Поль Кюглер

Алхимия дискурса. Образ, звук и психическое

© Информационный Центр Психоаналитической Культуры, 2005

© ПЕР СЭ, оформление, 2005

Алхимия дискурса

Предисловие к русскому изданию

Я весьма рад появлению текста книги «Алхимии Дискурса» на русском языке. Двадцать лет назад, когда эта работа впервые вышла в свет, то она оказалась первой, где была осуществлена переоценка значения юнговского исследования экспериментальной психопатологии в свете современной психоаналитической мысли, постмодерна и критического подхода к аналитической психологии в целом. В первые годы двадцатого века, незадолго до встречи с Фрейдом, Юнг уже достиг международной известности, благодаря своим изысканиям в области психопатологии. Работая в должности психиатра в клинике Бургхольцли в Цюрихе, Юнг совместно с Францем Риклиным, создал в ней лабораторию экспериментальной психопатологии и провел успешные исследования, приведшие к созданию известного теперь теста словесных ассоциаций. В экспериментальной ситуации испытуемых просили давать любое пришедшее им на ум слово в ответ на стандартный набор слов-стимулов, таких, например, как «голова», «вода», «мать», «длинный», «огонь» и т. д. В своих ответах испытуемые, среди прочего, неправильно слышали слово из предлагаемого перечня, слишком долго тянули с ответом, смеялись, кашляли или реагировали как-то симптоматически иначе на отдельные слова-стимулы. До Юнга такие случаи рассматривались как «ошибки», «погрешности» эксперимента, несущественные отклонения. Их психологическая значимость при этом не замечалась и не учитывалась. Юнг подошел к этому совершенно иначе. На базе известной ему в психопатологии французской школы диссоцианизма и фрейдовского представления о парапраксисе Юнг выдвинул предположение, что эти нарушения являются не просто экспериментальными погрешностями, а, напротив, указывают на присутствие бессознательных эмоциональных факторов, комплексов, действующих в относительной автономии по отношению к эго-сознанию. Ассоциативный эксперимент в руках Юнга сделался, таким образом, мощным психологическим и психотерапевтическим инструментом. Используя его не только в качестве метода исследования, но и как средство диагностики и лечения, Юнг, Риклин и другие их коллеги получили возможность анализировать истерию, депрессию, шизофрению, социопатию, и другие умственные расстройства. Вот, таким путем были открыты комплексы.

Одним из практических достижений этих исследований стало изобретение всем известного теперь детектора лжи. Людвиг Бинсвангер (основатель экзистенциального психоанализа) написал диссертацию под руководством Юнга, в которой он продемонстрировал, что психические конфликты, связанные с сокрытием истины, проявляются соматически путем изменения электрического сопротивления кожи и частоты дыхания. Юнг и Бинсвангер разработали эксперимент по тонкому измерению этих соматических изменений во время теста словесных ассоциаций. Позже Юнг был удостоен награды Университета Кларка в США за свой вклад в судебную психиатрию во время визита туда вместе с Фрейдом.

На пути внимательного рассмотрения ранних работ Юнга по словесным ассоциациям в предлагаемой книге выстраивается интеллектуальный и культурный контекст, из которого впоследствии возникли и все последующие теории Юнга. Этот контекст не был ограничен Фрейдом и венской психоаналитической группой, но основывался на великих традициях европейской психиатрии и экспериментальной психологии. Юнг совершенствовал свои психиатрические знания в психиатрической клинике в Бургхольцли, а затем возглавлял лабораторию экспериментальной психопатологии при тамошнем госпитале, став в нем клиническим директором. Под руководством Юджина Блейлера клиника сделалась одним из ведущих европейских медицинских и исследовательских центров по изучению психотических расстройств, в частности, шизофрении. Работая в Бургхольцли, Юнг опубликовал свою основную работу по шизофрении, в которой применил тест словесных ассоциаций к анализу глубинно-психологических измерений психотического пациента[1]. В тесте словесных ассоциаций могут быть экспериментально изучены и использованы в диагностике и лечении пациентов взаимосвязи между языком, фантазией, симптомом и соматическими реакциями.

В истории клиники Бургхольцли прослеживаются и важные российско-швейцарские связи. Приблизительно в одно и тоже время, здесь побывали двое русских: Сабина Шпильрейн и Евгений Минковский. Сабина Шпильрейн из Ростова-на-Дону оказалась первой пациенткой Юнга, прошедшей у него терапевтический анализ. Сегодня ее история хорошо известна российскому психоаналитическому сообществу, чего нельзя сказать о пребывании в Швейцарии и работе в клинике Минковского. В отличие от Сабины, бывшей в Бургхольцли на положении пациентки, Минковский работал здесь психиатром. Родившись в Санкт-Петербурге, Минковский затем изучал медицину в университете в Мюнхене, а позже здесь же математику и философию. В 1914 году, по причине разразившейся Первой мировой войны, он был вынужден покинуть Мюнхен и перебраться в Цюрих, где стал ассистентом Блейлера в клинике. Минковский прибыл в Бургхольцли вскорости после того, как Юнг оставил там свой пост и занялся частной практикой, а также преподаванием в цюрихском университете. На Минковского сильное воздействие оказали Блейлер и Анри Бергсон, что нашло отражение в его первой книге о шизофрении[2]. В дальнейших работах Минковский сконцентрировал свое внимание на структурах сознания (временный характер, периодичность, каузальность и материальность) и продемонстрировал как из расстройств в этих структурах можно вычленить отдельные симптомы и умственные содержания, испытываемые пациентом.

Алхимия Дискурса дает возможность нового прочтения ранних исследований Юнга в экспериментальной психопатологии, в особенности, в отношении к самой роли, которую язык играет в субъективном начале, в генезисе психической структуры, в формировании сновидений равно как и в психопатологии.

Я хочу в завершение поблагодарить своего российского коллегу Валерия Зеленского, редакторские и организаторские старания которого сделали возможным появление моей работы на русском языке. Я также благодарен издательству PER SE за оперативное осуществление выхода тиража книги.

Поль Кюглер East Aurora, New York

14 ноября 2003

Предисловие Эндрю Сэмуэлса

Я с удовольствием пишу предисловие к переработанному изданию этой крайне важной книги. Написав на нее рецензию в 1983 году для журнала (Journal of Analytical Psychology), я в дальнейшем с интересом следил за ее судьбой. По истечении двадцати лет оригинальность и своевременность данной работы заслуживают столь же высокой оценки. Поль Кюглер играл и продолжает играть ключевую роль в возрождении интереса к юнговской психологии и в привлечении к ней внимания широкой публики.

Между обоими изданиями существует самая тесная связь, они вносят большой вклад в оживление аналитической психологии, в налаживание связи между миром академической науки и миром психоанализа. Заслуга Кюглера заключается в том, что он обратился к ранним научным работам Юнга с целью продемонстрировать их значимость в наши дни. Тест словесных ассоциаций, объявленный Фрейдом в качестве важного вклада при подведении научной базы под психоанализ, выявил существование фонетических и смысловых ассоциаций. Фонетические ассоциации можно было даже считать более «глубокими» по сравнению со смысловыми связями, поскольку они усиливались по мере возрастания уровня бессознательного. Иными словами, фонетические ассоциации, представляющиеся поверхностными, оказывались в психологии «золотым песком». Возможно, что они, согласно утверждению Кюглера, совсем не случайны – «Содержит ли наш язык автономные группы ассоциаций, соединенные фонетически и укорененные в архетипическом образе?»

В наше время идея, в соответствии с которой глубина располагается на поверхности (а также в звуках) переживаемой жизни, кажется нам несколько менее парадоксальной или странной. Однако это наблюдение все же требует доказательств перед лицом традиционной романтической оппозиции, которая не может отказаться от стремления помещать глубину (и, соответственно, все ценное в жизни) в «глубине глубин».

Кюглер пересмотрел свою провидческую работу, чтобы учесть многочисленные перемены, происшедшие в интеллектуальном климате и в клинической обстановке со времени опубликования первого издания. В те времена он не мог знать о важной роли, которую будут играть язык, нарратив и текст во многих исследовательских сферах – не только в лингвистике, литературной критике и философии, но и в психотерапии, где связь с «историей» признается в наше время повсеместно.

Не мог он и предполагать, какое значение приобретет его расширенное определение термина «образ» после того, как он распространит его на понятие «акустический образ». Образы могут переживаться как непосредственно (в понимании Юнга), так и свидетельствовать о невозможности их прямого (непредумышленного) переживания в сфере культуры. Социальный и культурный конструктивизм, закат вечных ценностей во многих сферах жизни, релятивистский характер постмодернисткого дискурса заставили сосредоточить внимание на образе, с его парадоксальным сочетанием вышеупомянутых качеств непосредственности, равно как и невозможности своего непосредственного переживания. Самость не только разделена и множественна, она даже звучит по-разному, в зависимости от контекста и выстроенных предпочтений. Произносимые человеком звуки будут иметь различное звучание, в зависимости от того, кто их будет слушать. Как я отмечал в своей рецензии, архетипический образ позволяет включать в одну фонетическую схему много смыслов, давая нам возможность говорить о «фонетизации образа». Кюглер – достаточно прозорливо мыслящий автор, отчасти по необходимости опирающийся на звучание, так что его обращение к анализу акустического фактора оказывает существенное влияние на философские размышления и клинические рассуждения. В этом отношении он осуществляет алхимический эксперимент, в процессе которого базовое исходное вещество (звуки) может рассматриваться в качестве материала способного к трансформации в нечто, представляющее собой более значительный интерес (не будем преуменьшать актуальность случая). Представьте себе беседу. Между собеседниками возникли определенные отношения. Имеет место общение, в котором присутствует психологическая динамика. Все это не вызывает удивления. Однако разговор имеет и свое собственное звучание, ритм, рисунок, осуществляется интенсивное и быстрое взаимное влияние, основанное на слуховом восприятии.

Ранее я уже упоминал о существовании проблемы передачи более широкому кругу лиц новых данных, появляющихся в пост-юнгианской психологии. В этом отношении работа Кюглера ознаменовала собой прорыв, выстраивая связь между юнгианской мыслью и структурализмом во многих областях, от антропологии до лингвистики, физики и лакановского психоанализа. Столь часто наблюдаемой в академических кругах тенденции, направленной на игнорирование и маргинализацию Юнга, можно противопоставить только научную работу, выполненную на таком же уровне. Кюглер нигде не преувеличивает его значение. Он не утверждает, что Юнг изобрел колесо. Но также не сетует на плагиат и не пытается игнорировать значимость юнговской мысли. Такой вполне уравновешенный и при этом достаточно убедительный подход представляется мне единственно правильным путем, по которому следует идти. Возможно, что Кюглер, подобно многим аналитикам-юнгианцам его поколения, устал от пренебрежительного отношения к Юнгу, характерного для антиюнговского направления, однако он продолжает изящно вести борьбу исключительно на интеллектуальном и концептуальном уровнях. Это следует считать одним из важных достоинств данной книги.

Мне хочется высказать свое мнение о возможном круге читателей этого нового, пересмотренного издания. Во-первых, это клиницисты всех направлений, а не только юнгианцы; они, подобно мне, при встрече с изложенными идеями будут вынуждены сами пересмотреть концепцию клинических взаимодействий. Более того, им придется обучиться более оперативному клиническому мышлению, связанному с эфемерной природой звука. Это будет очень хорошо, поскольку многие клинические статьи страдают многословным теоретизированием, имеющим – как представляется, по крайней мере – своей целью произвести определенное впечатление на коллег. Как я писал в своей рецензии, «клиницисты-практики, считающие, что они работают в рамках гуманистической традиции, должны помнить, что говорит не только пациент, но и тот язык, который действует через него».

Вторая группа читателей включает ученых, занимающихся психоаналитическими исследованиями (сюда относятся и юнгианские и постюнгианские исследования). Последние, не забывая о клинических корнях большинства изучаемых тем, рассматривают психологические идеи на интеллектуальном уровне. Книга Кюглера уже была на гребне моды; предполагается, что сохранится интерес и к ее второму изданию. К третьей группе читателей относятся философы и историки идей, связанных, главным образом, с психоанализом. Сюда же войдут философы-лингвисты и философы-аналитики, равно как философы и историки идей, относящихся к указанным областям. Способность Кюглера устанавливать связи и замечать тенденции повышает вероятность того, что люди третьей группы тоже войдут в круг читателей данной книги.

В заключение хочется выразить надежду на то, что эта новая редакция важнейшего текста в цикле постюнгианских разработок раскроет его ценность и новому поколению читателей.

Эндрю Сэмуэлс.

Введение в пересмотренное издание

С момента выхода в свет первого издания Алхимии дискурса прошло двадцать лет. Публикация книги в 1982 году произошла в тот период, когда юнгианская психология начала выходить за пределы двух доминирующих областей своего распространения: (1) Цюрихской школы, с ее классическим юнговским подходом, и (2) Лондонской школы психоанализа (SAP), в которой перемешаны идеи Юнга и Мелани Клейн. Это было время распространения теории в данной области. Джеймс Хиллман находился в эпицентре развития своих идей, относящихся к архетипической психологии, а Э. Сэмуэлс как раз приступал к созданию плюралистического подхода, отражающего разнообразие теорий в постюнгинский период. Через пересмотр ранних исследований Юнга, связанных со словесными ассоциациями, книга Алхимия дискурса поместила аналитическую психологию в рамки более широкого контекста психоаналитических и академических проблем. В то время как философия и критическая мысль в различных теориях XX века внесли большой вклад в наше понимание той роли, которую играет язык в духовной жизни человека, юнгианцы мало писали на эту тему после периода исследований, проведенных в Бургхольцли. Книга Алхимия дискурса позволила поновому понять взаимоотношения между образом, звуком и психическим и способствовала оживлению интереса к языку и его роли в психическом развитии. Со времени ее первой публикации аналитиками-юнгианцами было издано еще три книги о языке: Слова и яйца (Рассел Локхарт, 1983), Метафора и смысл в психотерапии (Эллен И. Сигельман, 1990) и Зондирование души: искусство слушать (Мэри Линн Киттельсон, 1996).

Книга строится вокруг следующих шести взаимосвязанных тем: (1) функция психических образов в начале развития субъективности, (2) создание разделенного субъекта (представительное эго / эмпирическая самость), (3) первичность образа в бессознательном, (4) функция языка в формировании сновидений, симптомов и психической жизни, (5) динамика взаимодействия между фонетикой и воображением, и, наконец, (6) роль, которую играет язык в процессе толкования (интерпретации).

Первая глава была значительно расширена по сравнению с первым изданием; в нее были включены разделы о роли психических образов в развитии структуры эго/самость, способной к саморефлексии и обретению языка. Приближаясь к теории Лакана о зеркальной стадии, однако в значительной степени отличаясь от нее, я исследую возникновение динамики между звуком и образом, фонетикой и воображением. Ранние эксперименты Юнга со словесными ассоциациями подтвердили существование в личности бессознательных комплексов, неизвестных психических факторов, лежащих за пределами сознания, но оказывающих значительное влияние на формирование сновидений, симптомов и лингвистических ассоциаций. Помимо наличия «автономных групп ассоциаций», эксперименты показали также, что чем более бессознательной делается личность, тем более значительной становится тенденция к сдвигу ассоциаций от семантических к фонетическим. В данной главе исследуется возможность распространения этих наблюдений на язык в целом. Содержатся ли в языке группы ассоциаций, соединенные фонетически и укорененные в архетипических образах?

Во второй главе, носящей название «Первичность структуры: краткая генеалогия» был отмечен теоретический отход Юнга от либидо к психической энергии и последующий переход к теории архетипов в рамках более широкого интеллектуального климата 20-го века. Традиционный подход к изучению этого теоретического смещения состоял в его исследовании на фоне истории психоанализа и личностной динамики в момент разрыва Юнга с Фрейдом. В этой главе вновь исследуется пересмотренная теория Юнга в рамках широкого культурного контекста, включающего теоретические тонкости гуманитарных и естественных наук. В то же самое время, когда Юнг формулировал свою новую теорию глубинной психологии, основанную на первичности психических структур (1910–1921), сходные смещения происходили и в столь удаленных друг от друга областях, как атомная физика и лингвистика. Несколькими десятилетиями позже параллельные теоретические изменения возникают в антропологии и французском психоанализе.

Центральный фокус третьей главы сконцентрирован на том парадигмальном изменении, которое произошло в лингвистике благодаря сдвигу идей Соссюра от логики и этимологии к внутренним структурам языка. Для того, чтобы продемонстрировать значимость лингвистических структур, Соссюр предлагает сравнить систему языка с шахматной игрой. Исторические изменения материальной субстанции элементов не влияют на их «смысл». Скорее, смысл элемента определяется той ролью, которую этот элемент играет и тем, как он структурно связан с другими элементами. В этой главе вводятся лингвистические законы Соссюра и пересматривается клинический и экспериментальный материал, обсуждаемый ранее с точки зрения структурной лингвистики.

В четвертой главе, носящей название «Язык и бессознательное», представлена краткая история места, которое язык занимает в эволюции или глубинной психологии. В известном рассказе Фрейда о пациенте, одержимом страхом перед крысами (Ratten), описывается случай, когда пациент, одержимый навязчивым неврозом, начинает ассоциировать различные явления и понятия со сходными фонетическими созвучиями. Он беспокоится об оплате карточных долгов отца (Raten), ярого картежника (Spiel-Ratte). Он никак не может забыть о долгах, сделанных в юности его сестрой по имени Рита, не может принять решение, следует ли ему жениться (hei-raten) в ратуше (Rat-haus). В звучании слов, тревоживших этого человека, Фрейд обнаружил тот же феномен ассоциаций, который был замечен Юнгом в проводившихся им экспериментах со словесными ассоциациями: «приверженность букве в бессознательном» (Лакан).

В 1950 году, занимаясь модифицированной Леви-Строссом фрейдовской топографической модели человеческого разума, Лакан вводит новую трехчастную модель психики, составленную из воображаемого, символического и реального. Реальное относится к объекту-как-таковому, тогда как воображаемое соответствует имаго объекта. С другой стороны, символическое имеет чисто структурную функцию, сходную с функцией грамматики в языке или с правилами игры в шахматы. Трехчастная модель Лакана имеет некоторое фамильное сходство с выявленным Юнгом ранее различием между реальным родителем, имаго родителя и архетипом родителя. Однако имеется и существенное отличие в использовании понятия имаго. Позаимствовав термин у Юнга, Лакан дает ему совершенно иное определение (Лакан, 1968; Лапланш и Понталис, 1973). Там, где Фрейд определяет психические образы как ментальные представления влечений, Лакан переосмысливает психические образы (имаго) как бессознательные представления реального. Однако такое представление не является точным отражением объекта как такового, в результате чего возникает недопонимание. Неспособность имаго адекватно представлять самость и объект обуславливает недоверие Лакана к имаго. С такой точки зрения воображаемое представляет собой мир иллюзий.

У Юнга мы видим совершенно иной подход к психическим образам. Он полагает, что имаго принадлежит синтетическая функция, аналогичная силе воображения Канта (Еinbildungskraft). В Критике чистого разума Кант революционизировал современную философию, показав, что чистый разум может познать объект исключительно через конечные пределы, установленные силой воображения. Юнг распространил критику Канта на психологию, позиционировав воображение как предпосылку, необходимую для психического знания. Ментальный опыт полностью зависит от конечности человеческого воображения. Юнг определяет имаго как источник нашего ощущения реальности, а не как копию или представление некоторой более примитивной реальности (т. е. реального). «Психика ежедневно создает реальность. Фантазия – это единственное выражение, которым я могу обозначить такую деятельность… Это, несомненно, творческая деятельность» (Юнг, 1921/1971). Внутренний и внешний миры сходятся в психических образах, предоставляя человеку живую связь с обоими мирами. Область психических имаго называется в психологии Юнга имагинальным, тогда как Лакан называет эту область воображаемым. Их существенное различие состоит в том, что имагинальное формируется продуктивной и репродуктивной силой воображения (imagining), тогда как воображаемое формируется репродуктивным представлением (imaging) (Кюглер, 1997).

Пятая глава, «Фонетическое воображение», базируется на ранних исследованиях Юнга, Фрейда, Лакана и Тасс-Тинеманна; в ней показано, что бессознательные фантазии и мифические образы существуют в языке, объединенные в кластеры погруженные в группы (сlusters) фонетически близких слов. Работая с мифическим образом Диониса, мы рассматриваем относящиеся к нему греческие определения и замечаем, что они все соединены в похожие фонетические паттерны (patterns). Для того, чтобы установить, в какой степени эти определения распространены за пределами греческого языка, рассматриваются другие индоевропейские языки. Сравнительный анализ латыни, немецкого и французского языков показывает, что аналогичные смысловые объединения, имеющие фонетическое сходство, появляются и в этих языках, причем часто они связаны с определенными этимологическими фонемами.

В заключительной главе все перечисленные темы рассматриваются в их переплетении: динамическое взаимодействие между словом, образом и аналогом, рассматривается также парадоксальная природа обретения языка. Процесс обретения языка отделяет ребенка от объектного мира, позволяя младенцу создавать систему фонетических образцов, способных служить заменой реальным объектам. Язык позволяет говорящему воспроизводить переживание объекта (например, «мать») в отсутствии этого объекта. Возможность такого феномена обусловлена парадоксальным статусом слова: представление об объекте реализуется во время его отсутствия. В последней главе этот парадоксальный феномен рассматривается в связи с формированием симптома, динамикой переноса, терапевтической интерпретацией и алхимическим процессом.

По прошествии двадцати лет темы, затронутые в данной работе, не утратили своей актуальности. Они по-прежнему оживляют клинические и академические дискуссии, все глубже вовлекая нас в тайны взаимоотношений между субъективностью, языком, образом и бессознательными измерениями человеческой психики.

Поль Кюглер, 10 июня 2002,

Ист Орора, штат Нью Йорк.

Глава I

Архетипический подход к языку

В данной книге рассматривается роль, которую язык играет в психологической жизни. Говорение подобно дыханию. Мы осуществляем его каждодневно, и наша речь составляет существенную часть нашей жизни. И, тем не менее, большую часть времени мы не осознаем процесс разговора и то значение, которое имеет для нас речь. Маленький ребенок начинает говорить, воображать и эмоционально реагировать в первые два года своей жизни. Обычно это происходит совершенно естественно, без каких-либо специфических усилий. В этот период младенец вступает в обширную психологическую область, в которой слова, аффекты и психические образы переплетаются и формируют его личностную сущность. При разговоре мы обычно не осознаем роль, принадлежащую языку как в выстраивании нашего послания, так и в формировании нашей личности. Наивно предполагается, что язык прозрачен для мира, однако если какое-то слово затрагивает существующий комплекс, то констеллируется сильный аффект, активизируются образы, хранящиеся в памяти, и отыгрываются старые модели поведения. Сновидения, симптомы и комплексы вплетены в едва различимую языковую ткань, воздействующую на нас, но мы редко осознаем это измерение нашей психики. В терапевтическом анализе лечение комплексов пациента осуществляется посредством лечения разговором. Однако не только пациенты не осознают ту роль, которую играет язык в их личности, но и сам терапевт порой не имеет представления о тех тонких влияниях, которые его слова оказывают на пациента.

Появление разделенного субъекта: Эго/Самость

Немногие события играют в психологической жизни ребенка такую же важную роль, как овладение им языком. В возрасте от шести до девятнадцати месяцев младенец приобретает способность психического представления и умение выделять и узнавать свой собственный образ как отличный от других. Например, младенец, который ранее никак не реагировал, видя себя в зеркале, внезапно начинает улыбаться своему зеркальному отражению. Это событие, совершенно нормальное в жизни младенца, свидетельствует о появлении способности узнавать свое отображение.[1] Процесс разглядывания и узнавания своего образа как отличающегося от других дифференцирует психический образ ребенка и его физическое тело. До наступления зеркальной стадии у ребенка отсутствует способность отличать субъект от объекта, репрезентативное от биологического. Желание и его объект неразличимы. Например, если ребенок ощущает голод, то это не голод ребенка, ибо младенец не может воспринимать «себя» отдельно от своего желания. Однако с наступлением зеркальной стадии единство переживаний расщепляется, и ребенок приобретает способность отличать психический образ от биологического переживания. Дифференциация биологического младенца и психического образа, с которым младенец себя идентифицирует, является всего лишь преддверием значительно более глубокой дифференциации психики, которая наступит в процессе обретения языка. В дальнейшем процесс обретения языка заменяет пластический образ тела лингвистическим образом, местоимением первого лица. [2] Визуальный образ заменяется акустическим, например, на английском языке словом «I» («Я»). С обретением языка наступает онтологический разрыв между словом и телом, между описанием и событием. В течение зеркальной стадии становится возможным появление человеческого субъекта, когда неврологическое развитие позволит младенцу отличать объекты, а человеческий субъект реализуется, когда ребенок приобретает способность к репрезентации.

Появление способности отождествляться с саморепрезентацией является действием, на котором основывается вся субъективность; в этот момент рождается человеческая рефлексия. Открытие младенцем своего образа и идентификация с ним разделяет личность на бессознательное и сознательное, на репрезентативное эго и эмпирическую самость. Конституирование психического чувства непохожести (otherness) следует из осознания того, что отрефлектированное представление действительно «принадлежит» тому же самому ребенку, рассматривающему и переживающему этот образ как другой (other). Октавио Пас следующим образом описывает переживание субъектом своей непохожести: «Непохожесть», прежде всего, представляет собой симультанное восприятие нашего различия, при том, что мы остаемся тем, кем являемся, не удаляясь от места своего пребывания, тогда как наша истинная сущность находится в другом месте» (Пас, 1975, стр. 245) [3].

При рассматривании младенцем своего собственного образа как отличного от других одновременно (симультанно) реализуется субъективность младенца, осуществляющего это действие. Восприятие рефлексии себя (selfreflection) является визуальным переживанием психического образа и «реального», разделенным только временем, необходимым для возврата отраженного света к глазу ребенка. В акте отражения смешиваются в единое событие оба гетерогенных объекта: образ и реальный субъект, «Я» и другой, вымышленное и биографическое. Это бесконечно быстрое колебание между образом и реальным приводит к появлению разделенного субъекта, состоящего из репрезентативного эго и экзистенциальной самости в атмосфере присущей данному субъекту рефлексии. Чрезвычайная экономичность такого простого события, как ребенок, рассматривающий свое отражение в другом, сигнализирует о рождении субъективности и появлении разделенного субъекта: эго/самость. [4] Драматическая роль, исполняемая ребенком на зеркальной стадии, заключается в непрерывном продуцировании собственной самости. Это рефлексия, которая создает самость само-рефлексии, творя ее через драму непрерывно повторяющегося обозрения последней.

Зеркальная стадия представляет собой базовую метафору как для рефлектирующего сознания, так и для демонстрации взаимозависимости образа и реальности как таковой. Не может существовать отражение без реального ребенка, и не может существовать сознание реального ребенка без его имаго. Реальное и имагинальное взаимно сопредельны (coterminus): каждое включает в себя другое (coimplicates). Осознание того, что человеческая субъективность строится с помощью рефлексивного выстраивания репрезентаций, позволяет, в свою очередь осознать то, что мы постоянно находимся в пространстве языка, создавая метафоры своей личности, а также собственного понимания себя. Человек как субъект есть нечто, сконструированное с помощью метафор во всех измерениях нашей психики; он не входит в мир без сложного лингвистического сопровождения. Без способности самости представлять себя либо в виде образа, либо слова, – что позволяет взглянуть на себя со стороны, – невозможно было бы выстроить личность, обладающую способностью представления и восприятия своего отражения. [5]

Фонетический образ: Представление образа в его отсутствии

Обретение младенцем речи влечет за собой ряд важных последствий. Во-первых, приобретая способность называть и переживать, ребенок приобретает способность создавать символы посредством замены пережитого опыта неким текстом. В процессе символического представления ребенок обретает способность осознавать событие, дистанцируясь от его непосредственного переживания. Это становится возможным благодаря парадоксальному статусу слова, дающему возможность представить событие в его отсутствии. Язык позволяет нам вызывать воспоминание о каком-либо объекте или событии в его отсутствии.

Этот процесс создает область представительства, которая служит связующим звеном между представлением и переживанием. Эта текстуальная область связывает не только объективный мир, но и переживание самости путем языкового представления личности через местоимение первого лица единственного числа («Я»). Без такой способности самопредставления и самоосознания человек не мог бы узнавать имаго своего эго в переживаемом сновидении или символизировать его в изложении сновидения. Способность эго видеть «себя», свой образ на расстоянии является результатом первичного отчуждения, происходящего на зеркальной стадии.

Такое первичное отчуждение между биологическим младенцем и его образом ведет ко второму следствию обретения языка: к появлению внутреннего сознания своей Непохожести. Благодаря способности представлять себя в виде отдельного существа, личность разделяется на переживающую самость и на текстуальную самость. Текстуальная самость является побочным продуктом способности символического изложения. На пути ассимиляции самого языка и развития способности ассимилировать через язык говорящий все в большей степени идентифицирует себя с текстуальной самостью, с местоимением первого лица «Я», которое является всего лишь образом, вспомогательным средством в области языка для более значимой переживающей самости, исключаемой из области репрезентации. [6]

Такое исключение переживающей самости из области репрезентации приводит к третьему следствию обретения языка – к появлению переживаний бессознательного порядка. В то время, как посредничество необходимо для сознания и самоосознания, ценой, которую необходимо заплатить за текстуальное посредничество, является создание определенного непреодолимого расстояния между текстом и изначально пережитым опытом. Область непреднамеренного опыта является областью бессознательного.

Важность вступления младенца в коллективно зафиксированную лингвистическую матрицу заключается в том, что он получает доступ в систему символического представительства, организованную еще до появления любого индивидуального эго. По мере того, как ребенок знакомится с коллективно разработанными значениями в лингвистической матрице, он становится значимой единицей в психологической матрице общественных отношений. Через процесс развития способности к репрезентации, сначала на уровне психических образов, затем на уровне самого языка, самость в известном смысле отделяется от себя и в процессе отделения приобретает способность к отражению себя. Появляется субъект, разделенный на репрезентативное эго и на переживаемую самость, и младенец приобретает способность говорить с миром через систему коллективно созданных символов. [7]

Психолингвистические исследования в Бургхольцли

Интерес Юнга к языку и его связям с психопатологией и формированием фантазий можно обнаружить уже в его ранних клинических исследованиях словесных ассоциаций, проводившихся в Бургхольцли. В начале XX века клиника Бургхольцли являлась одним из крупнейших психиатрических центров Европы. Термин шизофрения был введен Юджином Блейлером, руководителем этого медицинского центра, одним из ведущих исследователей в области психических заболеваний. Под руководством Блейлера и в сотрудничестве с Францем Риклиным Юнг организовал лабораторию психопатологии, где занимался исследованием связи между словесными ассоциациями, нарушениями внимания, сновидениями и психопатологией. [8] Проводя экспериментальные исследования, Юнг установил, что ошибочные ассоциации в ответ на ключевые слова имели большое значение для понимания бессознательных фантазий, беспокоивших пациентов. В экспериментах со словесными ассоциациями Юнг смог подробно проследить за тем, каким образом симптом проникал в речь пациента; Юнг фиксировал путаницу в словесных ассоциациях, нарушения памяти и телесных функций. В какой-то момент при подборе словесных ассоциаций пациент мог внезапно забыть слово, «взорваться» в аффекте, у него могли произойти нарушения в ритме дыхания или сердцебиения, могло измениться электро-гальваническое сопротивление кожи (ЭЭГ). Такие нарушения свидетельствовали о том, что ключевое слово активизировало некий неизвестный психический феномен, беспокоящий сознание, вносящий помехи в подбор словесных ассоциаций и в телесные функции. В проводившихся ранее экспериментах со словесными ассоциациями, в частности, в экспериментах Крепелина и Ашаффенбурга в Гейдельберге, эти явления остались незамеченными. Как полагали Юнг и Риклин, их эксперименты со словесными ассоциациями подтверждали открытия Фрейда, изложенные им в «Психопатологии обыденной жизни», и свидетельствовали о существовании в личности неизвестных психических факторов, – иначе говоря, комплексов, – лежащих вне пределов сознания и оказывающих значительное влияние на формирование сновидений, симптомов и лингвистических ассоциаций. [9] Комплекс Юнг определял как автономную группу ассоциаций, связанных общим чувственным тоном, в основе которого лежит тот или иной психический образ. [10]

Звук и образ в бессознательном

Исследования Юнга оказали значительное влияние на результаты экспериментов со словесными ассоциациями Крепелина и Ашаффенбурга. Чтобы проверить влияние усталости и стимуляции мускулов на словесные ассоциации, Ашаффенбург, предварительно вызвав состояние усталости у своих пациентов, проводил с ними ассоциативные тесты. При этом было замечено, что в ассоциациях испытуемых с ростом усталости заметно уменьшалось количество смысловых ассоциаций и возрастало количество фонетических ассоциаций. Чем более уставал испытуемый, тем меньшее влияние на ассоциации оказывал смысл ключевого слова, тем большую роль играло сходство звучания. Например, семантической ассоциацией для слова bloom (цвести) будет flower (цветок), тогда как фонетической ассоциацией будут слова bloomers (цветущие растения) или blood (кровь). Ранее Ашаффенбург предполагал, что убывание смысловых ассоциаций с ростом усталости и тенденция к увеличению звуковых ассоциаций являлись результатом двигательного возбуждения и усталости. [11] Однако систематические исследования, которые Юнг и Риклин провели в Цюрихе, привели к иным выводам, касающимся причин фонетических ассоциаций. [12] Проведенные в Бургхольцли исследования показали, что сдвиг от смысловых ассоциаций в сторону звуковых был обусловлен не столько физической усталостью, сколько недостаточным вниманием. Юнг пишет:

Когда пациенту предлагают подобрать ассоциации к многим словам, например, к двумстам, то даже не испытывая физической усталости, он найдет, что этот процесс внушает скуку и с течением времени будет выполнять задание с меньшим вниманием, чем вначале. По этой причине мы отделили первые сто ассоциаций от второй сотни; тут-то и обнаружилось, что когда задание начинает надоедать, заметно убывает количество внутренних (смысловых) ассоциаций и наблюдается пропорциональный рост числа внешних (звуковых ассоциаций). Это наблюдение привело нас к мысли, что причина перехода к звуковым ассоциациям кроется не столько в физической усталости, которая обычно не отмечается при скуке, сколько просто в недостаточном внимании… Помимо того, нами был установлен рост доли звуковых ассоциаций у лиц, способность которых к концентрации внимания была снижена под воздействием недавно пережитого ими аффекта или под влиянием психических расстройств… Поэтому можно сказать, что со снижением внимания пациента возрастает количество звуковых ассоциаций. (Курсив Юнга) [13]

Эксперименты со словесными ассоциациями показали, что в нормальных условиях фонетические ассоциации отсутствуют. Однако «чем больше рассеивается внимание, тем все в большей степени на реакцию влияют звуки, пока, в конечном итоге, не остается исключительно звуковая ассоциация» (курсив мой). [14] Пытаясь далее проверить предположение Ашаффенбурга, согласно которому физическая усталость и моторное возбуждение ведут к сдвигу от смысловой ассоциации к фонетической, Юнг провел с одним из пациентов ряд экспериментов непосредственно после его пробуждения. Описывая эксперимент, Юнг сообщает:

Утомленный мыслительной работой, осуществлявшейся им ночью, пациент находился в сонном состоянии, его было трудно полностью разбудить. Его реакции были проверены, пока он еще находился в постели и пробудился только частично. Предварительно он был проинформирован о предстоящем эксперименте. Эксперимент проводился дважды с интервалом около недели…. Имели место многочисленные звуковые (фонетические) реакции, особенно рифмованные…. В этих экспериментах усталость была полностью исключена: проблема заключалась только в снижении активного внимания при переходе от сна к бодрствованию. Как известно, во время сна внимание полностью отсутствует. Если бы нам удалось вызвать реакцию у спящего человека (находящегося не под гипнозом), то единственным результатом могли бы быть звуковые реакции. (Курсив мой) [15]

Юнг предполагает, что «процесс подсознательных ассоциаций протекает в силу сходства образа и звука» (Курсив Юнга). [16] Признавая значимость психических образов и звуковых ассоциаций в формировании сновидений и бессознательных фантазий, Юнг демонстрирует нам примечательный инсайт в отношениях между воображением и фонетикой: образом и звуком. Проведенные в Бургхольцли экспериментальные исследования словесных ассоциаций позволили сделать два важных вывода, относящихся к теории психолингвистики: (1) речь человека находится под влиянием автономных групп чувственно окрашенных ассоциаций, в центре которых располагается психический образ, и (2) на бессознательные процессы формирования ассоциаций влияют фонетические факторы. Наши психические комплексы структурируют не только сновидения и симптомы, но и нашу речь. Процесс утренней записи сновидения включает перевод психического образа в словесную структуру, фонетическую запись. Через слова наши фантазии переводятся из образа в звук.

Можно ли эти выводы, относящиеся к речевым навыкам отдельных людей, отнести к языку в целом? Содержит ли наш язык автономные группы ассоциаций, связанных фонетически и укорененных в архетипическом образе? Для получения ответа на этот вопрос обратимся к рассмотрению той роли, которую язык играет в формировании сновидений.

Сновидения и язык

В работе Толкование сновидений Фрейд описывает следующее сновидение одной из своих пациенток:

Она спускалась с высоты, пробираясь среди странных частоколов или заборов… В руке она держала большую ветку, похожую на дерево, усеянную красными цветами. Представлялось, что это вишня в цвету; но цветы имели сходство с пышными камелиями…. Когда она спустилась, нижние цветы почти увяли…. В саду стоял молодой человек (незнакомец); она подошла к нему, чтобы спросить, как можно пересадить такую ветку в свой сад. Он обнял ее, и тогда она спросила, что он себе думает, не считает ли он, что ее можно обнимать подобным образом. Он ответил, что это дозволено. [17]

Фрейд описывает сон как биографический. Розовые цветы на ветке и увядшие цветы истолковываются как символическое указание на ее сексуальную невинность и страх перед насилием. Фрейд объясняет, что цветущая ветвь (тут следует вспомнить выражения «девичьи цветы», «the Maiden» s Blossoms» из стихотворения Гете «Предательство девицы») символизирует как сексуальную невинность, так и ее противоположность. Этот сон, выражающий ее радость оттого, что ей удалось пройти по жизни, сохранив сексуальную невинность, позволяет увидеть в некоторых его моментах (например, в увядающих цветах) противоположный ряд идей – страх перед пробуждающейся в ней сексуальностью. По Фрейду, значимость толкования заключается в бессознательной ассоциации между насилием и цветами, красными и увядшими. [18]

В 1914 году Фрейд добавил к шестой главе, озаглавленной «Толкование сновидений», короткий раздел, носящий название «Проблема символизма в сновидениях нормальных людей». В нем он анализирует следующий отрывок из сновидения, который иллюстрирует бессознательную тенденцию ассоциировать утрату девственности с образами цветов. Сон был рассказан женщиной, сдержанной на вид, которая было помолвлена с женихом, но отложила на неопределенный срок церемонию бракосочетания.

Я ставлю в центре стола цветы ко дню рождения [19]

На вопрос Фрейда, что это были за цветы, она ответила: «дорогие цветы; за них пришлось много заплатить…. ландыши, фиалки, гвоздики». [20] Затем женщине предложили дать ассоциации к слову фиалки (violets). «В сновидении использовалось случайное сходство между словами violet и violate (насиловать)… чтобы на языке цветов выразить мысли сновидицы, касающиеся насилия…. Это прекрасный пример словесных мостов, по которым проходят пути, ведущие в бессознательное». [21] Фрейд узнает не только ассоциации страхов сновидца перед насилием, связанные с образами цветов, но и наличие тенденции бессознательного конструировать образы в соответствии с фонетическими структурами.

Признавая наличие в бессознательном смысловых ассоциаций между словами violation и flowers, Фрейд считает сходство между звучанием слов violate и violet чисто случайным, то есть произвольным. Фрейд повторно высказывает мнение о произвольном характере связи между звуковыми ассоциациями слов Totem и Taboo, отмечая, что дети «никогда не готовы признать бессмысленным сходство между двумя словами; они настаивают на том, что если два названия имеют сходное звучание, то это означает существование между ними некоей глубинной близости». [22] В процессе проведения нами дальнейшего анализа связи между психическим образом и звучанием мы подвергнем сомнению суждение Фрейда, согласно которому фонетическое сходство между словами не несет на себе смысловой нагрузки и не имеет иной «глубинной точки согласия», помимо выполнения роли «ключевого слова» или «узловой точки».

