, очень быстро нашли, что искали. От Немецкого Бочонка через рынок, по Хелененштрассе, потом вверх по Хайденштрассе, и они уже на месте. И перекрывают тот кусочек улицы, что перед его домом. А потом и грузовики подъезжают, их ставят под кленами в сторонке. Парни выходят и, задрав голову, кричат ему: Эй, Цветик, где ты? Или: Эй, ты там, покажись-ка, куда это ты запропал?! Или просто: Дед, к тебе пришли! Но господин Вейльхенфельд к окну не подходит, надеется, что они пройдут дальше, но они не уходят, а их становится все больше и больше. Они горланят песни и шляются вокруг дома, светят фонариками наверх сквозь ветки деревьев, заглядывают в сад и под конец садятся, потому что они находились за сегодня, на кромку тротуара, откуда им хорошо видны его окна. Потом они достают свои ножи, большие такие, охотничьи, и чиркают ими по бортику, чтобы искры сыпались. А скрежет такой, что господин Кляйн, который на войне был, и, говорят, собственными руками штыком заколол одного русского, и такие усы носит, что он на Гинденбурга похож, его в городе так и зовут — Гинденбург, не может от этого заснуть. Сначала он высовывается из окна наверху, а потом спускается на улицу. В халате он выходит из дома, переходит на ту сторону к парням, становится перед ними и спрашивает, что им здесь надо.

Мы к Цветику в гости пришли, да вот он нас пускать не хочет, даже к окну не подойдет, отвечают они и показывают на его дом.

А что вам от него надо, спрашивает Гинденбург.

Так, потолковать с ним.

О чем?

Да обо всем, вообще.

А еще что?

Ничего.

Это правда, строго спрашивает Гинденбург.

Конечно, правда, говорят они. И, показывая на окна, спрашивают, горел ли у него сегодня огонь.

Нет, говорит Гинденбург.

Вот тебе раз, сетуют они, мы ведь пришли не ближний свет, а теперь все зря.

А когда Гинденбург еще раз спрашивает: Что вам от него надо? — они говорят: Ничего, ничего нам от него не надо. Что ж теперь делать, если его нет?

Но этого Гинденбург тоже не может им сказать. А потом, когда он видит их расстроенные лица, ему становится их жалко и он, подумав минутку, говорит: Знаете что, ребята, вы не берите в голову. Если у него света нет, ведь это вовсе не значит, что его и самого дома нету. Чаще-то всего он дома. Да, в общем, он и не выходит почти. Я бы на вашем месте не стал бы скулить, а просто-напросто еще бы попробовал, может, он тогда и выйдет. И как только он вот так вот сказал, он чуть по губам себя не ударил, потому что ему вдруг стало ясно, что не надо было этого говорить, потому что теперь они уже точно не уйдут. Наоборот, он думает, мне надо было Вейльхенфельда предупредить. Но потом он сразу подумал, что господин Вейльхенфельд уже наверняка их давно слышал или даже ждал, что они к нему заявятся, поэтому он и к окну не подходит, знает уже, что это они внизу стоят, так что и предупреждать его не нужно. Да он и все равно ничего поделать не сможет, разве что только к окну не подходить. Входную дверь он наверняка запер, но она такая старая и слабенькая, не успеет кто-нибудь помоложе на нее опереться как следует, как она уже и развалилась. (И дверь в квартиру, в общем-то, такая же.) И хотя кажется, что господин Вейльхенфельд обосновался во вполне сносно обставленном, хотя и запущенном, кабинете со своими книгами, и ковром, и даже фортепиано, на самом деле он совершенно ничем не защищен. Словно он и не в доме даже живет, а посреди улицы, где каждый волен его раздавить, говорит отец маме и нам. Как бы то ни было, теперь уже поздно, фраза Гинденбурга: Будь я на вашем месте, я бы попробовал бы еще раз! — уже сказана, а слово не воробей.

Значит, он знает, что вы должны к нему прийти, еще раз спрашивает он.

Да он ведь только нас и ждет, кричат они.

Так вы его предупредили, что вам нужно с ним переговорить?

Даже и предупреждать не надо было, он и так знает.

А что он скажет, когда увидит ваши ножи, спрашивает Гинденбург и показывает на их ножи.

Они говорят, что ножи к нему никакого отношения не имеют.

Значит, пугать вы его не собираетесь?

А зачем им это?

Так о чем вы с ним хотите говорить?

Он знает, по крайней мере может себе представить. Да и что об этом сейчас-то распинаться, поднимутся наверх и поговорят с ним самим.

Что ж, коли он знает, значит, все нормально, говорит Гинденбург, который живет в доме номер тридцать и не хочет скандала перед своими окнами. Раньше он чинил камеры для велосипедов, а теперь вместе с женой знамена шьет, потому что заработок хороший. Только чтоб никаких глупостей, говорит он, уходит в дверь своего дома, запирает ее и снова поднимается к себе наверх.

А потом просто высекать искры им все-таки надоело, рассказывает отец маме, они стали камешки ему в окно бросать, чтобы он наконец-то показался. Но его все равно не видно, он даже не слышит, что камешки о стекло звякают. Он так испугался, что заперся у себя в чулане, который у него рядом с ванной, залез в пустой ящик из-под книг и крышкой закрылся. И думает: Как будто меня и нет, если они вдруг примутся меня искать, но поначалу они и не ищут совсем. Пока у них терпение не лопнуло, и они ему не выбили эркерное окно большими камнями, и не вошли к нему в дом через случайно разломанную дверь, это он слышит. Тогда он вылезает из книжного ящика, потому что прятаться уже не имеет смысла и они его все равно найдут, отряхивает брюки и пиджак, проводит рукой по отросшим волосам и, глубоко вздохнув, чтобы они и ее не сломали, отпирает им дверь квартиры. Перед ним, гораздо выше его ростом, стоят его разъяренные гости.

Добрый вечер, говорит он, что вам нужно?

Но это они ему не хотят говорить, его просто отталкивают в сторону.

Где они, в какой комнате, кричат они, даже не взглянув на него.

Но, господа, кричит господин Вейльхенфельд. Мальчики, говорит он.

В какой комнате, живо, кричат они и обступают его, все рослые, в полусумраке коридора. Со всех сторон он чувствует их дыхание. Господин Урмюллер, один из тех пациентов, которым отец уже больше ничем не может помочь и у которого было время рассмотреть их перед «штурмом», говорит: Большие дети. И потому, что их позабыли послать работать или учиться, да и присматривать за ними в оба, они и собрались здесь, говорит он. Они сидели, словно голодные птицы, на бортике и поплевывали себе под ноги. И конечно, господин Урмюллер испугался от этой мысли: Дети, потому что он знает, что дети на все способны. Им, поди, и бриться еще не приходилось ни разу, рассказывал он отцу. И даже, потому что уже ночь была, наклонился, чтобы разглядеть их лица, но в темноте много не увидишь. Он хорошо слышит их звонкие чистые голоса, когда они в сумраке перебрасываются короткими отрывистыми фразами. Но и тут он слышит не их самих, а их общие убеждения, их возраст, ту местность, в которой они родились и выросли. Все сводится к угрозам, что они сейчас ему устроят. Разнорабочий Нойманн, ему сорок три года и почки не в порядке, который возвращается уставший с кирпичного завода и кричит: А ну-ка, дорогу! — и расталкивает их, говорит отцу, что в их фразах прозвучало и слово труп. Но Нойманн был совсем заезженный после смены и не стал разбираться, кто это сказал. После такого трудного дня не очень-то будешь по сторонам прислушиваться. Только на следующее утро, как проснулся, он снова вспомнил про это слово и тогда, конечно, перепугался. Или почти что перепугался, но, наверное, он все-таки ослышался. Во всяком случае, все ребята эти были из нашего города и говорили, как у нас в округе говорят, по выговору Нойманн их и узнал. Эй, вы там, не вздумайте! — он им еще крикнул, уходя, но они его не слушали. Вали отсюда, старичок! — крикнули они и помахали ему вслед.

А теперь они столпились вокруг него в коридоре, но никто его не бьет. Кулаки их опущены по швам или спрятаны за спину, но они стараются, чтобы еще оставалось какое-то пространство между ними и господином Вейльхенфельдом. Они брезгают или боятся, а может, говорят себе, что он все равно уже почти мертвый. Они еще боятся мертвецов, но мы по опыту знаем, что это проходит, дело привычки, говорит отец, и руки его, когда он рассказывает маме, что произошло нынче ночью, висят по бокам его стула, словно два изнуренных зверя. И в глаза они ему тоже не решались взглянуть, а смотрели мимо, как мясник, когда он закалывает животное, тоже не может смотреть тому в глаза, говорит отец. Как бы то ни было, на том тесном пространстве, которое они ему оставили, он смог еще перевести дух и что-то сказать.

Мальчики, говорит он, что вам от меня нужно, ведь уже ночь. Вы находитесь в чужом доме. И здесь нет ничего, что могло бы вас заинтересовать.

Тогда они начинают кричать: Книжки, Цветик, где они, твои книжки?

А так как господин Вейльхенфельд, как ни странно, не сразу понимает это слово — книжки, потому что он от них этого никак не ожидал, а отец говорит, что понять ты в состоянии лишь то, что ожидаешь, а может, он и не хочет им говорить, где у него книги, или, может, у него воздуха не осталось или слов, чтобы ответить, то они берут его за плечи, отодвигают в сторону и бросаются — их молодые глаза в темноте видят гораздо лучше, чем его старые, — к разным дверям в его квартире и распахивают их. Дверь в кухню, куда они даже и не заходят, в спальную с игрушечной его кроватью, в чулан, где книжные ящики навалены, в тесную ванную.

Тут кто-то кричит: Вот они.

Ему повезло, он схватился за правильную дверь, и вот он уже в кабинете. А там — до самого потолка, как будто сыпь на всех стенах: книги. Остальные сразу бегут к нему, врываются в кабинет. И вымещают на книгах свою злобу, которая накопилась в них еще в школе, а потом только росла и росла, говорит отец. Они хватают книги с полок, раздирают их в клочья и топчут их. Но, господа, пытается он сказать. Но, как будто совсем не хочет мешать их делу, не заходит к ним в кабинет, а отшатывается от него. И прислоняется, наверное, ему плохо стало, к косяку, ухватившись рукой так, что даже косточки побелели, за ручку двери. Слишком реальным был для него этот кошмар, говорит отец. И смотрит с порога, как они, не торопясь, прохаживаются вдоль полок и выхватывают с них книги, которые им не понравились, по три, по четыре и через окно в эркере, которое кто-то из них уже широко распахнул — дырка в стекле им показалась мала, — швыряют их в палисадник, заросший кустами сирени, которая уже отцвела, они падают в кусты и перелетают через них, и слышно, как они шлепаются о мостовую Хайденштрассе.

Мальчики, говорит он, господа.

Не вмешивайся, пока это тебя не касается, даже и не пытайся, Цветик, не суйся, ты чё, не понял, говорит один из детей и подходит к нему. Мужественными, решительными шагами, потому что на нем сапоги. И сигарета меж пальцев, чтобы дымило. Чтобы на него не передался запах господина Вейльхенфельда. Вник, нет, спрашивает ребенок.

Да, говорит господин Вейльхенфельд и опускает глаза.

Нам надо все это… проверить, заявляет ребенок.

Есть необходимость, чтобы все это было… проверено.

Я знаю, говорит он.

Ведь они твои, эти… книги, а, спрашивает ребенок.

Да, говорит он, они мои.

Ты их читал?

Да.

Вот видишь, говорит ребенок. Потом его взгляд падает на банку с медом, из которой господин Вейльхенфельд время от времени съедает ложку, когда он голоден или устал. Без этого меда он, наверное, уже давно свалился бы, говорит отец маме и нам. Банка стоит на краешке срединного стола, сидя у окна, он как раз ее может достать.

Что это, спрашивает ребенок.

Мед.

А зачем он тебе?

Я его ем, говорит он.

Ешь, говорит ребенок и берет ее со стола, безучастно, как бы между прочим. Открывает банку, лезет туда пальцем и облизывает его. Ешь, значит, спрашивает он еще раз и ставит банку назад.

Да, говорит господин Вейльхенфельд.

Тогда ребенок отходит на шаг, чтобы ему лучше было видно господина Вейльхенфельда. На шее у него белое кашне — хотя и из искусственного шелка, — совсем как у пилотов легиона Кондор, чьи лица он изо дня в день изучает в газетах, которые он бережно забирает с собой, когда в спальне его родителей — своей у него нет — начинает смеркаться. Он, как и все остальные, провел в нашем городе всю свою жизнь и сегодня ночью неожиданно натыкается на господина Вейльхенфельда, даже не подозревая, что есть что-нибудь подобное. Это не входит в его смазливую, прилизанную головку. Ребенок строен, у него ровные зубы, пройдет какое-то время, он заматереет, станет более угловатым. У него светлые волнистые волосы, одна прядь падает ему на лоб. Под его плебейским, но крепким черепом скрывается несколько истин. Их немного, но они есть, простые и надежные. В общем-то, он ничего не имеет против господина Вейльхенфельда, ему просто сказали, что легче станет дышаться, если того не будет.

Хочешь, спрашивает ребенок и протягивает ему пачку сигарет.

Спасибо, говорит господин Вейльхенфельд, отказываясь.

Тогда ребенок делает такое движение рукой, словно он хочет потушить свою сигарету о его лицо. Как будто он забыл, что господин Вейльхенфельд уже почти что мертвый, что, собственно говоря, перед ним в черном костюме стоит, опираясь на стену, труп. Тогда он его даже убить хочет. Ребенку лет семнадцать, ну, может быть, восемнадцать, когда он стоит перед господином Вейльхенфельдом и хочет его убить. Ведь кому-то придется это сделать, говорит он себе. И возбужден он уже вполне достаточно, чтобы убить, этого просто со стороны не заметно. Его дыхание равномерно, сердце его бьется совершенно спокойно. Лишь чуть-чуть заметно, как бьются жилки у висков. Но потом ребенок передумывает и прячет нож, который он мысленно уже вынул из ножен, обратно. И только дергает смущенно улыбающегося господина Вейльхенфельда за ухо, как его самого иногда до сих пор еще дергают.

Ухо, говорит он.

Да, говорит господин Вейльхенфельд.

Хочешь, мы его тебе отрежем?

Нет.

Еще бы, говорит ребенок.

После того как они часть его книг — может, килограммов сто — выбросили из окна и растоптали все рисунки и фотографии, которые висели на стенах, — квартет, его мертвый квартет! — они ушли, рассказывает отец маме и нам. Через дверь коридора, которая, как ни странно, осталась целой, хотя она застекленная. На ней господин Вейльхенфельд еще, так, чтобы видно было, на уровне глаз, записочку себе прикнопил, когда бакалейная лавочка открыта, а они ее, уходя, сорвали и тоже растоптали. Господин Вейльхенфельд в угол отошел, чтобы внимания больше на себя не обращать.

Ладно, Цветик, на сегодня хватит, кричат они. И не дури тут, мы еще придем. Теперь-то мы знаем, где ты живешь.

Пожалуйста, говорит он, как вам будет угодно.

Тогда будь вежливым и скажи нам «до свидания».

До свидания.

Вот так вот, говорят они. И топочут вниз по лестнице, швыряют выброшенные из окна книги в грузовики и разъезжаются или расходятся по домам, усталые, но довольные. Так, около часу ночи, рассказывает отец. А господин Шиндлер, который раньше был коммерсантом, а теперь продает почтовые открытки, утверждает, что было это около полуночи. А фрау Штокк, которая спряталась за гардину, чтобы ее не заметили, и видела, как они к нему вошли и как обратно вышли, говорит, что уже второй час был.

Но она совершенно не устала, могла бы еще целыми часами стоять и смотреть. Да и про погоду в эту ночь тоже говорили разное, рассказывает отец, он беседовал со своими пациентами, которые наблюдали происшедшее, человек шесть-семь. По словам господина Бергера, который под башмаком у жены, был дождь, а господин Биеле говорит — не было. Для фрау Миллер-через-и ночь была темная, а для господина Шёпке — светлая, тысячи звезд, которые он даже собирался посчитать, но потом все-таки не стал. Фрау Хойер говорила, что хотя это еще был июнь, но совершенно точно — среда, а господин Мюллер-Заар, неизлечимо больной, с ним отец еще успел переговорить обо всем этом до его смерти, вспомнил только про то, как на мармеладную фабрику звезда упала. Но какая тогда погода была, об этом господин Мюллер-Заар уже ничего не мог сказать.

После своих утренних визитов и завтрака отец, держа сигару, которую он как врач запретил себе, то меж пальцев, то во рту, рассказывает о том, как он ездил на льномолотилку, где пластом лежит на своей койке пятидесятивосьмилетний Ланский, он там работает поденно, и у него нога загноилась. И пока отец осторожно выдавливает у него гной из ноги, тот рассказывает о том, какое отвращение он испытывает к господину Вейльхенфельду, хотя его совершенно не знает. Но как-то раз со спины его видел и сразу же понял, что это за тип.

И что же, спрашивает отец и ловко выдергивает длинную серебряную иглу из-под повязки, тебе в нем так не нравится?

Ланский, не задумываясь: Фамилия.

Почему?

Она воняет.

Вот как, говорит отец. А еще что?

Нос.

Он-то почему?

Слишком длинный.

Уж кто бы говорил, думает отец, глядя на нос Ланского, который тоже не маленький, только форма у него другая, но ничего не говорит. Но все равно для Ланского смотреть на господина Вейльхенфельда и ненавидеть его — это одно и то же. И походка у него тоже та еще, замечает он, когда отец, чтобы не было слишком больно, не сматывает старую повязку, как это он обычно делает, а уверенными движениями срезает ее с ноги своими острыми докторскими ножницами. У Ланского трое рослых светловолосых сыновей, сидят они только на хлебной похлебке и репе, но, слава богу, про таких, как Вейльхенфельд думают точно так же, как и сам он, старик Ланский. На котором, потому что он и сегодня тоже, несмотря на то что отец ему запретил, опять вставал и выходил во двор, рабочая куртка и рабочие штаны, и то и другое совсем мокрое от пота. Ботинки он расшнуровал, но снять не смог. Потому что он весь день дрова рубил, ведь в этом никакого вреда нет, коли на солнышке. А дни стоят очень солнечные этим августом тридцать восьмого года.

Но ведь именно это я тебе и запретил, не вылезай на солнце, осел ты старый, кричит отец, который не понимает, как можно быть таким бестолковым.

Ох, слишком уж много вы мне запрещаете, отвечает Ланский, который отцу, потому что тот чересчур много думает, не доверяет и даже иногда среди своих называет его размышляльщик.

Да, запретил, повторяет отец. И, когда повязка снята, приходит в такой ужас от состояния его раны, что только бормочет себе под нос: Ай-ай-ай! А потом грозится, чтобы образумить его, что, может быть, ногу даже придется отнять. Тогда будете ходить, как и я, дражайший, под вами деревяшка скрипеть будет, кричит он, имея в виду свою собственную деревянную ногу, заработанную, как он говорит, по бестолковости, которую он привез с войны, и теперь ему приходится каждый вечер ее отстегивать и задвигать под свою сторону кровати.

Но Ланский, которого он вот недавно, в мае от токсоплазмоза, которым, в общем-то, только скотина одна болеет, вылечил и жизнь ему, возможно, спас, его даже и слушать не хочет. Он говорит и говорит о господине Вейльхенфельде, на котором он прямо-таки помешался. Словно это господину Вейльхенфельду, а не самому Ланскому грозит умереть от той болезни или остаться инвалидом. И у этого чахлого, высохшего человечка такие дюжие сыновья, да еще трое! Вытянувшись на кровати, жуткая нога его, распухшая и гноящаяся, которую он ниже колена топором разрубил, когда дрова колол, торчит над спинкой, как будто приготовленная для хирургической пилы, он лежит с закрытыми глазами, на лбу блестят капли пота, и вдруг говорит, что этого паскудного выродка ни за что нельзя было пускать в наш город.

Вот как, говорит отец, почему же?

Потому что это была ошибка, что его пустили, кричит Ланский и с горящими глазами озирается в своей мрачной лачуге, где он живет, так, что отец даже пугается и думает какую-то секунду, что тот еще не вылечился от этой скотской болезни. Ланский, например, совершенно убежден, что самые красивые дома в нашем городе — вот, скажем, здание пассажа — все принадлежат господину Вейльхенфельду и что с тех самых пор, как он у нас появился, он втайне всем в городе заправляет и все просматривает из своего эркерного окна, до самой льномолотилки, даже к нему, Ланскому, в окошко заглядывает. При всем этом от дома господина Вейльхенфельда до каморки Ланского добрых шесть километров, не меньше! И все-таки Ланский постоянно чувствует на себе пристальный взгляд господина Вейльхенфельда. А когда отец ему говорит, что в городе господин Вейльхенфельд живет очень замкнуто, друзей у него нет и, насколько ему известно, нет также и состояния или каких-то других доходов, кроме пенсии, Ланский кричит, что не верит, и пытается, потому что ему нечего сказать на это возражение, лягнуть отца ногой.

Эй, Ланский, ты что, ты же меня всего перепачкаешь, кричит отец.

Ох, кричит Ланский, ох!

Значит, все-таки больно, спрашивает отец, потому что он не злорадный.

Больно, причитает Ланский, ух, больно.

А когда отец говорит, что все равно вот уж год, как никто в городе вообще не разговаривает с господином Вейльхенфельдом, Ланский начинает кричать: Я не верю вам! Не верю! — и у него даже пена вокруг рта появляется. Да, думает отец, как я и предполагал, это, по всей вероятности, рецидив скотской болезни. И уже потом, когда он пинцетом осторожно-осторожно входит в рану на ноге Ланского и действительно после долгих поисков находит несколько обломков кости, тот ему заявляет, что, попадись ему господин Вейльхенфельд в одиночку где-нибудь в лесу или в поле, он, Ланский, задушит его своими собственными руками, — и, подняв, показывает эти руки.

Ланский, говорит ему отец, поспокойнее.

Задушу, выкрикивает Ланский и лягает гнойной ногой сумрак своей лачуги. И в ярости хватает обеими руками другую ногу, как будто сейчас раздерет ее в клочки.

Ланский, кричит отец.

И пытается найти объяснение этому дикому вздору в той, вероятно, невыносимой боли, которую причиняет Ланскому его нога.

И жар у него тоже, наверное, есть, думает он про Ланского, которого жена его, совсем ссохшаяся от рождения трех белокурых великанов, низко над ним склонившись, беспрерывно поит из чашки какой-то мутной дымящейся бурдой.

Прошу вас, оставьте это, говорит ей отец и пытается оттеснить ее от кровати.

Нет-нет, ему надо пить, глядите, как он потеет, а то он у меня тут совсем истощает, чего доброго, говорит она и вливает ему в рот это пойло, которое тут же выходит у него из пор.

Прочь, прочь отсюда, думает отец.

И начинает быстро накладывать мазь на ногу Ланского, которую он ему, наверное, вот уже второй раз спасает, и делает новую повязку, чтобы наконец-то вырваться из этой лачуги на свежий воздух. Но все-таки он хочет еще раз прочитать нотацию Ланскому, попробовать его усовестить, ведь тот как-никак просто жертва своей глупости. Но едва отец, наложив мазь на его больную ногу и сделав повязку, в последний раз произносит фамилию Вейльхенфельд, Ланский приподнимается — может быть, он сам уже этого не замечает — на своей койке и с каким-то даже торжественным видом проклинает господина Вейльхенфельда, говорит, что место ему — в преисподней, о которой он, однако, не очень-то распространяется.

Молчите, Ланский, кричит отец, не берите на душу греха!

Но Ланский все равно проклинает Вейльхенфельда.

Да с вами вообще разговаривать невозможно, машет рукой отец. И складывает тампоны, пинцет, и пузырек с йодом, и склянку с мазью в свой черный докторский портфель, громко щелкает латунной застежкой и уже в шляпе направляется к двери. Как тут, когда отец наклоняется, чтобы выйти из лачуги и не разбить себе голову, Ланский, его жена поддерживает, приподнимается на своем ложе и запрещает отцу лечить господина Вейльхенфельда, отец как-то вскользь упомянул, что у того сердце больное.

Что ж, значит, пусть умирает, спрашивает отец.

Да, пусть умрет, кричит Ланский.

Но отец уже вышел. И думает: Никогда, никогда я не оставлю его умирать, даже если… И забывает додумать свою мысль. В ужасе от того, что в человеке может быть столько ненависти, он, скрипя ногой, спешит к авто и едет прочь из этого медвежьего угла по дорогам, которые здесь недопустимо запущенны.

Мама очень долго лежала в постели, но потом она снова выздоровела, и мы берем ее под руки и идем с ней гулять в лес. И играем у ручья в лощине, но нисколечко не промокли, а построили мельницу из сучьев, и веток, и коры и теперь засовываем туда колесики, потому что она должна крутиться в воде, но она не крутится вовсе, а уплывает от нас по ручью. Отец с матерью сидят, как будто на сцене, на скамье, которая стоит повыше на склоне, с господином пастором Лахманном и смотрят то вверх, на небо, то вниз, на нас. На маме, которая сидит посередине, сегодня надето цветастое платье, и сегодня у нее нет колики, но как знать, надолго ли, и пойдет ли эта прогулка ей на пользу. Она устала очень, ей три дня понадобилось, чтобы кухню снова в порядок привести. Одна плита у нее сколько времени отняла! Это тетя Ильза так отблагодарила, что ее к нам помогать пригласили. Никогда, даже если на смертном одре будет лежать, никогда мама ее больше не подпустит к своей кухне, а к плите уж тем более. Собственно говоря, отец должен был ей вообще отказать от дома, но он пока этого не сделал, потому что, если мама снова заболеет, что ему тогда делать? А теперь его тросточка лежит рядом, и он вытянул свою ненастоящую ногу, чтобы стопа, которой нету больше, немножко отдохнула. Так они сидят, отец и мама с господином Лахманном, над нами и смотрят то вверх, то на нас. И шепчутся, кивают или вообще молчат, чтобы нам не слышно было, но нам все равно кое-что слышно. Господин Вильхельм так изменился за последнее время, что господин Лахманн уже и не узнает его больше, и это все из-за бутылки, которую господин Вильхельм каждый вечер себе под кровать ставит. Или фрау Миллер-через-и, которая уже подала на развод, потому что у ее мужа другая, хоть он в этом и не сознается. И бедняжка господин Лаугер, который и так ничего не видит, теперь и слышит все хуже. Еще пара лет, и он совсем оглохнет и не станет ходить на проповеди в церковь господина Лахманна, там и так-то народу собирается мало, а теперь будет еще одним прихожанином меньше. А господин Вейльхенфельд…

Мамочка, кричит сестра, а можно нам снять ботинки и в ручье походить?

Нет.

А почему нет?

Потому что вода слишком холодная.

Но вот здесь она вовсе не холодная.

Она везде холодная, говорит мама, сидя на скамье.

Ну и ладно, в воду мы не идем, а идем вдоль воды, которая здесь не такая грязная, как потом, когда она из города уже вытекает. Один раз рукой только пробуем, насколько она действительно холодная. А господин Вейльхенфельд теперь совсем один остался, потому что господин доктор Магириус больше к нему не ходит из-за своих ног, которые совсем распухли и стали бесформенными и, вероятно, даже лопнули бы, если бы он вдруг всем своим весом встал на них и пошел бы к господину Вейльхенфельду. А как говорит господин Магириус, забраться в инвалидную коляску и попросить отвезти себя к нему, нет, этого он никогда не сделает. Он ему время от времени будет посылать открытки, где будет писать: Ужасны времена, милостивый мой государь, в которые мы вынуждены жить. Или: Но я еще читаю, а Вы? И что для чтения ему приходится пододвигать стул совсем близко к окну для света, но и тогда он плохо видит, потому что окна в его доме слишком малы. Или что он засыпает за книгой. Иногда он пишет, что же тем не менее ему удалось прочитать и что это ему напоминает. Так вот, Вейльхенфельд в последний раз был в ратуше, говорит пастор Лахманн маме и отцу и умолкает.

Выдали ему бумаги, спрашивает отец, когда молчание прошло.

Отнюдь нет, говорит пастор Лахманн. И рассказывает, что господин Вейльхенфельд на той неделе снова был в магистрате, на сей раз без стульчика. И тогда, после того как его провели в комнату паспортного ведомства и немножко подождать заставили, его позвали в святая святых, куда вообще-то посетителей не пускают. Там ему снова пришлось постоять. Потом туда вошел в своем тщательно отутюженном костюме, так что о стрелки можно пальцы порезать, господин Тиле, а в руках, говорит господин Лахманн, он держал заграничный паспорт господина Вейльхенфельда и помахивал им, и господин Вейльхенфельд уже подумал, что теперь он получит визу и они его все же отпустят в Швейцарию. Господин Тиле сел, еще раз перелистал его паспорт, задал ему еще раз пару вопросов, фамилия, по какому адресу проживает и с какого времени, и род занятий или таковых не имеется, но все соответствовало тем данным, которые у господина Тиле были записаны.

Далее, возраст, сколько вам нынче исполнилось, спросил господин Тиле и заглянул в паспорт.

Сегодня мне ровно шестьдесят три года, восемь месяцев, две недели и три дня, господин Тиле, отвечает ему господин Вейльхенфельд.

Тут господин Тиле, который, потому что он никогда не болеет и никогда не считает своих дней, даже и представить себе не может, что кто-то свои считает, усмехнулся и позвал двух служащих, которые были чем-то заняты в соседней комнате.

Вот этот, сказал он и указал на господина Вейльхенфельда, утверждает, что ему сегодня исполнилось шестьдесят три года, восемь месяцев, две недели и пять дней.

И три дня, тихо поправил его господин Вейльхенфельд. И тут, он говорит, оба этих служащих как бы с жалостью усмехнулись и встали по бокам у господина Вейльхенфельда. А господин Тиле стал совсем официальным и паспорт господина Вейльхенфельда положил перед собой на стол, скрестил над ним руки и таким тоном, словно повторял уже наизусть выученный текст, сказал приблизительно следующее: Господин профессор Бернхард Израэль Вейльхенфельд, силою возложенных на меня полномочий я лишаю вас всех прав, которыми обладает каждый германский подданный, каждый немец, и навсегда отлучаю вас от нашей единой нации как отщепенца. А потом господин Вейльхенфельд и кивнуть не успел, как господин Тиле при свидетелях разорвал паспорт надвое, а потом еще каждую часть рвал отдельно, а корочки, потому что они слишком прочные были и не рвались, разрезал ножницами, потому что так легче. Пока от паспорта не остались одни клочки, которые господин Тиле сгреб у себя на столе в кучку. Вот так, сказал он.

Господин Тиле, господин Тиле, говорил господин Вейльхенфельд, качая головой, рассказывает господин пастор Лахманн отцу и маме, сидя вверху на скамейке, но господин Тиле просто рвал и резал, пока от паспорта вообще ничего не осталось. Потом один служащий из соседней комнаты сказал: Позвольте, господин Тиле! — принес корзину для бумаг и подставил ее господину Тиле, и господин Тиле осторожно стряхнул туда эти обрывки. Потом господину Вейльхенфельду нужно было еще поставить дату и свою подпись на формуляре в пяти экземплярах. Что он ознакомлен с тем, что он больше не является немцем.

Нет, спросил господин Вейльхенфельд.

Нет, ответил господин Тиле.

А чем же я являюсь теперь, господин Тиле, спросил господин Вейльхенфельд и положил перо.

Во всяком случае, немцем вы более не являетесь, и положил руки перед собой на стол.

А что же, господин Тиле, полагается делать в таком случае, когда через столько лет оказывается, что ты вдруг больше не немец, спросил господин Вейльхенфельд. Кто же я теперь?

Что вы будете делать, это ваше личное дело, говорит господин Тиле, тут уж вы сами должны решать.

А когда у господина Вейльхенфельда не получается сразу решить, что же ему лучше всего делать, господин Тиле говорит, что, уж во всяком случае, ему нечего делать в служебных помещениях, чтобы он не отнимал у государственных служащих время, а убирался отсюда, и поскорее. Покиньте помещение, кричит господин Тиле из-за своего стола и даже показывает ему на дверь, чтобы прогнать господина Вейльхенфельда из своей приемной.

Значит, уходить, спрашивает господин Вейльхенфельд.

Да, кричит господин Тиле, вон.

А когда господин Вейльхенфельд, уже у двери, спрашивает еще раз: Куда же идти в таком случае, господин Тиле, если ты уже не немец. Скажем, в этом городе? — господин Тиле, у которого сегодня все настроение испортили, хотя утром оно было очень хорошее, кричит: Уж будьте любезны, не задавайте дурацких вопросов, убирайтесь отсюда прочь, или я распоряжусь, чтобы из этого здания, где вы долго всем надоедали, вас с вашим идиотским портфелем удалили в принудительном порядке.

И тут господин Вейльхенфельд видит, что лучше самому уйти.

Не случайно наш родной край на карте имеет форму сердца, в центре которого расположен наш город, говорит господин Ломанн и проводит указкой по карте вдоль границ нашего родного края. Вот это Руссдорф, вот Фрона, а это Миттвайда, которая тоже год от года растет и хорошеет. А вот здесь находится наш город, говорит он и показывает на него своей указкой. Просто точка, даже не обведенная кружком, сквозь которую, вот, посмотрите, проходит линия, это шоссе, превращающееся в городе в центральную улицу. И что лик нашего родного края избороздили шрамы и морщины, потому что в течение столетий здесь добывали руду и уголь. Одним из таких шрамов является и наш город, и здесь тоже искали руду. Но только ничего не нашли, к сожалению, иначе бы здесь все уже по-другому было, говорит господин Ломанн, который теперь у нас ведет не только немецкий, но еще и географию и который меня, потому что я бездельничаю — этот мальчик неисправимый лентяй, — заставил пересесть из моего угла у окна на первую парту, где ему меня виднее будет. В аспекте транспортных связей мы расположены просто великолепно. Да и климат у нас, если не принимать во внимание задымленность воздуха вследствие близости предприятий угольной промышленности, в общем и целом хороший, просто солнце не всегда пробивается сквозь этот туман. У нас в городе 18 562 жителя, и это совершенно точно, потому что нас недавно пересчитали, а ближайший большой город — Хемниц, это девятнадцать километров по шоссе, но вонь оттуда все равно до нас доходит. Однако мы — сами по себе и поэтому делаем, что нам нравится. Кроме двух школ — имени Гинденбурга и имени Песталоцци, мы ходим в Гинденбурга, — у нас есть еще вокзал, правда, скорые поезда там не останавливаются, так что если кому-то надо быстро уехать, то дело идет довольно медленно. Потом у нас еще есть окружной суд для мелких преступников, общественные бани с бассейном, есть бойни, на них много скота забивают. Колокольню лютеранской церкви ночью подсвечивают. С нее, мы все это помним, два года назад кровельщик упал, прямо насмерть, просто никто уже больше об этом не говорит, кроме нас. Мы с господином Ломанном, уроки которого всегда тесно связаны с житейским опытом, разбираем вопрос: Что делать кровельщику, если он со своим сыном, который по его совету тоже выучился на кровельщика, взобрался на колокольню, и вдруг сын делает неверный шаг, соскальзывает и как раз только может зацепиться за ноги отца, а отец и сам едва держится за конек? Ответ: Кровельщик должен сбросить сына и освободить ноги, столкнуть его, так как ему следует принимать в расчет еще и то, что и он тоже не сможет продержаться долго, так что пусть лучше разобьется один, чем они оба вместе. (У отца, кроме этого сына, еще есть дети и жена, которых ему надо содержать.) Потому что в нашем городе нет настоящей речки, а есть только ручей, который течет прямо в наши фабрики, а с другой стороны вытекают сточные воды, которые портят воздух по всей округе, нам больше не разрешают ходить в Грюна, потому что там через ручей переходить нужно. А это я вам запрещаю, говорит отец и барабанит по столу пальцами. И в Руссдорф ходить тоже нельзя, потому что там сухие нечистоты лежат. И все-таки если ходишь по нашему городу и настроение грустное, то не следует сразу же тянуться к бутылке, всегда можно найти местечко, где тебе станет немножко лучше. Вот, например, там, где лес начинается, точнее, где он начинался бы, если бы его не вырубили, поставлено много скамеек, они покрашены зеленой краской, и на них посидеть можно. Даже люди, которые город наш не любят, могут отдохнуть душой на этих скамейках, и отец тоже, между визитами. Очень многие из рабочих или безработных, которые заняты или были заняты на наших текстильных фабриках и чугунолитейных заводах, были раньше очень строптивые, но теперь их держат в узде, говорит нам господин Ломанн и расплывается в улыбке. Но некоторые из них все-таки с гнильцой. Знаете, откуда идет эта гнильца, спрашивает господин Ломанн и, стоя у доски, внимательно вглядывается в нас. Вот именно, говорит он, когда мы киваем. Поэтому мы даем отпор и очищаемся от всего того, что чуждо нашему обществу. Вы поняли, спрашивает господин Ломанн.

Да, кричим мы.

Вся Хайденштрассе знала, что в эти выходные господина Вейльхенфельда переведут. Одни думают, что ему, как господину Лилиенталю, имея при себе пятьдесят марок мелкими деньгами, надо будет явиться в восемь утра к старому депо, другие — что его отвезут на лимузине, ведь он как-никак профессор. Третьи считают, что дело затянется до начала будущей недели и начнут это только после праздника, потому что не набрали еще столько, чтобы ездку оправдать. Ночью? Днем? На рассвете? Никто не знает. Но господина Вейльхенфельда наверняка тоже прихватят, он у нас один из последних. Это госпоже Хойер, которая напротив него живет, ее муж сказал, но откуда он это узнал, фрау Хойер тоже не знает. Господин Хойер на водокачке работает и в середине августа на спор сказал, чтобы у господина Вейльхенфельда воду отключили, чтобы посмотреть, что он делать будет. Придет он жаловаться или проглотит просто так. Господин Вейльхенфельд вот уже несколько дней сидит без воды и совершенно не знает, что же ему делать. Он все время подходит к крану, открывает его, но воды нет. Под конец, когда отец снова пришел послушать его сердце и легкие и уже собирается уходить, он говорит: Ах да, знаете, у меня воды нет.

Это еще почему, спрашивает отец, вы, наверное, не заплатили за воду?

Что вы, что вы, говорит господин Вейльхенфельд, как всегда.

Тогда отец выходит в кухню, вода действительно не идет.

Подождите меня, говорит он и усаживает господина Вейльхенфельда на кушетку. И надевает шляпу, и идет в управление, которое за водопровод отвечает, проходит по длинным коридорам, по канцеляриям и приемным и наконец нашел господина Хойера, потребовал от него объяснений и спросил его прямо: Господин Хойер, почему вы отключили воду у господина Вейльхенфельда?

Господин Хойер, которому вопрос неприятен, говорит: Тс-с-с, не так громко! — встает из-за своего стола и заводит отца в уголок, где их никто не услышит. Видите ли, говорит он, поймите меня правильно, ведь это всего лишь шутка.

И в чем же здесь шутка, господин Хойер, спрашивает отец.

Ну, говорит господин Хойер, такая, знаете ли, идея.

Ваша?

Да.

Так вот, господин Хойер, говорит отец, строго посмотрев на него, человек, с которым вы играете эту шутку, — мой пациент. Он серьезно болен, ему необходимо много пить, а теперь в его доме нет воды. Но об этом вы, видимо, и не задумались, не так ли?

Нет, говорит господин Хойер, об этом я не подумал.

Прекрасно, говорит отец, если вы об этом не задумывались, я был бы вам весьма признателен, если бы вы вновь включили воду в его доме.

Короче говоря: то, что его теперь переведут, знали все. Господин Вайс, он над Хойерами живет, узнал об этом в ратуше, господин Краппес слышал это от пастора Лахманна, а господин Грайм, когда он в пятницу увидел, что у господина Вейльхенфельда темно, даже подумал, что его уже перевели, и поэтому удивился, когда в субботу снова увидел у него свет. И фрау Верхёрен, увидев господина Вейльхенфельда в пятницу к вечеру — уже трибуна была сколочена и флаги развевались, — как он гулял по саду, так удивилась, когда увидела его еще в субботу, что даже ему уже и не кивнула. Она подумала, что через день-два его все равно у нас больше не будет. Даже фрау Ульманн знала, что его переведут, хотя она из своей квартиры — точно так же, как господин Магириус из своего дома в Руссдорфе — вот уже год, как не выходила. Когда у нее ноги парализовало, она попросила, чтобы ее кровать пододвинули к окну, и теперь целыми днями она глазеет на Хайденштрассе, отец ничего не имел против. Тогда она хотя бы сидеть будет, а не лежать, что делать, если уж она теперь совсем не ходит, говорил отец маме. Только не ложитесь, фрау Ульманн, ни в коем случае не ложитесь, говорил он ей каждый раз, уходя, после того как прослушал ее. Больше сидите, фрау Ульманн, только сидите, прикрикивал он и грозил ей пальцем. Потому что если вы приляжете, сказал он однажды и хотел прибавить, вам уже никогда не встать, но этого не сказал. И теперь фрау Ульманн все время сидела у окна и всегда знала, что у нас происходит.

Может быть, отец последний остался, кто не знает, что господина Вейльхенфельда переводят. В понедельник он его еще раз прослушал, во вторник ему надо съездить в Берлин. Но в среду, когда мы одни, происходит что-то совсем-совсем другое. Свирепая буря подхватывает наше последнее ореховое дерево, вырывает его из земли, сметает его с нашего двора и несет его над нашим городом, и над страной, и над всей вселенной, я это ясно вижу, лежа в постели, через окно, которое мама предусмотрительно накрепко закрыла и завесила шторами. Если б я мог предположить, говорит отец, вернувшись, когда мы после ужина стоим рядышком у окна и смотрим не на деревья, как раньше, а на оба многоквартирных дома, тогда, говорит он, тогда… Но больше он ничего не говорит. Может, он забыл, что хотел сказать, или ему стало ясно, что и он, даже если бы знал об этом переводе, ничем бы не смог помочь господину Вейльхенфельду? Потому что теперь господину Вейльхенфельду уже никто не поможет, даже молитвами, говорит нам мама. Поэтому мы больше не думаем про него, а лучше мы будем думать про праздник.

В воскресенье — праздник, каждый может прийти, каждый — желанный гость. Кое-что на празднике даже даром раздают, например, шарики воздушные. И пряники, теплые еще, обсыпанные сахарной пудрой, с начинкой из мармелада. Их кидают нам с высокого балкона нашей ратуши. Стоишь в толпе, поднимаешь руку и как крикнешь: Барышня, сюда, пожалуйста, пряник! — и уже летит тебе пряник. Только их все время взрослые ловят, а мы все промахиваемся. А некоторые пряники падают на мостовую, и их растаптывают. Одну маленькую девочку, она нагнулась, чтобы взять себе один, толкнули и чуть было вообще насмерть не задавили, ее отец успел ее прямо в последний момент из-под ног вытащить. Ну ладно, все равно праздник начинается после обеда в воскресенье и кончается только в понедельник, уже к утру. Ничего подобного у нас вообще никогда не было, а если и было, то уже совсем давно. Это праздник родного края, сегодня мы чествуем основание нашего города, которое было давно, очень давно, а когда — никто не знает, говорит отец. Поэтому и основание это можно завтра праздновать или через пять лет с таким же успехом, как и сегодня, говорит отец и машет рукой. Но в празднике этом все равно участвуют все взрослые и все дети нашего города, все в маскарадных костюмах, какие им определили, и в тех гильдиях, куда их приписали. Гильдии разделяются по важности: княжеская чета, княжеский двор, воины, музыканты, крестьяне, ткачи, дровосеки и угольщики, потому что раньше все это у нас в городе было. Пожилым людям, которые уже не могут, переодевшись в маскарадные костюмы, участвовать в процессии, раздают флажки, чтобы они стояли каждый у порога своего дома и ими размахивали. Под конец праздника, если не будет дождя, будет фейерверк, который устроен так, чтобы с келлеровского луга, куда процессия придет, было видно, как наши дома подсвечиваются в разные цвета ракетами.

Мы идем вместе с процессией, я — дровосек, а сестре достался костюм угольщика, а у отца дежурство в Городской аптеке, он сидит перед шкафом с лекарствами и ждет, когда начнут приносить раненых, потому что на подобных празднествах раненые всегда бывают. А мама сидит у окошка, смотрит на улицу и ждет, чтобы праздник поскорее кончился и мы вернулись и ей про все рассказали. Мы с сестрой в двух разных гильдиях, поэтому мы почти не видим друг друга. На мне такая шляпа, как у дровосеков, с острым верхом, их прямо в последний момент к нам в школу привезли и раздали и нахлобучили нам на головы, хотя никто не хотел их надевать, потому что над ними все смеются и на настоящие дровосековские шляпы они совсем не похожи. Все время кто-нибудь подходит из других гильдий, даже наши учителя иногда, показывают на наши головы и спрашивают: Что это на вас за шляпы такие? Или они спрашивают, кто мы, и мы отвечаем: Дровосеки, господин Шпербер, разве это не видно? А господин Шпербер говорит: Нет, не видно. Я уже ненавижу свою дровосековскую шляпу, лучше всего ее вообще куда-нибудь зашвырнуть, но этого нельзя. Только вот топор, который нам тоже как дровосекам положен, его я возненавидел еще больше. Это такой топор, скорее похожий на колун, во всяком случае, его попытались сделать таким, чтоб он был немножко похож. У него лезвие, чтобы ничего не случилось, ненастоящее, из картона, и оно покрашено серебряной краской, как будто оно из стали. Их тоже, потому что праздник так плохо подготовлен, раздавали уже в последний момент, а топорище каждый должен был принести с собой.

Что, кричит мама, топорище там тебе не дадут?

Нет, говорю я, приходить со своими топорищами, сказали.

