Александр Волков

Ужасы французской Бретани

ВСТУПЛЕНИЕ

Ах, унестись в прошлое, пережить далекую эпоху, как свою собственную, не читать даже газет, не знать, существуют ли на свете театры, — какая благодать!

Гюисманс Ж.К. Без дна

Из всех кельтских земель Бретань видится мне самой заманчивой, самой таинственной и, конечно, самой мрачной. Предания кельтов, несмотря на попытки современных этнографов придать им жизнерадостность, остаются для меня областью кровавых кошмаров. Но своими ужасами Бретань (кельтская Арморика) обязана не только им. Ирландия и Уэльс во многом сохранили кельтскую самобытность, но во французской Бретани совершился необратимый синтез языческой и христианской культур. Собственно, благодаря этому синтезу и родились на свет тамошние ужасы, вместившие в себя и знания древних кельтов, и гениальные прозрения христиан.

Темная фигура в плаще, встретившаяся вам посреди унылой ночной пустоши, может оказаться белобородым старцем, хриплым голосом предвещающим смерть и несчастья. Это кельтский мотив. Но если при тусклом свете луны вы различите оскаленные в ухмылке зубы и пустые глазницы, если вместо старческого посоха на вас нацелится копье или просвистит над головой коса, знайте — этот скелет преимущественно христианского происхождения. Если на дорогу перед вами выкатится отрубленная человеческая голова, которая отверзнет уста и начнет пророчествовать, будьте уверены — когда-то она принадлежала кельтскому вождю. Но если пророчествами дело не ограничится и голова устремится вслед за вами, вращая глазницами и плюясь кровью, истово молитесь Христу и Богоматери — лишь они способны уберечь вас от демона. Если вы заметите у ночного пруда женщину, стирающую белье, а подойдя ближе, услышите завывания и удостоитесь вестей с того света, значит, вы приобщились к языческой мудрости. Но если вы — христианин, бегите оттуда со всех ног, иначе прачка придушит вас чистым бельем тут же на берегу.

Кельтские боги и богини мстят своим нерадивым почитателям. Да и не только кельтские. Наведывавшиеся в Бретань римляне, франки и норманны имели столь же богатый опыт общения с потусторонним миром. Сухопутные дороги французского фольклора ведут на северо-запад страны, и туда же устремляется по морю значительная часть фольклорных маршрутов Великобритании и Ирландии.

Французы считают первыми кельтами не тех бриттов, что переселились с островов, а древних галлов, населявших основную часть территории нынешней Франции. Их мнение разделяли Юлий Цезарь и Тит Ливий, полагавшие, что колыбелью кельтов являлась именно Галлия. Однако ни император, ни историк не могли предвидеть, что галлы будут в итоге ассоциироваться с вертлявым Астериксом и толстозадым Обе-ликсом. От этих вульгарных весельчаков, контрастирующих с фанатичными ирландцами и суровыми бретонцами, большинство поклонников кельтов с негодованием отреклись.

Возобладала иная, романтическая гипотеза о кельтской прародине, помещающая ее на далекий Север — в страну мифических гипербореев. Ко двору пришлись свидетельства Аммиана Марцеллина и других античных авторов о берегах Северного моря и отрогах Ри-пейских гор. Теперь потомками кельтов могут величаться все те, кому наскучила индийская праматерь.

Ученые, раздраженные нескончаемыми фантазиями о гиперборейских полетах и плаваниях, как правило, «северную» гипотезу не разделяют. Первых кельтов они скромно селят в район между Дунаем и Рейном. Истоки Дуная, по словам Геродота, находились не где-нибудь, а в стране кельтов. Правда, о самой реке у Геродота было, мягко говоря, неточное представление. Да и вообще в эпоху ранних свидетельств о кельтах (V–IV вв. до н. э.) греки не отделяли их от германцев и, кроме них, знали лишь о трех варварских народах — скифах, персах и ливийцах. При таком раскладе кельтские корни вновь дают всходы по всей Европе. В дружную семью кельтских народов можно включить даже восточных славян, надо только не напирать на то, что «скифы — мы», и не оборачиваться, куда не следует, «азиатской рожей».

Как ни странно, лишена звания прародины земля тех, кто более других походит на кельтов, — британцев и ирландцев. Острова захватывали все кому не лень, но им самим отказано в праве на европейскую колонизацию — довольно с них Арморики. Жителям островов припомнили тот факт, что сами они себя называли не кельтами, а бриттами, валлийцами, ирландцами (термины «каледонцы», «пикты» и «скотты» придумали римляне). Но ведь до XVIII столетия кельтами себя вообще никто не называл!

Быстрое принятие христианства жителями Туманного Альбиона — не меньшая загадка, чем их происхождение. Те, кто находится во власти стереотипов об «огнях и мечах», нашли объяснение безоговорочной капитуляции кельтского язычества: оно никуда не делось, и в христианские догматы безболезненно внедрилось друидическое почтение к природе и всему мирозданию. «Не стоит абсолютизировать такой синкретизм, — уверен Г.В. Бондаренко, — ни догматы Церкви, ни богословие не были затронуты и искажены какими-либо местными особенностями».

Искажены они действительно не были, более того — среди первых апостолов Ирландии был не только британец Патрик, не благословленный Римским престолом, но и римлянин Палладий, согласно «Хронике» Проспера Аквитанского (V в.), официально поставленный в епископы папой Целестином I. И все-таки главным кельтским святым считается именно Патрик, чья деятельность по распространению христианства наверняка вызвала бы массу нареканий в тогдашнем Риме. Так, по сообщению Муирьху, агио-графа Патрика, чтобы обратить короля Лойгаре, святой прибег к некромантии. Он вызвал из небытия дух чтимого героя Кухулина — в воинском облачении, на колеснице с лошадьми, — и тот превознес перед королем блаженства рая и описал ужасы ада. Не совсем понятно, каким образом Кухулин умудрился побывать и в раю, и в аду, но Лойгаре был воином, а не книжником, и слова умершего героя его убедили.

Разве подобные представления о загробной жизни не затрагивали церковные догматы? Думаю, что нет. Учение Римской церкви менялось по мере поступления откровений свыше. Патрик не усваивал друидическую традицию, он судил об увиденном с христианских позиций, хотя предмет его наблюдений был тем же, что у друидов. Чтобы убедиться в новаторстве Патрика, достаточно заглянуть на несколько веков вперед (Муирьху писал в VII в.): явление Кухулина напоминает рассказы, заложившие основу западного догмата о чистилище. Не случайно в позднейших соборных постановлениях не содержалось никаких нападок на кельтскую религию.

В окончательной форме переосмысление дохристианских верований осуществилось в Бретани. Переосмыслялись они всем миром — пастырями, крестьянами, феодалами, а не отдельными подвижниками. На характер ирландцев и валлийцев повлияли родовые, воинственные настроения далеких предков, нашедшие воплощение в архаических текстах местных саг. Бретонцы в большей степени погружены в мистику. Ирландцев интересовала судьба национальных героев, в трудное для страны время приходящих с того света поддержать королей и святых. Бретонцев волновал потусторонний мир в целом — какого рода существа могут пожаловать оттуда?

Венеты и другие племена, проживавшие на юге полуострова Бретань, были покорены Цезарем во время галльских походов и приняли христианство вместе со всей Галлией. Бритты южного и юго-западного побережья Англии, переселившиеся в Арморику в V–VII вв. под натиском англосаксов, были христианизированы у себя на родине. «В Бретани сам язык очень быстро выродился, сделавшись достоянием простого люда», — пишут К.Ж. Гюйонварх и Ф. Леру. «С точки зрения преемственности кельтской традиции бриттские поселения в Арморике внесли вклад лишь в сохранение языка», — утверждает обратное Т. Пауэлл. И в той и в другой фразе недвусмысленно выражено снисходительное отношение кельтологов к традициям бретонцев. Мол, что с них взять — такие же христиане, как все, отработанный материал…

Мы же должны помнить, что именно христианство поспособствовало углублению и обогащению кельтских преданий. Христианизация бретонских поселенцев — их достоинство, а не недостаток. В отличие от Британии и Галлии Бретань осталась в стороне от крупных политических баталий. В отличие от Ирландии, она не испытала националистический психоз. В этом фольклорном заповеднике в течение Средних веков — благодатной поры для развития европейской культуры — вызревали плоды нового христианского откровения о старых языческих мирах. По части благоприятных условий для такого откровения с Бретанью может поспорить только Северная Шотландия, чьи ужасы столь же колоритны и незабываемы.

Ландшафты Южной и Западной Бретани (департаменты Морбиан и Финистер) чем-то похожи на долины и хребты севера Шотландии: безлюдное туманное побережье с многочисленными островками, вересковые холмы, обширные пастбища и гранитные каменоломни. «Полуостров Арморика представляет собой гранитное плато, которое пересекают узкие ущелья. По этим ущельям несутся реки с коричневой водой, которые почти не видят солнца. Они странно извиваются, окруженные густыми лесами и светлыми степями, и иногда образуют славные долины. Деревни, спрятавшиеся между холмами или на опушках лесов, почти не отличаются от скал, ибо все дома в них возведены из местного серого гранита. Церкви здесь тоже серые, с тяжелыми портиками… высокие квадратные колокольни… царят над окружающей местностью, как бы подчеркивая, что религиозные размышления всевластно и тиранически главенствуют над всеми остальными мыслями… Христианская суровость опирается на кельтскую дикость. Похоже, вся земля предается воспоминаниям и молитве. Это огромное святилище, куда не допущена современная жизнь, затерявшееся и неподвижно размышляющее о вечности» (Э. Шюре).

Нельзя сказать, что Бретань полностью миновали патриотические бури. Их принесли с собой островные переселенцы, обиженные англосаксами. Избежав серьезных конфликтов с венетами и прочими галлами, бритты осели на севере полуострова (департаменты Кот-д’Армор, Иль и Вилен) и принялись рассказывать небылицы о короле Артуре и его рыцарях. К коренному населению рассказчики испытывали презрение, о чем можно судить по валлийской повести «Видение Максена Вледига» из цикла «Мабиногион». Герой повести Кинан и его люди, придя в Бретань, перебили всех мужчин и отрезали языки женщинам, дабы те не испортили их наречие: «С тех пор люди Бретани зовутся Ллидау из-за молчаливости их женщин. И те, кто живет в Бретани, до сих пор говорят на их языке». Таким необычным способом бритты, по мнению средневекового автора, заботились о своем языке.

Повесть фантастична. Кровопролитных столкновений с венетами у бриттов не было, а об их победоносности, равно как о победоносности Артура, лучше остальных были осведомлены англосаксы. На ошибочность этимологии валлийского названия Бретани обратил внимание В.В. Эрлихман: скорее всего, оно происходит не от lleid — «немой», а от llydan — «обширный». Известно и другое, весьма символичное наименование Арморики — Летавия (Letavia, галл. Letavis, ирл. Letha), означающее «дверь иного мира».

Венеты старались не отставать в патриотизме от бриттов. Между прочим, у Арморики были свои короли, до поры до времени не уступавшие в популярности Артуру. Из них наибольшей известностью пользовался Градлон Великий (V в.). Его наследники успешно противостояли франкским династиям Меровингов и Каролингов. Последние вынуждены были довольствоваться организацией марки — полунезависимой пограничной области — на полуострове (графства Нант, Ренн и Ванн) и прилегающих к нему землях.