Роль фонетики в формировании сновидений

Как показали эксперименты с ассоциативным тестированием, проведенные в Бургхольцли, в создании симптомов и сновидений важная роль принадлежит фонетике. Особенно заметно эта роль выступает в сновидении одной студентки, которое описал Теодор Тасс-Тинеманн.

Со своим другом она отправилась на молодежный бал. Друг принес ей гвоздику. Она была очень довольна, пребывала в прекрасном настроении. На ней было прекрасное белое вечернее платье. Вместе они весело вошли в танцевальный зал. Они привлекали всеобщее внимание, но к своему ужасу она заметила, что из гвоздики каплями стекает кровь. Цветы кровоточили. В ужасе она вышла из зала. Проснулась с сильным сердцебиением. (Курсив мой)[23]

В этом сновидении осознанная девственность женщины («красивое белое вечернее платье») вновь находит свое выражение через образ цветов. Сначала предположение Фрейда, согласно которому образ цветов символически связан с насилием, может показаться странным, однако при ближайшем рассмотрении сопряженных с этим понятием слов мы обнаруживаем, что такие ассоциации близки нам, например, утрата девственности называется «дефлорацией»; в латыни слово deflorationem означает «срывание цветов». Не вызывает удивления фраза Шекспира: «Бледный девичий цветок закровоточил». [24] Можно было бы сказать, что это сказано чисто фигурально, но в этом-то и заключается суть. Язык всегда используется для буквальных (дословных) и фигуральных описаний. В то время, как на уровне осознаваемой нами объективной реальности слова «цветы» и «женские гениталии» имеют совершенно различное значение, рассмотрев скрытый архетипический смысл обеих идей, мы обнаружим в языке скрытую ассоциацию между словами «цветы» и «насилие» над «женскими гениталиями». Во-первых, с помощью архетипического образа, соединяющего оба смысла на фонетическом уровне, мы обнаружим, что одно значение, «насилие», связано с другим значением, «цветок». По этой причине звуковой рисунок, обозначающий понятие «цветок», не стоит обособленно; это не изолированный образ, он соединяется с другими словами посредством фонетических ассоциаций. Он принадлежит комплексу ассоциаций, который фонетически относится к одному и тому же вымышленному образу. Как показали эксперименты со словесными ассоциациями, язык бессознательного представляет собой систему множественных перекрестных связей: одно слово представляет только малую часть сложного ассоциативного комплекса; поэтому он никогда не может быть правильно понят, если слово будет взято в отдельности; это может произойти только в группе слов, составляющих целостный лингвистический комплекс.

Лингвистический комплекс

Если на бессознательные ассоциации влияет сходство образа и звука, то как мы можем объяснить связь между семантикой фонетически сходных слов? Традиционно лингвистика пыталась понять это явление с помощью причинных объяснений, например, сближая два слова или проводя историческую реконструкцию на основе этимологии. Вместо этого мы пытается прийти к феноменологическому пониманию связи между различными значениями слов, обусловленной аналогией их звучания. Пытаясь решить сложную лингвистическую проблему множественного смысла фонетической схемы, Тасс-Тинеманн пишет: «В каждом значении всегда содержится «одна» центральная идея. При наличии пяти различных значений… они в пяти вариантах отражают один общий центр, который, в большинстве случаев, является понятием, обладающим эмоциональным зарядом». [25] С помощью экспериментов со словесными ассоциациями Юнг и Риклин пришли к сходным выводам о центральном элементе, ответственном за формирование бессознательной автономной группы ассоциаций. Тесты показали, что комплекс ассоциаций скрепляется конкретным «эмоциональным тоном», группой чувственно окрашенных ассоциаций, в центре которых лежит архетипический образ. [26]

Как показали проведенные в Бургхольцли исследования, бессознательный ассоциативный процесс протекает благодаря наличию сходства между образом и звуком. Возможно ли, что при реализации в языке различных аспектов одного и того же архетипического образа, они стремятся к созданию сходных звуковых рисунков и к формированию комплекса фонетически близких слов? Если это так, то на фонетическом уровне существует психологическая связь между определенными словами, сходными по своему звучанию; однако, эта связь осуществляется не через дословный лексический смысл, и не через синтаксические связи или общее происхождение, а через лежащий в их основе архетипический образ.

Имея в виду эту схему бессознательных ассоциаций, мы попытаемся обнаружить архетипический образ, лежащий в основе рассматриваемого лингвистического комплекса. В вышеописанном сновидении, изложенном Тасс-Тинеманном, ассоциации в нем перемещались от гвоздики (сarnation) к крови (blood). [27] Странный комплекс ассоциаций становится менее таинственным, если мы рассмотрим другие английские слова, связанные фонетически со словом «carnation». Это такие слова, как «carnal» (плотский), «reincarnation» (реинкарнация) и «carnage» (кровавая баня). Но каким образом можно свести воедино все эти слова? Как у реальных объектов, у них мало общего, за исключением сходного звучания; однако если их подвести к лежащему в их основе архетипическому образу, то мы поймем, что между ними существует и смысловая связь. «Carnation» (гвоздика) – это цветок; «reincarnation» – это перевоплощение души; в слове «carnage» подразумевается пролитие крови; а прилагательное «carnal» означает плотский, сексуальный. Смысловые аспекты этого фонетического комплекса ассоциаций вращаются вокруг образа возрождения, связанного с цветами, сексуальностью, дефлорацией и пролитием крови.

Идея дефлорации часто воспринимается в связи с фантазиями, относящимися к насилию. Связь, подразумеваемая между насилием и утратой девственности, становится еще более явной благодаря употреблению слов, связанных фонетически с понятием «violence» (насилие), какими являются слова «violent», «violate» и «violet» (как указывалось при описании второго сновидения). Фонетические ассоциации этих слов вновь соответствуют архетипическому образу, объединяющему их по смыслу. «Violate» означает «насиловать», «violent» включает в себя понятие проявления физической или эмоциональной силы; «violet» (фиалка) – цветок синевато – пурпурного цвета. От совершенно иного корня нами опять был сформирован комплекс ассоциаций, центрированный вокруг фантазий, связанных с дефлорацией, цветами и насилием.

Такое усиление лингвистического комплекса примет еще более конкретную форму, если мы обратимся к немецкому, французскому и венгерскому языкам. Немецкое «Blut» означает «кровь»; существительное множественного числа «Blueten» означает цветы (на ветвях деревьев); а глагол «bluten» означает «кровоточить». Французское «viol» значит «насилие»; «violette» – фиалка; а «violer» значит «насиловать». Тот же комплекс ассоциаций существует в не-индоевропейских языках. Например, венгерское «ver» значит «кровь», «veres» – «кровавый», а «verag» – «цветок». [28]

Очевидная фонетическая связь, существующая в каждом из приведенных лингвистических комплексов, совсем не означает, что слова, формирующие комплекс, имеют общее происхождение. Между немецкими словами «Blut» и «blueten» или английскими «blood» и «bloom» отсутствует этимологическая связь. В Оксфордском словаре английского языка отмечается: «вызывает сомнение связь слова «blood» c глагольным корнем «blo», и родственными ему словами «blow», «bloom», сходными по форме, но едва ли близкими по смыслу». [29] Связь между ними может явиться результатом сближающегося развития. Однако важную роль играет не их общее происхождение, их этимология, а скорее их принадлежность к «одному лингвистическому комплексу фонетически связанных между собой слов». [30]

Различные смысловые понятия вышеприведенных словесных комплексов на немецком, французском, венгерском и английском языках, соотносимые благодаря сходству звучания, формируют основные элементы бессознательных смысловых цепочек, которые обнаруживаются только в тех случаях, когда процесс ассоциаций смещается от смысловой общности к общности фонетической. В нормальных условиях человек подбирает смысловые словесные ассоциации. Однако чем в большей степени он погружается в бессознательное, тем более явственно выступает тенденция подбора фонетических ассоциаций. Именно «это лингвистическое явление открывает личности доступ к архетипическим смысловым рисункам слов, поэтически сближающихся в языке благодаря аналогичному их звучанию». [31]

Перевод психических образов в фонетические комплексы

Мы увидели, что различные значения слов (например, «цветок», «сексуальный», «новое рождение» и «пролитие крови»), которые связаны с одинаковым звуковым рисунком корня («carn»), соотносятся через лежащую в их основе архетипическую структуру не лексически, синтаксически и, во многих случаях, даже не этимологически. «На бессознательном уровне смысловые отношения между компонентами фонетически ассоциированных слов осуществляются через архетипический образ». Этот комплекс значений, соединенных по принципу фонетического созвучия, составляет центральный элемент и обнаружен во многих культурах мира. Возможно, что его наиболее известной формой является греческий миф о Деметре и Персефоне. В «Гимне Деметре» мы находим комплекс рассмотренных нами ассоциаций тонко вплетенным в фантазию о дефлорации в «насилии над Персефоной». [32] Персефона, дочь Деметры, отправилась в отдаленную Низийскую равнину, где она стала играть с дочерьми Океана и срывать розы, фиалки и другие цветы. Гея завлекла Персефону еще дальше, показав ей невиданный ранее, странный и удивительный цветок (нарцисс). Восхищенная его красотой, она тянется к нему обеими руками, желая сорвать его. И тут внезапно раскалывается земля и из разлома появляется Аид, хватает Персефону, усаживает ее в свою колесницу и отвозит в подземный мир, где вступает с ней в брак.

В своей работе «Символы трансформации» Юнг приводит несколько развернутых примеров этимологического анализа различных архетипических тем [33] и завершает их описание следующими словами: «Рассматривая этимологию, мы должны учитывать не только миграцию к корневому слову, но и автохтонное оживание некоторых первобытных образов». [34] Работая над данной темой, Юнг заметил наличие в языке следующей тенденции: в словах, значение которых относится к одному и тому же архетипическому образу, наблюдается сходный, этимологически определенный, фонетический рисунок.

Фонетическая связь между G. «Mar», французским «mere» и рядом слов, обозначающих «море» (лат. «mare», G. «meer», фр. «mer») весьма примечательна. Быть может, это указывает на великий первобытный образ матери, которая некогда являлась нашим единственным миром, а позднее стала символом всего мира? [35] При дальнейшем расширении терминов, ассоциируемых с Прометеем, Юнг приходит к заключению, что диахроническая связь между фонетическим рисунком слов «праманта» и «Прометей» основана не на лингвистической трансмиссии, а представляет собой «архетипическую параллель»:

Линия от «праманты» к «Прометею» проходит не через слово, а, скорее, через идею или образ, и тогда Прометей может иметь то же самое значение, что и «праманта». Но только это будет архетипическая параллель, а не лингвистическая трансмиссия. [36]

Получая ответ на вопрос о том, по какой причине такое большое количество различных значений примыкает к одному фонетическому рисунку, можно понять символические измерения языка. Некоторые лингвисты полагали, что звуковой рисунок представляет собой фонетическое описание соответствующих смысловых аспектов: звук описывает смысл. Это справедливо в случае звукоподражания, и ранее некоторые лингвисты разработали даже лингвистическую теорию, основанную на данном явлении. Однако мы сфокусировали свое внимание на совершенно ином языковом явлении. Мы пытаемся психологически понять значимость «инвариантных комплексов тех значений, которые остаются неизменными при трансформациях их фонетических носителей». [37] Именно инвариантное соотношение семантических аспектов остается постоянным в каждом фонетическом комплексе и подразумевается по умолчанию в бодрствующем состоянии. Однако, чем более рассеивается внимание говорящего, тем более увеличивается число звуковых ассоциаций и тем более явным становится архетипическая совокупность значений. Глубинные внутренние значения немедленно передаются во внешние поверхностные звуковые ассоциации. Чтобы обнаружить архетипический смысл в глубине языка, нам необходимо переместить внимание с семантического аспекта на инвариантность фонетического рисунка. Возможно, что мечтатели, поэты и сумасшедшие имеют такое опасное ощущение глубины воображения по той причине, что их лингвистическая чувствительность в большей степени направлена на инвариантные архетипические структуры звука и образа.

Примечания к главе I

[1] Lacan J. Ecrits: A Selection, trans. Alan Sheridan. N.Y.: W.W. Norton, 1977; Kugler, P. Jacques Lacan: Postmodern Depth Psychology and the Birth of the SelfReflexive Subject // The Book of the Self / Ed. Polly Young-Eisendrath and James Hall, N.Y.: New York University Press, 1987.

[2] Lacan J. The Mirror-phase as Formative of the Function of the I, trans. J. Roussel // New Left Review. 1968. Vol. 51.

[3] Paz O. The Bow and the Lyre, trans. R. Simms. N.Y.: McGrawHill, 1975. P. 245.

[4] Derrida J. A Derrida Reader: Between the Blinds. Psyche: Inventions of the Other / Ed. Peggy Kamuf. Columbia Univ. Press, 1991.

[5] Winnicott D.W. Mirror-Role of Mother and Family in Child Development // Playing and Reality. Harmondsworth, Eng.: Penguin Books, 1971. P.138.

[6] Там же. P. 138.

[7] Kugler P. The Subject of Dreams // Journal of the Association for the Study of Dreams. 1993. June. Vol. 3. № 2.

[8] Там же.

[9] Lacan, 1977.

[10] Jung C.G. Collected Works. Vol. 2. Experimental Researches, trans. L. Stein. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1973; Jung C.G., Riklin F. The Associations of Normal Subjects. P. 3–196. Hereafter cited as CW 2.

[11] Там же. Association, Dream, and Hysterical Symptom, pars. 858-60.

[12] Там же. Psychopathological Significance of the Experiment, pars. 891-93.

[13] Aschaffenburg G. Experimentelle Studien uber Associationen // Kraepelin Psychol. Arb. 1 (1896): 20999; 2 (1899): 1-83; 4 (1904): 235–375.

[14] Jung, Experimental Researches, Jung and Riklin, Associations of Normal Subjects.. pp. 3-196.

[15] Там же. Psychopathological Significance of the Experiment. P. 414–415.

[16] Там же. Associations of Normal Subjects. P. 171 [курсив мой].

[17] Jung, Studies in Word Association, trans. M. D. Eder (London: Routledge and Kegan Paul, 1919), p. 66 [курсив мой].

[18] Jung, Experimental Researches, p. 176.

[19] Sigmund Freud, Interpretation of Dreams, trans. J. Strachey (New York: Avon Books, 1972), pp. 383-84 [курсив мой]. В немецком оригинале сон изложен следующим образом: «Она спускается с высоты, перебираясь через странные преграды или заборы…. В руке она несет большую, раскидистую ветку, похожую, собственно говоря, на дерево, густо усеянную красными цветами. Представляется, что это цветы вишни, но они похожи и на пышные камелии…. После того, как она спустилась, оказалось, что нижние цветы осыпались…. В саду стоит молодой человек (его вид кого-то напоминает ей, но это незнакомец); она подходит к нему, чтобы спросить, как можно пересадить такие ветки в ее саду. Он обнимает ее. Она сопротивляется, отталкивает его, говорит, что неужели он думает, что ее можно так обнимать. Он отвечает, что это дозволено».

[20] Freud, Interpretation of Dreams, p. 354.

[21] там же, p. 409. Этот сон и ассоциации имеются на английском и в оригинальном немецком тексте. (См. Die Traumdeutung, uber den Traum, p. 379.)

[22] там же

[23] там же., p. 410.

[24] Freud, The Standard Edition of the Complete Psychological Works of Sigmund Freud, vol. 13 (19131914), trans. and gen. ed., James Strachey (London: Hogarth Press, 1958), p. 56.

[25] Theodore Thass-Thienemann, The Interpretation of Language, Vol. 1 (New York: Jason Aronson, 1973). p. 179 [курсив мой].

[26] там же., p. 179.

[27] Thass-Thienemann, Interpretation of Language, 1:83.

[28] Jung, Experimental Researches, p. 418.

[29] Как Фрейд, так и Тасс-Тинеманн, ставят под сомнение странные образы, связывающие сексуальность, гвоздику и цветы. Фрейд предполагает, что Супер-Эго частично подавляет дремлющее во сне желание сексуального общения и преобразует его в образ цветов. Иное объяснение дает Тасс-Тинеманн, который предполагает, что связь между цветами, кровью и сексуальностью «была некогда естественной ассоциацией, в те времена, когда ничего не было известно о разделении о коренном разделении живого мира на людей, животных и растений, когда органический мир рассматривался как единое целое. Цветы являются детородным органом растения, у них, как у женщин, бывает кровотечение.» («Интерпретация Языка», 1: 180-81). Обе теории сводятся к причинным связям и содержат естественную ошибку, когда выводят воображаемое в реальный мир. Фрейд приводит лексические названия элементов цветов в соответствие с подразумеваемыми ими сексуальными компонентами. Возвращение ассоциаций во времена, предшествовавшие разделению органического мира на людей и природные явления, тоже не представляется удовлетворительным. Ни одно из объяснений не адекватно живой имагинальной силе существующего в наши дни лингвистического комплекса. Образный комплекс представляет собой тотальную структуру, которая не может быть сведена к тому или иному элементу, существующему в природе.

[30] там же p. 182.

[31] там же., p. 181.

[32] Исследования Юнга показали, что с погружением в бессознательное «ассоциации будут во все большей мере испытывать влияние звука, пока он не останется единственным фактором, который определяет ассоциации». На бессознательном уровне ассоциации соответствуют фонетическому созвучию в живом языке (они синхронны), а не историческим аналогиям, нашедшим отражение в этимологии. По просьбе Юнга, Адольф Эбершвеллер провел эксперименты, связанные с лингвистическими компонентами ассоциаций, «которые обнаружили примечательный факт, показавший, что во время ассоциативных тестов на интрапсихическую ассоциацию влияет фонетический фактор». Эксперименты продемонстрировали, что «тенденция формировать смысловые ассоциации, вызываемые стимулирующим словом, препятствуют звуковым ассоциациям». (Юнг, Символы «Трансформации», М. 2000, сноска 13 на стр.31) Однако с ростом уровня бессознательного «на реакцию все более значительное влияние будет оказывать звучание, пока, наконец, не останутся только звуковые ассоциации». Адольф Эбершвеллер, «Исследования речевых компонентов ассоциаций». «Allgemeine Zeitschrift fuer Psychiatrie» (Berlin) 65 (1908): 240-71.

[33] В своей докторской диссертации (университет штата Коннектикут) на тему «Тайна черной хризантемы: Применение Чарльзом Олсоном работ К. Г. Юнга», 1979, Чарльз Стейн рассматривает предложение Олсона о поэтическом творчестве, основанном на «обращении со словами как с объектами», находящимися в языковом поле, полностью состоящем из фонетических взаимоотношений. «Два сходных по звучанию слова займут близкие позиции в совокупности фонетических элементов, составляющих язык. Они продемонстрируют также совпадение и близость в том смысле, что при их произнесении речевой аппарат должен произвести сходные или идентичные движения…. Далее, каламбур это «случайная» связь между двумя словами, которые сходны по звучанию. Однако если не предполагается, что случайные взаимоотношения противостоят необходимым взаимоотношениям, а считается, что они предоставляют определенные возможности в творческом процессе, то случайная близость в звучании этих слов, замеченная поэтом, может стать поводом для установления между ними интуитивной связи…. Однако Олсон не пользуется игрой слов для облегчения спонтанного появления содержаний из своего личного бессознательного, прибегая к словесным уловкам; он замечает архетипические резонансы, содержащиеся в возникающих каламбурах и использует их для выявления архетипических процессов, протекающих в языке» (стр. 186-87). Важно отметить, что «не все фонетические ассоциации относятся к ассоциациям архетипическим», как и не все фантазии являются архетипическими. Действительно, как замечает Стейн, именно наличие «случайных» фонетических ассоциаций позволяет творческому процессу существовать.

[34] Следует обратиться к изумительному переводу гомеровского «Гимна Деметре», выполненному Чарльзом Боером (Сhicago: Swallow Press, 1970). Подробный архетипический анализ мифического насилия над невестой дается у Кереньи («Kore»), см. Юнг и Кереньи, «Science of Mythology», pp. 170 ff; and Patricia Berry, «The Rape of Demeter/Persephone and Neurosis», «Spring 1975, pp. 186-98». Русский перевод см. К.Г.Юнг Душа и миф. Киев. 1996 Сс. 121 —177

[35] Jung, Symbols of Transformation, pp. 147 and 251. Имеется русский перевод. См. Здесь и далее Юнг К.Г. Символы трансформации. М. Пентаграфик. 2000.

[36] там же., p. 147.

[37] там же., p. 251.

[38] там же., p. 147.

[39] Убедительное описание процесса трансформации дается Юнгом в работе «Символы трансформации» в главе «Трансформация либидо», пар.204250, и в работе «The Structure and Dynamics of the Psyche», «On Psychic Energy», pp.2-66, где Юнг начинает развивать структуралистическую теорию архетипической инвариантности, основанную на «чистых отношениях» и их трансформациях. См. также: J.J.Gibson, «On the Concept of «Formless Invariants» in Visual Perception», «Leonardo», 6(1973): 43–45; idem, «New Reasons for Realism», «Syntheses» 17(1967): 16272; and idem, «The Theory of Affordances», in R.E.Shaw, and J.Bransford, eds., «Perceiving, Acting and Knowing: Toward an Ecological Psychology» (Hillsdale, N.J., Erlbaum, 1977). Чарльз Боер и Питер Куглер определяют инвариантность как «информацию, которая остается неизменной в структуре трансформаций пространства и времени». Исходя из теории восприятия Гибсона, основанной на способности человеческого организма воспринимать инвариантность в окружающей среде, Боер и Куглер подчеркивают фундаментальную связь между архетипом и инвариантом: ««Архетип является инвариантным отношением». Эти инварианты или архетипы несут с собой то, что Гибсон называет возможностями… Свойства этих инвариантов формализуются в языке в качестве мифа». Charles Boer and Peter Kugler, «Archetypal Psychology is Mythical Realism», «Spring 1977», p. 134.

Глава II

Первичность структуры: краткая генеалогия

Необходимо отметить еще раз, что архетипы определены не содержательно, а только формально, причем только в крайне ограниченной степени.

К. Г. Юнг, 1935

На протяжении прошлого столетия глубинная психология и лингвистика претерпели важные изменения как в области теории, так и в области практики. Чтобы понять революцию, происшедшую в этих дисциплинах за указанный период, необходимо рассмотреть в историческом контексте происшедшие в них «сейсмические» сдвиги. Одним из важнейших событий интеллектуальной истории конца девятнадцатого – начала двадцатого веков явился революционный парадигматический сдвиг от первичности материи к первичности структурных отношений. Смещение теоретического фокуса от материи к структуре модернизировало и такие разные дисциплины, как атомная физика и глубинная психология.

Физика: Максвелл, Планк и Эйнштейн

В конце девятнадцатого столетия Джеймс Максвелл революционизировал современную физику, открыв, что невозможно понять электромагнитные явления, используя традиционную ньютоновскую терминологию, опирающуюся на дискретные частицы материи и их движение. Максвелл принял радикальное решение переосмыслить проблему: вместо того, чтобы исходить из первичности материи и пытаться установить законы, управляющие ее поведением, он предложил считать первичной энергию и определять материю посредством терминологии, связанной с энергией (сравнить с электромагнитными силами). [1]

Спустя двадцать лет, в 1900 году, Макс Планк представил Прусской академии результаты своих исследований, посвященные теории теплового излучения, что привело к созданию квантовой теории. [2]. Планк установил, что передача энергии между материальными средами осуществляется не в виде постоянного, непрерывного потока, как считалось ранее, а определенными порциями, или «квантами». Это был революционный прорыв в материалистической теории девятнадцатого века. [3]. Далее позиции ортодоксального материализма были подорваны Эйнштейном, сформулировавшим теорию относительности и создавшим доктрину сохранения энергии. Эйнштейн доказал, что теорию Максвелла нельзя объяснить с помощью механических процессов, подчиняющихся законам Ньютона. Приходилось согласиться с выводом о ложности механики Ньютона или теории Максвелла. Эксперименты, проведенные в течение следующего десятилетия, доказали правильность теории относительности и теории Максвелла. [4]

Инверсивность отношений между массой и энергией

В своей книге Наука и Современный мир Альфред Норт Уайтхед описывает интеллектуальный климат на рубеже веков, который привел к парадигмальному смещению от субстанции к структурным отношениям. Он пишет:

Опасность нависла над адекватностью научного материализма как схемы научного мышления. Сохранение энергии предусматривало новый тип количественного постоянства. Действительно, энергию можно было рассматривать как нечто, дополняющее материю. Однако… понятие «массы» утрачивало свою уникальность в качестве единственной постоянной конечной величины. В дальнейшем мы обнаруживаем изменение отношения между массой и энергией; теперь масса становится наименованием количества энергии, рассматриваемого в зависимости от ее динамических эффектов. Этот ход мыслей приводит к представлению о первичности энергии и соответственному смещению субстанции со своего пьедестала. Однако энергия это всего лишь наименование количественных аспектов некоей структуры событий. [5]

В физике теоретический сдвиг в направлении от материи к структуре привел к значительному углублению нашего понимания физического мира, особенно в области электромагнитных явлений, квантовой теории и теории относительности.

Лингвистика: Фердинанд де Соссюр

В других областях также происходили изменения исходных позиций. В лингвистике первичность материи уступила место структурной первичности благодаря «Курсу общей лингвистики», прочитанному Фердинандом де Соссюром в Женевском университете (1907–11). [6]. Соссюр революционизировал современную лингвистику утверждением, что язык представляет собой систему структурных отношений, а не систему материальных частиц. [7] Еще до Соссюра лингвистика сосредоточила внимание на материальных аспектах языка и его каузальном развитии, прослеживая историю изменения слов во времени. В изучении языка главную роль играли филология и этимология. Тогда как лингвистика девятнадцатого века занималась, преимущественно, исследованием происхождения слов, Соссюр сконцентрировал внимание на синхронном изучении языка как системы структурных отношений. [8]

Структурные отношения между словами

Сдвиг Соссюра, связанный с теоретической восприимчивостью, показал, что смысл слова не является следствием исторической трансмиссии (этимологии), скорее, он генерирован синхронно через словесные отношения с другими словами, формирующими язык в целом. Например, немецкое слово Blut, имеет то же значение, что и английское слово blood (кровь), потому, что оба слова играют одинаковую роль или используются аналогичным образом в немецком и французском языках; но это не обусловлено их общим этимологическим происхождением. Их использование соответствует относительным структурам, и соответствующие отношения составляют значение слова; то есть, значение заключается во взаимоотношении терминов, а не в терминах взаимоотношений. Чтобы продемонстрировать важность этих структурных отношений (иначе говоря, геометрических лингвистических очертаний), в отличие от принятой ранее вещественности отдельных слов, Соссюр предлагает нам сравнить систему языка с игрой в шахматы. Исторически обусловленные изменения материала, из которого изготовлены шахматные фигуры, не влияют на «значение» фигур. Это значение определяется той ролью, которую они играют, и тем, как они используются по отношению к другим фигурам. Если мы будем использовать фигуры из слоновой кости вместо деревянных фигур, то такое изменение материала не повлияет на систему структурных отношений, на правила игры. Однако если мы изменим количество шахматных фигур, то мы изменим структуру, или «грамматику» игры. Соссюр приходит к заключению, что «язык является формой, а не материей».

Справедливость этого вывода необходимо было учитывать в обязательном порядке, ибо все ошибки в принятой нами терминологии, все неправильные наименования вещей, относящиеся к языку, обусловлены непреднамеренным допущением, согласно которому лингвистическое явление обязательно должно быть материальным. [9]

Для Соссюра структурные отношения между словами первичны. В лингвистическом развороте в сторону первичности структуры мы можем увидеть явление, весьма сходное с парадигматическим сдвигом, отмеченным ранее в физике.

Аналитическая психология: К. Г. Юнг

В течение того же периода (1910–12) Юнг был занят завершением работы над книгой, которой предстояло стать краеугольным камнем в здании аналитической психологии. Работа Метаморфозы и символы либидо радикально изменила психоаналитическую доктрину, сдвинув каузально-механистическую теорию в сторону энергических представлений, где психическая энергия виделась как относительная. Для Юнга каузально-механистическая перспектива всегда позволяла рассматривать энергию в неразрывной связи с материей: «С другой стороны, с энергической точки зрения, материя – это не более, чем выражение или знак энергической системы». [10] Новый подход Юнга подчеркивал структурные отношения, а не их субстанциональность. В своей статье «О психической энергии» Юнг следующим образом объясняет свой переход из области теории либидо в область психической энергии: «Идея энергии отличается от идеи материи, перемещающейся в пространстве; это понятие, абстрагированное от отношений движения. Следовательно, само понятие основано не на самих субстанциях, а на их отношениях.» [11]

От либидо к психической энергии

Переход от теории либидо к психической энергии позволил Юнгу подойти к бессознательному с позиций структурных отношений, описывая при этом формальные отношения в психическом как архетипы, лишенные содержания. Юнг пишет:

Эти формы можно было бы описать как категории, аналогичные категориям логики, которые присутствуют всегда и везде в качестве базовых постулатов разума. Только, в случае с нашими «формами», мы имеем дело не с категориями разума, а с категориями воображения…. Исходные структурные компоненты психического обладают столь же удивительным единообразием, как и компоненты тела. Архетипы представляют собой, так сказать, органы предрационального психического. Это вечно наследуемые формы и идеи, не имеющие конкретного содержания. Специфическое конкретное содержание возникает только в течение жизни индивида, когда личный опыт заполняет эти формы. [12]

Появление аналитической психологии отмечено сдвигом от глубинной психологии, основанной на теории либидо, к психологии, в более значительной степени сфокусированной на структурных компонентах психического. Юнгом было выдвинуто теоретическое предположение, согласно которому архетипы, подобно геометрическим структурам, представляют «форму существования вне времени и пространства». [13] В Психологических типах (1921) Юнг описывает архетипы как схемы, аналогичные образам Платона.

Это идеи, предшествующие вещам («ante rem»), детерминанты формы, своего рода первоначальный план, который придает переживаемому конкретную конфигурацию, и мы можем представлять их себе в виде образов, схем или полученных в наследство функциональных возможностей… [14]

Сдвиг Юнга от теории либидо к психической энергии позволил ему построить совершенно новую модель психического, опирающуюся прежде всего на отношения, нежели на материю или содержание. Теоретическое смещение внимания Юнга в сторону первичности структуры происходило одновременно с аналогичными переменами в физике и лингвистике.

Антропология

В 1946 году парадигматический сдвиг от субстанции к отношениям произошел и в антропологии, когда Леви-Стросс принял структурную методологию Соссюра и создал свой собственный антропологический структурализм. [15] Леви-Стросс подчеркивал важность фонологии и изучения звукового паттерна для революционизации лингвистики [16] и распространил свою методологию на изучение мифов и социальных институтов. Он утверждал: «Фонологии принадлежит такая же роль в деле обновления социальных наук, какую сыграла ядерная физика в обновлении точных наук». [17] Фонология – наука, изучающая отношения между звуками. Она начинается с изучения явлений, сознательно воспринимаемых говорящим, и переходит к его «бессознательным инфраструктурам». Фонология пытается выявить системы преимущественно бессознательных отношений между звуками. Леви-Стросс принял эту лингвистическую методологию и использовал ее в антропологии.

Исходя из лингвистических структур Соссюра, Леви-Стросс приступил к анализу систем родства (kinship) как примеров структур бессознательного. Такие «инфраструктуры» придают форму социальным институтам. В Структурной антропологии (1958; русс. изд., 1985) Леви-Стросс пишет:

Если, как мы полагаем, бессознательная деятельность мозга заключается в наложении формы на содержание, и если эти формы в своей основе тождественны для всех разумов – древних или современных, первобытных или цивилизованных (о чем столь поразительно свидетельствует изучение символических функций, выраженных в языке) – необходимо и достаточно понять бессознательные структуры, лежащие в основе каждого обычая, чтобы установить принцип интерпретации, преемлемый для других институтов и других обычаев. [18]

Бессознательные структуры и социальные институты

Леви-Стросс сместил антропологическую перспективу, и ушел от преимущественного интереса к материи, сконцентрировав внимание на структурных отношениях. Отношения в бессознательном придают форму социальным институтам и определяют их. Предметом конечного внимания структурной антропологии является «бессознательная природа коллективных явлений». [19] Можно было бы предположить, что в поиске структур коллективного бессознательного человеческой психики исследователь обретет опору в работах Юнга. Однако в 1962 году Леви-Стросс категорически отвергает базовые понятия Юнга. В Разуме дикаря он пишет:

Указанные наблюдения позволяют, по-видимому, отказаться от теорий, использующих концепции «архетипов» и «коллективного бессознательного». Общей может быть только форма, а не содержание. [20]

В Элементах семиологии (1964; англ. изд., 1967) Ролан Барт говорит о важном теоретическом вкладе Леви-Стросса в антропологию, представляя его оригинальным инноватором в деле смещения в «символическую функцию»:

Леви-Стросс… утверждает, что бессознательным является не содержание (этим он подвергает критике архетипы Юнга), а форма, то есть, символическая функция.

Эта идея сходна с идеей Лакана, по мнению которого само либидо артикулируется как система сигнификаций, из которой следует, или будет с неизбежностью следовать, новый тип описания коллективного поля воображения посредством его форм и их функций, а не с помощью его «тем», как это делалось до настоящего времени. [21]

Критика архетипов Юнга, которым ошибочно приписывается наличие «содержания», позволяет придать некоторую оригинальность «инфраструктурам» Леви-Стросса (лишенным содержания бессознательным структурам), а также «коллективному полю воображения» Лакана и его «формам». Однако Леви-Стросс неверно истолковывает Юнга. Описывая архетип как структурный компонент психического, Юнг еще в 1935 году писал:

Необходимо еще раз отметить, что архетипы определены не содержательно, а только лишь формально, да и то лишь в крайне ограниченной степени. Изначальный образ определяется в отношении содержания только после того, как он будет осознан и поэтому наполнится материалом осознанных переживаний. Однако, как я уже объяснял в другом месте, его форму можно было бы сравнить с осевой системой кристалла, которая закладывает кристаллическую структуру в материнской жидкости, хотя и не имеет собственной материальной субстанции… Сам по себе архетип лишен содержания и представляет собой чисто формальную структуру, не что иное как «facultas praeformandi». [22]

Юнг описывал формальные отношения в бессознательном примерно за пятнадцать лет до публикации Структурной антропологии Леви-Стросса. Ошибочное толкование Леви-Строссом положений Юнга не осталось незамеченным. В своей работе «Влияние Юнга на Леви-Стросса» Эжен Д’Акили (Eugene D’Aquili) доказательно рассматривает развитие основополагающих идей Юнга и Леви-Стросса, сопоставляя даты публикации их произведений, и показывает, что свои идеи, в почти идентичных формулировках, Юнг описывал на десять-двадцать лет раньше, чем Леви-Стросс. Впечатленный этим фактом, Д’Акили задается вопросом, как могло произойти, чтобы столь долго Леви-Стросс не был знаком с работами Юнга, но всякий раз, обращаясь к указанной теме, сам приходил к сходным теоретическим заключениям. Тот факт, что они не были известны Леви-Строссу, особенно в случаях, когда он выступает, по существу, с тождественных позиций, критикуя Фрейда, вызывает естественное недоверие. [23]

Леви-Стросс и структурная антропология

Прослеживая генеалогию идей Леви-Стросса и последующий путь французского структурализма, исследователи истории антропологии подчеркивают, в основном, влияние Маусса и Пражской лингвистической школы. [24] Тогда как Д’Акили пытается продемонстрировать, что между изначальным влиянием Маусса и Дюркгейма и последующим созданием Леви-Строссом структурной антропологии, основанной на пражской лингвистической модели, существовал важный, хотя и не признанный, переходный этап теоретических построений Юнга.

В соответствии с двумя основными теоретическими постулатами структурной антропологии Леви-Стросса утверждается (1) существование универсальных структурных законов разума («инфраструктуры») и провозглашается (2) антиномная, или бинарная природа человеческой мысли. Выше нами было отмечено сходство структурного подхода к психике у Юнга и Леви-Стросса, обратимся теперь к понятию бинарной оппозиции. В Разуме дикаря (1962) Леви-Стросс выдвигает положение, согласно которому основной функцией бессознательной психики является структурирование перцепций на контрастирующие пары, также он предполагает, что психодинамика подразумевает требование разрешения этих антиномий. Историки проследили происхождение бинарного понятия Леви-Стросса «Я – другой», и далее до понятия, представленного на социальном уровне Мауссом в «Даре» («Gift»), и лингвистического понятия «контрастных пар», которое развивалось в Пражской школе. [25] Д’Акили считает возможным, что Леви-Стросс изначально ознакомился с понятием бинарной оппозиции через Маусса и Пражскую школу, но полагает, что позднейшее введение им психологизации бинарной оппозиции в теорию об антиномной природе человеческой мысли он осуществил путем прямого заимствования, опять же им непризнанного, юнговского понятия эндопсихической антитезы, то есть психических противоположностей и их синтеза. Отличие юнговской теории эндопсихической антитезы от представлений об оппозиции, которые были разработаны и развиты Мауссом и Пражской школой, заключается в том, что она (эндопсихическая антитеза) служит средством, позволяющим осуществлять разрешение противоположностей. Этот момент Юнг особо подчеркнул в подзаголовке своей последней книги, Mysterium Conjunctionis: An Inquiry into the Separation and Synthesis of Psychic Opposites in Alchemy. Для Юнга эндопсихическая антиномия передается через аниму, внутреннюю женственность, и эта внутренняя оппозиция и ее разрешение, после проецирования, принимается обществом в виде кросскузенных браков (сross-cousin marriage). Помня о юнговской теории психических противоположностей и их разрешении через женственность, интересно отметить, что целью работы Леви-Стросса Элементарные структуры родства является разрешение эндопсихической антитезы «Я – другой» на социальном уровне через обмен женщинами. Д’Акили отмечает, что в эссе Юнга «Психология переноса», опубликованном за три года до Элементарных структур родства, развиваются следующие идеи, которые в дальнейшем займут центральное место в структурной антропологии Леви-Стросса: система подгрупп (moieties) и их отношений с бессознательными антиномиями, появление экзогамии и идеи «женись на стороне или умри», происхождение класса кросскузенных браков, или секционной системы, и база «гармоничных» и «дисгармоничных» систем. [26]

В следующем отрывке из эссе Юнга «Психология переноса» суммируются многие из этих идей, и его содержание крайне похоже на Элементарные структуры родства ЛевиСтросса – работы, публикация которой осуществилась спустя три года.

Первобытное племя распадается на две половины…. Особенно показательны обозначения, даваемые обеим сторонам, а именно – несколько примеров: Восток-Запад, верх-низ, день-ночь, высоко – низко, мужское – женское, вода – суша, правое – левое и т. д. Судя по подобным обозначениям легко понять, что обе половины воспринимают себя в качестве противоположных друг другу и должны расцениваться в качестве выражения эндопсихического конфликта. Этот конфликт может быть сформулирован в виде отношения «эго»() и «другого»(), то есть, сознания и бессознательного (персонифицированного в виде Анимы). Изначальное разделение психического на сознательное и бессознательное представляется наиболее вероятным поводом для деления внутри племени и поселения. Речь идет о фактическом делении, хотя и не о сознаваемом в качестве такового. [27] Социальный раскол по своему происхождению представляет собой матрилинейное деление на две части, а фактически – деление на четыре части, что происходит вследствие пересечения матрилинейной и патрилинейной линий (т. ч. вся популяция делится на патрилинейные и матрилинейные подгруппы)… При классификации групп, между которыми возможны браки, следует учитывать, что все мужчины принадлежат к отцовской патрилинейной подгруппе (а женщина, на которой он женится, не должна входить в матрилинейную подгруппу его матери; иными словами, он может выбирать себе жену только из противоположной подгруппы по материнской и отцовской линии). Чтобы предотвратить возможность инцеста, он женится на дочери брата своей матери и выдает свою сестру замуж за брата своей жены (сестринский обменный брак). Результатом является кросскузенный брак… [28]

Параллелизм между вышеприведенной цитатой из «Психологии переноса» и Элементарными структурами родства Леви-Стросса совершенно очевиден. Наша цель состоит не столько в том, чтобы поставить под сомнение оригинальность теории структурной антропологии ЛевиСтросса – это уже сделал Д’Акили – сколько в том, чтобы подчеркнуть наличие определенного «родства» между парадигмами [29], лежащими в основе структурализма и аналитической психологии. Обе дисциплины исходят из допущения, согласно которому, основная функция бессознательного состоит в наложении форм (инфраструктур, символических функций или архетипов) на содержание, особенно на мифы, сновидения, социальные институты и язык.