Тогда мама в последнюю секунду, потому что она в нашем подвале топорище никак не может найти, идет со мной к столяру Рёшу и заказывает у него. Но жалко, она не сказала господину Рёшу, какое оно должно быть, и он мне выстругал не прямое, обычное, а изогнутое, чтобы было покрасивее, чтобы меня сразу было заметно среди других дровосеков. Потом, когда мы уже домой вернулись и мама насадила картонное лезвие на топорище, которое господин Рёш сделал, то вообще непонятно было, что это такое, так что меня теперь спрашивают, из какой я гильдии, не только из-за шляпы, но и из-за моего топора. Мне это весь праздник испортило, а ведь там так здорово было. Например, окна и балконы, под которыми мы проходим, украшены цветами и флагами, они такие праздничные, что прямо и не узнать. Да и весь город просто не узнать, так он изменился. Многие из тех, кто раньше угрюмо проходили по улице и слова приветливого от них не услышишь, только ворчат, сегодня, в праздник, улыбаются, даже смеются и бросают нам вниз цветы и конфеты, а их фотографируют. Жалко, что цветы и сладости одной княжеской гильдии достаются, а когда мы подходим, дровосеки, крестьяне, угольщики, то им уже больше и бросать нечего, все кончилось. И мимо эркера господина Вейльхенфельда мы тоже проходим, но здесь ничего нет, ни цветов, ни флагов, даже света у него нет. И стекол в окнах тоже нет, через которые можно было бы хотя бы тень господина Вейльхенфельда заметить, потому что стекольщику надоело менять разбитые стекла и он их уже видеть не мог, и господину Вейльхенфельду пришлось попросить, чтобы ему окна досками забили, и теперь он живет там без фортепьяно и без своих трудов. И тут я самого его вижу, когда мы проходим мимо его ворот. Он стоит мрачный и замкнутый, в своем черном пальто, в шляпе и с палочкой, позади дома, ждет, когда его переведут, и не хочет, чтобы его видели. Поэтому он встал в сиреневый куст даже, чтобы никто не догадался, что он там, потому что все смотрят только вперед или вверх, не меняется ли погода. И думают, что господина Вейльхенфельда перевели уже или что он в задней комнате, пока за ним лимузин не приехал, прилег на минутку. А то, что в кусте у стены стоит, никому и в голову не приходит, поэтому никто его и не видит. Только я один его вижу, потому что знаю, что господин Вейльхенфельд везде может появиться. Я вижу, он немножко пошатывается, вцепившись в этот куст, и стоит совсем бледный, отстаю от своей гильдии и подхожу к его воротам. Потом оглядываюсь, но никто вслед мне не смотрит, и захожу в сад, подхожу сзади к кусту, где господин Вейльхенфельд совсем тихонько стоит со своим портфелем и уже меня ждет.

Что это, спрашивает он и показывает на мой топор.

Мой дровосековский топор, говорю я. И быстро показываю на свою шляпу: А это шляпа дровосековская.

А ты, спрашивает господин Вейльхенфельд, сам ты кто?

Я — дровосек.

Значит, в княжескую гильдию ты не попал?

Нет.

Что ж, тогда на будущий год, если праздник такой еще будет, говорит господин Вейльхенфельд. Тогда он на чуть-чуть выходит из куста и под жестяную музыку, с которой уходит дальше по улице праздничная процессия, говорит мне: Послушай, Ханс, сделай для меня кое-что. Засовывает свои дрожащие белые пальцы в кармашек на жилете и достает оттуда две монетки. Ты ведь знаешь, что я иногда гуляю в этом саду, спрашивает он меня.

Из-за свежего воздуха, отвечаю я.

Совершенно верно, говорит он. И ты, наверное, знаешь, что в этом году появилось особенно много всяких вредных насекомых. Ты это знаешь?

Нет.

Ну хорошо, говорит он, теперь ты это знаешь. Жуки, улитки и прочая дрянь, которая все пожирает и на которую наступить можно, особенно если глаза слабеют.

А?

Ну мои, например.

Ах, вот что.

Вот, возьми, говорит господин Вейльхенфельд и протягивает мне эти монетки, пять марок и еще пять. Сходи в аптеку и купи мне что-нибудь от этого. Только не говори, что это для меня, скажи, что вам самим нужно. От насекомых, что-нибудь сильнодействующее, чтобы не отпугивало просто, а убивало сразу.

Но ведь, говорю я, в Городской аптеке сегодня отец дежурит.

Тогда сходи в другую, говорит господин Вейльхенфельд, он немножко теряет терпение со мной, потому что он, наверное, думает, что я не хочу сделать ему одолжение. Когда купишь, засунь мне это в почтовый ящик, ты ведь знаешь, где он. А на сдачу купишь себе что-нибудь. Потом господин Вейльхенфельд быстро оглядывается и, убедившись, что никого поблизости нет, слегка хлопает меня по плечу.

Сбегай, говорит он, купи.

Куплю, конечно, говорю я, и в ящик положу. Так, значит, я пошел, говорю я и ухожу и начинаю махать ему рукой.

Значит, так, говорит он и не машет.

Когда солнце село за трикотажную фабрику Диттриха, и в сумерках уже с трудом можно было различить и небо, и дома, и мой топор со шляпой, и меня уже перестали спрашивать, к какой гильдии в процессии я принадлежу, я вздохнул с облегчением. Почти во всех домах и магазинах было темно, когда мы мимо них проходили, освещена была только ратуша перед нами, потому что там внутри сидели люди, которые наш праздник устраивали. Я снял шляпу, засунул под мышку топор, под мою дровосековскую куртку, и в Аптеке у Льва купил что-нибудь сильно-действующее от насекомых, пожалуйста, быстренько бросил в его ящик, и сразу у меня настроение веселое стало. Я не пошел больше к своей гильдии, где про меня, наверное, уже позабыли, а прошел немножко вместе с последней, огромной гильдией угольщиков, в которой моя сестра была. А она все это время ревела, потому что была всего лишь угольщиком. Ведь ей же обещали, что ей разрешат быть цветочницей, идти с корзиночкой перед процессией и рассыпать цветы, а все по ним будут потом идти, и княжеская чета — самая первая. И даже еще перед слоном, которого нам цирк Корона напрокат дал для праздника, только он совершенно не годился для процессии, потому что весь дрожал от старости и на нем какая-то плесень была. Но потом княжеская чета передумала, и они взяли себе другую цветочницу, а мою бедняжку сестру просто-напросто засунули к угольщикам. А у угольщиков вообще все было просто дрянь, им даже топоров не досталось. У них был просто кусок дерева или сук какой-нибудь, чтобы было из чего уголь жечь, но даже и их не раздавали, а каждый должен был принести с собой. А мама, конечно же, в спешке не нашла никакого сука и дала сестре просто тоненькую веточку, которая даже еще слишком зеленая была, чтобы из нее уголь жечь, да еще к тому же кто-то из угольщиков ее у сестры отобрал. Так что ничего удивительного, что она всю дорогу ревела. У нее от слез даже усы с бакенбардами, которые ей мама нарисовала, чтобы она хоть немножко была похожа на угольщика, все расплылись и по шее стекали.

Ну не реви ты, Гретель, я ее все время уговаривал, но она никак не могла успокоиться.

И мне потихоньку пришлось отстать, чтобы ее слез не видеть.

Пока я не оказался совсем в хвосте процессии вместе с Гаупером, Мюллером и Хайнрихом, у которых отцы все с гнильцой были, и они в процессии вообще никого не изображали, а просто шли и смеялись над всеми. Может, я еще и больше бы отстал, если бы дворники, которые шли сразу за процессией с ведрами и убирали весь мусор, который покрупней, не стали нас своими метелками подгонять. Мы уже порядком устали и зевали все время, а ведь праздник только начинался.

Для праздника на рыночной площади поставили длинные столы и скамейки, когда солнце зашло, их освещал прожектор, который стоял на крыше ратуши. Так что этим теплым вечером там можно было уютно посидеть, покурить, что-нибудь съесть и выпить и неторопливо потолковать о нашем городе, о его прошлом и будущем. Столами заставлена вся площадь, и даже еще на улицах, которые на площадь выходят, тоже столы стояли. Поэтому господин Вейльхенфельд из своего заколоченного эркерного окна — через щели между досками — мог немножко видеть и слышать наш праздник, потому что тогда он, наверное, еще живой был. Но скорее всего он вообще не хотел ни видеть, ни слышать наш праздник, а ушел в задние комнаты, в спальню, или на кухню, или в чулан, чтобы только быть от него подальше. А может, он даже снова спрятался в книжный ящик. Но все равно господин Вейльхенфельд, если бы он захотел, мог бы видеть, просто ему, наверное, не хотелось. Он уже был в таком состоянии, когда человеку вообще больше ничего не хочется, сказал отец маме. А нам хотелось, и мы в толпе проталкивались к площади, в маскарадных костюмах, с разрисованными лицами или просто так, с музыкой и с песнями хором и кто во что горазд. И выпито тоже было немало, некоторые прямо так и шли с бутылками в руках. А на площади все собрались вокруг площадки-эстрады, где должен был выступать оркестр, у которого в процессии было самое важное место, он шел еще перед воинами, а потом музыканты пошли сделать по-маленькому, но потом снова вернулись. Перед эстрадой справа и слева стояли пивные бочки, а между ними ларек с жареными сосисками и с булочками, и еще там картофельники и печеные яблоки продавали. А с эстрады фройляйн Шульц, которая сдельно работала на чулочной фабрике господина Шааршмидта и, как говорили, была у нас в городе самая красивая, должна была всем, которые шли в процессии и уже расходились по всей площади, раздавать бумажные разноцветные флажки, тоже за бесплатно. Флажками нам надо было махать во время фейерверка, чтобы уже издали видно было, как у нас весело. Перед Немецким Бочонком настелили доски, чтобы там танцевать.

Но сперва про фейерверк. Мы стояли на келлеровском лугу, уже без пряников, но зато с флажками, махали ими, и ждали, и все глядели наверх, где вот-вот должен был появиться фейерверк, но он все никак не начинался. Ну что там еще, где же фейерверк, сколько можно ждать, а потом, когда мы уже подумали, что фейерверка вообще никакого не будет, он вдруг зажегся. Сначала показалось, что это зарница на небе сверкнула, но тут Мюллер поднял палец и закричал: Вот он, фейерверк! — и это правда был он. Потому что именно так и начинается фейерверк, по крайней мере у нас. Как будто молниями освещается вся округа, а потом вспыхивают огненные шары. Золотые, красные, синие, зеленые, они выхватывают из темноты крыши домов, а больше всего озаряется крыша колокольни, на которой те кровельщики вдвоем висели, а потом медленно опускаются на город.

Вот это фейерверк, сказал Хайнрих и тоже показал на него.

Да, сказал я, это он и есть.

А сейчас бабахать начнет, сказал Мюллер, и мы это тоже услышали.

Поглядите только, закричала фрау Закс, которая постоянно советует маме не разговаривать слишком много с господином Вейльхенфельдом, а мама обычно отвечает: Ах, фрау Закс, я ведь говорю с ним только о самом необходимом. Да, однако и это уже чересчур, отвечает фрау Закс, а мама в ответ говорит: Быть может, вы и правы. А теперь фрау Закс смотрела на небо и даже рот открыла. А мы, Гаупер, Мюллер, Хайнрих и я, мы отошли ото всех подальше, к березовой роще, и тоже глядели на небо. И сестру мою потеряли, наверное, по дороге сюда. А может, она домой пошла и спит себе давно. И только во сне видит фейерверк, а мы его взаправду видели и слышали, как настоящие ракеты хлопают за церковью. Да, вот это действительно был фейерверк, да еще какой! Пусть бы он был подольше, чем в прошлый раз, пусть бы он никогда не кончался. Далеко от нас, уже за городом, за церковью, за рощей стояли люди в прорезиненных плащах, в сапогах и тяжелых шлемах, потому что это опасное дело, и запускали в небо свои огненные шары. А они поднимались все выше и выше, и потом взрывались красными или зелеными огнями и падали, заливая город светом, словно капельки или гроздья, так что, фрау Закс говорила, можно на язык попробовать.

Ах, кричали все, и: Ух! или: О-о-о! — и действительно, город наш, как потом в газете написали, был словно зачарован лившимся с неба сиянием. Волшебство это, конечно же, было недолгим, пока не угасала очередная ракета. Но почти сразу же за ней появлялась другая. Да и вообще, этот фейерверк продолжался гораздо дольше, чем в прошлый раз, но и он все равно закончился, около полуночи примерно. Мы очень долго прождали, когда же наконец появится следующая ракета, но они уже все кончились, и тогда только мы ушли с опушки березовой рощи, потому что очень озябли все. Нам, конечно, теперь очень не хватало фейерверка, что теперь без него делать? Некоторые пошли не домой, а к дому господина Гипсера, где ярко светились распахнутые окна, и до самого утра продолжали праздновать основание нашего города, как будто взаправдашнее, и было слышно, как там пробками хлопали. Но большинство все-таки разошлось по домам.

И мы тоже пошли домой. И прикидывали, потому что больше ничего в голову не приходило, сколько стоил фейерверк, и во сколько обошелся весь праздник, и сколько на него пришло народу. Десять или двадцать тысяч, а может, как Хайнрих сказал, целых сто тысяч там было? А сколько стоило пиво, которое все пили? Мюллер видел восемьдесят ящиков, Гаупер насчитал сто пятьдесят, а Хайнрих — целых триста. А ведь потом еще бочки, которые без конца катали туда-сюда между Немецким Бочонком и эстрадой и которые никто не посчитал, даже Мюллер. А потом еще ракеты, которые все мы видели, но не сосчитали, и теперь прикидывали, сколько же их могло быть. Гаупер сказал, что их было сто, Мюллер — восемьдесят и пятьдесят шутих, Хайнрих — сорок ракет и восемьдесят шутих, а я — триста, того и другого. Да еще эстрада, лавки, фонарики, всякие украшения на улицах. Мюллер думал, что все это вместе стоило не меньше чем десять тысяч, Гаупер — что двадцать тысяч, а Хайнрих — что миллион. А я сказал только, что праздник, наверное, очень дорогой был, потому что мама мне запретила строго-настрого говорить с кем-либо о деньгах.

Мы шли домой через рыночную площадь, над которой открывалось звездное небо. Но кроме луны и звезд, на небе ничего уже не было. Под этим небом стоял наш город, тихий, успокоившийся, потому что прожекторы на крыше ратуши и почти все фонари на улицах уже выключили. Зато теперь шаги наши звучали гораздо громче, чем днем, потому что в городе так тихо стало, хотя еще и не все спали. Даже несколько магазинов еще работали, и на перекрестках тоже люди стояли, которым хотелось еще поговорить про праздник и переварить то, что они сегодня увидели. Никого не осталось ни на эстраде, ни за столами, ни на скамьях, Хелененштрассе совсем опустела, на тротуарах валялись бутылки, флажки, огрызки яблок. Только вдали еще кто-то пел, но его не было видно. Запустили маленькую ракету, про которую раньше, наверное, забыли, на окраине слышалась гитара, кто-то пытался спеть серенаду. Но тут же стали кричать, что сколько можно, и звуки гитары начали удаляться. Мы уже перешли через рыночную площадь и свернули на Хайденштрассе, как тут навстречу нам показался господин Рёш, остановился перед нами и спросил меня, тот ли я, за кого он меня принимает, и не обознался ли он, а я сказал, что именно тот. Тогда он спросил, откуда это я знаю, за кого он меня принимает, а я ответил, что знать этого я не знаю, а просто так думаю. Тогда господин Рёш немножко подумал и сказал: Ага. И спросил меня, доволен ли я своим топором и где он сейчас. Я вытащил его из-под своей дровосековской куртки и сказал: Доволен, господин Рёш, очень доволен, отличный топор.

Да уж, хотелось бы надеяться, я ведь столько труда на него положил, сказал господин Рёш. А потом он слегка отодвинул Гаупера, Мюллера и Хайнриха в сторонку, подошел еще поближе и, показывая наверх, на квартиру господина Вейльхенфельда, спросил, вижусь ли я так же часто «с тем господином сверху», как и раньше.

Так ведь совсем не часто я его вижу, господин Рёш, наоборот, почти совсем не вижу, сказал я.

A-а, а я-то думал, вы знакомы и все время видитесь.

Нет.

А отец твой, он разве не дружит с ним?

И вовсе нет, он просто сердце у него выслушивает.

Ну ладно, сказал господин Рёш, мне ведь главное что — мебель его получить, когда его переведут. Как ты думаешь, мебель еще стоит наверху у него?

Не знаю.

А может, его уже перевели, не знаешь?

Нет, сказал я, этого я тоже не знаю. Но думаю, что он еще наверху.

Там ведь совсем темно, сказал господин Рёш, как же он там может сидеть.

А это ему ничего. Он привык в темноте.

Гм, тебе-то откуда это знать, если вы с ним незнакомы?

Мне так кажется.

А откуда ты знаешь, что его еще не перевели?

Я его иногда наверху вижу.

Хотя там все заколочено?

Да, мне все равно его видно.

A-а, ну да, через щели, может быть, сказал господин Рёш и пошел дальше, к Фонарщику, хотя его мастерская совсем не там. Мастерская его была в другой стороне, но туда он не пошел. Гаупер, Мюллер и Хайнрих пошли дальше, и я за ними. Я сказал: Ну, пока, ткнул Хайнриха в бок, вошел в дом, и разделся, и лег в постель, но не заснул, а просто так лежал.

Дом, в котором живет господин Вейльхенфельд, — это дом какой-то фрау Беллинг, которую вообще никто не видел никогда, некоторые говорят, что она умерла уже. Только это неправда, фрау Беллинг жива, просто она живет в Грюна, в лечебнице, из которой ей уже теперь не выйти, говорит отец маме и нам. Он это слышал от тамошнего врача, который ему рассказывал о ней, когда они разговорились перед кондитерской Клемма. От старости у нее уже недержание, но даже и это еще ничего, потому что у нее не все дома, она других не узнает, не помнит даже, кто она, и какой теперь год — тоже не знает. (А когда ее об этом спрашивают, она только говорит, что слишком поздно.) И так же, как ее голова, разрушается и ее дом, потому что там давно уже ничего не приводят в порядок, хотя это ой как нужно. Хотя бы железную ограду покрасить, которая так проржавела, что, того и гляди, развалится. Ступеньки на лестнице совсем сбились, гладкие стали и глубокие, как миски, их истерли потому что, а дранка на крыше такая, что… Нет уж, о крыше отец лучше вообще говорить не будет! При всем при том она господину Вейльхенфельду, когда он въезжал к ней — другого квартиранта она бы никогда в жизни не нашла, — обещала провести полный ремонт, но потом об этом так и не подумала. Кажется даже, что фрау Беллинг, сидя в той своей лечебнице, которая «Солнечный луч» называется, нарочно приводит свой дом в такое же запустение, как и себя самое. Потом господина Вейльхенфельда все уговаривали подождать, а теперь и вовсе ему не отвечают. Просто будущие наследники фрау Беллинг, они близнецы и живут в Руссдорфе в очень приличной вилле и носят одинаковые костюмы, галстуки и ботинки, одинаковые прически, и вообще любят, чтобы все, даже чтобы их жены их перепутывали, дожидаются теперь двух вещей: смерти фрау Беллинг в этой лечебнице и чтобы господина Вейльхенфельда перевели. Чтобы сразу дом снести и на его месте построить что-нибудь побольше, кинотеатр, например, или там бензоколонку, потому что участок хороший, места много, говорит отец. И о садике позади дома, и о фасоли, подпорки для которой, наверное, прежние квартиранты позабыли, которые были до господина Вейльхенфельда, и которые он до самого конца постоянно на землю опрокидывал, тоже никто не заботится. Все это дичает, потому что фрау Беллинг еще не умерла.

Отец узнает это первым, потому что у него работа такая. Фрау Абфальтер, сегодня ей опять у него убираться надо, ничего не подозревая, заходит рано утром в квартиру господина Вейльхенфельда и, повесив свой плащ и сменив уличные туфли, видит что-то ужасное. Склонив голову набок, она посмотрела какое-то время на труп, снова надела свой плащ и уличные туфли и сразу пошла к нам. Потому что она знает, что отцу надо сперва подтвердить смерть в письменном виде, а иначе это не считается, и поэтому сразу находит наш дом. И если она около шести наткнулась на труп, то, значит, в четверть седьмого она уже у нас. Но у нас звонок вот уже несколько дней не работает, а стук ее никто не слышит — потому что мы пытаемся забыть, заспать этот праздник родного края, — она идет под окно родительской спальни и начинает кричать.

Господин доктор, зовет она, сначала тихо, потом погромче, а потом уж и вообще бесцеремонно. Под конец она даже стала камешки в окно бросать.

Когда отец слышит стук камешков, он думает про себя: О господи, опять! — и садится в постели. А потом слышит, что это маленькие камешки, и успокаивается. Но стук не прекращается, и он вскакивает с кровати, прыгает к окну со своим костылем под мышкой и без левой ноги, взъерошенный со сна — но он нам не рассказывает, что ему снилось, — и высовывается из окна.

Фрау Абфальтер даже выронила камешки, которые у нее еще на ладони были, так он ее своим видом напугал. И она даже доброе утро не говорит. Но потом она взяла себя в руки, и откашлялась, и кричит, чтобы отец скорее пришел на Хайденштрассе, 26, там нужно кое-что освидетельствовать.

А кто вы, говорит отец, который без очков хотя кое-что и различает, потому что уже почти рассвело, но не узнает фрау Абфальтер, потому что видел ее только мельком.

Ах, я же это, фрау Абфальтер, слышит он снизу, которая к господину Вейльхенфельду ходит.

Тогда отец ее узнает.

Но, фрау Абфальтер, вы имеете представление, который теперь час, кричит ей отец, который и сам этого не знает и все еще со сна никак в себя не придет. И запахивает пижаму на груди, потому что по утрам у нас вокруг дома всегда холодный ветер гуляет. Только чтобы я что-то там освидетельствовал, вы являетесь в такую рань? Что там такое стряслось?

Тогда фрау Абфальтер говорит, что это из-за господина Вейльхенфельда, потому что господин Вейльхенфельд теперь мертвый.

Ах, говорит отец и, пошатнувшись из-за своей ноги, вцепляется в подоконник, чтобы удержаться. И говорит: Так, значит, вы…

Да, говорит она, как я к нему-то зашла, так прямо сразу и наткнулась на него.

Хорошо, сейчас иду, говорит отец совершенно спокойно, потому что он уже вспомнил, что его не должны волновать жизнь и смерть его пациентов, даже если их очень жалко, он только так, немножко откашлялся. Это покашливание и маму разбудило.

Кто это, спрашивает она отца.

Фрау Абфальтер, говорит отец, она у господина Вейльхенфельда…

А что ей нужно?

Ах, говорит он, господин Вейльхенфельд умер, ты спи.

Потому что у отца врачебный долг, и он теперь уже не может спать, а достает свою ногу из-под кровати, пристегивает ее, надевает вчерашнюю сорочку, брюки и пиджак и на прощанье, как всегда, целует маму в щеку. Берет в прихожей свою тирольскую шляпу и трость, и вот они вместе с фрау Абфальтер, которая сидит рядом с ним, и под ее плащом еще надет прорезиненный фартук для уборки, в утренних сумерках по малолюдным пока улицам нашего города едут в авто на Хайденштрассе. А я, хотя это было ужасно, наверное, опять заснул, пока не стало светло сперва над мармеладной фабрикой, а потом и у нас в комнате. И люди в этих домищах напротив не стали просыпаться, и вставать, и шуметь, и раскрывать окна, чтобы слышно было, как они шумят. От этого я просыпаюсь и снова узнаю — во сне я про это забыл, — что господин Вейльхенфельд умер.

Отец, наверное, сумел стряхнуть с себя сонливость и быстро вошел в квартиру на Хайденштрассе, ему хотелось поскорее все закончить.

Чуть было не споткнулся и, может быть, еще, чего доброго, сломал бы себе что-нибудь о порог, говорил он маме, когда он тогда рассказывал ей обо всем на кухне.

Как и дом любого человека, который уходит от нас неожиданно, вдруг, квартира господина Вейльхенфельда тоже стояла открытой, но туда еще никто не заходил, который что-нибудь трогал, или взял с собой, или что-нибудь об стенку разбил, и мебель вся еще стоит. Отец опасается, что при осмотре трупа фрау Абфальтер, которая от него ни на шаг не отходит, начнет ему помогать, или толкнет его, или просто на него смотреть станет, он кладет ей руку на плечо и отодвигает ее в сторонку.

Не стоит подходить так близко, фрау Абфальтер, это, право же, не нужно, говорит он. Вот, присядьте пока в кухне и сварите себе кофе.

А вам не сделать кофе, господин доктор, спрашивает она отца.

Да, пожалуй, и мне сделайте, говорит отец фрау Абфальтер, я ведь сегодня кофе не пил.

А какой вам сделать? Покрепче?

Ах, ну сделайте какой-нибудь, только без сахара, говорит отец фрау Абфальтер и подталкивает ее на кухню. Потом он запирает за ней дверь и приступает к работе.

Он раскрывает свой докторский портфель и вместо стетоскопа, который он всегда прикладывал господину Вейльхенфельду к груди, вытаскивает формуляры, которые он на случай, если дело уже безнадежно, всегда при себе носит. И идет по квартире с формулярами в руках. И так как он забыл спросить фрау Абфальтер, в какой комнате она наткнулась на господина Вейльхенфельда, ему приходится идти из комнаты в комнату и искать его. В этих комнатах, которые отцу, конечно же, хорошо знакомы, сегодня, в понедельник, потому что господин Вейльхенфельд умер, витает нечто, что начинает давить на него, на голову, на грудь, на плечи. У же в первой комнате, в которую он заходит, это гнетет его. И хотя он очень внимательно осматривает ее, долго не может узнать, ему приходится прямо-таки продираться сквозь это тревожное нечто, которое вдруг появилось на стульях, на шкафах этой комнаты, свисает со стен, с ламп и, когда отец проходит мимо, цепляется за него и остается на одежде, на руках, на мыслях. Но отец, стиснув зубы, продирается сквозь это свисающее, тревожное. При этом, потому что он долго не может найти господина Вейльхенфельда, он делает интереснейшие открытия. Кажется, будто господин Вейльхенфельд, который так все-таки и не успел объяснить отцу свою философию, а под конец у него, наверное, и вообще никакой философии не осталось, пройдя по всем этим комнатам, наполнил и их своей агонией, отметил их смертью. Отцу кажется, что везде он находит следы этого умирания, рассеянного по всей квартире, везде ему попадаются вещи, которые господин Вейльхенфельд как будто пометил своей смертью. Да, конечно, это был яд, думает отец, это был для него лучший выход, и чувствует во всех комнатах запах яда и господина Вейльхенфельда. А потом, когда господин Вейльхенфельд уже принял яд, он, видимо, в волнении от того, что сейчас придет — его смерть, — стал бегать по разным комнатам и оставил в них вот это тревожное и гнетущее, и оно распространилось по всей квартире. Как будто он никак не мог решиться, в какой же комнате ему закончить свою жизнь, сказал отец маме в тот вечер, когда ужин наконец-то уже стоял на столе, он положил назад уже взятый и разрезанный кусок хлеба и сказал: Еще не то будет. И потом — пыль везде, рассказывает он дальше, имея в виду квартиру господина Вейльхенфельда, которую он с формулярами в руках обходит, чтобы его найти. Шкафы везде стоят распахнутые, ящики вытащены, белье перерыто, все разбросано и валяется, как будто до отца еще тут кто-нибудь побывал. И наверное, господину Вейльхенфельду, который столько лет провел без движения, тогда страшно захотелось подвигаться, и он несколько раз с развевающимися полами халата пробежал по всей своей квартире. Однако меня это не удивляет, он всегда ходил чуть быстрее, чем ему можно было, говорит отец маме. Позднее, очевидно, его, как и при всех отравлениях, охватило желание пить, пришла Дарданеллова жажда, потому что везде стоят стаканы. В спальне, рядом с кукольной кроваткой, лежит даже цветочная ваза, наверное, господин Вейльхенфельд и из нее пил, а потом бросил рядом, на пол, и там лужа. А в кухне вообще кран открыт, и старая собачья подстилка лежит на кафельном полу, в которую он, наверное, укутался. Потому что под конец его бросало то в жар, то в холод, а стены, окна, часы, другие вещи в комнате расплывались у него перед глазами, словно он смотрел на все сквозь матовое стекло, рассказывает отец. Да, именно так говорят, говорит он мне, словно сквозь матовое стекло. А потом у него началась рвота с кровью, и отец идет по этим следам, слегка наклонившись, потому что еще темно, иначе он может потерять следы. В конце концов господин Вейльхенфельд выбрал свой кабинет, вероятно решив умереть на кушетке под остатками своих книг, говорит отец маме в тот вечер, когда у нас на кухне так долго не зажигали света, и рассказывает, как он шел по следам господина Вейльхенфельда.

Так вот, вместо черного лимузина, чтобы его переводить, у нас кучер на катафалке с кнутом, восемнадцатого сентября, около десяти, это понедельник. Над нами тянутся по небу длиннущие клубящиеся тучи с дождем. Мне совершенно точно еще не надо в школу, потому что у нас все еще праздник родного края. А мы стоим перед забором Хёлеров и вовсе не пачкаемся, а смотрим то на улицу, то вверх, на тучи. Везде люди из окон высунулись, на некоторых домах еще флаги висят.

А это что, спрашивает сестра.

Катафалк.

Зачем?

Ах, ну за ним, говорю я. Пошли, я тебе его покажу.

Беру ее за руку, и мы идем через дорогу, у которой в этом месте горб такой сделан, чтобы дождик стекал. Потому что дождь уже начался, нам это слышно, мы просто его еще не чувствуем. Потому что мы под яблонями идем, а они его не пропускают.

Ты кабинет уже когда-нибудь видела, спрашиваю я свою сестру.

Нет, говорит она, а он тут есть?

Да, говорю я, там, наверху. И показываю на дом господина Вейльхенфельда. Пошли?

Ну, пошли.

А потом, когда мы уже пару раз обошли лошадь с катафалком, и потрогали его — а лошадь не стали трогать, — и руки вытерли, и еще под яблонями немножко постояли, у ворот, и оттуда еще все внимательно осмотрели — никто нас не зовет, никто на нас не ругается, — живо во двор, он таким булыжником вымощен, и через двор к двери дома, которая открытая стоит. Между булыжниками трава растет. Слышно, как в доме, внизу, машина бухает. Она фальцевальная, с картонажной фабрики Лампрехта. Она к концу года закроется, и тогда станут сносить дом, говорит мама отцу и мне. Тогда на этом месте выроют яму и над ней построят что-нибудь еще, но что именно, она пока не знает. А знают ли оба лампрехтовских рабочих, что над ними жил философ, который последнее время вообще не выходил из дому и теперь умер? Я захожу в дом, а сестра останавливается на пороге.

А кабинет этот — он там, внутри?

Да, говорю я.

А потом, когда уже сестра подошла ко мне, и огляделась на лестнице, и никак не может решиться, я беру ее за руку и говорю, что уже пора.

Что пора?

Посмотреть на кабинет. Пошли, вот тут, вверх по лестнице. Давай иди за мной.

На площадке душно, тут, наверное, не проветривают, лестница почти черная. Потом еще пять-шесть шагов прямо.

Чего ты так идешь медленно, говорю я сестре и тащу ее за собой.

И снова поднимаюсь на несколько ступенек, и вытягиваю шею, и прижимаюсь к стене, чтобы меня не было видно, если кто сверху смотреть станет. И поднимаюсь дальше, сестра за мной, а над нами — похоронные кучера. Ступеньки сперва под ними скрипят, потом под нами.

А это он, спрашивает сестра. Кабинет?

Нет, говорю я, это не он.

Перед квартирой господина Вейльхенфельда они ставят пустой гроб, прислоняют его к стенке. Снимают свои шляпы с кистями — я уже видел такие, когда дедушку хоронили, а сестра моя нет — и собираются постучаться в дверь. Но тут, шаркая туфлями, выходит фрау Абфальтер из кухни, все еще в своем резиновом фартуке, которая, наверное, услышала шаги на лестнице. И, потому что она у господина Вейльхенфельда ни к чему не хочет притрагиваться, распахивает дверь палкой от швабры и приветственно щурится им, потому что она всех с кладбища знает, вероятно.

Дождик сегодня, говорят кучера, держа в руках свои шляпы.

Да уж, с самого утра зарядил, отвечает им фрау Абфальтер.

Ну, так что, говорят кучера.

В кабинете, говорит она.

И выдвигает задвижку, потому что гроб в двери не проходит, открывает вторую створку. И вся квартира открыта.

Пошли, говорю я сестре.

Здесь пахнет так, говорит она.

Ну и что же, говорю я и хватаю ее за руку, но она руку отнимает, мне надо сперва поймать ее, и мы дальше поднимаемся. И смотрим из-за перил, как кучера, которые уже снова надели свои шляпы, с грохотом заходят, неся гроб, сперва в коридор, а потом в кабинет господина Вейльхенфельда, и это самая темная его комната, потому что окна все досками заколочены.

Он вон там, за дверями, говорю я.

Кто, спрашивает сестра.

Кабинет.

Там я два раза был, а сестра вообще никогда не была. И где господин Вейльхенфельд, с тех пор как он три года назад у нас появился, проводил почти все время, и где его видно было через окно, если наверх смотреть. Здесь за одним из столов он сидел над своими трудами. Пока у него, потому что у него дрова кончились, пальцы не стали мерзнуть, последнее время он даже писал, не снимая перчаток, рассказывал отец, когда он ему мазь специальную прописал, от холода. Чтобы на пианино играть, об этом уже и речи быть не могло, а труды свои, в которые он в теплые времена столько вложил, он уже не мог продолжать, потому что его мучили мысли об их ненужности (отец), и он отодвигал их все дальше от себя, сперва на середину, а потом совсем к краю эркерного стола. И сидел в холодных сумерках, и смотрел, как время проходит, и как вся его философия растворяется в скуке и страхе смерти, говорит отец. И барабанил замерзшими пальцами по пустому столу, чтобы хотя бы себя услышать в окутавшей его тишине, говорит он. А теперь его надо увезти как можно скорее, потому что он сам совершенно опустился и кабинет тоже запустил.

Мы в доме покойника, поднимаемся по лестнице. Один пролет уже прошли и окошко тоже. В саду, под яблоней, какой-то человек ходит, его тень пробегает по стене, становится сперва длиннее, потом короче и пропадает. Зато мы сейчас увидим кабинет господина Вейльхенфельда, а наверное, и его самого. Который свои окна заколотил досками и жил за ними, как старый кролик, и вовсе без своих трудов, говорит отец, когда он однажды вообще ничего за ужином есть не может. Каким позором этот дом является для нашего города, нормальный человек и представить себе не в силах, говорит господин Ломанн в парикмахерской, когда ему шею пробривают. Нет, это лезвие не годится, возьмите другое, говорит он. Что прикажешь говорить, если завтра, совершенно случайно, придет кто-нибудь не из нашего города и спросит, что это за дом, почему он в таком виде и кто в нем живет. И господин Ломанн говорит, чтобы ему выбрили щеки и у кадыка — завтра утром он будет на каторжника похож, а Мюллер говорит: На бычка, когда станет расхаживать по классу. А теперь фрау Абфальтер, которая уже, наверное, неделями не заходила в кабинет господина Вейльхенфельда, и ей должно быть стыдно, в каком он состоянии, пытается еще как-то навести порядок перед гробовщиками. Она быстро запихивает что-то под кушетку, чтобы никто не споткнулся, потому что господин Вейльхенфельд в своей летаргии так и оставил это валяться. И ведь за последнее время он почти совсем не мылся! С тех самых пор, как он позабыл однажды раздеться перед тем, как лечь в постель, он, не снимая, носил одну и ту же сорочку и брюки. Вот тогда он и вправду опустился. Он даже не замечал, какая грязь от непогоды на его книгах оседала. Милосердная грязь, прикрывающая книги, милосердная темнота! Причем ведь для его возраста глаза у него были вполне сносные, правда, под конец у него правое веко не открывалось, это из-за паралича мышц, а когда нужно, его приходилось приподнимать пальцем. Вот так, говорит отец и показывает нам как. И последнее время он все больше молчал, а теперь совсем молчит, и его нужно убрать.

Об этом и о том, как его убирать, шепчутся за дверью кабинета. Прочь, скорее прочь! И как быстро в тесном кабинете его кладут в гроб, который ведь еще теснее! Но этого нам не видно, потому что все это за дверью кабинета, а мы теперь стоим выше на лестнице, у двери на чердак. Потом захлопывается крышка, это мы слышим.

А это был кабинет, спрашивает моя сестра.

Нет, говорю я, это был он сам. Они его крышкой закрыли.

А почему гвоздики не забивают?

Чтобы ему можно было выйти, когда захочет.

А он хочет?

Нет.

И в этот понедельник в сентябре, когда мы стоим на чердачной лестнице и я хочу показать сестре кабинет господина Вейльхенфельда, гробовщики выносят его и оставляют за собой дверь открытой. Теперь им проще идти с гробом, потому что они дорогу уже знают. Фрау Абфальтер говорит, как нести, а они выносят гроб из кабинета, который теперь стал пустой. Какой он стал пустой! Тише, говорит отец, тише. Задумаемся сейчас на минуту о той абсолютной пустоте, которая воцаряется во всех комнатах, где умирают, о том внезапном вакууме, говорит он маме и мне. Но потом вдруг, когда мы долго стояли с закрытыми глазами, тихо-тихо, и, как отец наказывал, думали о пустоте, мы видим, что кабинет совсем и не пустой. Неожиданно из эркера появляются двое мужчин в черном, которых нам с чердачной лестницы до сих пор просто видно не было. На них широкополые шляпы и кожаные плащи, которые спереди застегнуты на пряжки. Они, наверное, прятались у книжных полок в эркере, а теперь выпрямились и свои плащи отряхивают. А потом подходят к другим полкам и другим книгам, которые нам хорошо видно через две открытые двери. И запускают руки, обтянутые кожаными перчатками, глубоко в книги, в те, которые еще остались. Многие из них они вынимают и складывают на стол посреди комнаты, который господин Рёш теперь уже скоро заново отлакирует, а другие бросают на пол. Они показывают друг другу книги господина Вейльхенфельда, кивают или покачивают головами. Уже по щиколотку стоят они в книгах, когда нас замечают, что мы смотрим. И кричат: Эй, что вам здесь нужно? И: Кто вы?

Ну, наш отец доктор, говорю я, он здесь все освидетельствовал.

Что?

Ну, то, что он теперь умер.

Вы здесь живете?

Нет, у каменоломни.

А что вы здесь делаете?

Ничего, просто так стоим.

Тогда они начинают кричать: Убирайтесь! Вон отсюда! И грозятся нам своими кожаными кулаками.

Так ведь мы и так уже уходим, говорю я.

Но мужчины эти нам не верят и направляются к нам. Нам видно, как книги, через которые они идут, смыкаются за ними, как волны. И тогда они закрывают кабинетную дверь. Нам уже кабинета не видно, и тогда мы уходим. Внизу на лестнице выносят гроб, слышно, как кучера громыхают по деревянным ступеням, тяжело дышат и один спрашивает у другого, взялся ли он.

Я взялся, кричит один, а ты?

Я тоже, кричит другой.

А вслед за ними идет фрау Абфальтер и все время командует: Эй, Фриц, чуть повыше! И: Вильгельм, теперь ты подыми немного!

А ведь она, потому что она помогает там, на кладбище, и сама выглядит словно залежалый труп, говорит отец маме и нам.

Это все, спрашивает сестра.

Да, говорю я, это все.

И снова спускаюсь по ступеням, а она идет за мной. Тень человека на стене уже исчезла. Но когда мы хотим пройти мимо гроба и фрау Абфальтер, она поднимает свою резиновую руку и кричит:

Ну-ка, стоп!

Доброе утро, фрау Абфальтер, здороваемся мы.

День добрый, говорит фрау Абфальтер, чего это вы здесь делаете?

Ничего, ничего не делаем.

Тогда ступайте-ка отсюда, живо, говорит она. Но не вздумайте гроб перегонять, это плохая примета. Ясно вам?

Да, говорю я, но сам уже обогнал, и сестра тоже. Мы мимо гроба протиснулись. Тогда фрау Абфальтер, потому что мы все-таки обогнали, еще ругается вдогонку и выгоняет нас своими длинными руками из дома, на волю, на задний двор, до самой садовой стенки, у которой дырки снизу. И мы теперь не можем надеяться, что нам повезет.

Извините, пожалуйста, кричу я.

Гроб, он хочет еще раз вылезти на дневной свет, но вот получится ли у него? А вдруг отец ошибся и господин Вейльхенфельд еще живой? Я слышу, как он стонет, вздыхает и переворачивается в своем гробу.

Слышишь, говорю я сестре. Он за нами смотрит.

Через дерево, спрашивает она.

Да.

Гроб потом все-таки проходит через узкую входную дверь. Потом гроб выплывает в задний дворик, а фрау Абфальтер руководит, как выносить надо. Такие дворы у нас раньше были. И кажется, потому что в нем теперь наш философ, что он стал не только тяжелее (это было бы естественно), но еще и длиннее (это было бы сверхъестественно). Его едва-едва удалось завернуть за угол дома, хотя тут даже фрау Абфальтер хватается за него своими резиновыми пальцами. И теперь его тащат через задний двор перед глазами всех соседей, которые тем временем принесли подушки и устроились поудобнее на своих подоконниках и бесцеремонно уставились на улицу. А потом, через проржавевшие ворота, на Хайденштрассе. Мы сидим на садовой ограде, и нам все это хорошо видно. Гроб, наверное, головой господина Вейльхенфельда, его горним миром вперед задвигают в катафалк, а потом останавливаются передохнуть. Ворота, небо, гробовщики — все останавливаются, все облегченно вздыхают.

Пошли, Гретель, говорю я, но она не хочет. Ну пошли, повторяю я и тяну ее за собой.

Держась за руки, одинаковыми шагами, не обгоняя гроб, выходим с заднего двора, сестра моя как будто окоченела от страха, фрау Абфальтер снимает резиновые перчатки, кучера закрывают ворота, соседи показывают на гроб, который лежит под все быстрей утекающим вдаль небом в катафалке, где очень просторно наверху, но и со всех других сторон он тоже удобный. И у него, точно так же как и у магазинов на Хелененштрассе, витрины такие стеклянные сделаны, чтобы видно было цветы, и венки, и гроб, но ведь цветов и венков никаких нет, так что витрины просто занавешены, и нам больше не видно мертвого теперь господина Вейльхенфельда. Когда черная лошадка увозит его от нас, прочь из города.

© 1986 by Hermann Luchterhand Verlag

© Перевод И. Ланина

Сара Кирш.

Стихотворения из книг

«Сто стихотворений»

«Проселочные дороги»

Проселочные дороги

Мы не могли припомнить

Где вода

Уходит в грунт и на какой минуте

Мы следуем подземным потоком.

Цветы наверное давно увяли

Как серые ослы лежали горы

За пятым горизонтом. Мы катились

В блестящем пестром воздухе

По необъятной глиняной тарелке.

Зима

Пурпурные языки. Красный дым над домами.

Возносятся души, безумные, выжатые.

Купается в солнце кровавом коралловый лес.

Алые лестницы в небо взлетают.

Вороны. А может летят от ступени к ступени вороны сердца

К трону бесстрастного и беспристрастного Бога.

Земля

Гусеницы делятся своими последними известиями,

Кукушка заикается, запекшиеся грядки

Трескаются, пока я тащу лейку,

Пытаясь помочь растениям, доверенным мне.

Тля покрывает овощи. Я вспоминаю

Сад моего отца,

Где не было семи напастей,

Земля паразитов не знала,

Делала дело свое. Ту же землю

Со всех сторон начиняем навозом,

Иначе не даст ничего,

Ленивая, неплодородная.

Чем люди обидели землю?

Мне кажется, нужно спасти

Двадцать семь кустов роз.

Разбрызгивающий ангел, ремнем прикрепив

Канистру в цвет солнца, над плесенью крыльев,

Свой перст простирая, в перчатке резиновой,

Вентиль откроет, и льется часами

Запах горького миндаля.

Легенда о Лиле

1.

Красавица была ль не поручусь

ее солагерники выжившие расходились

во мнениях даже о цвете волос

фотографии нет в картотеке

говорили из Польши она.

2.

летом и даже зимой Лиля босая ходила

и семь писем она написала

3.

на построениях заключенных

из куртки в куртку переходили

прилипая к усталой коже

шесть крохотных листков тревожа сны

и достигая незнакомца (не может он

свидетельствовать на процессе)

4.

седьмое отдано за хлеб

5.

Лиля на допросе Лилю переводят Лиля в карцере

удар кнута — имя зачем безответна она

молчит слушая пенье птиц

в клубах дыма

6.

один поклонник старинных пьес в униформе

с черепом на воротнике (пес с классической кличкой) надумал

сделать глаза ее говорящими

7.

по аллее отплодоносивших деревьев

по улице из заключенных мужчин

она пройдет и выдаст одного

8.

глаза твои Лиля нужны прикажи

себе быть беспечной там где знаешь

каждый камень камень каждый

9.

лицо ее плыло мимо

выжившие вспоминали как они дрожали

когда Лиля как мертвая шла

молчала собака по кличке Гамлет

рычал человек приказывая

эксперимент долой

10.

с тех пор ее больше не видели

11.

другие свидетели вспоминали улыбку ее

как она проводила руками по волосам

и прямо прошла в газовую камеру (минуло

двадцать лет с той поры)

12.

о Лиле все вспоминали долго

13.

судьи из Франкфурта решенье внесли в протокол

вычеркнуть

из обвинения этот пункт

слишком похож на легенду

14.

слухи ходили седьмое письмо говорило

мы не выйдем отсюда мы видели

слишком много

Старые слова

Лежа рядом, легко потянуться

И как будто сравняться с тобой,

Лепетать «навсегда», «никогда», «ни за что»,

Пустословием воздух тревожа,

А душой замирать от страха,

Что мы рядом — от ног до макушки —

В последний раз.

Сумерки

Своды старых дубов от дождя

Темно-темно-зелеными стали.

Некошеные травы по горло стоят.

Низко волочатся облака.

Людей задевают, мечтами блуждающих

По дну моря,

Среди утонувших селений, парящих собак,

По жизни, уже не имеющей смысла,

Среди черных дрейфующих водорослей,

Плавающих птиц, летающих рыб.

Сквозь беспокойство мы видим над крышами

Тянутся кили английских военных судов.

Жизнь

Не переставая,

Ветер открывает,

Ветер закрывает

Дверь сарая.

Визг и стон

В воздухе вокруг.

Волны бегут, бегут по телу

Огненно-рыжего кота, идущего

Лугом некошеным.

Край земли

Отрубленные головы коров

Парят над лугами в тумане,

Рогатый пастор с красными глазами

Блуждает вечером по торфоразработке.

Последние птицы лета говорят

Разумными людскими голосами.

Пришла пора проститься

С листьями, цветами.

Солнце наполовину над лесом,

Наполовину над лесом.

Ящик Пандоры

Есть время, допустим, двенадцать ночей Гайдна, когда мужья наши, расставшиеся с нами скандально, вновь получают над нами власть. Об этом они никогда не узнают. Стечения счастливейших обстоятельств останутся тайной для них, ибо они поверить не отважутся в то, что мы не стали за семь лет чужими для них. О, многого добьются эти строки. Они придадут нашим бывшим мужьям уверенности в тех днях, когда от нас мало проку. Начнут не вовремя хвататься за телефонные трубки, а это и будет залогом того, что снова на долгие годы мы попадем в плен к последней своей любви.

Всегда

Всегда хотят тебя мои глаза,

Взлетают волосы мои к тебе, и часто

У ног моя трепещущая тень

Сливается с твоею, целый год

Крупинки соли тебе я сыплю.

Обстоятельство

Павлин презирает курятник.

Сидит по ночам на трубе дымовой.

Греет гузку. Свет лунный, прозрачный

Глазастые перья вдруг проявляет,

Они закрывают мое окно. Утром

Павлин улетает. Светает.

Неизбежный холод

Кошка и я.

Кошка ничья, светло-серая.