Детали экрана хора в интерьере церкви Сен-Ив де Ла Рош-Морис (1570-е гг.)

Военной мощи Каролингам было не занимать, просто сама Бретань, как Неуловимый Джо из анекдота, была на тот момент никому не нужна. Бретонцам даже не удалось основать собственное архиепископство, они находились в унизительной зависимости от далекой Турской кафедры и принимали у себя франкоязычных духовных лиц.

Одним из бретонских маркграфов был Роланд, легендарный соратник Карла Великого. После смерти Карла и начавшегося распада его империи бретонцы сумели основать суверенное королевство (851). Но оно не продержалось и ста лет. В первой половине X в. на полуостров вторглись «заинтересованные лица», то есть норманны, быстро наведшие здесь политический порядок. По большому счету, с приходом норманнов Бретань теряет самостоятельность и погружается в молитвы и размышления о вечности. В зависимости от ситуации местный герцог поддерживает либо нормандского соседа, либо парижский престол, либо близких «родственников» из-за пролива.

Первые норманны в культурном отношении ничего Бретани не дали, зато спустя столетие, с проведением феодальной реформы Вильгельмом Завоевателем, Бретань смогла приобщиться к лучшим европейским достижениям — системе вассалитета, монастырскому образованию и ранней готике. Герцог Алан III помог юному Вильгельму отстоять трон его отца, а в битве при Гастингсе (1066) правое крыло норманнской армии состояло в основном из бретонцев. Бретонская элита оседает за проливом — происходит обратное, но не племенное, а феодальное переселение. С воцарением Плантагенетов бывший кельтский полуостров оказывается накрепко привязан к Англии.

Образовавшийся раскол с Францией не позволил развиться в Бретани романскому стилю. Французские провинции Овернь, Лангедок и Пуату подарили нам разнообразные памятники «ужаса в камне»: скульптуры романских церквей, которые в Бретани отсутствуют[1]. То ли мастера не добрались до полуострова (в Нормандии, кстати, со скульптурой тоже было негусто), то ли бретонцы предпочли устные предания каменным. Романская символика элитарна, а бретонский фольклор обязан своими лучшими образцами простонародью. Когда же в Бретань пришла скульптурная готика — в равной мере и королевское, и народное искусство, — она мигом нашла признание и приобрела довольно зловещие черты. Изобилия однотипных статуй, как на фасадах королевских соборов, здесь не наблюдалось, а готическим психологизму и непристойностям бретонцы предпочли взлелеянных ими монстров.

На французский путь бретонцы ступили в годы Столетней войны. В ее рамках на полуострове разгорелась так называемая Война за наследование Бретани (1341–1365) — внутрисемейная распря, к которой большинство «размышляющих» потомков кельтов остались равнодушны. Те же, кто занял сторону Англии, опасались негативного влияния Франции. Англичане казались своими, многие английские феодалы были представителями бретонских родов. Франция же несла бретонцам чуждые им настроения — настроения горячего латинского Юга, с трудом приживающиеся на холодном кельтском Севере.

Пресловутое французское легкомыслие берет начало именно в XV в. «Если бы Жанна д’Арк осталась со своим шитьем при мамаше, Карл VII лишился бы власти и война сошла бы на нет, — замечает Ж.К. Гюисманс устами своего героя Дез Эрми («Без дна», 1891). — Плантагенеты царствовали бы над Англией и Францией, которые в доисторические времена… составляли одну территорию и имели общих предков. Тогда бы существовало единое мощное северное государство, которое распространило свои границы до Лангедока, объединив людей со схожими вкусами, наклонностями, нравами. Коронование же Валуа в Реймсе породило какую-то разномастную, нелепую Францию. Оно развело в разные стороны однородные элементы и связало воедино несовместимые, враждебные друг другу народы. Оно одарило нас — и, увы, надолго — родством с людьми со смуглой кожей и блестящими глазами, с этими любителями шоколада и пожирателями чеснока, вовсе не французами, а скорее испанцами или итальянцами. Одним словом, не будь Жанны д’Арк, французы не оказались бы сегодня потомками этих шумных, ветреных, вероломных бахвалов и не принадлежали бы к проклятой латинской расе»[2].

Дьявол, Пилат и Христос. Фрагмент калъвера из Плугастеля (1598–1604)

Достойна удивления та пылкая поддержка, которую оказали Жанне некоторые дворяне — Артур де Ришмон, Жиль де Рэ, проявившие несвойственные бретонцам патриотические чувства. Очень скоро Жиль поплатился за свою ошибку. Позднее расплата настигла и его родину. В 1491 г. Бретань фактически вошла в королевский домен, а официальное присоединение к Французскому королевству состоялось в 1532 г.

Все эти значимые, с точки зрения историка, события на бретонской «спячке» никак не отразились. Для фольклора бретонцев объединение с Францией катастрофой не стало. Напротив, оно придало ему четкую законченную форму. С XV в. получили широкое распространение предания об Анку, мертвых головах, волках-оборотнях, карликах, ночных прачках. У дорог выросли так называемые кальверы или кальварии (придорожные Распятия). В их диковатых, наивных, «детских» фигурках воплотились романские идеалы. Это было возрождение европейской романики — в рамках одной лишь Бретани.

С тех пор Бретань всколыхнулась лишь однажды, когда, не в силах терпеть парижскую пошлость, приняла активное участие в Вандейской войне и восстаниях шуанов (1790-е). Вновь, как в старину, объединили усилия духовенство, крестьянство и дворянство. Но на этот раз игра велась по-крупному, и впервые в своей истории Арморика была залита кровью. Революционеры подчинили Бретань, но не смогли изгнать кельтский дух ее жителей. По-прежнему бретонцы с опаской глядят на бойких французских горожан, по-прежнему хранят верность средневековому католицизму, по-прежнему чураются шумного балагана под названием Цивилизация.

ЧАСТЬ I. АНКУ

Затем вдруг въезжает неописанной красоты юноша на черном коне, и за ним следует ужасное множество всех народов. Юноша изображает собою смерть, а все народы ее жаждут.

Достоевский Ф.М. Бесы

Кельтский опыт взаимодействия с миром мертвых — один из древнейших в Европе. Ну а его кульминация — несомненно, праздник Самайн. В настоящее время Самайн пытаются свести к этаким новогодним посиделкам (одна из возможных этимологий слова Samain связывает его с древнеиндийским samana — «собрание»). Вот только вместо Деда Мороза и Снегурочки гостей, собравшихся за пиршественным столом, приветствовали мертвецы и демоны, праздничную елку подменяла виселица, а елочные игрушки — тела повешенных.

Наступление зимы, отмечавшееся в ночь на 1 ноября, кельтов ничуть не радовало. Славянский Дед Мороз тоже был изначально бледным кровожадным монстром, а не румяным старичком, чье добродушие гарантируется порцией «подогрева». Однако мрачность Самайна обуславливалась не только страхами перед холодами. Кельты были готовы увидеть хаос, и, как следствие, они его видели. «Выход за пределы человечесного времени был также выходом из космического порядка в область хаоса» (Бондаренко). Из-за вневременного настроя кельтов разделяющая миры перегородка падала, духи умерших врывались в человеческий мир, свободно перемещаясь среди живых.

«Пардон» в Бретани. Картина П. Даньяна-Бувре (1886)

Отчего же визит предков был не по душе их потомкам? «Давайте праздновать вместе! В эту ночь народятся великие люди, свершатся громкие дела!» — восклицала неопытная молодежь. Старики же скептически качали головами. Они знали, сколь опасно бродить в ночь Самайна вне стен своих жилищ: «Темна была та ночь и полна ужаса, демоны мелькали в темноте. Не смог ни один человек уйти далеко, все быстро возвращались обратно» (ирландская сага «Приключение Неры»[3]). Не миловаться с родными и близкими желали выходцы с того света. Они планировали захватить мир живых. И немногие герои вроде Неры могли безбоязненно общаться с ними. Да и что это за общение? Нера слоняется между мирами с трупом висельника за спиной, ожидая, когда тот утолит свою инфернальную жажду.

Отнюдь не торжеством наполнены рассказы о странствиях в мир мертвых кельтских героев средневековых хроник. Например, король бриттов Херла из хроники Уолтера Мэпа (XII в.) после многовекового пребывания в царстве пигмеев кружится в безумии по земле без отдыха и пристанища. Он боится сойти с коня, чтобы не рассыпаться в прах, и обретает покой, лишь бросившись в реку. Скитается по кругу войско странников Херлетингов, лишенных разума и погруженных в безмолвие. В Бретани, по словам хрониста, объявляются возы, нагруженные добычей, и воины, не произносящие ни звука. Глупые бретонцы нападают на них и даже употребляют в пищу убитых лошадей и скот. Таков очередной выпад англичанина против населения Бретани.

Хеллоуина, считающегося наследником Самайна, в Бретани нет. Для бретонцев праздник 1 ноября — это День Всех Святых и День поминовения мертвых. Христианство вмешалось, очеловечив, смягчив древний ужас, как оно это сделало на Руси. Мертвых, возвращающихся ночью к живым, в Бретани называют Анаон. Однако встреча с ними далека от идиллии.

«Пардон» в селе Руменголь. Картина П. Даньяна-Бувре(1887)

Отслушав в храмах вечернюю молитву и панихиду, бретонцы разбредаются по домам, рассаживаются у очага и ждут, когда мертвецы придут разделить с ними трапезу. Знакомая нам кормежка «дедов» сопровождается унылым молчанием живых — без каких-либо зазываний и проводов — и вздохом облегчения, когда окна начинают светлеть. Бретонцы помнят, на что способны ночные посетители.

Мертвые нередко принимают участие в так называемых «пардонах» («прощениях») — крестных ходах, включающих мессу и исповедь под открытым небом. Старейший из них проводится в июле — это Тромени[4], чьим центром является село Локронан (Финистер). Бретонская поговорка гласит: «Мертвым или живым, но один раз в крестном ходе должен принять участие каждый бретонец». Обитатели церковных погостов незримо снуют в толпе мужчин и женщин, наряженных в траурные одежды и старые плащи. Еще и поэтому лица кающихся печальны и хмуры, как у Херлетингов.

Беспокойными мертвецами бретонцев не удивишь, мы же достаточно поговорили о них в двух книгах о привидениях. Нас будет интересовать другая, специфически бретонская фигура, связанная с загробным миром, — Анку. Легенды об этом существе были собраны и систематизированы во второй половине XIX в. Ф.М. Люзелем и А. Ле Бразом, а его родословная исследовала А.Р. Мурадовой, современным российским специалистом по фольклору Бретани.

Анку (Ankou в Бретани, Anghau в Уэльсе, Ancow в Корнуолле) в двух словах не охарактеризуешь. Никто не знает толком, кто он такой — олицетворение смерти, ее вестник и орудие, сам мертвец или демон, убивающий людей. Достоверно известно одно: визит Анку вызывает ужас и завершается смертью. Его имя может означать «неизбежность», «тревогу», наконец, просто «мертвый». В письменных источниках Анку впервые упоминается в XVI в., тогда же появляются его первые скульптурные портреты в храмах Бретани. Литературный Анку, персонаж назидательных пьесок, безобиден — он «приходит с радостью» и всего-навсего персонифицирует смерть. В устных источниках он наделен гротескными чертами и тем близок своим каменным изображениям. Очевидно, такое представление об Анку значительно древнее.