Психоанализ: Жак Лакан

Пересмотренное Леви-Строссом фрейдовское понятие о бессознательном было впоследствии воспринято французским психоаналитиком Жаком Лаканом и трансформировано в трехчастную модель разума, основанную на имагинальном, символическом и реальном. [30] Реальное относится к объекту-как-таковому, тогда как имагинальное обозначает имаго объекта. Символическое, в свою очередь, выполняет функцию структурирования, сходную с той ролью, которую в языке играет синтаксис. Эта модель похожа на ранние представления Юнга о реальном родителе, имаго родителя и архетипе родителя. Сравнивая работы Леви-Стросса с пересмотренными психоаналитическими представлениями Лакана, Уилден заключает:

«Подобно Леви-Строссу, Лакан пытается опровергнуть представление о бессознательном как об индивидуальной интрапсихической сущности и восстановить его как функцию коллективного, которое создает и поддерживает его». [31] …. «Лакан более точен по отношению к Другому, когда он называет его “местоположением символа” или “слова”, поскольку он, очевидно, говорит о коллективном бессознательном, без которого не могло бы происходить межчеловеческое языковое общение… Идея Лакана, несомненно, заключается в том, что даже без формальной необходимости существования коллективного бессознательного, составленного посредством объективно определенного языкового кода, бессознательное, представляя из себя хранилище личных и социальных мифов, место расположения социально одобренных иллюзий, враждебности и идентификаций, обязано быть коллективным…. Возникает подозрение, что замена слова “Другой” словом “бессознательное” во многих формулировках Лакана является адекватной заменой, если не забывать о том, что конкретно рассматриваемое бессознательное может быть бессознательным другого или “коллективным бессознательным”». [32]

Парадигматический сдвиг от теорий, сфокусированных на субстанции, к теориям, основанным на структурных отношениях, привел к модернизации широкого круга дисциплин в диапазоне от атомной физики и лингвистики до антропологии и глубинной психологии.

Примечания к главе II

[1] Whitehead A.N. Science and the Modern World. N.Y.: Macmillan Publishers, 1967. P. 60–61, 98-112. См. также: Kuhn. The Structure of Scientific Revolutions // The Nature and Necessity of Scientific Revolutions. P. 92–110. Имеется русский перевод книги.

[2] Whitehead. Science and the Modern World. Chapter 8 // The Quantum Theory. P. 129–137.

[3] Heisenberg W. Across the Frontiers // Planck.s Discovery and the Philosophical Problems of the Atomic Theory. N.Y.: Harper and Row, 1974. P. 30–38.

[4] Там же. The Scientific Work of Albert Einstein, pp. 18, Whitehead, Science and the Modern World, chapter 7, Relativity, pp. 113-27. Ньютоновская механика оставалась адекватной для процессов, скорости протекания которых малы по сравнению со скоростью света.

[5] Whitehead, Science and the Modern World, pp. 121-22.

[6] Ferdinand de Saussure, Course in General Linguistics (New York: McGrawHill Publishers, 1959). Эта книга представляет собой сборник лекций по общей лингвистике, прочитанных Соссюром для студентов первых трех курсов Женевского университета в период между 1906 и 1911 годами.

[7] там же, pp. 88 and 110.

[8] Слово синхронный означает «одновременный», в отличие от слова диахронный (диахронический), означающего «через время», исторический. Ранее лингвисты изучали язык исторически, то есть, прослеживая историю слова до момента его появления. Вместо этого Соссюр подходил к языку как к некоему единству, подлежащему синхронному изучению. Он изучал структурные отношения, существующие в языке в том виде, в каком они обнаруживаются в современном языке, без учета происшедших в течение лет изменений.

[9] там же., p. 122.

[10] C. G. Jung, Structure and Dynamics of the Psyche, CW 8, On Psychic Energy, p. 22.

[11] там же., p. 4 [курсив мой].

[12] C. G. Jung, Psyche and Symbol (New York: Doubleday Anchor Books, 1958), pp. 292-93.

[13] Jung, Structure and Dynamics of the Psyche, Soul and Death, p. 414.

[14] Jung Psychological Types (1921), p. 444. Имеется русский перевод книги. См. Юнг К.Г. Психологические типы. СПб. 1995

[15] Claude Levi-Strauss, Structural Anthropology (Garden City, N. Y.: Anchor, 1967); cf. Structural Analysis in Linguistics and Anthropology.. Имеется русский перевод книги. См. Леви-Стросс Клод. Структурная антропология. М. 1985.

[16] См. N. S. Troubetzkoy, Principes de Phonologie, trans. I. Cantineau. (Paris: La Societe Linguistique de Paris, 1949). Русское издание см. Трубецкой Н.С. Основы фонологии. М. 1960

[17] Levi-Strauss, Structural Anthropology, p. 18.

[18] там же., p. 22.

[19] там же., p. 18. 2 °Claude Levi-Strauss, The Savage Mind (Chicago: University of Chicago Press, 1968), p. 65.

[21] Roland Barthes, Elements of Semiology (New York: Hill and Wang, 1968), p. 25.

[22] C. G. Jung, Archetypes and The Collective Unconscious, CW 9.1 (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1968), par. 155. Русс. Пер. см. Юнг К.Г. Структура психики и процесс индивидуации. М. 1996. с. 33.

[23] Eugene D.Aquili, The Influence of Jung on the Work of Levi-Strauss, Journal of the History of Behavioral Science (January 1975), p. 46.

[24] M. Harris, The Rise of Anthropological Theory (New York: Crowell, 1968).

[25] там же.; and A. L. Kroeber, Anthropology: Culture Patterns and Processes (New York: Harcourt, Brace, 1948).

[26] D.Aquili, Influence of Jung on the Work of LeviStrauss, p. 46.

[27] Юнг К.Г. Практика психотерапии. СПб. 1998. пар 433–434. Сравните этот отрывок со следующим отрывком, взятым из Разума дикаря (The Savage Mind) Леви-Стросса: «С другой стороны, придерживаясь системы подгрупп (moieties), заметим, что хотя противоположность высокий/низкий неявно присутствует во всех группах, она формулируется не всегда явно. Она может быть обозначена различным образом: небо/земля, гром/земля, день/ночь, лето/зима, правый/левый, запад/восток, мужской/женский, мир/война, политика/охота, религиозная деятельность/политическая деятельность, создание/хранение, стабильность/движение, сакральное/профанное». (Процитировано из D.Aquili на стр. 44).

[28] D.Aquili, Influence of Jung on the Work of LeviStrauss, p. 47, цитата из Юнга Юнг К.Г. Практика психотерапии. СПб. 1998. пар. 225-29.

[29] Важное значение парадигматических сдвигов в научных революциях было продемонстрирована Томасом Куном в его знаменитой книге Структура научных революций, где он пишет: «Когда, развивая естественную науку, один человек или группа ученых впервые синтезирует что-то, способное привлечь внимание практиков следующего поколения, старая школа постепенно исчезает. Частично это исчезновение обусловлено обращением ее приверженцев к новым парадигмам. Однако всегда существуют люди, в той или иной степени придерживающиеся старых взглядов; их просто исключают из среды профессионалов, игнорируя в дальнейшем их работу». Новой парадигме соответствуют новые, более жесткие определения в данной области науки. Нежелающим или неспособным адаптироваться к ним в своей работе приходится в дальнейшем трудиться в изоляции или примыкать к какой-либо иной группе» (стр. 19).

[30] Lacan, 1953.

[31] The Language of the Self, Lacan, Trans. A. Wilden, Delta Publications, 1975, p. 264.

[32] там же., p. 266.

Глава III

Структурная лингвистика

Значение это физиономия [1]

Людвиг Виттгенштейн.

В начале 20-го века в психологии стало развиваться совершенно новое понимание той роли, которую играют бессознательные структуры в психике человека. Примечательно, что одновременно такая же революция происходила в науке о языке. До 1900 года лингвистика прошла через два этапа. На первом этапе, который начался в Греции, а затем был продолжен, главным образом, во Франции, внимание было сосредоточено на грамматических аспектах языка. При этом подходе не обращалось внимание на повседневное использование слов, люди сосредотачивались на логическом изучении грамматических форм и построении предложений. На втором этапе центр тяжести был перенесен с грамматики на филологию; теперь при изучении языка основное внимание стали уделять проблемам использования слов в текстах. Филологи начали сравнивать тексты, относящиеся к различным историческим периодам, изучать язык отдельных авторов и расшифровывать надписи, сделанные на забытых языках. Изучали конкретное слово, автора или текст, но не язык в целом. Революция в современной лингвистике произошла в начале 20-го века, когда лингвисты от логического и исторического изучения слов перешли к структурному изучению самого языка. Путем тщательного анализа лингвистической системы в целом лингвисты начали осознавать, что язык представляет собой самодостаточную систему, части которой обретают смысл только через свои структурные взаимоотношения с другими аспектами системы символов.

Важные изменения в нашем структурном понимании языка можно связать с появлением в печати Курса общей лингвистики Соссюра. Книга, впервые опубликованная в 1916 году, вскоре после смерти автора, являлась сборником записанных студентами лекций по общей лингвистике, которые были прочитаны Соссюром в Женевском университете. В своем Курсе общей лингвистики он разработал модель структурной лингвистики, основанную на четырех главных принципах: (1) лингвистический знак состоит из двух элементов: сигнификатора (фонетического образа) и сигнифицируемого элемента (значения); (2) сигнификатор и сигнифицируемый элемент/сигнифицируемое соотносятся произвольно; (3) существует различие между языком и речью; и (4) в языке существуют две группы отношений: метафорические и метонимические. [2] Рассмотрим коротко указанные принципы и приступим к более полному их описанию, особенно в связи с приведенными ранее клиническими примерами, которые были нами проанализированы.

Лингвистический знак

Первый принцип сфокусирован на природе лингвистического знака. В слове соединяются два аспекта: значение (сигнифицируемое, обозначаемое) и звуковой образ (сигнификатор). [3] Знак состоит из фонетического рисунка и семантической составляющей.

Например, лингвистический знак deflower состоит из сигнифицируемого – смысловой концепции «дефлорация» и звукового образа этого знака. Слово соединяет звук и значение.

Произвольность знака

Согласно второму принципу Соссюра, отношение между звуковым образом (фонетическим паттерном) и значением-понятием (семантическим аспектом) произвольно. [4] Понятийное значение, «утрата девственности», не имеет внутренней связи со звуковым образом, который функционирует как его английский сигнификатор. Согласно этому принципу, смысл понятия «дефлорация» можно передать посредством любого другого звукового образа. В немецком языке, например, оно сигнифицируется образом «entjungfern».

Соссюр утверждает, что произвольная природа знака опровергает идею, согласно которой лингвистические знаки являются символами, поскольку символ представляет собой «природную связь между сигнификатором и сигнифицируемым» [5], между звуком и значением. Но, как мы видели в комплексе «flower» (цветок), символизм в архетипическом смысле в отношениях между сигнификатором (звук) и сигнифицируемым (значение) отсутствует. Поскольку, по всей видимости, отношение между звуком и значением не является символическим, мы предполагаем, что в языке существует символический (архетипический) уровень, являющийся, в определенной степени, непроизвольным. Однако этот уровень присутствует не в отношениях между звуком и значением, а в отношениях между звуком и звуком.

Рассмотрим следующие словесные структуры:

Просматривая приведенный перечень словесных структур, представляющих трансформацию комплекса «flower», мы видим, что инвариантный фонетический рисунок в каждой структуре трансформируется от flo, к carn, к viol, к blо, к blu, к ver. Сопоставление трех языков показывает нам, что именно инвариантные отношения между понятийными значениями (семантическая геометрия), реализуются в каждом из языков через инвариантность в фонетическом рисунке (паттерне).

Здесь важно отметить, что архетипический образ выражается в связи со сходными звуковыми рисунками, а не в связи с качеством звуков. Архетипический образ-значение передается через структурные отношения между звуками (т. е., сигнификаторы: carnation, carnal, carnage, reincarnation), а не через качество звука (сarn).

Архетипический образ присутствует в акустическом «семейном сходстве» слов, в фонетическом подобии. Виттгенштейн, переходя от логического к феноменологическому подходу к языку, подчеркивает важность умения видеть подобия:

Какие у них у всех общие черты? Не следует говорить: Что-то общее должно быть… следует смотреть и устанавливать наличие общих черт. Ибо если вы будете на них смотреть, то вы… увидите… общие черты, отношения, большое их число. Повторяю: Не думайте, а смотрите! [6]

А мы бы добавили: Слушайте! Облик и акустика слов отличаются от их логических дефиниций. Проблема множественных смыслов («цветок», «сексуальный», «пролитие крови», «второе рождение»), которые присоединяются к подобным акустическим образам (сarn), приводит к постановке вопроса о том, что является общей связью. Из чего состоит архитектура значений в этом семантическом комплексе? Само по себе carn лишено многозначности (здесь отсутствует полисемия); речь идет о связи, соединяющей между собой все смыслы терминов, содержащих carn. Значение «carnation» связано со значениями «сексуальный», «пролитие крови» и «второе рождение» на психо-лингвистическом уровне через общий фонетический рисунок carn.

В 1961 году в своих лекциях, прочитанных в Йейльском университете, Поль Рикер, рассматривая вопрос об интерпретации множества смыслов, содержащихся в одном символе, пишет:

Я бы сказал, что символ существует там, где лингвистическое выражение, в силу того, что оно содержит два или множество значений, осуществляет интерпретацию. Начало этой работе кладет намеренная структура, которая заключается не в отношениях смысла с предметом, а в архитектуре смысла, в отношениях смысла со смыслом [курсив мой], второго смысла с первым смыслом, независимо от того, будет ли это отношение содержать аналогию или нет, от того, маскирует ли первое значение второе. [7]

Принудительный характер структуры проявляется лингвистически в архитектуре смысла, в отношении между различными значениями, связанными сходными фонетическими рисунками. В ряде случаев смысловые понятия, связанные с одинаковым звуковым рисунком, дополняют друг друга, причем это обусловлено не тем, что они случайно оказались связанными сходными фонетическими рисунками, а тем, что они на архетипическом уровне ассоциируются с одинаковым образом. Кодирование архетипических структур на фонетическом уровне языка сопровождается переводом образа в звук. Этот процесс сопровождается включением семантического комплекса архетипически связанных значений в комплекс отношений сходных звуковых рисунков. Это значит, что для каждой инвариантности в архетипическом образе в языке реализуется инвариантность на фонетическом уровне репрезентации.

Язык и речь

Если мы хотим обнаружить архетипические образные значения, замкнутые в пределах сходных фонетических рисунков, то нам следует всмотреться в систему отношений и разграничений, которые их несут, в явления языка, выходящие за пределы личности. Соссюр проводит важное разграничение между языком и речью. [8] Язык представляет собой коллективное социальное явление, которое позволяет нам говорить, а индивидуальный разговор – это то, что мы делаем с определенной степенью личной свободы. Различие между ними похоже на различие между лингвистической компетентностью Хомского (язык) и конкретным лингвистическим исполнением (речь), между кодом и сообщением (посланием). [9] В отличие от речи, язык обладает определенной степенью коллективной устойчивости; он не меняется со стилем каждого отдельного говорящего. Язык не состоит из индивидуальных речевых вариантов, скорее он представляет собой архетипическую инвариантность: устойчивые коллективные лингвистические связи/отношения, которые сильнее индивидуальных различий.

Метафорические и метонимические ассоциации

Отношения между словами в языке относятся к двум основным категориям: к метафорическим и к метонимическим отношениям. [10] В дискурсе последовательное линейное соединение двух и более слов формирует метонимическое отношение. Например,

A carnation is beautiful (Гвоздика прекрасна) —

– это метонимическое отношение, называемое синтагмой. Каждый элемент синтагмы приобретает ценность и смысл в зависимости от своих отношений с элементами предшествующими ему или следующими за ним. Метонимические ассоциации представляют собой связанные друг с другом элементы, образующие фразы и предложения. Соссюр отмечает поразительное отличие отношений между словами вне дискурса. В отличие от метонимических ассоциаций, эти отношения не являются ни линейными, ни последовательными. Правильнее было бы сказать, что вторая категория ассоциаций соотносится с наличием инвариантного элемента. Эти отношения называются метафорическими.

Соссюр описывает четыре типа метафорических ассоциаций: (1) коренной элемент слова встречается в каждом слове данной ассоциации (carnation, carnal, carnage, reincarnation), (2) общим элементом является суффикс (carnation, defloration, violation), (3) ассоциация происходит по аналогии (carnation, flower, violet), и (4) сходство по звуковому образу (в добавление к пунктам 1 и 2 эта форма включает сходное звучание). [11]

Метонимические ассоциации основаны на присутствии двух или более элементов в линейной цепочке слов, например, в предложении, приведенном ранее в качестве образца:

A carnation is beautiful.

Однако присутствующее здесь метафорическое отношение соединяет элементы, потенциально связанные, с определенным инвариантным элементом в мнемоническом ряду (например, carnation, carnal etc.; carnation, violation etc.). Соссюр пишет: «При метонимическом отношении синтагма предполагает определенный порядок следования и фиксированное количество элементов, тогда как при ассоциативной связи не фиксируется ни количество элементов, ни порядок их следования. Конкретное слово подобно центру созвездия: оно является точкой схождения бесконечного числа соотносящихся между собой элементов» (см. вышеприведенный пример). [12]

Психологическое соотношение между метонимией и метафорой

В проведенных в Бургхольцли исследованиях касательно теста словесных ассоциаций значительное внимание было уделено психологическому соотношению метафорических и метонимических реакций. Как отмечалось в Главе I, Юнг и Риклин провели экспериментальную проверку утверждения Ашаффенбурга, согласно которому при возрастании усталости у испытуемого уменьшалось число смысловых ассоциаций на стимулирующее слово и усиливалась тенденция к возрастанию звуковых ассоциаций. Однако Юнг и Риклин пришли к иным выводам относительно причин увеличения числа звуковых ассоциаций, которое, по их мнению, было обусловлено не усталостью, а, скорее, ослаблением внимания. Для проверки этой гипотезы Юнг и Риклин в своем эксперименте отвлекали внимание испытуемых, исключая в то же время двигательное возбуждение. Полученные результаты показали, что «зависимость между звуковой реакцией и двигательным возбуждением отсутствовала; правильнее было бы сказать, что источник звуковой реакции коренился в ослаблении внимания» (курсив мой).

Ослабление внимания оказывает, в первую очередь, сдерживающее влияние на развитие внутренних ассоциаций (ассоциаций высокой валентности) и способствует формированию внешних, то есть более механических ассоциаций, отсюда и увеличение числа звуковых реакций. [13] В нормальных условиях испытуемый ассоциирует слова в соответствии с содержанием понятием значения. Однако чем в большей мере он погружается в бессознательное, тем в большей мере растет тенденция ассоциировать слова в соответствии с их звучанием, т. е., в соответствии со сходством между сигнификаторами (акустическими образами).

Приводимая ниже таблица представляет собой копию результатов эксперимента, проведенного с первым испытуемым в серии опытов на отвлечение внимания, которые провели Юнг и Риклин. Из двадцати четырех категорий словесных реакций, на которые они разделили результаты своих исследований, полученные данные представляют особый интерес в связи с обсуждаемым нами соотношением между метонимическими и метафорическими реакциями. Метонимические реакции особенно явственно выступают в категориях «группирование», «каузальные отношения», «одновременное существование» и «предикатные отношения». [14] Метафорические реакции даются в следующих разделах: (1) идентичность, (2) завершение слов, (3) звук и (4) рифма. Как показано в приведенной таблице, метонимические реакции испытуемого на 62 процента ниже, чем в нормальных условиях. Внешнее отвлечение сводит частотность метонимических ассоциаций к 10–16 процентам. Достаточно интересно, что процент метафорических реакций резко увеличивался с 2-х процентов в нормальных условиях до 40–56 процентов при наличии внешнего отвлечения.

Испытуемый I. Около 22 лет, очень интеллигентный [15]

Хотя соотношения между метафорическими и метонимическими ассоциациями сильно разнятся между собой у различных людей, результаты экспериментов на 34 пациентах (6800 ассоциаций) привели Юнга и Риклина к заключению, что «чистые звуковые ассоциации в нормальных условиях подавляются… всегда наличествует некоторая тенденция к подавлению звуков; чем слабее отвлечение, тем ярче будет выражена эта тенденция, но чем сильнее будет проявляться отвлечение внимания, тем слабее эта тенденция будет выражена». С возрастанием отвлечения звук будет оказывать все более сильное влияние на реакцию, пока не останутся только звуковые ассоциации…. Подсознательный процесс ассоциаций протекает под воздействием сходства образа и звука. [16]

Экспериментальные данные продемонстрировали нам ту роль, которую играют образ и звук в бессознательных ассоциативных процессах, позволяя получить глубокий инсайт касательно отношений между фонетикой и воображением: звуком и образом. Я-сознание пытается ассоциировать слова метонимически, в соответствии с линейной ассоциацией идей, то есть с предикативными и пространственно – временными ассоциациями. Например, метонимическим откликом к стимульному слову «flower» (цветок) будут слова «grows» (растет) или «mine» (мой). Обе реакции предикативны: первая создает повествующую синтагму «цветок растет»; во втором случае синтагмой «цветок мой» образуется утвердительное предложение. [17]

Понижение уровня сознания, независимо от того, чем оно было вызвано (отвлечением внимания, сном или психическим нарушением), совпадает с заметным сдвигом ассоциативного процесса от метонимии к метафорической ассоциации, что подчеркивает сходство звукового образа и аналогии. Например, одно и то же слово flower может сопровождаться различными метафорическими реакциями: «deflower» (лишать девственности) или «violet» (фиалка). Первый вариант – это метафорический отклик, основанный на сходстве звукового образа («flow»), тогда как вторая ассоциация вызвана аналогией (идентичностью).

Психическое движение от сознания к бессознательному сопровождается лингвистическим сдвигом от внимания эго к сигнифицируемому (значению) до внимания в бессознательном к сигнификатору (звуковой образ). [18] Свойственные эго лингвистические привычки приводят к последовательным линейным метонимическим реакциям, тогда как бессознательный ассоциативный процесс характеризуется многомерными метафорическими звуковыми реакциями. Лингвистическими путями, требующими наименьшего сопротивления от «Я» будет прозаическая метонимия, тогда как для бессознательного такой линией будет поэтическая метафора. [19] Обратимся теперь к выше указанным лингвистическим линиям в их наиболее выраженных патологических формах.

Психопатология речи

«Ты сказала pig (свинья) или fig (фига)?» спросил кот. «Я сказала pig», ответила Алиса. [20] Этот разговор между Алисой и ее другом, котом, наглядно показывает, какую важную роль играют в языке метафорические и метонимические операции. При метонимической речи осуществляется линейное сочетание и группировка слов по ассоциации в предложение «Ты сказала pig или fig?» C другой стороны, метафорический способ группировки слов определяет выбор и/или замену терминов согласно определенной степени подобия. Например, метафорическая речь отвечает за выбор слов pig или fig. Вместе эти операции отвечают за выбор слов «in absentia» (метафорическая речь) и за их линейное сцепление «in presentia» (метонимическая речь).

Расстройство в определении сходства (similarity disorder)

Афазия делится на два основных типа, принадлежность к которым определяется тем, заключается ли основное расстройство в нарушении метафорической речи при сохранении относительной стабильности метонимической речи; или, напротив, в нарушении метонимической речи при относительном сохранении нормальной метафорической речи. [21] Первый тип афазии, нарушение способности подбора слов по подобию, характеризуется неспособностью выбирать или замещать слова вне синтаксического контекста. Нарушен метафорический способ употребления слов. Когда такому пациенту показывают части слов или предложений, он легко их заканчивает, пользуясь метонимической речью с применением сочетаний и ассоциаций. Так, Курт Гольдштейн приводит следующий пример речи пациента, страдающего нарушением способности подбора слов по подобию (similarity disorder):

У меня хорошая квартира, прихожая, спальня, кухня. Имеются также большие квартиры, только в задней части живут холостяки. [22]

Когда этого же пациента попросили дать определение слову «холостяк», он растерялся и не смог ответить. Для него невозможен ответ с помощью определяющего утверждения «Холостяк – это неженатый мужчина». Хотя слова «неженатый мужчина» и «холостяк» можно соотнести в предложении по ассоциации смежности (by contiguity), определяющее предложение не произносится, поскольку пациент не способен в своей речи осуществлять замену и выбор. А именно такую операцию выбора слова «холостяк» и приравнивания его к словам «неженатый мужчина» необходимо осуществить в данном случае. Роман Якобсон отмечает, что при афазическом расстройстве, которое характеризуется нарушением способности подбора слов по подобию, сравнительные термины рассматриваются пациентом как излишние и появляются поэтому только в комплементарном распределении. Он пишет:

Даже простое повторение слова опрашивающим представляется пациенту излишним и, несмотря на полученные указания, он не в состоянии его повторить. Когда пациента попросили повторить слово «нет», он ответил: «Нет, я не знаю, как это сделать». Хотя сам же спонтанно применил это слово в своем ответе («Нет, я не…»), он был не в состоянии произнести простейшую форму сравнительного утверждения, тавтологию а = а, «нет» = «нет». [23]

Уход от произнесения сравнительного утверждения, основанного на подобии, и переход к ассоциативному утверждению особенно поразителен в случае, о котором сообщает Лотман. [24] Пациенту показали изображение компаса и попросили идентифицировать его. Вместо того, чтобы ответить с помощью метафорической идентификации, он дал следующий метонимический ответ: «Да, это… Я знаю, где это употребляется, но я не могу вспомнить техническое выражение… да, направление…, магнит показывает на север». [25]

При этом типе афазии с наибольшей вероятностью сохранятся слова, относящиеся к контексту, а также те, которые выполняют конструктивные функции: местоимения, местоименные наречия, союзные слова и вспомогательные глаголы. [26]

Ассоциативное расстройство (contiguity disorder)

Вторым основным типом афазии являются ассоциативные расстройства по смежности, характеризуемые нарушением способности составлять предложения. «Этот афазический синдром противоположен расстройству способности подбора слов по подобию; для него характерно расстройство метонимической речи, утрата способности применять синтаксические правила при организации слов в предложения.

При этом типе афазии в первую очередь утрачиваются слова, выполняющие грамматические функции: артикли, местоимения, союзы и предлоги. Утрата этих слов в сочетании с исчезновением синтаксических правил, приводит к вырождению предложений и к появлению так называемого телеграфного стиля. [27] Доминирующей формой речи становятся предложения, состоящие из одного слова. Описывая ассоциативные нарушения, Якобсон пишет, что «пациент, вынужденный прибегать к заменам (в связи с отсутствием контекста), имеет дело с подобиями, и его приближенным определениям свойственна метафоричность, в отличие от метонимической речи, свойственной первому типу афазии». [28]

Лица, страдающие этой формой афазии (речевого расстройства), понимают сложные слова или сочетания слов как метафоры, но не могут разлагать их на дословные составляющие. Например, пациент способен понять смысл словесного сочетания «игровое поле», но не может понять значение составляющих его элементов в отдельности или их произнести. В том же ряду находится утверждение Гольдштейна, заметившего, что пациент «понимает некоторые слова, но… не осмысливает гласные и согласные, из которых оно состоит». [29]

Хотя существует множество форм афазии, все они оказываются в ряду между вышеописанными крайностями: нарушения способности подбора слов по подобию и ассоциативных расстройств.

Речь души

Выше нами описывались крайние явления речевых патологий. При этом мы установили, что человек пользуется двумя основными формами речи: метафорической и метонимической. Представляется, что такое лингвистическое деление указывает на существующую в человеческой психике потребность в дополняющих друг друга речевых стилях – метонимическом и метафорическом, логическом и мифическом. Один из них подчеркивает метонимию и скорее ассоциативную речь Я-сознания, тогда как другой использует поэтический и метафорический стиль бессознательного.

В первой главе «Символы Трансформации» Юнг обсуждал проблему лингвистического дискурса и выделил «два способа мышления». [30] Один описывается как «направленное мышление» («directed thinking»), для которого характерен логический, линейный и метонимический стиль, тогда как другой способ, «фантазийное мышление», более метафоричен, он отличается поэтичностью и образностью. [31]

Фрейд также выделял два типа психической организации. Первый, первичный процесс, функционирует метафорически, посредством сновидений, формирования симптомов и переноса, тогда как второй способ в большей степени ориентирован на реальность, когда общение происходит через логический рациональный строй эго. Исходя из признания существования двух различных стилей психической речи, в своей терапии он основывается на следующем утверждении: «Там, где было ид (Оно), должно быть Я». Метафорическая речь бессознательного требовала психоаналитического объясняющего перевода на более метонимический язык эго. [32] Однако для Юнга язык бессознательного не являлся более примитивным и инфантильным – он был голосом самой природы. Этот голос естественно пользовался каламбурами, оговорками, игрой слов и шутками. Поскольку парапраксис[3] метафоры не поддаются адекватному переводу, особенно переводу в метонимические конструкты, то в следующей главе мы рассмотрим другой метод, позволяющий понять язык бессознательного.

Примечания к главе III

[1] Ludwig Wittgenstein, Philosophical Investigations, edited by G. E. M. Anscombe and R. Rhees with an English translation by G. E. M. Anscombe facing the original German, 2d ed. (Oxford: Blackwell, 1958), p. 568.

[2] Ferdinand de Saussure, Course in General Linguistics» (New York: McGraw-Hill, 1966). Русск. Пер. Фердинанд де Соссюр. Курс общей лингвистики. М. 1933; Екатеринбург. 1999. Жаргон, используемый в структурной лингвистике применительно к метонимическим и метафорическим ассоциациям, может порой вводить в заблуждение, поэтому, для простоты, я ограничился терминами метафорический и метонимический. Но в лингвистической литературе для обозначения метафорических ассоциаций используется различные термины, такие, как «парадигматическая серия», «система» и «ассоциативные отношения» (термин, предложенный Соссюром). Для обозначения метонимических ассоциаций используются такие термины, как «синтагмы», «синтагматические цепи» и «синтагматические отношения» (термин, предложенный Соссюром).

[3] там же., p. 65–70.

[4] там же., p. 67. Соссюр не делал четкого различия между сигнифицируемым и исходным объектом (object of reference), поэтому нет уверенности в том, относится ли понятие «произвольность знака» к сигнифицируемому, произвольно связанному с сигнификатором, или к лингвистическому знаку, произвольно соотнесенному с объектами. Принято считать, что Соссюр подразумевал отношения между сигнификатором и сигнифицируемым. К этому вопросу мы еще вернемся в главе 6.

[5] там же, 68.

[6] Ludwig Wittgenstein, Philosophical Investigations (London: Blackwell, 1953), p. 31e, no. 66. Имеется русское издание книги: Виттгенштейн Людвиг. Философские исследования.

[7] Paul Ricoeur, Freud and Philosophy: An Essay on Interpretation (New Haven, Conn.: Yale University Press, 1970), p. 18. Рикер прямо рассматривает проблему полисемии в своей прекрасной статье «Проблема двойного смысла как герменевтическая проблема и как семантическая проблема», в Myths and Symbols (Chicago; University of Chicago Press, 1969), pp. 6380. Русск. Пер. см. в: Рикер Поль. Конфликт интерпретаций. М. 1995. сс. 94-120

[8]Saussure, Course in General Linguistics, p. 7.

[9] Noam Chomsky, Aspects of the Theory of Syntax (Cambridge, Mass.: MIT Press, 1965), p. 98.

[10] Говоря об указанных классах лингвистических ассоциаций, Соссюр пользовался терминами ассоциативные реакции (метафорическая речь) и синтагматические отношения (метонимическая речь). См. Курс общей лингвистики, стр. 122. 26.

[11] там же., p. 126.

[12] там же.

[13] Jung, Experimental Researches, p. 43. [14] там же., pp. 14–36.

[15] там же, p. 41.

[16] там же, p. 176 [курсив мой].

[17] Roman Jakobson, Two Aspects of Language and Two Types of Aphasic Disturbances, Fundamentals of Language (The Hague: Mouton, 1956 В этом эссе Якобсон показывает, что метонимические отношения преобладают, как правило, в прозе, тогда как метафорические ассоциации свойственны поэтическим сочинениям.

[18] Лакан ссылается на это явление в:.The Insistence of the Letter in the Unconscious.. См. L.Instance de la lettre dans l.inconscient, ou La Raison depuis Freud, La Psychanalyse, 3 (1957): 47–81. English translation by Jan Miel, Yale French Studies, nos. 36–37 (October 1966), pp. 112-47.

[19] Jakobson, Two Aspects of Language and Two Types of Aphasic Disturbances, p. 76. Это означает, что язык бессознательного структурируется в большей мере в направлении поэзии, а не прозы.

[20] Lewis Carrol, Alice.s Adventures in Wonderland, chapter 6. Quoted by Jakobson in.Two Aspects of Language and Two Types of Aphasic Disturbances..

[21] Jakobson, Two Aspects of Language and Two Types of Aphasic Disturbances, pp. 69–73.

[22] Kurt Goldstein, Language and Language Disturbances (New York: Grune and Stratton, 1948), p. 270.

[23] Jakobson, Fundamentals of Language, pp. 80–81. [24] F. Lotman, Zur Pathophysiologie der erschwerten Wortfindung bei Aphasischen, Schweiz. Archiv fur Neurologie und Psychiatrie 35 (1933).

[25] там же., p. 104.

[26] Jakobson, Fundamentals of Language, pp. 78–79. [27] Этот композиционный стиль особенно очевиден в современной американской поэзии

[28] Jakobson, Fundamentals of Language, p. 86.

[29] Goldstein, Language and Language Disturbances, p. 218.

[30] Юнг К.Г. Символы трансформации, М. 2000. глава 1, «Два вида мышления». Каждое слово или лингвистический знак предполагают два возможных способа расстановки: (1) ассоциативное сочетание или соединение и (2) выбор или группировка по подобию. Первый способ, метонимический процесс, соответствует «направленному мышлению» Юнга, а второй способ, метафорический процесс, соответствует «фантазийному мышлению».

[31] там же, pp. 8-13.

[32] Sigmund Freud, Interpretation of Dreams (New York: Avon Books, 1972), pp. 128-54.

Глава IV

Язык и бессознательное

Не следует удивляться той роли, которую играют слова в формировании сновидений. Поскольку слова являются узловыми точками многих идей, можно полагать их заранее обреченными на двусмысленность; и неврозы (например, при формировании навязчивых состояний и фобий), не в меньшей степени, чем сновидения, бесстыдно пользуются преимуществами, которые им предоставляют слова.

Фрейд

Буквализм в бессознательном

С момента своего появления глубинная психология занималась решением языковых проблем. В начале 1890-х годов Фрейд опубликовал свою первую значительную работу «Об афазии (1891)», в которой рассматривались проблемы речевой патологии. К 1905 году он опубликовал еще две работы, в которых также рассматривались проблемы, связанные с лингвистикой. В первой из них, названной «Психопатология обыденной жизни» (1901), он использовал только что созданную им психоаналитическую теорию для исследования парапраксии: оговорок, ошибок при чтении, забывчивости и симптоматического словесного поведения вообще. Спустя четыре года Фрейд распространил исследование речевых расстройств на область словесного юмора в книге «Остроумие и его отношение к бессознательному» (1905). Изучение лингвистических аномалий показало, что игра слов, оговорки, шутки и парапраксии обладают собственной внутренней логикой, психической логикой. Оказалось, что словесные ошибки и неверные лингвистические замены, вносящие помехи в сознательную речь, являются вторгающимся голосом бессознательного.

В 1909 году Фрейд опубликовал свою знаменитую историю болезни «Человека-крысы» (Rat Man). [3] Клинические данные позволили распространить результаты его ранних лингвистических исследований на область формирования симптомов и показали, каким образом человек, страдающий неврозом навязчивости, пришел к ассоциированию различных направлений (strands) своего невроза с близкими фонетическими паттернами. Пациент стал бояться крыс («Ratten»). Фрейд внимательно проанализировал основные конфликты, связанные с комплексом «rat», и обнаружил, что каждый из нерешенных пациентом конфликтов был фонетически связан со звуковым паттерном [rat]. Человека беспокоила необходимость уплаты долгов отца («Raten»), который был азартным игроком («Spielratte»). Он так и не смог примириться с ранней смертью своей сестры (Rita), а также не мог принять решение, совершать ли ему церемонию бракосочетания (heiraten) в помещении ратуши («Rathaus»). [4] В звуковых резонансах слов своего пациента Фрейд обнаружил психическую логику.

Синтаксис бессознательного

Одновременно в Цюрихе Юнг и Риклин проводили эксперименты со словесными ассоциациями в клинике Бургхольцли. Результаты экспериментов, опубликованные Юнгом в «Изучении словесных ассоциаций» (1907), послужили эмпирической базой при разработке им теории комплексов и понятия «имаго». Полученные данные указывали на то, что в процессе психического развития личные образы и воспоминания выстраиваются в комплексы, в «группы чувственно окрашенных ассоциаций».

Эксперименты со словесными ассоциациями показывали также, что «подсознательный ассоциативный процесс протекает на основе сходства образа и звука». [5] В результате проведенных исследований Юнг и Риклин пришли к заключению, что (1) личность состоит из групп чувственно окрашенных ассоциаций – комплексов – средоточием которых является психический образ, и что (2) бессознательные ассоциативные процессы направляются фонетическими и воображаемыми (imagistic) явлениями.

После разрыва с Фрейдом Юнг изменил свое воззрение на психическую жизнь, перестав рассматривать ее с каузально-механистической точки зрения, основанной на либидо; вместо этого он стал рассматривать ее с точки зрения психической энергии как зависимую, главным образом, от структурных отношений. Перемещение от либидо к психической энергии позволило Юнгу принять структурный подход к коллективному слою личности. В то время, как личное бессознательное функционирует как хранилище уникальных воспоминаний и индивидуальных эмоциональных реакций, комплексов, содержащих уникальные истории, коллективное бессознательное состоит из архетипических структур, предназначенных для организации психической жизни. Эти структуры составляют синтаксис бессознательного. Давая определение архетипу и подчеркивая его чисто формальный характер, Юнг пишет:

Вновь и вновь я встречаюсь с ошибочным представлением, согласно которому архетип определяется в соответствии с его содержанием…. Наследуются не сами представления, а только их формы…. Что касается определенности формы, то наше сравнение с кристаллом справедливо постольку, поскольку осевая система определяет только стереометрическую структуру, а не конкретную форму отдельного кристалла. Он может быть большим или малым, бесконечные вариации могут быть связаны с различными размерами его плоскостей или срастанием двух кристаллов. Постоянной остается только осевая система или, скорее, неизменные геометрические пропорции, лежащие в ее основе. То же самое справедливо и по отношению к архетипу. В принципе, он может быть поименован и иметь постоянное ядро значений – но все это всегда только в принципе, но никогда не по отношению к его конкретным проявлениям. [6]

Мы узнаем архетипы только в случаях их «материализации» в личном опыте. [7] Воображаемая жизнь и индивидуальные переживания человека организуются в соответствии с архетипическими структурами.