Сидели под поздним уходящим солнцем.

Нас лень обуяла. Мы двинуться не могли.

Коровы щипали редкие травы.

Кашляли по-человечьи.

Кошка ждала котят. Тяжелая жизнь

Намечалась на фоне падающей листвы.

В пути

Мое тело, мой провожатый,

Всю жизнь преследует меня.

Форма тела — темная тень.

Суть его — собачье желание

быть рядом.

Несколько слов набросаны мелом

под дождем,

На асфальте.

Снег черен в городе моем

Снег черен в городе моем

Собаки бегают по грязи

Люди этого времени

Посиживают в шезлонгах

И теплый хлеб едят

Воркуют голуби на крыше

В сараях находят защиту

О будущем гнезде мечтая

Они кладут под черепицу

Свои надерганные перья

Я в черной шубе выхожу

Я дружески зову собак

Они показывают мне

Устало воя белый снег

Лежащий на еврейском кладбище.

Превращение

Определяли местность

врассыпную бегущие кошки, мыши,

разрывающиеся птичьи стаи,

низко летающие убийственные крепости,

фонтаны, ключами бьющие из земли.

Преображение

Вниз, к улице сердце летит

В оборвавшемся лифте. Дикий стук в голове,

Качанье в толпе, средь людей и машин,

В ораве орущих ценников,

Где все предложенья и неба, и преисподней

На наших руках безвольных свой дух испускают.

Тела, словно атомы, двигаясь, соединяются,

И расщепляются, и синтезируют, словно инертное месиво,

В шахтах вздуваясь, меж сумрачных стен, гробясь

В дыме падающих туч качаются верхушки необтесанных домов,

Не ощущаю себя. Тьма наступает.

Дрожащим глазам нет опоры

В безумии города. Слезы

Из глаз истекают на землю, и рвота,

Меня облегчая, в яму сливную течет.

Грязь застывает. Мое остается со мною.

На локте твоем повисаю и различаю

Звуки и голоса,

Людей узнаю, красивых, богатых, седых,

Помойных людей с серыми лицами

И бородатых евреев.

Отдаление

Я возвратилась разбитая

Поездка меня изнурила

Три недели вертело меня в центрифуге

Все нервы все косточки все ненормально

Пока я в себя не вернулась

Каждое утро хожу в кофейню Елены,

В полдень обычно меня лихорадит

Там где ущелья домов, в тени,

Птичья свобода меня восхищала

Раньше, в моей стране, где

Все предписывалось и внушалось,

Стоило адских усилий

Поверить предписаньям.

Новый мир радостен, загримирован, беспечен,

Честен. Никто справедливости не утверждает.

Каждая добродетель жестко определена.

Платит тот, кто может платить.

Бедность, обиженная сочувствием,

Никем не преследуемая, спит на Бовери

До полудня. Выблевываю

Свое чувство достоинства,

Оно валяется в сточной канаве,

Я знаю, кто я, (неживая) почти:

Я — радость меж братьев и ангелов мертвых

Душа истончилась и стала

Дощечкой из воска в растворе из спирта;

Они среди ночи явились и вывалили из носилок

Горе свое перед дверью моей.

Вначале зимы я испытала

Выход из тела, ушла высоко,

Перед глазами земля была светлым пятном.

Я вдруг поняла все на свете.

Нечего было сказать.

Была я полна миролюбия и состраданья.

© Sara Kirsch, 1989

© Перевод Л. Васильевой

Хорст Бинек.

Бакунин.

Инвенция

История (этой книги) сводится к тому, что история, которая (в ней) должна быть рассказана, рассказана не будет

Роберт Музиль

То, чем, возможно, пренебрегли Бакунин и его время, развивается везде и всюду: это будет построено. Построить это необходимо, кто спорит, кроме того, все так неясно, приблизительно и предполагает так много защитных покровов для маленьких беглецов, вынужденных искать прибежища. Это будет построено без творческой страсти. Наше время не желает ничего знать о том, что нужно строить великое и что великие строители всегда были и великими разрушителями.

Густав Ландауер

После Бакунина Европе больше не было предложено радикального понимания свободы.

Вальтер Бенжамин

Был сентябрь, и накрапывал дождь, крыши блестели, а улицы были безлюдны: ни души; так продолжалось много дней, никакого движения, лишь иногда мерцали листья и тяжелые капли падали вниз. Далекий шум улицы и еще более далекий шум железной дороги, а рядом — шаги в комнате, его собственные шаги, еще ближе; пальцы скользят по мраморному столу, чиркает спичка, переворачиваются страницы, шариковая ручка бежит по бумаге, и при этом эхо, еле слышное эхо — шагов, пальцев, спички, бумаги, ручки, — которого он раньше никогда не слышал, он изучал лишь тишину дней — часов — минут — секунд. Если так будет продолжаться, то когда-нибудь он услышит даже эхо эха этих звуков; ему так хотелось бы, чтобы ни один день не был похож на другой, а каждая ночь отличалась бы от предыдущей, и каждое утро начиналось бы не так, как вчерашнее, ему хотелось избежать повторения, что не удавалось, оно настигало его опять, повторение, возвращение к чему-то знакомому, возвращение от того, во что он верил, от того, что ненавидел, все это разыгрывается без его участия и, скажем, без сопротивления, он прекратил защищаться, он позволил всему этому вторгаться, обрушиваться, вливаться, пока его не затопила тишина, или шумы, или повторения.

И так продолжается много дней.

Он приехал в Neuchâtel, это было в сентябре, и накрапывал дождь.

Здесь спокойно. Здесь хороший воздух. Здесь можно вкусно поесть. Можно ходить гулять на озеро. Кормить чаек. Можно ходить в горы. За тридцать минут на фуникулере можно добраться до Chaumout (1170 м). Здесь спокойно показывают справку полицейскому. Магазины работают до семи. Здесь семнадцать отелей. Есть театр. Шесть кинотеатров. Знаменитый драматург[4] проживает здесь. Здесь проводятся конгрессы. В конце сентября устраивают главный праздник вина в Швейцарии. Проводится филателистическая ярмарка. С местными обитателями нужно говорить по-французски; мало кто разговаривает по-немецки. Почта образцово точная. Отсюда отправляется скорый поезд на Базель. Здесь танцуют на прогулочном корабле под навесом. Ночи здесь скучные. Имеется университет. Рю де Бакунин здесь не существует.

Все спокойно.

Мы приехали в Невшатель

Был сентябрь

И накрапывал дождь

Так умирают фразы

Так блекнут слова

Когда-то было настоящее

А теперь будущее стало прошедшим

Те же слова но в другом смысле

Остается сомнение

(Сомнение к примеру и сомнение прежде всего)

И больше мы ничему не научились

Те же образы но в другом смысле

Остаются слова образы

Прибыли в город

Незваные нежданные чужие

Изучаем улицы

Обследуем парки

Исследуем пивные

Мерзнем в гостиничных номерах

Скучаем за чтением газет

Отдаем себя на суд продавца часов

Хороним себя в сумраке города

Мы находим знаки мы принимаем сигналы

Сломанная ветвь — это что-то знакомое

Подъезжающий автобус

Набитый рабочими из предместий

Каштан который растрескался

Сборище любопытных

Рев полицейской сирены шум воды в клозете

the cry of the people for meat[5]

Шумы действуют так чтоб мы не утопли

Чтоб мы не сдавались

Чтобы не умирали

Вечером мы выходим на улицу

Мы кричим

Мы спрашиваем в библиотеках

Мы ищем среди изготовителей часов

В синдикате

В гостиничных номерах

В туалетах

Мы не находим

Мы отрекаемся от жестов

Мы глядим из окон терминов

Тут ничего кроме будущего светлого будущего

только его имя

находим мы на белом камне Бремгартена

Мы остаемся в городе

Мы овладеваем его словами

Теми же словами в другом смысле

Мы приехали в Невшатель

Сентябрь

И накрапывает дождь

Он записал на будущее:

Понятие анархизма оклеветано бранными словами. Исследовать, когда это началось. При этом выяснить, какую роль сыграл в этом Маркс. (Анархия — это большая лошадь для парадов их учителя Бакунина, который от всех социальных систем берет лишь названия. Из частного циркуляра Генерального совета Интернационала, 1869.) Преследования анархистов при Александре III и Николае II. Смешение. Не путать анархистов с террористами. Ленинское предложение о сотрудничестве. (Мы не одобряем их метод, но мы высоко ценим их за самопожертвование и верность. Ленин, 1918.) Одновременно кампания в прессе против анархистов. Особое внимание обратить на ликвидацию вождей анархистов и синдикалистов в ночь с 14 на 15 мая 1918 г. в Петрограде под руководством Белы Куна. Петроградская кровавая свадьба. Безжалостная борьба Троцкого против Махно. (Об этом мало материала. Посмотреть у Рокера и Хобсбаума.)

Он мог полюбить какую-нибудь книгу из-за одной-единственной фразы. Но он мог и недолюбливать книгу из-за одной-единственной фразы. Он постоянно носил при себе книгу, в которой нашел такое высказывание: «Выдвинуть тезис, а потом сравнить его с действительностью и защищать его от действительности». Он повторял это снова и снова. Правда, если бы его спросили, кто это написал, ему пришлось бы взглянуть на обложку, чтобы ответить правильно. Однако никто его не спросил об этом.

Если кто-нибудь рассказывал о чем-то, что ему не нравилось (или казалось ему сомнительным), он обязательно спрашивал: «Кто это сказал?» А если рассказывали что-то, что ему нравилось (или с чем он сам был согласен), он молчал. Собираясь что-нибудь сказать, он говорил вначале: «Прервите меня сразу же, если вам что-нибудь не понравится. Не ждите конца фразы». Он ненавидел публичные выступления. И монологи. Он прочитал в воспоминаниях Веры Фигнер (которая принимала участие в покушении на Александра II и за это просидела двадцать два года в Шлиссельбургской крепости) одну мысль и был настолько потрясен актуальностью этой мысли, что постоянно подчеркивал ее в книге, хотя экземпляр был из городской библиотеки St. Gallen, из Biblioteca Vadiana. Он написал в Мюнхенское издательство с предложением о новом издании, но его отклонили. Тогда он написал в Берлин одной продавщице книг, он знал, что она в контакте с людьми, занимающимися незаконным печатанием. Она ему не ответила. Возможно, письма затерялись. За это время он дважды менял квартиру.

Теперь он жил у некоей мадам Никлос на Rue de Neubourg, 7, в центре города, он любил эти узкие грязные улочки: Rue de Chavannes, Rue de Boucheries, Rue de Fausses Brayes, особенно Rue de Temple neuf, но, быть может, лишь из-за названий, ведь это был, наверное, самый бедный квартал в Neuchâtel, в ближайшее время его намеревались снести. Комната стоила 100 франков, это все же было довольно дорого, зато позволялось пользоваться ванной (не в последнюю очередь именно из-за отсутствия ванной он покинул последнюю квартиру). Кроме того, мадам Никлос нередко приглашала его на ужин. Она была диабетичкой: почти постоянно подавалась несоленая рыба (отварная); почти всегда мадам засыпала после еды (за столом). Иногда посреди разговора. Она замолкала, долго смотрела на него отсутствующим взглядом, голова опускалась, в последний момент подпертая рукой. И так она сидела потом не двигаясь. «Сахар в крови», — сказала она однажды, извиняясь, когда он терпеливо просидел рядом с ней пятьдесят минут и не двигался, сахар вечером быстро падает, это создает усталость. Потом, уже зная, в чем дело, он вставал и шел в свою комнату. Продолжал чтение воспоминаний Веры Ф.

Власть и террор он ощущал (как и она) как бремя совести и одновременно как печальную необходимость.

В пять часов вечера в нашей квартире появились Суханов, Грачевский и Кибальчич, чтобы всю ночь работать над изготовлением бомб. Вечером я уговорил Перовскую лечь спать, чтобы к утру она набралась сил, а сам работал с тремя мужчинами до двух часов ночи. Всю ночь горели лампы и огонь в камине; мужчины работали ночь напролет. Когда Перовская и я в семь часов проснулись, были готовы две бомбы. Перовская отнесла их на квартиру Саблина в Телешной; потом ушел Суханов; под конец я помогал Грачевскому и Кибальчичу, которые наполняли две оставшиеся жестянки взрывчатой смесью, а Кибальчич унес их.

Первого марта в 8 часов утра, после пятнадцатичасовой работы трех человек, бомбы были готовы. В 10 часов на квартиру Саблина пришли: Русаков, Гриневицкий, Емельянов и Тимофей Михайлов. Перовская дала им четкие указания, где они должны стоять и, после того как с царем будет покончено, где они встретятся.

По распоряжению Комитета я должен был 1 марта до 2 часов дня оставаться дома, чтобы ждать у себя. Потому что был уговор, что Богданович за час до того, как царь пересечет улицу, покинет магазин, Якимова же — сразу после сигнала, что царь появился на Невском проспекте. Электрический ток должен был включить кто-то третий, кто покинул бы магазин под видом постороннего, в случае если царь погибнет под развалинами домов.

Ни Богданович, ни Якимова не пришли; зато Исаев вернулся с вестью, что царь не пересек Садовую, а отправился прямо из манежа домой. Я вышел из дому в уверенности, что покушение не удалось в результате каких-то непредвиденных обстоятельств.

На самом деле царь пошел другой дорогой, и здесь Перовская показала, насколько она владеет ситуацией. Она тут же поняла, что на обратном пути царь поедет вдоль Екатерининского канала, и решила действовать только с помощью бомб. Она подошла к тем, кто должен был бросить бомбы, указала им новые места и договорилась с ними, что подаст знак, махнув носовым платком.

Около 2 часов друг за другом последовали два взрыва, напоминающие пушечный выстрел: бомба Русакова разворотила царскую карету, бомба Гриневицкого настигла самого царя. Через несколько часов и царь, и Гриневицкий умерли.

Когда я после возвращения Исаева вышел на улицу, там все было тихо. Но через полчаса, когда я находился неподалеку от Успенского, ко мне подошел Иванчин-Писарев с известием, что в городе произошли взрывы, что царь убит и что его наследник уже принял присягу.

Я отправился дальше. Взволнованная толпа на улицах говорила о царе, о его ранах, о крови и смерти. Я вернулся домой, друзья не имели никакого понятия о происшедшем, от волнения, что царь убит, я еле ворочал языком. Я плакал, как и остальные; кошмар, который десятилетиями тяготел над молодой Россией, был окончен.

Этот момент, кровь царя, отозвался ужасами тюремного заключения и ссылки, жестокостью и действиями властей, которые были направлены на сотни и тысячи наших единомышленников; тяжелый груз лег на наши плечи, в ответ (так нам казалось) должна была в конце концов начаться работа по обновлению России.

В этот торжественный момент все наши помыслы были отданы грядущему благу нашего отечества.

Он вспоминал Франкфурт, Ульм, Мюнхен, хэппенинг и митинги протеста, демонстрации, в которых он участвовал. Он вспоминал о том моменте, когда они подняли черные флаги в Мюнхенской академии. Что-то было в нем, что будоражило: чувство освобождения. Хотелось кричать. Петь. Совокупляться. Хотелось вывесить тысячи черных флагов на всех городских столбах. Тогда. Но другие только стояли, не говоря ни слова. И ждали (можно понять, как это ему теперь представлялось), пока не поднимутся черные флаги. Затем раздались аплодисменты. После этого послышались выкрики против министра культуры, против закона о высшей школе, против манипуляций искусством, сначала нерешительно, потом громче, он кричал вместе со всеми. Тогда он надеялся, что жизнь будет состоять из похожих на этот, следующих друг за другом моментов… каждый сам по себе был печален… но все вместе… и снова и все снова…

Теперь он признавался себе, что этот (и еще несколько других, похожих) единственный момент, выпавший ему на долю, и был подлинно революционным.

Кальм сказал тогда: эти моменты будут жить, составляя суть, это единственное, что мы можем сегодня. Практическую революцию совершат, по-видимому, другие… Кальма освистали; Кальм удалился. Он стал делать «YES NO», литературный журнал, который прекратил существование после третьего номера, он написал для Бура текст к одному фильму. Позднее был задержан в одном кафе из-за торговли наркотиками, но скоро освобожден.

Теория насилия, теория агрессивности, теория разрушения, теория изменения, теория восстания, теория государственного переворота, теория нового человека, теория теории. Нет: практическая деятельность.

АНАРХИЗМ СОЗДАЕТ СКОРЕЕ НЕ РЕВОЛЮЦИОННУЮ ОРГАНИЗАЦИЮ, А РЕВОЛЮЦИОННУЮ СИТУАЦИЮ.

Франко Вентури

НАДПИСИ НА СТЕНЕ в Академии изобразительных искусств в Мюнхене. За день до ландтага (с одобрения всех партий)

СПИСАНО 17 ИЮНЯ 1969

Выйди на улицу

и ударь первого встречного

которому с виду за тридцать

Это наверняка будет

справедливо

OWI[6] среди нас

Искусство и анархия —

это одно и то же

Бейте профессоров,

где бы они ни

встретились

В ателье критики следуйте

за представителями OWI

В рот… министра культуры

Страсть к разрушению есть

творческая страсть

Организуйте сопротивление!

Да здравствует анархия!

ЗАКРЫТИЕ В УСТАНОВЛЕННОМ ПОРЯДКЕ

Восстание в Болонье. Здесь были необходимы розыски. Пока что слишком многое оставалось неясным. Что произошло там с Б.? Почему он возлагал такие большие надежды на это восстание и почему оно так катастрофически провалилось? Доступные печатные источники противоречивы. По Стеклову, Б. стал неудобен для молодых революционеров. Его неуемная ненависть против марксистского заговора в Интернационале сводила на нет стремление к перемирию. К совместной работе с могучим Интернационалом стремилась определенная группа. Ее идолом по-прежнему оставался Б., в этом нет и не может быть никаких сомнений. Но чтобы сохранить веру в него и в его революционное дело, они решили пожертвовать им. Кто первым пришел к этой идее, теперь установить нельзя. Возможно, Кафиеро. Б. должен был пасть на баррикадах восстания и стать символом для революционного мира. (Великая идея нуждается в мучениках, писал Б. в письме к Реклусу). По Неттлау, Б. сам требовал восстания в Болонье. В Эмилии бакунисты с группой экстремистов-мадзинистов были сильнее и воинственнее всех. Поэтому именно Эмилию избрали и революционеры-тессинцы для того, чтобы начать всеобщее восстание патриотических сил Италии.

Всю свою жизнь он проповедовал философию действия, а остался в пределах литературы и теории. Он хотел быть кем-то большим, чем противник Маркса. Не издали, к примеру из Лондона, взимать на свой счет жертвы Парижской коммуны для себя и своей идеи. Ему хотелось быть среди них, среди революционеров, в то время, когда они делали революцию. И это было единственное, во имя чего он жил. Не исключено, что восстание в Болонье состоялось раньше, чем было первоначально назначено, именно по настоянию Б-а. Наверное, он надеялся погибнуть на баррикадах революции. Раньше, в Праге, в Дрездене, в Лионе, он мечтал победить на баррикадах революции. Теперь он разочаровался. Никому не рассказывая об этом. Но ему было ясно: Великое время для Великой революции еще не наступило. Он долго размышлял над этим и пришел к выводу, что ему не дано дожить до нее. И что, возможно, лишь своей смертью он способен содействовать ускорению революционного процесса.

Он не нашел этого ни в книгах, ни в документах и бумагах, но ему стало ясно, что тогда Б. охватил страх. В это время Б. занимал дом с участком земли в Локарно, он наблюдал, как расцветают первые цветы и подрастают кусты, которые он посадил своими руками. Можно ходить по улицам, никто его не преследует. Были друзья, которые прислушивались к нему. Были ученики, распространявшие его учение. Прошло более двадцати пяти лет с тех пор, как он выходил на улицы Праги и Дрездена и строил баррикады. Он посвятил свою жизнь революции, но революция не приняла его жертвы, во всяком случае, он не победил.

Были годы тюрьмы в Кёнигштайне, Радебойле, Ольмюце, выдача его России, страдания в Шлиссельбурге и, наконец, ссылка в Сибирь. Тогда он не ведал страха. Теперь все стало по-другому. Теперь он постарел, ему шестьдесят один, он страдает болезнью простаты, у него астма. Он стосковался по спокойной жизни. Своему другу Аге (Огарев) он процитировал старую русскую поговорку: Отзвонил звонарь. Слезай с колокольни!

17 июня 1874 г. Б. выехал из Локарно в Болонью. В городе он снял комнату в Albergo del Sole, в маленьком незаметном домике для приезжающих недалеко от муниципалитета. Был уговор, как мы видим из записей Беллерио, что группа повстанцев на пути к ратуше, насвистывая, пройдет мимо этого домика примерно за час до полуночи. Б. должен был присоединиться к этой группе и после занятия ратуши огласить воззвание.

Вероятно, получилось это так.

Б. в прокуренном трактире один сидит у стола, чуть отодвинув стул в сторону, беспокойный, пишет воззвание, в то время как за другими столами ремесленники и мелкие торговцы выпивают, играют в домино или рассказывают сальные анекдоты. Нервозность Б-а нарастает от часа к часу, а после половины одиннадцатого — от минуты к минуте. Незадолго до одиннадцати он вскакивает из-за стола и начинает бегать туда-сюда по залу, ему так хочется прямо сейчас, здесь, призвать к революции и доверительно сообщить собравшимся, что с ними ничего не случится, они все — под его личной защитой. Теперь он прошелся у самой двери, но снаружи все оставалось тихо. Он еще несколько раз прошелся рядом с дверью, так что все с удивлением посмотрели на него. Он открыл дверь. Прислушался: снаружи, на улице, пусто, не слышно ни малейшего шума, даже издалека не доносилось ни звука. Когда в половине первого пришел хозяин, чтобы запереть дверь трактира за последним посетителем, Б. пришлось отправиться в свою комнату — он был настолько взволнован, что во время разговора у него тряслась борода. Он попросил у хозяина ключ от дома, чтобы в том случае, если сигнал прозвучит позже (в каком бы часу ночи это ни случилось), тут же выскочить на улицу. Покачав головой, хозяин вручил ему ключ. До самого утра Б. караулил в своей комнате у окна, но на улице стояла тишина.

Два дня и две ночи он провел в этой гостинице. Его первоначальное волнение сменилось равнодушием. Он оставался в постели и спускался, только чтобы поесть.

Вопрос: о чем ему думалось в это время? Что представлялось? Что он переживал? О чем мечтал?

(От чего страдал?)

На третий день рано утром в Albergo del Sole появился крестьянин из Эмилии, который справился о синьоре Фабрицци, под именем которого записался Б. в гостинице. Шатаясь, Б. спустился по лестнице. Он кашлял, лицо его было бледным, щеки ввалились. Он не сказал ни слова, лишь глядел на крестьянина. Тот прошептал, что ему поручено проводить синьора до границы. Окольным путем он провел его к телеге с сеном. Крестьянин объяснил, что Б. должен спрятаться в сене, иначе их задержат на заставе. По его огромной бороде его тут же узнают и задержат. Сначала Б. в ужасе отказался. Но потом, не увидев никого на улице, он залез в сено.

В Кьяссо в одежде католического священника он перешел границу. Лишь теперь узнал он, по какой причине провалилось восстание в Болонье. За несколько дней до этого двадцать восемь мадзинистов были схвачены на вилле «Эрколь Руффи», вблизи Римини, возможно из-за предательства. Революционеры из Эмилии так и не пришли, хотя исчислялись тысячами. Лишь несколько повстанцев вступили в стычку на окраине города; почувствовав отпор, они сдали позиции и отошли.

Это все.

Когда Б. узнал об этом, он заплакал.

Итальянские исторические книги не упоминают ни о каком восстании в Болонье в 1874 году.

Революция не приняла бренных останков Б. Многочисленные предложения перевезти гроб Б-а в Москву или в Премухино были отклонены советским правительством. Делегация анархистов из Швейцарии в феврале 1921 года предприняла срочную поездку в Советский Союз, чтобы принять участие в похоронах князя Кропоткина. И тогда в последний раз по улицам Москвы пронесли черные флаги анархистов. Через две недели после смерти Кропоткина вспыхнул Кронштадтский мятеж.

Могила Б. находится на кладбище Бремгартен в Берне. В 1966 году, когда истек срок владения этим участком кладбища, рекламный агент Пауль Гредингер взял его в аренду на пятьдесят лет. На могильной плите стоит надпись латиницей:

MICHEL BAKUNIN

1814–1876

RAPPELEZ VOUS

DE CELUI QUI SACRIFIA

TOUT POUR LA LIBERTE

DE SON PAYS[7]

Здравствующих родственников Б-а он не смог отыскать. Дочь, преклонного возраста, умерла в 50-х годах неподалеку от Неаполя. Следы сына, князя Луиджи Бакунина, затерялись… он нашел письмо 1932 года, в котором Луиджи протестует против романа “Il diavolo del Pontelungo” написанного Рикардо Баккели, поскольку автор, по его мнению, искажает в нем жизнь отца. Через библиотекаря он узнал, что в Neuchâtel живет родственник Джеймса Гильома (какое-то время один из близких соратников Б-а), художник Гильом Гильом, возможно, от него он узнает что-нибудь новое. В телефонном справочнике он его не нашел. В ратуше ему дали его адрес, но только после того, как он предъявил свои документы. Г. Г. жил за городом в La Coudre. Поскольку у него не было телефона, пришлось сообщить о своем посещении почтовой открыткой. И тогда он отправился — это было в воскресенье после обеда — по одиннадцатому маршруту до Chemin de la Chable, оттуда пришлось идти пешком до Chemin des Ruillieres. Там дома кончались, а улица переходила в чистую пешеходную дорожку, которая через Bois'l'Abbé вела к Chaumout. Он решил, что зашел слишком далеко, когда меж низких деревьев и за высокой изгородью показался дом, то ли перестроенный барак, то ли что-то вроде садового домика, огороженного проволочной изгородью. Он поискал звонок, не нашел, а поскольку дверь была закрыта, ему ничего другого не оставалось, как позвать хозяина. Через некоторое время из дома вышел старик, за которым нерешительно проследовали две кошки. Садовая калитка была открыта, и он представился. Старик лишь кивнул и движением головы пригласил идти за ним. Одну кошку он взял с земли на руки, а другая побежала впереди. Он пошел за стариком. Снаружи дом выглядел несколько запущенным, временным жильем, как будто здесь и жили временно. Когда он вошел внутрь, то убедился в обратном: ему показалось, что здесь ничего не менялось десятилетиями, как будто все было сработано на века, мебель грубая, тяжелая, незыблемая, так же как и вещи на столе, пепельница, ваза, большая пузатая бутылка из-под вина, горшок, бокал, все это черное от дыма и как будто из тяжелого металла. Он последовал приглашению старика и сел, но ему не пришло в голову подвинуть кресло к столу или, наоборот, стол придвинуть к креслу. Старик ни разу не пододвинул ему пепельницу, когда он закуривал сигарету. Вещи тут казались вечными, неизменными. Он удивился, что художник наклонялся вперед, когда готовил чай; тот был высок ростом и чуть ли не касался головой низкого потолка. Его речь была медлительной и тяжеловесной. Говорил он на каком-то грубом, твердом (с ударением на первом слоге) французском, характерном для жителей Юры, у него была привычка делать долгие паузы. Сначала он во время этих пауз бросал какие-то замечания, вводные фразы, но художник не обращал на них внимания… пока он не понял, что паузы — это неотъемлемая составляющая его речи.

Гильом рассказывал о пустяках. Почти ничего о Б. Пара фраз о его дяде Джеймсе, которого он помнит за письменным столом или играющим на пианино (он сказал: taper[8]), в то время как пепел его бразильской сигары падал на клавиши; или в дорожном пледе и с маленьким чемоданчиком в руке (car il était toujours prét[9]). Он вспоминал также о похоронах, кажется, они были в 1916 году, да, во время войны в Европе, это произвело на него неизгладимое впечатление, и он никогда этого не забудет, хотя тогда был еще ребенком. Старик указал на книжную полку позади себя, на ряд толстеньких книжек в одинаковых переплетах, на которых стояло имя: Джеймс Гильом. Они пили чай. Он поднес чашку к губам, но быстро поставил ее обратно, на неподвижное блюдце на столе, испугавшись, что она прилипнет к его рукам и будет становиться все тяжелее и тяжелее, и наконец утянет его на пол. Даже сигарета показалась ему как бы свинцовой, и дым, который он выдыхал, долго неподвижно стоял в воздухе. Он удивленно разглядывал кошек, грациозно прыгавших рядом.

Художник говорил о своих картинах, одну из которых он увидел еще в прихожей. Здесь, в комнате, над книжными полками, висели две картины большого формата, без рам, он рассматривал их, пока художник говорил. Рабочие в фабричном цеху, из голов которых бьет красное пламя, а наверху, на крыше, на шесте, голубь расправляет крылья. Другая картина представляла собой ландшафт предместья: заборы, дорожные указатели, столбы; молодой рабочий на велосипеде, рядом девушка, ее рука легко касается плеча юноши; они отводят глаза друг от друга. Рядом, это было что-то вроде ателье, он увидел еще одну: распятый Христос в сборочном цехе, рабочие согнулись над конвейером — и никто не замечает над собой креста. Остальные картины были завешены материей. Он не решился попросить снять покрывала. Он не смог бы сказать, хороши или плохи были картины. Самое удивительное было то, и об этом он раздумывал еще долго, что контуры расплывались, потому что художник, окончив картину, разбрызгивал по ней краски; сотни маленьких звездочек краски расходились по всей поверхности наподобие заградительной сетки и закрепляли собой содержание, в то же время разрушая его.

Он не знал, сколько времени провел у Гильома, знал только, что делал многократные попытки встать, но это ему не удавалось, он сидел там, прикованный к тяжелому креслу, и когда он наконец — долгое время спустя — оказался на улице, собственные ноги показались ему парализованными, и он мог двигаться лишь медленно, наверное, на обратную дорогу до остановки автобуса он затратил вдвое больше времени, чем на дорогу сюда.

Библиотекарю, который позднее осведомился о Гильоме, он ответил, это была ошибка, художник Г. Г. родственником Джеймса не являлся.

Речь шла теперь о чем-то совершенно ином, нежели о насильственном изменении общества. Веру в антиавторитарное общество он давно потерял, и его утопия теперь совершенно другая, вряд ли кому понятная, потому что он никогда не стремился ее сформулировать, нет, это было что-то иное, связывавшее его с другими, воля к действию, философия действия, хотя это и звучит чересчур патетически, но тут произошло нечто, чего до того не было и что позже никогда не повторялось, они уже больше так не сидели, не курили, не разговаривали, они уже больше так не сидели, не играли на игральных автоматах, не разговаривали, они теперь просто вышли на улицу.

(Он сомневался, что они смогут это понять.) Это было чувство, что что-то должно измениться, и это они чувствовали все вместе, в одно и то же время и изнутри: когда они, взяв друг друга под руки, штурмовали улицы, прорывая цепь полицейских, и скандировали одни и те же слоги, одни и те же слова, одни и те же фразы. Что это такое, спрашивали его тогда, то, что старые коммунисты и социал-демократы произносили с оттенком священного трепета: солидарность? Он едва ли мог ответить. Словами это не выразить. При каждом слове великое чувство непосредственного действия застывало и превращалось в… говорильню. Его мечта была, возможно, в том, чтобы видеть вещи в процессе разрушения, чтобы потом создать новые, более совершенные. Он очень разволновался, когда увидел впервые картину Фонтаны, который создавал произведение, разрушая, делая глубокий разрез посредине холста… это стало каким-то символом для него.

Надо лишить вещи и отношения причинно-следственных связей, говорил он.

Вообще: сначала нужно освободить язык.

Какой-то продавец книг из Цюриха познакомил его с одним анархистом. Они встречались в Одеоне. Запись беседы.

Существуют ли еще анархисты в Швейцарии?

Да, конечно.

Сколько?

Трудно сказать. Мы теперь не организованы, как раньше. От двух до трех тысяч. И к тому же надо подсчитать симпатизирующих…

Симпатизирующие — это что такое?

Художники и артисты, например, которые отрицают нынешнюю коммерциализацию искусства. Это, конечно, не политические анархисты, но они с нами заодно. Головин, к примеру, или молодой Гвердер здесь, в Цюрихе.

Это несколько расплывчато…

Художник, артист, который стремится к чему-то совершенно новому, обязан быть анархистом. Я это так вижу. Только из разрушения старой формы возникает новый порядок, искусство… Это то же самое, к чему мы стремимся политически. Только благодаря разрушению можно прийти к порядку.

Вы всегда говорите «мы»…

Я имею в виду группу… политических анархистов.

В каком случае можно считаться анархистом?

Трудно сказать.

У вас есть связи с социалистическими партиями? Или с внепарламентской оппозицией?

Нет, мы отвергаем любые организационные формы. Мы не авторитарны. Мы знаем также, что сейчас мы слишком слабы для последовательной политической работы. Мы хотим быть лишь жалом. Бакунин сказал однажды: наша задача — разрушение; только после этого может произойти настоящее обновление.

Что общего у вас с анархизмом Бакунина?

Масса общего. Конечно, я могу говорить только о себе, так как у нас нет никакой философской ортодоксальности, никакой догмы, и поэтому я не знаю, думают ли мои друзья так же, как я. Поэтому мне приходится говорить «я» вместо «мы»… Итак, приведу один пример: бакунинскую теорию стихийной революции… Вы, наверное, убедились по Парижскому маю, какой взрывной силой она обладает… я думаю, у нее больше шансов, чем у ленинской кадровой революции. Будущая революция, конечно, будет стихийной революцией, она произойдет совершенно неожиданно, возможно мгновенно, когда мы не будем даже помышлять об этом.

Ландау рассказал мне, что в начале года в Цюрихской ратуше подложили две бомбы. Как вы думаете, это были анархисты?

Наверняка. Точно. Первый принцип анархизма — поджог ратуш и банков, уничтожение имущественных документов и судебных решений.

Я все еще не понимаю, когда считаешься анархистом… В том случае, если ты член анархистской группы?

У нас нет союза, куда мы платили бы ежемесячно членские взносы, мы не издаем собственного журнала, и у нас нет никаких значков… Это во Франции… но там свои традиции… Анархист всегда одинок. Трое — это уже социалистическая секта…

Анархизм все же может превратиться в политическое движение…

Духовное движение! Впрочем, я — за практические действия…

…за разрушение?

Да.

Итак, анархист — это человек, если употребить клише, который бросает бомбы?..

Почему клише?

Разве это не так?

… В общем-то, да…

Они еще посидели некоторое время, попивая чай. Собеседник попросил не упоминать его имени.

L’homme revolté est l’homme de la destruction[10]. Что потом? Хватит мифов о Сизифе. Миф о Прометее.

Прометей: первый анархист. Первый, который восстал против господствующих общественных отношений. Б. пытался в Дрездене уговорить Рихарда Вагнера написать оперу о Прометее.

У меня тогда, захваченного чтением Евангелия, созрел план-набросок для идеальной сцены будущего, план трагедии «Иисус из Назарета», Б. просил меня избавить его от ознакомления с этим планом; а поскольку я пытался заинтересовать его несколькими устными рассказами о своем плане, он пожелал мне успеха, но очень настойчиво просил меня обязательно представить Иисуса слабым. Относительно музыки он предлагал при любых вариациях композиции только три текста: тенор должен был петь: «Обезглавить его!» Сопрано: «Повесить его!» и Basso continue: «Расстрелять! Расстрелять!» Р. Вагнер «Моя жизнь».

В своем изгнании в Сибири Б., по всей видимости, начал работать над поэмой о Прометее. Записи пропали. Теперь, незадолго до смерти, Б. опять вспоминает об этом.

В борьбе титанов за господство над богами и людьми Прометей бился на стороне Зевса. Жестокость и произвол небесного владыки обрушились на него позже, когда он стал защищать интересы людей. Он похитил огонь и отнес его людям, а бог хотел утаить его от них. Тем самым Прометей защитил людей от уничтожения и призывал их совсем освободиться от господства богов. Таким образом, он создает предпосылки для культурного развития человечества.

За это Зевс приказывает приковать бунтовщика и филантропа к скале.

Но власть Зевса однажды кончится, бог сам породит противника, который сбросит его с трона и должен будет усвоить, что существует два обстоятельства. Это знание Прометея побудило Зевса послать Гермеса в качестве посредника, чтобы договориться с прикованным Прометеем.

Мятежник не захотел получить свободу ценой рабства. Он предпочел принять еще более тяжкое наказание. Громом и молнией он был низвергнут в пропасть, и орел каждый день выклевывал его печень. Новые угрозы не действовали на Прометея, то были слова; но мир будет потрясен не словами, а революционными делами, в которых главное и решающее есть образ действия. Зевс смог наказать Прометея, но не уничтожить. С невероятным терпением дожидался прикованный Прометей дня своего освобождения.

ВОССТАНИЕ ЕСТЬ МАТЬ И СОЗИДАТЕЛЬНИЦА ЛЮБОГО ОСВОБОЖДЕНИЯ.

Бакунин в: “Rapports personels avec Marx”, 1871.

Нет, он никогда и не собирался писать биографию Б., с самого начала не собирался; его интересовал лишь поздний Б. Стареющий революционер: нет ничего более трагичного и комичного одновременно. «Можно было представить себе это очень ярко», — сказал он.

Когда в 1863 г. Б. вместе с Лапинским снарядил судно, чтобы поспешить на помощь повстанцам в Польше, они не смогли пройти через Швецию. Ему пришлось вернуться в Лондон, у него были нелады из-за польских дел с Герценом, который с самого начала их не одобрял. Б. переехал во Флоренцию.

В 1870 г. он принимает участие в восстании в Лионе. В результате нападения он вместе с группой революционеров занимает ратушу. Но уже через несколько часов (даже до сожжения документов еще не дошло, а именно это Б. проповедовал как одну из первых мер революции) Национальная гвардия вышла из казарм, и Б. с другими восставшими был захвачен. В последний момент его освободили случайно проходившие мимо повстанцы. Он осел в Марселе и ждал там признаков всеобщего народного восстания. Курьера, которого он послал в Лион, перехватили. У курьера нашли список лионских друзей Б-а, и они были арестованы.

Через три года (в 1874 г.) Б. находится в Болонье. Отсюда должен был быть дан сигнал главного восстания с целью свержения монархии. Но в решающую ночь Б. напрасно ждет в Albergo del Sole условного сигнала. Восставшие уже за несколько дней до этого, как раз когда они хотели собраться, были схвачены милицией; их тайное убежище было выдано. Б-ну удалось, спрятавшись в повозке с сеном, бежать из города.

(И снова: слишком большая вера Б-на в стихийную силу масс во время начала революции. Его нетерпение. Определение Герцена: «Б. принимает второй месяц беременности за девятый».)

Когда он вернулся, Кафиеро, его близкий друг, предупредил его о расторжении договора на «Баронату» в Локарно. Он купил в долг виллу «Бессо» в Лугано и пробовал разводить по новой методе овощные культуры. Он читает «Мир как воля и представление» Шопенгауэра.

Друзья отходят от него. Один из тех, кто до последнего держался за него, — это Огарев. Ему он часто пишет. Однако Огарев очень редко отвечает. Он пьет. Б. многократно ругает его в своих письмах (»Старый друг, пей в меру!») и жалуется, что Огарев не дочитывает его писем до конца и забывает ответить на вопросы Б-на. Представьте только себе эту картину, повторил он: Б., революционер, старый и больной, измученный астмой, покинутый друзьями, один со своей страстной (все еще яростной) ненавистью, выливаемой в письмах к далекому, живущему в Лондоне другу, впавшему в маразм от пьянства и не воспринимающему смысла его слов…

В последние годы жизни Б., из страха предательства, не называл ни имен, ни названий учреждений, а на их месте ставил цифры. Своим друзьям он отдельно послал список имен и цифр, которыми нужно было пользоваться в качестве шифра.

Бакунин имел номер 30

Маркс — 74

Гильом — 10

Лермонтов — 8

Салье — 78

Гройлих — 141

Стемпковский (польск. социал. общество) — 154

Большинство цифр не смогли расшифровать.

С Губернатисом он договорился о секретном языке. Каждую неделю он посылал ему шифр, который тот должен был выучить наизусть.

В переписке с Нечаевым он пробовал различные симпатические чернила.

Из окон «Баронаты» он упражнялся в световой сигнализации через озеро Lago Maggiore.

Он приехал в Локарно, был октябрь, и слегка накрапывал дождь. Сначала он справился о вилле «Бароната» в туристском агентстве, потом у шофера такси, потом в книжном магазине напротив вокзала, кто-то вспоминал, что как будто бы когда-то слышал это название, но никто не знал, в какой связи, и никто не знал местоположения виллы — и, уж конечно, никто не знал, что Б. когда-то жил здесь. «Бароната» недавно стала объектом спекуляции земельными участками, она продавалась за десять миллионов франков: это он узнал от торговца газетами, который ему еще посоветовал спросить в “Eco di Locarno”, но редакция уже закрылась. Он вспомнил какой-то фильм, который смотрел по телевизору, о немецких писателях, что жили в Локарно или в его окрестностях, он вспомнил об Андерше, нашел его номер в телефонной книге, но Андерш уехал, тогда он позвонил Нейману, который еще не вернулся с заседания PEN-клуба в Mentone, у Фриша никто не ответил; наконец ему пришел в голову издатель Шифферли (Меринга он не нашел в справочнике), жена которого порекомендовала ему журналистку с редкой фамилией Хазенфац, она знала по крайней мере, что аптекарь «Под аркадами» в Muralto хотел превратить «Баронату» в санаторий, и вот к этому-то аптекарю он потом пошел, тот уже отказался от своих планов, но знал точное расположение «Баронаты» и нарисовал на обороте рецепта, как пройти туда. Рецепт он ему с собой не дал, и пришлось, поскольку все подробности не запомнились, по дороге спрашивать.

Это было в октябре, и слегка накрапывал дождь, он нашел «Баронату» в Minusio на боковой улочке от via Gottardo, которая круто шла вверх; среди каштановых деревьев, пальм и шелковиц он увидел высокую желтую башню и позади нее широкополый навес маленького палаццо. Оказалось, что в «Баронате» устроили пансион, в Швейцарии и не могло быть иначе.

Он был немного смущен роем моделей самолетов, которые были подвешены в холле на тонких нитях под потолком, между ними висели маленькие цветные лампочки, которые вспыхивали через определенные интервалы времени. Хозяин когда-то был пилотом, и как почти все пилоты, однажды он упал с неба. С тех пор здесь наверху стало тихо; с тех пор сверкают лампочки; с тех пор разваливаются модели самолетов, некоторые просто потеряли какие-то важные части — пропеллер, кабину, крыло, остальное полопалось, отклеилось, но все они еще парили в воздухе, покрытые грязью. Когда открывались обе двери, они воспаряли на сквозняке, некоторые вылетали наружу и никогда больше не возвращались.

На второй или третий день нашего пребывания в Локарно мы с Б. поехали на лодке в купленный на его имя, расположенный недалеко от города дом, который он хотел нам показать. Мы пристали к берегу, поднялись по узкой тропе в гору и вошли в небольшие воротца. Я увидел перед собой одноэтажный дом с выцветшими стенами, которые когда-то, по-видимому, были выкрашены желтой краской. Фасад, выходящий на озеро, был выше, чем остальная часть, как это обычно бывает у домов, построенных на откосе. Толстые каменные стены придавали этому старому зданию, показавшемуся мне не слишком уютным, вид маленькой крепости. Когда мы вошли, нас встретил сырой, затхлый запах. В задних комнатах было темно, потому что окна выходили на круто поднимавшуюся гору, где был разбит маленький фруктовый сад. При этом, правда, дом располагал многими удобствами для устройства убежища. Отсюда можно было незаметно пробраться к озеру и потом идти в любом направлении. Можно было на лодке добиться до Италии, минуя таможенный пост. Б. начал рассказывать, как итальянские революционеры и он вместе с ними устроили здесь передвижную типографию и во время восстания печатали прокламации, как они здесь соорудили склад оружия, накапливали бомбы и другое оружие, а потом переправляли в Италию… Мы окончили осмотр и отправились в нижний этаж, где домоправитель приготовил закуску из хлеба, сыра и плохого, кислого вина.

На другой день он остался на «Баронате» один. Последние постояльцы разъехались рано поутру. Через открытое окно он слышал сквозь сон весь прощальный церемониал: стук дверей, шаги на гравиевой дорожке, то громкие, то приглушенные голоса, рев мотора. Он еще долго лежал так, вытянувшись, с закрытыми глазами, не двигаясь, прислушиваясь ко всем звукам, которые казались ему слишком громкими.

Целый день он оставался в своей комнате и читал “Il diavolo del Pontelungo”, книгу, что дал ему с собой Мондада. За день до этого он был с ним на могиле Георга на кладбище Minusio, в пяти минутах ходьбы от «Баронаты». Государство и анархия близко друг от друга. Вечером он прошел по комнатам, которые были открыты, а они были открыты все, кроме двух комнат хозяйки, и везде включил свет. На веранде, которая теперь была заставлена старой белой мебелью, он открыл окна. Он читал о пристрастии Б-а сидеть на веранде, в летние вечера тот даже нередко просил накрыть ему здесь стол; внизу, на террасе, чувствовался ветер с озера. Из окон открывался роскошный вид, далеко простиравшийся над Lago Maggiore, отсюда — до Magadino, San-Nazzaro и Indemini, маленькой деревушки глубоко в горах, вблизи итальянской границы, там Б., видимо, как рассказывают еще сегодня, хранил оружие и динамит. В ясную погоду с веранды можно было посылать световые сигналы вплоть до Indemini. Он несколько раз включал и выключал свет.

Б. любил хорошо освещенные помещения, и когда к нему приходили, свет на веранде горел ночь напролет. Однако Кафиеро, постоянно заботившийся об экономии, запрещал ему это. А для Б. это являлось воспоминанием о родительской усадьбе в Тверской губернии; его мать заботилась о том, чтобы в гостиной всегда горела керосиновая лампа, свет ее можно было заметить издалека, когда они возвращались из города в глухую деревню Премухино.

Он спустился вниз, по уже тогда немного расшатанной, а теперь совсем обветшавшей лестнице в бывшую гостиную, где находился камин, крытый зеленым кафелем; камин остался тот самый. Много времени спустя после смерти Б-а все здесь перестроили и из больших помещений сделали маленькие комнаты для постояльцев. Будучи убежденным атеистом, Б. никогда не посещал домашнюю часовню, он просто приказал, въехав в дом, запереть в нее дверь. Те, кто жил в «Баронате» после него, без всякого зазрения совести соорудили на этом месте душевую, а из крипты сделали туалет. Наверху под потолком еще видны новоготические своды.