Анку с косой. Скульптура на фасаде часовни в Нуаяль-Понтиви (XVI в.)

На театральной сцене актер, игравший Анку, был обряжен в белую простыню в соответствии с наивными представлениями о мертвецах, распространившимися повсеместно в XVII–XVIII вв. В народных преданиях внешний облик Анку распадается на две составляющие. Первая рисует Анку как очень высокого и худого мужчину с длинными седыми волосами, с лицом в тени широкополой войлочной шляпы. В остальных случаях Анку выглядит как скелет в саване, с головой, которая постоянно вращается вокруг позвоночного столба, болтающейся нижней челюстью и свисающими с костей кусками гнилой плоти[5]. В руках и тот, и другой Анку держит косу, повернутую острой стороной наружу, и человеческую кость в роли точила. Когда Анку собирает свою жатву, он не тащит косу к себе, как это делают косцы и жнецы, а кидает ее впереди себя.

Для передвижения по ночным пустошам и сбора трупов Анку использует старую полуразвалившуюся телегу, запряженную парой тощих лошадей с длинной гривой. Он ведет их под уздцы или стоит стоймя в повозке. Изредка его сопровождают два спутника в черных одеждах. Первый открывает попадающиеся на пути загородки на полях и ворота, ведущие во двор, а второй выносит из дома трупы и грузит их на телегу. С этой работой Анку легко справляется в одиночку, и, судя по всему, два помощника обозначают две дополнительные ипостаси его образа по аналогии со Святой Троицей.

Повозка Анку передвигается по заброшенным полевым дорогам, получившим название Дорог Смерти. Они давно вышли из повседневного употребления, но во время похорон по ним везут на кладбище покойников. Кощунственно провожать человека к его последнему пристанищу иным путем, чем провожали всех его предков[6].

Скульптурный Анку представляет собой исключительно скелет, лишенный шляпы, но иногда обряженный в саван. Телеги у него нет, зато конкуренцию косе и кости составляет другое оружие — копье или длинная стрела. Вцепившийся в них скелет часто снабжен надписью: «Я убью вас всех». Особенно впечатляюще смотрится она на крестильных купелях, куда нередко помещают фигуру Анку. На фасаде часовни Нотр-Дам де Бюла-Пестивьен (Кот-д’Армор) скелет кричит, широко раскрыв пасть, а на стенке купели в церкви Сен-Соломон де Ла Мартир (Финистер) он сжимает костлявыми пальцами человеческую голову.

Анку с копьем. Скульптура на фасаде церкви Сен-Эдерн де Ланнедерн (XVII в.)

«Легче перенести смерть без мыслей о ней, чем мысль о смерти без всякой ее угрозы», — подметил в свое время Б. Паскаль. Не стоит возмущаться средневековой Церковью, поддержавшей народные представления об Анку для того, «чтобы страх смерти и адских мучений держал христиан в повиновении» (Мурадова). Если современные христиане больше не думают о смерти, это еще не значит, что они ее победили. Обычно это значит, что они к ней не готовы. Об их предках такого не скажешь — смерть они воспринимали спокойно. Их пугала не она, а тот, кто ее несет. В рассказах об Анку ужас возникает не в момент осознания неизбежности смерти, а в момент встречи с демоном: «И можете мне поверить, мне, который видел Анку, как вижу я сейчас вас: умирать — очень страшно». Анну не возвещал о кончине, он собственноручно убивал человека. Мысль о нем вмещала и саму смерть, и ее угрозу. Подобный кошмар не мог вообразить себе даже Паскаль. Церковь же предупреждала христиан об этой угрозе, а не заботилась о каком-то там «повиновении».

Лику со стрелой. Скульптура купели в Ла Рош-Морис (1639). Подпись на ободке гласит: «Я убью вас всех»

От кого из древних персонажей исходила аналогичная угроза? Прототипами Анку называют галльского бога Суцелла и ирландского Дагду. Их образы парадоксально сочетают величественные и низменные черты, что, конечно, не редкость для античного мира. Суцелл одновременно и покровитель растительности, женатый на некоей богине, и даритель материальных благ вроде Меркурия, снабженный толстым кошельком, и бог подземного мира, вооруженный колотушкой (молотом) и сопровождаемый трехголовой собакой. Молот служит для умерщвления людей, а имя его владельца переводится с латинского как «хорошо бьющий».

Разносторонность Дагды подтверждает его имя, означающее не столько «добрый бог», сколько «пригодный ко всему», ото грозный великан, поражающий врагов своей дубиной, настолько увесистой, что ее приходится возить на телеге. Другим ее концом он может оживлять убитых, то есть имеет власть над жизнью и смертью, почитаясь богом циклического времени или богом вечности. Его волшебная арфа наигрывает чарующие мелодии, а знаменитый котел воскрешает смертных и наделяет их властью и изобилием. Котел наполняют кровью и погружают в него копье бога Луга. В таком виде он возглавляет обширный список чудодейственных кельтских сосудов — предшественников Святого Грааля. Ведь Грааль не только насыщал всех до отвала, но и был связан с копьем, пронзившим тело распятого Христа, «питающим, разящим и исцеляющим». На противоположном полюсе находится иной Дагда — пьяница, обжора и сладострастник, отвратительный Робин Бобин, который, пыхтя и тряся животом, совокупляется с дочерью демонического вождя фоморов.

Как вы, наверное, догадались, Суцелла и Дагду записали в праотцы Анну из-за убийственных молота и дубины. По мнению Мурадовой, коса пришла из церковной символики, а первоначально Анку был вооружен копьем и дубиной. Ими он ударял или колол человека и подобно кельтским богам отправлял его на тот свет.

Анку с головой человека. Скульптура купели в Ла Мартир (1601)

Мурадова обращает внимание на сохранившийся в Бретани обряд, в процессе которого агонизирующих стариков с их согласия провожали в лучший мир ударом каменного шарика по лбу. Поначалу церковные власти не поощряли сей славный обычай, поэтому народ прятал «святой молоток» в дуплах деревьев, росших недалеко от храма Божия. Впоследствии был найден компромисс: стариков не били камнем, а бережно прикладывали его к их голове, что вкупе с усиленными молитвами давало результат — больные испускали дух. С той поры «молотки» хранились в самых почетных местах в церкви, на виду у всей деревни, всегда готовые прийти на помощь.

Тот же обычай Мурадова отслеживает в славянском мире. Но вот беда — регламентирован он не был, и славяне, не испытывавшие недостатка в подручных средствах, наносили удары чем попало и куда придется. Надо думать, они бессовестно сквернословили, но потом по настоянию церковных пастырей стали, как и бретонцы, сопровождать эвтаназию молитвой. Вспоминается юный герой наших сказок, «благословляющий» ведьму и Бабу Ягу с помощью скалки или полена.

Многие исследователи возводят «святой молоток» к культу Суцелла, но Мурадова с ними не согласна, ведь божественный молот и шарик (круглый камень) — разные предметы, сведенные воедино благодаря сходству функций и омонимичности названий (mael, mel и mell). К копьеносцу Анну шарик также не имеет отношения. Обряд как раз призван возместить профессиональную небрежность сборщика трупов[7].

Бог Суцелл. Капитель церкви в Розье-Кот-дОрек (XII в.)

Однако ряд памятников заставляют в этом усомниться. Важная подробность — в редких случаях роль шарика в обряде исполняла человеческая голова из камня (отбитая голова статуи?). Не ее ли держит Анку на вышеупомянутой купели? Также у нас имеются две романские капители из церкви в Розье-Кот-д’Орек (Луара). К Бретани этот храм не относится, но он относится к Суцеллу. На первой капители, скорее всего, изображен сам галльский бог, по традиции высмеянный мастером XII столетия: голый человечек с молотом и топором в руках. На второй мы видим мужчину в одежде, атакуемого драконом. Он сжимает в поднятой руке круглый камень. В книге о романских мастерах я связал его фигуру с легендой о змее и жемчужине, но, может, это еще одна вариация Суцелла?

Человек с камнем и дракон. Капитель церкви в Розъе-Кот-д’Орек (XII в.)

Кроме «святого молотка» и власти над смертью, Анку с кельтскими богами ничто не связывает. Отдельные языческие боги были спародированы в романскую эпоху из-за ряда своих греховных качеств, но образ Анку ничуть не смешон. Не следует ли нам поискать других его предшественников, о которых умалчивает Мурадова?

Вот, например, этрусский демон смерти и проводник душ Харун, предшественник греческого лодочника Харона. Он присутствует при смерти человека, неизменно держа в руках характерный молот для «вышивания души». Дьявольский оскал его физиономии напоминает гримасу черепа Анку. На уцелевших изображениях Харун никого не ударяет, но ведь и скульптурный Анку всего лишь размахивает своим оружием.

Демон Харун в сцене убийства троянского пленника. Фрагмент этрусской вазы IV в. до н. э.

Бог Сатурн с косой. Древнеримский барельеф II в.

А вот римский барельеф II в. н. э., изображающий Сатурна (Кроноса), которого часто смешивали с богом Хроносом, персонифицирующим время. Сатурн вооружен косой. Не отсюда ли она перекочевала в бретонские легенды, вопреки утверждению Мурадовой о «церковной символике»?

Н.С. Широкова описывает скелет, сидящий на амфоре в окружении атрибутов Меркурия и держащий в руке рог изобилия, наполненный цветками мака — символа сна или смерти. Я бы не торопился сопоставлять его с Меркурием, к тому же античное искусство скелетов почти не знает.

Когда вообще появились скелеты? В раннем Средневековье они не встречаются, а вот романские мастера о них, похоже, знали. Во всяком случае, на чаше купели из Трюде (Готланд), выполненной в 1160-х гг., мы обнаружим ситуацию, схожую с легендами об Анку. Смерть или демон в обличье скелета пришел забрать человека, но два святителя с посохами сумели защитить беднягу.

Скелет, человек и два святителя.

Фрагмент купели в Трюде (Швеция, 1160-е гг.)

В XIII в. французский менестрель Бодуэн де Кон-де популяризовал сюжет о троих живых и троих мертвых. В его поэме три знатных юноши встречают трех покойников. Первый труп спешит обрадовать господ, что они станут такими же уродливыми, как он, второй жалуется на адские муки, а третий, единомышленник Анку, говорит о неизбежности смерти и необходимости быть к ней готовым. На французских и итальянских фресках XIII–XIV вв., символизирующие трех мертвецов, скелеты изъедены червями и снабжены копьем, косой, лопатой, луком со стрелами. На миниатюрах двух последующих столетий преобладают копья, в данном случае вытеснившие «церковные» косы.

Трое живых и трое мертвых. Фреска церкви Нотр-Дам де Антиньи (XIV в.). Мертвецы вооружены копьем, топором и лопатой

Трое живых и трое мертвых. Миниатюра XV в. Все три мертвеца размахивают копьями

В 1370-х гг. возникают первые «Пляски смерти», и скелеты начинают триумфальное шествие по Европе[8]. В их толпе сложно отыскать бретонского монстра, но кое-какие детали из позднего Средневековья он усвоил[9]. На французских миниатюрах XV в., иллюстрирующих стихотворение Пьера Мишо «Танец слепых», вооруженный длинной стрелой скелет восседает на быке. Карты Таро XV–XVI вв. изображают Смерть (скелет с косой) верхом на лошади, а на иллюстрациях XVI в. к поэме Петрарки «Триумфы» («Триумф Смерти») скелет в черном плаще едет стоймя на повозке с гробами. На других иллюстрациях в одинаковых позах, жестоко попирая человека ногами, показаны Смерть (скелет) и Время (бородатый старец) с косой — лишний довод в пользу античного происхождения косы.