Французский психоанализ

В Париже, примерно через тридцать лет, Леви-Стросс предложил измененную формулировку фрейдовской топографической модели психического. Феномен, который Фрейд ранее называл «бессознательным», Леви-Стросс разделил теперь на две части. Первую он назвал «подсознанием», вторая сохранила название «бессознательного». В его пересмотренной формулировке подсознание состояло из психических «содержаний» (substances), воспоминаний и имаго, которые были накоплены в течение индивидуальной жизни, тогда как бессознательное воспринималось как «пустое», сводимое к «ожиданию» того, что в него будут «встраиваться» определенные структуры. Измененная формулировка Леви-Стросса почти тождественна введенному Юнгом подразделению бессознательного на личный аспект, включающий имаго, и коллективный аспект, состоящий из архетипических структур. Для Юнга и структуралистов бессознательное функционирует как пустой желудок, который структурно переваривает психические содержания индивида, воспринятые им на протяжении его жизни. Леви-Стросс следующим образом описывает свою измененную формулировку фрейдовского бессознательного:

Таким образом, можно сказать, что подсознание является словарем индивида, в котором каждый из нас аккумулирует слова своей личной истории, но этот словарь приобретает значимость для нас и для других только в той мере, в какой бессознательное организует его в соответствии со своими законами, превращая его тем самым в дискурс…. Словарь менее важен, чем структура. [8]

В 1953 году Жак Лакан, один из наиболее влиятельных французских психоаналитиков, принимает пересмотренную структурную модель Леви-Стросса и для «упорядочения» личности вводит в психоаналитическую терминологию трехчастную систему. Лакан делит психический опыт на три составляющие: «реальное», «имагинальное» и «символическое». [9] Объект-как-таковой Лакан считает «реальным», тогда как воспроизведение этого объекта, психическое имаго, составляет «имагинальное». С другой стороны, «символическое» выполняет чисто структурирующие функции, организуя психические репрезентации в виде наполненных смыслом единиц. Слова и имаго структурируются символическим аспектом аналогично тому, как синтаксис организует лексические элементы в смысловые единицы.

Имаго

Решающее разделение психического «имаго» и «реального» объекта было впервые осуществлено Юнгом в его лекциях, прочитанных в 1912 году в университете Фордхама. Юнг пишет:

Среди вещей, наиболее значимых в период младенчества, самое большое влияние оказывает личность родителей. Даже если родители давно умерли и утратили, или должны были утратить, всякое значение, в ситуации пациента, который, возможно, с тех пор полностью изменился, они в той или иной мере все еще присутствуют и играют такую же важную роль, как при своей жизни. Любовь пациента, его восхищение, сопротивление, ненависть и бунт по-прежнему направлены на их образы, преобразованные привязанностью или искаженные завистью и часто имеющие малое сходство с реальностью. Именно этот факт заставил меня не вести более речь об «отце» и «матери», а пользоваться вместо этого термином «имаго», поскольку эти фантазии связаны уже не с реальными отцом и матерью, а с субъективными и часто весьма искаженными их образами, что приводит к их смутному, но тем не менее мощному присутствию в сознании пациента. [10]

Установленное Лаканом различие между «реальным» отцом, отцом «воображаемым» и «символическим» (закон отца) имеет сходство с проведенным ранее Юнгом различием между буквальным отцом, имаго отца и архетипом отца. Там, где Фрейд определял психические образы как ментальные представления инстинктов, Лакан, следуя за Винникотом и теорией отношения с объектами, реформировал психические образы через представления отношений с объектами. Однако для Лакана психические образы никогда адекватно не представляют реальный объект, включая тело, поэтому он рассматривает имаго с заметной долей скептицизма. Недоверие Лакана к имаго основывается на принятом им допущении, согласно которому психический образ является измененным представлением некоторой более первичной реальности (собственно, реального).

С другой стороны, Юнг подходит к имаго, исходя из совершенно иного допущения. Имаго психического, определенное Юнгом, не является копией или представлением некоторой более первичной реальности; оно является источником нашего чувства психической реальности. Наше переживание реальности локализовано в рамках человеческого состояния в качестве неотъемлемой функции психического воображения (imaging): «Психика воссоздает реальность каждый день. Единственное выражение, которое я могу использовать для описания этой деятельности – это фантазия… Таким образом слово фантазия кажется мне самым ясным выражением для описания специфической деятельности психики. Это, по преимуществу… творческая деятельность» (Юнг, 1921/1971,1995, пар. 78). С точки зрения Лакана, юнговская психология находится в ловушке имагинирования, в мире обманчивых имаго. (… is caught in the imaginary order, in a world of deceptive imagos.) Однако такая критика справедлива только при условии, что вводится допущение о представительном характере имаго, т. е. о том, что оно представляет некоторую более первичную реальность. Однако для Юнга как внутренний, так и внешний мир индивида сходятся в психических образах, давая человеку живое ощущение жизненной связи с обоими мирами. «Именно фантазия была и есть тем, что позволяет перекинуть мост между непримиримыми требованиями субъекта и объекта» (Юнг, 1921/1971,1995, пар. 78). Переживание реальности является продуктом способности психики воображать.

Психическое имаго в юнговской психологии выполняет синтетическую функцию, интегрируя внешние сенсорные переживания и внутренние психические реакции. Важным моментом является то обстоятельство, что имаго представляет собой не просто воспроизведение внешнего и внутреннего мира (т. е. копию исторического события, отношения между объектами или побуждения), а психическое явление (production). В юнговской психологии область психических имаго называется имагинальной, тогда как Лакан называет ее областью воображения. Важное отличие заключается в том, что имагинальное формируется продуктивным и репродуктивным имагинированием (imaging), тогда как воображаемое формируется репродуктивным имагинированием. Имагинальное выполняет функции синтеза внутренних и внешних переживаний. Психическое воображение (imagining) представляет собой акт творчества, а не «ошибочное понимание», основанное на неспособности имаго «зеркально отражать реальное» (например, переживание ребенком своего тела). [11]

В 1953 году Лакан опубликовал свою знаменитую работу «Discours de Rome». Лекция, опубликованная на английском языке под заголовком «Функции языка в психоанализе» [12], стала манифестом для нового прочтения Фрейда. Исходя из своего пересмотренного представления о бессознательном, основанном на воображаемом, символическом и реальном, Лакан утверждал, что бессознательное функционирует не инстинктивно и не символически (в традиционном понимании Фрейда), а лингвистически. Структура бессознательного сходна со структурой языка.

Зеркальная стадия

Наиболее важным вкладом Лакана в глубинную психологию служит его работа о происхождении саморефлексивности (self-reflexivity). [14] Радикализм измененных формулировок Лакана заключается в той роли, которую он приписывает имаго и языку в формировании самости, способной к саморефлексии. Без способности самости представлять себя либо в виде образа, либо в виде слова, глядя тем самым на себя со стороны, с иной перспективы, невозможно было бы конструировать личность, а также ее способность к субъективности и саморефлексии. Самость, способная к саморефлексии, не может появиться без наличия сложного лингвистического психокосмоса. Эта культурная матрица должна наличествовать изначально, аналогично культурной среде, в которой зарождаются бактерии.

На протяжении всей истории возникновения глубинной психологии имело место допущение, согласно которому человеческой личности свойственна психическая реальность двоякого рода. Подобная «разделенность» объясняется тем, что любой психический конфликт имеет дело с восприятием личности как с разделенной сущностью, причем деление происходит на сознание и бессознательное, или на различные комплексы, или имеет место более сложное деление, где наличествуют сознание, предсознание и бессознательное. С другой стороны, «двойственность» означает разделенность в совершенно ином смысле. «Двойственность» означает способность или даже предрасположенность к своего рода саморефлексии. Однако как возникает этот субъект, разделенный на эго и самость, и обреченный на саморефлексию?

Развитие способности к саморефлексии у ребенка происходит в возрасте от шести до восемнадцати месяцев на протяжении зеркальной стадии психического развития. В этот период у младенца развивается способность отделять себя от своего образа и рассматривать его как «другого». Например, младенец, который ранее не проявлял никаких признаков узнавания, внезапно начинает улыбаться, видя себя в зеркале, ибо у него появилась способность узнавать свое отображение (Лакан, 1977; Кюглер, 1987). Достижение этой изначальной способности отделяет (дифференцирует) психический образ ребенка от его физического тела и закладывает фундамент обретения им языка. В процессе овладения языком ребенок вводится в обширную систему лингвистических знаков. В нормальных условиях говорящий использует лингвистические знаки, фокусируясь на значении (сигнификации) или на исходном объекте (referent). Однако снижение уровня сознания сдвигает внимание от смысла или объекта к звуку и открывает («поворачивает») говорящего навстречу бессознательному фонетическому измерению языка.

Подсознательный язык

В 1967-68 гг. Теодор Тасс-Тинеманн, венгерский филолог и психоаналитик, опубликовал свои работы Подсознательный язык (1967) и Символическое поведение (1968). Тасс-Тинеманн не стал, вслед за Лаканом, заниматься разработкой структурной лингвистики и дискурса; вместо этого он обратился к исследованиям в области собственно языка. В то время как Лакан занимался изучением синтаксического структурирования идиоматического дискурса отдельных личностей, Тасс-Тинеманн обратился к изучению архаических элементов, содержащихся в самом языке. Наряду с биогенетической наследственностью, он отметил существование еще одной линии коллективной передачи, – существование языка, «передающегося не через гены, а непосредственно от одного поколения к другому».

Это представляет собой результат кумулятивного процесса…. Такой индивидуальный слой может просвечивать за любой индивидуальной идиомой, будь то в сновидении, при соматическом заболевании, невротическом состоянии или тревоге. Таким образом, за индивидуальной идиомой необходимо различать находящийся позади нее язык как таковой. [15]

Для Тасс-Тинеманна язык одновременно представляет собой передатчик и послание (мессэдж), архаическое наследие; следовательно, ему не требуется защищать представление о «коллективном бессознательном». Вместо этого он утверждает, что «мы привязаны к эмпирическому факту, в соответствии с которым знание полученных нами по наследству словесных выражений архаично и коллективно по самой своей природе». [16]

Тасс-Тинеманн считает, что язык, на котором мы говорим, формировался и преобразовывался благодаря наличию вытесненной тревоги, аккумулирующейся вокруг сфокусированных точек органической жизни: рождения, сексуальной связи и смерти. Посредством тщательного анализа лексических терминов, связанных с этими точками, он исследует «регрессивные детские фантазии», импринтированные («впечатанные») в наш язык под воздействием тревоги, существующей на пограничной линии между бытием и небытием. [17]

Исторические изменения от англо-саксонского языка Беовульфа до Чосеровского средневекового английского, через ранний новый английский язык Шекспира вплоть до современного английского были обусловлены бессознательными потребностями, побуждениями (drives) и тревогами. Постепенное изменение смысла фонетического паттерна на протяжении истории развития языка происходит не преднамеренно. Семантический сдвиг является результатом динамического процесса, при котором первоначальное, обусловленное беспокойством значение фонетического паттерна подавляется и заменяется новым, менее тревожащим значением. [18]

Процесс подавления изначального эмоционально заряженного семантического аспекта какого-то слова и замена его более нейтральным по смыслу отвечает за диахронные семантические сдвиги в фонетическом рисунке, как это показывает этимология, и за синхронное присоединение различных смыслов к одному фонетическому рисунку. Как пишет Тасс-Тинеманн, «В этом процессе мы видим ту же динамику, которую Фрейд называл “работой сновидений”. Последняя означала перевод латентного пугающего содержания в приемлемую манифестную форму». [19]

К архетипической лингвистике

Юнг, Фрейд, Лакан и Тасс-Тинеманн осуществили важный вклад в наше понимание той роли, которую язык играет в психической жизни. Как показали ранние исследования Юнга со словесными ассоциациями, внутри каждой личности существуют разнообразные чувственно окрашенные комплексы, каждый из которых состоит из бессознательных групп ассоциаций, объединенных общим аффектом, в центре которого располагается психический образ. Проведенные исследования показали также, что при понижении уровня сознания у человека отмечается переход от преобладания семантических ассоциаций к ассоциациям преимущественно фонетическим.

В работе Психопатология обыденной жизни Фрейдом были представлены еще более исчерпывающие свидетельства в пользу наличия тенденции к сдвигу от семантических ассоциаций к фонетическим при понижении уровня сознания. Помимо того, Фрейд продемонстрировал неразрывное переплетение личностной симптоматики с языковыми явлениями. Например, в рассмотренном случае «Человека-Крысы» Фрейд показал наличие тесной связи между всеми смысловыми элементам в совокупности симптомов его пациента и фонетическими ассоциациями звукового рисунка – «raten». Это же направление позднее рассматривал и Лакан в своем исследовании связи между языком и психической жизнью. Интегрируя принципы структурной лингвистики Соссюра в психоаналитическую теорию, Лакан позволил добиться теоретического и философского понимания первичности буквы в бессознательном, подтвердив многие экспериментальные данные, которые были получены Юнгом ранее.

Тасс-Тинеманн, теоретически базировавшийся не на структурной лингвистике, а на филологии и этимологии, обеспечил дополнительный прорыв в понимание отношений между языком, фонетикой и человеческой психикой. Изменив формулировку (с точки зрения языка), данную Юнгом коллективному бессознательному, Тасс-Тинеманн показал, какую роль играют слова при передаче бессознательных фантазий от поколения к поколению. В дополнение к биогенетическому наследию, люди обладают еще и наследием лингвистическим, несущим на себе отпечатки нашей бессознательной психической жизни, особенно в тех областях, которые связаны с экзистенциальной тревогой. Базируясь на перечисленных исследованиях, мы теперь выдвигаем теоретические предположения о существовании в языке бессознательных фантазий и мифических образов, включенных в скопления фонетически близких слов. В следующей главе нами будет проверена гипотеза о наличии в нашем повседневном языке бессознательных комплексов ассоциаций, которые удерживаются от распада близостью на фонетическом уровне. В нормальных условиях эти фонетические комплексы незаметны. Однако при снижении уровня сознания такие скопления ассоциаций становятся все более доступными, благодаря росту тенденции к ассоциированию вследствие сходства между звуком и образом.

Примечания к главе IV

[1] Sigmund Freud, Standard Edition (London: Hogarth Press, 1955), 5:340-41.

[2] Freud, Zur Auffassung der Aphasien (Vienna, 1891); Zur Psychopathologie des Alltagslebens (Berlin, 1901); Der Witz und seine Beziehung zum Unbewu.ten (Vienna, 1905). См. также Freud.s.Uber den Gegensinn der Urworte, Gesammelte Werke 8, 1910.

[3] Freud, Standard Edition, 10.

[4] там же. pp. 165-86. Лингвистический комплекс Человека-Крысы имеет большое значение, поскольку он демонстрирует замкнутую в языке природу определенных синхронных звуковых ассоциаций. Если мы, например, начнем переводить этот лингвистический комплекс на английский язык, то фонетические ассоциации пропадут: крысы, уплата долгов в рассрочку, азартные игры, женитьба, ратуша, Рита. Лингвистический комплекс Человека-Крысы не является результатом обнаружения или восстановления забытых этимологических ассоциаций. Скорее, словесный комплекс является следствием обнаружения этим человеком группы слов со звуковыми ассоциациями, которые существуют синхронно в живом языке, но не существуют диахронно, что показывает этимологический анализ немецкого слова Ratte.

[5] Jung, CW 2:176.

[6] Jung, CW 9.1:79.

[7] Определение «образа» см. Hillman, Further Notes on Images, pp. 15282.

[8] Claude Levi-Strauss, Structural Anthropology (Garden City, N. Y.: Anchor, 1967); cf. Structural Analysis in Linguistics and Anthropology..

[9] Lacan, 1953.

[10] Jung, CW 4, par. 305 [курсив мой]. См. русское издание Юнг К. Г. Критика психоанализа. СПб. 2000. пар. 305

[11] История этой проблемы в Западной мысли описана работе П.Кюглера «Psychic Imaging: A Bridge between Subject and Object», в The Cambridge Companion to Jung, Ed. Polly Young. Eisendrath and Terrence Dawson, Cambridge Univ. Press, Cambridge 1997. Русск. Пер. см. «Психические образы как мост между субъектом и объектом». в: Кембриджское руководство по аналитической психологии. М. 2000. сс.121-141.

[12] Jacques Lacan, The Function of Language in Psychoanalysis, The Language of the Self, trans. A. Wilden, Delta Pub., 1975.

[13] там же., p. 35.

[14] Относительно источника теории зеркальной стадии Лакана Вильден пишет:.Теория зеркальной стадии Лакана играет важную роль, поскольку она представляет собой развитие понятия имаго (Юнг) и диалектики нарциссизма в работах Фрейда., The Language of the Self, Lacan, Trans. A. Wilden, Delta Publications, 1975, p. 167.

[15] Theodore Thass-Thienemann, The Interpretation of Language, vol. 1, (New York: Jason Aronson, 1973), p. 7.

[16] там же., pp. 7–8.

[17] там же., p. 12.

[18] там же., p. 8.

[19] там же, p. 10.

Глава V

Фонетическое воображение

Психика является коррелятом фонематического уровня языка. [1]

Бенджамен Ли Уорф (B.L. Whorf)

Язык как перспектива

В 1934 году Бенджамин Ли Уорф завершил работу над эссе, озаглавленным «Лингвистическое размышление о мышлении в первобытных сообществах» («A Linguistic Consideration on Thinking in Primitive Communities»), и в одном из примечаний к рукописи отметил, что необходимо послать Юнгу один из оттисков. [2] В этом эссе, посмертно опубликованном в 1955 году, Уорф на примере сравнительного анализа текстов на английском языке и языках племен навахо и хопи показывает, что «ни один человек не может абсолютно бесстрастно описывать природу; он ограничен определенными способами интерпретации даже в тех случаях, когда полагает себя наиболее свободным». Уорф ввел в лингвистику новый принцип относительности, согласно которому не все наблюдатели одинаковых физических явлений получают одинаковую картину вселенной, если у них различный лингвистический фон или он не может быть каким-то образом откалиброван… [3] Лингвистическая относительность, разработанная Уорфом, подразумевает, что картина мира смещается от одного языка к другому. Наш язык радикально организует и выстраивает дискурс, касающийся мира.

Эта организация осуществляется извне, и направляет узкий круг личного сознания, превращая его просто в марионетку, лингвистические маневры которой пребывают в неосознанных и не поддающихся разрушению оковах паттернов. [4]

Если язык насыщен бессознательными паттернами, то человек, говорящий на определенном языке, будет вынужден бессознательно говорить с миром пользуясь коллективными психическими особенностями, воплощенными в его языке. Одна из самых поразительных особенностей обретения языка заключается в том, что в процессе приобретения лингвистических навыков говорящий не осознает, что его взгляд на мир претерпевает некий сдвиг.

Формально описывая то, каким образом конкретная языковая структура влияет на восприятие говорящим мира, Уорф выделяет два уровня значения, существующих одновременно в каждом языке. Поверхностный уровень значения, фенотип, совершенно очевиден; он имеет дело с дословными лексическими смыслами. Анализируя словесную морфологию языка хопи, Уорф показывает, что существует второй, скрытый уровень значения, криптотип. Анализ показывает, что смысловая полнота является совместным продуктом факторов фенотипа и криптотипа. Я полагаю, что первым говорю о наличии скрытого смыслового слоя, который, несмотря на свое погружение, регулярно функционирует в общем лингвистическом целом…. Сходство криптотипов с понятием бессознательного у Фрейда, а, возможно, в еще большей степени у Юнга, несомненно, поразит вас, хотя с этой параллелью не следует, вероятно, заходить слишком далеко. [5]

Факторы криптотипов, предложенные Уорфом, аналогичны «архетипам» Юнга, «инфраструктурам» Леви-Стросса и «символическому порядку» Лакана.

Трансформация воображения в фонетику

Процесс расшифровки сновидения включает в себя трансформацию психического имаго в словесную структуру, в фонетическую запись. Фантазии перемещаются от образа к звуку, от архетипа к криптотипу с помощью языка. Однако как звучит архетипический образ, когда его трансформируют в звук? Рассмотрим на мгновение мифическое имаго Диониса. Описывая отличительную атрибутику Диониса, Тасс-Тинеманн пишет:

Атрибутом Диониса является элефтерий, т. к. существует его связь с местом под названием Элефтера, расположенным на границе с Беотией, подобно тому, как название города Афины связано с именем богини Афины…. Однако с этим именем существует не просто географическая связь. Элефтерия – имя женской пары Диониса, производного от глагола eleusomai в будущем времени, означающего «я приду». Из этого атрибута следует, что Дионис является богом плодородия и будущего, которое воплощается в семенах, что он вечен и «тот, кто придет»…. Однако, хотя атрибут элефтерос относится к богу плодородия и произрастания, он соотносится в греческом языке и с обычным значением «свободный», которое содержит социально-политический смысл, являясь словом, противоположным по значению слову «раб». Связь этих двух значений – «приходящий в будущем» и «свободный» – едва ли может быть установлена на реальном уровне, однако, несомненно, что фантазии, создавшие из Диониса живой символ, объяснят словесное тождество бога плодородия и идеи свободы. [6]

Вышеупомянутый греческий фонетический словесный комплекс (eleutherios, Eleutherai, eleusomai, eleutheros) «созвучен» всем определяющим характеристикам Диониса: (1) «приходящий в будущем» (eleusomai), (2) «плодородие» (eleutherios), (3) «будущность» (будущее время в грамматике: eleusomai), (4) «женская сексуальность и андрогинность» (Eleuthera) и (5) «высвобождение» или «освобождение» (eleutheros). Однако почему все эти диспаратные (несравнимые) значения семантического комплекса, связанного с Дионисом, оказались привязанными к одному фонетическому паттерну, звуку eleu? На лексическом уровне у этих значений мало общего; исключением является только общность звучания. И, однако, будучи бессознательно привязанными друг к другу, они формируют сеть значений, архетипическую цепочку смыслов, выявляя основы мифологемы Диониса. Возможно ли, чтобы архетипический образ лингвистически выковывался в бессознательном из сигнификаторов, фонетически пригнанных друг к другу, выводящих свой архетипический смысл благодаря своему «звуковому» соседству?

Для проверки этой гипотезы обратимся к некоторым другим индоевропейским языкам и рассмотрим, в какой мере сохраняется архетипический комплекс смыслов, узловых точек мифологемы Диониса, при трансформации звукового набора в процессе исторического развития. Существует ли эта бессознательная цепочка сигнификаций, набор смыслов, связанных с Дионисом, за пределами греческого языка?

Бессознательные цепочки сигнификаций

В латинском языке глагол «приходить», venio, имеет форму будущего времени adventurus – «тот, который придет». Из этого слова возникло английское понятие «искатель приключений» (ad-venturer), персонифицирующее процесс «становления», а также временное понятие «пришествие» (advent), означающее «период, предшествующий прибытию». Интересно отметить, что тот же корень ven присутствует в слове venus, которое первоначально означало «сексуальную привлекательность», а позднее превратилось в имя собственное, употребляемое для обозначения персонифицированного образа сексуальной любви. Ассоциация между словами «приходить», «тот, кто придет» и «сексуальность» еще более очевидна при анализе различных оттенков смысла, связанных с латинским словом ven-ereus: «venereal, venereous, lascivious, относящихся к сексуальной любви и wanton» («сладострастный», «венерический», «похотливый» и «распутный»). [7]

Важно отметить, что в вышеприведенном фонетическом словесном комплексе (venio, ad-venturus, venus, venereus) мы вновь создали ту же совокупность смыслов, но от совершенно иного корня, чем греческий корень eleu-. Здесь, при наличии значений (1) «тот, кто придет», (2) «будущее», (3) «плодородие» и (4) «женская сексуальность», в фонетическом комплексе отсутствует значение «освобождение» или «высвобождение». В латинском языке «свободный» звучит как liber, -era, -erum, являясь производным от старолатинского Loeb-er, соответствующего фонемической греческой форме (e)-leuther-(os). [8] Мифологическим коррелятом Диониса в итальянском пантеоне служит Liber, бог виноделия и экстаза, воспроизводства и роста, а его женской половиной и спутницей является Libera, богиня плодородия и рождаемости. Тасс-Тинеманн замечает, что латинское слово lib-er, -era, -erum содержит в себе, наряду с именами богов, еще и понятие «свободный»; латиняне называли оргии и вакханалии словом Liberalia, не оставляя почву для сомнения в том, что оно изначально связано с понятием свободы (Libertas).

Из слов liber, -era, -erum выросло значение «рождение» и «ребенок» (liberi), которое употребляется только во множественном числе, в грамматической категории, связанной с плодовитостью…. Понятия «свободный» и «ребенок» сблизились при почитании богов деторождения и плодородия. Комплексная идея, содержащаяся в понятии liber, актуализировалась в отреагировании во время празднеств Либералий. [9]

Лексическую близость понятий «свободный» и «ребенок» можно объяснить на уровне объективной реальности лишь с трудом. Однако в контексте совокупности значений нами была прослежена фонетическая связь между точками «ребенок» и «свободный» до более глубинной архетипической близости. Мифическая ассоциация между «Дионисом» и «ребенком» была замечена Мартином Нильсоном: «Ребенок занимает одно из главных мест в репрезентациях вакхического культа, в мистериях и мифах». [10] А Гутрис (Guthries) далее отмечает, что «Детство Диониса занимает важное место в посвященных ему мифах и в этом отношении с ним не может сравниться ни один бог, даже Зевс». [11]

Мифический образ, содержащийся в этом латинском фонетическом словесном комплексе, проявляется далее в следующих, близких по звучанию, словах: liberalitas («великодушие, благородство»), liberatio («освобождение»), liberi («дети»), liberta («свободная женщина»), libet («приятно, я желаю»), libidinitas («похотливость»), libidinose («бессмысленно»), libido («вожделение»), libita (желание), libo (делать предложение), Libitina («захоронение, смерть, богиня захоронений») и librarium («книжный шкаф»).

Любопытная ассоциация между Дионисом и «книгой» отражается и в слове liber, которое, как отмечает Оксфордский латинский словарь, имеет не только значение «свободный», но и значения «вино» и «книга». В то время как ассоциация с «вином» представляется дальнейшим расширением в область дионисийских фантазий, связь с «книгой» менее очевидна. И все же эта ассоциация присутствует и в греческом слове Бак вместо Вакх, которое позднее превратилось в саксонское book (книга). Годфри Хиггинз пишет: «Мы обнаружили, что Вакха называли Либер, Бок или Бук». [12]

Германское божество Фрейр имеет большое сходство с греческим богом Дионисом. Его сестру-жену Фрейю считали богиней любви и плодородия. В их честь германские племена проводили торжественные фаллические процессии, сходные с римскими либералиями и с греческими вакханалиями. Подразумеваемая идентичность с Дионисом (особенно в том виде, как он описан Еврипидом в Bacchae) совершенно очевидна в описании культа Фрейра, которое мы находим у Саксо Грамматикуса. Он пишет, что применявшиеся практики были крайне оскорбительны с их «женоподобной жестикуляцией», «игрой мимов» и «непристойными песнями, которые распевались во время кровавых человеческих жертвоприношений». [13]

Фрейя, сестра-жена Фрейра, является в нордическом пантеоне германским мифологическим аналогом Венеры-Афродиты. Это соответствие особенно явственно выступает при сравнении календарных наименований. Греческое наименование Aphrodites hemera (день Афродиты) перешло в латинское Veneris dies (день Венеры), во французское vendredi («день Венеры»), немецкое Freitag (день Фрейи) и, наконец, английское Fryday («день Фрейи»).

В немецком языке мы также обнаруживаем значение «свободный» – frei’ – фонетически связанное с собственными именами богов, олицетворяющих любовь, воспроизводство и рост. И действительно, в следующих словах, фонетически связанных с немецкими именами Фрейр/Фрейя, мы находим всю систему смыслов, формирующих узловые точки в греческих дионисийских мифемах и римских мифемах, связанных с либералиями: Freude («радость»), Freiheit («Свобода»), freigiebig («щедрый»), be-freien («жениться, освобождать»), Freudenkind («дитя любви»), Freudenmaedchen («женщина для удовольствия, проститутка»), ’Freund («друг»), frevel («распутничать») и Friedhof («кладбище, место захоронения»).

Латинское слово Libitina (см. выше) и теперь немецкое Friedhof раскрывают еще одно смысловое понятие, связанное с архетипическим значением, с дионисийской мифологемой. Как утверждает Эрвин Роде, центральным смыслом культа Диониса были смерть и подземный мир души. [14] А Хиллман отмечает, что Дионис, Повелитель Душ, «может сквозь жизнь видеть смерть… говоря более ясно и загадочно: приближение к гермафродиту является смертельным переживанием; движение к смерти проходит через бисексуальность. С Дионисом ассоциируется смерть и бисексуальное сознание». [15]

Смысловые понятия, связанные через звуки в вышеописанных греческих, латинских и немецких фонетических словесных комплексах, составляют базисные элементы в бессознательной цепочке сигнификаций, в дионисийском комплексе значений, который обнаруживается только в том случае, когда происходит сдвиг ассоциативного процесса от семантических ассоциаций в сторону преимущественно звуковых ассоциаций. В нормальных условиях у человека преобладают, по преимуществу, смысловые ассоциации. Однако с возрастанием уровня бессознательного у него наблюдается тенденции к возрастанию числа фонетических словесных ассоциаций. При таком сдвиге перед человеком открывается его архетипический тезаурус, психический словарь, который связывает в воображении различные значения со сходными фонетическими рисунками.

Архетипический тезаурус

Архетипическое изучение звуковых образов необходимо для психологического понимания отношений, существующих между множественными значениями слов со сходными фонетическими паттернами, для понимания «полисемии» в языке. Современная лингвистика показала, что как на лексическом, так и на грамматическом уровнях полисемия является отличительным признаком всех языков. С помощью рефлексий мы попытались придать полисемии и множеству значений, обусловленных сходными фонетическими паттернами, новую архетипическую ценность и значимость. Освобождая лексические единицы от ограничений, налагаемых логическими рассуждениями, мы открываем себя навстречу всей полноте языка. Однако обычно мы не осознаем наличия этого языкового богатства, и сознание в большей мере ассоциируется с метонимией и буквальным использованием лексики. В своей работе Психопатология обыденной жизни Фрейд отнес бессознательное к сфере использования каламбуров, звуковых ассоциаций и игры слов. [16]

Нормальная полисемия в языке ограничивается грамматикой и синтаксисом. Поль Рикер пишет:

Поскольку все наши слова в определенной степени многозначны, однозначность или многозначность нашего дискурса определяется не словами, а контекстом. В случае однозначного дискурса, то есть при дискурсе, имеющем только один смысл, задачей контекста является сокрытие семантического богатства слов, для его уменьшения путем определения обсуждаемой темы, идентичного круга понятий для всех слов в предложении. [17]

Если, например, контекст моего дискурса заявлен как социополитическая тема, то акустический образ liberty будет интерпретироваться как «право действовать свободно, по собственному выбору»; если речь идет о сексуальности, то акустический образ будет интерпретироваться как «недопустимая сексуальная близость»; и далее, если обсуждается военная тематика, то слово liberty будет означать «оставление морской службы с разрешения командования».

Почему же, зная о многозначности акустического образа liberty, мы иногда субъективно полагаем, что оно имеет только одно «правильное» толкование? Результаты психолингвистических исследований Юнга дают нам важный ключ к решению этой проблемы. Проведенные им эксперименты показали, что в нормальных условиях слова ассоциируются субъектом как с учетом понятийного значения стимулирующего слова, так и его грамматической формы (см. «Влияние грамматической формы слова-стимула на наши реакции», CW 2). [18] C повышением уровня бессознательного роль грамматики (ср. с предикатными ассоциациями) и смысла снижается в такой степени, что Юнг и Риклин сделали вывод, согласно которому бессознательный ассоциативный процесс протекает на базе сходства образа и звука, а не грамматики и смысла. В Толковании сновидений Фрейд также отмечает, что бессознательное учитывает не все слова, выполняющие грамматические функции, особенно союзы. Он говорит, что у сновидений «нет средств для представления таких логических отношений между мыслями».

В большинстве случаев в сновидениях все эти союзы не учитываются; сновидения учитывают только субстантивное содержание мыслей, которым они и манипулируют. Задача восстановления связей, разрушенных работой сновидений, должна решаться в процессе интерпретации. [19]

Процесс интерпретации или толкования по Фрейду представляет собой восстановление грамматики в образе сновидения; это акт, который снижает полисемию образа сновидения, делая смысл однозначным: Там, где находилось многозначное ид (Оно), должно будет располагаться полифемичное «Я». Вместо этого срабатывает архетипический подход, конструктивно поддерживающий напряжение между более однозначным смыслом «Я» и полисемией, являющейся неотъемлемым свойством бессознательного. Раскрытию эго для понимания значимости самости сопутствует осторожное поддержание напряжения между множественностью смыслов бессознательного и нашей сознательной установкой.

Имагистический (imagistic) подход к языку бессознательного

Образный или имагистический[4] подход к языку бессознательного был описан Хиллманом в изданиях Spring за 1977 и 1978 годы. [20] Хиллман отмечает: «Даже в одном сновидении полисемия (множественность смыслов) обладает многими возможностями, которые проявляются в его… различных интерпретациях». [21] Относительность интерпретации сновидений была убедительно доказана Патрицией Берри в ее статье «Подход к сновидению». [22] Берри описывает короткий сон пациента и приступает к формированию семи различных возможных интерпретаций образа сна, демонстрируя, что интерпретация аналитиком образа сна часто обуславливается его исходными позициями (в отношении каузальности, оценки, обобщения и спецификаций), а также его позициями как терапевта. В то время, как Берри борется со смыслом, который интерпретатор накладывает на образ сна, Хиллман поступает обратным образом, спрашивая, какое значение является «правильной» интерпретацией самого образа сна. Хиллман пишет:

Неправильность теперь означает единственность. Мысленные конструкции правильного и неправильного означают мир альтернатив, а не полисемичный и многовалентный мир снов и образов. Когда мы осознаем множественность смыслов, свойственных самому образу, то мы не в силах принудить сновидение к какой-либо одной единственной истине. [23]

Образная работа с текстом сна означает освобождение языка сновидения от метонимии «Я», которое приемлет только одно значение и скрывает семантическое богатство слов. Множественность смыслов, таящихся в одном слове, всегда предшествует его сужению и сведению к полной однозначности с помощью «Я». Иллюзия «правильного» значения определяется перспективой, системой координат, развитой нарративной конструкцией «Я».

В аналитической практике работа протекает не с приснившимся сновидением, а, скорее, c текстом сновидения. В центре анализа помещают не комплексы, как таковые, а их язык. В образном подходе делается попытка высвободить смысл сновидения от самого его текста, сведя к минимуму влияние интерпретативных посылок аналитика, которые ограничивают смысловые возможности образа. Взамен посылок аналитика или лингвистического суперэго пациента (внутреннего филолога), «определяющего» однозначность смысла, словам сновидца разрешается говорить за себя посредством свойственной им полисемии. Например, работая над образом сна, в котором вдаль – в синеву [неба] – выпускается стрела, Хиллман поясняет:

Обращаясь к сновидцу, я говорю, что ваша стрела не только заводит вас в синеву, появляется из синевы, приносит синеву, кажется истинно синей и так далее. Но и, напротив, ваша синева является в форме стрелы, прямой, как стрела, летящей в направлении цели. Вы обладаете стреловидной синевой, и, согласно сновидению, ваша синева остра, обладает оперением, прямизной, несется по воздуху, летит в заданном направлении…. [24]

Эта имагистическая (образная) игра слов прорабатывает два фонетических словесных комплекса: (1) синева, синеву и т. д., и (2) стрела, стрелы и т. д.. Пребывая в пределах указанных словесных комплексов и множественности их значений, мы останемся внутри чисто коллективных возможностей английского языка. Для высвобождения полисемии слов необходима амплификация (расширение) каждого фонетического комплекса. Это форма лингвистической амплификации, в которой единичный образ (сон или звук) обогащается через коллективные параллели. Однако индивидуальный аспект смысла образа в сновидении (dream-image) развивается только в случае объединения обоих фонетических комплексов, сохраняя тем самым верность внутренней логике, связывающей понятия «синева» и «стрела», свойственной данному образу в сновидении: «ваша синева является в форме стрелы», «у вас стреловидная синева» и т. д.

Имагистический (образный) подход пытается высвободить значение сновидения в рамках самого образа, препятствуя расщеплению между звуковым образом и значением, сном и его интерпретацией, феноменальным и ноуменальным. Традиционный подход к языку и сновидениям заключался в том, что слово или образ сновидения воображались в виде листа бумаги. На одной стороне располагается образ (акустический или сновидческий), а на другой стороне его значение. Они расщеплены, и для их воссоединения требуются лексикографы и психологи. Нами была предпринята попытка представить себе лист бумаги в виде ленты Мебиуса, бумажной полоски, имеющей только одну сторону, что позволило избавиться тем самым от номиналистского расщепления, существующего в реальности. [25] Придерживаясь этого образа и продвигаясь по нему достаточно последовательно (продолжая использовать метафору с лентой Мебиуса), мы внезапно оказываемся на стороне смысла, на другой стороне, не покидая при этом воображаемого или феноменального мира. Образ стал смыслом, снова стал образом, снова стал смыслом. [26]

В прочитанной им в 1946 году в Эраносе лекции Юнг говорил:

Образ и смысл тождественны; и по мере того, как первый приобретает форму, второй становится очевидным. Действительно, паттерну не требуется толкование: он изображает свой собственный смысл. [27]

«Глубинный» архетипический смысл является физиономическим и акустическим образом.

Примечания к главе V

[1] Benjamin Lee Whorf, Language, Thought, and Reality (Cambridge, Mass.: MIT Press, 1976), pp. 266-67.

[2] Whorf, Language, Thought, and Reality, pp. 65–86. [3] там же., p. 214. В одной из статей о «Науке и лингвистике» Уорф далее замечает: «Мы разрезаем природу на куски, организуем ее в понятия и придаем значение отдельным кускам главным образом по той причине, что согласились осуществлять организацию именно таким образом и это согласие соблюдается всеми членами нашего говорящего сообщества, причем оно закодировано в паттернах наших языков. Согласие, конечно, только подразумевается, но его условия совершенно обязательны» (там же., p. 213). [4] там же., p. 257.

[5] там же., p. 111. Знакомство Уорфа с идеями Юнга началось с прочтения им работы Юнга Психологические типы (в переводе Бейнза, Нью-Йорк и Лондон, 1923). Теория психологической относительности, которая была разработана Юнгом в этой книге, послужила, вероятно, толчком для создания Уорфом теории лингвистической относительности. Эссе «A Linguistic Consideration of Thinking in Primitive Communities» (написанное около 1934 года, но не публиковавшееся до 1955 года) явилось первой значительной попыткой Уорфа разработать принцип лингвистической относительности. О его знакомстве с работами Юнга свидетельствуют следующие строки одного из примечаний к вышеупомянутому эссе: «Отличительная особенность точки зрения Юнга заключается в том, что четыре его функции определяются не только качественно, но и как отдельные системы, демонстрирующие действие энергетического закона, юнговского либидо, которое противостоит им своими процессами и комплексами. (Это относительно замкнутые системы.) Иными словами, если я правильно понимаю Юнга, либидо или энергия, свободная для мышления, не может переходить в чувства или ощущения и обратно, за исключением перехода в бессознательное на такую глубину, где они достигают первобытного недифференцированного состояния. Это понятие либидо оказалось полезным с психиатрической точки зрения и может иметь значение для «лингвистики мышления», если справедливо утверждение, что психическая энергия, существующая для реализации лингвистических процессов (включенная в функцию мышления), представляет собой дифференцированную энергию, вовлеченную в замкнутую систему и не поддающуюся переносу между такими системами» (там же., p. 66).

[6] Theodore Thass-Thienemann, The Interpretation of Language (New York: Jason Aronson, 1973), 2: 211-12.

[7] Thass-Thienemann, The Interpretation of Language, 2: 210. Любопытное переплетение Диониса с Афродитой-Венерой отражает их мифологическую близость, особенно через гермафродитизм. Плутарх пишет: «В Аргосе главный праздник Афродиты назывался «Истерия» (Hysteria)… и с тем же культом был связан странный праздник гермафродитизма…, который назывался Праздником Распутства; во время этого праздника женщины переодевались в мужскую одежду, а мужчины в женскую, причем мужчины накидывали на себя даже покрывала». (De virt. mul. 245 E).

[8] Thass-Thienemann, The Interpretation of Language, 2: 21213.

[9] там же., P. 213.

[10] M. P. Nilsson, Dionysiac Mysteries of the Hellenistic and Roman Ages, Skrifter Utgivna Svenska Institute i Athens 8 (Lund, 1957):106.

[11] там же., p. 111.

[12] Kavanagh, Origin of Language and Myths (London: Sampson Low, Son, and Marston, 1871), p. 173.

[13] Thass-Thienemann, The Interpretation of Language, 2: 215.