Его охватило удивительное чувство: тут, в этом доме, один, он ходит по комнатам, прогуливается по коридорам, открывает окна и посылает световые сигналы в Италию; он сидит в старом, протертом кресле с высокой спинкой, греясь у камина, время от времени подбрасывая чурбачки в огонь; он стоит под вековым камфарным деревом и поднимает опавший лист, растирает его между пальцев и нюхает: все это и буднично, и литературно, и чуждо, и бессмысленно. Здесь, где все должно было напоминать о нем, ничто о нем не напоминало. Существовало лишь его собственное воспоминание, создавшее Б-а из ничего. Он осмотрелся вокруг. С побеленных стен, из глухих окон, из этой незыблемой окружающей обстановки исходило отражение Б-а. Нет, «Бароната» еще не стала музеем. Возможно, как раз это его успокаивало.

Б. привык поздно вставать, так что приходить к нему разрешалось только около десяти часов утра. Стояла солнечная погода, и со света на улице его комната, находившаяся в нижнем этаже, показалась мне совсем темной. Одно или два окна выходили на темное место, может быть в сад, и пропускали совсем немного света. У правой стены в углу я заметил в потемках большую низкую кровать, на которой лежал Б. Лежа, он протянул мне руки, тяжело переводя дыхание, поднялся с постели и начал медленно одеваться. Я оглянулся. У стены стоял длинный стол, заваленный газетами, книгами и письменными принадлежностями. Рядом находились простые, доходящие почти до угла комнаты деревянные полки, также заполненные всевозможными бумагами. В середине комнаты, на круглом столе, самовар, стаканы, табак, сахарница, ложки… все вперемешку. Стулья не прибраны, на некоторых журналы и книги, просто негде сесть.

Б. невероятно высок и массивен, лицо одутловатое, под светло-серыми глазами — мешки. Огромную голову венчает высокий лоб, но больше всего поражают все-таки его наполовину поседевшие, курчавые бакенбарды. Он одевался, задыхаясь, и время от времени посматривал на меня. Разговаривая, он шепелявил, потому что у него не хватало многих зубов. Когда он нагнулся, чтобы надеть сапоги, я заметил, как остановилось его дыхание. Выпрямившись, он тяжело задышал, дыхание пресеклось, его одутловатое лицо посинело. Все это доказывало, что болезнь уже дошла до крайней точки. Когда он оделся, мы вышли на террасу. Скоро явился почтальон с грудой газет и писем, и Б. начал просматривать их. Позже появился Зайцев, и завязался разговор о восстании в Барселоне, окончившемся провалом. Б. сказал, что сами революционеры очень виноваты в неудаче восстания. Надо было поджечь государственные здания! Таким должен быть первый шаг в любом восстании, а они этого не сделали. Он совсем разволновался.

Он поднялся во второй этаж виллы «Бароната». Дом находился примерно на сто метров выше «Баронаты». Б. велел построить его для укрытия революционеров, которые преследовались по всей Европе. Трехэтажный желтый дом давно стоит пустой и постепенно ветшает. Ставни закрыты, окна выбиты. Он шел по пустым комнатам и слышал, как тикают часы: вода капала медленно и непрерывно из протекающих труб; во многих местах прогнил пол. Б., который обладал наивной верой в технический прогресс, приказал установить паровое отопление (для тогдашних условий очень современное), огромную железную плиту для приготовления пищи ему доставили из Парижа, от фирмы на Rue de Miromenisle; она стоит до сих пор, чуть тронутая ржавчиной, в подвале. Тут, рядом с кладовой он нашел и экипаж Б-а, дерево гнилое, колеса сломаны, только металлические части поддерживают друг друга. Наверное, в том экипаже Б. в последний раз ездил в Берн летом 1876 г. вместе с молодым Сантандреа, сапожником. По дороге в Неттлау Б., по-видимому, пересекая Чертов мост, неподалеку от перевала Сен-Готтард сказал своему юному ученику: самый симпатичный персонаж Библии — это Люцифер, он олицетворяет собой в чистом виде идею мятежа.

После того как Б. умер в Берне, Кафиеро приказал отправить экипаж обратно; с тех пор им, вероятно, не пользовались.

Стемнело. Свет из окон падал на террасу и образовывал четырехугольник на рододендроне и лавре; серебристо мерцали заросли камфарного дерева; в кроне старого каштанового дерева раздавались глухие выстрелы лопавшихся каштанов. Под ним, похожее на огромную нору, раскинулось темное ночное озеро.

Потушив свет в комнатах «Баронаты», он медленно пошел обратно в гостиную. Он озяб. Был октябрь, и снаружи немного накрапывал дождь. Он придвинул друг к другу поленья в камине, а сверху положил сырую ветвь камфарного дерева. Пламя вспыхнуло и задрожало, отбрасывая красноватые блики на стены.

Он ждал. Ждал перемен, которые должны были произойти. Ждал больших перемен.

Его наполнило чувство удовлетворения, когда он понял, что другие пренебрегают им, что они над ним издеваются, избегают его, держатся на расстоянии от него, отвергают его, исключают из своего общества. Впрочем, именно этого он и желал, сам хотел такого остракизма. Не принадлежать ни к тем, ни к другим, не принадлежать к большинству.

Он очень хорошо видел, как они рассматривают его, поначалу исподтишка, как бы случайно бросив взгляд сквозь витрину или спрятавшись за прохожими; позже — все более открыто, прямо, смело; некоторые просто подолгу смотрели на него; некоторые оборачивались, глядя на него, подталкивая друг друга и смеясь; бывало, кто-то прерывался на середине фразы и продолжал разговор, лишь когда он отходил, или смотрел ему вслед до тех пор, пока он не исчезал в толпе. Сначала он пытался не обращать внимания, ходил по улицам, как прежде, но везде и всегда снова и снова ощущал, что остальные держали дистанцию: пустоту. Если он заходил в магазин за покупками, его тут же обслуживали, несмотря на возмущение покупателей, ожидающих своей очереди; его хотели поскорее выпроводить из магазина. Оказавшись в ресторане, где его не знали, он замечал, что официанты начинали беспокойно бегать туда-сюда и скапливались около него; никто не садился за его стол. Если он заходил в кино, его соседи справа и слева через некоторое время поднимались и пересаживались на другой ряд. Иногда он подумывал положить этому конец, легко было добиться результата, обрезав волосы, прекратив носить сапоги, черную рубашку, шинель; но он взял на себя эту роль. Не принадлежать к ним, к другим, ко многим, которые сидят в кафе и в хороших, ярко освещенных ресторанах и из их жирных тел исходит потом страх перед большими изменениями. Ему только нравилось, что они чувствуют как бы укол, когда он проходит мимо, укол, и еще укол, и еще укол, и ему хотелось послать против их ненависти свою тысячекратную ненависть. Но скоро он заметил, что эта ненависть не что иное, как тонкая пленка на его коже. Он не был способен на преступление, которое бы окончательно вытолкнуло его из общества и навсегда отделило от него.

С удовольствием он сделал бы что-нибудь такое, чтобы общество выблевало его…

Написав это, он понял, что не прав. Хотелось бы стать точно таким, как они. На днях, по телевизору, он их видел: сотни тысяч на футболе… это чувство коллективизма, это настроение, эта надежда: хотелось бы знать, что при этом ощущают.

Его исключили. Так получилось. Они не приняли его.

Вспомнилось: он еще ребенок; ему семь лет; он не отличался от других. Однако они не принимали его. Один наступил ему на ногу. Другой показал ему нос. Третий плюнул в него. Еще один ударил его по лицу. Кто-то дернул за волосы. Он все это запомнил. Однажды, когда они шли мимо канала, он столкнул того, который плевался, вниз по откосу.

И даже не посмотрел, как тот падал. Услышал только всплеск воды. Услышал крик. И убежал.

На другой день мать запретила ему играть рядом с каналом: «Вчера опять какой-то ребенок упал в воду, его спасли в последний момент». Он насторожился. Сделал грустное лицо и сказал: «Если ты так хочешь, я больше не пойду туда».

Когда Михаил Александрович Б. после сибирской ссылки приехал в 1861 г. в Англию, чтобы посетить в Лондоне своего друга Александра Герцена, таможенный чиновник в Саутгемптоне спросил его, кто он по профессии. Он ответил: революционер. Таможенник принял это за шутку, засмеялся и сказал, что именно так представлял себе революционера. И разрешил ему продолжить путешествие.

Когда Б. в июне 1870 г. ехал в Лион, чтобы принять участие в запланированном восстании, на швейцарско-французской границе он выдал себя за торгового агента. И мог беспрепятственно ехать дальше.

В июле 1872 г. Б. подал заявление в муниципалитет в Локарно о заграничном паспорте. Для этого надо было заполнить опросный лист. Дойдя до рубрики «профессия (теперешняя деятельность)» он заколебался на минуту. Потом написал: писатель.

ФИЛОСОФИЯ АНАРХИЗМА ЕСТЬ ФИЛОСОФИЯ ДЕЙСТВИЯ. Бакунин.

Сначала он побывал в Амстердаме. Ни в одной библиотеке Европы нет такого количества литературы об анархизме, как в Институте социальной истории (Internationaal Instituut voor Sociale Geschiedenes[11]), в Xeренграхте. Здесь находится и архив Бакунина… здесь он разговаривал с Артуром Ленингом, старым немецким анархистом, выпустившим первое историко-критическое издание трудов Б-а, четыре тома (большого формата) уже появились, одиннадцать следующих запланированы… здесь он сидел и дни напролет читал книги, журналы, газеты, фотокопии писем и рукописей… здесь он понял, что главный труд Б-а заключен скорее в его письмах, чем в его сочинениях, так как все они фрагментарного характера; его практическое влияние на революционные изменения (а позже посредством его учеников) основывалось на письмах и письменных указаниях, он писал иногда до двадцати пяти писем в день, по большей части на французском, многие по-русски, некоторые — по-немецки… здесь он впервые увидел трехтомную биографию Неттлау и прочел ее, одну из удивительных публикаций этого столетия, 837 рукописных страниц большого формата, а к ним 200 страниц примечаний. Никто не пожелал напечатать биографию Б., и тогда Неттлау переписал ее от руки на фольге, 50 раз переснял ее и послал друзьям и в библиотеки. Этот экземпляр носил номер двадцать пять и был посвящен голландскому социалисту Домеле Ньювенхаузу… (privetly printed; reproduced by the Autocopyist by the author at 36, Fortune Gate Terrace, Willesden, London N. W.)… биография, не напечатанная до сих пор. Четыре с половиной года Неттлау работал над этой (рукописью), с 21 февраля 1896 до 21 июня 1900 г., он никогда не знал Б-а лично, однако переговорил со множеством его друзей и учеников; с энтузиазмом изучил все доступные источники, ему хотелось еще раз все это пережить на основании рассказов. Но чем больше он узнавал о Б., тем меньше он понимал его. В конце своего длинного исследования он признавался:

Я рад, что на опыте (этой биографии) стал еще скептичнее, чем раньше, относиться к тому, что мы можем узнать. Нет ничего более скучного, чем разгаданная загадка. Итак, мы признаем бесконечное многообразие настоящей жизни, которое никогда не познается и не исчерпывается до конца… если бы мы отказались от поверхностной, односторонней трактовки, от собирания непроверенных фактов в однообразные книги, а накапливали знания…

Он хотел бы узнать о нем больше, чем знал, а знал он лишь то, что тот родился в 1865 г. в Вене, двадцатилетним студентом истории вошел в контакт с анархистским движением и с тех пор стал его (летописцем), пожертвовав своей карьерой и состоянием… Рокер назвал его «Геродотом анархизма»… В 1944-м он умер, почти восьмидесяти лет от роду, и оставил свою библиотеку, состоящую из более чем сорока тысяч книг, Амстердамскому университету…

Он бы не смог сказать, сколько времени он читал биографию, написанную Неттлау, сколько часов, сколько дней… факты нагромождались на другие факты… и под ними исчезла собственная жизнь Михаила Б. К примеру, нигде не сохранилось упоминания о причине внезапного отказа от «Баронаты». Объяснение Неттлау (Б. в ожидании своего русского наследства истратил слишком много денег, и средства Кафиеро были исчерпаны) не удовлетворяло его. Он задавал следующие вопросы:

Состоялось ли летом 1874 г. личное объяснение между Б. и Кафиеро? Какого рода оно было? Вообще, какого рода отношения существовали между Б. и Кафиеро? Почему Кафиеро расторг договор насчет «Баронаты» непосредственно после провала восстания в Болонье? В тот самый момент, когда он должен был знать, что Б. находится в состоянии глубокой депрессии. (В Шплюгене Б. высказывался по поводу самоубийства.) Был ли это все тот же Кафиеро, который поначалу толкал Б. на выход из революционного движения?

Существовали ли гомосексуальные отношения между Б. и Кафиеро? Между Б. и Нечаевым? Между Б. и Джузеппе Сантандреа? Откуда взялось утверждение (отличающееся от всех остальных) Неттлау, что Б. был импотентом? Только потому, что оба его ребенка в действительности были детьми Гамбуцци? (Что тогда было общеизвестно как из разных писем, так и от Извольской.)

Никто не смог ответить на его вопросы, даже Ленинг.

Он читал у Неттлау, в середине текста биографии: «Я сыт по горло Б-ым. Я прерываю на этом. Пойду-ка я как следует погуляю по лесу…»

Он засмеялся над этим.

Он вернулся к реальности.

Он рассматривал своих соседей в читальном зале, на которых до сих пор почти не обращал внимания, смотрел на книги, возвышавшиеся перед ним штабелями, он читал на корешках книг: Люксембург, Сочинения; Ленин, Сочинения; Гегель, Сочинения; Рокер; Голдман; Бакунин, Oeuvre[12]; Die Rote Fahne, Der Kampf, Das Wort, La revue proletarienne, Revue sindicaliste revolutionaire[13]. Он смотрел на отсутствующие лица читающих, отбывших не слишком далеко, но, во всяком случае, они пребывали не здесь, не в этом зале, не в этом времени. Он встал и отдал свои книги библиотекарше. На улице было еще светло. Впервые он покидал институт до наступления позднего вечера.

Он решил уехать на следующий день.

Запись интервью с Артуром Ленингом, 70 лет, Амстердам, в течение многих лет активный анархист; а теперь издатель первого выпуска Полного академического собрания сочинений Бакунина.

Кто из анархистских мыслителей наиболее влиятелен для нового революционного движения?

Бакунин, основатель анархо-синдикализма.

Какие из главных идей Бакунина актуальны для нашей действительности?

Борьба против монополистического и государственного капитализма и всех форм авторитарной власти, особенно государственной.

Лежит ли путь к анархизму через революцию?

Конечно, не через реформы. Изменения должны быть принципиальными. Монополия власти должна быть разрушена. Чего нужно добиться силой — так это экспроприации. Бакунин учил: надо разрушать институции, а не уничтожать людей. Революция необязательно должна быть кровавой.

Какие шансы имеет анархизм в Европе сегодня?

Без анархизма, без свободы невозможен гуманный социализм. Марксистско-ленинский путь ведет к диктатуре, причем не к диктатуре пролетариата, а к диктатуре одной партии. Это уже предвидел Бакунин, и он предостерегал об этом во всех своих письмах.

Отчего происходит теперешнее возвращение к жизни анархических идей?

Молодое революционное (студенческое) движение ждет нового социализма; они уже поняли, что все формы государственного коммунизма дискредитированы и что классовая демократия становится все авторитарнее. Так заново раскрываются идеи Бакунина.

Вы верите в то, что анархизм претворится в жизнь?

Вопрос поставлен неверно. Речь идет о том, какими методами, каким путем двигать вперед свободное развитие, то есть как во время и после социальной революции организовать общество без государственной диктатуры. Видимо, лучшие возможности для этого существуют в странах третьего мира, которые противостоят интеграции в капиталистическую систему и, наверное, смогут противостоять искушению авторитарного коммунизма. Я имею в виду в основном Южную Америку.

У каких революционных групп анархические идеи проявляются особенно отчетливо?

Возможно, у «интернациональных ситуационистов», как доказало майское восстание в Париже. Это группа бывших художников, которые перешли теперь к активной политической работе. В Германии также в APO[14] — я думаю о Кон-Бендите и Дучке, в особенности там, где они отказались от марксистской политической теории.

Значит ли это в будущем: вся власть анархистам?

Нет, сначала вся власть Советам! Советам анархо-синдикалистов. Власть должна через профсоюзы перейти к рабочим.

Не приведет ли это неожиданно к диктатуре профсоюзов?

Теоретически да, это зависит от духа Советов и от их способностей. Во всяком случае, Советы — практическое отрицание партийной диктатуры. В правильной системе Советов, функционирующей на федералистской основе, руководители не смогут превратиться в аппаратчиков, так как будут постоянно переизбираться.

Чего Бакунин хотел добиться с помощью «бомбового» анархизма?

Он пропагандировал метод прямого действия; он называл это: пропаганда с помощью практики. Сюда относятся забастовки, восстания. Но он не верил в то, что меньшинство способно «сделать» революцию.

В декабре в Турине состоится международный конгресс анархистов. Не явится ли это откликом на общественное движение?

Вы думаете так потому, что там выступают с докладами одни историки? И не только они. Приглашены также воинствующие анархисты, которые доложат об определенных теоретических и практических вопросах анархизма.

В будущем революционном движении вы видите больше черных флагов, чем красных?

По крайней мере, черных столько же, сколько и красных.

Никакой ясности не удалось добиться в вопросе отхода Б-а от революционного движения. В исследованиях анархизма по этому вопросу существует жуткая спекуляция, потому что почти все документы утеряны. Некоторые из опубликованных полны противоречий. Объяснение Б-а было напечатано 12 октября 1873 г. в бюллетене «Comité fèdéral Jurassieu»[15]. Никто не верил, что он пришел к своему мнению добровольно; одни приняли это за хитрость, другие — за разочарование, некоторые видели причины в начинающейся душевной болезни, иные — в попытке самоубийства, многие выдвигали предположение, что к этому его принудил Кафиеро. В «Memoire justcatif»[16] Б-а, составленных им 28 и 29 июля в Шплюгене, Б. объяснял, что это его право и долг — отдаться любому революционному движению, и при этом он говорит также о самом желательном конце — умереть во время большого революционного штурма. Эти «Memoire» никогда не были опубликованы, они перешли во владение Гильома, который держал их (возможно, под воздействием Кафиеро) в секрете. В приступе депрессии Гильом сжег в 1899 г. большую часть своих рукописей, и среди них всю переписку с Б. и документы Интернационала. «Memoire» находились среди них. Отрывки копии, которую тайно изготовил молодой друг Б., Беллерио, мог предоставить Неттлау.

Сплошные тайны и противоречия.

25 сентября 1874 г. в Neuchâtel на собрании федерации Юры Б. открыто объяснил свой окончательный уход. Несколько дней спустя он занес в свой дневник: Окончательный и полный разрыв. (Rupture[17])… Итак, никакого добровольного отхода… разрыв…

Изучить роль Кафиеро. Здесь, по всей вероятности, разгадка. Почему он устроил ему «Баронату», а через несколько лет отказал ему в ней? Борьба за власть между учеником и учителем? Или начало шизофрении у Кафиеро, вспыхнувшей позднее? В течение 20 лет он находился в одном из миланских сумасшедших домов. А Гильом, которого он иногда называл, например в цитате о Вагнере, «вернейшим из верных»? Почему он скрывал у себя документ, предназначенный для жены Б-а Антонии? И что скрывал его биограф Неттлау, а что он преувеличил? Его работы полны предвзятостей, они вынуждены быть таковыми, против него были направлены не только буржуазные, но и марксистские историографии.

Л. он однажды рассказал, как представил себя человеком, оказавшимся в джунглях, пролагающим путь к источнику с большим трудом и с помощью мачете, а оказавшись на месте, он обнаружил, что источник иссяк.

Он приехал в Neuchâtel, был сентябрь, и накрапывал дождь. Еще из поезда он видел гирлянды огней, простиравшиеся далеко над озером. Пейзаж был ему хорошо знаком. До прибытия оставалось еще несколько минут. «Мы уже прибыли, Беллерио», — сказал он своему юному другу. Отложив в сторону книгу, которую читал, он попытался встать, Беллерио помог ему. Поднявшись, шляпой он почти коснулся потолка, огромная борода обрамляла его мясистое, несколько одутловатое лицо. В коридорах уже толпились пассажиры. Беллерио поставил дорожную сумку на скамью, он все убрал в нее: книгу, платки, грелку и плед. Б. глядел в окно, ясно были видны освещенные окна нового здания почтамта, а рядом черный квадрат библиотеки. Поезд затормозил, и обоим пришлось крепко держаться, чтобы не упасть. Б. вцепился в мягкую обивку, он тяжело дышал. Путешествие утомило его. Без Беллерио он был совершенно беспомощен. Встретят ли их друзья с гор и проводят ли с вокзала? Он сообщил Гильому, когда прибывает поезд, но не был уверен, что письмо пришло вовремя. Раньше он любил ездить в Neuchâtel, он всегда радовался прогулкам к морю, разговорам с Гильомом в его маленькой квартирке на rue Neubourg, поездке в La Chaux de Fonds к часовых дел мастерам. Сегодня все было немного по-другому. Он хотел остаться только на один день, чтобы огласить перед собранием федерации Юры объяснение своего ухода. Он с большим удовольствием остался бы в Локарно, а обо всем сообщил бы им письменно, однако Кафиеро настоял на том, чтобы он объявил лично во избежание кривотолков. Поезд резко остановился. Беллерио протянул ему пальто, Б. накинул его на плечи и поправил шляпу, чуть съехавшую набок. Он не желал оставаться ни на день больше, хотя Гильом пытался уговорить его на это. Придется попрощаться с Юрой; здесь, куда он когда-то вложил столько надежд, теперь нужно говорить об окончании и об отречении… Они сошли с поезда и оглянулись вокруг; никто из друзей не пришел. Платформа блестела в свете карбидных фонарей, и массивная фигура Б-а отбрасывала огромную тень на мокрую мостовую. Беллерио подозвал носильщика. «К гостинице «Терминус», — сказал он. И они немного прошли пешком по вокзальной площади. Б. знал эту гостиницу, в ней он всегда жил, когда приезжал поездом. А когда он приезжал в экипаже, то останавливался в гостинице при почте, внизу у озера. Из «Терминуса» открывался самый красивый вид, далеко, до самых бернских Альп, а с другой стороны высились известково-серые хребты Юры. Теперь было темно, в городе виднелось совсем мало огней; далеко внизу над озером простиралась черная манящая пропасть.

Б. приехал в Невшатель, было 24 сентября 1874-го, и немного накрапывал дождь.

Ему хотелось зафиксировать некоторые картины.

Например, эту.

Телега, нагруженная сеном, на какой-то улице в Болонье. (Киношумы.) Конский топот. Скрип колес. У обочины дороги два итальянских солдата, машут. Голоса, визг тормозов, замирание шума, затишье. Впереди, на облучке, крестьянин, он чуть наклонился в сторону солдат, которые что-то спрашивают, один поднял руку. Крестьянин на козлах натягивает вожжи, щелкает языком, лошадь приходит в движение. Опять шум, как недавно, солдат отходит, исчезает из виду; повозка с сеном уменьшается, шум становится тише, дома по сторонам улицы исчезают из виду.

(Потом звук нарастает снова.) Телега увеличивается в размерах, останавливается, мужчина поднимается с козел, отходит назад, отодвигает в сторону сено, становится видна голова другого мужчины, она приближается, две руки выныривают из сена, потом оттуда вылезает мужчина, потом стоит на улице, немного покачиваясь, поддерживаемый крестьянином. Он стряхивает сено с костюма, с волос, вытаскивает из бороды. Он кашляет. Потом забирается на сиденье впереди рядом с возницей. Они едут дальше.

(Монтажный стык.) Телега останавливается перед деревянной гостиницей в Сан-Фермо. Двое мужчин выходят к двери, они машут. Старик спускается с повозки, мужчины подскакивают к нему, поддерживают, затем обнимают его. (Звук пропадает.) Двое ведут старика по ступеням наверх в комнату. Они разговаривают. (Видна лишь их жестикуляция.) Один показывает ему рясу католического священника. Старик отмахивается обеими руками, но его движения неторопливы и замедленны. Один из мужчин подает ему корзинку с куриными яйцами. Тут старик разволновался, он резко отталкивает руку с корзинкой, несколько яиц падают и разбиваются. Старик даже не смотрит на них. Он берет рясу и держит ее перед собой, она ему как раз. Лицо у него кривится.

Или такая картина.

Старик медленно идет маленькими шажками по дороге к «Баронате», опираясь на трость. Его фигура все еще выглядит могучей, он все еще элегантно одет, костюм с жилетом, толстая цепь для часов, манишка, широкополая шляпа. Правда, все несколько поношенное. (Это видно.)

Кафиеро выходит к двери, он издалека машет и идет ему навстречу, старик только на минутку поднимает глаза. (Крупный план.) Вымученная улыбка на лице. Он тяжело дышит. Левой рукой он вытирает лоб и глаза.

У Кафиеро есть домашняя обезьянка, которая бегает по саду «Баронаты». Обезьянка быстрыми короткими прыжками подбегает к старику, и он, оторопев, останавливается. Обезьянка высоко подпрыгивает, срывает шляпу с его головы и комкает ее в лапах; держа шляпу, обезьянка отскакивает. Старик с трудом удерживается на ногах, одной рукой опершись на трость, другой схватившись за голову. На его лице написан страх.

Кафиеро наблюдает все это — и начинает смеяться каким-то пронзительным, чужим, нечеловеческим смехом, что свидетельствует о его помешательстве.

1. Фамилия: Бакунин.

2. Имя: Михаил.

3. Место рождения: Торжок, Тверская губерния. Россия.

4. Местожительство: в настоящее время крепость Кёнигштайн.

5. Занятие или ремесло: литература.

6. Религия: греко-католик.

7. Возраст: 35 лет.

8. Рост: 77 1/2 дюйма.

9. Волосы: черные, вьющиеся.

10. Лоб: открытый и широкий.

11. Брови: черные.

12. Глаза: серо-голубые.

13. Нос: продолговатый, правильный.

14. Рот: полный, несколько полноватые губы.

15. Борода: черная, усы, борода и бакенбарды.

16. Зубы: все на месте.

17. Подбородок: округлый.

18. Форма лица: овальная.

19. Цвет лица: синеватый.

20. Фигура: сильная, высокая.

21. Язык: немецкий, французский, русский.

22. Особые приметы: отсутствуют.

Полицейский отчет. Берлин, 26 июля 1849.

Или такая картина.

(Смена перспективы.)

Старик окаменело сидит, выпрямившись в кресле, и смотрит по сторонам. Трубку он отложил в сторону, она не зажигается: табак совсем сырой. Правая его нога чуть выдвинута вперед. Он делает знак Сильвио, но тот не смотрит на него, он разговаривает, наверное, с Антонией, наклонившись вперед, Сильвио, по всей видимости, отпускает шутку, так как все смеются. Б. не понимает, над чем. Входит Эррико, он поднимает руку, приветствуя всех, улыбается, однако не идет к нему, а направляется прямо к Антонии и целует ее в щеку. Б. слышит их голоса, но разбирает лишь некоторые слова: «весело, цветок, вода, восхищение, печаль, дни, лодка», и непрерывное «да-да-да» Антонии, которое постоянно сопровождает ее повсюду. Он ждет, не подойдет ли к нему Эррико, хотя бы он, ведь он со всеми уже поздоровался, однако Эррико смешивается с остальными и не подходит. Тогда Б. делает попытку отодвинуть свое кресло немного в сторону, это ему удается с большим трудом. Он чувствует, как его левое веко начинает дергаться, прикладывает к нему руку, но подергивание не прекращается, он ощущает это своей ладонью, это дрожание переходит на грудь, плечи, живот, ноги, он опирается о камин, ему хочется залезть в камин, на стену, лечь на пол, обратить на себя внимание, напугать их, прервать, смутить. Однако они по-прежнему беседуют и ведут себя так, как будто не замечают дерганья его глаза.

Антония проходит мимо с графином в руках и наливает всем вино и воду. Он пытается встать, немного покачивается, ему удается сдвинуться с места, крепко держась одной рукой, и он кричит им: «Я не сумасшедший, я не сумасшедший, это выдумки Антонии, я лишь устал, только устал», и тут же замечает, что не может издать ни звука, что никто не замечает его. Он валится в кресло, ловя ртом воздух, его лицо искажается, голова падает на сторону. Теперь он видит все наискось; как они поворачиваются и смотрят на него, но ни один из них не двигается с места, никто не подходит, они лишь молча смотрят на него, и лишь через пару секунд, когда Антония им что-то говорит, они снова отворачиваются от него, поднимают стаканы, и пьют, и продолжают разговаривать, как будто ничего не произошло. «Они все-таки принимают меня за сумасшедшего», — шепчет он и медленно соскальзывает с кресла на пол. Теперь они подходят к нему, наклоняются над ним, Эррико гладит его по лицу, немного смущенно, но нежно, а Антония поливает ему лоб холодной водой…

Дж. написал ему из Берлина, что примкнул к коммуне при Living-theatre. И он послал ему листовку.

Быть свободным от классов

Быть свободным от предрассудков

Быть свободным от ненависти

Быть свободным от имущества

Быть свободным от наказания

Быть свободным от государства

Быть свободным, значит: уметь изменяться, быть революционером; жить без денег.

La revolution est  baseé sur l’amour.

La revolution ne vent pas la violence mais la vie [18].

В процессе против Нечаева (в 1872 г., Петербург) отягчающим обстоятельством стала тонкая книжка, найденная у него во время ареста. Она была написана шифром. Незашифрованный текст содержал «Катехизис революционера». Нечаев признал себя единственным автором. Обвинитель придерживался мнения, что работа выдает стиль Бакунина. Николай Утин (из Интернационала), во всяком случае, указывал на использование текста Бакунина в качестве исходного. Бакунин не возражал против этого.

Росс, который после ареста Нечаева уехал в Париж и там в меблированной комнате охранял его наследие, утверждал, что «Катехизис революционера», написанный рукой Бакунина, был найден им и уничтожен. Неттлау верил в соавторство Бакунина и Нечаева. К этому выводу пришел и Томас Д. Масарик в своих «Очерках русской исторической и религиозной философии» (1913). Заведующий архивом Бакунина в Амстердаме Артур Ленинг считает Нечаева единственным автором. («Решительный язык, чуждый Бакунину».) Он ссылается на одно письмо от 2 июня 1870 г. от Б. к H., ставшее известным лишь в 1967 г. из наследия Натали Герцен. В нем Б. отмежевывается от идей Нечаева, он пишет там недвусмысленно: «Ваш Катехизис». Запись датируется летом 1869 г. в Женеве.

Он перевел «Катехизис революционера» заново. Удивленно смотрел он на предложения, представавшие перед ним. Он испугался их. Он хотел, чтобы они его не касались. Он не способен к такому аскетизму и самоотречению. Это был орденский устав для священников революции.

ИЗМЕНИТЬ МИР. Маркс.

ИЗМЕНИТЬ ЖИЗНЬ. Рембо.

Он не смог бы утверждать, что тогда произошло, и не было никакого внешнего повода для такой необходимости, но, по-видимому, что-то случилось с ним и в нем здесь, в Швейцарии, на расстоянии от политических событий, и все-таки это каким-то образом произошло, нет, не изменение образа мыслей, он мог бы лишь утверждать или, лучше сказать, ему вдруг стало ясно, что он не анархист в том политическом смысле, в котором это слово употреблялось, а скорее тип Базарова. Он был все-таки слишком индивидуалистом, с самого начала и, собственно, всегда; и лишь время от времени мог вступать в некое сообщество, как тогда, в то лето, когда они все вместе думали об одном и том же, что и составляет революционную ситуацию, из чего всегда исходил Б. Он, конечно, был скорее попутчиком, быстро воодушевлялся, но скоро его энтузиазм ослабевал, и так получилось, что (в настоящую революцию он никогда не верил) на месте революционной активности возникали научные тезисы и догмы, выдвинутые и без конца повторяемые, тут же возникал самый настоящий бюрократизм. Для индивидуального террора у него, наверное, просто не хватило бы мужества, да, он согласился бы с этим. Тогда, в Мюнхене, они все время спорили, в коммуне на Кайзерштрассе, настоящей коммуной ее, конечно, нельзя было назвать, но они все время там встречались, а некоторые жили там постоянно. Подобные разговоры происходили, конечно, лишь между двумя или тремя из них, и они планировали на будущее больше, чем было возможно. Однако тогда уже существовали решения (и пускай лишь перед собственной совестью), потому что это не должно было остаться только на уровне разговоров. Теоретически они проиграли уже подобный ход событий, так сказать в качестве модели, во время похорон Лёбе. Покушение. Ему выпал жребий выпрыгнуть наперерез траурной процессии, чтобы остановить ее, а Раймер должен был в тот момент бросить бомбу в правительственную машину. Они тогда втроем прилетели в Берлин и стояли на Курфюрстендамм, напротив кинотеатра «Лупа», Раймер недалеко от Maison de France, К. между ними как наблюдатель и сигнальщик. Когда мимо него проезжали полицейские мотоциклисты, он чувствовал как бы укол, а теперь он должен был выпрыгнуть вперед и броситься перед первой машиной на землю.

Да, он, кажется, читал, что Раймер подорвал пластиковой бомбой нефтебак в Ингольштадте. Он считал это бессмысленным. Когда Раймера арестовали, он уехал в Швейцарию. Его нельзя обвинить, потому что он не имел никакого отношения к покушению и в течение нескольких месяцев вообще не видел Раймера… впрочем, он еще раньше носился с мыслью отправиться в Локарно или в Neuchâtel, чтобы заняться биографией Б. Он почувствовал облегчение, поскольку никогда не был поставлен перед необходимостью серьезного решения… Итак, все-таки Базаров. Для которого радикальная перемена была лишь игрой? Конечно, правила игры имеют силу, пока игра не закончена. Никому не приходило в голову, что произойдет, когда игра превратится в действительность. Игра продолжается, пока каждый участник исполняет определенную роль. Покушение, наверное, нарушило правила игры. Однако так далеко дело не зашло. То есть правила игры и были таковы, чтобы ничего не менялось.

После долгого молчания он все-таки сказал: «Надо изменить действительность».

Потом, вечером, в пивной, они купили газеты. Он показал на одну статью: «Члены IRA подожгли в двух ирландских провинциях усадьбы «German Landlord». «Вот, — сказал он, — пропаганда действием».

Он спокойно вспоминает об этом. Последний разговор произошел между ними.

Он понял, что придет день, когда все это перестанет его интересовать: чтение писем к Огареву, Герцену, Фогту, Рейхелю, Реклусу, Гильому и другим, петиции, полемические статьи и споры из-за Интернационала, полемика и атаки или защита в желтой прессе, его посещения каких-то родственников Б., людей, бывших с ним в родстве, или друживших с Б., или когда-то однажды с ним встречавшихся, он не узнал ничего, что уже не было бы опубликовано (это есть только в давних, забытых анархистских газетах). Тихое возбуждение, тайный триумф, с трудом подавляемая радость открытия, когда в руки ему попадалось еще не опубликованное письмо или неизвестный отрывок текста, — на их место каждый раз приходило равнодушие, ведь эти открытия ничего не меняли.

Он связался с профессором Фогтом, заведующим урологическим отделением в кантональной бернской больнице, тот, как ему было известно, состоял в каком-то родстве с тем д-ром Адольфом Фогтом, что заботился о Б. в последние дни перед смертью. Фогт и старый друг Б-а с дрезденских времен музыкант Адольф Рейхель были у постели Б-а, когда он умер 1 июля без четырех минут двенадцать пополудни. Говорят, последние слова были: «Мне больше ничего не нужно… моя песенка спета». И другой перевод: «Мне ничего не нужно, я хорошо сделал свое дело». Рейхель в письме к Гамбуцци от 6 июля 1876 г.: «Через час после смерти я увидел его обмытым и одетым и поразился красотой его лица, на котором лежал великий покой». Об этом есть записи. Что нового может сообщить этот профессор? Тем более сегодня? Он опять отменил визит.

Он заперся в своей комнате и выходил очень редко. В городской библиотеке тоже появлялся нечасто. Иногда он сидел тут за своим маленьким четырехугольным, крытым зеленым бархатом столом, включив свет, положив перед собой стопу нетронутых книг. Он рассматривал пожелтевшие фотографии и рисунки, которые хранил в папке: Б., Вагнер, Нечаев, Герцен, Огарев, Гильом, Кафиеро — он все смотрел и смотрел на них в надежде прочесть на их лицах больше, чем в их трудах, письмах и записках, где он не нашел того, что искал. (Но что он искал?)

Например, Нечаев.

Кто он был на самом деле? Был ли он таким, каким представил его в своих воспоминаниях Огарев? Или княгиня Оболенская? Или полицейский комиссар Порфирий Петрович? Или Стемпковский, единственный действительно, по-видимому, любивший Нечаева и в конце концов выдавший его полиции, когда Нечаев хотел его покинуть, чтобы переехать к молодому Владимиру Салье. В любом случае он был не таким, как его видел Б.

Он взял несколько книг и папку с портретами с собой домой. Он теперь целыми днями лежал в постели. Не хотел никого видеть. Прошло много времени с тех пор, как он встречал нескольких молодых людей в кафе-баре при почте, с ними он с удовольствием побеседовал. Разговоры. Они тянутся бесконечно. Нет ничего, о чем бы не говорили. Все было как в свое время в Берлине. Он уже тогда хотел уйти. Прочь от праздной болтовни! Но каждый вечер он впутывался в новые разговоры. Разговоры. Иногда до полуночи. Герцен сказал о Б., что он был страстным и эмоциональным собеседником. Карл Фогт, которого он посетил в Париже, «наскучив как-то слушать бесконечные толки о феноменологии, отправился спать. На другой день утром по дороге в Jardin des Plantes он снова проходил мимо той квартиры, приоткрыл дверь — Прудон с Б. сидели на тех же местах перед потухшим камином и оканчивали в кратких словах начатый вчера спор»[19].

С этим кончено.

Вольфф, посетивший его тогда в Neuchâtel, рассказывал, что застал его в таком состоянии, которое можно было назвать лучше всего «полной потерей интереса к своему собственному телу». Однако он не установил никаких признаков болезни (и душевной в том числе). Он нормально говорил, быть может, только чуть тише, чем обычно. Поразительно было лишь то, что на вопросы, заданные ему Вольффом, он отвечал не сразу, и ответа приходилось ждать долго. Вольфф предположил, что он страдает временной депрессией, в чем, собственно, не было ничего удивительного. Он будто бы сказал ему тогда (во второй половине дня) под вечер, что зимой хотел бы опять поехать в Берлин. А до этого надо закончить книгу, тут он добавил дословно вот что: «По крайней мере, самые важные главы».

В подробности он не вдавался, однако предположительно речь шла о биографии Б-а, о которой раньше он не раз упоминал.

30 мая 1870 г. Б. пишет «Наставление» своим друзьям, в котором просит их о помощи в деле Невиля (т.е. Нечаева). Н. был арестован в Цюрихе, и опасались его высылки в Россию, где он обязательно был бы приговорен к смерти. Газеты сообщали, что посланы петиции в бундесрат, чтобы назначить открытое собрание в Цюрихе. Но тут выяснилось, что вместо Нечаева полиция арестовала Сергея Серебряникова, который был выпущен на свободу.

24 июля Б. пишет из Невшателя к Валерье: «…я умоляю, ради самих себя, прекратите все ваши отношения с Нечаевым и его маленьким компаньоном Владимиром Салье и, если возможно, совсем от них спрячьтесь».

А в письме от 19 августа он обвиняет Нечаева в предательстве: «Да, он нас предал и одновременно предал то, что мы ему передали, и твердо полагались на него. Да, еще в прошлом году он похитил наши письма…»

Что произошло между 30 мая и 24 июля?

Об этом нет никаких сведений, никаких источников, мы никогда этого точно не узнаем. Мы можем только догадываться.

Откуда такой переворот в чувствах у Б.?

Утин сообщает, будто бы Б. навещал Нечаева в Женеве, чтобы уговорить его снова отправиться в Лугано. Он больше не мог жить без него. Нечаев только посмеялся и объяснил ему, что намерен впредь оставаться в Женеве, может, позже отправится в Лондон, чтобы работать для возобновления «Колокола». Б. всячески уговаривал его поехать с ним, умолял и даже плакал. Нечаев оставался тверд и обозвал его «стареющей сиделкой революции с местожительством в Тессине».

Не стоит ли отнестись к свидетельству Утина с осторожностью? Не получил ли он задания от Маркса собрать компрометирующий материал на Б., чтобы исключить его из Интернационала?

К тому же периоду времени относится письмо Стемпковского, в котором он упоминает, что вынужден был дать двести франков Нечаеву, так как тот угрожал, что бросит его и уедет в Лугано к Б.

Тот ли это Стемпковский, который выдал Нечаева швейцарской полиции?

Да. Это, очевидно, произошло из ревности. Нечаев бросил его и ушел к Салье. Насколько неточны вообще источники, ясно хотя бы из того, что до сих пор мы не знаем наверняка, как все-таки звали этого поляка, в литературе встречается три написания фамилии: Стемпковский, Стемковский и Степковский.

Б. жаловался на похищенные письма. Что же произошло?

Нечаев, когда был в Женеве с Б., присвоил себе его именную почтовую бумагу, чтобы написать конспиративные письма и разослать их по всему свету. Он утверждал, что в Москве основано тайное революционное общество. Он получил в распоряжение для общества от Б. Бахметьевский фонд в сумме 12 500 франков. Но этого общества никогда не существовало. Позже Нечаев признался в своей «выдумке». Письма того времени могли бы его выдать, потому-то он и забрал их из квартиры Б. Жил он действительно бедно и наверняка истратил деньги не на себя.

Пытался ли Нечаев шантажировать Б.?

Этому нет никаких доказательств.

Б. высказывается в этом смысле во многих письмах.

Б. любил преувеличивать, особенно в последние годы жизни.

А как было дело с деньгами для перевода «Капитала» Карла Маркса?

Нечаев сообщил на именной почтовой бумаге Б-а русскому издателю, для которого Б. должен был сделать перевод первого тома «Капитала», что тот не может продолжить работу, поскольку всего себя посвятил революционному делу…

Фальсификатор.

Нечаев тогда действительно серьезно так считал. В том же письме он предлагает вернуть — из своих собственных средств — издателю уже заплаченный Б. аванс. Это письмо передано Марксу, который попросил Утина зачитать его на конгрессе Интернационала.

Нечаев разочаровался в Б.?

Да. Но позже. Нечаев посвятил себя практике революции и хотел освободить Б. от обязанностей перед теорией революции. Он жил революционной практикой, и для него было само собой разумеющимся обходиться без житейских забот. Однако Б. не хотел и не мог поступать так же, как он.

Я не хочу быть «Я»

Я хочу быть «Мы»

Так как я повторяю тысячу раз

Только при этом условии мы победим

Победит наша идея

Бакунин

План биографии Нечаева

Приезд Нечаева в Женеву.

Встреча с Бакуниным.

Стихотворение Огарева «Студент».

Посещение Герцена.

Возвращение в Москву.

Тайное революционное общество.

Топор, кинжал и револьвер.

Убийство студента Иванова.

Бегство.

Язык анархии.

Нечаев у Бакунина в Женеве.

Совместная работа над «Катехизисом революционера».

Ссора из-за Бахметьевского фонда.

Разоблачение Утина на заседании Интернационала в Гааге.

Разрыв Бакунина с Нечаевым.

Цюрих: Стемпковский, Салье, Халдин (Йозеф Конрад).

Арест 14 августа 1872 г. в Цюрихе и выдача в Россию.

Агитация в тюремном заключении.

Планы побега.

Смерть в Шлиссельбургской крепости в 1882 г.

Влияние «Катехизиса».

Принцип разрушения.

Нечаевцы. Нигилисты.

Как это могло бы продолжаться.

Б. называл Нечаева в своих письмах: Мой малыш, мой Сергей, boy[20], мой маленький boy, маленький тигр, мой дикий зверь.

Он читал, что Б. за годы подполья так привык к конспиративной работе, что и позже не мог избавиться от этой привычки. Так, он говорил о тайных обществах, которых никогда не существовало. Он даже выдумывал членов этих обществ. Своего друга Огарева он принял в качестве сотого члена организации «Народная воля»… Он даже завел списки с фальшивыми именами. После появления первой книги «Капитала» он подумал о том, чтобы наградить автора орденом. Для этого он придумал герб. Топор и молот. Позже он отверг эту идею. Его новый проект: серп и молот.

Когда Победносцев вернулся в Россию, он взял с собой этот знак. 3 марта 1881 г. он писал Эррико Малатесте: «Царь Александр II мертв. Его жизнь окончена в свинце, динамите, ненависти, крови и огне. Люди повалили в церковь, они поют и плачут. (Совершивший покушение повешен на Семеновском плацу.) Очень немногие думают о революции. Но когда-нибудь, и я чувствую, что это будет длиться недолго, наш знак заменит крест. А люди здесь станут только и делать, что петь…».

Вот уже больше года он сидит над книгой. Но писать он начал лишь несколько недель назад. Первое время он отдал исключительно изучению источников. Он накапливал записи, замечания, проекты; цитаты, фотокопии… Он не знал, как начать. Одно время он думал, что если только интенсивно и достаточно долго заниматься темой, то в один прекрасный день узнанное (передуманное) соберется само собой и начало придет само собой… Но этого не произошло. Он ждал. Он придумывал новые зачины. Это было самое неплодотворное время. Потом он стал писать что попало. Но уже во время писания почувствовал неловкость. Страница за страницей оставались приблизительными. Когда он прочитывал написанное, его охватывала удвоенная скорбь, которая исчезала лишь тогда, когда он начинал писать заново. Все это было выдумано, далеко, абстрактно, исторически; ему не принадлежало. Иногда он спрашивал себя, тот ли он человек, который тогда на площади Бетховена произнес речь о чрезвычайных законах перед пятитысячной толпой, ему казалось теперь, что он уже не является тем человеком, он вытащил брошюру из-под книг и газет и раскрыл ее, там было напечатано его имя, но во время чтения он заметил, что это не его слова, не его предложения, во всяком случае, не теперешние, это вообще не его голос. Он порвал тетрадку.

Он опять уселся за маленький мраморный столик, он хотел начать сначала и писать по-другому, совсем по-другому. Через минуту он встал, взял какую-то книгу, полистал ее, прочел пару строк, потом несколько страниц, положил ее обратно. Он опять писал, писал всю ночь напролет, а утром увидел, что сделано не больше двух страниц, заполненных маленькими черными кругленькими буковками. Он еще раз прочел то, что было на бумаге (он переутомился, глаза болели, во рту пересохло), теперь ему больше понравилось, но он все-таки еще не был удовлетворен, это должно быть по-другому, совсем не так, как он писал до сих пор.

Примерно так:

отточенные гладкие блестящие острия ножей отточенная блестящая гильотина блестящий и отточенный штык привязанная и сдобренная жиром петля прекрасный старый достойный уважения известный своими традициями аристократический пролетарский клерикальный солдатский полицейский юридический смертоносный содержащийся в порядке в сохранности омоложенный развивающийся верный арсенал пыток сабля древко копья кровавая ржавая полицейская дубинка висящая между ног берется в законодательную и исполнительную руку поднимается привилегированной рукой на голову которая есть лишь голова побитых пушек которыми они закованы в кандалы стреляной картечью калибры выстрелы из всех стволов смертельные выстрелы изуверские выстрелы кладбищенские камни баррикады ночные горшки сковороды кузнечный молот фитиль на бочке с порохом повешенные обезглавленные посаженные на кол поднятые на штык четвертованные утопленные мятежники Musee de la Marionette

Писать фразы, которые не теряют силы.