Вышеназванные средневековые фигуры, за исключением загадочного романского скелета, олицетворяют смерть и время или служат изображением мертвеца.

Анку заимствовал у них свои атрибуты — косу, стрелу, копье, повозку, но не сущность. Преследующего людей ночного чудовища среди них нет. Существовали, правда, два странных персонажа, близкие по времени к Анку и по духу схожие с ним куда более Суцелла и Дагды.

В 1492 г. автор «Саксонской хроники» Конрад Бото описывал некоего бога вендов (лужицких сербов) Флинца (Флинса): «Славяне поистине отступили от клятвы и восстановили старого бога, звавшегося Флинц, который стоял на кремне, был изображен в виде мертвеца в длинном плаще и имел в руке палку с горящим факелом и на левом плече — вздыбившегося льва, который будет воскрешать мертвых». На позднейших гравюрах Флинц был представлен как в виде скелета в саване, так и в виде обыкновенного старца.

Ирландский Дуллахан («безголовый») тоже охотится за живыми людьми по ночам, высматривая их посредством своей фосфоресцирующей головы, чья личина искажена мерзкой усмешкой. Он держит ее в высоко поднятой руке и, обнаружив жертву, гонится за ней верхом на черном коне или управляя каретой, запряженной лошадьми. У Дуллахана был собственный прототип из местных божков — Кромм Дуб (Кромм Черный), которому вплоть до VI в. приносились в жертву первенцы каждого семейства.

Но, как видим, функциональная близость не дополнена внешним сходством, и образ Анку по-прежнему аналогов не имеет. Впрочем, за последние два столетия он изрядно потускнел. Уставшие от постоянного страха бретонцы решили очеловечить своего демона, причем в буквальном смысле — назвав его человеком. Это не кто иной, как прихожанин, умерший последним в минувшем году и сделавшийся Айку данного прихода. Тем самым Анку утрачивает свою одиозность.

Смерть с копьем верхом на быке. Миниатюра i486 г., иллюстрирующая стихотворение П. Мишо «Танец слепых»

Ничто, однако, не мешает рядовому бретонцу превратиться после смерти в чудовище, поэтому в другой версии Анку назначили родителей — Адама и Еву. Он был первым их сыном. В наказание за проступок отца Бог велел Анку убивать своих родящихся на грешной земле братьев. Он будет исполнять эту миссию до конца света, не выходя за жесткие рамки божественных указаний. Как и сам Творец, Анку подчинен моральным правилам и наделен обязанностями перед людьми:

Бог призывает меня, чтобы я выполнил мой долг,

Если будет угодно Господу, Он будет повелевать,

А я — поверьте мне — стану Ему служить.

Сравним «долг» Анку с его враждебностью к людям из старинной песни:

Если бы я хотел слушать людей,

Принять от них плату…

Я купался бы в богатстве!

Но я не приму даже булавки,

И не пощажу никого из христиан,

Ни даже Иисуса, ни Святую Деву,

Я и к ним не знаю пощады.

Службой Богу идеализация образа Анку не ограничилась. Постепенно он превратился в доброго наставника, помогающего праведникам приготовиться к кончине и умереть достойно, и оказался едва ли не противопоставлен нечистой силе. В отдельных чертах Анку отчетливо различима психология современного человека, в том числе христианина, озабоченного равномерным распределением земных благ. Анку возносится над Богом. Он справедливее Его, так как не придает значения социальному статусу, богатству, духовным подвигам и рано или поздно уносит всех без разбора. Даже беспощадность Анку поставлена ему в заслугу! Простой мужичок, много работающий и позволяющий себе немножко согрешить (например, выпить лишнего), чрезвычайно доволен тем, что Анну, в отличие от Бога и святого Петра, не отдает предпочтения гению, святоше, аристократу, без устали размахивая своей косой.

Смерть с косой на катафалке, запряженном быками. Миниатюра XVI в., иллюстрирующая поэму Петрарки «Триумфы»

Дело за малым — нужно сделать Анку «своим в доску» парнем. Вслед за добротой и усердием Анку обретает… жену (в некоторых народных сказках). Правда, детей он иметь не может — это было бы полным крахом его миссии, зато может выступать их крестником (так народ истолковал средневековые портреты Анку на купелях). Нового Анку гораздо легче сопоставить с кельтскими богами.

ЧАСТЬ II. МЕРТВАЯ ГОЛОВА

Он сам присочинил себе еще, что будто царевна София отрубила его предку голову за верность Петру Великому и что казненный взял будто свою отрубленную голову, поцеловал ее и сказал: «Отнесите ее моему законному государю».

Лесков Н.С. Захудалый род

Тема мертвой человеческой головы еще ждет своего российского исследователя. Самую полную, хотя и несколько тенденциозную подборку сведений о мертвых головах осуществил не ученый, а волхв по имени Богумил. Однако головы, преследующие людей из мести или каких-либо иных соображений, им почти не были затронуты. В книге «Из жизни английских привидений» мы говорили о беспокойных черепах, населяющих английские дома. В Англии этот мотив развился позднее, чем в Бретани, чьи средневековые легенды и сказки содержат обширнейший материал по отрубленным и оторванным головам. Его нельзя понять вне границ мирового фольклора, «головные» направления которого мы должны охарактеризовать.

Чудеса, связанные с головами, обычно объясняются поверьем, согласно которому в голове заключена человеческая душа (дух, дыхание, жизнь), а следовательно, она может жить, будучи отделенной от тела. Та же логическая цепочка накрепко привязывает привидение к духу умершего. Но можно ли быть уверенным в том, что под личиной призрака скрывается знакомый нам человек, а посредством ожившей головы действует ее бывший носитель?

Голова-идол

Почетнейшая роль отведена головам, участвующим в сотворении мира. В большинстве космогонических мифов головы эти успешно взаимодействуют с другими частями тела «творца». Из головы получалось небо (индийский Брама, скандинавский Имир) или на худой конец ею подпирали небесный свод (греческий Атлант), а из менее уважаемых органов возникали земля и преисподняя. Но в отдельных случаях, например в саамском мифе, изначально, кроме головы (голова старика), вообще ничего не было!

По поводу этих голов А.Н. Афанасьев вдается в забавные ассоциации, столь любимые мифологической школой. Если небо уподоблялось в древности человеческому черепу, то облака и тучи — мозгу, его наполняющему, или волосам, его покрывающим. К светлому безоблачному небу сибирские шаманы обращались с возгласом: «Отец лысое Небо! Младший сын плешивого Неба!» Русский народ говорил «плешь просвечивает» и «лысина светится», а диск полнолуния сербы сравнивали с лысиной старика. Ясность и чистота пришлись по душе нашим современникам, и нынче на улицах много света. Увы, бритоголовые поклонники небесной черепушки позабыли о второй аллегории — а вдруг голова не только волос, но и мозгов лишается? Да и фразы «лысый черт» и «лысая гора» тоже нельзя сбрасывать со счетов.

Следующий этап почитания голов — голова в роли идола. Тут мы имеем дело только с головами, и почитаются они именно потому, что лишены тела. Намек на такое почитание можно отыскать в Древней Греции. К примеру, Цирцея, направляя Одиссея в Аид, советует на границе мертвого царства принести «главам бессильным умерших мольбу» (Одиссея, 10: 521). Хотя главы и бессильны, им о чем-то молятся.

Столь же запутана ситуация с головой Орфея. Во-первых, неизвестно в точности, кем, как и за что был убит Орфей. По версии Платона, он обидел богов тем, что не умер от любви, а сбежал из Аида живым. По другой версии, обиделся только Дионис — Орфей не почитал его, более прочих богов славя Аполлона. При этом на убийц певца разгневался именно Дионис, а от Аполлона умерший Орфей получил впоследствии нагоняй. По Конону, напротив, Орфей чтил Диониса сверх меры и, будучи жрецом его храма, не допустил туда шумную ватагу фракийских и македонских женщин, воздавших ему по заслугам. Есть и обратная версия — женщины, блюдущие чистоту мистерий, застукали там Орфея. Эта версия, разделяемая Вергилием, правдоподобнее: бешеный нрав вакханок не был ни для кого секретом.

А вот и романтические версии. По Овидию, фракийские менады растерзали певца за пренебрежение к их чувствам, а Фанокл, отличавшийся оригинальностью взглядов, обвинил в убийстве жен-бистонок. Те закололи Орфея мечами, поскольку «фракийскому племени чувство любви меж мужами оный впервые явил, женскую страсть не воспев»[10]. Павсаний, склонявшийся к мнению о гомосексуальности Орфея, в качестве альтернатив указывал на его гибель от молнии и самоубийство.

Многие авторы сходятся в том, что тело убитого Орфея было расчленено убийцами. Разбросанные куски собрали и захоронили музы. Голову музы не нашли — загадочным образом она угодила в реку Гебр или в море. Возможно, ее швырнули туда сами же убийцы. В гордом одиночестве или привязанная к собственной лире, то ли молчаливая, то ли поющая голова приплыла к Лесбосу, где ее встретили, по Фаноклу, печальные мужчины и «дали могильный приют». Лукиан говорит о местных жителях, схоронивших, то есть закопавших, голову, а лиру поместивших в святилище.

Однако в ряде источников смутно упоминается о каких-то пророчествах головы Орфея. По Филострату, она «услаждалась» прорицанием в святилище на Лесбосе, пока туда не явился Аполлон и не заткнул ей рот со словами: «Перестань вязаться в мои дела, ибо довольно я терпел и песни твои!» (Жизнь Аполлония Тианского, 4: 14). Либо Аполлон завидовал покойному Орфею, либо, что более вероятно, разговаривающая голова казалась ему мерзкой. Есть и третий вариант — бога и впрямь утомило нескончаемое славословие его поклонника.

Нимфы и голова Орфея. Картина Д. Уотерхауса (1900). Голова гипнотизирует девушек, и те уже готовы протянуть к ней руки

Павсаний, отдавая дань сразу нескольким вариантам смерти Орфея, о его голове не сказал ни слова, а только о статуях и костях, положенных в урну. Однако в другом месте он поведал о деревянной голове, выуженной рыбаками из моря у Лесбоса. Пифия сообщила удильщикам, что их добыча принадлежала статуе Диониса Фаллена и должна поэтому чтиться жертвами и молитвами (Описание Эллады, X, 19: 2). Конечно, жертвы предназначались статуе бога, за неимением которой чтилась принадлежавшая ей ранее голова. Но не исключено, что местные жители исказили легенду о голове Орфея. Так или иначе, этих случаев недостаточно, чтобы приписать грекам культ мертвой головы.

Но он, вероятно, существовал у других народов — реальных и мифических. Геродот сообщал об исседонах, снимавших с черепа покойника кожу, вычищавших его изнутри, покрывавших позолотой и хранивших как священный кумир, которому ежегодно приносят обильные жертвы. Панебы (ливийцы) из собрания Николая Дамасского отрубали голову умершему царю и, позолотив, выставляли в святилище. Тем самым, по словам В.Я. Проппа, живые получали власть над умершим, и умерший был вынужден им служить.