[14] E. Rohde, Psyche, trans. W. B. Hillis, 8th ed. (London: Routledge & Kegan Paul, 1925), pp. 168, 271. [15] James Hillman, Myth of Analysis (Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 1972), pp. 280-81.

[16] См. работу Фрейда Психопатология обыденной жизни, в особенности, многочисленные филологические сноски.

[17] Paul Ricoeur, Structure, Word, Event, trans. Robert Sweeney, Philosophy Today 12, nos. 2–4 (summer 1968): 127.

[18] Jung, Experimental Researches, pp. 184-90. [19] Freud, Standard Edition, 4: 312.

[20] James Hillman, An Inquiry into Image, Spring 1977, pp. 62–88; idem, Further Notes on Images, Spring 1978, pp. 152-82.

[21] Hillman, Further Notes, p. 153.

[22] Patricia Berry, An Approach to the Dream, Spring 1974.

[23] Hillman, Further Notes, p. 156 [курсив мой]. [24] Hillman, Further Notes, pp. 163-64.

[25] Ранее Лакан использовал свою метафору с лентой Мебиуса в заметке, дополнившей в 1966 году его статью о Шребере. См. Ecrits, pp. 553-54.

[26] Описывая имагистический (образный) подход и отделяя его от герменевтики, Хиллман замечает: «Видя архетипическое в образе, мы, таким образом, не действуем герменевтически. Это имагистическое действие. Мы амплифицируем образ средствами мифа и тем самым питаем его новыми образами, которые увеличивают его объем и глубину и высвобождают его животворящую силу. Герменевтические амплификациии в поисках смысла переносят нас через культуры ища сходства, которое не учитывает особенности реального образа. Наш подход, который ограничивает архетипическое значение пределами реально представленного образа, также удерживает смысл всегда в точно установленных пределах. Тогда больше не будет образов, лишенных смысла, и смыслов, лишенных образов. Невротическое состояние, которое Юнг так часто определял как «утрату смысла», будет теперь пониматься как «потеря образа», и такое состояние будет поддаваться излечению не с помощью философии, религии и мудрых увещеваний, а скорее путем прямого обращения к реальным образам, содержащим архетипический смысл». Eranos 45 1976, p. 263. Русс. пер. Хиллман Дж. «Эгалитарные типологии и восприятие уникального» в: Новая Весна, № 2–3. 2001, с. 57

[27] Jung, CW 8, par. 402.

Глава VI

Алхимия дискурса

Душа не может существовать без своей противоположной стороны, которую она всегда обретает в «тебе». [1]

К. Г. Юнг

Кто же тогда этот другой, к которому я сильнее привязан, чем к себе, ибо на самой вершине моего восхождения к своей сущности именно он машет мне.

Жак Лакан

В этой, последней, главе книги мы объединим различные темы, которые были рассмотрены ранее: динамику между словами, образами и референтами (тем, с чем эти слова и образы соотносятся), парадоксальную природу языка; а также открытие структурной лингвистики, согласно которой смысл содержится не в фонетических паттернах, а в их сочетании на бессознательном фонемическом уровне. Эти темы будут использоваться при исследовании формирования симптомов, динамики переноса, при интерпретации терапии, а также при наблюдении за алхимическими процессами.

Первую главу мы начали с обращения к Юнгу, с того, чтобы заново рассмотреть результаты его ранних исследований в области экспериментальной психопатологии. Вместо обычного для исследователя внимания к признакам комплексов, типам реакций, психогальваническим реакциям и семейным констелляциям мы обратились к его малоизвестным работам, посвященным рассмотрению психологических отношений между смыслом и звуком в языке. В процессе экспериментов со словесными ассоциациями Юнг случайно обнаружил бессознательную связь между звуком и образом, фонетикой и воображением. Проведенные исследования показали, что движение от сознания к бессознательному характеризуется лингвистическим смещением от внимания эго к понятию смысла в сторону «сосредоточенности бессознательного на звуке и образе». Эксперименты Юнга продемонстрировали, что язык бессознательного представляет собой систему значений, которая сопоставляет слова по соответствию между фонетикой и воображением.

Смысл, звуковой образ и исходный объект

На протяжении тех лет, когда Юнг проводил экспериментальные исследования, посвященные психологическим отношениям между смыслом и звуком, и разрабатывал теорию комплексов, Соссюр создавал в Женеве основы того, что должно было стать структурной лингвистикой. В третьей главе мы отмечали, что в «Курсе общей лингвистики» Соссюр делал различие между звуковым образом (сигнификатор-обозначающее) и его значением (сигнифицируемое-обозначаемое). [3] Звуковой паттерн наделяется значением только по той причине, что он интегрирован в смысловую систему отношений с другими сигнификаторами, для которых характерно наличие противостояния. Понятие фонетического различия, введенное Соссюром, получило наиболее полное развитие в фонологии. Фонетический уровень, составленный из сигнификаторов (звуковых паттернов), бессознательно организован в фонемическую систему противоположностей, не поддающихся разрушению. С другой стороны, семантический уровень состоит из самореферентной (selfreferential) системы означаемых (смысловые понятия), которую Соссюр описывает следующим образом:

Поскольку так или иначе не существует речевого образа, который мог бы соответствовать более чем какому-то одному высказыванию, то даже априорно очевидно, что языковой фрагмент никогда не будет обнаружен даже при самом тщательном анализе, за исключением случаев его несовпадения со всем остальным контекстом[5]. Произвольное и характерное являются двумя коррелятивными качествами. [4]

Взгляд Соссюра на значение зависит от представлений о семантической дифференциальности и, в конечном итоге, подразумевает циркулярность (кругообразный характер) значения. Это не трудно почувствовать, испытав сбивающее с толку воздействие словаря: каждое слово через цепь определений и эквивалентов связано с другими словами, однако, в конечном итоге, значение представляет собой тавтологию, без всякой возможности получить устойчивое определение за пределами самореферентного уровня (self-referential level). [5] Диакритическая теория значений Соссюра предполагает, что за пределами отдельной системы смысловых отношений отсутствует фиксированная точка опоры, тот или иной трансцендентальный референт, о котором говорил Витгенштейн в «Философских исследованиях».

Достаточно неожиданным оказывается утверждение Соссюра о том, что между сигнификатором и сигнифицируемым существует чисто произвольная связь. [6] Однако когда Соссюр говорит о произвольной связи между звуком и значением, он говорит как филолог, трансцендентальный наблюдатель за языком. «Анализ с исторической (диахронической) перспективы создает иллюзию произвольности отношений между сигнификатором и сигнифицируемым». Однако если анализ проведен на синхронном уровне, то кажущаяся произвольность вызывает сомнения. Убедительно эту проблему обсуждает Вильден в переводе работы Лакана «Язык самости».

Как утверждает Соссюр, между словами «boeuf» (бык, фр.) и «Ochs» (бык, нем.) отношения произвольны, однако поскольку они не таковы между однокоренными словами и производными в различных языках, очевидно, что произвольность располагается между сигнификатором и «реальностью» – то есть, между сигнификатором и либо «реальным объектом», либо тем, что представлено в качестве реальности социальным консенсусом общих презентаций или референций. Таким образом он действительно считает, что правильно использует выражение «произвольность знака» в качестве синонима утверждения «лингвистический знак произвольно соотносится с референтами, которые Соссюр, возможно, считал «реальными объектами». [7]

Вильден, вслед за Бенвенистом, считает, что произвольность Соссюра не располагается между сигнификатором и сигнифицируемым, он полагает, что она находится между сигнификатором и объектом его референции! [8] Такое разъяснение понятия «произвольность знака», сделанное Вильденом, играет важную роль, поскольку, как нами было показано в предыдущей главе, в различных языках существуют архетипические цепочки сигнификаций, «соединяющих» фонетические и семантические уровни непроизвольным образом. В то время, как с диахронической точки зрения связь между звуком и смыслом может показаться произвольной, эта же связь с синхронной точки зрения является, в определенной мере, непроизвольной. Например, с диахронической позиции, связь между смысловым выражением «богиня любви и сексуальности» и различными фонетическими паттернами, такими, как «Элефтерия», «Венера», «Фрейя», представляется произвольной. Когда же диахроническая перспектива смещается в сторону серии синхронных пейзажей, мы неожиданно обнаруживаем, что на каждом последовательном синхронном уровне конкретный звуковой паттерн («Элефтерия», «Венера» и «Фрейя») непроизвольно привязан через фонетическую аналогию (parity) к совокупности архетипически связанных значений (Например, «Eleutheria», «eleutherios», «eleusomai», «eleutheros»; «Venus», «adventurus», «venio», «venertous»; и т. д.).

На синхронном уровне существуют бессознательные цепочки сигнификаций, архетипических совокупностей смысловых соотношений, которые сопоставляются по сходству фонетических паттернов. В нормальных условиях ассоциация у человека возникает в соответствии с понятиями смысла и их референтами. При понижении уровня сознания в языке происходит сдвиг от преимущественно смысловых установок к фонетическим, когда личность раскрывается навстречу своему внутреннему архетипическому тезаурусу, психическому словарю, который имагинально связывает архетипически соотносящиеся значения через аналогичные фонетические звучания.

Образ и звук в словесном выражении

Посмотрим теперь более внимательно на то, как работает в языке фонетическое бессознательное. Как Юнг, так и Лакан продемонстрировали упорное преобладание в бессознательном буквы.[9] Полученные ими данные свидетельствуют о том, что нам предъявляет требования язык, а не эго; именно он возбуждает нас; настаивает на том, чтобы мы говорили. Когда мы говорим, мы переживаем это «требование», предъявляемое к нам языком.

Ибо слова приходят к нам уже в виде фонетических скоплений, полные значения, ангелами, которые учат уши слышать, руки писать, а сердце реагировать.

Рассмотрим, например, роль фонетического воображения в следующем случае травматического невроза:

У одной из пациенток Мадам Сечехей (Sechehaye) психотические реакции появились через двадцать лет после испытанной ею травмы. По решению суда у нее отняли дочь. Подобно своему супругу, умершему в тюрьме мучеником за «свободу», она была радикальным «борцом за мир». Она страдала от политических преследований, одним из проявлений которых, возможно, и было вышеупомянутое судебное решение. Она впала в состояние депрессии, однако вскоре выздоровела после посещения публичной библиотеки в своем родном городе. Это повторялось восемь раз в течение девятилетнего периода. Эта публичная библиотека стала символом ее исцеления; она переживала целительное воздействие посещений как волшебство, причина которого оставалась для нее непонятной. Лечащий врач мог объяснять целительный эффект «библиотеки» как замену «хорошей матери», которой у нее никогда не было, но которой ей очень недоставало. В процессе анализа она научилась переносить образ хорошей матери с «библиотеки» на женщину-терапевта; и с помощью такого переноса была снята болезненная фиксация на «библиотеке», и пациентка смогла работать и устанавливать нормальные человеческие отношения. [10]

Навязчивая идея пациентки была связана с библиотекой, с понятием, которое обычно не вызывает желаний, и в основе этиологии такой фиксации лежат бессознательные ассоциации значений, базирующиеся на звуковых аналогиях. На бессознательном уровне пациентка бессознательно идентифицировала отсутствующую «хорошую мать» и «утраченного ребенка» с «библиотекой» и в дальнейшем перенесла эту идентификацию на своего аналитика, что позволило успешно завершить курс терапии. Однако по какой причине у этой женщины, «борца за свободу», возникла такая ассоциация? Быть может, существует некая глубинная структура, позволяющая соединять в воображении такие отличные друг от друга понятия, как хорошая мать, свобода, ребенок и библиотека?

Тасс-Тинеманн дал подробный анализ психолингвистических мотивов, присутствующих в данной истории болезни, и предположил, что ассоциации пациентки были бессознательно структурированы «лежащим в их основании фонетическим комплексом «liberty» (свобода) и «library» (библиотека), с одной стороны, и латинским словом «liberi» (дети), с другой».

Словесный комплекс послужил в качестве основной структуры, к которой были привязаны индивидуальные фантазии пациентки. «Liberty» для пациентки означало «Libera» в первоначальном значении щедрой, кормящей матери, а «library» (библиотека) имело для нее значения храма просвещения и «liberty» (свободы). Пациентка говорит: «В библиотеке находится моя дочь; там я вновь нашла «ребенка» моего духа, которого никто не может у меня отнять». Она идентифицировала слово «libri» («книги») и «liberi» («дети»). [11]

Ранее, в Главе IV, мы заметили, что Фрейд описывал весьма похожий пример, связанный с «ролью, которую буква играет в структурировании симптома». В истории болезни человека-крысы мы увидели, как Фрейд установил, что навязчивые идеи пациента были связаны по лингвистическим линиям фонетических ассоциаций: «Ratten» (крысы), Raten (оплата в рассрочку), Spielratte (игрок), heiraten (жениться) и Rathaus (ратуша). В каждом случае говорит не пациент; в нем и через него говорит язык, и клинические симптомы, фактически, сама природа пациента, переплелись с психическими явлениями, демонстрирующими структуру языка. «Пациент превратился в субстанцию, подчиняющуюся формальной структуре языка». [12]

Перенос играет важную роль в каждом случае воссоединения пациентов с бессознательными измерениями их психики. Для женщины, являвшейся «борцом за свободу», значения «хорошей матери» и утраченного «ребенка» были бессознательными и, соответственно, проецировались на аспекты материального мира. «Стремление пациентки к «библиотеке» являлось стремлением к воссоединению с определенными бессознательными измерениями ее психики». Фиксация явилась следствием переживания ею своих бессознательных значений, излучаемых объектом, расположенным во внешнем мире, в качестве дискурса желаний (эроса). Наша пациентка – «борец за свободу» – действовала под воздействием природных побуждений своей души. В нашем конкретном случае это воздействие передавалось не через образы сновидений или телесные симптомы, а через промежуточный объект: библиотеку. Но являлась ли она действительным исходным объектом (object of reference), генерирующим желание, или она была сигнификатором объекта – его фонетическим паттерном? Мы здесь осуществляем дифференциацию между действительным исходным объектом (библиотекой или крысой) и сигнификатором объекта (звуковым паттерном «library» или «Ratte»). [13] «Было ли желание пациента направлено в сторону бессознательных значений, излучаемых исходным объектом или же в сторону обусловленных полисемией фонетических паттернов (сигнификаторов)»?

Решением является само решение

Для получения ответа на заданный вопрос мы обратимся к практике алхимии. Первые алхимики были глубоко вовлечены в процесс переноса на весьма конкретном уровне. Путем проецирования на материю они научились высвобождать «спящую», «находящуюся в плену» часть своей психики. Алхимическое преобразование, «большое деяние» («magnum opus»), сопровождалось высвобождением тех аспектов личности, которые бессознательно проецировались на материальный мир.

Алхимические преобразования начинались с «первичной материи» (prima materia). Истинная сущность «первичной материи» рассматривалась многими в качестве наиболее знаменитой тайны алхимии. В своем «Алхимическом Лексиконе» Руланд (Ruhland) приводит более пятидесяти синонимов понятия «первичной материи». [14] Тайна, окружавшая ее истинную сущность, была обусловлена тем фактом, что «первичная материя» представляла неизвестную субстанцию в мироздании, которая несла проекцию содержаний бессознательной психики самого алхимика. Фантазийное содержание проекции получило наименование «души мира» (anima mundi); в то время как «первичная материя» являлась субстанцией, которая несла спроецированные содержания. А поэтому невозможно выделить конкретную субстанцию, общую для всех алхимиков. В своем тексте об алхимии Хогеланде (Hoghelande) пишет:

Они сравнивали «первичную материю» со всевозможными объектами, с мужчинами и женщинами, чудовищными гермафродитами, небом и землей, телом и духом, хаосом, микрокосмом и неразличимой массой; первичная материя содержит в себе все цвета и все металлы, в мире не существует ничего другого более удивительного, ибо она производит себя, зачинает себя и порождает себя». [15]

«Первичная материя функционирует как сигнификатор (образ) в мире, на который, или через который, проецируется бессознательное сигнифицируемое (значение)».

Через серию операций, выполненных на «первичной материи», например, на соли, сере или свинце, алхимик в действительности работал над своей собственной соленой горечью, серной воспламеняемостью или свинцовой подавленностью. Посредством конкретных физических образов алхимик одновременно работал над «душой в материи» и над «материей в своей душе». Ибо, хотя дело начиналось с субстанций природы с помощью алхимических операций фиксации, конденсации, сублимации, итерации [16] и так далее, эти природные субстанции (внешние исходные объекты) преобразовывались в психические субстанции (внутренние исходные объекты): фантазийные образы. «Первичная материя», психические «материалы», над которыми они работали, преобразовывались в «золотое» понимание (aurea apprehensio). Смысл извлекался из материи; интегрировались бессознательные содержания, проецировавшиеся на объекты их деятельности.

Однако что же в действительности происходит в процессе «извлечения проекции» или «видения насквозь»[6] («seeing through»)? К этому вопросу можно подойти с позиций лингвистики, рассмотрев акустическое соответствие этого понятия: «сквозного слышания» («hearing through»). Каким образом слово в прямом смысле приобретает метафорическое значение? Какой лингвистический процесс протекает у нашего пациента, когда он «слышит» в фонетическом резонансе сигнификаторов «Ratte» и «library» их бессознательные смысловые содержания?

Поэтика души

Теперь мы можем приступить к получению ответов на эти вопросы, связывая воедино нити рассуждений, описанных в главах III и IV. В третьей главе нами были рассмотрены оси двух основных направлений в языке: метонимического и метафорического. В случае преобладания метонимического направления слова выстраиваются в линейные цепочки в соответствии с законами грамматики и синтаксиса. При этом свойственная словам полисемия сужается до однозначности. С другой стороны, в случае преобладания в языке метафорического направления слова ассоциируются отчасти с аналогией, причем не синтаксической, а фонетической или смысловой.

Проиллюстрируем это на примере рассмотренного в пятой главе текста сновидения, описанного Хиллманом: «Синяя стрела» («The arrow is blue»). Метонимическое сцепление отдельных слов (arrow, blue, the, is), осуществленное в соответствии с грамматическими и синтаксическими правилами, позволило получить вышеприведенное предложение. Однако при этом множественность смыслов, свойственная каждому акустическому образу (слову), а также полисемия исходного (referent) образа – сновидения была сведена грамматикой к однозначному смыслу. Работа воображения, проведенная Хиллманом с текстом сновидения («Ваша стрела не только заводит вас в синеву, выходит из синевы, приносит синеву, кажется истинно синей и так далее, но и, напротив, ваша синева является в форме стрелы, прямой, как стрела, летящей в направлении цели.») [17], «высвобождает полисемию слов, открывая метафорическую ось». Приведенная далее диаграмма демонстрирует обе оси и обобщает характеристики каждой из них, рассмотренные в третьей главе.

Метонимические и метафорические оси в языке аналогичны мелодическим и гармоническим осям в музыке. Метафорическая ось является гармоническим измерением, привносящим глубину в мелодическую линию – метонимическое измерение. Основанную на воображении работу Хиллмана можно представить следующим образом:

Применяя лингвистический механизм, используемый бессознательным при построении сновидений, мы оказываемся в состоянии высвобождать бессознательные значения в тексте сновидений и поэтически обогащать образ. Мы начинаем с буквального смысла слов, а затем постепенно начинаем «сквозь него» слышать второй и третий смысл, пока не услышим альтернативную ось существования – бессознательное поэтическое измерение.

Основным препятствием в этом измерении является привычная метонимия эго.

«Речь, которой мы обычно пользуемся, может помешать нам услышать то, что нам говорит образ. Основная детерминанта объема образа обуславливается многозначностью слов. Чтобы подойти к этому объему, нам приходится пробиваться сквозь те роли, которые принадлежат словам согласно их грамматическим и синтаксическим функциям; мы должны пробиться через грамматические ограничения, накладываемые принадлежностью слов к тем или иным частям речи. Ибо нас связывают произнесенные нами предложения. В грамматике и синтаксисе заложены основы нашего коллективного бессознательного и его реальной однозначности. Сознание отсутствует в самом его инструменте: в речи». [18]

«Умение услышать» текст сновидения представляет собой процесс преобразования (reconstituting) бессознательной преднамеренности сновидения. Заставляя говорить полисемию слов сновидения, мы доводим его смысл до «эго» и тогда сновидение превращается во внутреннего терапевта, анализирующего сознательную установку. «Ибо сам просмотр сновидения представляет собой процесс саморефлексии». Душа уже анализирует «эго», тогда как сознание пытается интерпретировать сновидение.

При проведении аналитического сеанса, когда пациента спрашивают о смысле его сновидения, «эго» пациента превращается в «критика» его собственного «текста». [19] Это одна из форм внутренней «критики», при которой один комплекс, «эго», «анализирует» фантазийные продукты других бессознательных комплексов. «Через интерпретирование своего собственного сновидения сновидец включается в тонкий процесс самоопределения».

Движение от буквального к метафоричному

Процесс интерпретации начинается с буквалистски-объективного уровня сновидения и завершается переходом к метафорически-субъективному уровню. [20] Если, например, человек видит во сне свою мать, то объективный уровень интерпретации возвращает образ матери на него самого в качестве исходного объекта и связанные с ней личностные ассоциации сновидца. Субъективный уровень интерпретации подходит к тому же образу матери как к выражению психических характеристик сновидца. Она является составной частью сновидца, которую предстоит усвоить или, по меньшей мере, осознать – являясь характерологической сущностью материнства. В процессе перемещения от объективного к субъективному уровню интерпретации нами была высвобождена полисемия звукового паттерна «мать». Интерпретация начинается с высвобождения тех значений, связанных с фонетическим паттерном «мать», которые ассоциируются с внешним исходным объектом: реальной матерью. Затем сдвиг в сторону субъективного уровня интерпретации «высвобождает дополнительную совокупность значений, связанных с тем же звуковым паттерном «мать», но относящимся к совершенно иному исходному объекту: к внутреннему имаго матери». Движение от объективного к субъективному уровню интерпретации возможно только благодаря тому, что у одного и того же фонетического паттерна имеются два исходных объекта: один внешний (реальная мать), а другой внутренний (метафорическое имаго матери). Интерпретация перемещается между внешней и внутренней совокупностями значений, связанных с одним и тем же звуковым паттерном. Акустический образ является местом пересечения между внешним и внутренним, между дословным и метафорическим.

Пересечение объективных и субъективных значений одного и того же фонетического паттерна играет крайне важную роль в алхимической практике. «Великое деяние» представляет собой процесс, протекающий между внешними и внутренними совокупностями значений слов, обозначающими объекты, с которыми работают алхимики. Работая над душой «материи» (matter), они одновременно работали над «проблемами» материи (matters) в своей душе. А «решение» («solution») этих «проблем» они искали в своих «растворах» («solutions»). Обратите внимание на то, как алхимия «пробивается» («works through») через полисемию, свойственную фонетическим паттернам. Например, фонетический паттерн «solution» (лат. solutio) на объективном уровне означает «жидкое вещество». Однако на субъективном уровне тот же фонетический паттерн соотносится с совершенно иным внутренним исходным объектом, с «проблемой», и означает «решение проблемы».

Взаимодействие между внутренними и внешними значениями особенно явственно выступает в полисемии следующих фонетических паттернов:

Почему алхимик должен искать ответ на стоящую перед ним проблему в жидкой субстанции? Работал ли он над внешним исходным объектом или над полисемией, свойственной сигнификатору – над фонетическим паттерном? «Играет ли алхимик с субстанциями или со словами»?

От лаборатории к оратории [22]

Выбор жидкости в качестве объекта, на который будет «проецироваться» его бессознательное «решение», ставит вопрос о том, что служит «крючком» для его проекции. Является ли «крючком» определение внешнего исходного объекта (физической субстанции) или сигнификатор, звуковой паттерн «solution» (лат. solutio)? Ранее, обсуждая клинические случаи, мы решали аналогичные проблемы: Чем была вызвана фиксация женщины (борца за свободу) на «библиотеке» («library»), Человека-Крысы – на слове «крыса» («Ratte») – внешними исходными объектами или сигнификаторами – звуковыми паттернами соответствующих слов? Этот вопрос фокусируется на преобразовании бессознательного значения симптома в лингвистическое выражение и может быть разделен на два аспекта: (1) Каким образом трансформируются бессознательные значения в словесные выражения и (2) До какой степени такое обретение языка отделяет человека от материального мира (внешнего исходного объекта) и «посвящает его в общую архетипическую реальность: язык».

Ответ на первый вопрос коренится в отношениях между фонетикой и воображением. В первой главе мы начали рассматривать трансформацию бессознательных значений в словесные структуры, фонетическое письмо. Мы придерживались идей Юнга, в ранних работах которого, посвященных изучению словесных ассоциаций, предполагалось существование фундаментального закона воображения, считалось, что он действует через звуки, а также предполагалось, что между словом и образом существует фундаментальная связь. В пятой главе мы распространили это открытие на материал греческих, латинских и немецких фонетических словесных комплексов, сравнили их и показали, что существует тенденция к группировке, согласно которой бессознательные значения группируются вокруг элементарных звуковых единиц. Ядром может служить конкретный фонетический паттерн (например, «eleu»), в котором содержатся архетипически связанные с ним значения («тот, кто придет в будущем», «плодородие», «будущность», «женская сексуальность и гермафродитизм» и «высвобождение»). Проведенные нами филологические исследования приводят нас к выводу о том, что «на глубинном уровне» (бессознательно) между определенными фонетически соотносимыми словами существуют смысловые отношения. Однако такое соотношение между различными по смыслу словами обусловлено не латентной сексуальностью, грамматикой дискурса или общностью происхождения; оно базируется на лежащем в основе таких слов «архетипическом образе».

Второй аспект проблемы связан с лингвистической относительностью. Уорф показал, что бессознательные значения (криптотипы), содержащиеся в нашем языке, радикально организуют и смещают тот мир, который мы «видим». Через обретение языка ребенок вводится в архетипическую матрицу смысловых отношений. Невозможно переоценить важность этого «лингвистического введения в коллективное бессознательное». Ибо, приобретая лингвистическую компетентность, младенец («infant» – от лат. «infari» – не умеющий говорить) должен научиться разговаривать с миром «через» систему архетипически связанных сигнификаторов: посредством языка. [23] Значение лингвистической матрицы заключается в том, что она представляет собой «систему бессознательных смысловых отношений, предшествующих появлению любого индивидуального «эго»». [24] Ребенок должен принять коллективно признанные значения, расположенные в лингвистической матрице; при этом он сам становится значимой единицей в рамках психологической матрицы общественных смысловых отношений. В качестве таковой его личность демонстрирует психологически ту же самую полисемантическую структуру (множество смысловых комплексов), которую его «родной язык» демонстрирует лингвистически. [25]

Однако обретение языка отделяет ребенка от материального мира, позволяя индивиду создать систему фонетических паттернов, способных замещать реальные объекты. Например, благодаря языку, «Человек-Крыса» приобрел возможность замещать фонетическим паттерном «Ratte» внешний исходный объект: реальную крысу. Такая возможность обусловлена парадоксальным статусом слова, «присутствием во время отсутствия». [26] Язык позволяет нам вызывать различные переживания, связанные с исходным объектом (достаточно вспомнить пример с реальной крысой) во время отсутствия этого объекта. Мы можем говорить о «крысе», «гвоздике», «фиалке», «цветке», «библиотеке», «решении» и т. п. даже во время их отсутствия.

В этой книге мы попытались показать, что обретение языка отделяет говорящего от материального мира (от существующих вне его объектов) и вводит его в общую архетипическую систему смысловых отношений, в систему, группирующую значения в воображении, через аналогию фонетического звучания. Понижение уровня сознания приводит к сдвигу лингвистических ассоциаций от преобладания смысловых концепций, связанных с исходным объектом, к рассмотрению смысловых понятий, связанных с помощью фонетических аналогий с сигнификатором объекта – его фонетическим паттерном. «Этот процесс включает освобождение души (смыслового понятия) от ее пленения материей (реального исходного объекта)». Через обретение языка мы создаем способность извлекать «материю» из жизни и трансформировать ее в воображение.

Примечания к главе VI

[1] C. G. Jung, The Practice of Psychotherapy, trans. R. F. C. Hull (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1966), par. 545. Русс. пер. Юнг К.Г. Практика психотерапии. СПб. 1998

[2] Jacques Lacan, The Insistence of the Letter in the Unconscious, in J. Ehrman, ed., Structuralism (New York: Anchor Books, 1970). Русс. Пер. Жан Лакан. Инстанция буквы в бессознательном. М. 1997

[3] F. de Saussure, Course in General Linguistics, ed. C. Bally and A. Sechehaye, trans. W. Baskin (New York: McGraw Hill, 1966), p. 67.

[4] там же, p. 163. Далее этот момент развивает в «Знаках» Мерло-Понти: «Возвращаясь к разговорному, или живому языку, мы обнаруживаем, что его выразительная ценность не является суммой выразительных ценностей каждого отдельного элемента «цепочки слов». Напротив, эти элементы становятся системой в синхронном порядке в том смысле, что каждый из них обозначает только его отличие от других знаков, которые, по выражению Соссюра, по существу «диакритичны» а поскольку это справедливо в отношении всех этих элементов, в любом языке, то они являются всего лишь разностью сигнификаций. Если в языке что-то подразумевается или говорится, то это происходит не потому, что каждый знак содержит принадлежащую ему сигнификацию, а потому, что все они относятся к сигнификации, вечно пребывающей в напряжении, когда они рассматриваются последовательно по одному, и к которой я их передаю, хотя они ее и не содержат» (Paris: Gallimard, 1966, p. 110). Перевод Вильдена в «Языке самости» Лакана. (New York: Delta Books; 1968), p. 217.

[5] Saussure, Course in General Linguistics, p. 163.

[6] там же, p. 67.

[7] Lacan, J., The Language of the Self, Trans. by Wilden, A. p. 216 [курсив мой]. Эту проблему ранее рассматривал Benveniste, «Nature de signe linguistique» (1939), in «Problemes de linguistique generale» (Paris: Gallimard, 1966), pp. 4955.

[8] Наша задача здесь состоит в том, чтобы поставить под сомнение произвольность отношений между сигнификатором и сигнифицируемым, а не в согласии с Бенвенистом и Вильденом, утверждающих, что отношения между сигнификатором и исходным объектом произвольны. Согласие с представлением о произвольности отношений между сигнификатором и исходным объектом привело бы к эпистемологии, основанной на философии косвенного (indirect) реализма. Структурализм, независимо от того, располагает ли он произвольность между сигнификатором и сигнифицируемым или между сигнификатором и исходным объектом, представляет собой философию косвенного реализма. Вследствие этой произвольности мы не способны прямо «познавать» мир и должны, поэтому, устанавливать эпистемические медиаторы: «инфраструктуры», «символические функции», или «законы». Вместо этого создается архетипическая лингвистика, основанная на философии прямого реализма. Следуя за экологической теорией восприятия Гибсона, основанной на способности человеческого организма воспринимать инварианты в окружающей среде, мы предполагаем, что можно «прямо воспринимать воображение на языке» через системы восприятия, которые настраиваются на «инвариантные структуры, существующие в самом языке». В данном тексте делается попытка продемонстрировать существование архетипических цепочек сигнификаций, которые сопоставляются в языке через инвариантность фонетического паттерна.

[9] C. G. Jung, Experimental Researches, trans. L. Stein (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1973), pp. 3-196, 414-15, 418; and Lacan, The Insistence of the Letter in the Unconscious..

[10] Theodore Thass-Thienemann, Psychotherapy and Psycholinguistics, in Topical Problems of Psychotherapy (1963), 4:41 [курсив мой]. Реальный случай представлен M. A. Sechehaye, The Curative Function of Symbols in a Case of Traumatic Neurosis with Psychotic Reactions, in Psychotherapy of the Psychoses, ed. A. Burton (New York: Basic Books, 1961), pp. 124-51.

[11] Thass-Thienemann, Psychotherapy and Psycholinguistics, p. 41 [курсив мой]. In The Language of the Unconscious, vol. 2, Тасс-Тинеманн далее отмечает: «Библиотека сама здесь оказывается представленной в виде Alma Mater, матери, питающей молоком и медом детей, которых она защищает. Таким образом, библиотека, книги в библиотеке, возвращают ей частично те чувства, которые она испытывала в отношении своей дочери. Книги! (Фр. «livres») Как моя дочь их любила! В будущем она могла бы учить меня.» (стр. 223). Эта клиническая иллюстрация той роли, которую фонетика играет в формировании симптомов, особенно проблематична по отношению к доказательствам реальности наличия фонетических ассоциаций на языках пациентов. В то время как все звуковые ассоциации в случае с описанным Фрейдом случае с «Человеком-Крысой» были явными синхронными ассоциациями на родном немецком языке пациента, нельзя с полной уверенностью говорить о наличии бессознательных фонетических ассоциаций у пациентки доктора Сечехей, которая нигде не говорит, каким был родной язык ее пациентки, и не отмечает, какими языками та владела. Я бы предположил, что пациентка была либо француженкой, либо испанкой; однако это всего лишь догадка. Возможно, что данная пациентка знала латынь, французский и английский языки, что вполне вероятно для образованной европейской женщины.

[12] Влияние лингвистических структур на личность анализировал Лакан. См. Ecrits (Paris: Editions de Souil, 1966) and «The Insistence of the Letter in the Unconscious», trans. J. Miel, in J. Ehrmann, ed. «Structuralism» (Garden City, N.Y.: Anchor, 1970), p. 103.

[13] Важность установления такого отличия рассматривается в работе Бенвениста «Nature de signe lingustique» (1939), стр.49–55.

[14] Martin Ruhland, Lexicon alchemiae, sive Dictionarium alchemisticum (Frankfurt, 1612) repr. Hildesheim, 1964). See also Jung, Psychology and Alchemy, Prima Materia, pp. 304-7.

[15] Theobald de Hoghelande, Theatrum Chemicum (Ursel, 1602) vol. 1, Liber de alchemiae difficultatibus, p. 178–79.

[16] C. G. Jung, Psychology and Alchemy (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1953), pp. 218-21. Русс. Пер. См. Юнг К.Г. Психология и алхимия. Киев. 1998 [17] Там же, Further Notes on Images, Spring 1978, pp. 163-64

[18] J. Hillman, Further Notes, p. 162.

[19] Подход саморефлексии был использован в теории эстетической ответной реакции Wolfgang Iser в его превосходной книге The Act of Reading (Baltimore, Md.: Johns Hopkins Press, 1978).

[20] Юнг описывает субъективный уровень интерпретации в своем эссе «Общие аспекты психологии сновидений» («General Aspects of Dream Psychology»). Он пишет: «Если начать, по примеру школы фрейдизма, считать содержание сновидения «нереальным» или «символическим» и утверждать, что хотя в сновидении говорится о церковном шпиле, в действительности имеется в виду фаллос, то останется всего один шаг до утверждения, что в сновидении часто говорится о сексуальности, но не всегда она подразумевается, равно как до утверждения, что сновидец часто говорит о своем отце, в действительности имея в виду себя самого. Наши имаго являются составными компонентами нашего разума, и если сновидения воспроизводят определенные идеи, то эти идеи, в первую очередь, являются «нашими» идеями, в структуре которых переплетена вся наша сущность. Они представляют собой субъективные факторы, группирующиеся так, как это происходит в сновидении, и выражающие то или иное значение не под воздействием внешних факторов, а под влиянием самых интимных подсказок нашей психики. Сновидения являются крайне субъективным делом, и сновидение представляет собой театр, в котором на сцене находится сам сновидец, одновременно являясь актером, суфлером, постановщиком, автором, публикой и критиком. Эта простая истина формирует базис для восприятия смысла сновидения, который я назвал «интерпретацией на субъективном уровне». Как следует из формулировки, при такой интерпретации все персонажи сновидения воспринимаются как персонифицированные черты личности самого сновидца.» «Structure and Dynamics of the Psyche» (Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1969), par. 509. Русс. Пер. см. в: Юнг К.Г. Структура психики и процесс индивидуации. М. 1996. с. 175.

[21] В «Практике психотерапии» СПб. 1998, в работе «Психология переноса», пар. 454, Юнг замечает двоякий смысл слова «solutio» в алхимической литературе. «Погружение в «море» означает «растворение» в физическом смысле слова» и, одновременно, согласно Дорну, решение проблемы». Дорн пишет в «Theatrum Chemicum» (Ursel, 1602), vol. 2, «Speculativae philosophiae», p. 303: «Studio philosophorum comparatur putrefactio chemica…. Ut per salutionem corpora solvuntur, ita per cognitionem resolvuntur philosophorum dubia» [Химическое разложение можно сравнить с философскими исследованиями…. Подобно тому, как тела растворяются с помощью жидкости, так сомнения философов решаются с помощью знаний].

[22] Большое значение, которое имеет в алхимии пересечение словесного и физического, показывает виньетка на титульном листе книги Кунрата «Amphiteatrum sapiential» (Hanau, 1604). Она представляет собой «графическую иллюстрацию двойственного образа алхимии. Картина разделена на две части. Справа изображена лаборатория, где человек, одетый только в рабочие штаны, работает у огня; слева изображена библиотека, в которой беседуют друг с другом аббат, монах и человек, не принадлежащий к духовному сословию. В центре, на печи, стоит треножник, а на нем круглая колба, в которой находится крылатый дракон. Дракон символизирует предвидение и опыт алхимика, работающего в лаборатории и «теоретизирующего»» (Юнг К.Г., «Психология и алхимия», Рефл-Бук. 1997 пар. 404). Надпись на виньетке гласит: «Лаборатория и оратория».

[23] Jacques Lacan, Ecrits (Paris: Editions du Seuil, 1966), p. 704.

[24] там же, p. 705.

[25] там же.; and Claude Levi-Strauss, Structural Anthropology (Garden City, N.Y.: Anchor Books, 1967), pp. 67, 193. Леви-Стросс Клод. Структурная антропология. М. 1985

[26] Jacques Derrida, Of Grammatology, trans. G. C. Spivak (Baltimore, Md.: Johns Hopkins University Press, 1974), Linguistics and Grammatology, pp. 27–65. Имеется русский перевод книги. См.: Деррида Жак «О грамматологии». М. 2001

Библиография

Aschaffenburg G. Experimentelle Studien uber Assoziationen // Kraepelin. Psychologische Arbeiten 1 (1896): 20999; 2 (1899): 1-83; 4 (1904): 235–375.

Bachelard G. The Poetics of Space. Translated by Maria Foles. Foreword by Etienne Gilson. New York: Orion Press, 1964.

Balken E., Masserman J. The Language of Phantasies of Patients with Conversion Hysteria, Anxiety State and ObsessiveCompulsive Neurosis // Journal of Psychology. 10 (1940): 75–86.

Bar E. The Language of the Unconscious According to Jacques Lacan // Semiotica (1971) 3: 241-68.

Barthes R. Elements of Semiology. New York: Hill and Wang, 1968.

Benveniste E. Problemes de linguistique generale. Paris: Gallimard, 1966.

Bloomfield L. Language. New York: Henry Holt and Co., 1933.

Boas F. The Handbook of American Indian Languages. Washington, D.C.: Government Printing Office, 1911. Especially the chapter «Unconscious Character of Linguistic Phenomena».

Boas F. Race, Language and Culture. New York: Macmillan Company, 1949.,

Bobon J. Psychopathologie de 1 expression. Paris: Masson, 1962.

Boer C., Kugler P. Archetypal Psychology is Mythical Realism. Spring. 1977.

Brown, N.O. Life against Death: The Psychoanalytical Meaning of History. New York: Random House, Modern Library Paperback, 1959.

Brown R. Words and Things. Glencoe, Ill.: Free Press, 1958.

Brown R., Lenneberg E.H. A Study in Language and Cognition // Journal of Abnormal and Social Psychology. 49 (1954): 454-62.

Black, A. H., and Horowitz, A. E. Phonetic Symbolism in Natural Languages.. Journal of Abnormal and Social Psychology 50 (1955): 388-93.

Bunker H.A., Levin, B.D. A Psychoanalytic Notation on the Root GN, KN, CN // In George B. Wilbur and Warren Muensterberg, Psychoanalysis and Culture. New York: International Universities Press, 1951.

Buxbaum E. The Role of a Second Language in the Formation of Ego and Superego // Psychoanalytic Quarterly. 18 (1949): 279-89.