Ему хотелось прекратить работу, ему надоел Б., все это его больше не интересовало. Он рассматривал других в библиотеке, в супермаркете, в кафе, на улицах, в автобусе, он видел их в их мерзкой деловитости, и они были совсем далеки: он все больше отдалялся от них.

Теперь он просто оставался в постели и днем. Он договорился с соседским мальчишкой, чтобы тот приносил что-нибудь из еды. Он больше не выходил из дому. Читал он все еще много. На кровати и рядом на стуле, а также на полу лежали книги, многие раскрыты, многие с закладкой или заложенные карандашом. Газеты его больше не интересовали.

Он слушал песню итальянских анархистов, которые нашли убежище в Лугано и которым швейцарское правительство в девяностых годах не продлило паспорта.

Addio, Lugano bella,

о dolce terra mia.

Scacciati senza colpa

gli anarchici van via

E partano cantando

colla speranza in cuor

Ed è per voi, sfruttati,

per voi, lavoratori

che siamo ammanettati

al per dej malfattori!

Eppur la nostra idea

non è chel‘ idea d‘amor

Anonimi compagni,

amici che restate,

le verita sociali

da vorti propagate

Eguesta la vendetta

che noi vi domandiam.

Ma tu che ci discacci

con una vil menzogna,

repubblica borghese

un di ne avrai vergogna.

Ed oggi t'accusiamo

in faccia all‘avvenir.

Banditi senza tregua

andrem di terra in terra,

a predicar la pace

ed a bandir la guerra.

La pace fra gli oppressi,

la guerra agli oppressor

Elvezia il tuo governo

schiavo altrui si rende

di un popolo gagliardo

le tradizioni offende.

E insulta la leggenda

del tuo Guglielmo Teil.

Addio cari compagni,

amici luganesi,

addio bianche di neve

montagne ticinesi

I cavalieri erranti

son trascinati al nord.[21]

Он слушал пластинку. Все снова и снова.

Так продолжалось несколько дней.

Вместо он: писать я

вместо мы: я

вместо у него было: у него есть

вместо он хотел это сделать: он сделал это

вместо он сделал бы это: он сделал это

вместо косвенной речи: прямая речь

вместо прошлого: настоящее

вместо рефлексии: действие

вместо писаний: действовать

ЭТО ТОЖЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО БЕССИЛИЯ.

Он делал это не для того, чтобы провести время или даже остановить его. С помощью гашиша, к примеру. С помощью мескалина. С помощью прелудина. Или с помощью каптагона, который можно было легче всего достать. Сюда же относилась и игра на игральных автоматах. Или длящееся часами, непрекращающееся слушание Джимми Хендрикса. Опиум он принял всего один раз, и ему стало плохо. Дж., с которым он вместе принимал опиум, сказал ему: «Бог наркотиков неблагосклонен к тебе, он тебя отвергает». Гашиш можно было одно время без особых трудностей найти в Мюнхене. После приема гашиша время превращалось в череду эротических мгновений. Мескалин, наоборот, как будто уничтожал время. Начало и конец были едиными и вечными. Мир состоял из пространства и красок. Время потом снова возвращалось, когда действие наркотика прекращалось и краски бледнели. Действие прелудина было такое, как будто даже помочиться — это уже грандиозное событие. Игра на игральных автоматах, да, это было что-то подобное, время выпадало из сознания. Когда игра на игральных автоматах вошла в моду, он прекратил все это. Лучше слушать Джимми Хендрикса. И это также служило наркотиком, который в сочетании с гашишем воздействовал особенно сильно. Ведь американцы тоже открыли определенный вид музыки для достижения состояния опьянения. Но пик воздействия наркотиков можно почувствовать, только если время от времени приходить в сознание и задерживаться в этом состоянии. Как в состоянии незыблемости, долговечности, вечности. В мескалиновом опьянении случались моменты, когда вдруг нападал страх, с тех пор приходилось оставаться в таком состоянии, и никаких изменений не происходило. Время останавливалось, но сознание продолжало жить своей жизнью и захватывало области ощущений, которые раньше были слепы и глухи. Но ни к одному средству он не приучился, нет. Он никогда не принимал ЛСД. Он боялся его, да.

Использованы следующие источники:

Макс Неттлау. Михаэль Бакунин. Биографический набросок. Берлин, 1901. Послесловие Густава Ландауера.

Виктор Дайв. Михаил Бакунин и Карл Маркс. Цюрих, 1905.

Эдуард Бернштейн. Карл Маркс и Михаил Бакунин. Тюбинген, 1910.

Рудольф Рокер. Банкротство русского государственного коммунизма. Берлин, 1921.

Макс Неттлау. Эррико Малатеста. Жизнь анархиста. Берлин, 1922.

Рудольф Рокер. Испанская трагедия.

Александр Беркман. Кронштадтская революция. Берлин, 1923.

Александр Беркман. Русская трагедия.

Эмма Голдман. Причины упадка русской революции.

Вера Фигнер. Ночь над Россией. Воспоминания. Берлин, 1924.

Добиться чувства, что ты не одинок. Думать так же, как остальные. Чувствовать так же, как остальные. Говорить так же, как остальные. Поступать так же, как остальные. Один и тот же язык.

Что-то делать, одному, в своей комнате. Знать, что другие делают то же самое, каждый из них, один, в своей комнате.

Позднее обнаружить, что это были лишь заблуждения. Лишь поверхностное соответствие всем. И даже здесь очевиден разлад.

Эти слова, список слов, который он собрал в последнее время, слова, бывшие травмой, повреждением, порезом на коже; возбуждением; слова, при помощи которых ему хотелось рассказать историю, отрывочно, он один с этими словами, с этими возбуждающими словами, и все должны слушать, а потом сказать: да, так точно это и было, теперь мы этого никогда не забудем, после этого описания; он пытался все выразить в этих словах, пытался их эксплуатировать, выжать, вытянуть из них все, повалять их, но выдавить, побить их, взорвать, разрушить — ему хотелось увидеть, будут ли они защищаться, запираться, прятаться, удирать от него, лопаться, не поддаваться ему, умолкать — или они устремятся на него, окружат его, нападут, изобьют, разорвут на части, разрушат или даже проглотят его, пока он вообще не исчезнет, только они, слова, только еще слова, только они одни, слова.

Слова и пустота.

В «Истории русской литературы» Петерса он прочел, что Тургенев списал главного героя своего романа «Рудин» с Б-а. В сороковых годах Б. подружился с Тургеневым; в Берлине они вместе слушали лекции Шеллинга и несколько раз встречались в Париже. У Гильома он нашел указания на то, что Б. в последние месяцы перед смертью неоднократно просил почитать ему вслух из «Рудина».

Когда Лючер посетил его в Невшателе, тот рассказал ему о чтении забытого в наши дни романа. Тургенев воспринимал Б. искаженно, чисто внешне и очень неуверенно, как мог воспринимать в соответствии со своим образом мышления мелкий русский помещик. Революционную деятельность он показывает в эпилоге на одной странице и, конечно, заставляет героев погибнуть на баррикадах Парижа — впрочем, достаточно неожиданно. То, что Б. впоследствии якобы полюбил эту книгу, он объяснил себе по-своему, набросав такую сцену.

Когда Б. приехал в Лугано на виллу «Бессо», он потерял всякий контакт с Кафиеро и остальными итальянскими революционерами. Однажды вдруг, к его большому удивлению, приехал Аркадий Тюгин и остался на несколько дней. Кафиеро не знал ничего об этом посещении, и было даже к лучшему, если бы это оставалось в секрете. В действительности Кафиеро послал Тюгина в Лугано следить за Б. Раньше Б. не слишком ценил Тюгина, он вел себя с ним чересчур замкнуто и холодно; он не видел в нем того, что его восхищало в молодых людях: пламенного идеализма. Однако теперь он был счастлив поговорить с ним по-русски и даже упрекал себя, что раньше обходился с ним не слишком вежливо. Однажды он попросил Аркадия почитать ему что-нибудь вслух из «Рудина». Впервые он получил книгу в 1856 г., Муравьев привез ее ему из Москвы в Сибирь со словами: «Вся Россия говорит, что РУДИН списан с тебя». Он тогда полистал книгу, полный презрения к автору, и везде наподчеркивал и наставил вопросительных знаков, а потом послал книгу Тургеневу. Теперь, когда Аркадий прочел вслух первые страницы, он понял, что это другая книга. То ли он сам так изменился? Или время? Грустное, меланхолическое настроение русской жизни охватило его…

Дальше, говорил он, дальше, переверните первые сто страниц. Я больше никогда не увижу Россию, живым уже не увижу. Читайте дальше. И когда Аркадий прочел про Дарью Михайловну, про Наталью Алексеевну и про болтливого Пегасова, он опять нетерпеливо махнул рукой. Дальше, сказал он, прочтите о Рудине, читайте то, что написано обо мне.

— Гениальность в нем, пожалуй, есть, — возразил Лежнев, — а натура… В том-то вся его беда, что натуры-то, собственно, в нем нет… Но не в этом дело. Я хочу говорить о том, что в нем есть хорошего, редкого. В нем есть энтузиазм; а это, поверьте мне, флегматическому человеку, самое драгоценное качество в наше время. Мы все стали невыносимо рассудительны, равнодушны и вялы; мы заснули, мы застыли, и спасибо тому, кто хоть на миг нас расшевелит и согреет! Пора! Помнишь, Саша, я раз говорил с тобой о нем и упрекал его в холодности. Я был и прав, и не прав тогда. Холодность эта у него в крови — это не его вина, — а не в голове. Он не актер, как я называл его, не надувало, не плут; он живет на чужой счет не как проныра, а как ребенок… Да, он действительно умрет где-нибудь в нищете и в бедности; но неужели ж и за это пускать в него камнем? Он не сделает сам ничего именно потому, что в нем натуры, крови нет; но кто вправе сказать, что он не принесет, не принес уже пользы? Что его слова не заронили много добрых семян в молодые души, которым природа не отказала, как ему, в силе деятельности, в умении исполнять собственные замыслы? Да я сам, я первый все это испытал на себе… Саша знает, чем был для меня в молодости Рудин.

— Браво! браво! — воскликнул Басистов, — как это справедливо сказано! А что касается до влияния Рудина, клянусь вам, этот человек не только умел потрясти тебя, он с места тебя сдвигал, он не давал тебе останавливаться, он до основания переворачивал, зажигал тебя!

— Несчастье Рудина состоит в том, что он России не знает, и это точно большое несчастье. Россия без каждого из нас обойтись может, но никто из нас без нее не может обойтись. Горе тому, кто это думает, двойное горе тому, кто действительно без нее обходится! Космополитизм — чепуха, космополит — нуль, хуже нуля; вне народности ни художества, ни истины, ни жизни, ничего нет. Но опять-таки скажу, это не вина Рудина: это его судьба, судьба горькая и тяжелая, за которую мы-то уж винить его не станем. Нас бы очень далеко повело, если бы мы хотели разобрать, отчего у нас являются Рудины. А за то, что в нем есть хорошего, будем же ему благодарны. И дай бог, чтобы несчастье вытравило из него все дурное и оставило одно прекрасное в нем! Пью за здоровье Рудина! Пью за здоровье товарища моих лучших годов, пью за молодость, за ее надежды, за ее стремления, за ее доверчивость и честность, за все то, от чего и в двадцать лет бились наши сердца, и лучше чего мы все-таки ничего не узнали и не узнаем в жизни… Пью за тебя, золотое время, пью за здоровье Рудина![22]

Б. впервые утер глаза, потом — через какое-то время — он начал смеяться, он смеялся, он так смеялся, что все его тело содрогалось, и у него начался приступ кашля. Успокоившись, он попросил: «Читайте дальше, Аркадий Андреевич, читайте конец…»

В знойный полдень 26 июня 1848 года, в Париже, когда уже восстание «национальных мастерских» было почти подавлено, в одном из тесных переулков предместья св. Антония батальон линейного войска брал баррикаду. Несколько пушечных выстрелов уже разбили ее; ее защитники, оставшиеся в живых, ее покидали и только и думали о собственном спасении, как вдруг на самой ее вершине, на продавленном кузове поваленного омнибуса, появился высокий человек в старом сюртуке, подпоясанном красным шарфом, и соломенной шляпе на седых, растрепанных волосах. В одной руке он держал красное знамя, в другой — кривую и тупую саблю и кричал что-то напряженным, тонким голосом, карабкаясь кверху и помахивая и знаменем, и саблей. Венсенский стрелок прицелился в него — выстрелил… Высокий человек выронил знамя — и, как мешок, повалился лицом вниз, точно в ноги кому-то поклонился… Пуля прошла ему сквозь самое сердце.

— Tiens![23] — сказал один из убегавших insurgès[24] другому, — on vient de tuer le Polonais[25].

— Bigre![26] — ответил тот, и оба бросились в подвал дома, у которого все ставни были закрыты и стены пестрели следами пуль и ядер.

Этот «Polonais» был — Дмитрий Рудин.[27]

Вы заметили, спросил он слушавшего этот отрывок Лючера, что жизнь революционера снижена до жанровых картинок? Пестрые лубочные сценки определенной эпохи. Кинокадры. Вы теперь понимаете, почему я отказался? Пройдет немного времени, и Голливуд экранизирует жизнь Б-а. Какой материал! Б. в берлинских салонах, у Тика, Варнхагена, Шеллинга, Б. путешествует по Швейцарии с Хервегом и Вейтлингом. Б. посещает Маркса и Прудона в Париже, принимает участие в Февральской революции 1848 г. в Париже, откуда отправляется в Бреслау, чтобы быть поближе к взбудораженным полякам. Во время Пражского восстания он в Праге — в качестве делегата приехал на Славянский конгресс, теперь он из Клементинума руководит боями против войск Шварценбергера. Во время майской революции 1849 г. в Дрездене он опять находится на баррикадах и принадлежит вместе с Хюбнером, Рёкелем и Рихардом Вагнером к активным революционерам. В Хемнице его арестовывают. Саксонские и русские тюрьмы, сибирская ссылка. Побег через Амур в Японию. Б. опять в Европе, он едет в Лондон к Герцену. Его работа в Интернационале, в Цюрихе, в Женеве, в Шт. Имьер; ссора и разрыв с Марксом. Б. в Лионе и Марселе. Б. во время восстания в Болонье, которое потерпело неудачу, едва успев начаться. Его побег, его отречение, его болезнь, его смерть в Берне…

Разве это не фантастика, чуть не закричал он… у него даже было готово название: «Жизнь для революции» или еще лучше: «Дьявол мятежа», это было бы кассовым названием. Сегодня прошло достаточно времени, чтобы средствами кино вернуть бунтаря обратно в лоно буржуазного общества. Да, да, но перед Дучке все еще испытывают страх… и они презирали Раймера за то, что он совершил взрыв в Ингольштадте. Еще придут Веры Фигнер, кричал он, пропаганда действием, это законное анархическое средство. Только подождите, подождите только…

Он, Лючер, кажется, сказал ему на это (грубо), что он не имеет права навешивать на Б. «бомбовый» анархизм, этот вульгарный вид анархизма, который не имеет ничего общего с революционной теорией Б. Но он не растерялся и снова взволнованно закричал, что именно это выводится из размышлений о Б. и неизбежно должно было впоследствии через его учеников (и он повторил: через его учеников) привести к «бомбовому» анархизму, который был не чем иным, как пропагандой действием, о чем постоянно говорил Б…

Он кричал все сильнее, и тогда Лючер просто ушел.

Он давно не выдвигал ящик письменного стола, но часто поглядывал на него. Тут, тут внутри, этот выход у меня всегда останется, думалось ему. Он выдвинул ящик стола и посмотрел на округлость черного металла.

Радио тоже разрушитель тишины; ничего, что изменяется, наконец применяется, сначала разговоры, песни на улице, полицейские сирены, зажигательные выкрики, удары резиновых дубинок, крик толпы, теперь печаль наступающей ночи, пустота

надоевшие разговоры

разрушение слов

печальные чучела птиц

траурный мятеж

Теперь он прекратил даже читать. Он упаковал книги в портфель и принес их обратно в городскую библиотеку. Ему пришлось проделать это дважды, так как книг оказалось слишком много. Первый раз библиотекарь осведомился у него, окончил ли он свою работу. Он ничего не ответил. Когда он второй раз притащил кучу книг, библиотекарь повторил свой вопрос, и он очень быстро и резко ответил: «Да, я закончил. Закончил».

Это звучало очень странно, говорил впоследствии библиотекарь. К тому же он не вернул одну книгу, «Рудин» Тургенева, сказал библиотекарь.

Кроме самих себя, мы ничего не имеем. Кроме своего лица и собственного голоса, у нас ничего нет. Все дело в том, чтобы услышать собственный голос.

Она лежит здесь. Ручная граната, похожая на черное яйцо. Это была красивая вещь, черная, таинственная, неподкупная. Тонкое красное кольцо посередине. Если потянуть за кольцо, пройдет ровно четыре секунды — двадцать один, двадцать два, двадцать три, двадцать четыре — и граната взорвется. Разрушение и повреждение людей и предметов на площади четырех квадратных метров на открытой местности, и в окружности восьми метров в закрытых помещениях: так предупредили его, когда передавали это черное, холодное, металлическое нечто. Он держал его в руке, долго рассматривал, а когда его вдруг охватил страх, быстро положил обратно в ящик. Там это и лежит. С тех пор он никогда не открывал ящик. Но он все время вспоминал о нем, как только его взгляд падал на ящик, а это случалось за день многократно. Теперь, когда он редко выходил из дому, это случалось еще чаще… невольно. Иногда он думал о том, чтобы зарыть это черное нечто в каком-нибудь укромном месте, или бросить в море, или просто потерять во время прогулки.

Однако потом он представлял, что оно могло бы ему еще пригодиться. Если они придут, чтобы его арестовать.

Он побежит по улице, кто-то закричит ему вдогонку: «Стой! Стой! Стрелять буду», и он услышит выстрел, и он замедлит свой бег и вытащит это черное нечто из кармана куртки, просунет средний палец в кольцо, выдернет, и повернется, и в тот же миг бросит гранату под ноги преследователей. Убегая, он услышит звук взрыва, но он не обернется, он побежит дальше, дальше. Или он убежит, когда они захотят надеть на него наручники, будет обеденное время и на улицах — полно людей, и они не рискнут стрелять в него. Они побегут за ним и попытаются схватить, будут кричать. Он забежит в какое-нибудь кафе и будет стоять посреди народа и скажет громко (но не переходя на крик): «Только тихо, соблюдайте спокойствие, ничего не произойдет, если вы будете соблюдать спокойствие». И тут из кармана куртки он вытащит черное яйцо, покачивая, подержит его некоторое время в руке, а потом крикнет, глядя на дверь, где толпятся его преследователи: «Если вы войдете, я взорву эту штуку». Он скажет «штука», и протянет ее вперед, и покажет ее, и все они онемеют и не смогут сдвинуться с места, они застынут, те, что внутри, и те, что снаружи, и секунды или даже минуты для них превратятся в вечность. А потом, после этой вечности, в какой-то момент, когда время вернется снова и остальные опомнятся, а преследователи окружат его со всех сторон, тогда он потянет за кольцо и швырнет в них эту черную штуку. Разве это не было бы символично: он один, посреди толпы один?

Но этого не случится. Он знает.

Если они придут и позвонят у двери, он (наверное) быстро засунет иглу шприца в вену. А потом подойдет к двери, и откроет, и увидит их, улыбнется с отсутствующим видом и не станет защищаться, когда они наденут наручники и будут обыскивать его, искать оружие, и они спустятся вниз по лестнице, ведя его посередине…

Рука хватается за ящик, он долго не решается выдвинуть его.

Он слишком долго оставался один.

Теперь тут ничего нет. Ничего.

На его столе лежит раскрытая «Philosophie positive» Comte.

Рядом с кроватью лежит «Сила и материя» Л. Бюхнера.

Он давно не заглядывал в эту книгу. Ему стало ясно: он заблуждался, обманывался — он слишком верил в себя, в своих друзей, в свое время. Время его не приняло. Не его это время. Он ждал другого.

Надпись на стене:

ХРАМ НАДО ОСКВЕРНИТЬ,

А ПОТОМ РАЗРУШИТЬ.

Революции не существует, есть лишь революционные моменты. Их мы и должны развивать.

Так он сказал, когда мы виделись в последний раз.

БЕЗ СТРАСТИ К РАЗРУШЕНИЮ РЕВОЛЮЦИОННАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ НЕМЫСЛИМА И НЕВОЗМОЖНА, ПОТОМУ ЧТО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ РЕВОЛЮЦИИ БЕЗ СПАСИТЕЛЬНОГО, ПРОДУКТИВНОГО РАЗРУШЕНИЯ. ВЕДЬ ТОЛЬКО ИЗ НЕГО И ИЗ ЕГО СОДЕЙСТВИЯ РОДИТСЯ И ВОЗНИКНЕТ НОВЫЙ МИР. Бакунин.

Он долго готовился. Но это произошло совершенно неожиданно. Ничего не изменилось — и все-таки с тех пор все стало по-другому. Он был бессилен перед вещами, всеми вещами и предметами, которые находились вокруг, окружали его. Их поверхность вдруг стала издеваться над ним, и теперь он знал, откуда бралась слабость, что прежде нападала на него. Это было не что иное, как поверхность, она глубоко ранила его просто тем, что показывала себя ему, обнажалась перед ним и при этом запрещала ему все остальное, она разила… впервые за много дней он опять вышел из дому, пошел в какой-то кабак и заказал пива… но и здесь все было как дома, он не видел ничего, кроме поверхности… он пощупал рукой стол, неуклюже смахнул крошки хлеба, провел по лужицам пива, тарелке, по краю пивной кружки, по клейкой поверхности в форме кратера… он начал ее соскабливать, попытался ногтем пробуравить ее, но тот не проходил внутрь, мешала поверхность стола… он протянул руку к бутылке, ухватил ее за горлышко рукой, ладонью, которая ощущала лишь холодную, гладкую, голую наружность… рука скользнула по горлышку бутылки медленно, она почувствовала широкую часть бутылки, округлость, расширение, насмешку поверхности, дальше не было ничего, до чего дотрагивалась его ладонь, он схватил бокал, стоявший рядом и наполовину наполненный желтым пивом, он обеими руками схватил этот пузатый, гладкий, холодный бокал, повернул его в руках, гладкость поверхности стала еще более гладкой, прохладность ушла, из-за резкого вращения стекло нагрелось, он чувствовал это снаружи, но не проникал внутрь, он никуда не проникал, он оставался снаружи, во всем оставался снаружи, оставался вне, именно так это и было… Он все отчетливее ощущал, как поверхность его блокирует, он снял ладонь с бокала пива и попытался сжать руку в кулак и просунуть его в отверстие бокала, он хотел проникнуть, невозможно оставаться лишь снаружи, но чувствовал, что и изнутри он достиг лишь внешней стороны стекла. Он схватил тарелку, поднял ее на высоту глаз, посмотрел на нее снизу, потом поставил ее одним рывком на стол, так резко, что она звякнула… и еще раз взял бокал в правую руку, теперь он заметил, что бокал с трещиной, крепко обхватил его, слева взялся левой рукой, и эта рука легла на стекло там, где стекло было лишь стеклом, и пальцы скрестились, и кожа коснулась кожи… но он хотел глубже влезть в вещи, невозможно оставаться все время снаружи, исключенным, ему хотелось принять их внутрь, вникать в них, совсем глубоко, и он так крепко сжал свои руки, что бокал раскололся, почти бесшумно, потому что его руки гасили звук, а осколки не упали на стол, а врезались в мякоть его рук… он видел, как кровь медленно текла по рукам и капала на пальцы, он не чувствовал боли и не знал, проник ли он внутрь вещи или вещь проникла в него, он и потом не смог бы этого сказать, если бы его кто-нибудь спросил об этом, в какой-то момент он подумал, что надо потереть руки друг о друга, чтобы осколки проникли еще глубже, дошли до вен, но тут мимо прошла официантка, и посмотрела в его сторону, и громко закричала, подошли люди и окружили его, потом она пришла с аптечкой и положила на раны белую марлю, и во время долгой тирады, прерываемой восклицаниями, например: «О Господи, какой ужас. Нет. Ладно, теперь хоть кровь остановили. Что же вы наделали. Вот страх-то», она перевязала руки каким-то бесконечным бинтом, и он видел, как руки становились все меньше и как перед ним нагромождались горы марли и ваты.

Язык анархии — это действие, произвольное действие, отвергающее логику, разрушающее правила синтаксиса; быть анархистом означает неприятие причинно-следственных связей, мгновенный отрыв рокового круговорота природы, слом этого становления и уничтожение путем разрушения и начинания заново

я с готовностью выполню то что могу придя в мир тогда местность была пустынна и необитаема лишь две кошки к началу моего медленного не сразу заметного отчуждения все было пусто без глубины как кошмарный сон кто здесь стоит знает год за годом поднимается поток всегда говорит я не испытываю угрызений совести красный шрам на щеке блестит как узкий рот но скоро они снова исчезли и слышно как держит в плену моего лица какое-то мое прежнее лицо

эта местность и этот разговор кажутся мне сном на безлюдных или оживленных улицах когда я заговорил то ли о реформах то ли о своих планах она застонала я всегда сама делаю покупки по-видимому у них нет больше лошадей у них есть своя гора Елеонская но и на горе Елеонской они не могут заснуть а то что я теперь читаю вслух это ответ на мой вопрос

продолжать бесконечный роман который вращается как мельничные жернова поворачивая историю к концу он проглядывает сквозь похотливые переплетения водорослей со дна эти диковинные сексуальные органы и действия имеют обозначения которые происходят из разрушения из особого языка унижения

был бы ты нормальный человек безропотно и как положено ты поблагодарил бы палача если бы человек мог устроить свою жизнь в согласии с обретенным знанием если бы вновь спросил что такое хорошо и что плохо

я носился с намерением обезопасить его и потом выбросить в сферу обычного помешательства единственная цель чтобы их пальцы соприкасались поверх носовых платков я смеялся слезы навернулись мне на глаза

опять прошло время и мы снова многое забыли революция является как вполне понятный и обычный бунт и нужно прежде всего считаться с тем что на самом деле видит человек

сила и грязь объединяются неминуемо этот иссякающий голос мы слышим все снова и снова

Он думал о том что прочитал; и что выдумал сам.

«КАТЕХИЗИС РЕВОЛЮЦИОНЕРА»

Отношение революционера к самому себе

§ 1. Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единственным исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью — революцией.

§ 2. Он в глубине своего существа, не на словах только, а на деле, разорвал всякую связь с гражданским порядком, и со всем образованным миром, и со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями, нравственностью этого мира. Он для него — враг беспощадный, и если он продолжает жить в нем, то для того только, чтоб его вернее разрушить.

§ 3. Революционер презирает всякое доктринерство и отказался от мирной науки, представляя ее будущим поколениям. Он знает только одну науку, науку разрушения. Для этого, и только для этого, он изучает теперь механику, физику, химию, пожалуй, медицину. Для этого изучает он денно и нощно живую науку людей, характеров, положений и всех условий настоящего общественного строя во всех возможных слоях. Цель же одна — наискорейшее и наивернейшее разрушение этого поганого строя.

§ 4. Он презирает общественное мнение. Он презирает и ненавидит во всех ее побуждениях и проявлениях нынешнюю общественную нравственность. Нравственно для него все, что способствует торжеству революции.

Безнравственно и преступно все, что мешает ему.

§ 5. Революционер — человек обреченный. Беспощадный для государства и вообще для всего сословно-образованного общества, он и от них не должен ждать для себя никакой пощады. Между ними и им существует тайная или явная, но непрерывная и непримиримая война на жизнь и на смерть. Он каждый день должен быть готов к смерти. Он должен приучить себя выдерживать пытки.

§ 6. Суровый для себя, он должен быть суровым и для других. Все нежные, изнеживающие чувства родства, дружбы, любви, благодарности и даже самой чести должны быть задавлены в нем единою холодною страстью революционного дела. Для него существует только одна нега, одно утешение, вознаграждение и удовлетворение — успех революции. Денно и нощно должна быть у него одна мысль, одна цель — беспощадного разрушения. Стремясь хладнокровно и неутомимо к этой цели, он должен быть всегда готов и сам погибнуть и погубить своими руками все, что мешает ее достижению.

§ 7. Природа настоящего революционера исключает всякий романтизм, всякую чувствительность, восторженность и увлечение. Она исключает даже личную ненависть и мщение. Революционная страсть, став в нем обыденностью, ежеминутностью, должна соединиться с холодным расчетом. Всегда и везде он должен быть не то, к чему его побуждают влечения личные, а то, что предписывает ему общий интерес революции.

Отношение революционера к товарищам по революции

§ 8. Другом и милым человеком для революционера может быть только человек, заявивший себя на деле таким же революционным делом, как и он сам. Мера дружбы, преданности и прочих обязанностей в отношении к такому товарищу определяется единственно степенью полезности в деле всеразрушительной практической революции.

§ 9. О солидарности революционеров и говорить нечего. В ней вся сила революционного дела. Товарищи-революционеры, стоящие на одинаковой степени революционного понимания и страсти, должны, по возможности, обсуждать все крупные дела вместе и решать их единодушно. В исполнении таким образом решенного плана каждый должен рассчитывать, по возможности, на себя. В выполнении ряда разрушительных действий каждый должен делать сам и прибегать к совету и помощи товарищей только тогда, когда это для успеха необходимо.

§ 10. У каждого товарища должно быть под рукою несколько революционеров второго и третьего разрядов, то есть не совсем посвященных. На них он должен смотреть, как на часть общего революционного капитала, отданного в его распоряжение. Он должен экономически тратить свою часть капитала, стараясь всегда извлечь из него наибольшую пользу. На себя он смотрит, как на капитал, обреченный на трату для торжества революционного дела. Только как на такой капитал, которым он сам и один, без согласия всего товарищества вполне посвященных, распоряжаться не может.

§ 11. Когда товарищ попадает в беду, решая вопрос, спасать его или нет, революционер должен соображаться не с какими-нибудь личными чувствами, но только с пользою революционного дела. Поэтому он должен взвесить пользу, приносимую товарищем, — с одной стороны, а с другой — трату революционных сил, потребных на его избавление, и на которую сторону перетянет, так и должен решить.

Отношение революционера к обществу

§ 12. Принятие нового члена, заявившего себя не на словах, а на деле, в товарищество не может быть решено иначе как единодушно.

§ 13. Революционер вступает в государственный, сословный и так называемый образованный мир и живет в нем только с верою его полнейшего, скорейшего разрушения. Он не революционер, если ему чего-нибудь жаль в этом мире. Если он может остановиться перед истреблением положения, отношения или какого-либо человека, принадлежащего к этому миру, в котором — всё и все должны быть ему равно ненавистны.

Тем хуже для него, если у него есть в нем родственные, дружеские или любовные отношения; он не революционер, если они могут остановить его руку.

§ 14. С целью беспощадного разрушения революционер может, и даже часто должен, жить в обществе совсем не тем, что он есть. Революционеры должны проникнуть всюду, во все слои высшие и средние, в купеческую лавку, в церковь, в барский дом, в мир бюрократический, военный, в литературу, в Третье отделение и даже в Зимний дворец.

§ 15. Все это поганое общество должно быть раздроблено на несколько категорий. Первая категория — неотлагаемо осужденных на смерть. Да будет составлен товариществом список таких осужденных по порядку их относительной зловредности для успеха революционного дела, так чтобы предыдущие номера убрались прежде последующих.

§ 16. При составлении такого списка и для установления вышереченного порядка должно руководствоваться отнюдь не личным злодейством человека, не даже ненавистью, возбуждаемой им в товариществе или в народе.

Это злодейство и эта ненависть могут быть даже отчасти и полезными, способствуя к возбуждению народного бунта. Должно руководствоваться мерою пользы, которая должна произойти от его смерти для революционного дела. Итак, прежде всего должны быть уничтожены люди, особенно вредные для революционной организации, и такие, внезапная и насильственная смерть которых может навести наибольший страх на правительство и, лишив его умных и энергических деятелей, потрясти его силу.

§ 17. Вторая категория должна состоять именно из тех людей, которым даруют только временно жизнь, дабы они рядом зверских поступков довели народ до неотвратимого бунта.

§ 18. К третьей категории принадлежит множество высокопоставленных скотов или личностей, не отличающихся ни особенным умом и энергиею, но пользующихся по положению богатством, связями, влиянием и силою. Надо их эксплуатировать всевозможными манерами и путями; опутать их, сбить их с толку и, овладев, по возможности, их грязными тайнами, сделать их своими рабами. Их власть, влияние, связи, богатство и сила сделаются таким образом неистощимой сокровищницей и сильною помощью для разных революционных предприятий.

§ 19. Четвертая категория состоит из государственных честолюбцев и либералов с разными оттенками. С ними можно конспирировать по их программам, делая вид, что слепо следуешь за ними, а между тем прибрать их в руки, овладеть всеми их тайнами, скомпрометировать их донельзя, так чтоб возврат был для них невозможен, и их руками и мутить государство.

§ 20. Пятая категория — доктринеры, конспираторы и революционеры в праздно-глаголящих кружках и на бумаге.

Их надо беспрестанно толкать и тянуть вперед, в практичные головоломные заявления, результатом которых будет бесследная гибель большинства и настоящая революционная выработка немногих.

§ 21. Шестая и важная категория — женщины, которых должно разделить на три главных разряда.

Одни — пустые, обессмысленные и бездушные, которыми можно пользоваться, как третьей и четвертой категорией мужчин.

Другие — горячие, преданные, способные, но не наши, потому что не доработались еще до настоящего бесфразного и фактического революционного понимания. Их должно употреблять, как мужчин пятой категории.

Наконец, женщины совсем наши, то есть вполне посвященные и принявшие всецело нашу программу. Они нам товарищи. Мы должны смотреть на них, как на драгоценнейшее сокровище наше, без помощи которых нам обойтись невозможно.

Отношение товарищества к народу

§ 22. У товарищества нет другой цели, кроме полнейшего освобождения и счастья народа, то есть чернорабочего люда. Но, убежденное в том, что это освобождение и достижение этого счастья возможно только путем всесокрушающей народной революции, товарищество всеми силами и средствами будет способствовать к развитию и разобщению тех бед и тех зол, которые должны вывесть, наконец, народ из терпения и побудить его к поголовному восстанию.

§ 23. Под революцией народною товарищество разумеет не регламентированное движение по западному классическому образцу — движение, которое, всегда останавливаясь с уважением перед собственностью и перед традициями общественных порядков так называемой цивилизации и нравственности, до сих пор ограничивалось везде низвержением одной политической формы для замещения ее другою и стремилось создать так называемое революционное государство. Спасительной для народа может быть только та революция, которая уничтожит в корне всякую государственность и истребит все государственные традиции, порядки и классы в России.

§ 24. Товарищество поэтому не намерено навязывать народу какую бы то ни было организацию сверху. Будущая организация, без сомнения, вырабатывается из народного движения и жизни. Но это — дело будущих поколений. Наше дело — страстное, полное, повсеместное и беспощадное разрушение.

§ 25. Поэтому, сближаясь с народом, мы прежде всего должны соединиться с теми элементами народной жизни, которые со времени основания московской государственной силы не переставали протестовать не на словах, а на деле против всего, что прямо или косвенно связано с государством: против дворянства, против чиновничества, против попов, против гилдейского мира и против кулака мироеда. Соединимся с лихим разбойничьим миром, этим истинным и единственным революционером в России.

§ 26. Сплотить этот мир в одну непобедимую, всесокрушающую силу — вот вся наша организация, конспирация, задача.

© 1970 Carl Hanser Verlag, München

© Перевод И. Кивель

Фолькер Хаге.

Обзор немецкой литературы 80-х годов

Многие вошедшие сейчас в моду обзоры делаются следующим образом: сначала рассматриваются отдельные составные части целого, а затем их суммируют.

Фридрих Шлегель

Хронист не сомневался ни на секунду. «1889 год будет играть большую роль в любой истории литературы, какая только будет составлена», — писал почти сто лет тому назад в небольшом «Путеводителе по современной литературе» некто В. X. С ним соглашался соиздатель: «Даже среди образованных людей часто встречаешь мнение, будто в области литературы мы переживаем период упадка». Но это, считал он, никоим образом не соответствует действительности — напротив, подобное дилетантское мнение порождено, по его словам, тем обстоятельством, «что в наше время, в условиях гигантского перепроизводства в области литературы, читатель-дилетант беспомощно взирает на гору произведений, не имея ни досуга, ни знаний для того, чтобы сделать из этой массы необходимый выбор». «Художественное творчество наших дней, — вновь вступает В. X. (как оказалось, это Виктор Хадвигер, о чем сообщает перечень имен сотрудников издания), — плод энергичной, честной культурной работы», и именно этот, 1889 год следует, по его мнению, рассматривать как год рождения «немецкого натурализма», «зачинателя современного литературного движения».

Какой оптимизм, какая вера в будущее! Современная литература? И даже какое-то современное литературное движение? Сегодня об этом можно только мечтать. Нынешний «модерн» не мыслится без приставки «пост»; и не только дилетанты, но и многие специалисты исполнены скепсиса по отношению к немецкой литературе. В дискуссии о немецкой литературе 80-х годов, совсем недавно проводившейся на страницах журнала «Цайт», критик Райнхард Баумгарт в статье под заглавием «Бульвар — а что же еще?» выдал этой литературе свидетельство о том, что она «при всей своей изощренности работает вхолостую» и, «пользуясь успехом, остается бездейственной». Его коллега Хуберт Винкельс разочарованно констатирует: «Литература, эта прекрасная игра, лишилась, кажется, каких бы то ни было страстей, уверенности в собственных силах, убежденности в том, что по своей глубинной сущности она принадлежит этому миру. С трудом несет литература бремя этого мира, поскольку ее участие в его делах и заботах неуклонно уменьшается».

А писатели? В эпоху, когда потребление приобретает тотальный характер, ощущается недостаток «новой литературы», «которая в решительном отказе от этого потребительства черпала бы свою мощь» — так уже в 1981 году писал Бото Штраус в своей книге «Парочки, фланеры», книге, которая как никакая другая предвосхитила эстетические и идеологические дискуссии 80-х годов. Тогда же Штраус предупреждал: «Там, где письменность вообще утрачивает свое центральное значение для культуры и наслаждению от игры эстетическими знаками и образцами, наслаждению прекрасным грозит опасность быть отравленным… продуктивная память, которую искусство дарует каждому, не развертывается, а сжимается до такой степени, что уверенно может быть уподоблена тому «пассивному архиву», каким является память «телевизионного человека».

Грозящая утрата, медленное исчезновение. Утрата памяти и интереса, повсюду поверхностность и изобилие. Как прикажете все это воспринимать? Порой, когда в руки попадается литературная хроника прошлого, возникает двойственное ощущение — в равной степени утешительное и пугающее. Утешительное, так как, по-видимому, во все времена тот или иной наблюдатель оказывался перед фактом «чрезмерного литературного перепроизводства» и, несмотря на это, вновь и вновь упрямо пытался сделать какой-то выбор. Пугающее, поскольку в качестве читателя последующей эпохи погружаешься в хаос неизвестных тебе имен, названий книг, упований — нагромождение давно утерянных шифров.

Что было бы, если бы через пятьдесят, семьдесят, сто лет мои записки попали в руки случайному читателю? По всей вероятности, тот увидел бы сплошные курьезы, раритеты, экспонаты для кунсткамеры. Или все же нет? Будут ли еще иметь вес те или иные писательские имена? Может быть, о наших книгах будут говорить как о знакомцах по старому доброму времени? По тем восьмидесятым годам, когда еще существовала интересная литература…

Существует ли она вообще: литература 80-х годов? Классификация процесса литературного развития по десятилетиям, «периодизация» на основе чисто календарных данных, как правило, ставится многими критиками под сомнение. «Кто считает разработку периодизации обременительным занятием (и таких немало)», — писал в 1987 году литературовед Хельмут Кройцер, тот с удовольствием иронизирует над теми вымученными решениями, которыми пробавляются при рассмотрении литературы второй половины столетия как германистика, так и литературная критика, рассуждающие, в надежде выйти из затруднительного положения, о литературе 50-х, 60-х, 70-х годов. Кройцер возражает скептикам, считая, что подобное членение литературного процесса — по десятилетиям, если не относиться к нему слишком строго и однозначно, — может оказаться исключительно плодотворным и полезным.

Итак, о литературе 80-х годов: Райнхард Баумгарт в своем ответе на мой (наряду с прочими) доклад «Эпоха обломков» задается вопросом, «может ли и должна ли на определенном временном отрезке существовать единая литература, или же мы создаем это единство, исходя из соображений удобства и любви к порядку?» Напрашивается подозрение, «что как не было литературы 80-х годов, так и не будет литературы 90-х годов, что все это — лишь порожденная стремлением ко всеупорядочению система дат и чисел, существующая в наших головах». Возможно. Впрочем, речи о «единой литературе» я и не вел; да и Баумгарт вскоре тоже приходит к выводу: «Эта вдолбленная в нас десятичная система исчисления за прошедшие десятилетия на удивление много дала для понимания литературного развития».

Вот как обстоят дела. В 1959 году, спустя десять лет после образования двух немецких государств, молодая немецкая литература вышла на мировой уровень — благодаря «Жестяному барабану» Гюнтера Грасса. Появление этого романа знаменует собой кульминационную точку литературного развития в 50-е годы и предвосхищает 60-е: добились признания писатели «Группы 47», бурно дискутировались романы Бёлля и Грасса, Йонзона (переселившегося из ГДР) и Мартина Вальзера. В то же время уже к началу 60-х годов наметилось и противотечение; экспериментальная и политически ориентированная литературы единым фронтом выступили против традиционных форм повествования. Переход к 70-м годам целиком осуществлялся под знаком мятежа в области культуры, а также под знаком сомнения литературы в собственных силах: искусство перестало пользоваться спросом и — как казалось — более всего у самих художников. Но «визг пилы» обманчив — он не дает ни малейшего представления о том, «насколько толст тот сук, на котором сидит литература», справедливо писал Ханс Магнус Энсценсбергер в 1968 году. Между 1970 и 1980 годами немецкая литература мучительно приходила в себя, заново училась писательскому искусству, создавая автобиографические и другие доступные пониманию тексты.

Наметилось робкое «возвращение рассказчика»; уже в это время существовали предшественники биографически-исторического романа, с таким разнообразием и блеском проявившего себя в 80-е годы (вспоминаются «Гёльдерлин» Петера Хертлинга, «Моцарт» Вольфганга Хильдесхаймера, «Я — Волькенштейн» Дитера Кюна и «Кольхаас» Элизабет Плессен).

Сногсшибательным подтверждением правомерности «подекадного» мышления стал тот факт, что и 1989 год в конце концов оказался некоей литературно-исторической вехой. Несмотря на это, подобная классификация остается, безусловно, лишь вспомогательной моделью, аварийной эвристической конструкцией — до тех пор, пока не найдены иные, лучшие варианты. Периодизация литературы по десятилетиям заранее вносит определенный порядок в процесс исследования, помогает создать общую картину происходящего и — что самое главное — не преувеличивает своих возможностей, в отличие от встречающихся порой описаний эпохи и всякого рода навешивания литературоведческих ярлыков.

Год 1989-й — на такой прогноз смело можно решиться — сыграл в истории литературы важную роль, но не только в истории литературы. И хотя в то время, когда пишутся эти строки, еще существует государство, именующее себя ГДР, но с осени 1989 года особой немецкой литературы ГДР, если она вообще когда-либо существовала, больше нет: она в известной степени утратила саму основу своего существования.

Существовала ли литература ГДР когда-нибудь вообще? Или эти три заглавные буквы ценились критиками и исследователями лишь из-за того, что облегчали распределение литературных явлений по рубрикам? Вспомним о том, что утверждение «второй немецкой литературы» происходило в обстановке постоянного одобрения (с западной стороны) и растущего самосознания (с восточной), а также о том, что на возникшую в ГДР литературу вплоть до 60-х годов в Федеративной Республике едва обращали внимание — впоследствии, правда, ее признавали с тем большей энергией. С конца 60-х годов аббревиатура ГДР у нас, на Западе, стала своеобразным фирменным знаком; литература «с той стороны» оценивалась как занимательная, легко читаемая, вызывающая живой интерес — и надо сказать, в общем-то не без оснований.

Вопрос о том, существуют ли две (или даже больше) немецкие литературы, занимал не только теоретиков (с особой охотой обращавшихся к нему), но и писателей. Как бы подводя итоги, Г. де Бройн в интервью (опубликованном к началу Лейпцигской книжной ярмарки 1990 г. в совместном литературном приложении журнала «Цайт» и еженедельника «Зоннтаг») сказал: «Дискуссия о двух немецких литературах была бессмысленной». Сам он, по его словам, всегда рассматривал свои книги как часть единой немецкой литературы и оспаривал факт существования самостоятельной национальной литературы ГДР. Правда, замечал он, созданная в Восточной Германии литература тематически, «в той степени, в какой она восприняла «сюжеты» гэдээровской действительности», а также и благодаря особым условиям ее возникновения сохранила «особый оттенок». «Однако она была частью немецкой литературы так же, как и другие немецкоязычные литературы, сохранившие областническую специфику».

Сходное мнение высказали некоторые другие писатели ГДР — в том числе и переехавшие из нее, например, Гюнтер Кунерт: «Среди многих бесплодных дискуссий и обсуждений последних лет и десятилетий самыми драматичными были, пожалуй, споры о единстве или раздвоенности немецкой литературы». Ясную позицию по этому вопросу некоторое время назад занял и Штефан Хайм: «Что касается меня, то я считаю — обе немецкие литературы, как литература Федеративной Республики, так и литература ГДР, написаны на одном и том же языке и взаимно воздействуют одна на другую. Как бы сильно ни отличались их отдельные произведения по своей тематике, умонастроению или стилистическим моментам, все же, несмотря ни на что, они принадлежат к одной и той же немецкой литературе».

Независимо от того, где — в ГДР, в Западном Берлине, в Гамбурге, Цюрихе или в Вене (или в Швеции, как книги Петера Вайса) — она создается, существует одна литература немецкого языка, и в этом смысле можно, я думаю, говорить о немецкой литературе, а не о «немецкоязычной литературе» — «до ужаса неудачная формулировка, принятая повсюду на вооружение» (Томас Бернхард).

Тем временем и журналисты и ученые стали осторожнее в вопросе о своеобычности литературы ГДР. Так «идет на уступки» Уве Виттшток в предисловии к своей книге «От Сталиналлее к Пренцлауерберг», где он описывает «пути литературы ГДР в 1949–1989 гг.»: «Все попытки «приписать» писателей одного языка на основании их «тональности» и предпочитаемых ими тем к определенному государству приводят к очевидным передержкам». Это, разумеется, не исключает того, что в качестве объекта исследования понятие «литература ГДР» будет охотно применяться в университетах — и именно сейчас, поскольку речь идет об окончательно очертившейся теме, для этого появились все основания.