Популярнейшая форма такого служения — колдовской ритуал. Клеомен Спартанский из рассказа Элиана хранил голову своего друга Архонида в горшке с медом и советовался с ней как с оракулом. Один, взяв отрубленную голову великана Мимира, натер ее травами, предотвращающими гниение, произнес над ней заклинание и придал ей такую силу, что она говорила с ним и открывала ему многие тайны (Сага об Инглин-гах). Сказочная Баба Яга, желая навести дождь, выставляла на двор мертвую голову.

Терафимы, похищенные Рахилью у ее отца (Быт. 31:19), представляли собой мумифицированные человеческие головы, употреблявшиеся для гаданий. По некоторым данным, халдеи хранили терафимы в специальном помещении, возжигали перед ними свечи и поклонялись им. Если кто-нибудь падал ниц перед такой головой, она начинала вещать и отвечала на все задаваемые ей вопросы: «Царь Вавилонский остановился на распутье, при начале двух дорог, для гаданья: трясет стрелы, вопрошает терафимов, рассматривает печень» (Иез. 21: 21). По прибытии в Ханаан Иаков велел своим домашним оставить все предметы суеверия, в том числе принесенных Рахилью терафимов («богов чужих»): они были зарыты под дубом близ Сихема (Быт. 35: 4). С ними поступили так же, как с говорливой головой Орфея. Тем не менее культ терафимов проник в израильскую среду, и пророки боролись с ним вплоть до периода возвращения из Вавилона: «Ибо терафимы говорят пустое, и вещуны видят ложное и рассказывают сны лживые» (Зах. 10: 2).

Волхв Богумил считает отголоском древних традиций так называемые лицевые урны, внутри которых лежали кремированные останки, и средневековые реликварии в виде человеческой головы, служившие хранилищем частичек мощей святых и даже их голов.

Доля истины здесь есть, хотя урнам и реликвариям могли придать форму головы лишь потому, что по ней, точнее по ее лицу, проще распознать умершего (святого) человека. Из тех же соображений с мертвых снимали погребальные маски, которые сакральными свойствами не наделялись, а хранились как память.

Крайне сложно разобраться в кельтском восприятии мертвых голов. Ученые безоговорочно признают существование у кельтов, в первую очередь ирландцев, «культа отрубленных голов», но поклонялись ли люди этим головам, советовались ли с ними, боялись ли их или боролись с ними, однозначно не скажешь. По самой оптимистичной версии, многочисленные изображения человеческих голов объясняются тем, что череп — в соответствии с изложенным в начале этого раздела принципом — почитался вместилищем духа и священной силы, защищающей от напастей, даровавшей здоровье, богатство и победу над врагами.

Всего эффективнее добывать радости жизни путем колдовского служения, однако о кельтских магических ритуалах, связанных с головами, сведений у нас нет. В древнеирландском законодательном трактате «Великая старина» скупо описывается некий языческий (из эпохи, предшествующей миссии Патрика) ритуал возложения жезла на верхушку тела или голову (мертвую?) и узнавания имени и ответа на любой вопрос. Однако, по заключению Бондаренко, название этого действа можно переводить как «заклинание с верхушек, с вершин» или «заклинание с вершин холмов и мачт».

Статуя галльского чудовища-антропофага (I в. до н. э.)

Допустим, все кельтские «портреты» голов являлись чтимыми — хотя сами по себе они ни о чем не говорят, — но как быть с другими находками? Замурованные в стенах и утопленные в водоемах черепа, обнаруженные археологами, к «культу» уж никак не отнесешь. Они скорее свидетельствуют о желании избавиться от головы или использовать ее как апотропей. В последнем случае фраза «культ голов» столь же правомочна, что и «культ талисманов» или «культ черных куриц».

В групповых композициях с участием голов они предстают в не очень презентабельном виде. Обычно их прижимают рукой, как реконструированная статуя божества из галльского святилища в Антремоне (Буш-дю-Рон), или лапами, как знаменитый галльский антропофаг из музея Кальве (Авиньон). Первый случай еще можно списать на «культ» — вдруг божество носит с собой голову и советуется с ней? — но головы под лапами чудовища явно подвергаются уничтожению или унижению.

У антропофага было множество коллег в языческом и христианском искусстве. Один и тот же образ продержался в течение всего Средневековья. На бляшке из Пермского краеведческого музея некая богиня попирает ногами череп, который здесь считается символом преисподней. Готические статуи топчут человеческие, звериные и демонические маски, а в Новое время заслуживают внимания изображения знакомого нам скелета с косой, наступившего на чей-то череп, на могильных камнях XVII–XVIII вв., например, на церковном погосте в деревне Крайлинг (Шотландия). О других попираемых и терзаемых головах мы поговорим чуть позже, равно как и о литературных источниках ирландского «культа».

В Средние века образ головы-идола был откорректирован. Легендарный римский папа Сильвестр II, он же Герберт Реймский, владеющий золотой или бронзовой человеческой головой, оказывается обманут вещающим ее устами демоном. Английский хронист Вильям Ньюбургский приводит случай ложно пророчествующей головы, чей злой дух перехитрил Стефана, губернатора Анжу.

Самый нашумевший эпизод с головой-идолом произошел во время суда над тамплиерами. В наши дни эта голова под названием Бафомет считается выдумкой. Те, кто защищает рыцарей, основывают свое недоверие к суду на разноголосице свидетельских показаний, содержащих описание таинственного Бафомета. Различные свидетели видели голову красного цвета, серебряную с позолотой, покрытую белым полотном, с одним, двумя и тремя лицами, с серебряной или белой бородой, в колпаке, с четырьмя ногами, наконец, голый человеческий череп. Параллельно циркулировали слухи не о голове, а о существе, стоящем на четвереньках; с телом человека, кошки, свиньи и т. п.

Название идола большинство историков признали исковерканным именем пророка мусульман. Один из допрашиваемых родом из Прованса обмолвился о «магометанском изображении», а на южнофранцузском диалекте слово «Бафомет» является деформацией имени Магомет. Такую же деформацию можно найти в шотландской балладе «Славная страна Бафо-ме», рассказывающей об отъезде в Сирию по обету, и в старорусских модификациях имени пророка: «Бах-мет», «Бохмет»[11].

Но ведь весть о нечестивом изображении должна была откуда-то поступить. Допустимо ли списывать Бафомета исключительно на фантазии измученных пытками тамплиеров (а пытки, кстати, тоже нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть) или их палачей? Отдельные исследователи верят в существование прототипа Бафомета. Версии искателей тайных знаний с их «мудростями» и «мировыми храмами» мы рассматривать не будем. М. Мельвиль решила, что за идол был принят заурядный реликварий. Волхв Богумил развил эту мысль и, желая выставить христиан глупцами, предположил, что тамплиеры приобрели на Востоке поддельную (а других и не существовало) голову Иоанна Крестителя, а имя Бафомет происходит от слова «крещение» (baptisma) или «Креститель» (Вар-tista). Потом голову размножили, как это было принято в те суеверные времена, и снабдили ее резными копиями все филиалы ордена. Корыстные судьи, не разобравшись, обвинили рыцарей в почитании христианской святыни.

«Бафомет» и два лучника. Капитель церкви тамплиеров в Олькосе (Испания, XII в.). На самом деле это известный романский сюжет «Проклятие арбалету»

На самом деле обвинители учли подобную трактовку идола. Поэтому итальянские прелаты, обвинявшие тамплиеров и описывавшие Бафомета как голову, «лицо которой бледно, словно человеческое, а волосы являются черными и вьющимися», специально подчеркнули, что она «явно не принадлежит никакому святому». Да и интерес к голове Крестителя не следует преувеличивать. Голова эта чтилась наравне с прочими мощами, и простите за грубую фантазию, если бы пророку отрубили не голову, а, скажем, ноги или руки, им воздавали бы не меньшие почести. Что мешало торговцам святынями изготовить мнимую голову апостола Павла или другого великого святого, усеченную мечом?

Пункты обвинения содержали следующую информацию о голове: «Она приносит богатство. Она доставила ордену все его имущество. Она делает землю плодородной. Она заставляет деревья цвести». Такого рода блага ожидают не от христианского святого, а от языческого божка. Не знаю, какую заразу подхватили на Востоке тамплиеры — в конце концов, богатства и имущества они действительно получили вдоволь. Для нас важны данные не только истории, но и мифологии, поэтому мы коснемся еще одной гипотезы происхождения Бафомета, вызывающей гомерический хохот у здравомыслящих ученых.

Речь идет о некрофилии как способе получения идольской головы. С XII в. вошли в моду сказания о юноше (рыцаре, сапожнике), совокупившемся с умер-шеи девушкой (знатной дамой, царицей) и в назначенный срок забравшем из гроба плод своего греха — новорожденную голову или мертворожденного ребенка, которому он отрубил голову. Эта голова губит и его, и всех окружающих, но прежде он с помощью ее смертоносного взгляда покоряет города, разрушает крепости, побеждает вражеское войско, обретает власть и достаток. Ход событий в легенде заставлял вспомнить об успехах тамплиеров. И о них вспомнили — о вынутом из могилы идоле рассказали по меньшей мере три свидетеля: Антонио Сиччи, Гуго де Фор, Гильом Априль. Сиччи намекнул на возможность обращения в ислам посредством этой головы. Кроме того, подобно катарам тамплиеры носили вокруг талии шнурки и прикладывали их к Бафомету[12].

Априль упомянул со слов хронистов о дальнейшей судьбе кладбищенской головы. По его заверению, близ местечка Саталия на поверхности моря в водовороте возникала вдруг «некая голова, после чего лодки, попавшие в этот водоворот, исчезали бесследно». В хрониках XII–XIII вв. бесчинствующая в заливе Саталия [13] голова — та самая, которую породил некрофил и которую у него украла и бросила в море жена или любовница. «Говорят, что когда голова эта запрокинута, то на заливе поднимается страшная буря и ни один корабль не может его пересечь, когда же голова лежит навзничь — на поверхности наступает штиль», — писал в 1199 г. Ричард, каноник лондонского собора Святой Троицы и капеллан ордена тамплиеров.

Уолтер Мэп и Гервазий Тильсберийский под впечатлением от античного мифа окрестили штормовую голову головой Медузы, а ГервазиЗ почему-то решил, что Персей тоже бросил ее в море (Императорские досуги, 2: 11). Однако греки об этом ничего не знали (о Медузе будет сказано ниже), и, конечно, Персей тут ни при чем. Бросание в море — простонародный метод борьбы с нечистью: отрубание головы и утопление в воде. К примеру, чешские крестьяне в тех случаях, когда дети рождались на свет мертвыми, обвиняли в этом дивьих жен или вештиц, подменивших ребенка. По старому обычаю, отец отрезал у трупа младенца голову и кидал ее в воду. Та же участь ожидала рожденную мертвой девой (или отрезанную у рожденного девой мертвого ребенка) голову из легенды.

Человек с костью и черепом в руках.

Рельеф на фасаде церкви в Л а Мартир (XVII в.).

Бретонский вариант «Memento топ».

Ниже находится подпись: «Смерть, суд, холодный ад: когда человек думает о них, он должен содрогаться»

Назвать магическим использование мертвой головы философами, масонами, политиками и военными язык не повернется. Черепа на их столах, кольцах, печатях, эмблемах и знаменах — всего лишь символы смерти, бренности существования, угрозы врагу и т. п. Правда, случались и курьезы. Говорят, в американском тайном обществе «Череп и кости» хранится выкраденная в 1918 г. голова вождя племени апачей, а также голова Че Гевары, регулярно издающая «боевой крик». Напоминают о смерти и черепа, лежащие в монастырских оссуариях. Надпись в Андреевском скиту на Афоне гласит: «Помни всякий брат, что мы были, как вы, и вы будете, как мы».