Cassirer E. An Essay on Man: An Introduction to a Philosophy of Human Culture. Garden City, N.Y.: Doubleday, Anchor Books, 1953.

Chafe W. Language as Symbolization.. Language 43, no. 1 (1967): 57–91.

Chomsky N. Aspects of the Theory of Syntax. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1965.

Chomsky N. Current Issues in Linguistic Theory // The Structure Of Language, edited by J. Fodor and J. Katz. Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1964.

Chomsky N. Language and Unconscious Knowledge // Psychoanalysis and Language, edited by J. Smith. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1978.

Chomsky N. Reflections on Language. Enlarged ed. New York: Harcourt Brace Jov,anovich, 1972.

Chomsky N. Review of Skinner s Verbal Behavior. (1959) // The Structure of Language, edited by J. Fodor and J. Katz. Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1964.

Chomsky N. Syntactic Structures. The Hague: Mounton, 1957.

Chomsky N. Topics in the Theory of Generative Grammar. The Hague: Mouton, 1966.

Clark H. Word Associations and Linguistic Theory // New Horizons in Linguistics, edited by J. Lyons. Baltimore, Md.: Penguin, 1970.

Cook A.S. Myth and Language. Bloomington: Indiana University Press, 1980.

Curry A. The Revitalization of Language in Chronic Schizophrenia // American Journal of Psychotherapy. 17 (1963): 4553.

Damstra M. The Phonetic Associative Element in Thought. Development and in Thought-Imagination in the Dream // Psychiatric Quarterly. 28 (1954): 24–26.

D Aquili E. The Influence of Jung on the Works of Levi-Strauss // Journal of the History of Behavioral Science. 11 (1975).

Davis K. Sound in Language // Journal of Nervous and Mental Diseases. 88 (1938): 491–500.

Derrida J. Of Grammatology. Baltimore, Md.: Johns Hopkins University Press, 1974.

Delbruck B. Introduction to the Study of Language // A Critical Survey of the History and Methods of Comparative Philology of Indo-European Languages. London: Trubner, 1882.

De Waelhens A. Sch, izophrenia: A Philosophical Reflection on Lacan s Structuralist Interpretation. Translated by W. Ver Eecke. Pittsburgh: Duquesne University Press, 1978.

Eberhart M. A Study of Phonetic Symbolism of Deaf Children // Psychological Monographs. 52 (1940): 23–42. Eberschweller A. Untersuchungen uber die sprachliche Komponente der Association // Allgemeine Zeitschrift fur Psychiatrie (Berlin) 65 (1908): 240-71.

Edelheit H. Panel on Language and Psychoanalysis // International Journal of Psycho-Analysis. 51 (1970): 237-43.

Edelson M. Language and Dreams: The Interpretation of Dreams Revisited //Psychoanalytic Study of the Child. 27 (1972): 20382.

Edelson M. Language and Interpretation in Psychoanalysis. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1976.

Ehrmann J., ed. Structuralism. Garden City, N.Y.: Anchor Books, 1970.

Entralgo P. The Therapy of the Word in Classical Antiquity. Translated by L. J. Rathe and J. M. Sharp. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1970.

Fages J.-B. Comprendre Jacques Lacan. Toulouse: Privat, 1971.

Fodor J., et al. The Psychology of Language. New York: McGrawHill, 1974.

Forrester J. Language and the Origins of Psychoanalysis. New York: Columbia University Press, 1980.

Freud S. Jokes and Their Relation to the Unconscious (1905), Standard Edition, vol. 8.

Freud S. Interpretation of Dreams. Translated by J. Strachey. New York: Avon Books, 1972.

Freud S. The Origins of Psychoanalysis, Drafts and Notes, 1887–1902.

Freud S. Psychopathology of Everyday Life, Standard Edition, vol. 6. London: Hogarth Press, 1953.

Freud S. Zur Auffassung der Aphasien (1891); Eng. trans.: On Aphasia. London and New York: International Universities Press.

Gibson J.J. New Reasons for Realism.. Syntheses 17 (1967):162-72.

Gibson J.J. On the Concept of.Formless Invariants. in Visual Perception // Leonardo 6 (1973): 4345.

Gibson J.J. The Theory of Affordances // R. E. Shaw and J. Bransford, eds., Perceiving, Acting and Knowing: Toward an Ecological Psychology. Hillsdale, N.J.: Erlbaum, 1977.

Goldstein K. Language and Language Disturbance. New York: Grune and Stratton, 1948.

Greenson R. The Mother-Tongue and the Mother // International Journal of Psycho-Analysis. 31 (1950): 18–23.

Heisenberg W. Across the Frontiers. New York: Harper and Row, 1974.

Hillman J. The Dream and the Underworld. New York: Harper and Row, 1979.

Hillman J. The Fiction of Case History // Religion as Story, edited by James Wiggins. New York: Harper and Row, 1975

Hillman J. Further Notes on Images // Spring. 1978. P. 152-82.

Hillman J. An Imaginal Ego // Inscape 2. London: British Association of Art Therapists, 1970.

Hillman J. An Inquiry into Images // Spring. 1977. P. 62–88.

Hillman J. The Myth of Analysis. Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 1972.

Hillman J. Re-Visioning Psychology. New York: Harper and Row, 1975.

Hillman J. The Therapeutic Value of Alchemical Language // Dragonflies (Fall 1978). P. 33–42.

Hillman J., Berry P. Archetypal Therapeutics // Unpublished paper presented at the First International Seminar on Archetypal Psychology, University of Dallas, January 1977.

Jakobson R. Linguistics and Poetics. (1958) // R. T. and F. M. de George, eds. The Structuralists: From Marx to LeviStrauss. Garden City, N.Y.: Anchor, 1972.

Jakobson R., Halle M. Fundamentals of Language (1956). 2d ed. The Hague: Mouton, 1971.

Jespersen O. Language: Its Nature, Development and Origin. New York: Macmillan Co., 1922, reprinted 1949.

Jespersen O. The Philosophy of Grammar. New York: Henry Holt and Co., 1934.

Jung C.G. Archetypes and the Collective Unconscious. Translated by R. F. C. Hull. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1959.

Jung C.G. Experimental Researches. Translated by L. Stein. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1973.

Jung C.G. Memories, Dreams, Reflections. New York: Pantheon, 1963.

Jung C.G. Mysterium Coniunctionis. Translated by R. F. C. Hull. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1956.

Jung C.G. The Practice of Psychotherapy. Translated by R. F. C. Hull. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1966.

Jung C.G. Psychology and Alchemy. Translated by R. F. C. Hull. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1953.

Jung C.G. The Structure and Dynamics of the Psyche. Translated by R. F. C. Hull. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1960.

Jung C.G. Symbols of Transformation. Translated by R. F. C. Hull. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 1960.

Kent G.H., Rosanoff A. J. A Study of Association in Insanity // American Journal of Insanity. 67 (1910): 3796, 317-90.

Kittelson M.L. Sounding the Soul: The Art of Listening, Daimon Verlag, 1995.

Kris E., Kaplan A. Aesthetic Ambiguity // E. Kris, Psychoanalytic Explorations in Art. New York: International Universities Press, 1952.

Kubie L.S. Body Symbolism and Development of Language.. Psychoanalytic Quarterly 3 (1934): 430-44.

Kubovy M., Pomerantz J., eds. Organization of Perception. Hillsdale, N.J.: Erlbaum, in press.

Kugler P.K. Involutary Poetics. New Literary History // A Journal of Theory and Interpretation. 15 (1983-1984).

Kugler P.K. Die Funktion der Sprache in der Traumbildung // Gorgo: Zeitschrift fur archetypische Psychologie,und bildhaftes Denken. No. 7. 1984a.

Kugler P.K. L Alchimie du Discours: Lacan and Jung, Cahiers de Psychologie Jungienne, No. 38, 1986c.

Kugler P.K. Jacques Lacan: Postmodern Depth Psychology and the Birth of the Self-Reflexive Subject // The Book of the Self, Ed. Polly Young-Eisendrath and James Hall, New York Univ. Press, 1987.

Kugler P.K. The Unconscious in a Postmodern Depth Psychology. C G. Jung and the Humanities, edited by K. Barnaby and P. Acierno. Princeton: Princeton University Press.

Kugler P.K. The Subject of Dreams // Dreaming, 3/2 (1993).

Kugler P.K. Psychic Imaging: A Bridge between Subject and Object // The Cambridge Companion to Jung, Ed. Polly Young-Eisendrath and Terrence Dawson, Cambridge Univ. Press, Cambridge 1997.

Kugler P.K. Psyche, Language, and Biology. in Controversies in Analytical Psychology / Ed. Robert Withers, Routledge, London, 2002.

Kugelman R. Etymology as a Psychological Operation // Dragonflies (Fall 1978), pp. 43–63.

Kuhn T. The Structure of Scientific Revolutions. 2d enlarged ed. Chicago: University of Chicago Press, 1970.

Kwant R. Phenomenology of Language. Pittsburgh, Pa.: Duquesne University Press, 1965.

Lacan J. Ecrits 1. Paris: Editions du Seuil, 1966.

Lacan J. The Insistence of the Letter in the Unconscious.. In J. Ehrman, ed., Structuralism. New York: Anchor Books, 1970.

Lacan J. The Language of the Self: The Function of Language in Psychoanalysis (1956). Translated by A. Wilden. Baltimore, Md.: Johns Hopkins University Press, 1968.

Lacan J. The Mirror-phase as Formative of the Function of the I, trans. J. Roussel // New Left Review 51 (1968): 71–77.

Lacan J. Seminar on the.Purloined Letter.. (1956). Translated by J. Mehlman // French Freud: Structural Studies in Psychoanalysis, Yale French Studies (1972), no. 48.

Lacan J. Le Symbolique, l.imaginaire et le reel, Conference a la Societe fran_aise de psychanalyse, July 1953. (Unpublished.)

Lakoff R. Review Article: Language and Interpretation in Psychoanalysis. By Marshall Edelson // Language. 54, no. 2 (1978): 377-94.

Lanz H. The Physical Basis of Rime: An Essay on the Aesthetics of Sound. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 1931.

Laplanche J., Leclaire S. The Unconscious. (1966). Translated by P. Coleman // French Freud: Structural Studies in Psychoanalysis. Yale French Studies (1972), no. 48.

Laplanche J., Pontalis, J.-B. The Language of Psychoanalysis. Translated by D. Nicholson-Smith. New York: Norton, 1973.

Lavers A. Some Aspects of Language in the Work of Jacques Lacan // Semiotics. 3 (1971): 269-79.

Leavy S.A. The Psychoanalytic Dialogue. New Haven and London: Yale University Press, 1980.

Leclaire S. Psychoanalyse, Paris: Editions du Seuil, 1968. Levi-Strauss C. Effectiveness of Symbols. (1958) // Structural Anthropology. Garden City, N.Y.: Anchor, 1967.

Levi-Strauss C. Linguistics and Anthropology.. In Structural Anthropology. Garden City, N.Y.: Anchor, 1967.

Levi-Strauss C. The Savage Mind. Chicago: University of Chicago Press, 1968.

Litowitz B. Individual and Shared Meanings // Papers in Linguistics. Edmonton, Linguistic Research, Inc., 1978.

Litowitz B. On Overdetermination // Psychoanalysis and Language, ed. J. Smith. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1978.

Litowitz B. The Structure of Semantic Networks.. Ph.D. dissertation. Parts appear in.Language: Waking and Sleeping.. Psychoanalysis and Contemporary Science 4 (1975): 291–330.

Lockhart R. Words as Eggs // Dragonflies (Fall 1978). P. 3-32.

Loewenstein R. Some Remarks on the Role of Speech in Psycho Analytic Technique // International Journal of Psychoanalysis. 37 (1956): 460-68.

Lotman F. Zur Pathophysiologie der erschwerten Wortfindung bei Aphasien // Schweiz. Archiv fu Neurologie und Psychiatrie. 35 (1933).

Macleod R.B., Pick H.L. eds. Perception: Essays in Honor of Gibson. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 1974.

Marty A. Nachgelassene Schriften. Vol. 1: Psyche und Sprachstruktur; Vol. 2: Uber den Wert und Methode einer beschreibenden Bedeutungslehre. Edited by Otto Funke. Bern: Francke, 1950.

Meier C.A. Die Bedeutung des Traums. Olten: WalterVerlag AG, 1972.

Meier C.A. Die Empirie des Unbewussten. Zurich: Rascher Verlag, 1968.

Michaels C., Carello C. Direct Perception. Englewood Cliffs, N.J.: Prentice-Hall, 1981.

Miel J. Jacques Lacan and the Structure of the Unconscious. (1966) // J. Ehrmann, ed., Structuralism. Garden City, N.Y.: Anchor, 1970.

Merleau-Ponty M. Signs. Translated by Richard McCleary. Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 1964.

Moore E., ed. Charles S. Peirce: The Essential Writings. New York: Harper and Row, 1972.

Mounin G. Clefs pour la linguistique. Paris: Seghers, 1971.

Mowrer H. The Psychologist Looks at Language // American Psychologist (1954): 659-95.

Newman S.S. Further Experiments in Phonetic Symbolism // American Journal of Psychology 45 (1933): 53–75.

Onians R.B. The Origin of European Thought about the Body, the Mind, the Soul, the World, Time and Fate // New Interpretations of Greek, Roman and Kindred Evidence; also of Some Jewish and Christian Beliefs. Cambridge: At the University Press, 1954.

Palmier J.-M. Lacan. Paris: Editions Uni,versitaires, 1969.

Palmier J.-M. Lacan: Le symbolique et l imaginaire. Paris: Editions Universitaires, 1972.

Piaget J. The Language and Thought of the Child. New York: World Publishing Co., Meridian Books, 1955.

Pick H., Saltzman E., eds. Modes of Perceiving and Processing Information, Hillsdale, N.J.: Erlbaum, in press.

Rappaport D. The History of the Concept of Association of Ideas. New York: International University Press, 1974.

Reguin, ed. Attention and Performance VII. Hillsdale, N.J.: Erlbaum, in press.

Ricoeur P. The Conflict of Interpretation. Edited by D. Ihde, translated by K. McLaughlin et. al. Evanston, Ill.: Northwestern University Press, 1974.

Ricoeur P. Freud and Philosophy. New Haven: Yale University Press, 1970.

Ricoeur P. Image and Language in Psychoanalysis // Psychoanalysis and Language, ed. J. Smith. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1978.

Ricoeur P. The Problem of the Double-sense as Hermeneutic Problem and as Semantic Problem // Myths and Symbols, edited by J. M. Kittagawa and C. H. Long. Chicago: Chicago University Press, 1969.

Ricoeur P. Structure, Word, Event. Translated by R. Sweeney // Philosophy Today 12, nos. 2–4 (Summer 1968).

Rifflet-Lemaire A. Jacques Lacan. Brussels: Ressart, 1970. Rosen V.H. Disorders of Communication in Psychoanalysis // Journal of American Psychoanalytic Association 15 (1967): 467-90.

Rosen V.H. Sign Phenomena and their Relationship to Unconscious Meaning // International Journal of Psycho-Analysis 50 (1969): 197–207.

Roussel J. Introduction to Jacques Lacan // New Left Review 51 (1968): 63–70.

Ruse J. The Structure of Associations in Language and Thought. Baltimore, Md.: Johns Hopkins Press, 1965.

Sapir E. Language: An Introduction to the Study of Speech. New York: Harcourt, Brace and Co., 1949.

Sapir E. Sound Patterns in Language // Language 1 (1925): 37–51.

Sapir E. A Study in Phonetic Symbolism // Journal of Experimental Psychology 12 (1929): 225-39.

Sardello R. Ensouling Language.. Dragonflies (Fall 1978), pp. 1–2.

Saussure F. de. Cours de linguistique generale (1915). Edited by T. de Mauro. Paris: Payot, 1972. (Course in General Linguistics. Edited by C. Bally and A. Sechehaye, translated by W. Baskin. New York: McGraw-Hill, 1966.)

Schafer R. Psychoanalysis without Psychodynamics // International Journal of Psycho-Analysis. 56 (1975): 41–56.

Schneideriman S. Returning to Freud: Clinical Psychoanalysis in the School of Lacan. New Haven, Conn.: Yale University Press, 1980.

Sechehaye M.A. Autobiography of a Schizophrenic Girl. New York: Grune and Stratton, 1951.

Sechehaye M.A. The Curative Function of Symbols in a Case of Traumatic Neurosis with Psychotic Reactions // Psychotherapy of the Psychoses, edited by A. Burton, pp. 124-51. New York: Basic Books, 1961.

Sechehaye M.A. A New Psychotherapy in Schizophrenia: Relief of Frustration by Symbolic Realization. New York: Grune and Stratton, 1956.

Sechehaye M.A. Symbolic Realization: A New Method of Psychotherapy Applied to a Case of Schizophrenia. New York: International, University Press, 1951.

Shaw R., Bransford J., eds. Perceiving, Acting and Knowing: Toward an Ecological Psychology. Hillsdale, N.J.: Erlbaum, 1977.

Siegelman E. Metaphor and Meaning in Psychotherapy. New York: Guilford Press, 1990.

Southard E.E. On the Application of Grammatical Categories to the Analysis of Delusions // Philosophical Review 25 (1916): 445-50.

Sperber H. Uber den Einfluss sexueller Momente auf Entstehung und Entwicklung der Sprache // Imago. 1 (1912): 405-54.

Stein C. The, Secret of the Black Chrysanthemum: Charles Olson s Use of the Writings of C. G. Jung // Ph.D. dissertation. University of Connecticut, 1979.

Stein M. Psychological Interpretation: A Language of Images.. Dragonflies (Fall 1978), pp. 91-105.

Thass-Thienemann T. The Interpretation of Language. Volumes 1 and 2 New York: Jason Aronson, 1973.

Thass-Thienemann T. Left-handed Writing: A Study in the Psychoanalysis of Language // Psychoanalytic Review 42 (1955): 239-61.

Thass-Thienemann T. Oedipus and the Sphinx: The Linguistic Approach to Unconscious Fantasies // Psychoanalytic Review 44 (1957): 40–73.

Thass-Thienemann T. Psychotherapy and Psycholinguistics // Topical Problems of Psychotherapy 4 (1963): 37–45.

Troubetzkoy N.S. Principes de Phonologie. Translated by L. Cantineau. Paris: Societe Linguistique de Paris, 1949.

Urban W.W. Language and Reality: The Philosophy of Language and the Principles of Symbolism. New York: Macmillan Co., 1939.

Verbrugge R.R. Resemblances in Language and Perception // Perceiving, Acting, and Knowing: Toward an Ecological Psychology. Hillsdale, N.J.: Erlbaum, 1977.

Vossler K. The Spirit of Language in Civilization. London: Routledge and Kegan, Paul, 1951.

Vygotsky L. Thought and Language. With an introduction by Jerome Brunner and translated by E. Hanfmann and G. Vakar. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1962.

Walder R. The Principle of Multiple Function: Observations on Over-Determination // Psychoanalytic Quarterly 5 (1936): 4562.

Werner H., Kaplan B. Symbol Formation: An Organismic-Developmental Approach to Language and Expression of Thought. New York: John Wiley and Sons, 1963.

Whitehead A.N. Science and the Modern World. New York: Macmillan Publishers, 1967.

Winnicott D.W. Mirror-Role of Mother and Family in Child Development // In Playing and Reality. Harmondsworth, Eng.: Penguin Books, 1971.

Wittgenstein L. Philosophical Investigations. Oxford: Blackwell, 1953.

Wittgenstein L. Tractatus Logico-Philosophicus. New York: Harcourt, Brace and Co., 1922.

Whorf B.L. Language, Thought, and Reality. New York: John Wiley and Sons, 1956.

Woods F.A. Rime-Words and Rime-Ideas // Indogermanische Forschungen 12 (1907): 133-71.

Wundt W. Sprachgeschichte und Sprachpsychologie. 4th edition. Leipzig: Engelman, 1893.

Ysseling S. Structuralism and Psychoanalysis in the Work of Jacques Lacan // International Philosophy Quarterly. 19 (1970): 102-17.

Статьи разных лет

Психика, язык и биология: ко-эволюционный подход[7]

Одна из важнейших и сложнейших задач, стоящих в наши дни перед глубинной психологией, заключается том, чтобы выяснить, каким образом архетипы соотносятся с биологией, культурой и языком. В каждой из перечисленных областей имеются собственные трудности. Еще труднее установить, каким образом они влияют на изменение природы человека во времени. Мы исследуем эволюцию, в процессе которой благодаря взаимодействию биологии с языком и культурой появляются архетипические составляющие человеческой природы. [1]

За последние годы само понятие человеческой природы и ее «сущностных», или архетипических аспектов стало предметом ожесточенных споров между двумя соперничающими теоретическими направлениями. Одну из соперничающих сторон представляют социальные конструктивисты, внимание которых сконцентрировано на роли, принадлежащей языку и культуре в «построении» нашего ощущения реальности, а также архетипических аспектов человеческой психики. Другую сторону представляют эволюционные психологи, подчеркивающие роль эволюции и биологии человека. В каждом из направлений функции и онтологический статус архетипа существенным образом отличаются друг от друга. Социальные конструктивисты рассматривают «архетип» как лингвистический конструкт, метафорический побочный продукт языка, или культурный артефакт, в то время как эволюционные психологи конструируют архетипы как генетически заданные сущности, коренящиеся в биологии, развитие которых происходит в процессе эволюции. Чтобы лучше понять сущность спора о роли языка и биологии, рассмотрим сначала ключевые понятия и попытаемся при этом по-новому осмыслить, каким образом язык и культура взаимодействуют с биологией в процессе развития человеческой психики.

Пост-модернизм и социальный конструктивизм

В течение нескольких последних десятилетий в социальных науках произошел революционный переворот, получивший название терминологического (языкового) переворота в философии, пост – модернизма в искусстве и конструктивизма в социальных науках (Wittgenstein, L., 1958; Derrida, 1974; Foucault, 1967; Adams, 1996; Goldberg, 1994; Haukes, 2000; Kugler, 1990а, 1990b; Moore, 1999; Teicholz, 1999). Общим, что характеризует все направления, было пристальное внимание к той роли, которую играют язык и культура в построении наших теорий и в осознании нами своей идентичности.

Языковой переворот в философии позволил осознать тот факт, что любые теории, относящиеся к литературе, философии, терапии или науке, не дают однозначного представления о так называемом эмпирическом мире. Наши теории и термины, их объясняющие (например, «архетип»), не имеют выхода за пределы языка, ни объективного, ни эмпирического, и не могут служить основой, они могут только выполнять роль медиаторов или посредников. Читатель любого текста – художественного, или научного – зависает между дословным и метафорическим смыслом «корневых» метафор текста; он оказывается не в состоянии поддерживать постоянную связь между различными значениями корневых метафор и их единым, однозначным смыслом. Это неизбежно приводит к определенной лингвистической относительности и семантической недетерминированности в отношении к любой текстуальной формулировке.

На наши теории и описания личности влияет не только используемая лингвистическая среда, но и то, что Юнг называл нашим «личным уравнением». Помимо строго фиксированных языковых особенностей теории, социальные конструктивисты подчеркивают также огромное количество вариаций психологических феноменов, обнаруживаемых в различных культурах мира как в наши дни, так и на протяжении истории развития человечества. Культурные различия объясняются через различия в местных условиях, через лингвистические ограничения и особенности исторического развития. С этой точки зрения конструируется не мир и его свойства, а, скорее, сами словесные описания (вокабулярии), через которые мы их узнаем. Используемые в этих вокабуляриях термины (научные, математические, психологические, мифологические, относящиеся к художественной литературе и т. д.), характеризующие мир и его свойства, конструируются людьми, живущими в конкретной географической местности, в определенный момент истории, включенными в единый культурный контекст и находящимися в определенной возрастной фазе своего жизненного цикла. Все перечисленные факторы оказывают слабое влияние на наши описания мира. При смещении любого из них смещается и наше понимание его свойств.

Чтобы оценить роль, которую язык играет в структурировании психики, рассмотрим онтогенетическую значимость языка и его влияние на психическое развитие.

Возникновение подражательной (миметической) функции

В психологической жизни ребенка наиболее важная роль принадлежит языку. Возможность психической репрезентации (речевого воспроизводства) появляется у ребенка в возрасте между шестью и восемнадцатью месяцами, когда у него развивается способность выделять и узнавать свой собственный образ как нечто особое, отличное от других (as other). Например, младенец, который ранее, глядя в зеркало, не проявлял никаких эмоций, вдруг начинает улыбаться, видя свой отраженный образ, ибо у него развивается способность узнавать себя (Lakan, 1977; Kugler, 1987). Достижение первоначальной рефлексивности отделяет психический образ ребенка от его физического тела. До достижения этой стадии ребенок не обладает способностью отделять субъективное от объективного, представление от биологической сущности. Желание и его объект неразличимы. Ощущая голод, ребенок не понимает, что это его голод, ибо младенец не обладает способностью воспринимать «себя» отдельно от своего биологического желания. Однако на этапе «зеркала» такое единство переживаний расщепляется, и у ребенка появляется способность отличать психический образ от биологического переживания.

Через процесс развития способности к репрезентации и репликации (воспроизведению), вначале на уровне психических образов, а затем и на языковом уровне, от самости отделяется некоторая часть, способная к саморефлексии (self-reflection). Невозможно переоценить важность появления разделившегося субъекта, структуры эго-Самость (Kugler, 1993). Ибо в процессе приобретения лингвистических навыков младенец учиться разговаривать с миром с помощью системы коллективно выработанных символов, системы бессознательных значений, организованных еще до появления индивидуального эго (Lakan, 1977; Kugler, 1983, 1983-4).

От имаго[8] слову: онтологический разрыв (Rupture)

Дифференциация биологического младенца и психического образа, с которым младенец идентифицирует себя, является всего лишь предвестником значительно более глубокого разделения психики, которое происходит в процессе освоения языка, когда на смену зеркальному образу тела приходит лингвистический образ, понимание местоимения первого лица, единственного числа. Вместе с освоением языка наступает второй онтологический разрыв, на этот раз между словом и телом, между описанием и событием. На зеркальной стадии появление человека становится возможным тогда, когда неврологическое развитие позволяет младенцу различать объекты; человек как субъект появляется после того, как ребенок приобретает способность осуществлять репрезентацию и репликацию (воспроизведение). Осознание того, что человеческая субъективность конструируется посредством рефлексивного создания репрезентаций приводит к пониманию того, что мы находимся в языковой среде и постоянно создаем метафоры собственной личности, равно как и «понимаем» собственную личность.

Человек как субъект – это нечто, сконструированное с использованием метафор в каждом измерении нашего психического существования; и он не может появиться без участия сложной лингвистической среды. Ибо без способности самости представлять себя либо в виде образа, либо словесно, что позволяет взглянуть на себя с иной перспективы, отсутствовала бы возможность конструировать личность и характерную для нее способность репрезентации и саморефлексии (Kugler, 1987; Lakan, 1977). Рассмотрим теперь филогенетическую значимость развития языка для эволюции психики и, в частности, роль Дарвина и новейшие достижения эволюционной психологии.

Возобновление интереса к дарвинизму

Интерес к дарвинизму возродился в начале 1960-х годов, когда робкий аспирант Лондонской Школы Экономики Уильям Гамильтон поставил под сомнение дарвиновскую теорию групповой селекции (группового отбора). По мнению Дарвина, в том случае, если альтруизм благоприятствует виду или группе, в которой живет человек, то это будет поддержано естественным отбором. Группы, в которых люди приносят себя в жертву ради общего блага, будут более сплоченными и, следовательно, более преуспевающими, по сравнению с другими группами. Справедливость дарвиновской теории группового отбора не ставилась под сомнение вплоть до 1960-х годов. И тут появился Гамильтон со своим утверждением, согласно которому в любой группе будет существовать тенденция эксплуатации альтруистов не-альтруистами, и тогда последние станут обладателями большей части ресурсов. А это даст не-альтуистам лучшие возможности воспроизводства и повысит их выживаемость. И, рассуждал он, альтруисты со временем исчезнут. Но если все обстоит именно таким образом, то, с удивлением размышлял Гамильтон, как могут выживать и передаваться по наследству из поколения в поколение гены, обеспечивающие альтруистское поведение?»

В детстве Гамильтон часто помогал матери, державшей рядом с домом пчелиные ульи. Пытаясь понять дарвиновскую теорию группового отбора, он вспомнил, как его жалили осы, когда ему случалось проходить мимо улья. Заметив потенциальную опасность, рабочие пчелы вылетали и жалили агрессора. Острие пчелиного жала оставалось в его теле, и при попытках пчелы улететь она погибала, не сумев высвободить заднюю часть своего туловища. Успешная атака рабочей пчелы, защищающей свою популяцию, означает ее верную смерть. Гамильтон задумался над тем, как теория эволюции Дарвина могла объяснять такую суицидную форму адаптации, особенно в свете того факта, что гены рабочих пчел не передавались следующим поколениям.

Принятие генной перспективы

Гамильтон объяснил такое альтруистское поведение, исходя из характера репродуктивной системы пчел. Рабочие пчелы не дают потомства; воспроизводство осуществляется исключительно пчелиной маткой. Однако Гамильтон понял, что все рабочие пчелы порождены одной матерью и, следовательно, обладают одинаковым процентом ее генов. Гамильтон рассудил, что, с точки зрения генов, не играет роли, выживет ли или погибнет отдельный организм; важно, чтобы продолжала жить копия генов. В случае с ужалившей его пчелой копии одинаковых генов продолжали жить во всех других пчелах данного улья. Переместив фокус эволюционной перспективы с индивидуального организма на сами гены, Гамильтон смог сформулировать свое понимание «включенного фитнеса» («inclusive fitness») или «родственного отбора» благодаря утверждению, что «главную роль в эволюции играет выживание генов, а не индивидов». (Gamilton, 1963, 1995). Такое смещение перспективы с отдельного организма на ген переориентировало эволюционную теорию и освобождало пространство для современного возрождения интереса к теориям Дарвина.

Одной из наиболее известных книг, связанных с проблемами неодарвинизма, является книга Ричарда Докинса «Эгоистический ген» (1976. Русский пер. 1993). Основная идея данного произведения базируется на представлении Гамильтона об эгоистичности гена, заинтересованного в собственном выживании в большей мере, чем в выживании индивида. Книга Докинса вызвала в свое время противоречивые отклики, поскольку в ней провозглашалась идея, согласно которой люди представляют из себя «машины для выживания», «транспортные средства, слепо запрограммированные на сохранение эгоистических молекул, известных под именем генов» (Предисловие к книге «Эгоистический ген»). Когда более двадцати пяти лет тому назад Докинс впервые озвучил свою теорию эгоистического гена в качестве усовершенствованного варианта теории естественного отбора Дарвина, ее посчитали радикальной. Сегодня, с развитием эволюционной психологии, идея о том, что гены предпринимают все меры, необходимые для собственного воспроизводства в следующем поколении, представляется в определенных кругах совершенно ортодоксальной (Dawkins, 1976; Barkow, J.M., Cosmides, L. and Tooby 1992; Dennett, 1995). [2]. Вышеперечисленные неодарвинисты утверждают, что под широким разнообразием культурных вариаций располагаются идентичные по существу структуры человеческого разума.

Для многих неодарвинистов наиболее существенная эволюция человеческого мозга произошла до появления земледелия в эпоху неолита (Tooby, J and Cosmides, L, 1990b; Pinker, S, 1994, 1997; Stevens, A. & Price, J, 1996; Stevens, A., 1999). На генетическом уровне эволюционные изменения протекают крайне медленно. Прошло всего лишь 10000 лет с тех пор, как после революции, происшедшей в эпоху неолита, люди впервые начали выращивать продукты питания и строить города. С точки зрения эволюционной психологии со времени эпохи плейстоцена прошло слишком мало времени, чтобы поведение человека претерпело изменения на генетическом уровне. Соответственно, в мозгу современного человека должны существовать структуры, появившиеся в процессе приспособления наших предков – охотников и собирателей – к новым условиям. Энтони Стивенс и Джон Прайс полагают, что архетипические структуры современной психики адаптированы к условиям, существовавшим в эпоху плейстоцена. Чтобы понять ментальность современного человека, включая его психопатологию, клиницисту необходимо понимать его поведение, отчасти представляя себе, какие адаптационные изменения произошли в психике человека, в процессе приспособления к требованиям окружающей среды в эпоху плейстоцена (Stevens, A. & Price, J, 1996; Stevens, A., 1982, 1999). Теория Стивенса, согласно которой архетипы возникли в процессе биологической адаптации и естественного отбора, базируется на нескольких допущениях: (1) процесс эволюции протекает для всех видов одинаково, (2) учение, язык, культура и сознание играют только вторичную роль в уравнении эволюции и (3) архетипы включены в генетический код биологии человека. Но что нам делать, если эволюция человека фундаментально отличается от аналогичного процесса других видов? Возможно ли, что приобретая способность символического представления, наш вид перешел через водораздел, отделяющий человека от животного и навсегда изменил процесс своей эволюции?

Биология и язык: ко-эволюционный процесс

«… основные структурные и функциональные изменения, позволяющие человеческому мозгу совершать подвиги, явились ответом на нечто столь абстрактное и виртуальное, как слова… первое применение символов нашими далекими предками изменило характер влияния процессов естественного отбора на эволюцию человеческого мозга.»

Терренс У. Дикон (1997)

В последние годы начала оформляться теория, являющаяся альтернативой теории эволюции Дарвина (Deacon, 1997; Durham, 1991; Blackmore, 1999; Hogenson, 1999; Mithen, 1996). Вместо того, чтобы фокусироваться на биологическом сходстве эволюции людей и других животных, в этой теории подчеркивается то, что свойственно только эволюции человека – роль языка и культуры в эволюционном процессе.

Большим эволюционным скачком для человека послужило появление символического представления (representation) и языка. Хотя у некоторых других представителей животного мира появились определенные коммуникативные способности (например, у обезьян, шимпанзе, попугаев и дельфинов), все же крайне велики различия между языком человека, с его способностью к созданию символов, и другими природными способами общения (Deacon, 1997). Однако мы можем спросить, по какой причине появление языка и его способность к символическому представлению играют столь важную роль с эволюционной точки зрения? Если ген воспроизводит биологическую информацию и физически передает ее следующему поколению, язык позволяет создавать и воспроизводить информацию нового типа, информацию психическую и культурную, которая также может дублироваться и передаваться другим представителям данного вида. Появление этой продуктивной способности привело к созданию в процессе эволюции человека второго средства передачи информации последующим поколениям. До появления языка обучение не могло происходить на символическом уровне. Однако с его появлением появилась и способность распространять результаты обучения.

Однако каким же образом этот культурный и лингвистический процесс распространения информации между поколениями может динамически взаимодействовать с процессом генетической эволюции? Посмотрим, например, на резкое увеличение среднего роста людей, происшедшее за последние двести лет. В какой мере такое биологическое изменение может быть отнесено за счет видовых генетических изменений? По мнению стойкого дарвиниста Дэниела Деннета, едва ли даже небольшую долю таких изменений можно объяснить эволюционными генетическими изменениями человека (Dennett, 1995). В течение периода резкого изменения роста человека прошла всего лишь смена примерно десяти поколений. Даже при наличии в окружающей среде значительных сил, оказывающих воздействие на подобные адаптивные перемены, генетически это слишком короткий период для такого быстрого изменения физического роста. Однако в течение указанного периода произошли действительно значительные перемены в условиях жизни, медицинском обслуживании, здравоохранении, технологии земледелия, а также в режиме питания. «Такие изменения привели к существенным переменам фенотипа человека» за последние двести лет.

Под впечатлением столь мощного воздействия культуры на процесс эволюции Деннет пишет: «Тем, кто приписывает происходящие в человеке изменения генетическому фактору, необходимо иметь в виду, что буквально все различия между людьми, скажем, эпохи Платона и живущими в наши дни – их физические способности, наклонности, установки, перспективы – обусловлены переменами в культуре, поскольку нас отделяют от Платона менее двухсот поколений. Однако изменения в условиях окружающей среды под воздействием новых явлений в культуре в такой сильной степени и так быстро меняют ландшафт фенотипического выражения, что, в принципе, они могут весьма быстро изменить и давление на генетический отбор – простым примером такого изменения давления в области селекции под воздействием изменений в поведении служит Эффект Болдуина» (Dennett, 1995).

Эффект Болдуина

Эффект Болдуина назван так по имени одного из своих открывателей, ведущего американского специалиста в области детской психологии девятнадцатого века. Данный эффект был одновременно выявлен двумя эволюционистами девятнадцатого века, Конвеем И. Морганом и Г. Ф. Осборном. [3] Будучи одним из первых эволюционистов, Болдуин в своей теории эволюции ввел в свое уравнение фактор разума. Он пытался доказать, что люди могут влиять на эволюцию своего вида, изменяя условия окружающей среды на протяжении своей жизни, облегчая тем самым решение стоящих перед ними проблем в будущем, облегчая конкуренцию для своих потомков.

Теория Болдуина изложена в его эссе «Новый фактор эволюции», где он утверждает: «Тем самым на эволюцию в равной мере влияют как биология, так и психология» (Baldwin, 1896; Hogenson, 1999). Эффект Болдуина является важным вкладом в теорию эволюции, поскольку он вводит в эволюционный процесс факторы разума и психологии, исключая при этом проблемы, мучившие Ламарка, с его теорией прямой передачи следующим поколениям приобретенных характеристик и признаков. Джордж Хогенсон, аналитик-юнгианец и философ, написал эссе на тему «Эволюция, психология и появление психики», в котором он говорит о влиянии Болдуина и Моргана на теорию архетипов Юнга. С помощью тщательно осуществленного им анализа своих первых формулировок взаимоотношений между архетипами и инстинктами, Хогенсон убедительно демонстрирует влияние Болдуина и Моргана на теорию Юнга. В отличие от Фрейда, который был очевидным приверженцем теории Ламарка, Юнг не поддерживал теорию прямой наследственной передачи приобретенных признаков. Напротив, вслед за Болдуином и Морганом, он пытался понять влияние психологии и обучения на эволюцию человека. [4] Хогенсон соединяет ранние теоретические высказывания Болдуина с современными достижениями когнитивной психологии и нейронаук (neurosciences). C начала 1980-х годов в результате создания мощных компьютеров резко возросли наши возможности по проведению исследований в области эволюционных изменений. С помощью компьютеров исследователи могут теперь моделировать сложнейшие эволюционные процессы; в лабораторных экспериментах для этого потребовалось бы слишком много времени. В 1987 году Джеффри Хинтон и Стивен Нолэнд опубликовали крайне важную работу, в которой ими было описано применение компьютерного моделирования для изучения влияния обучения на эволюцию человека. Они показали, что если какой-то организм сможет учесть влияние обучения на некоторые генетические параметры, то он окажется более адаптированным, чем организм, испытывающий только воздействие случайных переменных и естественного отбора (Hogenson, 1999). В дальнейшем компьютерный эксперимент Хинтона и Нолэнда, а также его последующие вариации (Hutchins and Hazlehurst, 1990; Hendricks-Jansen, 1996; Hogenson, 1999; Pinker, 1997) продемонстрировали, что язык и культурные достижения превратились в столь значимые силы воздействия на эволюцию, что они способны изменять многие процессы биологической трансформации, которые ранее происходили только под влиянием генетических факторов.

Имитация и процесс репликации (воспроизведения)

Сьюзан Блэкмор, британский психолог, разработала новую теорию эволюции, в которой посылки Болдуина были возвращены ею в более традиционные дарвиновские рамки. Теория Блэкмор базируется на предложенном ранее Докинсом понятии мема, культурного эквивалента гена (Докинс, 1993); по определению, мем представляет собой мельчайшую единицу культурной информации, которую можно заменять и передавать следующим поколениям в соответствии с закономерностями естественного отбора и выживания наиболее приспособленных особей. По мнению Блэкмор, развитие способности имитации отделило наших предков от всех других представителей животного мира. С возникновением способности к имитации в процессе эволюции появилось второе, более быстрое средство распространения информации. Воспроизведение и передача мемов среди людей меняет среду, в которой происходит отбор генов, заставляя их тем самым совершенствовать аппарат распространения мемов. По мнению Блэкмор, основная функция языка состоит в том, чтобы распространять мемы, резко изменяя этим биологическую эволюцию.