Тема была. В литературе 80-х годов она необязательно бросалась в глаза, но, оглядываясь сегодня назад, можно лишь удивляться имевшемуся в ней количеству замыслов и порывов, намеков и предчувствий. «Чтобы разрушить Стену, существующую в головах, — говорится в повести Петера Шнайдера «Перепрыгивающий стену» (1982), — понадобится куда больше времени, чем того требуют любые мероприятия по сносу реальной Стены».

Вот несколько строк — ставших уже почти пророческими, а тогда встреченные резкими нападками и непониманием — из поэмы Бото Штрауса, опубликованной в 1985 году: «Хотя бы на миг ощути, / какой болью терзается сердце / того, кто — как некогда Клейст — / страдает, видя родную страну разделенной. / Но только подумай — как это будет, / когда она вновь станет единой, / когда в наших душах / будет играть свою пьесу / История!»

Еще в середине 80-х годов одна лишь мысль о «Reunieren» находилась под строжайшим запретом — а это слово означает не только «воссоединение», но также «примирение» и «встреча», «сбор». Поэтому даже вопрос в стихотворении: «Разве я не рожден в моем отечестве?» — показался весьма подозрительным! И ретиво был заклеймен критиками как «новая германофилия» и «лирика эпохи перелома».

Первой фразе из опубликованной в том же году повести Торстена Бекера «Поручительство» повезло гораздо больше — она бойко и безболезненно внедрилась в сознание общества, хотя была тоже довольно странной: «Может быть, в Германии еще есть место, где жители ФРГ имеют возможность что-то рассказать. Это место — транзитный автобан». А двумя годами позже — как описывалось в моем обзоре литературы за 1987 год — не только Бекер, но и два других молодых западногерманских автора послали героев своих романов на восточно-берлинскую телебашню созерцать город, в те времена строго разделенный: быть может, это было случайностью, но слабо мерцающее «освещение Бранденбургских ворот» (Михаэль Клееберг)[28] «казалось сверху ненавязчивым намеком на то, что здесь, на периферии, в темноте, жило своей жизнью что-то, вытесненное из сознания».

Тогда же, в 1987 году, появилась повесть, в которой читатель сталкивается с неожиданным и необычным наблюдением главного героя. Место действия — боннский вокзал: «Остальные пассажиры, стоящие на перроне — собранные, аккуратные, ухоженные, целенаправленные, — показались ему не людьми, а половинками людей. Кругом сновали одни лишь ополовиненные люди. Их недостающие половинки точно так же сновали в Лейпциге. Те, которые суетились здесь, прямо-таки излучали развитость и прогрессивность. Им и невдомек, что за беда с ними приключилась, чего им недостает. И никто, если бы его спросили, не сказал бы, что ему не хватает его лейпцигской половинки, его дрезденской части, его мекленбургской протяженности, его тюрингской глубины. (…) Однако он удивлялся, почему никто не воскликнет: мы — половинки. А уж сам он — тем более».

Почти никто не понимал тогда, три года назад, о чем вообще ведет речь в своей повести «Дорле и Вольф» Мартин Вальзер. Литературная критика почти единодушно отвергла эту книгу, но, конечно, не из-за стилистических шероховатостей, которых нельзя не заметить. Генрих Формвег, например, был весьма резок в своей оценке (в «Зюддойче цайтунг»): «Все это, а также многое другое в повести Мартина Вальзера действительно есть и заявляет определенные претензии. И все это никак не смыкается с реальностью, вся немецкая история предана забвению, и остается одно лишь довольно ловкое плетение словес».

Однако именно Вальзер, и никто этого у него не отнимет, был первым и долгое время единственным писателем, открыто выступавшим за то, чтобы немецкий вопрос не был уделом только профессиональных политиков. Еще за десять лет до своей со временем ставшей легендарной мюнхенской речи «Говорить о Германии», произнесенной в октябре 1988 года, выступая в Берген-Энкхайме, он убеждал слушателей в необходимости того, чтобы «рана по имени Германия» не затягивалась, оставалась открытой: «Мы с полным правом могли бы, говорю я, дрожа от собственной смелости, не признавать ФРГ точно так же, как не признаем ГДР».

Сон оказался в руку — Вальзер сам был, вероятно, больше всех поражен тем, как быстро его мечты были поставлены на политическую повестку дня, когда осенью 1989 года дело дошло до переориентации исторического масштаба. В конце 1988 года Вальзер собрал свои выступления и статьи в один том под названием «Говорить о Германии»; а годом позже возникла необходимость в новом, основательно дополненном издании, так как Вальзер, понятно, не мог лишить себя удовольствия насладиться триумфом и наблюдать за преобразованиями в ГДР в качестве свидетеля и комментатора.

Остальные писатели на Востоке и на Западе последовали его примеру: весной 1990 года (то есть, собственно говоря, еще в 80-е годы, если рассуждать чисто арифметически[29]) Вольф Бирман, Гюнтер Грасс, Кристоф Хайн, Штефан Хайм, Хайнер Мюллер, Петер Слотердийк и Криста Вольф опубликовали свои сочинения и беседы, интервью и речи, относящиеся к германской теме, собрав их в более или менее объемистых томах. Хайм обогнал остальных по количеству страниц, поскольку опубликовал почти все свои интервью и телевизионные выступления, которые хотя бы отдаленно касались немецкого вопроса.

Удивительно, однако, как много было сочинено за эти месяцы и годы значительных с литературной и исторической точек зрения эссе о Германии, о немецком прошлом и настоящем, о ситуации в ГДР; среди них заслуживает упоминания интереснейшая речь Моники Марон «Я была антифашистским ребенком». Разумеется, многие авторы — в том числе и в Восточной Германии — оставались преимущественно наблюдателями и летописцами происходящего (если они не сотрудничали, как Кристоф Хайн или Криста Вольф, в следственных комиссиях); и в скором времени именно писатели из ГДР почувствовали себя оттесненными в сторону происходящим в их стране процессом, наблюдая за ним с горьким чувством. «Сейчас слово получили политики и экономисты», — написала в феврале этого года в предисловии к своему сборнику «В диалоге» Криста Вольф.

Когда, собственно говоря, пишется история литературы? Необходима ли для этого временная дистанция и какая? Отделять литературную критику от истории литературы — бессмысленно. Почти все более поздние рассмотрения литературных произведений основываются на предварительном отборе. Предпосылкой для этого является бесперебойное функционирование первичных отборочных структур, независимо от того, кто осуществляет этот отбор литературы — редакторы издательств, критики (или даже, если встать на позиции рецептивной эстетики, читатели). Как же иначе? Нужно лишь поразмыслить и последовательно додумать до конца, что могло бы быть объектом обширного литературно-исторического обозрения литературных событий одного-единственного года. В принципе — каждая рукопись, приходящая в издательство, если (абсурдное предположение) не любой литературный текст, где-либо написанный, а по меньшей мере — любая книга, которая вообще вышла. Ведь и редакторы, и критики, закидывающие в книжное море свои сети, могут все-таки упустить что-то важное.

Правда, при огромном объеме книжной продукции даже современнику невозможно быть в курсе всех новинок; порою даже редакции больших газет тратят немало времени и сил, чтобы получить на рецензию сигнальные экземпляры изданий от небольших издательств, которые не рассылают сведения о новинках по своей инициативе, а ждут соответствующего запроса со стороны. В таких условиях, для того чтобы иметь более или менее полное представление о происходящем в литературе, необходимо до известной степени быть подвижником, проявить буквально одержимость.

Если подсчитать объем литературной продукции Австрии, Швейцарии, ГДР и ФРГ (включая Западный Берлин) за 80-е годы, то каждый год набирается в общей сложности не менее пятисот названий книг, издаваемых на немецком языке. Лишь малая часть этого количества обсуждается в газетных рецензиях и в соответствующих радиопередачах. Это и правильно. Ведь разговор о литературе с самой первой минуты представляет собой процесс отбора — и этот отбор должен быть и имеет право быть строгим. Немногие из произведений могут претендовать на внимание, похвалу и поощрение — не говоря уже о занесении в разряд литературной классики. Однако, если заранее ограничить свой кругозор небольшим числом книг, возникнет немало проблем. Конечно, можно успокаивать себя мыслью, что литературно-критические оценки и суждения постоянно пересматриваются, что в литературе совершаются не только новые открытия, но и возрождаются забытые имена — даже спустя многие годы и десятилетия; и все же целиком полагаться на это не следует.

Без потерь обойтись нельзя. Рано или поздно приходится что-то обобщать, что-то отбрасывать, что-то отбирать. Без связующих линий, обобщений, панорамных обзоров (которые волей-неволей от чего-то абстрагируются, что-то выделяют как главное, совершенно пренебрегая всем остальным) мы, видимо, не в состоянии в конце концов отличить одно явление от другого и тем самым познать их. Вопрос состоит лишь в том, чтобы определить, какую часть общей картины, целостного видения литературной ситуации мы можем себе позволить, что из нее мы можем оставить для себя, прежде чем начнем ее урезать и сокращать?

В предлагаемом вниманию читателей обзоре выражен сознательный отказ автора от претензии на окончательность и однозначность упорядочения и отбора материала. Это не «путеводитель», не «краткий очерк», это хор, состоящий из множества различных голосов. Не исключено, что такая разноголосица, такое смешение манер и интонаций кое-кому придется не по вкусу. Вот, например, Хуберт Винкельс в своей статье «В тени жизни» неодобрительно отозвался о подобном «смешении языков» как о выставке товаров в витрине, где ничто не отвергается, где всему находится место: «Свое признание находят и «легкоусваиваемый» бестселлер, и трудный для восприятия фрагмент, исторический роман и триллер, сборник афоризмов, критикующих цивилизацию, и циничные размышления. Все подходит, все пользуется спросом. Литературой может быть все, что годится на потребу, «лишь бы это было хорошо сделано».

Нет, не все может считаться литературой. Но «хорошо сделанной» она, разумеется, быть обязана. Я не могу лишить себя удовольствия поставить рядом «Последний мир» Рансмайера и «Историю карандаша» Хандке, насладиться чтением «Человека из Апулии» Хорста Штерна и «Принценбада» Михаэля Вильденхайна, с равным интересом читать «Парочки, фланеры» Штрауса и поэтологические размышления Слотердийка. И я поостерегусь опрометчиво от чего-то отказаться, оправдываясь тем, что в литературе и без того много хороших произведений, может быть, даже слишком много.

Итак, литература 80-х годов. Ну и как же назвали ребенка? Существует ли некое понятие, описывающее и обобщающее литературу этого периода? Просматривается ли в поле нашего зрения некое ключевое слово, с достаточным основанием связывающее воедино романы и повести этих лет (а может быть, и предыдущих)?

В литературоведении достаточно примеров того, что название эпохи и стилистического направления возникало в рамках самой эпохи, а иногда давалось самими творцами. Часто это были понятия, «закрепленные» за каким-либо литературным движением, школой, кружком, и достаточно часто они касались лишь узкого временного промежутка. Таковы термины «натурализм» или «дадаизм», «экспрессионизм». Но для литературы 80-х годов подобной этикетки не подыщешь.

Насколько велико замешательство в этом вопросе, существующее с давних пор, демонстрирует модель, сконструированная в получившем широкое распространение литературно-критическом справочнике «Даты немецкой литературы», доводящем обзор литературы непосредственно до наших дней. В десятом издании этой книги (1974) книги современных авторов, выпущенные после 1962 года, были объединены под рубрикой «Молодые модернисты современности» (тогда споры о постмодернизме еще не достигли Германии); в 24-м издании (1988) привычно, как давно известное, применяется другое ключевое слово — немецкая литература после 1968 года уже без всяких колебаний рассматривается под фирменным знаком «Ревизия теории, регенерация литературы».

Свидетельство о бедности? Ничего лучшего, более остроумного литературная критика предложить не в состоянии. «Фрагментарность», «бульварная литература», «эпоха обломков» — все это слова, в сущности, свидетельствующие о том, что всеобъемлющего, общего понятия еще не найдено, если оно вообще когда-нибудь найдется. Размышления Хуберта Винкельса и Райнхарда Баумгарта доказывают, что почти все специалисты, следящие за современной литературой, сталкиваются с одним и тем же явлением — под пристальным взглядом исследователя общая картина распадается на противоречащие друг другу фрагменты.

«Сейчас в ходу не связность, а отрывочность, не литература, а литературы, не целые главы, а абзацы, сплошь одни отрывки, даже «обрезки», — говорится в предисловии к опубликованному в 1988 году исследованию Винкельса «Фрагменты», являющемуся одним из первых комментариев к «Литературе 80-х годов», получивших форму книги. С помощью термина «бульвар» Баумгарт пытается (в уже цитированном сочинении) дать определение следующим особенностям «литературы, в последние годы задающей тон»: «Нивелировка, желание понравиться, жажда успеха, определяющая отношение к жизни, ремесленническая добротность выделки, доходящая порой до блестящей виртуозности в использовании подручных средств, большая привлекательность материала и эффективность переработки — все это приобретено за счет крайне невысокой познавательной ценности и социальной безответственности таких произведений». Баумгарт спешит подчеркнуть (и при таком скоплении уничижительных формулировок это несколько удивляет), что он не хочет, чтобы его термин «бульварщина» был понят в негативном смысле, но в конце концов все-таки приходит к следующему итоговому выводу: «Даже головоломнейшее, тщеславнейшее обыгрывание сюжета и манеры письма, которыми занимаются наши доморощенные «мастера» постмодернизма, не в состоянии, а впрочем, и не намерены скрывать тот факт, что они пользуются запасом давно апробированных, ставших привычными средств, на которых они давно набили руку. Их ужасный вкус — всегда вторичен, это всегда — «послевкусие».

Метко сформулировано — но попадает ли автор в цель? Действительно ли «доморощенные постмодернисты» только эпигоны, пережевывающие и «доводящие до кондиции» заготовленные полуфабрикаты? Мнение Ханса-Йозефа Ортхайля, высказанное в опубликованной в 1987 году статье «Чтение — игра» о постмодернистских течениях в немецкой литературе, было однозначно положительным: «Постмодернистской литература становится там, где она поднимается до уровня уже ставших интернациональными средств, это, вне всяких сомнений, литература будущего. Она создает те определяющие масштабы, по которым когда-нибудь позже смогут быть определены критерии нового стиля (стиля нашей эпохи)».

Независимо от того, рассматривается ли он одними критиками слишком скептически, другими — чересчур эйфорически, термин «постмодернизм» описывает и охватывает то, что в новых литературных произведениях обескураживает наблюдателя, на чем останавливается его взор. Но следует только иметь в виду, что понятие это так широко и всеохватно, что почти и не годится для определения маленького кусочка, «вырезанного» из национальной литературы. Так же бесспорно, что сейчас очень нелегко расстаться с этим понятием, выйти из сферы его притяжения. Когда в марте 1990 года состоялся первый симпозиум по литературе 80-х годов (в Вашингтонском университете, Сент-Луис), почти все доклады и дискуссии шли в одном направлении — в них говорилось об игровой и отражательно-вторичной природе постмодернизма.

Первая фраза из опубликованной в 1980 году повести Петера Хандке «Учение Сен-Виктуар» может быть воспринята как девиз литературы 80-х годов: «По возвращении в Европу я ощутил потребность в ежедневном чтении, и многое я прочел заново».

Нет, все же в современной немецкой литературе существует преобладающее течение, тенденция, не ограничивающаяся только 80-ми годами, но именно в них наиболее ярко выразившаяся; субъективность, опора на собственную литературную ретроспективу, подстраховка при помощи литературных «стариков» и «предков», кружение текстов вокруг друг друга и их взаимосплетение — вот ее отличительные черты. Речь идет — в двойном смысле этого слова — именно о вычитанной из книг (и в то же время — элитарной) литературе, которая постоянно намекает на другие книги, цитирует их: идет непрекращающееся апробирование — «пробуют» чужие произведения, дают на пробу свои.

Феномен «возвращения крупных повествовательных форм» Гюнтер Кунерт объяснил себе (в 1982 году в книге «По эту сторону воспоминания») тем, что «понимание фатальности положения проникло в сознание писателей и в их подсознание», и пришел к выводу: «малые формы гораздо больше соответствуют расщепленности, прерывности нашего бытия и разобщенности, царящей в обществе». Похоже смотрит на эти явления в конце 80-х годов и Винкельс. Согласно его диагнозу, «литературные тексты имеют хождение лишь в оторванной от остального мира среде, в обществе искушенных в литературе людей», что отражается и на «субстанции» этих текстов: «Никого больше не посещает мысль о том, что при помощи литературы можно вмешиваться в символические процессы, посредством которых самоорганизуется современное общество». В то же время он говорит о высоком уровне литературного мастерства и полагает, «что редко выдавалось десятилетие, когда было бы написано такое же множество добротных, с таким чувством языка, так глубоко продуманной композицией и образной системой текстов». Историческая необходимость, считает он, давно «превратилась в постмодернистскую добродетель», и «дикий» поэт в результате мутации стал филологически образованным ремесленником, одержимым мирскими заботами писатель превратился в одержимого буквоедством литератора. В этом абсолютно верном описании Винкельса бросаются в глаза его колебания в оценке этих процессов по существу.

Но удивительно ли это? Сами писатели демонстрируют неуверенность, производят впечатление людей, разрывающихся между желанием еще раз просто рассказать большую историю и скептическим отношением к возможности этого, задаваясь вопросом, не являются ли мозаика, отрывочная запись, эскиз, отрывок единственно адекватным способом отражения действительности. Взять, например, Петера Хандке. В пространном интервью, данном в 1986 году Херберту Гамперу (и опубликованном в виде книги под названием «Я живу только промежутками»), он задается вопросом: «Не является ли форма записной книжки — не дневника, а записной книжки, выходящей за пределы узко личной жизни и содержащей только размышления, наблюдения, записи вещих снов, — более удачной формой эпического жанра, чем повествование, сцепленное воедино лишь благодаря борьбе, ожиданию, терпению и чувству безнадежности?» Его идеал, заявил Хандке, — соединить одно с другим. «Соединить эпическое, связное, стягивающее в одно целое с разрозненным, разнородным, скачкообразным, мгновенным» — результатом, по его мнению, должно стать образование единства «большого эпоса и малых явлений повседневности».

Подобный синтез — разумеется, не эпического характера, — вероятно, лучше всего удался Хандке в повести «Послеобеденное время писателя», которая не случайно представляет собой в то же время и внутренний, доверительный отчет о процессе писания. В общем и целом, оглядываясь на 80-е годы, я оценил бы «Записные книжки» Хандке выше романов и повестей. Это, кстати, один из случаев, когда, как я понял сегодня, я недооценил книгу в моем очередном годовом обзоре литературы, — сегодня «История карандаша» 1982 года кажется мне одной из значительных книг десятилетия. То, как в ней раскрывается внутренний мир писателя, тайники его тонкой, почти психопатической души, оказало — вместе с «Парочками, фланерами» Штрауса — определяющее влияние на немецкую литературу 80-х годов.

Теперь напрашивается вопрос, который Ханс-Йозеф Ортхайль (в опубликованном в 1985 году собрании эссе «Приманка, добыча и тень») в связи с романным циклом Петера Вайса «Эстетика сопротивления» и примыкающими к нему «Записными книжками» формулирует следующим образом: «Может быть, «Записные книжки» отражают новые связи, может быть, в них берет слово большинство участников того движения, которое выступает против замкнутости «произведения», может быть, в них конкурируют друг с другом созданные одним писателем две литературы?»

Итак, «повествование о повествовании». Уже в середине 60-х годов Райнхард Баумгарт назвал так лекцию, в которой он рассматривал тенденции новейшей немецкой литературы от Грасса до Йонзона в контексте современной мировой литературы. В начале 1988 г. швейцарский автор Гуго Лёчер подхватил — сознательно или случайно — эту формулировку и свою лекцию по поэтике назвал «Повествовать о повествовании». Редко когда удавалось подобрать более меткое название, редко когда в университетах и институтах делалось больше докладов по поэтике, чем в прошедшие годы. «Были столетия, внесшие в литературу что-то новое, — например, роман, или short story, или сталинский эпос, — вздыхает Кристоф Хайн. — Уходящий XX век изобрел новый литературный жанр — лекцию по поэтике».

Эрудированность, начитанность, знание собственных и чужих текстов, заметки и цитаты, отрывки и фрагменты — составляет ли это в итоге какую-либо программу, есть ли у этого будущее? В ответной речи при вручении ему Бюхнеровской премии Бото Штраус задался вопросом: не угрожает ли подобной литературе опасность стать жертвой «исключительной, бескомпромиссной и бесперспективной самодостаточности?» Но тут же поставил контрвопрос: «Не представляет ли это действительную опасность? Лишь то, что соотносится с самим собой, замкнуто в самом себе, как учит сегодня кибернетическая биология, способно выжить в той целостной и сложной системе, которой является окружающая среда. Почему же то, что действует в жизни, не может приносить пользу дальнейшему существованию литературы — я имею в виду такую автономию, при которой каждый акт творчества был бы сопряжен с продолжением традиции, а каждое продвижение вперед — с обратной связью». Писатель, так считает Штраус, реагирует как раз меньше на внешний мир, а больше «на свое собственное мировосприятие, обусловленное прежде всего литературой». В поэтической формулировке это звучит так: «И в первую, и в последнюю очередь писатель — это маргиналии на полях давно написанной книги. Его творчество сопровождает до края страницы волну того вечно длящегося повествования, из которого он возник и в которое снова вольется».

Все же хроника 80-х годов достаточно свидетельствует о том, что современная литература, как бы ни замыкалась она на самой себе, ни в коем случае не отворачивается от окружающей действительности — и прежде всего в лице Бото Штрауса, книги которого всегда допускают двойное прочтение: как разговор литературы о самой себе и как своеобразнейшее по чуткости (происходящее на этом фоне) восприятие форм нашего социального существования и нравов. Поэтому поспешно заключение Винкельса, утверждающего, будто литература сегодня стала настолько «усложненной, исторически сверхдетерминированной формой искусства», что «уже нельзя нащупать тропинку, ведущую от литературы к повседневной действительности».

Разумеется, литература и вместе с ней писатели производят впечатление живущих в «отставке» от их общественной роли, что нельзя смешивать с их общественным (хотя, может быть, и неприметным) влиянием. Немецкая литература, как некогда заметил Кунерт, «в своих величайших и прекраснейших творениях» всегда предавалась иллюзиям и смотрела на себя «как на наставника, по меньшей мере как на просветителя», но, однако же, никогда не могла выполнить этого самостоятельно возложенного на себя задания. «Может быть, именно современная, отказывающаяся от каких-либо установок литература окажется более действенной».

Гамбург, апрель 1990 г.

Перевод Е. Драновой

Л. Копелев.

Образ иностранца

Что, в сущности, немцы и русские знали друг о друге? Как они друг друга воспринимали? Как, начиная со средних веков, развивались и изменялись представления немцев о русских и русских — о немцах? Как они друг друга оценивали? И какие из этих представлений и оценок были обусловлены эпохой и исчезли вместе с ней, а какие еще не потеряли своего значения для новых поколений и веков? Каким образом влияют они сегодня на духовные и культурные, а также на политические отношения между двумя народами?

В нашем столетии немцы и русские оказались злейшими врагами в двух мировых войнах. Взаимные недоверие и ненависть особенно возросли во время второй мировой войны и в первые послевоенные годы. Нацистская пропаганда изображала русских «недочеловеками», а русский народ — «азиатскими ордами»; в свою очередь, советская пропаганда называла своих врагов «разбойниками-маньяками, беспощадными убийцами народов».

Возникший тогда образ врага успел поблекнуть или вовсе исчез. Но знаем мы друг друга все еще плохо.

В России и по сей день живут традиционные представления о деловитых, прилежных, педантичных, но самодовольных, надменных, сентиментальных и одновременно черствых, расчетливых немцах, которым если и можно доверять, то лишь с большой натяжкой.

В Германии же почти так же, как и столетия назад, гадают о пресловутой загадочной и противоречивой «русской душе», в которой таятся и дружеская нежность, и беспощадная жестокость.

Подобный образ иностранца, который в кризисные времена тотчас превращается в образ врага, изначально ложен, часто наносил значительный вред взаимопониманию, мешал сотрудничеству. Однако сегодня он может стать весьма опасным и привести к апокалипсической катастрофе.

Скудость знаний, недостаток информации и опыта порождали в прошлом искаженные представления о других народах. Путешественников, посетивших другие страны, или постоянных корреспондентов, подолгу в них находившихся, было тогда очень мало. Сегодня же такой искаженный образ иностранца — потенциальный образ врага — возникает, наоборот, от изобилия информации, из потока сознательной лжи и предвзятой информации, из искусно поданной полуправды и ловко составленных свидетельств очевидцев, из личного опыта отдельных людей или групп, пострадавших от данного врага.

Осознание опасности, которую таят в себе живучие националистические мифы, предрассудки и обусловленный ими образ врага легли в основу «Вуппертальского проекта». Его цель — осмысление корней и зародышей сегодняшнего образа иностранца и связанных с ним предрассудков, начиная с первых контактов в эпоху средневековья вплоть до встреч самого разного рода в XIX и XX веках на материале исторических источников, сообщений дипломатов и путешественников, мемуаров, публицистических, поэтических и других свидетельств времени. Результаты исследований собраны под общим названием «Запад и Восток во взаимном отражении» и разделены на два цикла: «Русские и Россия глазами немцев» и «Немцы и Германия глазами русских» (на сегодняшний день в издательстве «Вильгельм Финк ферлаг» вышло четыре тома).

Результаты наших исследований позволяют сделать несколько выводов: ненависть к Германии в России, так же как и ненависть к России в Германии, уже в XVIII веке и в начале XIX, да и несколько десятилетий назад была следствием (конечно, там, где эта ненависть встречалась) комплекса неполноценности и с той, и с другой стороны.

Иные патриоты в немецких землях чувствовали себя рядом с огромным, могущественным соседним государством маленькими, слабыми и считали себя притесняемыми. Едва ли осознавая стремление к «противостоянию», они были склонны презирать народы Российского государства как диких, безнравственных, жестоких, грязных, спившихся варваров и рабов или, в лучшем случае, сочувствовали им как примитивным детям природы.

Русские же, со своей стороны, завидовали немецким соседям, их развитой цивилизации, высокому благосостоянию, прекрасно организованному государственному устройству, строгому правопорядку и всеобщей высокой образованности. Но именно поэтому существовала тенденция и презирать немцев как мелочных, прилежных, но бездуховных педантов за их надменность, корыстолюбие, мещанство или, в лучшем случае, сочувствовать им как оторванным от реальной жизни книжным червям, мечтательным философам и музыкантам.

И все-таки во все времена были немцы, создававшие правдивые, дружественные или даже идеализированные образы России, а также русские, которые объективно и доброжелательно отзывались о Германии или мечтательно ею восхищались.

Немецкий поэт Пауль Флеминг (1609–1640) создал стихи и поэмы о Москве и Новгороде, о русских городах и русской природе, обогнав в этом русских поэтов на целое столетие. Его поэзия проникнута истинной любовью к России и к русским людям. Свой сонет «Великому граду Москве» он посвятил русской столице:

О ты, союзница Голштинския страны,

В Российских городах под именем Царицы;

Ты отверзаешь нам далекие границы

К пути, в который мы теперь устремлены.

Мы рек твоих струей к пристанищу течем,

И дружество твое мы возвестим Востоку,

Твою, к твоим друзьям щедроту превысоку,

По возвращении на Западе речем.

.....................

Прими сии стихи. Когда я возвращуся,

Достойно славу я твою воспеть потщуся

И Волгу похвалой примчу до Рейнских вод.[30]

Однако горькие уроки истории свидетельствуют о том, что большинство «позитивных» образов иностранца кажутся абстрактными и сравнительно быстро стираются, зато негативные представления бывают конкретны и очень устойчивы. Эта закономерность массовой психологии и идеологизированных массовых движений просматривается в истории всех стран.

И тем не менее важнейший непреходящий результат всех противоречивых явлений, тенденций последних веков и десятилетий — это ощущение нерасторжимой связи между немцами и русскими. Немецкие представления о русских и России, начавшие формироваться в эпоху Просвещения и получившие выражение в классической немецкой литературе и прогрессивной публицистике, существенно отличаются от образов России и русских в других европейских странах и прежде всего тем, что многие из них несут на себе отпечаток высокой духовности и отражают духовные интересы и устремления теологов, философов, историков и поэтов. Часто они в значительной степени определялись осознанием исторической родственности и связи судеб немецкого и русского народов.

Чем глубже исследуешь эту проблему и размышляешь над ней, тем больше убеждаешься в том, что именно духовные связи предыдущих трех столетий, а особенно наших дней, развиваются независимо от государственно-политических отношений, а зачастую в прямом противоречии с ними.

Всякий раз, когда политические страсти, интересы государств и партий особенно сильно влияли на жизнь людей, возникали острые национальные противоречия, а образ иностранца превращался в образ врага.

В 1831 году Николай I потопил в крови польскую революцию. Он не желал признавать и «короля-буржуа» Луи Филиппа, взошедшего на трон благодаря Июльской революции 1830 года. Русский царь избрал роль «жандарма Европы». Поэтому во многих немецких землях зрели озлобление, недоверие, даже враждебность ко всему русскому народу.

В 1848–1849 годах революционные демократы и социалисты, среди них Карл Маркс и Фридрих Энгельс, призывали к освободительной войне против России. Только в такой войне против «русских варваров» они видели путь к единству Германии.

Такие движения породили в свою очередь антинемецкие настроения в России. Василий Жуковский, переводчик Бюргера, Шиллера, Гёте, много раз посещавший Веймар, имевший множество немецких друзей и счастливо женатый на немке, видел в планах объединения Германской империи большую опасность как для Европы, так и для самой немецкой нации. Когда франкфуртское Национальное собрание обсуждало вопрос о немецком единстве, он писал одному из своих немецких друзей: «Господи, спаси Германию от операции, кою уготовили ей реформаторы. Эти анатомы хотят создать совершенно новое политическое тело, и для этого они умерщвляют тело живое и вскрывают его. Они хотят решить очень странную арифметическую задачку. Они превращают в ноль Австрию, Пруссию, Баварию, Саксонию, все другие земли, складывают эти нули и желают получить из них единицу, единство — единую Германию».

Большинство русских поэтов и мыслителей уходящего XIX века знали, любили немецкую литературу, философию, музыку, восхищались ими, но в то же время были решительными противниками Германской империи кайзера, возникшей в 1871 году. Они выступали против военной помпы, ненавидели шовинизм националистической прессы и консервативных политиков. Эта раздвоенность отношения к Германии: «да» — Гёте и Шиллеру, «нет» — Бисмарку и кайзеру Вильгельму — объединяла либералов и консерваторов, христиан и революционеров, Льва Толстого и Владимира Соловьева, западников и славянофилов.

Ивана Тургенева некоторые критики называли «самым немецким из русских авторов». Много лет он провел в Германии, действие многих его произведений происходит в этой стране. Во время войны 1870–1871 годов он жил в Германии. Сначала писатель приветствовал победы немецкой армии и радовался поражению «маленького» Наполеона, которого всегда презирал. Когда же Пруссия захватила Эльзас и Лотарингию, не спрашивая на то разрешения живущих там людей, Тургенев был испуган, возмущен и переехал во Францию. Тем не менее вскоре им написано такое стихотворение:

Да будут русской речи звуки

Для вас залогом, что года

Пройдут — и кончится вражда,

Что, чуждый немцу с колыбели,

Через один короткий век

Сойдется с ним у той же цели,

Как с братом, русский человек.

Так чувствовал и думал русский либеральный писатель второй половины XIX века, пораженный триумфом кичащейся своим военным могуществом кайзеровской империи.

Владимир Соловьев — великий философ, теолог и поэт — мечтал о вселенском братстве русского православия и католицизма. Он был сторонником развития широких и прочных культурных связей с Германией. Однако в развитии кайзеровского государства он видел угрозу для духовной жизни Германии: «Проявивши великую силу своего национального духа в Реформации, Германия затем в новейшее время (с половины XVIII века и до половины XIX века) приобрела в области высшей культуры — умственной и эстетической — то первенство, которое принадлежало Италии в конце средних и в начале новых веков. Всемирный характер и значение Реформации, поэзии Гёте, философии Канта и Гегеля не требуют доказательств и пояснений. Заметим только, что для Германии и для Италии пора высшего духовного расцвета национальных сил совпадала с временем политического бессилия и раздробленности».

В годы первой мировой войны пресса и даже церковь в Германии и в России проповедовали недоверие и ненависть друг к другу в стихах и в прозе, в репортажах и в молитвах. Но юная русская поэтесса Марина Цветаева вопреки всем патриотическим и националистическим влияниям написала в 1915 году свое поэтическое признание в любви к Германии:

Ты миру отдана на травлю,

И счета нет твоим врагам.

Но как же я тебя оставлю?

Но как же я тебя предам?

И где возьму благоразумье:

«За око — око, кровь — за кровь»,

Германия, мое безумье!

Германия, моя любовь!

Но как же я тебя отрину,

Мой столь гонимый Vaterland,

Где все еще по Кёнингсбергу

Проходит узколицый Кант.

От песенок твоих в восторге,

Не слышу лейтенантских шпор,

Когда мне свят Святой Георгий,

Во Фрейбурге на Schwabentor,

Когда меня не душит злоба

На кайзера взлетевший ус,—

Когда в влюбленности до гроба

Тебе, Германия, клянусь…

Поэтесса, которой едва исполнилось двадцать лет, признавала себя безоговорочной сторонницей Германии, несмотря на «лейтенантские шпоры» и «кайзера взлетевший ус» и вопреки шумной националистической пропаганде в собственной стране.

Томас Манн писал в 1917–1918 годах в своей книге «Размышления аполитичного»: «Стать настоящим русским, стать вполне русским, — говорит Достоевский в одном из своих сочинений, — быть может, и значит только (в конце концов, это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите… Разве кому-нибудь из немцев удавалось когда-либо понять и выразить национальное и человеческое, общечеловеческий смысл национального так по-немецки, как это сделал великий русский моралист? История возникновения и развития немецкого и русского гуманизма как в России, так и в Германии — не история ли это хождения по мукам? Если душевное и духовное вообще должны и могут служить основой и оправданием политических союзов, то в этом смысле Россия и Германия необычайно близки друг другу; с самого начала войны мечта и желание моего сердца — их взаимопонимание сегодня, их связь в будущем, и это больше, чем просто предмет для мечтаний; эти взаимопонимание и связь станут всемирной политической и духовной необходимостью».

Несмотря на разницу в способе их выражения, мысли и чувства юной мечтательно романтической русской поэтессы и зрелого немецкого реалиста очень созвучны друг другу. И это тоже свидетельство особенности русско-немецких духовных связей, которые вряд ли можно сравнить со взаимосвязями каких-либо других народов. После войны, в которой Россия и Германия были злейшими врагами, а правительства посылали своих солдат убивать друг друга, после революции в России и в Германии во время бедственного положения, которое претерпевала Германия — инфляция и оккупация Рура, — Владимир Маяковский написал множество стихотворений на немецкую тему:

Сегодня

хожу

по твоей земле, Германия,

и моя любовь к тебе

расцветает романнее и романнее.

Я видел —

фабрики сковывает тишь.

Пусть, —

не верю,

что на смертном одре

лежишь.

Я давно

с себя

лохмотья наций скинул.

Нищая Германия,

позволь

мне, как немцу,

как собственному сыну,

за тебя твою распеснить боль.

Это стихотворение Маяковский назвал просто «Германия», быть может даже не зная о том, что восемь лет назад Марина Цветаева точно так же озаглавила свое поэтическое признание.

В русско-немецких отношениях проблемы духовной жизни имеют несравнимо большее значение, чем проблемы материальной действительности, чем экономические или даже политические интересы. На основе всех прочитанных и изученных нами материалов мы позволили себе сделать вывод о том, что ни в какой другой западной стране нет такой прочной традиции духовных связей с Россией, как в Германии.

Эти связи послужили благодатной почвой для творчества Пауля Флеминга, а в новое время для Райнера Марии Рильке, Эрнста Барлаха, Томаса Манна, Бертольта Брехта, Генриха Бёлля, Йоханнеса Бобровского, если ограничиться перечислением только выдающихся представителей. Однако не только знаменитые поэты, но и такие менее известные авторы, как Зойме, Коцебу, Вернхаген фон Энзе, Боденштед — лирики, прозаики, филологи, переводчики, продуктивно работали последние два столетия на ниве развития восточно-западных связей.

С другой стороны, ни в одной другой ненемецкоязычной стране, кроме России, нельзя найти авторов, чьи произведения были бы так глубоко проникнуты немецким духом, как это было у Василия Жуковского, Вячеслава Иванова, Марины Цветаевой и Бориса Пастернака. Все они были истинно русскими поэтами, однако немецкий народ и немецкая поэзия, немецкое искусство и немецкая природа были для них глубоко важны и близки.

Русско-немецкие и немецко-русские связи, близость этих народов, их духовное родство пережили две мировые войны, их не смогли уничтожить бесчисленные потоки отравы, распространяемые идеологической, шовинистической пропагандой, они устояли против традиционных предрассудков и новейших образов врага, недоверия и страхов, которые родились из страшного опыта, снова и снова сознательно возрождались и насаждались пропагандой.

Государственно-политические силы разрушения не могут уничтожить духовных мостов; слова поэтов, мыслителей, произведения художников, ученых преодолевают все преграды, фронты и границы. Как сказал Гёте:

К душам ведающий нить

Уж знаком с уроком:

Вовсе не разъединить

Запада с Востоком [31].

Связь немецкой и русской культуры, пустившая глубокие и широко разветвленные корни, духовное родство немецких и русских художников — это такого рода международные связи, которые позволяют особенно ярко проявляться национальной самобытности каждого одаренного автора и каждого произведения и которые способствуют развитию и укреплению каждой из национальных культур во всем их своеобразии.

Тысячелетняя привычка не доверять иностранцам, встречать их с опаской или с подозрением, даже ненавидеть их как заклятых врагов жива и по сей день. Так возникли образы свирепых русских в Польше и в Швеции, в Прибалтийских странах и в Восточной Пруссии, такие же предвзятые, полные ненависти образы немцев возникали у многих французов, англичан, поляков, итальянцев, голландцев. Со своей стороны, немцы отмахивались от своих соседей: «коварных франков» и «подлых бриттов». Сегодня искаженные образы армян рождаются в Азербайджане, азербайджанцев — в Армении, арабов — в Израиле, израильтян — в арабских странах, и повсюду снова и снова образы опасных русских и американцев.

Из опыта исторического и личного рождаются образы врагов, которые навязываются целым народам, хотя причина их появления — преступления отдельных государственных деятелей или военных подразделений, то есть относительно малой части народа. Новалис очень верно отмечал в своих «Паралипоменах»: «Когда рассуждают о нации, то судят о ней чаще всего по той ее части, которая бросается в глаза и неприятно поражает».

Задача наша скромна — мы стремимся познать и объективно донести узнанное: мы хотим просвещать. Цель наша проста — содействовать взаимопониманию между людьми и между народами. Эта цель обычно достигалась лишь на определенном отрезке времени, в благоприятный исторический момент. Каждому поколению надлежит взять на себя труд по достижению взаимопонимания и его осуществлению на новом этапе.

Разумеется, мы не питаем иллюзий, что наш труд сможет непосредственно и зримо изменить прочный и широко распространившийся стереотип образа иностранца. Но мы надеемся, что люди в России и в Германии извлекут наконец уроки из своей истории. Они должны это сделать, чтобы история человечества не закончилась глобальным самоуничтожением.

В. Казак.

Немецкая литература XX века в русских переводах (1980-1989)

Авторы из Германии до 1945 года, ФРГ (включая Западный Берлин), Австрии и Швейцарии

Предлагаемый обзор написан на основе моих ежегодных статей в журнале «Остойропа» (Штутгарт), которые представляли собой рецензии на произведения русской литературы XX века, выходившие в течение года в немецких переводах, и краткий обзор деятельности советских переводчиков и издательств по выпуску немецкой литературы в СССР. То, что мы ограничились разговором об изданиях ФРГ, Австрии и Швейцарии, — следствие политического и экономического разделения мира тех лет. Для немецких издателей, книготорговцев и читателей эти три страны представляли собой единое целое. Перелом, произошедший в мире в 1989–1990 годах, позволяет отнести сюда и ГДР. Ответить на вопрос, является ли тот или иной автор западногерманским, австрийским или швейцарским писателем, часто просто невозможно. Например, Герман Гессе. Он вырос в Германии, но с 1919 года жил в Швейцарии. Однако его с таким же успехом можно назвать швейцарским писателем, как и Владимира Набокова, поселившегося в этой стране в начале 60-х годов. Места рождения или жительства очень мало помогают в решении этого вопроса, тем более что многие немецкие писатели были вынуждены долгие годы проводить в политической эмиграции. В данной статье немецкие, австрийские и немецкоязычные авторы из Швейцарии будут рассматриваться вместе.

Нижеследующая таблица иллюстрирует обзор за 1971–1989 годы. С 1971 по 1987 год часть русской литературы была в СССР запрещена, например, произведения эмигрантов или советских писателей, публикующихся за границей. Доля такой литературы, то есть выходящей только на Западе на русском языке, составляет примерно от одной трети до двух пятых переводной литературы.

Немецкая и русская литература в переводах 1971–1989 гг.

Год   / переводы на русский / переводы на немецкий

1971  /   10   /   43

1972  /   16   /   66

1973  /   10   /

1974  /   12   /   57

1975  /   12   /   43

1976  /   12   /   46

1977  /   10   /   46

1978  /   19   /   75

1980  /   16   /   48

1981  /   28   /   67

1982  /   30   /   54

1983  /   27   /   60

1984  /   26   /   54

1985  /   25   /   66

1986  /   30   /   65

1987  /   34   /   70

1988  /   44   /   78

1989  /   31   /   86

Здесь приводятся наименования переведенных на русский язык произведений за 1980–1989 годы. Названия книг, переведенных на немецкий, представлены в моих годичных обзорах в журнале «Остойропа» (обычно в №12). Примерно от половины до двух третей всех вышедших на русском языке произведений написаны до 1945 года.

Статистический обзор включает в себя книжные издания, а также журнальные публикации, если они насчитывают 25 и более страниц. Это важно прежде всего для советских публикаций, так как позволяет дать сопоставительную картину. В Германии крупные произведения (романы и тому подобное) в журналах не печатаются. Статистически здесь не учитываются переиздания, которые в течение пяти лет предпринимало одно и то же издательство. Для практики немецких издательств типичны маленькие тиражи и их переиздание в случае успеха у покупателей. В Советском Союзе книги выпускаются высокими тиражами, которые зачастую остаются единственным изданием.

Немецкая литература XX века подразделяется на «новых классиков» и «современников». Такая периодизация весьма убедительна на примере противопоставления, скажем, Стефана Цвейга (1881–1942) и Зигфрида Ленца (р. 1926): один творил в первой половине, другой — во второй половине расколотого второй мировой войной века. Эта периодизация кажется убедительной также на примере Томаса Манна (1875–1955) и Гюнтера Грасса (р. 1927). Но уже творчество моего отца — Германа Казака (1896–1966) довольно сложно целиком отнести к какому-либо из этих этапов. Германа Казака, писавшего экспрессионистические стихи в начале 20-х годов, можно назвать «новым классиком», однако вряд ли в эти рамки войдет его роман «Город за рекой», созданный в 1947 году, потому что граница проходит как раз через 1945 год. Поздняя же лирика Г. Казака «Из китайского альбома» (1955) вышла во второй половине столетия. То же самое относится и к Карлу Цукмайеру (1896–1977): комедия «Веселый виноградник» появилась в 1925 году, пьеса «Генерал дьявола» в 1946-м, а дальнейшие произведения выходили вплоть до 70-х годов. В этом обзоре решение этого вопроса в каждом отдельном случае не столь важно. Оно представляет собой компромисс между основным периодом творчества писателя и датой выхода в свет переведенных произведений.

Новые классики

Выбор переводимых на русский язык авторов и произведений определен советским принципом подчинения литературы политике и, соответственно, зависит от их литературных и политических, а зачастую лишь от политических характеристик. Так, писателям, которые эмигрировали из национал-социалистской Германии, отдано предпочтение перед теми, кто остался в стране, а членам Германской коммунистической партии — перед демократически настроенными писателями или авторами, критически относившимися к советской системе.

В период с 1980 по 1989 год ежегодно выходила хотя бы одна книга Стефана Цвейга (1881–1942). Этого нельзя сказать ни об одном другом немецком авторе. В 1986 году число отдельных изданий возросло до восьми книг, среди которых много перепечаток в издательствах союзных республик. Стефан Цвейг, уроженец Вены, друживший в молодости с Роменом Ролланом, принадлежит к числу великих писателей-путешественников. В 1928 году он посетил и Советский Союз. В 1938-м он бежал от нацистов из Австрии в Англию, а затем в Бразилию. Он считается многообразным и плодовитым, хотя и не особенно оригинальным прозаиком и драматургом. Его собрание сочинений выходило в 1940–1967 годах в двадцати девяти томах. В Советском Союзе двенадцатитомное собрание сочинений появилось уже в 1928–1932 годах, за ним последовало семитомное в 1963 году. Биография «Подвиг Магеллана» (1938) вышла из печати в 1980-м; роман «Нетерпение сердца» (1938), биография «Бальзак» (1946) и три сборника новелл — в 1981-м, еще один том новелл, биография «Мария Стюарт» (1935) и эссе «Звездные часы человечества» (1927) — в 1982-м. В следующем году в периферийных издательствах вышли два сборника новелл, а в Волгограде — «Мария Стюарт». В 1984 году было завершено издание четырехтомного собрания сочинений (каждый том около 500 страниц), а в Минске вышел «Бальзак». В 1985 году был осуществлен перевод опубликованного на немецком в 1982 году незаконченного романа из наследия писателя «Угар преображения», получивший на русском название «Кристина Хофленер» («Иностранная литература», 1985, №7–9); кроме того, вышли книга эссе и «Письмо незнакомки» в Ташкенте. В 1986 году, вероятно в преддверии 100-летия со дня рождения писателя, было выпущено в свет 8 книг: книжное издание «Кристины Хофленер», два разных перевода романа «Кастеллио против Кальвина» (1936), «Избранное» и сборник новелл в различных минских издательствах, причем и в той и в другой книге печатались новеллы «Амок», «Страх» и «Шахматная новелла». «Подвиг Магеллана» был издан в Ашхабаде. Том в 600 страниц, изданный в Иркутске, наряду с новеллами содержал роман 1938 года «Нетерпение сердца». В юбилейный 1987 год вышло пять книг: «Мария Стюарт» в Саратове, сборник новелл в Архангельске и Москве (тиражами 300 тысяч и 330 тысяч экземпляров), в Алма-Ате издали «Звездные часы человечества», в Москве одной книгой автобиографию 1942 года «Вчерашний мир» и некоторые эссе. 1988 год повторил невиданный бум в истории рецепции немецкой литературы в Советском Союзе: «Подвиг Магеллана» вышел в Симферополе, том «Избранного» в Свердловске и три книги в Москве, две из которых тиражом по 500 тысяч экземпляров. В последнем из рассматриваемых здесь, 1989 году, вышло три издания. Журнал «Звезда» (№10–12) напечатал исторический роман «Мария Антуанетта» (1932), потом было отдельное издание, эссе выходили в Киеве и новое переиздание «Марии Стюарт» — в Москве.