Роль головы-идола относительно невелика. Искренним уважением к ней пропитаны космогонические мифы (хотя при желании их можно трактовать иносказательно) и байки о мифических народах древности. Наряду с почитанием идола наблюдается стремление от него избавиться, зарыв в землю или бросив в воду. Для тех, кто пользуется головой в колдовских целях, важна не столько она сама, сколько доставляемая ею польза. Сделаем следующий шаг и рассмотрим голову, не требующую к себе религиозного почтения, но служащую источником благ.

Голова-дарительница

Голова может выступать дарительницей всевозможных благ, равно как и несчастий. В ее капризах легко порой запутаться, что и произошло с Артемидо-ром. В своем «Соннике» он называет не отделенную от тела голову причиной жизни, уподобляет ее родителям или отцу и поясняет смысл следующих кошмаров: 1) обезглавливание; 2) облысение. Утрата во сне головы ведет к потере кого-то из близких людей — жены, друга или хорошего управляющего. Вы спросите: при чем здесь управляющий? А при том, что голова — это не только родственники, но и «жилище чувств», коим необходимо управлять.

С облысением разобраться куда сложнее. Во-первых, надо запомнить, какая именно часть головы во сне облысела. Оголенный лоб предсказывает насмешки и неудачи, затылок — нужду и тяготы в старости, правая часть — лишение родичей мужского пола, левая — женского. Но если спящий — человек с нечистой совестью, то он будет приговорен к принудительным работам, так как похож на каторжника. А что ждет того, кто облысеет целиком, — судьба Иова? Отнюдь нет. Он избежит суда, если таковой ему предстоит, поскольку ухватить его не за что! Если же суд ему не грозит, он лишится роскоши — что может быть трагичнее?! А где же дары? Даров нет, и вообще непонятно, почему благодатное небесное облысение обернулось сплошными утратами.

В сказках все намного проще. Если ты угодил волшебной голове, она тебе поможет, если нет — покарает. Среди прочего, бывает нужно захоронить эту голову. Хоронит ее (иногда приставляет к туловищу и оживляет) русский богатырь, а в награду голова подсказывает ему, где взять меч-кладенец. Мотив похорон встречается и в мифах. Голову Осириса погребают в Мемфисе, у Страбона отдельно хоронят голову Еврисфея (География, VIII, 6:19). Эти случаи аналогичны рассмотренным выше (Орфей, терафимы).

Но вот у Снорри Стурлусона знатные люди просят отдать им тело норвежского короля Хальвдана Черного для захоронения, так как «это обеспечило бы им урожайные годы». Тело делят на части и хоронят их по отдельности, включая голову. Волхв Богумил на основании таких эпизодов делает вывод, что голова обеспечивала земле плодородие. Обычно же благоденствие гарантировалось правильным погребением, ибо лежащие на земле останки, в том числе и голова, способны нанести вред. И лишь на Руси закапывание трупа в землю нередко вызывало неурожай, и тогда его отрывали. Но это касалось только беспокойных мертвецов.

Обратимся, наконец, к ирландским и валлийским легендам как письменному источнику по «культу отрубленных голов». Головы ирландских героев зарывали на самом почетном месте — холме Темры (Тары), древней столицы Ирландии, но с какой целью это делалось, опять-таки неизвестно. Конечно, землю ими не удобряли. Может, им отдавали дань уважения, хороня рядом с их доблестными предками? А может, сама святость места защищала живых от нападений мертвых?

Из голов в ирландских сагах наивысшие почести достаются, пожалуй, отрубленной голове короля Фер-гала, которую обмывают, причесывают, укладывают на ней волосы и покрывают бархатом («Битва при Алмайне»). Голова благодарит за оказанную ей честь, и после ряда богоугодных мероприятий ее зарывают с глаз долой. В той же саге голова ирландского Орфея по имени Донн-бо распевает тоскливую песню, будучи поставленной на камень (важная деталь). Суровые воины плачут, а затем по просьбе убитого приставляют его голову к телу, чтобы он ожил. Интересно, как поступили бы воины, если бы тела под рукой не оказалось? Ведь с Орфеем именно такая неприятность случилась.

Две головы из храма в Рокпертюзе (III в. до н. э.)

Валлийский «Мабиногион» (повесть «Бранвен, дочь Ллира») называет «счастливым» погребение головы Брана Благословенного на Белом Холме в Лондоне, а «Триады острова Британии» укоряют короля Артура за то, что он выкопал голову Брана в порыве гордыни — мол, у него самого достанет сил защитить Британию. Получается, голова Брана предохраняла остров от напастей, как и другие две головы, о которых обмолвился автор повести? Так оно и есть, но смысл зарывания от этого не меняется: голова должна лежать в земле, а если ее извлекают оттуда, следует ждать беды.

Тем не менее головы врагов кельты, как и множество других народов, не зарывали в землю или зарывали не сразу, а выставляли на всеобщее обозрение. Не исключено, что головы, найденные в древних святилищах, например в галльском храме в Рокпертюзе (Буш-дю-Рон), представляли собой именно воинские трофеи. Какую цель преследовали коллекционеры? Исследователи расходятся во мнениях. Одни говорят о психическом воздействии отрубленных голов на зрителя и практической выгоде, извлекаемой из их демонстрации. Победитель желал прихвастнуть своей доблестью, доказать факт смерти того или иного человека, огорчить и устрашить противника, получить вознаграждение. Авторы вроде Пауэлла с этим не согласны и упоминают о «культовых практиках», имевших целью «принести в дом богатство и изобилие, а также залучить духов на службу хозяину». К «практикам» добавляют хорошо известное туземным народам приобщение к лучшим качествам врага — физической силе, мудрости, отваге, хитрости. Наконец, вражеской головой можно было владеть, как хозяин владеет рабом, и она, по заверению Проппа, оказывала всяческие услуги.

Магическое использование головы врага в европейской истории и мифологии почти не отражено. «Головная» магия в большей степени плод фантазии ученых, соотносящих предков цивилизованных народов с современными дикарями. Даже если принять эту аналогию, выводы из нее будут сомнительны. Так, у дикарей выставка черепов на заборе чаще служит элементарным оберегом, а пресловутое приобщение осуществляется через поедание трупов, а не их хранение.

А вот психологический и прагматический смысл владения черепами находит подтверждение не только в кельтских источниках. В «Деяниях Диониса» Нонна Панополитанского менада велит прибить над воротами мертвую голову «в знак победы». Неистовая индийская Кали ликует и смеется, отрубив головы Чанды и Мунды. Кельты в книге Диодора Сицилийского хранят головы врагов в ларцах и показывают их гостям, «похваляясь тем, что или кто-то из предков, или их отцы, или сами они не приняли предлагаемого за ту или иную голову выкупа». Упивающийся победой Кухулин держит «девять голов в одной руке, да десять в другой и потрясает ими в знак своего бесстрашия и доблести» («Похищение быка из Куальнге»). То же значение имела в относительно недавнее время публичная демонстрация голов казненных.

Позднеантичные и средневековые трактаты «Чудеса Востока» повествуют о так называемых донестрах, обитающих на берегах Красного моря. Обманув человека приветливыми речами, донестры убивают его и съедают подобно доисторическим каннибалам. Голову же они не трогают — да и как съесть голову? — и затем берут ее и горько над ней рыдают (оплакивают). Еще одна черточка, подтверждающая психологическую подоплеку владения мумиями, лицевыми урнами и масками: лучшая память о человеке — его голова.

Донестры. Миниатюра рукописи «Чудеса Востока» (XII в.)

Повседневное использование вражеских голов выливалось порой в цинизм, вряд ли свидетельствующий об уважении к ним. Индра бросил голову демона На-мучи «катиться, как с шумом падающий камень» (как мы увидим ниже, демонические головы очень любят кататься). Ирландец Конал Кернах приказал вынуть мозг из головы короля Мес Гегры, измельчить его мечом, смешать с известью и сделать из него шар. Получившийся снаряд запустили в Конхобара и раскроили ему череп («Смерть Конхобара»). По словам автора саги, у ирландцев был в ходу обычай изготовлять шар из мозга убитого соперника и вкладывать его в пращу. Здесь мы наблюдаем своеобразный вариант головы-убийцы.

Желая унизить мертвого врага или досадить его близким, из черепов делали чаши для питья. Кузнец

Велунд изготовил чаши из черепов убитых им детей Нидуда: «Головы прочь отрезал обоим… из черепов чаши он сделал, вковал в серебро, послал их Нидуду». В древнегерманском сказании о Нибелунгах Іудруна мстит своему мужу Атли за убийство братьев. Она умерщвляет собственных детей, делает из их черепов чаши и, смешав кровь с вином, дает выпить Атли.

Волхв Богумил и в таких чашах усматривает «приобщение к желаемым качествам неприятеля». Кроме того, он ссылается на практику мистиков Индии и Тибета, использующих в качестве чаши для питья череп праведника, череп без швов или череп с особыми знаками внутри. При этом Богумил восхищается отношением индусов к человеческим останкам, ибо даже живые говорят о себе: «Я не есть это тело». Какого же рода достоинства пытаются отыскать в черепах тамошние мистики?

В сфере народных суеверий мы наконец-то встретим подлинные головы-дарительницы. Древнеримские врачи советовали пациентам пить воду или лекарство из черепа умершего человека. Знатокам из народа был известен способ исцеления с помощью мертвой головы по принципу: «Как не болит у мертвого, так пусть не болит у живого». Подобными заговорами лечили зубную боль, ну а при болях в суставах, полагаю, требовалась не голова, а весь скелет. В средневековых монастырях были зафиксированы несколько случаев питья воды из черепа святого ради благословения и исцеления от болезней. Но сами черепа не наделялись высшей чудотворной силой в сравнении с другими мощами, исцеления от которых совершались гораздо чаще.

Здесь уместно вспомнить о чаше Грааля, точнее — об одном из ее вариантов, содержащем мертвую голову. В повести «Передур, сын Эвраука» из цикла «Мабиногион» герой, очутившийся в типичном замке Грааля, беседует с хромым стариком и наблюдает сопровождаемое горестным плачем шествие слуг, несущих громадное копье, с которого стекает кровь, и блюдо, на котором лежит окровавленная человеческая голова. Если счесть это блюдо чашей Грааля в ее традиционном понимании дарительницы телесного и духовного здоровья, то лежащая в нем голова — бесспорное доказательство кельтского «культа».

Однако, по верному замечанию Т. Роллестона, история Передура, несмотря на его имя[14], — это история о Граале без Грааля. Впоследствии старец, оказавшийся дядей героя, объясняет ему, что голова на блюде принадлежала двоюродному брату Передура. Он был убит, а старец ранен глостерскими ведьмами, использовавшими то самое копье. Передур был призван отомстить за их страдания и доказать свою храбрость, что он и сделал, уничтожив ведьм при поддержке короля Артура.

Иными словами, мы вновь имеем дело с банальным мщением врагу и эксплуатацией отрубленной головы в целях пропаганды. Если не ошибаюсь, первым, кто связал Грааль с чашей Тайной вечери и придал ему статус христианской святыни, был Гелинанд из Фруамона (1160–1237). После чего вспомнили о блюде Переду-ра и ничтоже сумняшеся обозвали его содержимое головой Иоанна Крестителя. Конечно, чудодейственные свойства остальных кельтских сосудов историей Пере-дура не опровергаются, вот только с мертвыми головами эти сосуды никак не связаны[15].