Применение дарвиновской теории естественного отбора для объяснения всех видов воспроизведения, когда делаются копии, которые передаются другим представителям данного вида, ставит ряд серьезных проблем. Например, психологам слишком хорошо известно, что мы бессознательно подражаем другим людям, особенно своим родителям, а при этом передаем определенные поведенческие паттерны от поколения к поколению. Для Блэкмор способность бессознательно имитировать и передавать дискретные элементы информации другим представителям нашего вида является ключевым фактором в процессе эволюции человека. Хотя я мог бы согласиться с тем, что способность воспроизводить физическую и культурную информацию играет важную роль в онтогенетическом развитии ребенка, а также в филогенетическом развитии нашего вида, у меня вызывает сомнение утверждение о том, что генетический процесс биологического воспроизведения «дублируется» на психическом и культурном уровнях. Генетикам-эволюционистам давно известно, что естественный отбор срабатывает только в случае низкого уровня мутации. Согласно Блэкмор, для того, чтобы можно было применять дарвиновские законы естественного отбора в области культуры и психологии, дублирование мемов должно происходить с высокой степенью точности, то есть копирование и передача должны осуществляться с крайне высоким качеством. Здесь-то и встает проблема: мемы обладают, по-видимому, весьма низкой степенью точности. При передаче мемов наблюдается значительно больше шумов (мутаций), чем в процессе генетической передачи. Представим себе на мгновение процесс имитации и интроекции ребенком своих родителей. Создаваемый ребенком психический образ родителя («мем», согласно терминологии Блэкмор) не будет точно воспроизводить его реальный образ. Именно эта низкая степень достоверности привела к замене термина «воспроизведение» термином «имаго». Однако для того, чтобы успешно применять дарвиновскую теорию естественного отбора и выживания наиболее приспособленных, Блэкмор должна придерживаться допущения, согласно которому психические и культурные образы (мемы) представляют собой точные копии. Вместо этого, я бы предположил, что низкая точность при передаче психической и культурной информации отражает тот факт, что в это время протекают продуктивные, а также репродуктивные процессы. Именно благодаря продуктивному процессу креативность занимает вторую линию передачи информации между поколениями (генерациями). Креативный момент обуславливается низкой точностью и проникает в эволюционный процесс именно в пространство, расположенное между оригиналом и репродукцией. [5]

Новые свойства архетипов

Возникновение языка, с его способностью создавать и воспроизводить информацию, является важным фактором в эволюции современного человека. Отличие нашей эволюции от эволюции других видов обусловлено тем, что она зависела не от одной линии передачи информации, характерной для нашего вида, а от двух линий ее передачи. После появления способности символического воспроизведения, вначале через образы, а затем с помощью слов, в эволюционный процесс оказывается введенным новое средство распространения информации между поколениями. По мнению Хогенсона, «архетипы – это свойства, возникшие как следствие динамических взаимоотношений между биологией и языком.» Этим смелым и важным заявлением делается попытка объяснить появление архетипических свойств в результате динамических взаимоотношений между биологией человека и недавно возникшей способности символического воспроизведения. В 1989 году мы с Лайонелом Корбеттом заняли сходную позицию в рамках обсуждения книги «Происхождение и эволюция самости» (Corbett and Kugler, 1989). Мы остановились тогда на той роли, которую играет объяснение новых свойств самости, если не касаться структурирующих принципов, располагающихся вне самой системы (личности), например, используя биологию для объяснения психологии. В психологии, базирующейся на физиологии, существовала традиция искать «пригодные («думающие=smart»)» микроскопические клетки для объяснения макроскопических психологических событий. У такого подхода всегда существовали свои проблемы. Модель неизбежно регрессирует в направлении генетической или физической среды, причем структура микроскопических клеток не объясняется (например, структура генетического кода). Задача психологии теоретически состоит в том, чтобы объяснить, каким образом из микроскопических физиологических элементов возникают макроскопические психические закономерности, обладающие определенной степенью автономии. Закономерности (упорядоченные регулярности) личности (архетипы) составляют основу законов психологии, так же как биологические закономерности составляют основу законов физиологии, а физические закономерности составляют основу законов физики.

Закономерности архетипов на психологическом уровне имеют ряд особенностей. [6] Каждый переход от физики к биологии и психологии опирается на закономерности, проявляющиеся на предшествующем этапе. Например, в физике закономерности ядра, описываемые в квантовой электродинамике, составляют важные пограничные условия поведения, которое проявляется при переходе на следующий, электронный, уровень, где на поведение электронов влияют структурные свойства и пограничные условия, создаваемые ядром. Однако, и это важно отметить, поведение электронов нельзя объяснить структурными свойствами предыдущего уровня (ядра). На уровне электронов появляется новая группа закономерностей, которые могут описываться группой собственных законов волновой механики Шредингера или матричной механики Гейзенберга. За пределами электронного уровня возникают закономерности, которые могут описываться с помощью законов классической механики. На каждом новом уровне предшествующий уровень создает устойчивую группу ограничений или «пограничных условий» для динамики на более широком следующем уровне. По мере продвижения по биологическому и психологическому уровням на проявляющиеся закономерности аналогичным образом влияют более микроскопические масштабы, однако они не сводятся только к ним (Turvey, M. and Peter Kugler, 1987). Мое понимание архетипов соответствует позиции Хогенсона: я также считаю, что архетипы находятся не в генетических биологических структурах человека (Stevens, A., 1999), а представляют собой свойства, возникшие в результате взаимодействия биологии и языка.

Переход через границу, отделяющую человека от животного

Различные теории эволюции прошли долгий путь со времени появления ранних биологических моделей Дарвина, основанных на вариациях и теории естественного отбора. Там, где другие виды возникают вследствие длительных биологических изменений, люди появляются согласно ко-эволюционной спирали, включающей биологию, язык и культуру. Продукты культуры и языки существуют у человечества на гораздо более коротком отрезке времени, если смотреть с биологической точки зрения. И тем не менее наш вид использовал эту приобретенную символическую способность для преобразования своей планеты, а также своей собственной биологии. Ключевыми инструментами, которые помогли человеку перейти через водораздел, отделяющий его от животного, явились воображение и способность конструировать метафоры. [7] После возникновения этих способностей к созданию психического продукта и к его воспроизведению эволюция человека навсегда пошла другим путем, став результатом интерактивного динамического взаимодействия между движущими силами биологии, языка и культуры.

* Я хотел бы здесь выразить свою благодарность Питеру Куглеру за неоценимую помощь в разъяснении смысла самоорганизации сложных живых систем.

Примечания

[1] Hogenson, George (1999), «Эволюция, Психология и появление психики». Доклад был прочитан на Национальной конференции аналитиков-юнгианцев 18-го октября 1999 года в Санта Фэ, Нью-Мехико.

[2] Используемый здесь термин «эволюционная психология» относится к конкретному подходу к эволюции, предложенному антропологом Джоном Туби и его женой, психологом Ледой Космидес. Они совместно возглавляют Центр эволюционной психологии при Калифорнийском университете в Санта-Барбаре.

[3] Более подробные сведения о роли Джеймса Болдуина в истории эволюционной теории содержатся в работе Джорджа Хогенсона (1999) под названием «Эволюция, психология и Появление психики», а также в работе Роберта Ричардса (1987) «Дарвин и появление теорий эволюции разума», в частности, см. стр. 480–503.

[4] Результаты, полученные Хогенсоном, опровергают утверждения Энтони Стивенса, согласно которым Юнг находился под влиянием Ламарка. См. работу Стивенса «Архетипы», Quill, New York, 1983, pp. 12–18. [5] История данной проблемы в истории Западной мысли приводится в первой главе этой книги. [6] Там, где правила вмешиваются в проблемы представительства и регресса воплощения, законы отступают перед такой дилеммой.

[7] «Возможно, что это был шаг от ограниченной виртуальной реальности, в которой мозг симулирует модель того, что сообщают ему органы чувств, к раскрепощенной виртуальной реальности, в которой мозг симулирует вещи, которые в действительности там на тот момент времени отсутствуют – воображение, дневные мечтания типа: «что, если»? предположения относительно гипотетического будущего… Я имею в виду, что мы можем выйти за пределы вселенной в смысле ввода модели в свои черепа» (Dawkins R., 1976).

Библиография

Adams, Michael (1996), The Multicultural Imagination, Routledge: London.

Barkow, J.M., Cosmides, L. and Tooby, J (1992), editors. The Adapted Mind: Evolutionary Psychology and the Generation of Culture. New York: Oxford University Press.

Blackmore, S. (1999) The Meme Machine, Oxford: Oxford University Press.

Corbett, Lionel and Kugler, Paul, (1989), «The Self in Jung and Kohut», Dimensions of Self Experience, ed Arnold Goldberg, The Analytic Press: Hillsdale.ё

Dawkins, Richard, The Selfish Gene (1976), Oxford: Oxford University Press. Русс. Пер. Докинз Р. Эгоистический ген. М. «Мир». 1993

Dawkins, Richard, (1998), Unweaving the Rainbow, Mariner Books, Boston. Deacon, T. W. (1997). The Symbolic Species: The Co-Evolution of Language and the Brain, New York: W. W. Norton.

Derrida, J. (1974), Of Grammatology, Trans. G. Spivak, Johns Hopkins: Baltimore.

Dennett, D. C.(1995) Darwin» s Dangerous Idea: Evolution and the Meanings of Life, New York: Simon & Schuster. Durham, William (1991) Coevolution, Stanford University Press: Stanford.

Fodor, Jerry, 1983. The Modularity of Mind. Cambridge, Mass.: MIT Press.

Foucault, Michael (1967) Madness and Civilization, trans. R. Howard, London: Tavistock.

Goldberg, David (1994), Multi-Culturalism: A Critical Reader, Blackwell: Oxford.

Gould, S. J. (1997) «Evolution: The Pleasures of Pluralism,» New York Review of Books (June 26) 47–52.

Hamilton, W. D. (1963) «The Evolution of Altruistic Behavior.» American Naturalist, 97, 354-6.

Hamilton, W. D. (1995) Narrow Roads of Gene Land: 1 The Evolution of Social Behavior, Oxford: Oxford University Press.

Haukes, Christopher (2000), Jung and the Postmodern, Routledge: London.

Hendricks-Jansen, H. (1996). Catching Ourselves in the Act: Situated Activity, Interactive Emergence, Evolutiuon, and Human Thought. Cambridge, Mass.: MIT Press.

Hogenson, George (1999), «Evolution, Psychology and the Emergence of the Psyche», Paper delivered at The National Conference of Jungian Analysts, Santa Fe, New Mexico, October 18, 1999. Published as «The Baldwin effect: a neglected influence on C. G. Jung» s evolutionary thinking», The Journal of Analytical Psychology (2001).

Hutchins, E. & Hazelhurst, B. (1990). «Learning in the Cultural Process». In Artificial Life II (pp. 689–706), eds. C. G. Langton, C. Taylor, J. D. Farmer & S. Rasmussen. Redwood City, C: Addison-Wesley.

Kugler, Paul (1982), The Alchemy of Discourse: An Archetypal Approach to Language, Lewisburg: Bucknell University Press, 1982.

Kugler, Paul (1983-4), «Involuntary Poetics,» The New Literary History, Vol. XV, 1983-4.

Kugler, Paul, (1987), «Jacques Lacan: Postmodern Depth Psychology and the Birth of the Self-Reflexive Subject», The Book of the Self, ed. Polly Young-Eisendrath and James Hall, New York: New York University Press.

Kugler, Paul (1990), «The Unconscious in a Postmodern Depth Psychology,» C. G. Jung and the Humanities, ed. K. Barnaby and P. Acierno, Princeton: Princeton University Press.

Kugler, Paul (1990), «Clinical Authority: Some Thoughts out of Season», Quadrant: The Journal of Contemporary Jungian Thought, XXIII:2 1990a, Ablex Pub., Norwood, N. J.

Kugler, Paul (1993), «The «Subject» of Dreams,» Journal of the Association for the Study of Dreams, Volume 3, number 2, June 1993.

Kugler, Paul, (1997), «Psychic Imaging: A Bridge Between Subject and Object,» The Cambridge Companion to Jung, ed. Young-Eisendrath, P. and Dawson, D., Cambridge: Cambridge University Press. Русс. Пер. «Психические образы как мост между субъектом и объектом» в: Кембриджское руководство по аналитической психологии. Под ред. Янг-Айзендрат П. и Даусон Т. М. «Добросвет. 2000.

Lacan, Jacques, (1977), Ecrits: A Selection, trans. Alan Sheridan, New York: W. W. Norton.

Mithen, Steven (1996), The Prehistory of the Mind, Thames and Hudson: London.

Moore, Richard (1999), The Creation of Reality in Psychoanalysis, The Analytic Press, Hillsdale.

Pinker, S. (1994) The Language Instinct, New York: Harper Collins.

Pinker, S. (1997) How the Mind Works, New York, W. W. Norton.

Richards, Robert (1987) Darwin and the Emergence of Evolutionary Theories of Mind, Chicago: University of Chicago Press

Rosen, David (1999) Editor, Evolution of the Psyche, Praeger Publishers: Westport.

Stevens, A. (1982) Archetypes, London: Routledge. Stevens, A. & Price, J. (1996). Evolutionary Psychiatry: A New Beginning. London: Routledge.

Stevens, A. (1999) Ariadne» s Clue: A Guide to the Symbols of Humankind, Princeton: Princeton University Press.

Teicholz, Judith (1999), Kohut, Loewald and the Postmoderns, The Analytic Press: Hillsdale.

Tooby, J and Cosmides, L. (1990a) «On the universality of human nature and the uniqueness of the individual», Journal of Personality, 58, (I), pp. 17–67.

Tooby, J and Cosmides, L. (1990b) «The past explains the present: emotional adaptations and the structure of ancestral environments», Ethology and Sociobiology, 11 pp. 375–424.

Turvey, M. And Kugler, Peter (1987), Information, Natural Law and the Self-assembly of Rhythmic Movement, Erlbaum Associates: Hillsdale, New Jersey.

Wittgenstein, L. (1958), Philosophical Investigations, Trans. G.E.M Anscombe, Macmillan Company. Русс. Пер. Витгенштейн Л. Философские исследования // Витгенштейн Л. Избранные труды. М.: Гнозис. 1994.

Завет умершей: генеалогия метафоры[9]

В физике существует категория уравнений, в которых одной из независимых переменных является время. Такие уравнения называют дифференциальными. К сожалению, клиническая герменевтика не включает истолкования такой категории. Мы часто говорим о психических образах так, как если бы они не зависели от времени. В этой статье мы рассмотрим роль прожитого времени в нашей клинической герменевтике. По мере старения наше ощущение времени количественно меняется и редко выходит за скобки клинического уравнения. То, что мы рассматриваем метафорически в один из моментов человеческой жизни, может возникнуть с возрастающей прозаичностью в другой. Наша терапевтическая герменевтика и ее отношение к буквальному и метафорическому всегда встраиваются в наши переживания времени. Для усовершенствования понимания воздействия прожитого времени на клиническую интерпретацию нам следует тщательно исследовать процесс, в котором психический образ претерпевает трансформации на протяжении жизни личности. Мы будем исторически прослеживать постоянную увлеченность Юнга «духами умерших», начиная со смерти его родителей, рассмотрим видения мертвых в патологических переживаниях его пациентов, перейдем от ассимиляции метафоры «привидений» к его метапсихологии и, наконец, к явлениям умерших любимых в его последних сновидениях, когда он приближался к собственной смерти. При этом следует постоянно обращать внимание на то, как прожитое время воздействует на наше понимание психических образов.

«Призрак» отца

В 1896 году, когда Юнг изучал медицину в Базельском университете, неожиданно, после скоротечной болезни, умер его отец. В то время Юнгу был 21 год. Шесть недель спустя ему приснилось, что умерший явился к нему. Вот как он описал это сновидение:

«Внезапно он появился предо мной и сказал, что вернулся из отпуска. Он быстро оправился от болезни и теперь возвращается домой. Я подумал, что он обиделся на меня за то, что я занял его комнату. Но оказалось, что ничего подобного не случилось! Тем не менее, мне стало стыдно, так как я вообразил, будто он умер. Через два дня сновидение повторилось. Мой отец выздоровел и теперь возвращался домой, и снова я укорял себя, так как вообразил, что он умер» (Юнг, 1963).

Сновидение произвело глубокое впечатление на Юнга. Он беспрестанно вопрошал себя, что бы это значило: отец возвращается в сновидениях и кажется столь живым? Это сновидение заставило Юнга впервые серьезно задуматься над значимостью мертвых в психической жизни.

Сомнамбулизм и духи усопших

Спустя пять лет после смерти отца Юнг начал работать над медицинской диссертацией, озаглавленной «On the Psychology and Pathology of the So-Called Occult Phenomena» («О психологии и патологии так называемых оккультных явлений») (Юнг, 1970). В начале двадцатого столетия сомнамбулизм – диссоциативное расстройство – оказался одним из наиболее изучаемых клинических состояний в психиатрии. Результаты основных исследований были опубликованы в США Мортоном Принсом, в Англии – Ф. Майерсом и Теодором Флурнуа – в Швейцарии. В 1901 году, когда перед Юнгом встал вопрос о выборе темы диссертации, он остановился на клиническом исследовании нескольких случаев сомнамбулизма.

В первом случае он представил мисс E. – одинокую сорокалетнюю женщину, работавшую бухгалтером в крупной фирме. До 38 лет она была вполне здорова, а затем ее физическое и психологическое состояния начали разрушаться. После ряда семейных проблем, сопровождавшихся увеличением рабочей нагрузки, у нее проявились симптомы диссоциативного расстройства, диагностированного Юнгом как сомнамбулизм.

Первый значительный эпизод произошел с мисс E. за несколько дней до госпитализации, когда она прогуливалась с подругой по кладбищу. Внезапно, чрезвычайно возбудившись, она начала выдергивать из земли цветы и царапать каменные надгробья. Несколько дней спустя подруга, озабоченная странностью ее поведения, доставила ее в Бургхольцли – клинику в Цюрихе – для психиатрического обследования. По дороге в клинику мисс E. повстречались три мальчика, которых она описала как «троих покойников, вырытых ею из могил». Ей хотелось пойти на соседнее кладбище, но подруга убедила ее вместо того войти в клинику. Мисс E. ознакомила психиатра со своей личной жизнью и рассказала о событиях нескольких последних дней.

Мисс E. была помещена в клинику и в течение последующей ночи рассказала, что видит свою комнату наполненной мертвецами, похожими на скелеты. Ее не испугало случившееся, скорее, она была удивлена тем обстоятельством, что присутствовавший в палате служитель не увидел мертвых. На следующую ночь она рассказала, что слышала, как «плакали дети на соседнем кладбище, так как их погребли заживо. Мисс E. хотела пойти и откопать их, но уступила убеждениям и обуздала свое желание» (Юнг, 1970). Далее Юнг продолжая рассказывать о ней, представляет появление «духов умерших» доминантной чертой ее галлюцинаций.

Симптомы, проявившиеся у мисс E., напоминали подобные клинические состояния, описанные ранее Крафтом-Эббингом как случаи затянувшегося истерического исступления. В своем Руководстве по психиатрии Крафт-Эббинг указывает, что наиболее распространенные визуальные галлюцинации при сомнамбулизме имеют отношение к похоронам и к шествиям с участием мертвецов, бесов и призраков.

Юнг резюмирует по поводу другого подобного случая следующим образом: «Семнадцатилетняя девушка, также тяжелая истеричка. Во время припадков всегда видит тело покойной матери, приближающееся к ней, как бы притягивающее дочь к себе» (Юнг, 1970). Основное внимание в диссертации Юнга уделено подробному исследованию заболевания его двоюродной сестры, Хелли, также жертвы сомнамбулизма. Она была медиумом. Юнг тщательно документировал ее симптоматику и содержание диалогов во время обморочных состояний. Ее сомнамбулические высказывания состояли, главным образом, из диалогов с духами умерших родственников. Хелли так описывала свои переживания:

«Я не знаю ни того, правдивы ли были высказывания духов и их наставления, ни того, являлись ли они на самом деле теми людьми, за которых выдавали себя; но то, что мои духи существуют, не вызывает у меня никаких сомнений. Я вижу их перед собой, могу прикасаться к ним. Говорю с ними обо всем столь же естественно, как разговариваю с тобой. Они должны быть настоящими» (Юнг, 1970).

В наиболее ранних публикациях Юнга по психиатрии, в конце века, появление «духов умерших» документируется как одна из доминантных компонент галлюцинаций его пациентов. Что же можно сказать о природе призраков и духов предков, столь сильно связывающих их с психиатрией и с происхождением глубинной психологии?

Призраки и духи преследовали Западную душу (psyche) от самого начала ее существования. Греческая и римская литература, произведения Средневековья, эпохи Возрождения и теология изобилуют примерами двойственной роли духов предков в человеческих переживаниях. От Гомера и Софокла до Чосера и Шекспира мы находим в творчестве одну и ту же тему: живущие стараются установить мир с умершими. Каково значение этой реальности, существующей между живущими и усопшими, и почему мертвые столь настойчиво стараются привлечь к себе наше внимание?

Святой Дух и безмятежные усопшие

В 1983 году Дэвид Миллер в лекции в Эраносе, озаглавленной «Святой Дух и безмятежные усопшие», представляет удивительный анализ теологических противоречий в истории Запада на протяжении последних 500 лет, касающихся двойственности положения, занимаемого духами в христианском богословии (Миллер, 1989). В частности, он рассматривает прием, посредством которого в 16 веке выражение «святой дух» (греческое hagion pneuma) систематически неверно переводилось в версии Библии короля Джеймса, дабы уменьшить количество ссылок на духов. С помощью столь изящного лингвистического приема, как отмечает Миллер, переводчики искусно начинали избавляться в богословии и в повседневной религиозной службе от «пространства» между живущими и умершими. Это пространство в различные периоды истории Западного богословия населялось духами, сновидениями и воображением.

Миллер утверждает, что систематическое сокращение использования выражения «Святой Дух» в Библии в версии короля Джеймса в сочетании с опасностью пуританства в Англии вело к теологической доктрине потустороннего мира, содержащей только бога и дьявола. Что же касается промежуточных существ – призраков и душ предков, обитавших в пространстве между материальным и божественным мирами, – они были выдворены из реформатской английской теологии. Как демонстрирует Миллер, попытка организованной религии изгнать из своей теологии духов повлекла за собой возникновение компенсирующего явления в светском мире. Изгнанный из нового перевода библии и из пуританской теологии призрак святого духа сразу же начал распространяться в светском мире, и притом с изумительной скоростью, присущей историям с привидениями. Одновременно с удалением из основного направления Западной теологии реальности бытия промежуточных существ они продолжали процветать в фольклоре, алхимии, литературе и, в конце концов, просочились даже в двадцатый век – в сферу глубинной психологии.

Земля умерших

То, что ранее было известно как «земля умерших» или «подземный мир», заново появляется в современной глубинной психологии как «бессознательное». Историческая трансформация «земли умерших» в представление глубинной психологии о бессознательном была подробно исследована Хиллманом в замечательной книге Dream and the Underworld («Сновидение и подземный мир»). Хиллман не только обратил психологический взор на историю земли умерших, но, кроме того, использовал призрачный подземный мир как маргинальную перспективу, с которой пересмотрел наши основные представления глубинной психологии.

Юнг впервые столкнулся с душами умерших в собственных сновидениях, а позже в клинике Бургхольцли – в симптоматике своих пациентов, а с 1911 года эти призрачные фигуры начали появляться в его теоретических разработках. В лекциях, прочитанных в Фордхэмском Университете, Юнг начал вводить представление о мертвых в свое психологическое понимание самой природы личности, написав следующее:

Даже если родители уже давно умерли и утратили (или должны были утратить) всю свою значимость… они все еще каким-то образом присутствуют и столь же важны, как если бы оставались живыми. Любовь пациента, его восхищение, сопротивление, ненависть и непокорность все еще сцеплены с их образами, преображенными любовью или обезображенными завистью, и часто мало напоминающими их былую реальность. Именно этот факт вынуждает меня не говорить по-прежнему об «отце» или «матери», но использовать вместо них термин «имаго», так как эти фантазии уже относятся не к реальным отцу и матери, но к субъективным и часто искаженным их образам, что приводит к теневому, но, тем не менее, мощному влиянию на разум пациента (Юнг, 1961).

Имаго и привидения

Новая концепция Юнга о психических имаго рассматривает их как некую особую психологическую данность, существующую в душе, не зависящую от исторического референта и притом все же явно связанную с ним. Родительское имаго подобно призраку, связанному с умершим человеком, но при этом существующему вне зависимости от тела – его настоящего исторического референта.

В 1916 году Юнг расширяет тему взаимоотношения между призраками и родительскими имаго, на этот раз, проводя аналогию между духами умерших в традиционных сообществах и деятельностью комплексов бессознательного, описанных в глубинной психологии. Юнг пишет:

… Почти все, что примитив рассказывает о шутках, разыгрываемых духами над миром живых, как и общая картина его представлений о привидениях до мельчайшей подробности соответствуют явлениям, установленным спиритическими опытами. И точно так же, как сообщения из «потустороннего» мира можно рассматривать как деятельность разрозненных обломков души (psyche), так и эти примитивные духи представляют собой проявления комплексов бессознательного… (Когда родители умирают, проецированное имаго продолжает действовать так, как если бы оно было неким духом, существующим самостоятельно. В таком случае примитив говорит о родительских духах, возвращающихся по ночам («привидениях»), в то время как современный человек называет это отцовским или материнским комплексом (Юнг, 1966).

В то же время, пока Юнг пишет свои Фордхэмские лекции, Фрейд в Вене трудится над наиболее значительной книгой о вере в привидения и страхе перед мертвыми. В «Тотем и табу» он стремится выработать психологическую интерпретацию людского страха перед привидениями, особенно перед призраками любимых. Фрейд постулирует, что глубокие чувства, питаемые личностью к любимым, как правило, двойственны. Чувство, вызванное глубокой привязанностью, является до некоторой степени негативным, но часто случается так, что в течение жизни любимого существа негативная эмоция подавляется или не осознается. Однако если любимый человек умирает, внутренний конфликт между позитивной и негативной компонентами чувства обостряется. Чаще вместо того чтобы внутренне признать существование негативных чувств в отношении любимого, мы проецируем их в темные области, не связанные с умершим. Для Фрейда страх перед мертвыми, должно быть, имел отношение к фундаментальной двойственности чувств в сфере тесных человеческих отношений) (Фрейд, 1950; Миллер, 1989). Формулировки Фрейда удивительно напоминают взгляды Юнга в молодые и зрелые годы жизни. В «Психологии и алхимии» Юнг пишет: «Страх перед привидениями означает, с психологической точки зрения, преодолимость сознания независимыми силами подсознательного» (Юнг, 1953; Миллер, 1989). Люди опасаются вовсе не призраков, но независимых аспектов собственных душ (psyches).

Дэвид Миллер в книге Hells & Holy Ghosts перечислил множество ссылок на призраки в истории глубинной психологии, отметив, что для Фрейда роль смерти представлялась столь важной, что он даже утверждал, что инстинкт смерти по значимости равен роли сексуальности.

После разрыва с Фрейдом у Юнга начался период глубокого психического смятения. В течение этого времени он несколько раз сообщает о сновидениях с призраками и записывает следующую фантазию, в которой обнаруживает себя в «земле мертвых». Для придания ей большей выразительности он начинает с описания крутого спуска. При этом у него возникло ощущение, что он вступает на землю мертвых. Там он заметил две фигуры – седобородого старика и красивую слепую женщину. Он набрался смелости и приблизился к ним, как если бы они были живыми, и решил внимательно выслушать, что они хотели сказать. Старик пояснил, что он – пророк Илия, а молодая женщина назвалась Саломеей. Позже Юнг предположил, что эти двое были «духами умерших», и стал задавать им рискованные вопросы, на которые они не смогли бы ответить в течение собственной жизни (Юнг, 1963). Около 15 лет спустя Юнг беседовал с индусом, другом Ганди, и спросил о его личном гуру. Человек заявил, что его гуру был толкователь вед, умерший несколько веков назад. Юнг, помнивший свои давние беседы с Илией, спросил собеседника, говорит ли он о духе, действовавшем как гуру? Тот ответил, «Существуют и гуру-призраки. Большинство людей имеют живых гуру. Но всегда есть и такие, у которых роль наставника исполняет дух» (Юнг, 1963). Позже, трудясь над автобиографией, Юнг расценил свое общение с Илией и Саломеей как некого вида терапию, в которой он был пациентом, а они – терапевтами: «Я был похож на пациента в анализе с духом и женщиной!»

Семь наставлений умершим

В декабре 1916 Юнг испытал свое самое значительное переживание с привидениями, что привело его к написанию The Seven Sermons to the Dead. К тому времени он только что окончил описание тревожной фантазии, в которой отлетела его душа.

Юнг рассматривал это событие как тяжелое потрясение в своих отношениях с бессознательным и выразил свою озабоченность следующим образом:

В определенном смысле… (мое отношение к душе)… является также и отношением к сонму умерших; ибо бессознательное общается с мифической землей мертвых, с землей предков. Следовательно, если человек воображает, что душа исчезает, это означает, что она замыкается в бессознательном или в земле мертвых. Там она таинственно оживает и обретает очертания предков… Подобно медиуму, она предоставляет возможность мертвым проявить себя. А потому вскоре за исчезновением души во мне проявилось «мертвое», и в результате получились «Septem Sermones» (Юнг, 1963).

Вскоре после фантазии об утрате души Юнг начал испытывать беспокойство. Он стал ощущать в доме вокруг себя нагнетание зловещей атмосферы, и у него появилось странное чувство, будто воздух наполняется призрачными существами. Казалось, дом населяют привидения. В тот вечер его старшая дочь увидела, как через ее комнату проходит фигура в белом. Его вторая дочь сообщила, что ночью с нее дважды стащили одеяло, а девятилетний сын пережил беспокойное сновидение. На следующий день, около пяти часов вечера, стал часто звонить звонок у входной двери. Все ходили выяснить, кто пришел, но там никого не было. Юнг описывает, что произошло далее:

Я сидел вблизи звонка и не только слышал, как он звонит, но и видел, как он движется. Мы все буквально уставились друг на друга. Атмосфера сгущалась, поверьте! Затем я уже понял, что должно случиться нечто. Весь дом был заполнен, как если бы в нем была целая толпа, он был заполнен духами. Они столпились справа от двери, и воздух был столь плотным, что дышать стало почти невозможно. Что касается меня самого, меня трясло от волнующего вопроса: «Ради Бога, что происходит в этом мире?» Затем все они хором пожаловались: «Мы вернулись из Иерусалима, где нашли не то, чего искали». Так появилось начало «Семи проповедей» (Septem Sermones). Затем они начали вытекать из меня, и в течение трех вечеров все было написано. Как только я взялся за перо, все призрачное общество испарилось. В комнате воцарилась тишина, и атмосфера очистилась. Наваждение закончилось (Юнг, 1963).

С этих пор Юнг постоянно сообщал о том, что умершие становятся все более явственными, и относился к ним как к «голосам из Неопровержимого, Непостижимого и Неискупленного». Юнг чувствовал, что вопросы и требования, выдвинутые перед ним судьбой, не приходят извне, скорее, они возникают из неожиданных встреч с мертвыми.

Духи как овеществление комплексов

В 1919 году в эссе, озаглавленном «Психологическое основание веры в духов» («The Psychological Foundation of Belief in Spirits») Юнг обратил непосредственное внимание на верования в привидения (Юнг, 1969). Впервые лекция, представленная в Англии на заседании Общества Психических Исследований, завершалась следующим заключением: привидения, «насколько свидетельствует мой собственный опыт, – это овеществленные проявления комплексов бессознательного. Я, например, убежден, что они являются овеществлениями. Я многократно наблюдал телепатические эффекты комплексов бессознательного, а также некоторые парапсихические явления. Но во всем этом не вижу приближения к доказательству, а потому должен рассматривать всю сферу этих явлений как некое приложение к психологии» (Юнг, 1969).

Сведе́ние Юнгом «духов умерших» к чисто психологическому толкованию находится в остром противоречии с его многими тщательно сформулированными утверждениями о существовании Бога. Юнг в многократных заявлениях осмотрительно старается не сводить существование Бога к логическим утверждениям. Почему же он столь недвусмысленно сводит толкование духов умерших к овеществленным проявлениям комплексов бессознательного, если одновременно решительно отказывается поступить так же в отношении существования Бога? Возможно, в этом сказывается потаенная христианская чувствительность его души (psyche). Следуя указаниям протестантской реформатской теологии, он исключает возможность существования сферы, традиционно обитаемой духами мертвых, сводя их, вместо того, к овеществлению комплексов бессознательного и родительским имаго.

Уровни интерпретации

На протяжении ряда лет, от самого разрыва с Фрейдом и в течение всех 1920-ых, Юнг начинает развивать собственную, особую клиническую герменевтику, основанную на двух «уровнях» восприятия образа сновидцем. Объективный уровень интерпретации относит психическое имаго в большей степени к восприятию физического объекта, в то время как субъективный уровень сдвигает средоточие истолкования к психическим свойствам сновидца.

Из ниже следующей цитаты мы сможем оценить, насколько искусно Юнг определяет имаго по отношению к субъекту и объекту, не давая привилегии ни одному из определений. Он пишет: «Ибо, точно так же, как, с одной стороны, образ некого объекта создается субъективно, с другой, он формируется объективно. Когда я произвожу его в себе, то порождаю нечто определяемое столь же субъективно, как и объективно. Для того чтобы решить, которая из сторон превалирует в любом данном случае, следует сначала показать, порождается ли образ его субъективной или объективной значимостью. Следовательно, если мне снится личность, с которой меня связывает жизненный интерес, интерпретация на объективном уровне, конечно, окажется ближе к истине, нежели другая. Но, если мне снится личность, не значащая для меня ничего в реальности, истолкование на субъективном уровне будет более уместным» (Юнг, 1969).

Общий критерий Юнга для выбора уровня интерпретации заключается в следующем: если имаго относится к кому-то знакомому лично, и если эта персона ныне играет активную роль в жизни сновидца, то сновидение следует истолковывать на объективном уровне. Если, однако, имаго – это некто не играющий активной роли в жизни сновидца, предпочтительным должен стать субъективный уровень интерпретации.

Сохраняя значимость живого

Кажется, по мере старения Юнга применение им этих критериев к истолкованию изменялось, особенно, когда он сталкивался с образами умерших. В своей диссертации, в ранних психологических сочинениях и статьях о метапсихологии он стремится интерпретировать духи мертвых исключительно на субъективном уровне, сводя их к овеществлению комплексов. Однако по мере его приближения к смерти как к биологической и психической реальности этот взгляд, кажется, претерпел трансформацию. В 1944 году в возрасте 73 лет Юнг тяжело заболел, после чего перенес почти фатальный сердечный приступ.

Четыре года спустя он вернулся к раннему эссе «Психологическое основание веры в духов» и добавил следующую любопытную сноску в его заключение.

После коллекционирования в течение пятидесяти лет психологических переживаний многих людей из многих стран, я не чувствую себя столь же уверенным в справедливости фразы, которую написал в 1919 году. Скажу прямо, я сомневаюсь в том, что лишь психологический подход может привести к справедливому истолкованию явлений, относящихся к данному вопросу. Не только открытия в парапсихологии, но и мои собственные теоретические изыскания, изложенные в «О природе психического», приводят меня к определенным теоретическим допущениям, касающимся области ядерной физики и концепции пространственно-временного континуума. Это обстоятельство породило целую проблему транспсихической реальности, лежащей в основе самого мира (Юнг, 1969).

Действительно, этот отрывок отражает значительное изменение в мышлении! Произошло так, как если бы в течение этих прошедших лет область между жизнью и смертью начала раскрываться и на основании опыта стала более реальной. Юнг уже не мог далее интерпретировать духов исключительно на субъективном уровне как овеществление комплексов. Случилось так, как если бы в течение процесса старения у Юнга развилась вторая точка зрения на природу духов. Даже если более ранняя перспектива была анимистической, вторая оказалась скорее спиритуалистической.

Обратим внимание на некоторые сновидения, о которых Юнг сообщает в автобиографии и которые произошли в течение этого последнего периода его жизни. Тщательно проследим, как по мере приближения Юнга к реальности собственной смерти изменяется его аттитьюд в сновидениях в отношении умерших. Он описывает следующее сновидение:

Однажды у меня было сновидение, в котором я присутствовал на приеме, устроенном на открытом воздухе. Я увидел там свою сестру, что весьма меня удивило, ибо она умерла за несколько лет до этого. Кроме того, там был мой умерший друг. Остальные гости были пока живыми людьми. Тут же я увидел, что сестру сопровождает женщина, которую я хорошо знал. Даже в сновидении мне пришло в голову, что она вскоре умрет. «Она уже отмечена», – подумал я… (Юнг, 1963).

Отметим отношение Юнга к умершим в этом сновидении. Он выступает в роли их интерпретатора на прозаическом и объективном уровне. В сновидении его сестра и умерший друг находятся на приеме, в котором участвует и он сам. Остальные гости – живые люди. И тут Юнг видит, что его сестру сопровождает женщина, с которой он был знаком в прошлом. Он пробуждается и думает, что «эта женщина уже отмечена».

Через несколько недель эта женщина, как нам сообщает Юнг, умирает. Сопоставляя сновидение и рассказ о смерти женщины, наступившей спустя две недели, Юнг, кажется, указывает на свою веру в то, что сновидение нужно воспринимать на объективном уровне как предвидение смерти женщины. Кажется, собственные критерии Юнга должны были бы указывать на то, что к этому сновидению следует относиться на субъективном уровне. Ни его сестра, ни «отмеченная» женщина не играли значительных ролей в его внешней жизни в то время. Однако, сопоставляя образ в сновидении с последующим внешним событием, он концентрирует внимание на значении сновидения на объективном уровне. По мере того как Юнг приближается к реальности его собственной смерти и становится свидетелем ухода из жизни многих близких друзей, он начинает все больше и больше концентрироваться на прозаическом и объективном аспектах привидений, появляющихся в сновидениях и фантазиях.

Немного далее в автобиографии Юнг представляет другое сновидение, и снова оно касается возможной смерти. Сновидение случилось незадолго до смерти члена семьи его жены. Он пишет:

Мне снилось, что кровать моей жены – глубокая яма с каменными стенами. То была могила, каким-то образом напоминавшая о своей классической древности. Затем я услышал глубокий вздох, как если бы кто-то испустил дух. Фигура, напоминавшая мою жену, сидела в яме и возносилась вверх. На ней было белое одеяние с загадочными переплетающимися черными символами. Было три часа ночи. Сновидение было столь странным, что я сразу подумал, что оно могло означать чью-то смерть. В семь часов утра нам сообщили, что двоюродная сестра моей жены умерла в три часа ночи (Юнг, 1963).

Юнг не рассказал нам, что означает это сновидение. Скорее, приснившийся образ просто сопоставлялся со следующим по времени внешним событием, что указывает на его веру в то, что видение имеет какое-то отношение к событиям реальной жизни. Единственное непосредственное замечание Юнга по поводу этого сновидения – «оно может означать смерть». Вместо того чтобы истолковать сновидение с субъективного уровня, он рассматривает его как «образный намек» на смерть двоюродной сестры его жены и связь образа из сновидения с жизненным событием считает метафорической, а не причинной. Сопоставляя образ из сновидения с внешним событием, Юнг позволяет метафорическому соответствию между ними говорить самому за себя.

Позже в той же главе «О жизни после смерти» Юнг сообщает о другом сновидении, в котором ему является умерший. Он пишет:

Однажды мне приснилось, что я навещаю друга, умершего примерно за две недели до этого. При жизни мой друг придерживался только традиционных взглядов на мир и оставался приверженцем такого бездумного аттитьюда всю жизнь. В этом сновидении… Мой друг сидел за столом со своей дочерью, изучавшей психологию в Цюрихе. Я знал, что она рассказывает ему о психологии. Он был настолько увлечен ее рассказом, что приветствовал меня лишь небрежным взмахом руки, как будто говоря «Не мешай мне». Приветствие было, в тоже время, предложением удалиться. (Юнг, 1963).

Интерпретация Юнга этого сновидения снова совершенно поразительна. Он пишет: «Видение непостижимым для меня образом, конечно, сообщало, что теперь ему необходимо постичь реальность своего психического существования, на что он никогда не был способен в течение жизни».