На втором месте по числу переизданий в Советском Союзе стоит Эрих Мария Ремарк (1898–1970), интерес к творчеству которого в России длился намного дольше, чем в самой Германии. Изображение ужасов войны и бессмысленности уничтожения народов в романе 1929 года «На Западном фронте без перемен» молниеносно сделало его всемирно известным. Написанное в захватывающей репортажной манере произведение было переведено на русский язык и издано в Советском Союзе в том же году. Потом вышла только еще одна книга в 1936 году. Политика сталинской диктатуры вычеркнула из литературной жизни и этого писателя. Уничтожение его книг нацистами в 1933 году, лишение немецкого гражданства в 1938-м и эмиграция в Нью-Йорк помогли русским поклонникам творчества Ремарка начать с 1956 года регулярно издавать его произведения. Второй известный бестселлер Ремарка — книга о парижской эмиграции 1938–1939 годов роман «Триумфальная арка» (1946) — был переведен на русский язык в 1956 году (журнал «Иностранная литература»). За год до анализируемого нами десятилетия вышли «Избранные произведения» в двух томах в Кишиневе (1979). На сегодняшний день общий тираж отдельных изданий Ремарка составляет четыре миллиона экземпляров.

В 1980 году в переводе И. Шрайбера вышел роман 1938 года «Три товарища» (первый перевод — в 1958 году); в 1981 году в Минске издан перевод И. Каринцевой и В. Станевич «Время жить и время умирать» (1954 г., впервые переведен[32] в 1956); в 1982-м вышли в одном томе «Черный обелиск» (1956), роман, который с 1957 года регулярно переиздается на русском, и «Триумфальная арка» с предисловием Марка Харитонова, а также «На Западном фронте без перемен» и «Возвращение» (1931). В 1983 году горьковское издательство выпустило «Время жить и время умирать», а в 1984 году минское издательство выпустило «Триумфальную арку». Московское издательство «Правда» издало в 1985 году в одной книге «На Западном фронте без перемен» и «Три товарища», в Хабаровске издали роман «Три товарища». В 1986 году в СССР Ремарк, кажется, не издавался, зато в 1987-м появились сразу две книги, куда вошли давно не публиковавшиеся произведения. «Жизнь взаймы» (1959, п. — 1960 год) и «Триумфальная арка» вышли в одном томе тиражом 500 тысяч экземпляров в Кишиневе, «Возвращение» и «Тени в раю» (последний роман Ремарка, 1971 год) — одной книгой в Ставрополе. В 1988 году вышло в свет четыре издания Ремарка. Предисловие к романам «На Западном фронте без перемен» и «Возвращение» написал писатель-фронтовик В. Кондратьев, чье творчество нашло признание лишь в период перестройки. Эта же книга вышла в Туле. В Барнауле одним томом были изданы «Три товарища» и «Жизнь взаймы»; «Три товарища» напечатало и калмыкское издательство в Элисте. В 1989 году, напечатав романы «Тени в раю» и «Возвращение», барнаульское издательство продолжило серию публикаций Ремарка. В Душанбе вышел перевод Шрайбера «Трех товарищей», в то время как в Москве Юрий Архипов представил новый перевод этого романа. Предисловие написал Андрей Битов. В нем он вспоминает о том, что лишь XX съезд партии 1956 года открыл в 1958 году перед советским читателем доступ к роману, впервые опубликованному в 1938-м. Писатель спрашивает себя о том, «как прочтут «Трех товарищей» двадцатилетние, вернувшиеся из Афганистана, через тридцать лет после меня и нас?».

По числу публикаций на русском языке среди «новых классиков» за С. Цвейгом и Э.-М. Ремарком идут Лион Фейхтвангер, Томас Манн и Генрих Манн.

Лион Фейхтвангер (1884–1958), как эмигрант и как преследуемый нацистами писатель, а также благодаря своим просоветским взглядам, которые он, скомпрометировав себя, задокументировал во время визита в Советский Союз в 1936–1937 годах (то есть как раз в момент начала массового террора) и в последующие годы, принадлежит к числу привилегированно издаваемых немецких авторов. Начало публикациям произведений Фейхтвангера положил перевод в 1929 году на русский язык его романа «Еврей Зюсс» (1925), за ним последовал перевод романа «Безобразная герцогиня Маргарита Маульташ» (1923) в 1935-м. Трилогия романов «Успех» (1930), «Семья Оппенгейм» (1933) и «Изгнание» (1939) вышла в 1935–1939 годах, а антигитлеровская притча «Лже-Нерон» (1936) — в 1937-м. Однако несмотря на свою пропагандистскую книгу «Москва 1937», Фейхтвангер тоже надолго стал для советских читателей писателем запрещенным, а запланированное полное собрание сочинений было остановлено изданием 1-го и 8-го томов (1938–1939), пока XX съезд партии и «оттепель» не открыли перед его произведениями все двери. Кроме отдельно изданного в 1955 году романа «Гойя, или Тяжкий путь познания» (1952), вышел сборник его драм (1960) и двенадцатитомное собрание сочинений (1963–1968), предисловие к которому написал Б. Сучков.

«Гойя» был переиздан в 1980 году в Алма-Ате, в 1982-м — в Кишиневе и Москве, в 1984-м — в Киеве; «Безобразная герцогиня Маргарита Маульташ» — в 1982-м и в 1984-м в Москве и в 1984-м — в Душанбе. Перевод Соломона Апта романа «Лисы в винограднике» был выпущен в свет в Алма-Ате в 1985 году. После появления этого романа в 1947 году, то есть как раз в разгар борьбы против «безродных космополитов», Фейхтвангера окрестили «служителем американского империализма», а сам роман был напечатан в Советском Союзе только в 1959 году. Также в 1985 году в Минске вышел «Гойя». В 1986 году последовали два издания: «Лже-Нерон» в Ташкенте и первый перевод книги «Черт во Франции», сделанный Л. Миримовым («Новый мир», №8, 9). Речь здесь идет об автобиографических лагерных воспоминаниях «Недобрая Франция» (1942), получивших в 1954 году название «Черт во Франции». Это история одного немца, интернированного во время войны французами и подвергшегося из-за своего еврейского происхождения большой опасности после прихода нацистов. Советскому читателю особенно удивительно было читать о том, как Фейхтвангер на такси добирался до лагеря для интернированных. В 1988 году вышли два тома нового собрания сочинений, которое на этот раз должно состоять из 6 томов тиражом 400 тысяч экземпляров. В 1989 году вышли 3-й и 4-й тома, кроме того, в Днепропетровске издали одной книгой два романа: «Безобразную герцогиню» и «Лже-Нерона». Гласность помогла по-новому осветить вопрос о пребывании Фейхтвангера в Москве в 1936–1937 годах. Л. Лиходеев обвинил Фейхтвангера в непонимании того, что признания осужденных коммунистических лидеров были получены под пытками («Дружба народов», 1989, №9). Ф. Бурлацкий обратил внимание на противоречие между глубокой проницательностью писателя и тем, что он отрицал существование террора («Новый мир», 1988, №10), а Михаил Гольденберг опубликовал документы, из которых следует, что хотя Фейхтвангер и знал (правда, отчасти) о том, что происходило, но, веря в коммунистическую утопию и не обладая достаточным гражданским мужеством, вел себя неподобающим образом («Литературная газета», 04.10.1989).

Начиная с 1982 года, произведения Томаса Манна (1875–1955) в СССР издавались ежегодно. Первое собрание сочинений на русском языке вышло еще в 1915 году (5 томов), второе — в 1934–1938 годах (6 томов). Последнее на сегодняшний день собрание сочинений в десяти томах издавалось в период «оттепели» (1959–1961). И только в 1968 году в блестящем переводе С. Апта была опубликована тетралогия «Иосиф и его братья». Маленький для Советского Союза тираж в 50 тысяч экземпляров привел к тому, что цена на книгу до 1987 года держалась в 150 рублей (номинальная цена четыре рубля). Апт объясняет такой успех романа у русского читателя тем, что в нем затрагиваются общечеловеческие, а не специфически немецкие проблемы, его юмором как элементом романного эпоса и тем, что в этом произведении с особенной силой проявилось мастерское владение словом Т. Манна. (Речь С. Апта в связи с присвоением ему звания почетного доктора философского факультета Кёльнского университета в 1989 году.)

В 1982 году трижды издавался роман «Будденброкки» (1901), впервые переведенный на русский язык в 1927 году; в 1983-м за ним последовал роман «Лотта в Веймаре» (1939), в 1984-м — сборник новелл, в 1985-м снова «Будденброкки», в 1986-м в Ташкенте — «Доктор Фаустус» (1947); новеллы и «Лотта в Веймаре» в издательстве «Художественная литература», а также подготовленный и переведенный Аптом том сочинений и писем (только 15 тысяч экземпляров) в издательстве «Радуга»; в 1987-м «Будденброкки» вышли во Фрунзе и, наконец, после длительной паузы снова «Иосиф и его братья» тиражом 500 тысяч экземпляров в издательстве «Правда» в 1987 году; в 1988-м — сборник переписки и статей Томаса и Генриха Маннов и в 1989 году — подготовленный А. Карельским том новелл.

У Генриха Манна (1871–1950) сходная с его братом история издания произведений: до большевистского переворота вышло полное собрание сочинений в девяти томах (1909–1912), после XX съезда — восьмитомное собрание сочинений (1957–1958); роман «Верноподданный» был переведен непосредственно с рукописи и напечатан уже в 1915 году, в то время как первое немецкое издание появилось только в 1918-м. В 1949 году этот роман снова был издан на русском языке. С выходом в свет в 1982 году (Москва, «Художественная литература») этого романа началось переиздание произведений писателя в 80-е годы. Минское издательство выпустило в свет роман «Молодые годы короля Генриха IV» (1935) в 1983 году и в следующем году продолжение — «Зрелые годы короля Генриха IV» (1938). Этот же роман был издан в Киеве в 1985 году, в Москве («Правда», 1985) же в одной книге были напечатаны «Верноподданный» и «Бедные» (1917). Ленинградское издательство одной книгой выпустило «Верноподданного» и новеллы (тираж 500 тысяч экземпляров, 1987); в 1988 году немыслимым тиражом в 3 миллиона экземпляров вновь был переиздан первый роман о короле Генрихе IV. На таком количестве бумаги можно было бы напечатать многие другие выдающиеся произведения немецкой литературы. 1989 год также не разнообразил публикации Генриха Манна в СССР: дилогия о Генрихе IV вышла в Кишиневе, ее первая часть — в Волгограде. Необходимо здесь учесть тот факт, что в немецких справочниках значится двадцать романов Генриха Манна (не считая драм и новелл) и что только добольшевистское издание собрания сочинений насчитывало девять томов. Таким образом, однообразие и односторонность публикаций этого писателя в 80-е годы становятся особенно очевидными.

На шестом месте по числу русских переводов в 80-е годы стоит Бертольт Брехт (1898–1956). Изменчивое отношение к Брехту изучал Генри Глейд, США (см.: Аркадия, 1983, 3). Он установил, что хотя советская библиография Брехта и насчитывает более 1000 названий, однако «до конца 1981 года вышло лишь 55 книг общим тиражом около миллиона экземпляров» (50 книг Ремарка имеют тираж 4,5 миллиона экземпляров). «Трехгрошовая опера» (1928) была поставлена Таировым уже в 1930 году, однако потом до 1958 года на советской сцене не шла ни одна пьеса Брехта. Правда, некоторые пьесы печатались в периодике в 1932–1941 годах. Первый том драм вышел в 1934 году, а второй только в 1956-м. С этого года начинается «планомерная научная и переводческая рецепция Бертольта Брехта» (Ф. Ф. Ингольд, «Нойе цюрхер цайтунг», 26.11.1976). Ее кульминацией стало пятитомное собрание сочинений (1963–1965). В 1983 году выходят три пьесы Брехта, в 1984-м и 1986-м — «Трехгрошовый роман» (1934), обширная подборка писем, подготовленная Е. Кацевой, — в 1985-м («Вопросы литературы», №1)[33], в 1987 году издан том «Избранного», в который вошли «Трехгрошовая опера», «Добрый человек из Сезуана», «Турандот, или Конгресс обелителей» и рассказы. В 1988 году С. Апт выпустил свой новый перевод «Жизни Галилея» (1938–1939). Обобщая, можно сказать, что интерес к Брехту значительно уменьшился.

Хотя Бернхард Келлерман (1879–1951) и не относится к числу писателей, эмигрировавших из Германии, существенные предпосылки для публикации его произведений в Советском Союзе были. После 1945 года он остался в зоне, занятой советскими войсками, то есть в ГДР, а до 1933 года пять раз посетил СССР, продемонстрировав свой интерес к этой стране. Кроме того, его произведения печатались в Советском Союзе и до 1933 года: в 1930 году вышло шеститомное собрание сочинений Келлермана. В 80-е годы его роман «Туннель» (1913) издавался многократно (1981 — в Москве, 1983 и 1988 — в Донецке, 1988 — в Магадане), роман «Братья Шелленберг» (1925) опубликован в 1983-м в Москве, «Голубая лента» (1938) вместе с романом «Туннель» в 1988 году — в Москве, а в 1989 году — в Калининграде. Этот же роман вместе с другими в 1988 году был переиздан в Москве. Позднее произведение Келлермана «Пляска смерти» (1948), впервые переведенное в 1955-м, было переиздано в 1985 году в Харькове, а в 1986-м — в Москве. Одним из авторов предисловий является Г. Бергельсон, который в 1965-м опубликовал монографию о Келлермане.

Ханс Фаллада (1893–1947) принадлежит к числу излюбленных советскими издательствами авторов, потому что в центре его творчества стоит отчаявшийся маленький служащий или рабочий Запада, который показан в борьбе за свое место в жизни. Хотя Фаллада не был эмигрантом и даже был назначен зондерфюрером во время второй мировой войны, однако он выступал против национал-социализма и вплоть до своей преждевременной кончины жил в советской зоне. Лучший и самый популярный роман Фаллады «Что же дальше, маленький человек?» (1932), в котором показано несчастье «маленького человека» в мире безработицы после первой мировой войны, впервые на русский язык был переведен в 1934 году. В 80-е годы появилось его переиздание в одной книге (654 страницы) с автобиографией 1941 года «У нас дома в далекие времена». Роман о противоборстве крестьянства и Веймарской республики «Крестьяне, бонзы и бомбы» (1931) был опубликован сначала в отрывках в журнале «Иностранная литература» (1981, №4, 5), а затем вышел отдельной книгой в 1984 году в Москве и в 1987-м в Минске. «Каждый умирает в одиночку» (1947) — роман о нацизме был написан под влиянием И. Р. Бехера. В нем «маленький человек» показан восставшим. Книга была переведена на русский язык сразу же после ее выхода в свет (1948). Переиздание было осуществлено в 1971, 1973 и 1988 годах. В 1988 году ленинградское детское издательство выпустило книгу Фаллады для детей. В 80-е годы не переиздавались переведенные ранее романы «Волк среди волков» (1937, п. 1957) и «Железный Густав» (1938, п. 1969).

Кроме вышеназванных восьми немецких «новых классиков», чьи произведения удостаивались переизданий и переводов в первую очередь по политическим причинам, здесь будут перечислены новые писатели. Их имена следуют в хронологическом порядке публикаций их произведений в 80-е годы.

Эден фон Хорват (1901–1938) принадлежит к числу писателей, на которых советское литературоведение долгое время не обращало внимания. В «Краткой литературной энциклопедии» статьи о нем нет. Ю. Архипову принадлежит заслуга в том, что семь пьес писателя, эмигрировавшего в 1934 году из Мюнхена в Париж, вышли в 1980 году одной книгой.

Своим объемистым и незавершенным социально-критическим романом о гибели Австро-Венгерской монархии «Человек без свойств» (1930–1942) Роберт Музиль (1880–1942) снискал славу создателя новой романной формы и глубокого аналитика. С. Апт взял на себя тяжелый, но принесший ему удовлетворение труд по переводу романа. Эта работа заняла у него шесть лет. В 1970 году А. Карельский опубликовал в своем переводе новеллу «Тонка» из цикла «Три женщины» (1924, «Иностранная литература», №3); в 1972 году был осуществлен перевод отрывка из сборника эссе Музиля «Прижизненное наследие» (1936, «Вопросы литературы», №11); в юбилейный 1980 год вышло «Избранное», кроме того, А. Карельский перевел отрывки из дневников писателя («Вопросы литературы», 1980, №9). Первый отрывок из романа «Человек без свойств» был напечатан в 1983 году («Иностранная литература», №9), а затем в 1984 году книга была целиком опубликована в двух томах.

Московское издательство «Детская литература» переиздало в 1980 году книгу Ирмгард Койн (р. 1910) «Девочка, с которой детям не разрешали водиться» (1936, п. 1957).

Об отношении к творчеству Германа Гессе (1877–1962) в СССР Александр Михайлов писал: «Герман Гессе среди больших писателей XX века относится к числу тех, кто, по недоразумению, не удостоился у нас собрания сочинений» («Литературное обозрение», 1986, №5, с. 57). Это недоразумение состояло в том, что литература оценивалась прежде всего по политическим критериям. Гессе не способствовал созданию негативного образа Западной Европы, который был необходим коммунистической партии, его творчество имело сугубо духовную основу. Это настолько раздражало советских функционеров от литературы, что во втором издании Большой Советской Энциклопедии его имя даже не упоминается (том II, 1952). При этом в России до большевистского переворота велась «довольно интенсивная интерпретация Гессе» (Ф.Ф.Ингольд, «Нойе цюрхен цайтунг», 01.07.1977). «Петер Каменцинд» (1904) издавался трижды в 1905, 1910 и 1911 годах. С 1906 по 1914 год в журналах и самостоятельными изданиями полностью вышли тексты из новой книги Гессе «Окольные пути» (1912). В 1924 году была переведена «Сиддхарта» (1922), после чего имя Гессе было забыто в Советском Союзе на 37 долгих лет. (Перевод «Сиддхарты», правда, вышел в Риге в 1931 году.) И все же до выхода в свет в 1984 году большого тома произведений Гессе, куда вошли «Паломничество в страну Востока» (1932) в переводе С. Аверинцева, «Игра в бисер» (1943) в новом переводе С. Апта и рассказы, время от времени отдельные книги издавались: 1961 год — «Под колесами» (1906), 1969 год — «Игра в бисер» и «Степной волк» (1927), «Кнульп» (1915) и «Курортник» (1925) вышли в юбилейном 1977 году. Тогда же еще раз был издан «Степной волк» («Иностранная литература», №5, 6). В 1986 году в сборнике были напечатаны: переведенный Аптом роман «Последнее лето Клингзора» (1920), рассказы «Клейн и Вагнер», «Душа ребенка». «Письма по кругу» и некоторые статьи были выбраны для перевода в 1987 году.

Лишь одно произведение Франца Верфеля (1890–1945), повествующее о резне в Армении 1915 года, «Сорок дней Муса Дага» (1933) многократно переиздавалось в этой республике. Оно выходило в 1982, 1984 и 1988 годах в Ереване на русском языке. Как эмигрант 1933 года, он, казалось бы, имел все шансы для публикаций в Советском Союзе, но его глубоко религиозное мировоззрение совершенно исключило эту возможность (полное собрание сочинений Верфеля насчитывает 14 томов). Однако в начале 20-х годов все было иначе. Его экспрессионистическая драма «Человек из зеркала» (1920) была переведена в 1922-м, роман «Не убийца, а убитый виновен» (1919) вышел в 1924 году на русском языке; последней публикацией стала новелла «Смерть мещанина» (Ленинград, 1927). В 1962 году опубликован роман Верфеля «Верди» (1924).

Как автор знаменитого романа «Берлин, Александерплац» (1929) Альфред Дёблин (1878–1957) тоже принадлежит к «новым классикам». Впервые роман был переведен на русский в 1935 году, переиздан в 1961-м, в 80-е годы не издавался. То же самое касается и романа «Пощады нет» (1935, п. 1937). В 1983 году на русском вышел последний роман Дёблина, «Гамлет, или Долгая ночь подходит к концу» (1956), который он, вернувшись в 1951 году в Париж, опубликовал в ГДР. Этот роман был начат в американской эмиграции и продолжен в Германии, куда писатель вернулся в 1945 году. В нем Дёблин соединил военные и послевоенные переживания с сильным религиозным чувством.

Лишь в 1985 году советский читатель смог познакомиться с творчеством Германа Броха (1886–1951) — одного из выдающихся немецкоязычных культурологов и писателей. В 1938 году Брох был вынужден покинуть оккупированную Гитлером Австрию и поселиться в Нью-Йорке. Издательство «Художественная литература» в Ленинграде выпустило объемистый том новелл Броха. В 1989 году были опубликованы фрагменты из романа «Смерть Вергилия» (1945, «Литературная учеба», №2). Это литературно-философский вымысел на тему «литература на закате культуры», параллель между эпохой Вергилия и современностью. За отрывками последовал и сам роман, изданный в 1990 году в одной книге с «Невиновными» (1950).

В 80-е годы вышли три книги Эриха Кестнера (1899–1974), чей роман «Фабиан» (1931, п. 1933) был первым переведенным на русский язык произведением писателя. Кроме того, Константин Богатырев перевел в 1962 году его стихи («Маленькая свобода», 1952). Он же опубликовал в 1966 году книгу для детей «Мальчик из спичечной коробки» (1963). В 1971 году вышла знаменитая детская книга Кестнера «Эмиль и сыщики» (1928) вместе с «Эмилем и тремя близнецами» (1935). Один из двух сборников, вышедших в 1985 году, «Когда я был маленьким» (1957), содержал воспоминания писателя, другой — повести для детей «Эмиль и сыщики», «Эмиль и трое близнецов» и «Мальчик из спичечной коробки». В ленинградское издание 1988 года вошли «Эмиль и сыщики», «Кнопка и Антон» (1930), «Летающий класс» (1933), «Двойная Лоттхен» (1949), «Когда я был маленьким» и «Мальчик из спичечной коробки».

В 1985 году в Советском Союзе вспомнили о журналисте и коммунисте, бывшем радисте Красной Гвардии в Вене Эгоне Эрвине Кише (1885–1948), воевавшем в Интернациональной бригаде в Испании в 1937–1938 годах («Приключения на пяти континентах», 1945). Только с 1930-го по 1937 год советские библиографии называют семь книг репортажей Киша. Они были для него средством социально-политической борьбы.

Благодаря своей коммунистической деятельности был переведен на русский язык и Бруно Травен (1883(90?)-1969). Как один из участников создания Мюнхенской Советской республики, Травен бежал в 1919 году в Мексику. Три его книги издавались с 1928 по 1931 год, затем о нем вспомнили в 1959-м и в 1972-м, а в 1986-м в Кёнигсберге (Калининграде) вышел его первый роман «Корабль мертвых» (1926). В 1988 году «Клад Сьерра Мадре» (1927) был напечатан тиражом 400 тысяч экземпляров и переиздан в 1989-м в Калининграде. Его социально-критические выступления против угнетения и эксплуатации как нельзя более подходили к тому образу Латинской Америки, который был создан в СССР.

Феликс Зальтен (1869–1945) написал не одно произведение, но в мировую литературу он вошел именно как автор прекрасной книги для детей «Бемби» (1923). Для русских читателей ее пересказал писатель, а не переводчик, Юрий Нагибин. Книга издавалась в 1969, 1972, 1987 и 1988 годах.

Еще в «Краткой литературной энциклопедии» 1962 года о Роберте Вальзере (1876–1956) сказано, что его произведения «ценятся лишь в узком кругу буржуазных эстетов». Впервые он был представлен русскому читателю двумя своими ранними романами «Помощник» (1908) и «Якоб фон Гутен» (1909), которые вышли в одном томе в 462 страницы в 1987 году. Он считается духовным собратом и продолжателем традиции Франца Кафки, издание которого русские германисты «пробили» в следующем году.

С творчеством Франца Кафки (1883–1924) советского читателя впервые познакомил С. Апт, переведя в 1964 году его рассказы «В исправительной колонии» (1918), «Превращение» (1916) и др. («Иностранная литература», №1). Еще в предисловии к первому изданию 1965 года, которое было результатом «оттепели», о нем сказано, что он «чужд нашей эпохе» и что это мешает ему «увидеть полноту жизни». В 1968 году Е. Кацевой удалось опубликовать отрывки из дневников писателя («Вопросы литературы», 1968, №2) и его «Письмо к отцу» («Звезда», 1968, №8), напечатанное на немецком в 1952 году. Однако книжное издание, тогда же ею подготовленное для печати, вышло только в перестроечные времена — в 1988 году. Тогда же появилось сразу два перевода романа «Замок» (1926, «Нева», №1–4 и «Иностранная литература», 1988, №2, 3).

В предисловии В. Адмони («Нева», 1988, №1) говорится равным образом как о причинах длительного запрета творчества Кафки, так и пристального внимания к нему в Советском Союзе. «Фантастическая реальность «Процесса» — это грядущая реальность превратившегося в грозную машину всесильного бюрократического государства, распоряжающегося по своей прихоти судьбой людей». В. Топоров подчеркивает, что ни в одном из двух переводов не достигнута многогранность подлинника («Литературное обозрение», 1989, №1, с. 40). Мы, немцы, разделяем ужас и радость Кантора: «Похоже, что страх перед Кафкой потихоньку преодолевается. Правда, спустя шестьдесят лет после того, как весь мир узнал его роман и был потрясен им… считать Кафку далеким от наших проблем — значит утверждать, что нас миновали кошмары и катаклизмы XX века…» («Литературное обозрение», 1988, №8, с. 75). В. Кантор вспоминает о том, что этот роман готовился к изданию в серии «Литературные памятники» в переводе Р. Райт-Ковалевой 20 лет назад, но тогда так и не вышел. Длившийся десятилетиями запрет на книги Кафки не только лишил русских писателей одного из важнейших источников мировой литературы, но и скрыл от русских читателей (так же, как и запрет на творчество Е. Замятина) духовное и литературное свидетельство, которое помогло бы им осознать весь ужас их собственного существования.

1989 год подарил советскому читателю том избранных произведений Кафки, куда вошли оба романа, отрывки из дневников и другие тексты (тираж 100 тысяч экземпляров).

В 80-е годы в Советском Союзе появилось лишь одно издание Райнера Марии Рильке (1875–1926). В опубликованную в 1988 году книгу вошли новый перевод романа «Записки Мальте Лауридса Бригге» (1910) и «Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке» (1906), а также две впервые переведенные новеллы и миниатюры в прозе. В Германии в 1982 году вышел сборник из 35 стихотворений на немецком и русском языках в переводах Константина Богатырева. («Поэт-переводчик Константин Богатырев. Друг немецкой литературы», Мюнхен, 1982). В советской антологии «Золотое сечение» в 1988 году были напечатаны 100 стихотворений Рильке в различных переводах и с параллельными немецкими оригиналами. В большинстве своем они уже издавались ранее — в 1919, 1965, 1971, 1974, 1976 и 1977 годах. Таким образом, эти две публикации заполнили через 11 лет зияющий пробел.

Для русского читателя антология «Золотое сечение» стала единственным источником, из которого он может получить представление о творчестве Георга Тракля (1887–1914) — выдающегося австрийского поэта-экспрессиониста, и Йозефа Вайнхебера (1892–1945), который также принадлежит к числу крупнейших австрийских лириков XX века.

Антологии западногерманской поэзии издавались в 1983, 1987 и 1988 годах и включали в себя в основном стихи поэтов, творивших в первой половине XX века, таких, как Готфрид Бенн (1886–1956), Вернер Бергенгрюн (1892–1964), Георг Бриттинг (1891–1964), Герман Казак (1896–1966), Ханс Каросса (1878–1956), Элизабет Ланггессер (1899–1950), Гертруд фон Ле Форт (1876–1971), Вильгельм Леманн (1882–1968), Карл Цукмайер (1896–1977), Райнхольд Шнайдер (1903–1958); но ни в одной из них творчество того или иного автора не представлено так широко, как в антологиях австрийских поэтов. Отдельной книгой, как Рильке, не издавался ни один другой поэт.

Элиас Канетти (р. 1905) в 1981 году стал лауреатом Нобелевской премии, благодаря чему, вероятно, на русский язык перевели одно из его произведений. В 1988 году его первый роман «Ослепление» (1936) вышел в переводе С. Апта.

Поистине изменчива судьба русских изданий Герхарта Гауптмана (1862–1946). До большевистского переворота он был одним из наиболее часто переводимых немецких авторов. В 1901 году на русский язык была переведена и много раз ставилась на сцене пьеса «Перед восходом солнца» (1889). «Возчик Геншель» (1898) был переведен в год его выхода. Наконец, в 1910–1912 годах было осуществлено издание собрания сочинений в 14 томах. В 1930 году — в период относительной открытости по отношению к западной культуре, после которого был опущен сталинский «железный занавес», — вышел сборник драм Гауптмана. После этого только благодаря «оттепели» переизданы в 1958 году «Крысы» (1911) и в 1959 году был издан двухтомник его пьес. И все-таки Гауптман не был окончательно изгнан с советской сцены («Перед восходом солнца» — 1940 г. в Ленинграде, с 1954 по 1956 год двести раз в Театре им. Евг. Вахтангова в Москве), однако его книга появилась только во время перестройки. В 1989 году вышел роман «Атлантида» (1912), автобиография «Вихрь призвания» (1936) и новеллы.

Немецкие писатели второй половины xx века

В 80-е годы XX века вышли на русском языке книги шестидесяти трех писателей из ФРГ, Австрии и Швейцарии, чье творчество в основном относится к послевоенному времени. Лишь шесть авторов представлены более чем двумя отдельными книгами. Это Генрих Бёлль, Зигфрид Ленц, Макс Фриш и Гюнтер Грасс, журналист Ханс Гюнтер Вальраф и детская писательница Кристина Нёстлингер.

Генрих Бёлль (1917–1985) принадлежит к числу первых молодых западногерманских писателей, которые стали доступны советскому читателю благодаря хрущевской политике перемен. Первый рассказ Бёлля был переведен уже в 1952 году (журнал «В защиту мира», 1952, №10), а с 1956 года его рассказы и романы регулярно печатались в советских журналах или выходили книжными изданиями. Моему отцу еще пришлось уговаривать Бёлля посетить Советский Союз в рамках первого советско-западногерманского соглашения 1960 года. Позднее он часто приезжал в СССР в качестве гостя. Составленный Петером Бруном список вышедших с 1952 по 1973 год на русском языке произведений Бёлля насчитывает 88 названий, из них 14 — книжные издания. Генри Глейд, выпустивший вместе с Петером Бруном книгу «Генрих Бёлль в Советском Союзе. 1952–1979» (Берлин, 1980), говорит о позитивной роли, которую играют произведения Бёлля в России. Он же указывает на грубую фальсификацию и вызванные цензурными соображениями искажения в переводе романа «Групповой портрет с дамой», а также на тот факт, что произведения Бёлля не издавались с 1974 года. Бёлль поддерживал тех советских писателей, которые выступали против того, чтобы партия и государство были опекунами литературы, в частности, он помогал Александру Солженицыну. Запрет на Бёлля был снят перестройкой. С 1985 года его произведения вновь издаются.[34] «Потерянная честь Катарины Блюм» вышла в переводе Е. Кацевой в 1986 году («Октябрь», №3); романы «Где ты был, Адам?» (1951, п. 1962), «Дом без хозяина» (1954, п. 1959), «Когда кончилась война» (1962, п. 1964) и др. — одной книгой в 1987-м; в том же году выпущены роман «Женщины у берега Рейна» (1985) в переводе Н. Бунина и Е. Григорьева и двухтомник в Кишиневе, куда вошли «Бильярд в половине десятого» (1959, п. 1961), «Глазами клоуна» (1963, п. 1964) и «Групповой портрет с дамой» (1971, п. 1973). В Таллинне опубликован «Ирландский дневник» (1957, п. 1964). В 1988 г. в Москве издано «Избранное» Бёлля, где также напечатаны «Ирландский дневник», «Бильярд в половине десятого» и «Потерянная честь Катарины Блюм» (1974). А. Карельский перевел «Франкфуртские лекции» Бёлля (1966, «Вопросы литературы», 1988, №5). Впервые на русском языке вышел роман «Под конвоем заботы» (1979, «Иностранная литература», 1988, №11). В 1989-м отдельной книгой был издан роман «Женщины у берега Рейна», Евгения Кацева выпустила том публицистики «Каждый день умирает частица свободы», в Минске тиражом 450 тысяч экземпляров вышел сборник рассказов под названием «Самовольная отлучка» (1964, п. 1965). Однако важнейшим событием стало подготовленное Ильей Фрадкиным издание пятитомного собрания сочинений Бёлля, первый том которого вышел в 1989 году (тираж 200 тысяч экземпляров). Критик общественного строя ФРГ и католической церкви, Генрих Бёлль снова стал одним из самых популярных немецких авторов, наряду с некоторыми «новыми классиками».

О Зигфриде Ленце (р. 1926) советский читатель узнал в 1968 году, когда были опубликованы ранние рассказы. После первого книжного издания (1970) стали выходить его крупные романы и большинство рассказов. В 1971 году появилось сразу два перевода романа «Урок немецкого» (1968), принесшего писателю мировую известность. Советская исследовательница творчества Ленца Галина Хотинская (Саратов) писала, что эта книга была переведена на 80 языков. Повесть «Хлеба и зрелищ» (1959) на русском языке вышла в 1975 году, рассказы «Запах мирабели» (1975, «Иностранная литература», 1977, №1), под тем же названием в 1985 году появился и небольшой сборник 3. Ленца. В 1977 году советский читатель смог на русском прочесть роман «Живой пример» (1973), в 1981 году был напечатан рассказ «Пожарное судно» («Человек и закон», 1981, №6–8). В 1982-м вместе с другими рассказами вышел «Эйнштейн пересекает Эльбу близ Гамбурга». В том же году издан роман «Краеведческий музей» (1978), а в 1989-м — «Учебный плац». Интервью с Ленцем, опубликованное в «Литературной газете» (08.11.1989), тираж которой достигает 6 миллионов экземпляров, познакомило с ним многих советских читателей, быть может не читавших до этого его произведений.

Макс Фриш (р. 1911) — это наиболее часто издающийся в СССР после Г. Бёлля современный немецкоязычный писатель. Среди шести публикаций 80-х годов особо хотелось бы выделить книгу, изданную в 1987 году, в которую вошли отрывки из «Листков из вещевого мешка (Дневник солдата)» (1940), отрывки из «Дневника 1946–1949» (1950), «Дневник 1966–1971» (1972) и другая публицистика. «Из «Дневника 1966–1971» печаталось и в 1986 году («Вопросы литературы», №1). Повесть «Человек появляется в эпоху голоцена» (1979) тоже сначала печаталась в журнале («Иностранная литература», 1981, №1), а затем вышла отдельно (1982). Е. Кацева подготовила два следующих издания: «Монток» (1975, «Октябрь», 1981, №12 и отдельная книга — в 1982 году), «Синяя Борода» («Иностранная литература», 1982, №11 и в антологии «Современная швейцарская повесть», М., 1984). Издание Фриша в СССР началось в 1965 году с выходом в свет пьесы «Бидерман и поджигатели» («Иностранная литература», №5), которая была включена в сборник 1970 года. Затем был опубликован роман «Homo Фабер» («Иностранная литература», 1966, №4), который переиздавался в 1967, 1975, 1978 годах. Драма «Дон Жуан, или Любовь к геометрии» (1953, 1962) была напечатана впервые в 1967-м, а затем — в сборнике драм Фриша, куда вошли также «Бидерман и поджигатели», «Санта Крус» (1947), «Опять они поют» (1946), «Граф Эдерланд» (1951), «Биография» (1970) в переводах советских германистов. Первое издание отрывков из дневников подготовила Е. Кацева («Вопросы литературы», 1971, №5). Романы «Штиллер» (1954) и «Назову себя Гантенбайн» (1964) выходили в 1972 и 1975 годах («Иностранная литература», №4–6). Последний в переводе С. Апта вместе с «Homo Фабером» был издан в 1975 году в Москве, а в 1978-м переиздан в Риге. Если мы посмотрим на отрывки из дневников, которые вышли в 1986 году, то есть до перестройки, то увидим, что их издательница во избежание конфликта с цензором заранее опускала те куски, которые касались Советского Союза (ср. М. Фриш «Дневник 1966–1971», Франкфурт, 1972, с. 38–41, 141–155 — о Москве, с. 61–64 — об Эренбурге, с. 172–173 — о Сахарове и т.д.). Нина Павлова писала в своем предисловии: «Против подобной духовной слепоты и направлена публицистика, да и все творчество Фриша» (с. 18). Против слепоты, которая открыла дорогу злу в нашем столетии. Такая забота о творчестве Фриша и такое его признание объединяют русских и немецких читателей.

Гюнтер Грасс (р. 1927) в своем интервью «Литературной газете» высказал пожелание, чтобы его романы «Крысиха» (1986), «Жестяной барабан» (1959) и «Собачья жизнь» (1963) были переведены на русский язык. Советский читатель имеет о Гюнтере Грассе весьма одностороннее представление. Цензорам приходится с ним тяжело. После выхода в свет частичного перевода повести «Кошки — мышки» (1961) в 1968 году имя Грасса 15 лет было запрещено. Правда, в 1979 году А. Карельскому удалось опубликовать о нем статью («Вопросы литературы», №7). Затем в 1982 году «Литературная газета» (17.02.1982) напечатала небольшой отрывок из повести «Встреча в Тельгте» (1979) и тем самым подготовила почву для ее издания («Иностранная литература», 1983, №5). В этом же журнале выходили и некоторые стихи Грасса (1983, №10; 1984, №4). Другой журнал («Новый мир», 1984, №5–8) опубликовал роман «Под местным наркозом» (1969). Таким образом, журнальные публикации способствовали тому, что эти три крупные произведения Грасса («Кошки — мышки», «Под местным наркозом», «Встреча в Тельгте») смогли выйти одной книгой в 1985 году. Предисловие в ней написал А. Карельский.

Более чем двумя книгами на русском языке, кроме Бёлля, Фриша, Ленца и Грасса, представлены следующие немецкие авторы: политический журналист Ханс Гюнтер Вальраф и детская писательница Кристина Нёстлингер.

Ханс Гюнтер Вальраф (р. 1942) был издан в Советском Союзе в 1969 году и в 1976 году. «Рождение сенсации» — репортаж о том, как Вальраф под вымышленным именем работал в газете «Бильд», вышел в отрывках в 1981 году, тогда же были опубликованы «Свидетели обвинения» и «Репортажи». «Нежелательные репортажи» (1969) издавались в 1982 году. Атаки Вальрафа на политическую систему ФРГ вполне соответствовали пропагандистскому образу этой страны, распространяемому КПСС в Советском Союзе, и его репортажи издаются и издаются: «Вы там — наверху, мы здесь — внизу» (1973) — книга, которую он написал вместе с Бернтом Энгельманом («Звезда», 1984, №10–12); отрывки из «На самом дне» (1985, «Иностранная литература», 1986, №8, 9). Под заголовком «Репортер обвиняет» в 1988 году вышли публицистические статьи Вальрафа и в том же году его репортажи «Взгляд в досье» (1987, «Иностранная литература», №1). С перестройкой советские журналисты и писатели получили право на плюрализм мнений. И тем более прискорбно наблюдать, что сообщения о нашей стране ограничиваются односторонне левыми репортажами Вальрафа (кстати, если бы он высказывал свои левые взгляды на правительство и журналистику в Советском Союзе до 1986 года, не миновать бы ему было запрета на профессию). Журналистика не может быть ограничена позицией Бурлацкого или Кожинова, Коротича или Кунаева.

В Советском Союзе вышли следующие книги столь любимой у нас Кристины Нёстлингер (р. 1938): «Обменный ребенок» (1982; «Семья и школа», 1987, №1–6), «Мыслитель действует» (1981) в 1984 году, «Небывалая игра» (1975) в 1986-м, а до этого в журнальном варианте («Иностранная литература», 1984, №12), «Эльза Янда, лет — 14» (1974) в 1980 году в издательстве «Прогресс». «Лети, майский жук!» (1974) в журнале «Ашхабад», 1988, №11, 12. Этим публикациям предшествовали в 1979 году «Лоллипоп» (1972) и «Долой огуречного короля» (1972) в 1976 году.

Очерк о современных авторах, творчество которых представлено в Советском Союзе в 80-е годы одним или двумя произведениями, разделен по годам, причем вторая книга каждого отдельного автора упоминается вместе с первой.

Всего в 1980 году в СССР было издано 16 книг немецких писателей XX века. Примерно такое количество изданий авторов из ФРГ, Австрии и Швейцарии было в 1971–1979 гг. Семь из них — это «новые классики», а один принадлежит к числу наиболее часто публикуемых писателей.

В книгах Барбары Фришмут (р. 1941) мир реальный и мир грез часто сливаются. В 1980 году вышел ее роман «Мистификации Софи Зильбер» (1976), а в 1984-м — «Лунные женщины» (1982).[35]

Петер Хандке (р. 1942) — один из самых популярных немецкоязычных писателей послевоенного поколения — в Советском Союзе издавался лишь дважды. В 1980 году вышел сборник его повестей, в 1988-м — повесть, написанная в 1976 году, «Женщина-левша», в сборнике «Повести австрийских писателей» (издательство «Радуга»).

Творчество Хайнара Кипхардта (1922–1982), в 1950–1959 годы заведовавшего литературной частью в восточноберлинском немецком театре и переехавшего затем в ФРГ, представлено не его пьесами, а повестью 1977 года «Герой дня» («Иностранная литература», 1980, №5).

Очерк Вольфганга Кёппена (р. 1906) «В Россию и дальше», написанный в 1958 году (в то время Советский Союз впервые открыл возможность культурного обмена), был очень популярен в Германии, а в СССР стал известен только благодаря перестройке: в 1989 году были напечатаны небольшие отрывки из него («Литературная газета», 26.04.1989). Впервые же В. Кёппен был представлен русскому читателю в 1965 году романом «Смерть в Риме» (1954); в 1966-м вышел роман «Теплица» (1953), а в 1972-м в сборнике роман «Голуби в траве» (1951). Перевод «Смерти в Риме», сделанный еще в 1958 году, был задержан до 1965 года по решению ЦК (Дмитрий Поликарпов). В 1980 году вышло второе издание книги, включившей в себя эти три романа, в 1989 году ее опубликовали в третий раз. В 1982 году вышла повесть «Юность» (1971), правда, не самостоятельно, а в антологии «Повести писателей ФРГ» (первая редакция печаталась в антологии 1976 года). Особенно обращает на себя внимание противоречие между тем, как много пишут о Кёппене и как мало его переводят (см. Генри Глейд, Петер Буковский. «Дело Кёппена еще не закончено». В. Кёппен. Материалы. Франкфурт, «Зуркамп», 1987).

В 1980 году отдельной книгой вышел роман «Пора подниматься» малоизвестного в Германии автора социальных романов о жизни баварского пролетариата Августа Кюна (р. 1936).

Хельмут Ценкер (р. 1949) представлен книгой для детей «Дракон Мартин» (1977), вышедшей на русском языке в 1980 году.

Выход в свет книги «Европа: век XX. Хрестоматия. За мир и дружбу, свободу от угнетения и насилия, за счастье человека на Земле» был приурочен к Мадридской встрече 1980 года. Эта советско-немецкая литературно-публицистическая антология была издана в двух томах параллельно на немецком и русском языках. То, что в 1980 году издателям казалось удачей, выглядит сейчас, во время перестройки, несколько по-другому.

В 1981 году вышел последний на сегодняшний день сборник рассказов Альфреда Андериш (1914–1980) — члена коммунистической партии до 1933 года. В конце 70-х годов к нему проявляется большой интерес. Приглашение посетить СССР побудило его написать открытое письмо К. Симонову, в котором он, не зная истинного положения дел, писал, что в ФРГ издается намного меньше современных русских писателей, чем в СССР немецких (см.: «Ди цайт», 15.04.1974, с. 44). В 1987 году вышла его повесть «Отец убийцы» («Октябрь» 1987, №4). В том же году эта повесть была включена в сборник вместе с романом «Винтерспельт» (1974), который был издан в 1978 и 1979 годах.

Интерес к Ингеборг Бахман (1926–1973) — немецкой поэтессе, обладательнице всевозможных наград — был очень высок. За повестью «Три дороги к озеру» (1972), которая публиковалась в 1976-м в одноименном сборнике[36], вышел один из двух сборников поэзии 80-х годов. В него вошли еще некоторые немецкие поэты второй половины XX века. Предисловие к изданию написал Д. Затонский.

По политическим соображениям для издания был выбран роман малоизвестного на Западе писателя Герда Фукса (р. 1932) «Мужчина на всю жизнь» (1978). Он дважды издавался в 1981 году — в журнальном варианте («Иностранная литература», №3) и отдельной книгой (второе издание в 1988 году). В 1984 году Н. Литвинец перевела и его роман «Час ноль» (1981).

Петер Хертлинг (р. 1933), чьи книги — проза и поэзия — выходят в ФРГ из года в год, стал известен в Советском Союзе в 1981 году с появлением в свет повести для детей «Бабушка». В 1984-м был издан его роман «Хуберт, или Возвращение в Касабланку» (1978). В 1982 году рядом с произведениями В. Кёппена и Д. Веллерсхофа в сборнике рассказов была напечатана его повесть «Запоздалая любовь» (1980).

Выбор Франца Ксавера Крёца (р. 1946) тоже был обусловлен политическими мотивами. С 1972 по 1980 год он был активным членом коммунистической партии. В своей пьесе «Звездные талеры» (1977), например, он изобразил совершенно нетипичную трагическую историю семьи, приехавшей из ГДР в ФРГ, променявшей социализм на капитализм. Однако Крёц — это драматург, чье значение выходит за рамки баварского политического народного театра, представителем которого он является. В единственный сборник, изданный «Прогрессом» в 1981 году, вошли следующие пьесы: «Без меня меня женили» (1976), «Концерт по заявкам» (1972), «Верхняя Австрия» (1972) и «Звездные талеры» (1974), «Гнездо» (1974), «Дальнейшие перспективы» (1974), «Поездка в счастье» (1975), «Счастье улыбается редко» (1975).

С выходом в свет в 1981 году романа «Черный осел» (1974, «Иностранная литература», №8, 9) русскому читателю была представлена одна из достойнейших немецких писательниц — Луиза Ринзер (р. 1911). Во времена фашизма она, как и мой отец Герман Казак и Элизабет Ланггессер, практически имела запрет на профессию и боролась за сохранение истинной литературы.