Чудесные дары — привилегия голов из народных сказок. Кроме черепов, которые просят оказать им погребальные услуги, интересны три головы, плавающие в колодце или источнике, из сказок типа 480 по классификации Аарне-Томпсона (АТ). Трудолюбивую девушку они одаряют, а ленивую наказывают. По идее эти головы не должны чувствовать себя спокойно, ведь они не погребены.

Сравним их с головой ирландского бога колодцев Нехтана. Одна из саг рассказывает о его схватке с воином Мак Кехтом. Нехтана убивают, отрезают голову и опускают ее в колодец, а тело выбрасывают в соседнюю реку. В позднейших версиях безголовое тело Нехтана каждый раз в полнолуние выходит из реки и ищет свою голову. Эта деталь лишняя, меры предосторожности были приняты убийцами. Голову бросили в воду, чтобы вода послужила ей препятствием, ведь водная преграда непреодолима для гостей из иного мира. Голову Орфея пришлось зарывать именно потому, что ее извлекли из воды.

Женщина с черепом. Фрагмент тимпана собора в Сантьяго де Компостела (Испания, XII в.)

Если головы обезврежены (в норвежской сказке они «огромные и страшные»), почему героиня пользуется их услугами? Потому что она — будущая колдунья, как я показал в книге «Страшные немецкие сказки». Она достает головы из воды, причесывает их и кладет на песок, то есть помогает им проникнуть в мир людей. Она действует из тех же побуждений, что и ирландцы, приходящие к колодцу послушать советы головы Нехтана. Голова бога и сказочные головы, по сути, превращаются в идолов.

Афанасьев соотносил водные головы с рыбами — дарительницами. В целом это сопоставление неверно, ведь рыба имеет свою символику, но в ряде функций они с головой сходятся. Съеденная рыба оплодотворяет чрево бездетной жены и одаряет ее чадородием. На такое способна и голова без тела. В славянском фольклоре это очень нехорошая голова — она не плавает, а валяется на земле или, того хуже, катается по ней, сыпля угрозами. Увидавшие ее русские девицы беременеют, а сербский царь подбирает ее и сжигает. Но вместо того чтобы развеять пепел, он бережно его хранит, а его дочь, случайно лизнув незнакомый порошок, рожает сына, отнимающего у деда царство. Рыба — древний фаллический символ, но как сюда попала голова, для меня загадка.

Впрочем, Средневековье сохранило для нас ряд любвеобильных голов. В сборнике нравоучительных легенд «Римские деяния» хозяин замка регулярно заставляет свою неверную жену пить из чаши, изготовленной из черепа ее бывшего возлюбленного, «чтобы она не забывала о прегрешении, которое совершила». На тимпане паломнического собора в Сантьяго-де-Компостела (Испания) показана восседающая на троне полуголая женщина, которая держит в руках голову любовника, «отрубленную ее мужем» (есть и другие, аллегорические трактовки этой фигуры). Возможный намек на внебрачную связь содержит капитель церкви Сен-Лимин де Тюре (Пюи-де-Дом). Пара в свадебных нарядах держится за руки, а сбоку помещена голова, выплевывающая змей, одна из которых вцепилась в юбку женщины. Позади головы стоит еще один мужчина.

Голова-соблазнительница. Капитель церкви Сен-Лимин де Тюре (1150–1170)

С натяжкой к головам — дарительницам можно отнести головы, исполняющие функцию апотропея. Апотро-пей символизирует то самое зло, которое он призван отпугнуть. Этот «зеркальный» принцип справедлив и для жизни, и для искусства. В жизни мертвые головы людей и животных клались в фундамент возводящегося здания или замуровывались в его кладку. Древнейший пример такого обряда — ведийская агничаяна, буквально «складывание (кирпичей для алтаря) огня». В жертву приносили четырех животных и одного человека, после чего их головы замуровывали в первой кладке. В Европе с приходом христианства строительные жертвоприношения постепенно отмирают, но еще долго муссируются слухи о черепах и останках, обнаруженных в стенах и под полом кремлей, замков, церквей.

Волхв Богумил приписывает голове-оберегу значение «метки смерти». Раз смерть побывала в этом доме, делать ей здесь больше нечего. Вариант из сказок: раз это жилище демона, уничтожившего столько людей (черепа на тыне), значит, для нежити оно «свое» и вредить в нем некому. Но не сами ли мертвые головы являются нежитью и обманывают своих пришлых коллег, думающих, что место уже занято? Вариант: коллеги пугаются, видя, как с ними здесь поступают — обезвреживают, скрыв в земле или кладке, или насаживают на кол. Предположение отнюдь не фантастическое. Вспомним, что в искусстве апотропеями зачастую служат скульптуры чудовищ и демонов, глядя на которые настоящие демоны пугаются сами. Дьявольские личины (горгульи, маскароны) играли ведущую роль в декоре фасадов на протяжении многих веков, и лишь в эпоху барокко и классицизма они уступили первенство львиным мордам и женским личикам.

Головы могут отпугивать и своих бывших носителей. Любопытный пример такого их применения приводит Д.К. Зеленин. В Курской губернии отдельно хранимую голову ногайского великана катали вокруг памятника, поставленного на месте его убийства. Тем самым куряне образовывали магический круг, черту которого ходячий мертвец пересечь не мог. Склонность великана к посмертным хождениям подтверждают события, происшедшие сразу после убийства. Когда голову отрубили, она упала на землю и стала кататься, невнятно бормоча, вокруг стоящего посреди лога тела. Подобным головам посвящена следующая рубрика.

Голова беспокойная

Обычно при встрече с мертвой ГОЛОВОЙ, люди теряются. Они не знают, что делать — огорчаться или радоваться, убегать прочь или предпринимать какие-то действия. Голова же ведет себя неспокойно. Ни жертв, ни поклонения она не требует, ничего не дарит и никого не обижает, но просит себя похоронить (или не хоронить), приставить к телу, что-то говорит, поет или пророчествует.

Когда демон Раху хитростью добыл напиток бессмертия, Вишну отсек ему голову. Но поскольку напиток уже подействовал, голова, подброшенная в небеса, начала кричать о справедливости и требовать помощи, а туловище упало на землю и стало кататься по ней, руша леса и горы. На небо угодила и голова Авеля, отрубленная Каином. Она превратилась в луну. Согласно прикарпатской легенде, луна — это голова безымянного человека, убитого своим братом. В мифологии ацтеков луной обернулась голова богини іхоиольшауки, планировавшей убийство своей матери. Голову отрубил и закинул на небо брат Койольшауки, а тело сестры он расчленил и бросил в глубокое ущелье. В виде человеческих голов, надувших щеки, изображались также ветры и грозовые тучи. То ли сыграло роль представление неба чьей-то лысиной, то ли непогода и буря навели на мысль о беспокойных мертвецах.

К. Г. Юнг пишет о харранитах, которые заманивали в храмовый чертог светловолосого юношу, погружали его в чан с кунжутным маслом и после сорокадневного откармливания смоквами отрубали ему голову. Голову окуривали благовониями, и она начинала предсказывать засухи и урожаи, смену династий и иные грядущие события. На месте харранитов я бы держался от такой головы подальше. Дело в том, что большинство мертвых голов предсказывают одни несчастья.

Флегонт из Траллеса поведал сразу о двух таких головах. Первая из них принадлежала обезумевшему военачальнику Публию. Будучи физически крепким, он влез на дерево и огорошил своих воинов известием о том, что сегодня его растерзает рыжий волк. «Волки по деревьям не лазают!» — удивились воины. Но Публий не пожелал ничего слушать и велел всем уйти. Дважды просить не пришлось, так как из лесу действительно выбежал волк. Публий спрыгнул с дерева и кинулся к зверю с распростертыми объятиями. Волк управился с ним за считаные минуты, оставив одну голову. Естественно, воины решили похоронить ее, но голова открыла рот и заговорила стихами, коими покойник отроду не разговаривал. Стихи были довольно невразумительны. Голова уверяла, что бог Арес разрушит каменные башни, низвергнет стены, пошлет многих бойцов в черную бездну, а их жен и детей увезет в Азию. Новоявленный пророк ссылался на Аполлона и запрещал прикасаться к своей «священной голове», но воины, конечно, ее зарыли и на всякий случай поставили на могиле жертвенник и храм Аполлона. Но принятые меры не помогли. «Сбылось все, что предсказал Публий», — заключает Флегонт, вникнувший в потаенный смысл стихов.

Второй безумец по имени Поликрит явился после смерти жителям Этолии и потребовал отдать ему сына-гермафродита, рожденного его вдовой. Люди были ошеломлены — на них свалились две напасти разом: гермафродит и привидение, — а Поликрит тем временем снабдил их третьей. Он схватил ребенка и поступил с ним точно так же, как волк с Публием. После исчезновения чадолюбивого папаши упавшая на землю голова ребенка обратилась к горожанам с просьбой не зарывать ее в землю, не ходить в святилище Аполлона, не приносить ему жертв и вообще убраться из Этолии. На мой взгляд, эта просьба выдает голову с головой. Но этолийцы растерялись и, вместо того чтобы закопать голову и очиститься в святилище, выставили ее на рыночной площади. Голова сбросила маску благодетеля и, захлебываясь от ярости, возвестила о поражении этолийцев в битве с соседями, которое вскоре и подтвердилось.

Череп, принадлежавший языческому жрецу, вступает в беседу с Макарием Великим («Речения старцев»), жалуясь на беспорядки в аду. В хронике Петра из Дусбурга отрубленная голова разбойника молит Деву Марию о возможности исповедоваться (Хроника земли Прусской, 4: 92). Эта история повторяется в одном из средневековых «примеров», но приглашенный священник отказывается исповедовать голову, пока она не будет приставлена к туловищу. Труп оживает, таинство вершится, и разбойник умирает по-христиански. В другом «примере» головы христиан, отрубленные язычниками и водруженные ими на стену в знак победы, воспевают чистыми и звонкими голосами: «Слава в вышних Богу!» Язычники приходят в ужас[16]. Их чувства понятны, а вот автор «примера» явно переборщил с благочестием.

Очередного средневекового Орфея мы отыщем в голландской версии (XIII в.) сказания о демоническом рыцаре-убийце (подробности — в книге о немецких сказках). Убийца заманивает принцессу магическим пением. Хитростью заглушив пение, принцесса отрубает маньяку голову, но голова не умолкает и просит, чтобы девушка протрубила в рог, известив всех о трагедии, или взяла горшок с целебной мазью и натерла окровавленную шею. Принцесса так не поступает, но ополаскивает голову в ручье (!) и привозит ее в замок на праздничный пир. Дальнейшая судьба головы неизвестна.

Ирландец Суалтайм тщетно старается мобилизовать воинов короля Конхобара. В гневе он разворачивается, чтобы уехать, и выскользнувший из его руки щит сносит ему голову. Голова, как ни в чем не бывало, продолжает свои призывы. «Не в меру громко кричит он», — замечает недовольный Конхобар и велит водрузить голову на каменный столб в надежде, что она успокоится. Но та не умолкает, пока не добивается своего («Повесть Фиакалглео Финтан»). В саге «Разрушение дома Да Дерга» Мак Кехт вырывает из рук злодеев голову короля Конайре, скончавшегося от жажды. Потом он льет воду в рот и на затылок Конайре, а голова отверзает уста и восславляет его деяние.