Индивидуация после смерти

Юнг интерпретирует это сновидение как относящееся к процессу психологического воспитания души его друга. Отметим, что, по мнению Юнга, именно его умершему другу потребовалось «постичь реальность своего психического существования» – нечто такое, чего он не пытался совершить на протяжении жизни. Интерпретация сновидения на субъективном уровне могла бы рассматривать его как процесс в аниме Юнга (дочери соседа в его сновидении), психологически исследующей переживание смерти обычным человеком. Но Юнг не концентрирует внимание на этом аспекте своего сновидения. Вместо этого, он усматривает в нем новую идею, развивающуюся в его душе, касающуюся смерти и души. Кажется, Юнг предполагает, что душа продолжает развиваться даже после смерти тела. Душа умершего пытается осознать после смерти то, чего ей не удалось достигнуть в течение жизни. Эта же идея развивалась несколько позже, когда Юнг представил другое сновидение, в котором ему является его умершая жена. Он пишет: «… о годе, прошедшем после смерти моей жены – однажды ночью я внезапно проснулся и понял, что был с ней на юге Франции, в Провансе, и провел с ней целый день. Она увлеклась там исследованием Грааля. Это обстоятельство показалось мне значимым, так как она умерла, не успев завершить эту работу» (Юнг, 1963).

Сновидение отличается простотой, но глубоко волнует. Оно случилось через год после смерти его жены. В сновидении он оказался вместе с Эммой на юге Франции, где она изучает легенды Грааля. Истолкование Юнгом этого сновидения можно считать поучительным. Сначала он предпринимает попытку представить интерпретацию на субъективном уровне, но отвергает ее, так как уже знает ее смысл. Затем он старается истолковать сновидение на объективном уровне. Этот процесс описан в следующем отрывке:

«Интерпретация на субъективном уровне – о том, что моя анима еще не завершила работу, которую должна была сделать, – не содержит ничего интересного; я прекрасно знаю, что еще не закончил работу над ней. Но сама мысль о том, что моя жена продолжает трудиться над своим дальнейшим духовным развитием (каким бы оно ни предполагалось), поразила меня как весьма значимая и вселила некое утешение» (Юнг, 1963).

В этом отрывке рассматриваются два важных аспекта. Во-первых, критерии, используемые Юнгом для определения уровня интерпретирования сновидений, теперь оказываются «бессмысленными», а недавнее личное затруднительное положение – несправедливым и даже неверным. Второй аспект должен касаться его идеи о том, что душа Эммы продолжает развиваться даже после смерти. Он не разрабатывает глубже эту идею, разве что замечает, что эта мысль вселила в него «некое утешение».

Невозможно оставаться равнодушным к искренности рассуждений Юнга по поводу этих сновидений. Кажется, «духи умерших» настолько глубоко воздействуют на него по мере его старения, что, многократно истолковывая их, он выступает против своих основных принципов интерпретации сновидений. Что же здесь происходит на самом деле?

Юнг, до некоторой степени, сам отвечает на этот вопрос. Немного далее в той же главе он делает следующее замечание по поводу интерпретации сновидений в целом: «… важно не иметь никаких предвзятых, схоластических убеждений об утверждениях, содержащихся в сновидениях. Как только в нашем истолковании появляется некая «монотонность интерпретации», мы знаем, что наше отношение стало схоластическим и безрезультатным.

Возможно, нежелание Юнга интерпретировать эти сновидения на субъективном уровне объяснялось утратой интереса к этому шаблонному, наскучившему виду истолкования, насыщенному избитыми, схоластическими идеями. Например, вместо отношения к сновидению как к проблеме, связанной с «развитием его анимы» – предумышленного представления, определяющего субъективный уровень интерпретации, – он избирает другой способ. Сдвигая внимание снова на объективный уровень, он обретает способность сохранять значительность сновидения. Задумайтесь, хоть на мгновение, над следующим отрывком из той же главы, в котором Юнг сталкивается с причудливым образом умершего друга. Обратите внимание на то, как манера повествования Юнга справляется с напряженностью между объективным и субъективным уровнями истолкования этой удивительной фантазии.

Однажды, проснувшись, я раздумывал о внезапной смерти друга, похороны которого состоялись накануне; я был глубоко потрясен. Внезапно я ощутил его присутствие в комнате. Казалось, он стоял в ногах кровати и просил меня пойти с ним. У меня не возникало ощущения встречи с привидением; скорее, это был внутренний зримый образ его, который я объяснил себе как фантазию. Но, честно говоря, мне следовало спросить себя, «имею ли я какие-нибудь доказательства, что это фантазия?» Предположим, что это не фантазия, предположим, что мой друг действительно находится здесь, а я решил, что он – всего лишь фантазия, не будет ли это отвратительно с моей стороны? И все же у меня было не меньше доказательств того, что он стоял передо мной как привидение. Затем я сказал себе, «Доказательство ни в том, ни в другом! Вместо того чтобы избавиться от него как от фантазии, я с таким же правом мог бы позволить себе усомниться и, ради чистоты опыта, счесть его живым существом». Как только я подумал об этом, он подошел к двери и, кивнув, предложил следовать за ним. Итак, я намеревался играть вместе с ним! Об этом мы не договаривались! Я должен был еще раз привести себе свои доводы. Только после этого смог бы я последовать за ним в своем воображении (в своей самоуверенности). Он вывел меня из дому через сад, к дороге, и, наконец, мы пришли к его дому. (На самом деле, его дом находился в нескольких сотнях ярдов от моего). Я вошел в дом, и он провел меня в свой кабинет. Он уселся на стуле и указал мне на вторую из пяти книг в красных переплетах, стоявших на второй сверху полке книжного шкафа. Затем видение рассеялось. Я не был знаком с его библиотекой и не знал, какими книгами он владел. Разумеется, я не мог разглядеть снизу заглавия книги, на которую он указал мне на второй полке сверху.

Это переживание показалось мне настолько любопытным, что на следующее утро я зашел к его вдове и спросил, нельзя ли мне взглянуть на книгу из библиотеки моего друга. Конечно, стул стоял возле книжного шкафа, присутствовавшего в моем видении, и даже прежде чем я подошел к нему ближе, я смог заметить пять книг в красных переплетах. Я взобрался на стул, чтобы прочесть их названия. Это были переводы романов Эмиля Золя. Название второго тома было «Завет умершей». Как оказалось, содержание не представляло для меня интереса. Лишь название было чрезвычайно значимым, в связи с пережитым (Юнг, 1963).

Этот рассказ весьма примечателен в отношении того, как Юнг играет с напряженностью между воображаемым и реальным и как оказывается пойманным в их сети. Композиция рассказа напоминает ленту Мебиуса. В первой части истории мы находимся на одной ее стороне, на субъективном уровне, но во второй половине читатель незаметно, плавно переходит на вторую сторону, к объективному уровню.

Юнг ограничивает интерпретацию рассказа единственным замечанием, говоря «Лишь название было чрезвычайно значимым, в связи с пережитым». Он просто сопоставляет название, «Завет умершей», с пережитым и позволяет воображению читателя заполнить остальную часть интерпретации.

Размещение интерпретации в настоящем времени

Разумеется, парадоксальные явления множественности интерпретаций одного и того же события не ограничивается миром психологии. Например, в физике анализ света имеет две различных интерпретации, одна из которых объясняет природу света с точки зрения частиц, а другая – с волновой теории. Оба объяснения обоснованы, и все же они в определенном смысле взаимно исключают друг друга. Исследователь может проводить эксперименты в соответствии с любым из представлений, но экспериментатор должен осознавать, что, выбрав одну из интерпретаций, он тут же исключает другую.

Еще более важна, однако, точка зрения наблюдателя. И эта точка зрения всегда размещается в настоящем времени. По мере нашего старения наше ощущение времени меняется, и эта перемена влияет на нашу клиническую герменевтику. То, что мы видим метафорически в одной точке периода человеческой жизни, может оказаться в большей мере прозаическим в другой. Наша терапевтическая герменевтика и ее отношение к буквальному и метафорическому всегда встроены в наше проживание времени. И редко, если это вообще возможно, значение прожитого времени оказывается за скобками нашего понимания клинической интерпретации.

В течение жизни Юнг сталкивался с душами мертвых в различных формах, от личных сновидений об умерших родителях до галлюцинаций его пациентов, до теоретических дебрей его метапсихологии, до привидений в собственном доме и, наконец, в виде сновидений и фантазий об ушедших из жизни любимых и умерших друзьях почти в конце жизни. По мере старения Юнга качество его ощущения прожитого времени изменялось, и эта трансформация проявилась в значительном влиянии на понимание роли умерших в психической жизни.

Библиография

1. Jung (1963), Memories, Dreams, Reflections translated by Richard and Clara Winston, Vintage Books, New York. Русс. Пер. Юнг К.Г. Воспоминания, сновидения, размышления. В: Юнг К.Г. Дух и жизнь. М. 1996

2. Jung (1969), «The Psychological Foundations of Belief in Spirits» (Collected Works, 8)

3. Jung (1953), Psychology and Alchemy, Collected Works 12. Русс. Пер. Юнг К.Г. Психология и алхимия. Рефл-Бук. 1997

4. Jung (1961), Freud and Psychoanalysis, Collected Works 4.; Русс. Пер. Юнг К.Г. Критика психоанализа. СПб. 2000.

5. Jung (1966), Two Essays on Analytical Psychology, Collected Works 7. Русс. Пер. Юнг К.Г. Психология бессознательного. М. 1995

6. Jung (1970), On the Psychology and Pathology of so-called Occult Phenomena (1902, CWI); Русс. Пер. Юнг К.Г. О психологии и патологии так называемых оккультных феноменов. В. Юнг К.Г. Конфликты детской души. М. 1995.

7. David Miller (1989), «The Holy Ghost and the Greatful Dead» in Hells & Holy Ghosts: A Theopoetics of Christian Belief. Nashville: Abingdon Press.

8. Freud, Totem and Taboo (1950), Translation by James Strachey, W. W. Norton & Company, New York. Русс. Пер. Тотем и табу. В: Фрейд З. Я и Оно. Тбилиси. 1991.

Агрессия и дух Декарта[10]

Мне хотелось бы коротко прокомментировать психологическое воздействие технических терминов, в процессе их использования в качестве характеристики динамики отношений Я – другой, особенно применительно к роли эроса и агрессии. Глубинная психология была изначально включена в логику картезианских координат (субъект/объект). Теория влечений Фрейда характеризует значимых других как «объект влечений»; психология эго формулирует психическое отделение/индивидуацию через термины «эго и объект»; в теории объект-отношений создание психических структур рассматривается как процесс «интернализации объекта»; Когут описывает значимых других как объекты самости (selfobjects); клинические толкования Юнга имеют как объективные, так и субъективные уровни интерпретации, а коллективное бессознательное характеризуется как объективное психическое. [1]

Со времен Декарта Западная философия и наука пытались подходить к миру с помощью дихотомической логики знания «субъектов» и эпистемологических «объектов». Но как быть, если этот «объект» является другой личностью, человеком (human subject)? Каким образом нам развить психологическое понимание человеческой субъективности, особенно в отношении агрессии, бессознательно не включив наше «понимание» в логику прямоугольных координат? Хотя на поверхностный взгляд такой вопрос может показаться педантичной философской придиркой, я надеюсь, что мне удастся доказать, что в действительности дело обстоит иным образом.

Мать как «вместилище» (container) и «зеркало»

Обозначение в психоаналитической теории «другого» в качестве «объекта» распространяется также на конкретные метафоры, применяемые для характеристики функции, выполняемой значимым «другим». Например, Уинникот описывает мать, выполняющую функцию «контейнера» на протяжении периода раннего психологического развития ребенка. Использование метафорического термина «вместилище» для обозначения «удерживающей» функции матери лингвистически трансформирует проявляющую заботу личность в объект. Внутренняя логика метафоры «вместилище», означая «удержание», «поддержку», в то же время не включает в себя личную эмпатию (сопереживание), сочувствие и единственную в своём роде субъективную идентичность. Вместо этого данная метафора обозначает объект и относит взаимодействие матери и ребенка к декартовой системе координат, в которой располагаются субъекты и объекты.

Другим аспектом функции материнской заботы, приводящим к зарождению субъективности, было явление, для обозначения которого Уинникот, Лакан и Кохут использовали термин «зеркало». Хотя каждый из вышеперечисленных теоретиков собственным образом формулировал развитие и этиологическую значимость «зеркализации», все они вначале трансформировали само зеркало как объект в метафору, а затем – в метафизическое понятие. Лакан описывает изначальную «зеркальную стадию» как первый этап узнавания младенцем своего отображения в реальном зеркале, в то время, как Уинникот и Кохут описывают процесс узнавания младенцем своего образа в сочувствующих лицах значимых других. Независимо от того, будет ли это реальное зеркало, или лицо значимого другого, теоретически считается, что отражатель будет объектом, отражающим возникшую субъективность младенца. Логика декартовых координат структуры зеркала сохраняется, независимо от того, будет ли слово «зеркало» использоваться в прямом или переносном смысле. [2]

«Сочувствующее отражение» Уинникота, «зеркальный перенос» Кохута и «зеркальный этап» Лакана косвенным образом терминологически обозначают взаимоотношения объект/ субъект.

Трансформирование другого в объект

Когда для обозначения нашего теоретического понимания агрессии мы пользуемся декартовой системой координат, то, как правило, мы говорим о «моей (субъективной) агрессии» и об «объекте моей агрессии», обычно имея в виду другого человека. Одним из тонких, но значимых аспектов подобной декартовой структуры является трансформация «другого» в «объект». [3] Наша этическая установка в отношении «другого» с точки зрения агрессии зависит от того, рассматриваем ли мы его как «объект» или как «субъект».

Учитывая потребность младенца в сочувственном узнавании со стороны объекта, Уинникот, Лакан и Кохут в то же время не учитывают соответствующую потребность в признании субъективности другого субъекта! Однако как можно этого добиться, если «другой» теоретически представляется как объект? Потребность признавать субъективность другого осуществляется бессознательно благодаря тому, что декартовы координаты тревожат не подвергнутую анализу метафизику теоретика. Когда другой (мать) характеризуется в нашей теории как объект, представление о субъективности лица, проявляющего заботу, уходит в бессознательное и мы перестаем осознавать ту роль, которую играет другой в психологическом развитии. Дэниел Стерн и Джессика Бенджамин убедительно утверждали, что мы одновременно испытываем потребность узнавать других и быть узнанными другим субъектом. Реализация обеих потребностей необходима для развития человеческой субъективности и способности к взаимному узнаванию. Эту межсубъективную динамику нельзя адекватно понять, если «другой» характеризуется как «объект». [5] Если, однако, мы сместим логику, используемую для понимания агрессии, с иерархической системы декартовых координат (субъект/объект) к горизонтальному соотношению между двумя субъектами, то получим в результате заметную разницу в этическом отклике, в соотношении чувств и более значительное допущение отличия у другого. [6]

Резюме

В психоаналитической терминологии существовала неудачная тенденция сводить другие «субъекты» под рубрику «объектов», что не давало нам возможности психологически понимать межличностные отношения. В настоящей краткой заметке мне хотелось подчеркнуть важность лингвистической точности в терминологии, прояснив вопрос о том, как «другой» представлен в наших клинических и теоретических формулировках, особенно в тех случаях, когда речь идет о развитии представлений об эросе и об агрессии.

Примечания

[1] Кохут (Kohut), 1984, How does Analysis Cure? Chicago: University of Chicago. Кохут отвергает термин «другой» для обозначения «объекта», что было исторически принято в психоанализе, считая это терминологической погрешностью. Это даже более, чем погрешность, поскольку такой термин препятствует более полному пониманию той роли, которую играет другой субъект в межличностных отношениях.

[2] Лакан использует термин «зеркало», как правило, в буквальном смысле, тогда как Уинникот применяет его, в основном, фигурально. Уинникот пишет: «Реальное зеркало значимо, в основном, в переносном смысле». (Winnicot «Mirror Role of Mother and Family in Child Development.» In Playing and Reality, p. 138. Harmondsworth, Eng., Penguin Books, 1971.)

[3] See Habermas, 1971. Knowledge and Human Interests. Boston: Beacon.

[4] See Levinas, Emmanuel (1969). Totality and Infinity: An Essay on Exteriority, trans. Alphanso Lingis, Pittsburgh, Duquesne Univ. Press. Например, во время недавней войны в Ираке министр обороны США Дональд Рамсфельд, публично назвал иракского лидера «мишенью». Такая лингвистическая характеристика Саддама Хуссейна тонко превращает человека из субъекта в объект, в предмет. Для Рамсфельда публично говорить о нападении на «объект» политически более удобно, чем говорить о нападении на субъекта на другого человека. Публичный призыв к убийству человека мог быть неприемлемым с этической точки зрения, и, вероятно, Рамсфельд хотел избежать этого, тщательно выбирая слова.

[5] D. Stern, 1985. The Interpersonal world of the infant. New York: Basic. J. Benjamin, 1995. Like Subjects, Love Objects, Yale: New Haven.

[6] Benjamin, Jessica, 1998, Shadow of the Object, Routledge: New York & London, pp. xi-xx.

Рецензия на книгу: Питер Л. Рудницкий. Читая психоанализ: Фрейд, Ранк, Ференци, Гроддек. (Reading Psychoanalysis: Freud, Rank, Ferenczi, Groddeck by Peter L. Rudnytsky, Cornell University Press, 2002[11]

Книга Читая психоанализ посвящена важным интеллектуальным событиям прошлого. Рудницкий, английский профессор и психоаналитический критик, исследует раннюю историю реляционной психологии на основе анализа жизни и трудов Зигмунда Фрейда, Отто Ранка, Шандора Ференци и Георга Гроддека. Во многих отношениях эта книга является следствием более ранней работы Рудницкого, Психоаналитическое видение: Ранк, Винникот и наследие Фрейда [The Psychoanalytic Vision: Rank, Winnicott, and the Legacy of Freud (1991, Yale)], в которой он первым инициировал процесс внимательного изображения исторических предшественников современной психологии отношений и межсубъектности. При внимательном прочтении таких критических трудов по психоанализу, как работы Фрейда Галлюцинации и сновидения в Градиве Йенсена [ «Delusions and Dreams in Jensen’s ‘Gradiva’» (1907)] и Анализ фобии пятилетнего мальчика [ «Analysis of a Phobia in a FiveYear-Old Boy»], Ранка Тема инцеста в литературе и легенде [The Incest Theme in Literature and Legend (1912)], Ференци Смешение языков взрослых и ребенка [ «Confusion of Tongues between Adults and the Child» (1932)] и Клинический дневник [Clinical Diary, посмертно изданный в 1985 году], а также Гроддека Книга об Оно [The Book of the It (1923)], Рудницкий проводит исследование в свете критики современной литературы на стыке психоанализа и литературы.

Первые три главы посвящены внимательному прочтению нескольких ранних работ Фрейда через объектив психологии отношений. В первой главе подвергается пересмотру Галлюцинация и сновидения [ «Delusion and Dreams»] – его наиболее пространный анализ литературной работы в контексте множества переносов, вплетенных в ткань фрейдовского текста, на основные персонажи рассказа Йенсена, на автора и литературу в целом. По мнению Рудницкого, Фрейд считает литературу опасным двойником психоанализа.

Во второй и третьей главах Анализ фобии пятилетнего мальчика [Analysis of a Phobia in a FiveYear-Old Boy (1910)] подвергается пересмотру с учетом неподтвержденной личной причастности Фрейда к клиническим материалам, а также проблем переноса, особенно связанных с расовыми, гендерными и религиозными вопросами (еврейская идентичность Фрейда), и действительного профессионального окружения Фрейда. Вне рамок истории болезни Ганса – пятилетнего страдания от лошадиной фобии остается то обстоятельство, что по случаю третьего дня рождения Ганса Фрейд принес домой маленькому мальчику игрушечного коня-качалку в качестве подарка. Личное участие Фрейда в жизни Ганса, по-видимому, было намного больше, чем представлено в истории болезни, где Фрейд утверждает, что он «единственный раз вмешался в беседу с мальчиком». Фрейд, разумеется, не упоминает об участии в жизни Ганса, которое охватывало бы дарение мальчику игрушечного коня-качалку на день рождения. Рудницкий отмечает: «Если фобия Ганса означает боязнь лошадей, то неизбежно возникает вопрос, сыграл ли подарок Фрейда какую-либо роль в её этиологии, хотя по этому поводу в тексте нет указаний». Книга содержит замечательное количество исторических сведений о Гансе и представляет их так, чтобы читатель смог оценить ту степень, в которой они резонировали для Фрейда с автобиографической значимостью. Так, Фрейд предлагает рассматривать фобию Ганса, которая вначале ассоциировалась с лошадьми и впоследствии распространилась на поезда и рессорные экипажи, как «дорожный знак» – «Таким образом, ощущение тревоги, связанное с железной дорогой, смешивается со временем с повседневной боязнью улиц» [G.W., 7:319; S.E., 10:84; Reading Psychoanalysis, p. 47]. Автор отмечает, что с раннего детства Фрейд испытывал чувство тревоги по поводу переездов, которое зародилось во время одной из ранних поездок поездом и, по-видимому, бессознательно сопоставлялось с психопатологией Ганса. Это обстоятельство не позволило Фрейду заметить этиологическую значимость подаренного им игрушечного коня-качалки и способствовало его бессознательной тенденции к переделке Ганса по своему образу; этот же императив был отыгран и с другими пациентами (см. человек-крыса и человек-волк). Рудницкий демонстрирует невероятную способность к вынюхиванию априорных предположений и буржуазных предрассудков, включенных в более осторожные теоретические утверждения Фрейда, отзываясь в то же время с уважением о проницательности и честности его клинических наблюдений.

Главы 4–7 содержат подробное изложение многих неожиданных работ по глубинной психологии, написанных ранними последователями Фрейда, которые впоследствии стали психоаналитическими диссидентами. Ранк, Ференци и Гроддек начинали свою деятельность как сторонники психоанализа и только впоследствии вступили в конфликт с Фрейдом, в силу теоретических или личных разногласий. В течение двух десятилетий Ранк был членом внутреннего круга Фрейда, выступая ортодоксальным последователем психоанализа, а затем на протяжении последних 12 лет своей жизни отрекался от фрейдовской традиции в целом. Конфликт Фрейда с Ранком был только последним в длинном ряду его рухнувших дружеских отношений, зародившихся в восьмидесятых годах XIX века, с Флисом и Брейером, а затем, десять лет спустя, с Адлером и Юнгом. Как и в предыдущих случаях, разрыв Ранка с Фрейдом в 1924 году после публикации Травмы рождения [The Trauma of Birth] был отчасти политической драмой, а отчасти и теоретическим разногласием. Ранние мысли Ранка основывались на ортодоксальном психоанализе и противоречили юнговским. К концу своей карьеры Ранк принимал многие аспекты аналитической психологии, особенно в Истине и реальности [Truth and Reality (1929)], Психологии и душе [Psychology and the Soul (1930)] и Искусстве и художнике [Art and the Artist (1932)].

Перечитывая работы Ранка с точки зрения современного психоанализа, Рудницкий рассматривает короткий период между 1924 и 1927 годами, полагая, что тогда Ранк стал первым психоаналитиком, специализировавшимся на объектных отношениях. Ранк сместил центр клинических исследований от эдиповских проблем к доэдиповским посредством изменения фокуса психоаналитического объектива в направлении от триады мать-отец-ребенок к акценту на диаде матерь-ребенок. Хотя историческое значение работ Ранка бесспорно и он во многих отношениях был первым психоаналитиком, специализировавшимся на объектных отношениях, Ференци оказал намного более сильное влияние на современный психоанализ [см. Journal of Analytical Psychology, (2003, 48)]. Участие Фрейда в жизни Ференци и Гроддека исследуется в шестой и седьмой главах, позволяя читателю глубже понять трудность межличностной динамики, которая формировалась основателем психоанализа в его отношениях с коллегами-мужчинами. Ференци был представлен Фрейду Юнгом, который некоторое время выполнял функции его первого аналитика-наставника. В течение нескольких лет у Юнга и Ференци было много общих интересов – от исследования психологии оккультных явлений до использования собственной личности аналитика в терапевтическом процессе (т. е. конструктивное использование контрпереноса и эмпатии) и экспериментов с взаимным анализом. Возвращение к Ференци мотивировано растущим признанием реляционных масштабов анализа в сочетании с процессом, разыгрываемым субъективностью аналитика при формировании первого опыта общения индивидов. Ференци и Юнг были ранними сторонниками этих межличностных аспектов, но их работы были маргинализированы по политическим и теоретическим причинам. Ференци открыл пути для клинических исследований, которыми впоследствии следовали Винникот и Баулби, особенно в отношении эмоциональной гармонизации связей между матерью и ребенком и последующего отыгрыша этой динамики в анализе. В отличие от Фрейда и Ранка, которые были сторонниками эмоциональной сдержанности (аналитической нейтральности), Ференци считал, что аналитик, удовлетворяющий эмоциональные потребности клиента подобно матери, которая не позволяет ребенку плакать, а эмоционально успокаивает его, по всей вероятности оказывает трансформационное воздействие на эмоциональное состояние анализанда.

Из четырех ведущих членов первого фрейдовского «комитета», созданного в 1912 году в ответ на «вероотступничество Юнга», Абрахам и Джонс были консерваторами, а Ранк и Ференци – новаторами. Поскольку в психоанализе происходило смещение парадигмы от психологии одного индивида к психологии двух индивидов, работы Ранка и Ференци стали приобретать все большее значение. Рудницкий считает, что 1923 год ознаменовал критический поворот в истории психоанализа, «второй по важности в отношении только 1897 года, когда в процессе самоанализа, проведенного Фрейдом в письмах к Флиссу после смерти его отца, он отбросил теорию совращения и впервые описал в общих чертах эдипов комплекс» (p. 141). В 1923 году Фрейд опубликовал Я и Оно [The Ego and the Id], введя в рассмотрение новую структурную модель психики и тем самым создав основу для разработки психологии эго. Тогда же были опубликованы и другие важные работы: Таласса [Thalassa] Ференци, Травма рождения [The Trauma of Birth] Ранка, Книга об Оно [The Book of the It] Георга Гроддека, а также Развитие психоанализа [The Development of Psychoanalysis], написанная в соавторстве Ранком и Ференци. В тех случаях, когда Я и Оно [The Ego and the Id] ставит в центре психоанализа интрапсихические структуры эго, супер-эго и ид, Ференци, Ранк и Гроддек, неизвестный новый аналитик, занимаются смещением фокуса объектива глубинной психологии в другом направлении – к психологии двух индивидов, которая включает субъективность аналитика в терапевтическое уравнение и придает особое значение взаимной зависимости в терапевтическом соотношении.

Кроме того, 1923 год был годом диагноза рака для Фрейда. Некоторые ранние последователи Фрейда, в частности, Юнг и Ранк, пытались в определенных пределах анализировать его, однако только Ференци и Гроддек предложили включить его анализ после возникновения рака.

В 1909 году, во время трансантлантической поездки для участия в конференции в Университете Кларка, Фрейд отказался вступить во взаимную аналитическую связь с Юнгом и Ференци. Этот отказ отчасти способствовал его конфликту с Юнгом: «Я мог бы рассказать тебе больше, но не могу рисковать своим авторитетом» (p. 179).

26 февраля 1926 года Ференци написал Фрейду: «Быть может, это и есть тот случай, когда я могу сказать вам, что считаю действительно трагичным то обстоятельство, что вы, подарившие миру психоанализ, считаете затруднительным, а в действительности, и вовсе невозможным довериться кому-либо» [p. 160]. То обстоятельство, что в этот критический момент Ференци и Гроддек независимо друг от друга предложили включить Фрейда в анализ, свидетельствует об их сочувствии и заботе об основателе психоанализа. Фрейд не решился принять предложение и поставить под угрозу свой авторитет.

Гроддек, директор санатория в немецком городе Баден-Баден, первым написал Фрейду в 1917 году, чтобы поблагодарить его за работу и извиниться за свои ранее опубликованные критические замечания по вопросам психоанализа. Особый интерес для Гроддека представляло распространение психоанализа на лечение физических заболеваний. Фрейд охарактеризовал это письмо в переписке с Ференци как самое интересное письмо, полученное им от немецкого врача (p. 145). Фрейд заимствовал у Гроддека концепцию «Оно» (Es), включив её в свою новую структурную модель психики (1923) и определив «Ид» (Es) как чуждую эго область психики. 18 июня 1925 года Фрейд написал Гроддеку: «В твоем Оно (Es) я, конечно, не могу распознать мое цивилизованное буржуазное Ид (Es), лишенное мистицизма. Однако мое Ид ведет происхождение от твоего Оно» (p. 152).[12] Хотя Фрейд и заимствовал у Гроддека свою ключевую метапсихологическую концепцию, в работе Я и Оно [The Ego and the Id] он проложил курс для психоанализа в диаметрально противоположном направлении по отношению к теории Гроддека. В книге Фрейда (1923) ставится на повестку дня будущее психологии эго, тогда как в работе Гроддека Книга об Оно [The Book of the It] определяется его место в психоаналитической истории как создателя реляционной психологии.

Две центральные темы книги Читая психоанализ [Reading Psychoanalysis], в которой исследуются область соприкосновения глубинной психологии и литературы и ранняя история психологии отношений, переплетаются в последней главе, где Рудницкий излагает свои взгляды на возможность синтеза эмпирической науки и герменевтической традиции посредством современной реляционной психологии. Хотя последняя глава и дает подробный обзор истории споров по поводу взаимосвязи науки и герменевтики в психоанализе, она все же представляется несколько неуместной в контексте предыдущих восьми глав, в которых рассматриваются реальные исторические фигуры. Психоанализ и сновидение о совпадении [ «Psychoanalysis and the Dream of Consilience»] содержит около 80 страниц и её лучше было бы опубликовать в виде отдельной монографии.

Книга Читая психоанализ возвращается к маргинализированным диссидентам психоанализа с учетом возможности формирования более взвешенной оценки их законного места в истории глубинной психологии. «Образ Фрейда вызывает много споров, как в психоанализе, так и вне его рамок. Точно так же вызывают много споров и другие одаренные индивиды, каждый из которых оставил свой след в движении и заслуживает, чтобы его считали уникальной личностью со своей судьбой и историей, достойной описания …» (p. 108). В процессе чтения книги меня очаровало количество новой информации и внимательное отношение к научным деталям. В то же время я постоянно задавал себе вопрос, почему так мало сведений о Юнге было включено в неё. Разве он не был главным диссидентом? Разве не он расходился с Фрейдом в суждениях по многим теоретическим вопросам, которые только впоследствии вернулись в главное русло психоанализа. Я имею в виду психологию отношений и психологию объектных отношений: важность матери в психической жизни, роль взаимности в анализе, регрессивные и прогрессивные аспекты симптомов, понятие самости (в отличие от эго), устранение буквального понимания сексуальности и конструктивное использование личности аналитика в терапевтическом процессе. Рудницкий не избегает упоминания Юнга в своей пересмотренной истории психоанализа, но читатель чувствует, что Юнг все еще действует как объект негативного переноса. Хотя у Рудницкого и нет прямой критики Юнга, его подбор цитат из работ других психоаналитиков выполняет за него эту задачу. Очевидно, что в психоаналитическом мире еще не настало время, когда Юнга можно было бы по праву рассматривать как уникальную личность со своей судьбой и историей, достойной описания.

Книга носит научно-информативный характер. В то же время она интересная и доставляет удовольствие. Рудницкий проделал замечательную работу по объединению источников психологии отношений, которые содержатся в ранних работах Ранка, Ференци и Гроддека. В настоящее время психология отношений является наиболее разработанной областью психоанализа и работа Рудницкого, несомненно, помогает нам продвинуться в понимании её концептуальной генеалогии.

Примечания

1

Юнг К.Г. Психология раннего слабоумия. В: Юнг К.Г. Работы по психиатрии. СПБ. 2000. сс.13-174

2

La Schizophrenie: Psychopathologie des schizoids et des schizophrenes. Paris: Payot, 1927; Also see Le Temps vecu: Etudes phenomenologiques et psychopathologiques. Paris: D’Artrey, 1933.

3

Парапраксис – неадекватность поведения больного по отношению к внешним раздражителям: неадекватные, манерные, нередко импульсивные действия, негативизм, амбитендентность, мимоговорение, симптом последнего слова, неадекватная манерность речи. – Прим. ред.

4

Читатель может задаться вопросом о терминологической разнице между «имагинальным» и «имагистическим». Под «имагинальным» архетипические психологи, следуя за Корбиным, понимают «творческое воображение». По свидетельству самого Кюглера (личное сообщение) он многие годы пытался «подыскать термин, в котором содержалось или поддерживалось бы напряжение между продуктивными и репродуктивными аспектами психического образа. В результате он пришел к выводу, что таковым следует считать понятие «имагистический». – Прим. ред.

5

Кюглер рассматривает вышеприведенную цитату как центральный аспект теории Соссюра. Ввиду неясности самого цитируемого текста следует пояснить, что здесь мы снова встречаемся с его теорией «произвольности знака», которая строится на убеждении, что звуковой образ (обозначающее, или сигнификатор) связан с объектом референции или денотатом произвольно. Например, во французском, немецком, русском или английским мы можем иметь различные звуки, обозначающие тот же самый референтный объект («Поскольку так или иначе не существует речевого образа, который мог бы соответствовать более чем какому-то одному высказыванию…»). Соссюр из этого наблюдения приходит к выводу о том, что значение (или смысл) возникает не между звуковым образом и референтным объектом, но базируется на дифференциации противоположностей между различными сигнификаторами, выстраивающими язык как целое. Он любит использовать метафору шахмат, чтобы продемонстрировать свою точку зрения. Значение любой фигуры определяется ее отношением со всеми остальными фигурами на доске [«за исключением случаев его несовпадения со всем остальным контекстом»], а не материалом из которого она сделана или ее специфической формой [«языковой фрагмент (то есть, какая-то шахматная фигура – В.З) никогда не будет обнаружен даже при самом тщательном анализе»]. Иначе говоря, значение строится не на отдельных словах в языке, а на отношении между ними. – Прим. ред.

6

Ср. с выражением «Я вижу тебя насквозь» – прим. Русс. Ред.

7

Впервые на русском языке см. Альманах «Новая Весна» № 5, 2003, сс. 46–58. Перевод с английского Кривулиной З.А.

8

ИМАГО (Imago – лат.). Понятие, используемое в глубинной психологии для установления отличия объективной реальности того или иного субъекта или предмета от субъективного восприятия его значения. Известно, что образ объекта, находящийся в нашей психике, никогда не бывает абсолютно равным самому объекту, а, самое большее, лишь похожим на него. Правда, образ этот создается через чувственную перцепцию и через апперцепцию этих раздражений, но, именно, с помощью процессов, которые уже принадлежат нашей психике и лишь вызваны объектом. Опыт показывает, что свидетельства наших чувств в высокой степени совпадают с качествами объекта, однако, наша апперцепция подвержена почти необозримым субъективным влияниям, которые чрезвычайно затрудняют верное познание человеческого характера. К тому же столь сложная психическая величина, какой является человеческий характер, дает чистой чувственной перцепции лишь очень немного точек опоры. Познание характера требует ЭМПАТИИ, размышления, ИНТУИЦИИ. Вследствие таких осложнений естественно, что конечное суждение имеет всегда лишь очень сомнительную ценность, так что тот образ человеческого объекта, который мы в себе слагаем, оказывается, при всяких обстоятельствах, в высшей степени субъективно обусловленным. Поэтому, в практической психологии поступают правильно, когда строго отличают образ или ИМАГО человека, от его действительного существования. Вследствие крайне субъективного возникновения имаго, оно нередко является скорее отображением субъективного комплекса функций, нежели самого объекта. Поэтому, при аналитическом разборе бессознательных продуктов важно, чтобы имаго, отнюдь, не отождествлялось без оговорок с объектом, а, скорее, понималось как образ субъективного отношения к объекту. Это и есть понимание на субъективном уровне. (Юнг К.Г. «Определение терминов», Психологические Типы. СПб. 1995. пар. 808). Термин имаго введен Юнгом в 1911-12 годах и принят в психоанализе. Имаго-образы являются следствием комбинации личностного переживания и архетипических образов в коллективном бессознательном. Как и все прочее в бессознательном, они переживаются в спроецированном виде, в частности, образы родителей возникают не из непосредственного специфического опыта восприятия родителей, а основываются на бессознательных фантазиях или вытекают из действия архетипа. – прим. Ред – В.З.

9

На русском языке впервые опубликовано в Альманахе «Новая Весна», № 4, 2002, с. 46–58. Перевод М.Г. Лазиной.

10

На русском впервые опубликовано в сборнике Трудов Института биологии и психологии человека Агрессия (под ред. Ельяшевича А.М.). ИБПЧ. СПб. 2004, сс. 321–325. Перевод Кривулиной З.А.

11

Перевод с английского Донец Ю.М.

12

В теоретическом отношении концепция Гроддека «Оно» («It») имеет больше сходства с концепцией «Самости» у Юнга и Кохута, чем с фрейдовским «Ид» («Id»).

Content

Поль Кюглер
Алхимия дискурса. Образ, звук и психическое

Алхимия дискурса

Предисловие к русскому изданию

Предисловие Эндрю Сэмуэлса

Введение в пересмотренное издание

Глава I Архетипический подход к языку

Появление разделенного субъекта: Эго/Самость

Фонетический образ: Представление образа в его отсутствии

Психолингвистические исследования в Бургхольцли

Звук и образ в бессознательном

Сновидения и язык

Роль фонетики в формировании сновидений

Лингвистический комплекс

Перевод психических образов в фонетические комплексы

Примечания к главе I

Глава II Первичность структуры: краткая генеалогия

Физика: Максвелл, Планк и Эйнштейн

Инверсивность отношений между массой и энергией

Лингвистика: Фердинанд де Соссюр

Структурные отношения между словами

Аналитическая психология: К. Г. Юнг

От либидо к психической энергии

Антропология

Психоанализ: Жак Лакан

Примечания к главе II

Глава III Структурная лингвистика

Лингвистический знак

Произвольность знака

Язык и речь

Психологическое соотношение между метонимией и метафорой

Психопатология речи

Расстройство в определении сходства (similarity disorder)

Ассоциативное расстройство (contiguity disorder)

Речь души

Примечания к главе III

Глава IV Язык и бессознательное

Буквализм в бессознательном

Синтаксис бессознательного

Французский психоанализ

Имаго

Зеркальная стадия

Подсознательный язык

К архетипической лингвистике

Примечания к главе IV

Глава V Фонетическое воображение

Язык как перспектива

Трансформация воображения в фонетику

Бессознательные цепочки сигнификаций

Архетипический тезаурус

Имагистический (imagistic) подход к языку бессознательного

Примечания к главе V

Глава VI Алхимия дискурса

Смысл, звуковой образ и исходный объект

Образ и звук в словесном выражении

Решением является само решение

Поэтика души

Движение от буквального к метафоричному

От лаборатории к оратории

Примечания к главе VI

Библиография

Статьи разных лет

Психика, язык и биология: ко-эволюционный подход

Пост-модернизм и социальный конструктивизм

Возникновение подражательной (миметической) функции

От имаго слову: онтологический разрыв (Rupture)

Возобновление интереса к дарвинизму

Принятие генной перспективы

Биология и язык: ко-эволюционный процесс

Эффект Болдуина

Имитация и процесс репликации (воспроизведения)

Новые свойства архетипов

Переход через границу, отделяющую человека от животного

Примечания

Библиография

Завет умершей: генеалогия метафоры

«Призрак» отца

Сомнамбулизм и духи усопших

Святой Дух и безмятежные усопшие

Земля умерших

Имаго и привидения

Семь наставлений умершим

Духи как овеществление комплексов

Уровни интерпретации

Сохраняя значимость живого

Индивидуация после смерти

Размещение интерпретации в настоящем времени

Библиография

Агрессия и дух Декарта

Мать как «вместилище» (container) и «зеркало»

Трансформирование другого в объект

Резюме

Примечания

Рецензия на книгу: Питер Л. Рудницкий. Читая психоанализ: Фрейд, Ранк, Ференци, Гроддек. (Reading Psychoanalysis: Freud, Rank, Ferenczi, Groddeck by Peter L. Rudnytsky, Cornell University Press, 2002

Примечания