Из всего многообразия произведений Вольфдитриха Шнурре (1920–1989) в Советском Союзе в 1968 году были переведены лишь некоторые его рассказы, а роман «Когда у папы была еще рыжая борода» вместе с рассказами вышел в 1981 году отдельной книгой.

На Петера Вайса (1916–1982) в Советском Союзе обратили внимание как на политического драматурга, который в «капитализме» видел продолжение «фашизма». Его «оратория» «Дознание» (1965), впервые переведенная на русский в 1966 году и появившаяся в другом переводе в 1981 году, и малоизвестная на Западе пьеса «О том, как господин Макинротт от своих злосчастий избавился» (1968, переведена в том же году), а также самая популярная вещь Вайса «Преследование и убийство Жана Поля Марата» (1964), которая даже по форме не достигает уровня драм Брехта — идеала Вайса, вышли в 1981 году в одной книге.

Три антологии расширили ассортимент 1981 года. Они продемонстрировали неизменность советской тенденции говорить не о единой немецкой литературе, а разграничивать литературы ГДР, Австрии, Швейцарии и ФРГ. Многим моим советским коллегам хорошо известно, как тяжело придерживаться этого разграничения, когда приходится определять, к какой из этих литератур принадлежит тот или иной конкретный автор. Тому причиной и непоследовательность, царящая в каталогах советских библиотек. В 1981 году вышли «Австрийская новелла XX века», «Из современной швейцарской поэзии» и «Самолет над домом» («Рассказы писателей ФРГ о молодежи»).

1981 год стал поворотным в истории переводов немецкой литературы на русский язык. С этого момента число переводимых книг увеличилось более чем в два раза. В 1979 и 1980 годах было издано 13 и 16 книг, в 1981 — 29. В среднем в 1971–1980 гг. выходило по 13 книг, в 1981–1989 гг. — 30,5.

В 1982 году в издательстве «Прогресс» вышел сборник рассказов австрийского автора Херберта Айзенрайха (1925–1986).

Русский детский писатель Юрий Коринец перевел в 1982 году знаменитую книгу для детей Михаэля Энде (р. 1929) «Момо» (1973), тираж которой превысил миллион экземпляров. Этого писателя в Германии любят и взрослые и дети[37].

Пауль Маар (р. 1937), чья детская повесть «Семь суббот на неделе» (1973) была переведена в 1982 году, тоже очень популярный писатель, пишущий для детей. Эта повесть и «И в субботу Субастик вернулся» (1980) были переизданы в 1988 году.

Русский читатель познакомился с творчеством Ханса Эриха Носсака (1901–1977) еще в 1973 году, когда вышел его роман «Дело д’Артеза» (1968). В 1982 году был издан очень представительный том, вобравший в себя роман «Спираль», рассказ «Завещание Луция Эрвина» (1965), роман «Дело д’Артеза» и другие рассказы (в издательстве «Прогресс»).

В 1982 году 13 рассказов Йозефа Рединга (р. 1929) из его книги «Передышка для мишеней» (1977) были опубликованы в журнале «Иностранная литература» (1982, №2). Этот писатель считается близким рабочей литературе и в рамках Союза писателей работает над расширением контактов с русскими коллегами. В 1961 году в том же журнале уже печатались некоторые из его рассказов (№11), а в 1962-м вышла небольшая книжечка Рединга. Под общим названием «Одиночество в Вавилоне» (1960) в 1978 году были изданы его рассказы, и в антологии 1981 года «Самолет над домом» («Рассказы писателей ФРГ о молодежи») имя Рединга тоже представлено.

Небольшой томик австрийского писателя Петера Розая (р. 1946), вышедший в 1982 году, содержит, кроме романа «Отсюда — туда» (1978), некоторые его рассказы.

Вернер Шмидли (р. 1932) принадлежит к числу менее известных швейцарских авторов. В 1982 году на русский язык была переведена и выпущена отдельным изданием только одна социально-критическая повесть Шмидли «Преступление Густава» (1976). Интерес писателя к проблемам рабочего класса, видимо, способствовал тому, что его имя было внесено в ряд переводимых на русский язык писателей.

Как автор детективных романов в этот список был включен и Юрген Торвальд (р. 1915). В 1982 году вышла книга «Век криминалистики» (1966).

Антология «Повести писателей ФРГ. Сборник» (1982) объединила под своей обложкой В. Кёппена, П. Хертлинга и Д. Веллерсхофа.

В 1983 году в Советском Союзе вышла одна из книжек для детей Ханса Баумана (1914–1988) «Я шел с Ганнибалом» (1960). Ханс Бауман принадлежал к числу активно пишущих поэтов-песенников времен нацизма. Поколение гитлерюгенд выросло на его песнях. После 1945 года он освободился от своих старых воззрений и, благодаря своему знанию русского языка, занялся обширной переводческой деятельностью. Он переводил детскую литературу, и прежде всего книги Ю. Коринца и Юрия Коваля, а также К. Чуковского. В свою очередь Коринец подарил русским детям книгу Баумана о Ганнибале.

Долгое время творчество Томаса Бернхарда (1931–1989) оставалось в Советском Союзе без внимания. Зато в 1983 году его издали дважды: в журнале «Иностранная литература» (№11) была напечатана повесть «Подвал» (1976), а в сборник, кроме этой повести, вошли многие другие прозаические произведения крупной и малой форм.[38]

Сильвио Блаттер (р. 1946) — писатель, вышедший из рядов студенческого движения 1968 года и выступающий против загрязнения окружающей среды, — знаком русскому читателю по единственному переведенному в 1983-м на русский язык роману «А тоска все сильней» (1978).

Бернт Энгельман (р. 1921) в 1977–1983 годах был президентом Союза немецких писателей в профсоюзе «печатников и бумажников», он тесно связывает свою писательскую деятельность с политической активностью. В 1983 году на русский язык был переведен роман 1977 года «Отель «Бильдерберг» — публицистическое произведение, направленное прежде всего против американского военно-промышленного комплекса. До этого в 1978 году публиковалась его журналистская проза «Большой федеральный крест за заслуги» (1974), по тем же политическим мотивам в 1984 году была переведена его публицистическая книга об экономическом обмане «Спустившаяся петля» (1980).

Рольф Хоххут (р. 1931), драма которого «Наместник», направленная против католической церкви, вызвала в 1963 году международную дискуссию, был представлен советским любителям театра пьесой «Юристы» (1979; «Театр», 1983, №1). Правда, при сравнении оригинала с переводом В. Ситникова обнаруживают себя сделанные переводчиком изменения. Пьеса Хоххута «Врачи» (1980), также переведенная Ситниковым, была представлена в 1984 году в рукописи в ВААП и в следующем сезоне поставлена на сцене московских театров. Перевод не публиковался.

Мария Луиза Кашниц (1901–1974) — одна из виднейших немецких писательниц. В 1983 году вышел сборник ее рассказов под названием «Длинные тени» (1960). В 1985 году последовал еще один том с рассказами «Мартовский ветер», «Адам и Ева», «Толстая девочка», «Красная сеть» и др.

Ангелика Мехтель (р. 1943) считается новеллисткой социально-критического направления и пишет в манере, близкой репортажу. После того как ее имя было представлено в антологии 1981 года, был переведен ее роман «Другая половина мира, или Утренние беседы с Паулой» (1980; «Иностранная литература», 1983, №1). В 1989 году был издан сборник, куда вошли рассказы «Но в снах своих ты размышлял» (книга получила такое же название), «Сны Лисички», «Волчата», «Маленькое путешествие», «Катрин» (издательство «Известия»),

Пример Мартина Вальзера (р. 1927) подтверждает принцип отбора авторов и произведений для перевода на русский язык по политическим причинам. Его рассказ «Самолет над домом» (1965) послужил заглавием антологии 1981 года. В 1974 году на суд советских читателей были вынесены его драмы «Дуб и кролик» (1962), «Господин Кротт в сверхнатуральную величину» (1964), «Черный лебедь» (1964). В 1979 году вышел роман «По ту сторону любви» (1976) в журнале «Иностранная литература», в том же году этот роман вошел в сборник вместе с романом «Браки в Филиппсбурге» (1957) и рассказами. Во многих комментариях подчеркивается политическая позиция Вальзера. Сам же писатель в переписке с Ю. Трифоновым (1979) писал, что стоит между КПГ и СДПГ. Наряду с этим существуют основательные филологические работы о творчестве Вальзера, например, статья Н. Павловой («Театр», 1975, №6), посвященная метафорике его произведений (ср. Г. Глейд и П. Буковский. В: Germano-Slavica, 1985, 1–2). В 1983 году была переведена новелла Вальзера, написанная в 1978 году, «На полном скаку» («Иностранная литература», №8), отрывки из которой уже публиковались за два года до этого («Литературная газета», 07.01.1981). В 1985 году издана книга, в которую вошла эта новелла, и роман «Письмо к Лорду Листу» (1982).

Автор вышедшей в 1983 году в советском военном издательстве книги «Тишина всегда настораживает» Уве Вандрей не упоминается в современных немецких справочниках, однако он наряду с Максом фон дер Грюном, Ангеликой Мехтель, Хансом Эрихом Носсаком и Гизелой Эльснер вошел в антологию 1981 года.

Антология «Повести и рассказы современных зарубежных писателей», вышедшая в Москве в 1983 году, содержит среди прочего и произведения писателей Кристины Нёстлингер и Джеймса Крюсса.

Особенно ценной для представления немецкой литературы в СССР является изданная В. Вебером антология «Из современной поэзии ФРГ» (выпуск I, 1983; выпуск II, 1988). В ней напечатано по 50 и более стихотворений Вильгельма Леманна, Готфрида Бенна, Марии Луизы Кашниц (1901–1974), Гюнтера Айха (1907–1972) и Карла Кролова (р. 1915). Стихотворные переводы небезупречны, и Аннелора Энгель-Браун-Шмид обнаружила в них пропуски и неточности («Нойе цюрхер цайтунг», 1–2, 4. 1984, с. 25), однако эта ставшая с 1983 года постоянной антология тем не менее дает советскому читателю первое представление о некоторых выдающихся немецких поэтах XX века.

Все авторы, книги которых вышли на русском в 1984 году, уже издавались в 1980–1983 годах. Правда, в антологии «Современная швейцарская повесть» 1984 года наряду с Максом Фришем («Синяя борода», 1982) представлены до этого момента не переводившийся Людвиг Холь (1904–1980) — рассказ «Восхождение» (1975) и Адольф Мушг (р. 1934) — повесть «И больше нечего желать» (1978), чей сборник рассказов «Поездка в Швейцарию» выходил в СССР в 1978 году.

Большинство книг, изданных в 1985 году, — это книги писателей, уже публиковавшихся в 1980–1984 годы. Была переведена повесть одного из знаменитейших детских немецких писателей Отфрида Пройслера (р. 1923) «Маленькая Баба Яга» (1958); «Маленький водяной» (1956) выходил в 1977–1978 годах (детский журнал «Мурзилка», 1977, №8 — 1979, №2); «Маленькое привидение» (1966) печаталось в 1981 году в том же журнале (№3–8). Все три повести в переводе Ю. Коринца — тоже известного детского писателя — были объединены в одну книгу в 1985 году. В 1988 году под одной обложкой с романом Джеймса Крюсса она была переиздана (тираж 600 тысяч экземпляров).

Роман Винфрида Шварца «Пробуждение: из жизни Карла Маркса» (1982) был переведен Юрием Архиповым. Шварц считается марксистом и является сотрудником научного марксистского центра во Франкфурте-на Майне. Совершенно очевидно, что написанный в 1982 году «роман» соответствовал проводимой в 1985 году партийной линии.

Отто Штайгер (р. 1909) получил доступ к советской аудитории в 1957 году, когда С. Апт перевел его роман «Портрет уважаемого человека» (1952). Книга была переиздана в 1985 году вместе с другими произведениями. Творчество Штайгера, который одно время возглавлял Союз писателей Швейцарии, представлено также романом «Год в одиннадцать месяцев» (1962), перевод которого осуществлен в 1966 году.

Поэтическая антология, которая должна была укрепить одностороннее негативное представление о Федеративной Республике Германии у советских читателей, вышла под названием «За что мы боремся». С точки зрения немцев, представляется радостным тот факт, что под своей обложкой эта антология объединила авторов ФРГ и Западного Берлина. Большинство поэтов в немецких лексиконах не упоминаются.

В 1986 году впервые целый ряд немецких авторов был представлен советскому читателю отдельной книгой.

Гизела Эльснер (р. 1937), член коммунистической партии, известная лишь в узких кругах своими провокационными выпадами против общества, вошла в число 26 авторов, которых Н. Литвинец выбрала для своей антологии рассказа «Писатели ФРГ». В 1986 году в СССР была опубликована ее первая книга «Испытание на прочность» («Иностранная литература», №3), изданная сначала в ГДР. В ней Эльснер рассказывает о том, что за ней, как за членом КПГ, велось наблюдение. «Партийное», по советским понятиям, произведение было включено в антологию рассказов писателей ФРГ и дало название всему сборнику. В 1987 году было издано «Избранное» Эльснер, куда, кроме романа «За чертой», вошла повесть «Хайлиг-Блют» и рассказы.

Герберт В. Франке (р. 1927), профессор кибернетики в университете и писатель-фантаст, которого интересуют прежде всего литературные возможности этого жанра, был открыт советскими любителями научной фантастики в начале 80-х годов. После публикации некоторых его рассказов в сборниках и в специализированном журнале «Искатель» в 1981, 1982 и 1984 годах, его роман «Игрек минус» вышел в 1986 году в журнальном варианте («Знамя», №4, 5), а затем книжным изданием вместе с другими произведениями Франке. Кроме того, пять маленьких рассказов (1981, 1982) печатались в «Иностранной литературе» (1986, №6). Рассказы писателя «Мутация» и «Координаторша» вошли в сборник 1988 года «Научная фантастика западноевропейских стран», изданный тиражом в 600 тысяч экземпляров.

Роман малоизвестного в Германии писателя Хельмута Хёфлинга (р. 1927) «Жарче ада» (1982) вышел на русском в 1986 году.

Писательница Леони Оссовски (р. 1925), пишущая социально-критические бытовые романы, была представлена русскому читателю в 1986 году романом «Побег» (1977).

Жорж Зайко (1892–1962) — австрийский историк искусства и археолог — стал писателем после второй мировой войны. Его роман «Человек в камышах» (1955) был переведен в 1986 году.

Бото Штраус (р. 1944), прославившийся с 1972 года как тонкий драматург, стал известен в Советском Союзе в 1986 году, когда были переведены его сцены «Большой и маленький» (1978). Остальные пьесы и проза Штрауса еще ждут своего часа.

Отто Ф. Вальтер (р. 1928) долгое время соединял издательскую деятельность с творчеством писателя. В 1986 году был переведен его роман «Удивление лунатиков на исходе ночи» (1983), до этого в 1974-м уже были изданы два романа — «Немой» (1959) и «Фотограф Турель» (1962).

Повесть писателя и филолога Дитера Веллерсхофа (р. 1925) «Морской берег в двойном освещении» (1974) была включена наряду с произведениями П. Хертлинга и В. Кёппена в антологию 1982 года «Повести писателей ФРГ. Сборник», она же выходила в сборнике других его произведений в 1978 году. В 1986 году роман Веллерсхофа «Победителю достанется все» (1983) был опубликован сначала в журнале («Иностранная литература», №6–8), а затем отдельной книгой.

В антологию 1986 года, заглавием для которой послужил рассказ Гизелы Эльснер «Испытание на прочность», вошли следующие тексты: Гюнтер Зойерн (р. 1932) «Прощание с убийцей» (1980); Герд Хайденрайх (р. 1944) «Выход из игры» (1982) и Элизабет Плессен (р. 1944) «Траурное извещение для знати» (1976). Все произведения сплошь социально-критического толка.

Впервые Эрих Фрид (1921–1988) был представлен советской читательской аудитории как политический поэт в 1987 году. В этом году он стал лауреатом книжной премии немецкой Академии языка и поэзии.

Выпущенный в свет коммунистическим издательством «Вельткрайз» роман совершенно неизвестного в ФРГ писателя Гюнтера Хайдена «Фальшивые друзья» (1984) издан в Москве в 1987 году.

Ханса Вернера Рихтера (р. 1908), издававшего вместе с Альфредом Андершем в 1946–1947 годах социалистическую газету «Дер руф», инициатора создания «Группы 47», стали переводить в Советском Союзе во времена хрущевской «оттепели». Его роман «Не убий» (1955) вышел в 1960 году, «Линус Флек, или Утраченное достоинство» (1959) — в 1965-м. Сборник, содержащий романы «Разбитые» (1949), «Линус Флек» и рассказ «Бегство в Абанон» (1980), был издан в Москве в 1987 году.

Негативное изображение жизни на Западе в романе Гернота Вольфгрубера (р. 1944) «Ничейная земля» (1975) стало, видимо, причиной выбора этого произведения для публикации в СССР.

В 1987-м вышло четыре антологии немецкой литературы. Довольно объемистая (431 страница) поэтическая антология была издана под тем же названием, что и книга Гюнтера Айха (1907–1972), «Вести дождя». Книгу, изданную Вальдемаром Вебером и представляющую творчество 53 поэтов, открывают стихи Германа Казака (1896–1966), как одного из первых, кто прославил послевоенную немецкую литературу. За ним следуют Гертруд фон Ле Форт (1876–1971), Вернер Бергенгрюн (1892–1964), Элизабет Ланггессер (1899–1950) и Георг фон дер Фринг (1889–1968) — ведущие представители немецкой литературы эпохи «духовного обновления». Такие писатели-эмигранты, как Нелли Закс (1891–1970) или Карл Цукмайер (1896–1977) соседствуют в этой книге с Германом Казаком — долгое время бывшим без работы — или Райнхольдом Шнайдером (1903–1958), которые рисковали жизнью ради сохранения немецкой духовной культуры во времена нацистского гнета. Довольно высоким тиражом, однако объемом всего в 32 страницы, Е. Витковским была издана в 1987 году антология «Стихи о бессмертии. Страницы западногерманской поэзии». В ней представлены Ханс Каросса (1878–1956), Гертруд фон Ле Форт; Готфрид Бенн (1886–1950), Герман Казак, Карл Цукмайер, Фридрих Юнген (1898–1977), Мартин Кессел (1901–1990), Ханс Эгон Хольхузен (р. 1918) и др.

Антология западногерманского рассказа вышла в 1987 году в московском издательстве «Детская литература» (Макс фон дер Грюн (р. 1926), Гудрун Пайзеванг (р. 1928), Вольфдитрих Шнурре и другие авторы). Другая антология 1987 года называлась «Современная швейцарская новелла». В нее вошли переводы с немецкого, например, новелла Фридриха Дюрренматта (1926–1990), а также с итальянского, французского и ретороманского.

В 1988 году после долгого перерыва снова был издан Фридрих Дюрренматт. «Визит старой дамы» (1956) вышел на русском в 1958 году, повесть «Авария» (1956) — в 1961-м, роман «Грек ищет гречанку» (1955) — в 1966-м и роман «Обещание» (1958). В следующем, 1967 году опубликована комедия «Метеор» (1966). В 1969 году был издан том его комедий: комедия «Ромул Великий» (1958, третья редакция 1961 г.) и пьеса «Физики» (1962). «Играем Стриндберга» (1969) и радиопьесу «Процесс о тени осла» (1956) русский читатель смог прочесть в 1973 году. О дальнейшем замалчивании Дюрренматта писал Ф. Ф. Ингольд («Швайцер монатсхефте», 1983, №6). Н. Павловой удалось опубликовать книгу о Дюрренматте во времена, когда писатель пользовался в Советском Союзе признанием (1967). В 1988 году вышел его роман «Правосудие» (1985; «Иностранная литература», №6), в «Литературной газете» (06.04.1988) было напечатано интервью с ним.

Роман Герта Хайденрайха (р. 1944) «Собирательница камней» (1984) вышел отдельной книгой в 1988 году. Впервые имя этого писателя было представлено в антологии, соответствующей идеологическим установкам КПСС. В 1985 году ВААП представил рукопись пьесы «Подсуден», которую перевел и переработал Ю. Гинзбург.

Петер Шютт (р. 1939) до перемен в ГДР был одним из ведущих членов коммунистической партии. В этом качестве он часто посещал Советский Союз. Вместе с Максом фон дер Грюном, Ф. Й. Дегенхардтом и Г. Вальрафом он входил в состав «Группы 61» и вместе с ними многократно издавался в СССР как прогрессивный западногерманский писатель. В 1988 году были опубликованы отрывки из его книги («Иностранная литература», 1988, №1). Новый визит в Советский Союз, проходивший уже в эпоху перестройки, привел Шютта к осознанию того, что во время своих прошлых поездок он был введен в заблуждение и обманут (1977, 1981) и что семьи, которые он посещал «частным образом», получали от КГБ всю мебель на время пребывания Шютта в СССР, чтобы продемонстрировать перед ним свое благополучие. Он рассказал о своем прозрении в новой книге «Подсластку» готовят в КГБ» (1990). Даже если эта книга будет переведена в Советском Союзе (на что рассчитывать не приходится), описываемые в ней факты никого в этой стране не удивят.

Джеймс Крюсс (р. 1926) — популярнейший в Германии да и в других странах детский писатель — был издан в 1988 году. Его книга «Мой прадедушка, герои и я» (1957) вышла огромным тиражом — 600 тысяч экземпляров. В том же томе был опубликован перевод книги Отфрида Пройслера для детей «Крабат». В 1989-м была напечатана сказка Крюсса «Тим Таллер, или Проданный смех» (1962). В 1960-м выходила его «Говорящая машина» (переиздана в 1972-м), а в 1972-м сокращенный вариант повести «Мой прадедушка, герои и я».

Шесть антологий разнообразили выбор в 1988 году. В издательстве «Физкультура и спорт» в Москве вышел сборник, названием для которого послужил рассказ Зигфрида Ленца «Хлеба и зрелищ» (1959). Здесь же опубликован рассказ Бёлля «Ноги моего брата». Другая антология объединила под своей обложкой три романа трех менее известных авторов: Р. Юнг (р. 1949) «Экскурсия выпускного класса», Клаус Петер Вольф (р. 1954) «Под увеличительным стеклом», X.-П. де Лорент (р. 1949) «Негласная карьера». Что касается толстой антологии «Новеллы австрийских писателей», вышедшей в 1988 году, то в нее были включены такие известные авторы, как Ж. Зайко, X. фон Додерер (1896–1966), Роберт Нойман (1897–1975), Ингеборг Бахман (1926–1973), Петер Хандке (р. 1942).

Большим достижением Вальдемара Вебера и Д. С. Давлианидзе стала изданная ими в 1988 году двуязычная антология австрийской поэзии XIX и XX веков «Золотое сечение». Здесь опубликованы сопровождаемые научными комментариями стихи девяноста поэтов от Франца Грильпарцера до Петера Хандке, в том числе в большом количестве стихи Артура Шницлера (1862–1931), Гуго фон Гофмансталя (1874–1929), Рихарда фон Шаукаля (1874–1942), Райнера Марии Рильке (1875–1926), Теодора Дёйблера (1876–1934), Альберта Эренштайна (1886–1950), Георга Тракля (1887–1914), Альмы Иоганны Кёниг (1887–1942), Рихарда Биллингера (1890–1965), Йозефа Вайнхебера (1892–1945), Теодора Крамера (1897–1958), Эрнста Шёнвизе (р. 1905), Кристины Бусты (р. 1915), Пауля Целана (1920–1970) и Ингеборг Бахман (1926–1973).

В предисловии к этому, к сожалению, малотиражному изданию (всего 25 тысяч экземпляров) А. В. Михайлов пытается «открыть вид на происхождение этой поэзии из духа австрийской культуры» (с. 6).

Следующая антология — «Поэзия Люксембурга» (1988) включает в себя наряду с 23 немецкоязычными поэтами и 18 французских. Самое большое место отведено Анизе Клоц (р. 1928), пишущей на трех языках.

1989 год подарил книгу лишь одного нового писателя. Дитер Латман (р. 1926) был в 1969–1974 годах первым председателем Союза немецких писателей и много раз бывал в СССР. Его роман «Братья» (1985) и был переведен.

В антологии «Современный швейцарский детективный роман», выпущенной в свет в 1989 году в Москве, продолжается тенденция разделения литературы по национальному признаку. В нее вошли перепечатка романа Фридриха Дюрренматта «Обещание» (1958), кроме того, роман Маркуса Нестера (р. 1947) «Тихая смерть» (1982) и роман Фридриха Глаузера (1896–1938).

Впрочем, 1989 год продолжает традицию десятилетия: всего за этот год (по данным на июнь 1990 г.) на русский язык было переведено 31 произведение немецкой литературы XX века. При этом преобладали «новые классики», и среди них, как вообще в 80-е годы, Лион Фейхтвангер, Генрих Манн, Эрих Мария Ремарк и Стефан Цвейг. Советскими издательствами было выпущено множество томов этих авторов, причем часто это были романы, уже выходившие за эти 10 лет огромными тиражами. К числу многократно переиздававшихся писателей относятся также Бернхард Келлерман и Томас Манн. Из двадцати публикаций «новых классиков» обращают на себя внимание только сборник произведений Франца Кафки, который вобрал в себя его романы, рассказы, притчи и отрывки из дневников, а также впервые изданный (причем не только в 80-е годы), правда, довольно объемистый том прозы Герхарта Гауптмана, и по случаю изданный социально-критический автор Бруно Травен.

Современная литература, то есть второй половины XX века, занимает одну треть от всей выходившей в 1989 году немецкой литературы, что совершенно ненормально, если учитывать проблему нехватки бумаги в Советском Союзе, а также значение немецкой литературы трех стран. Из 11 книг целых четыре принадлежат Генриху Бёллю. Такое соотношение тоже нездорово и объясняется замалчиванием этого писателя в СССР, которое длилось десятилетие. Новая книга Зигфрида Ленца продолжает добрую традицию переводов его произведений на русский язык. Макс фон дер Грюн и Ангелика Мехтель тоже относятся к числу часто переводимых авторов. Дитер Латман впервые был издан в 1989-м; с выходом книг Джеймса Крюсса советская публика познакомилась с замечательным немецким детским писателем; в третий раз на советском книжном рынке появилась книга Вольфганга Кёппена — на этот раз в нее вошли три его романа. Даже учитывая тот факт, что в связи с перестройкой интерес к зарубежной литературе в Советском Союзе значительно ослаб, так как внутренние публикации стали разнообразнее, нельзя не заметить, что тиражи немецких изданий не покрывают спроса на них.

Более половины книг, переведенных в 80-е годы с немецкого на русский язык, были в той или иной степени искажены или изменены переводчиками, редакторами или цензурой. Прежде всего вычеркивались, переписывались или просто-напросто искаженно переводились намеки, критика на социализм и на советскую систему, а также те пассажи, где речь шла о сексе или эротике. В эпоху гласности и перестройки такого рода вмешательства перестали быть необходимостью. Точные данные на этот счет и комментарии содержатся в работах Генри Глейда и Доротеи Майер «Нарушения Советским Союзом международного авторского права. Западно-германская беллетристика в русских переводах 1980–1986»[39], в «Нойе цюрхер цайтунг»» (25.10.1988) и в «Вельт» (24.01.1990). Советская литература также стала в значительной степени свободной от такого вмешательства. Таким образом, было бы весьма уместно начать публиковать тексты в их первоначальном виде. Связанные с этим денежные издержки будут необходимы лишь в тех случаях, где была допущена самая откровенная фальсификация (как это было, например, с «Групповым портретом с дамой» Бёлля). Уже прошедшие цензуру тексты должны пройти ее еще раз, и это относится как к русской литературе в Советском Союзе, так и к сделанным по советским изданиям переводам на немецкий язык. Оздоровление русской культуры — процесс длительный. И к концу нашего тысячелетия он вряд ли будет завершен.

Со своей стороны, мы благодарим русских германистов и их коллег из других республик Советского Союза. Из любви к немецкой литературе они внесли большой вклад в дело ее распространения в России. Это касается как переводов, так и филологических трудов, которых, к сожалению, мы в данной статье не касались. Многие произведения выбирались по политическим мотивам, на Западе за ними признается не столько художественная, сколько публицистическая ценность. Но в то же время многие выдающиеся авторы, важнейшие книги нашей литературы представлены на русском языке. Если бы все переводы, упомянутые в данном обзоре, стали доступны и если бы в наши дни их смогли прочесть все желающие, то тогда был бы достигнут тот идеал, о котором мечтают писатели, переводчики, издатели, филологи и политически мыслящие люди, верящие в то, что литература объединяет народы. Идеал остается утопией как здесь, так и там, как для немецкой, так и для русской литературы XX века. Но кое-что уже стало реальностью. В этом направлении мы и должны работать.

Перевод Д. Палиевской

Катинка Диттрих ван Веринг.

Институт имени Гёте

Немецкий культурный центр — дело в Москве новое. Он является филиалом Института имени Гёте, заботящегося о распространении и изучении немецкого языка за рубежом и содействующего международному культурному сотрудничеству. Каковы цели и задачи Культурного центра? Каковы его возможности? Что движет нами — мною, первым директором этого центра, и моими сотрудниками?

Нашей главной задачей является осуществление международного культурного сотрудничества. Понятие «культура» определялось уже не раз, я не собираюсь подыскивать новую дефиницию, но попытаюсь дать представление о том, что мы понимаем под «культурой».

Культура — это общение людей друг с другом в самых разнообразных сферах: политической, экономической, социальной, сфере искусства. В каждом обществе есть для этого официальные нормы, предписания, законы, (более или менее удовлетворительно) регулирующие общественную жизнь. Кроме того, существует целое множество исторически сложившихся традиций, привычек, личностных устремлений, «неписаных законов», играющих в жизни общества не менее важную роль: способы выражения грусти и радости, любви и ненависти; надежды и мечты каждого «отдельного» человека; манера поведения при столкновении с «необычным» для данного общества человеком, с иностранцем; принципы построения взаимоотношений с людьми, окружающей средой, природой.

Любое из искусств, будь то литература или театр, хореография или музыка, кино или живопись, является важной частью каждой культуры, можно даже сказать, что все происходящее в обществе находит свое концентрированное выражение в искусстве. В этом смысле предназначение искусства состоит не только в том, чтобы доставлять нам радость в часы досуга, стимулировать нашу творческую фантазию, без которой совершенно немыслима, невозможна работа по созиданию будущего, но и в том, чтобы быть благотворным источником беспокойства, действенной критики, будоражащих вопросов, пытливых исследований, постоянного поиска новых форм и нового содержания. Искусство — вещь часто очень «неудобная», но не следует забывать, что именно оно есть «соль земли».

Международное культурное сотрудничество Института имени Гёте строится на этом широком понимании культуры, в котором особая роль отведена искусству. Но не только на нем. В рамках международного культурного сотрудничества могут затрагиваться самые разные темы: кооперация и охрана памятников культуры, вопросы децентрализации и защиты окружающей среды, молодежная преступность и положение национальных меньшинств, третий рейх, война, оккупация и сегодняшний процесс объединения Европы при наличии единой Германии и др. Что служит условием для обращения к той или иной теме? Во-первых, наличие серьезного интереса к ней, будь то в Москве или Риге, Ленинграде или Киеве, Вильнюсе или Тбилиси, Алма-Ате или Улан-Удэ или в других городах, и, во-вторых, наличие, одновременно с этим интересом, деятелей искусства, экспертов или ученых, способных сказать свое слово на должном уровне, в Мюнхене или Берлине, Гамбурге или Лейпциге, Кёльне или Дрездене, Штутгарте или Хемнице или где-либо еще.

Многое из того, чем определяется общение людей друг с другом, не замыкается в национальных границах. Ведь ни для природы, ни для искусства не существует пограничных шлагбаумов. И это прекрасно. При рассмотрении таких всеобщих тем, значение которых перешагивает границы одной страны, нам представляется необходимым привлекать к их обсуждению не только немецких специалистов, но и представителей других стран, с тем чтобы разработать план совместных мероприятий.

Сотрудничество возникает только посредством диалога, при совместном обдумывании проблем. И диалог этот может вестись только «на месте», то есть в конкретном городе конкретной страны, со знающими свой город свою страну партнерами, вместе с которыми мы определим, какую именно информацию из нашей культурной жизни мы должны передать в первую очередь. Конкретный пример такого сотрудничества — «Альманах немецкой литературы». Обмен мнениями по вопросу о возможности познакомить советских читателей с новинками немецкоязычной литературы (тогда еще включавшей в себя наряду с литературой Австрии и Швейцарии и литературы ФРГ и ГДР) между Б. Хлебниковым (редактором журнала «Иностранная литература») и мной возник некоторое время тому назад. Мы предлагали печатать в альманахе переводы произведений замечательных прозаиков, поэтов и драматургов, по разным причинам совершенно или почти неизвестных в СССР, но тем не менее заслуживающих внимания читательской публики. Проконсультировавшись с Международным редакторским советом, мы составили первый выпуск альманаха, провели организационную работу, решили финансовые вопросы. За этим выпуском, посвященным немецкоязычной литературе 80-х годов, последуют, я надеюсь, многие другие.

В зависимости от того, в какой стране работает Институт имени Гёте, предметом его внимания могут стать самые разные темы. К примеру, Институт имени Гёте во Франции и его французские партнеры издали немецко-французский словарь недоразумений, существующих между этими старыми соседями и — долгое время — соперниками. Это книга о «неписаных законах», стремящаяся выявить и осознать разнообразные взаимные предрассудки и предубеждения, с тем чтобы приблизиться к взаимопониманию.

Культурное сотрудничество на основе диалога должно привести к улучшению взаимопонимания. Успех, однако, здесь не гарантирован. Все же эта сизифова работа стоит того, чтобы ею заниматься. В общем-то экспорт и импорт культуры может быть довольно-таки простым делом. Высокопоставленным лицам достаточно составить план командировок — вот и вся недолга. Только простое решение — не всегда лучшее.

Предпосылкой осуществления культурного сотрудничества на принципах диалога является наличие независимой организации, сотрудники которой готовы к тому, чтобы вжиться, «вчувствоваться» в жизнь чужого для них общества, общества с иными законами и обычаями. Мои сотрудники и я — мы все рады перспективе совместной работы и просим только об одном: проявить терпение и снисходительность к нам, неопытным, не знающим страны новичкам со скудными знаниями русского языка. Мы их улучшим.

Институт имени Гёте — фактически независимая организация. Это частное общество с общественно полезными задачами было основано в 1951 году, центр его находится в Мюнхене. Институт имени Гёте имеет на сегодняшний день 16 филиалов — возможно, после объединения Германии их станет больше. Эти филиалы заняты прежде всего преподаванием немецкого языка как иностранного. Основная работа ведется Институтом имени Гёте за рубежом. В настоящее время в 66 странах мира работают 150 филиалов Института. Свои задачи они осуществляют в трех сферах:

а) проведение культурных мероприятий совместно с партнерами из страны пребывания, а иногда и с партнерами из нескольких стран;

б) преподавание немецкого как иностранного на курсах наряду с сотрудничеством с местными преподавателями немецкого языка, с германистами, с представителями министерства образования — обсуждение с ними вопросов обучения и повышения квалификации учителей немецкого языка, предоставления учебников и пособий. И наконец,

в) создание библиотек, способных предоставлять информацию по самым разным вопросам культурной жизни Германии, где каждому интересующемуся предоставляются для работы в библиотеке или безвозмездно выдаются напрокат газеты, журналы, книги на немецком языке и в переводах, а также пластинки, кассеты, диапозитивы, видеоматериалы.

Работа всех филиалов координируется центром в Мюнхене, но как было сказано, это не значит, что центр дирижирует филиалами. «За формирование программы института отвечает его директор» — говорится в договоре, заключенном между Институтом имени Гёте в Мюнхене и боннским Министерством иностранных дел. В договоре определены компетенции и задачи Института имени Гёте. Министерство иностранных дел выделяет деньги на содержание Института имени Гёте не только в Германии, но и за границей. Вполне понятно, что тот, кто обладает политической властью и дает деньги, хотел бы или определять содержание работы финансируемой им организации, или иметь право решающего голоса, — с этим сталкиваешься повсюду в мире. Очень часто «политика» свысока поглядывает на находящуюся на денежных дотациях «культуру», рассматривая ее как нечто себе подчиненное, как удобную декорацию политических целей, как гирлянду для украшения фасада «высокой политики», гирлянду, в которой ни в коем случае не предполагается наличие каких бы то ни было шипов. О существовании «поля напряженности» между политикой и культурой неоднократно писал великий немецкий поэт и государственный деятель Иоганн Вольфганг фон Гёте. Его великий современник А. С. Пушкин тоже сталкивался с директивами властей предержащих в гораздо большей мере, чем ему того хотелось. Из этого «поля напряженности» не может «выключиться» и Институт имени Гёте. За мои 17 лет работы за границей (в Барселоне, Нью-Йорке и Амстердаме) и за те 4 года, которые я проработала в качестве заведующего отделом культуры в центре Института имени Гёте в Мюнхене, я хорошо прочувствовала давление, оказываемое на нас со стороны политических кругов. Невзирая на это, руководство и сотрудники Института имени Гёте продолжали осуществлять принцип диалога, свободы искусства и культуры, что в конце концов было принято политикой во внимание и с чем она продолжает считаться и до сегодняшнего дня.

Так должно быть и в Москве — в первом из филиалов Института имени Гёте в СССР (будем надеяться, что в скором времени откроется множество филиалов в различных республиках СССР). Создание центра в Москве — это скромное начало после длившегося многие годы разрыва наших взаимоотношений, которые (с исторической точки зрения) так богаты и многогранны.

Нам хотелось бы сделать следующее: оборудовать большую библиотеку с ротопринтными и аудиовизуальными материалами (на немецком и русском языках), разумеется, открытыми каждому для бесплатного пользования. Основываясь на принципе диалога, постоянную структуру библиотеки мы обсудим с соответствующими партнерами на месте, так как библиотека должна отвечать запросам и желаниям читателей и предоставлять интересующую их информацию. Как оптимист, я надеюсь, что к тому времени все крупнейшие немецкие газеты будут доставляться в Москву не спустя 7-10 дней после выпуска, а на следующий же день.

Затем, в зале Института имени Гёте мы проводили бы семинары, конференции, организовывали бы просмотры кинофильмов, авторские чтения, выставки и т.д. Но за каким-нибудь одним залом не должно закрепляться монопольное право на проведение всех этих мероприятий. Если бы мы, например, захотели бы обратиться к теме «Баухаус», с тем чтобы показать, каково было его влияние в 20-е годы, отразить его многочисленные «сферы влияния» в СССР — в дизайне, графике, архитектуре, живописи, фотографии и других областях культуры, равно как проследить его дальнейшее развитие и состояние на сегодняшний день, — то, конечно, такая выставка «прозвучала» бы гораздо убедительней в здании настоящего музея, сотрудничающего с нами, чем в унифицированном здании Института имени Гёте.

Так, в 1993 году будет устроен показ развития экспрессивного танца получившего в начале века столь важные импульсы от русских художников, которые сегодня, кажется, совсем позабыты. Танцевальные представления, как того времени, так и современные, должны ставиться для заинтересованной публики, подготовленной к их восприятию, в театрах танца. В сентябре — октябре этого года запланировано провести несколько дискуссий между восточногерманскими, западногерманскими и советскими специалистами на тему «Немецкий Запад и немецкий Восток. Каким будет единство их культуры?»

Итак, выбор места, где будет проводиться какое-либо мероприятие: в театре, в концертном зале, в музее, в фильмоцентре, на улице или в зале Института имени Гёте, — будет определяться темой и договоренностью с партнерами.

Наконец, мы хотели бы предоставить материалы учителям немецкого языка, проводить для них семинары, в том случае, если они проявят к этому интерес; организовать курсы немецкого языка как иностранного (о них меня уже не раз спрашивали).

Пока все это — только планы. Ничего этого у нас еще нет. Мы должны обходиться тем, что есть. Несмотря на теперешнюю ограниченность наших средств и возможностей, мы постараемся стать хорошим партнером при разработке совместных проектов, а также, если возникнут трудности (что будет наверняка), вызванные изобилием идей и заявок, попытаемся отбирать самые важные и реальные с финансовой точки зрения проекты.

Но наши возможности небезграничны. Что-то мы сделать не сможем: и не только потому, что теперь, находясь в процессе организации центра, мы располагаем пока еще очень небольшим штатом сотрудников (надеемся, он скоро увеличится), сколько по причинам, связанным с особенностями структуры Института.

Для лучшего понимания наших возможностей мне хотелось бы напомнить, что Институт имени Гёте хотя и крупнейшая, но не единственная организация, ведущая культурную работу за рубежом, хотя только одна она имеет филиалы во всем мире. Есть ряд других организаций, заключивших, как и Институт имени Гёте, договоры с Министерством иностранных дел Германии. Это, например, Немецкий совет по музыке (Der Deutsche Musikrat), в ведении которого — курирование хоров, любительских ансамблей, молодежных оркестров, а также педагогические вопросы музыкальной жизни, или Институт международных связей (Das Institut für Auslandsbeziehungen), который подбирает и покупает экспонаты для оригинальных выставок, при желании демонстрирующий их за границей. Это и Интер-Национес (Inter Nationes), организация, подбирающая информационный материал, по договоренности с Институтом имени Гёте закупающая художественные фильмы для показа за рубежом и сама производящая документальные фильмы. Это — Немецкая академическая служба научного обмена (ДААД), ведающая обменом студентов и ученых между немецкими и иностранными университетами, или Фонд имени А. фон Гумбольдта (die Alexander-von-Humboldt-Stiftung), предоставляющий стипендии в области научных исследований, и многие другие.

Со всеми этими и другими организациями Институт имени Гёте поддерживает тесные дружеские отношения, но не полномочен делать что-то в их сфере компетенции. Большинство из названных организаций располагает возможностью содействовать поездкам иностранных граждан в Германию и их обучению там. Институт имени Гёте может делать это только в ограниченных размерах — в первую очередь речь идет о предоставлении стипендий преподавателям немецкого языка для повышения их квалификации. Тем не менее: находясь здесь и имея хорошие отношения с другими организациями, мы можем оказывать помощь в установлении желаемых контактов.

Мои сотрудники и я рады открывшейся возможности культурного сотрудничества в СССР и надеемся, что большую часть наших общих планов нам удастся осуществить.

Перевод Е. Драновой

Примечания

1

«похвально в высшей степени» (лат.). (Здесь и далее — прим.перев.)

2

Прерванная беседа (лат.).

3

От нем. Veilchen — фиалка.

4

Речь идет о Ф. Дюрренматте.

5

Вопль народа жаждущего мяса (англ.).

6

Аббревиатура от немецкого «Организованное сопротивление».

7

Помните о том, кто пожертвовал всем во имя свободы своей страны (франц.).

8

бренчать (франц.).

9

ибо он был всегда наготове (франц.).

10

Восставший человек есть человек разрушающий (франц.).

11

Международный институт социальной истории (голл.).

12

Сочинения (франц.).

13

«Красное знамя» (нем.), «Борьба» (нем.), «Слово» (нем.), «Пролетарский журнал» (франц.), «Журнал революционеров-синдикалистов» (франц.) — революционные издания.

14

Ausserparlamentarische Opposition — внепарламентская оппозиция (нем.).

15

«Федеральный Комитет Юры» (франц.).

16

«Справедливые воспоминания» (франц.)

17

Разрыв (франц.).

18

Революция основывается на любви.

Революция не ищет насилия, но — жизни (франц.).

19

А. И. Герцен. Собр. соч. в тридцати томах, т. X, с. 190–191.

20

мальчик (англ.).

21

Прощай, прекрасный Лугано,

любимый мой край.

Изгнанные без вины

анархисты уходят

Уходят с песней

с надеждой в сердце

Мы защищали вас, угнетенные,

вас, трудящиеся,

и на нас надели наручники

как на преступников

Но наша идея

это идея любви

Незнакомые товарищи

друзья, которые остаются.

Распространение идей

социальной справедливости —

Вот о какой мести

мы к вам взываем.

Да будет тебе стыдно,

буржуазная республика,

изгнавшая нас

и грубо оболгавшая.

Сегодня мы обвиняем тебя

перед лицом будущего.

Вечно гонимые,

мы ходим из края в край,

проповедуя мир

и объявляя войну.

Мир угнетенным

Война угнетателям (итал.).

22

И. С. Тургенев. Собр. соч., т. II, Гослитиздат, 1961, с. 88–90.

23

Смотрите-ка (франц.).

24

инсургентов (франц.).

25

поляка убили (франц.).

26

Черт возьми! (франц.).

27

И. С. Тургенев. Собр. соч., т. II, Гослитиздат, 1961, с. 88–90.

28

Речь идет о романе «Чистая смерть».

29

В тексте: «по Адаму Ризу». А. Риз — немецкий математик XVI века, составитель первых учебников арифметики в Германии.

30

Перевод А. П. Сумарокова.

31

Перевод В. В. Левика.

32

Далее первый перевод обозначается буквой П.

33

В 1988 г. в издательстве «Художественная литература» вышло дополненное издание «Б. Брехт о литературе» (1-е издание вышло в 1977 г.) (Прим. ред.)

34

В июле 1985 г. (еще перед смертью Г. Бёлля) вышло «Письмо моим сыновьям» (в переводе Е. Кацевой), посвященное 40-летию со дня окончания войны («Литературная газета», 03.07.1985; полный текст — «Иностранная литература», 1985, №12). (Прим. ред.)

35

Ее повесть «Монастырская школа» вошла в одноименный сборник, выпущенный издательством «Радуга» в 1986 г. (Прим. ред.)

36

Второй сборник «Избранное» вышел в 1981 г. (издательство «Прогресс»). Повесть «Реквием по Фанни Гольдман» вошла в сборник «Повести австрийских писателей» («Радуга», 1988). (Прим. ред.)

37

Кроме того, в сборник «Весь свет» (М., 1983) вошел рассказ «Да, ладно». (Прим. ред.)

38

В этот сборник вошли две повести («Причина», «Подвал») и рассказы (издательство «Радуга», 1983). В 1988 г. в сборник Повести австрийских писателей» вошла его повесть «Ребенок как ребенок», («Радуга»). (Прим. ред.)

39

Köln, Berichte des Bundesinstituts für ostwissenschaftliche und internationale Studien.

Content

Альманах немецкой литературы.
Выпуск 1

Фридрих Дюрренматт. Переворот. 1971

Гюнтер Кунерт. Стихотворения

Герт Хофманн. Вейльхенфельд

Сара Кирш. Стихотворения из книг «Сто стихотворений» «Проселочные дороги»

Хорст Бинек. Бакунин. Инвенция

Фолькер Хаге. Обзор немецкой литературы 80-х годов

Л. Копелев. Образ иностранца

В. Казак. Немецкая литература XX века в русских переводах (1980-1989)

Катинка Диттрих ван Веринг. Институт имени Гёте

Примечания