Пастухи и рогатые головы. Капитель церкви Сен-Остремуан де Исуар (XII в.)

И вновь вода служит альтернативой подземной могиле, хотя в случае Конайре она еще и утоляет жажду. В русской быличке мужик, обнаружив в погребе бесхозный череп, сразу же швыряет его в реку, но тот истошно вопит по ночам, и его приходится закопать на кладбище. В ирландских сагах аналогичную земле и воде роль играет камень (каменный столб), о котором скажем позднее.

Головы, выпускающие драконов. Капитель церкви Сен-Филибер де Турню (XII в.)

В романском искусстве подавляющее большинство голов, лишенных тел, принадлежат грешникам. По верному замечанию Проппа, сославшегося на античные геммы с изображением бородатых голов, древнее представление о голове, высовывающейся из земли, есть представление о беспокойном мертвеце. В христианской интерпретации — это не обретший покоя грешник. Такие головы лежат под ногами овернских пастухов с овцами, пародирующих Меркурия. В других случаях птицы терзают головы когтями, а львы, символизирующие либо карающую силу Господа, либо власть дьявола, попирают их лапами по примеру галльского чудовища-антропофага. Из ртов человеческих голов и демонических масок вылезают змеи и драконы, служащие символами лжи, богохульства или соблазна. Бесы и антропоморфные чудовища мучают головы в аду или дергают их за бороду и за волосы.

Голова может символизировать человеческую душу, например в сцене ее взвешивания ангелом и бесом. Изредка голову с драконами можно трактовать как бога Одина с его зловещими воронами. До сих пор не разгадана тайна голов, выпускающих изо рта листву или окруженных листьями, — так называемого Зеленого человека. Подробнее обо всех этих головах можно прочесть в книге о романских мастерах.

В рубрике беспокойных голов мы впервые вступаем в мир бретонского фольклора, ибо ни идолов, ни дарительниц в Бретани нет. Около половины тамошних преданий об отрубленных головах посвящены безголовым трупам, носящим в руках собственную голову. Львиная доля из них — христианские святые, окрещенные кефалофорами. Наибольшей известностью пользуются святые Тремер (убит отцом), Мелю (убит братом), Нояла (убита тираном) и Од (убита братом, впоследствии раскаявшимся и ставшим святым Танги из Локмаже). Они переносят свои головы с места на место без конкретной цели, за исключением Од, умоляющей причастить ее Святыми Дарами перед кончиной. Святой Бьези (убит правителем) путешествует с разрубленной надвое головой, оставшейся у него на плечах.

Волхв Богумил возводит всех кефалофоров к святому Дионисию, епископу Парижа, чья мученическая смерть описана в «Страстях святых Дионисия, Рустика и Елевферия» (около 600 г.), а Дионисия в свою очередь — к голове статуи Диониса из моря у Лесбоса. Однако мы видели, что сведения о древнегреческих головах противоречивы, и если кого-то и спутали с кем-то, так это самого Диониса с Орфеем. Парижский епископ получил свое имя не от языческого бога, а от библейского Дионисия Ареопагита, которому по ошибке приписали «Ареопагитики», чрезвычайно популярное догматическое сочинение V–VI вв.

Зеленый человек. Фрагмент купели в Ньюпорте (Уэльс, XII в.)

Да и голову первым взял в руки отнюдь не Дионисий, а мученики Иувентин и Максимин из проповеди Иоанна Златоуста. Двое этих святых, «неся на руках отсеченные головы свои и выставляя их на вид, легко могут получить все, чего ни пожелают, от Царя Небесного». Говоря о необходимости почитания мучеников, Златоуст не наделяет их головы сакральными свойствами, а голове Иоанна Крестителя приписывает «голос, не ушами слышимый, но охватывающий совесть убийц». Именно этим и она, и головы Иувентина и Максимина «страшны для дьявола». Христианского культа голов из этого вывести нельзя — головы святых воздействуют психологически, как головы воинов на кельтов или головы путешественников на донестров.

Статуя святого Тремера (XVI в.) из музея города Кемпер

С)

Тем не менее поведение некоторых кефалофоров отличалось странностями. Тот же Дионисий омывает свою поющую псалмы голову в ручье, а святой Домнион, неся свою отрубленную голову, переходит реку. Тела мучеников из Фиваидского легиона, будучи брошенными палачами в реку, достигают берега, выходят из воды и идут с головами в руках. В одной из редакций «Слова о Меркурии Смоленском» несущему свою голову святому попадается навстречу девица, идущая по воду с коромыслом, которая ругает его последними словами. Связь с водой упорно сохраняется, а русская девица не так уж не права: нечего расхаживать по земле в столь непотребном виде!

«Держать свою голову в руках к добру бездетному и холостому или ждущему возвращения отлучившегося», — утверждает Артемидор. Фраза эта мне не совсем понятна, но «возвращение отлучившегося» наводит на определенные мысли. Об одном из таких «возвращений» рассказано в саге «Пир Брикрена». С героями состязается незнакомый великан (по разным версиям, король Ку Рои или демон из озера). Великан предлагает обменяться любезностями: кто-нибудь из героев отрубит голову ему, а он в ответ отрубит голову герою. Странно, что при столь богатом опыте встреч с мертвецами и их головами никто из ирландцев не заподозрил подвох. Великан забирает свою отрубленную голову и спокойно уходит (погружается в воду). На следующий день он возвращается с головой на плечах и требует исполнить договор. Кухулин опускает голову на плаху, а великан, покривлявшись, нарочно промахивается и называет его храбрейшим из всех. В поэме XIV в. «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь» этот сюжет получил куртуазную обработку, а отрубленная голова великана обрела голос.

«Если кто при этом приводит голову в лучший вид, то ему удастся уладить свои неприятности и справиться с разными житейскими трудностями», — продолжает Артемидор. В связи с этим вспоминается ведьма из русской сказки, приводящая в лучший вид свою голову: «Сняла с себя голову, мылом намылила, чистой водой вымыла, волосы гребнем расчесала, заплела косу и надела потом голову на старое место»[17]. Увы, с житейскими трудностями ведьме справиться не удалось: ей забили в грудь осиновый кол и зарыли в землю. Зато с ними легко справлялся мужичок, утолявший жажду с помощью снятой с головы черепушки, которой он черпал воду (вода нас уже не удивляет).

Наконец, «то же самое (улаживание неприятностей. — А.В.) значит, если видишь, будто держишь свою голову в руках и в то же время другая остается на природном своем месте». В таком виде изображается первый сербский святой — князь Иоанн Владимир. Он не уладил земных неприятностей, будучи казненным болгарами, но обрел небесный венец. А святой Кутберт, апостол Шотландии, держит в руках не свою, а чужую голову — голову святого Освальда, короля Нортумбрии. Она была помещена в гроб Кутберта на острове Линдисфарн, а затем вместе с его мощами перенесена в Дарем.

Из бретонских легенд, посвященных беспокойным головам, отметим истории Морвана, Комора Проклятого и Фонтенеля. Морван правил королевством Бретань в годы сопротивления его жителей слабеющей империи Карла Великого. Кончил он плохо, будучи умерщвленным королевским конюхом во время переговоров с франками. В легенде Морван заявляется с отрубленной головой, демонически вращающей глазами, к хижине отшельника. Он не питает иллюзий на свой счет, называя себя «всего лишь призраком» и требуя вернуть голову на место. Вначале отшельник гонит Морвана прочь, но потом, сжалившись, приставляет голову к плечам со словами: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа я возвращаю тебе твою голову, сын мой». Морван оживает, а отшельник накладывает на него епитимью: носить на шее свинцовый ошейник, замкнутый на замок, и ежедневно доставлять воду из колодца, расположенного на вершине горы.

Статуя святой Ноялы (XV в.) внутри фонтана в Нуаялъ-Понтиви

В истории Комора Проклятого (см. книгу о сказках) мертвая голова используется в целях устрашения. Святой Гильдас, управляющий безголовым трупом героини, возвращает ей нормальный вид и оживляет лишь после того, как цель достигнута и злодей наказан. Участь Фонтенеля, видного члена Католической лиги (XVI в.), весьма плачевна. В Париже ему отрубают голову и отдают ее детям из трущоб, которые играют ею как мячом.

Отношение к лишенным голов трупам в Бретани менялось. В древности они вызывали ужас, и от них спешили избавиться. Позднее их стали привлекать к различным мероприятиям, в которых участвовали и святые, демонстрирующие свои головы во славу Божию. При этом скитания кефалофоров зачастую беспорядочны. От предшествующей эпохи сохранялась вода как средство обезвреживания мертвых голов и ходячих мертвецов. В конце концов, головы были уничижены — над ними принялись издеваться (сравните легенду о Фонтенеле с реальной историей головы Оливера Кромвеля).

Голова-убийца

Зверь или демон, ухватившие лапами человеческую голову, представляют опасность только для нее самой, а для стороннего наблюдателя служат назиданием. Но если голова находится в руках антропоморфного бога или человека, велика вероятность того, что она используется как оружие, неся смерть окружающим.

Первым в ряду убийц, вооруженных головами, выступает, конечно, Персей с головой Медузы. С ее помощью были обращены в камень титан Атлант, морское чудовище, царь Полидект и его прислужники, жители Серифа. Но какова последующая судьба ужасной головы? По одной из версий, она продолжила свое черное дело, будучи помещенной на грудь, на плечо или на щит богини Афины. Афина могла сделать это и ради торжества над соперницей, которая, по Аполло-дору, пыталась состязаться с ней в красоте.

Павсаний, тщательно отделявший миф от реальности, уверял, что Медуза была обычной женщиной, убитой Персеем и его людьми. Географ больше доверял не романтической истории о ливийской красавице, чья посмертная красота тронула сердце героя, а рассказу о дикарке из пустыни, терроризировавшей людей, живущих вокруг озера Тритониды. С отрубленной головой Медузы убийцы поступили традиционно — упрятали в земляной холм. И лишь уродливые киклопы изготовили ее голову в мраморе и выставили у храма Кефиса (Описание Эллады, II, 20: 5; 21: 6–7). Между прочим, киклопов уничтожил Аполлон, который терпеть не мог чудесные головы. Логично было бы дополнить изложенные версии броском в море, но, как я уже сказал, древние греки об этом умолчали. Зная о склонности плывущих голов к пению и крикам, они больше доверяли земле-матушке.

В той же позе, что и Персей, пребывает измазанная кровью богиня Кали, держащая в нижней левой руке отрубленную голову царя демонов Рактевиры. Однако голова эта никого не умерщвляет. Во-первых, Кали не нуждается в подобном оружии — ей вполне хватает собственных дарований. Во-вторых, ей не до того — она подставляет под голову чашу и собирает в нее сочащуюся из шеи кровь, чьи капли, упавшие на землю, могут превратиться в демонов, аналогичных Рактевире.

Персей убивает Медузу. Древнеримский барельеф

I–II вв. Медуза выглядит как обычная женщина.

Слева стоит Афина, ожидающая, когда на ее щит поместят голову соперницы

По мнению волхва Богумила, головы Медузы и Рактевиры восходят к единому мифу о мертвой голове бога смерти, отделив которую от туловища светлые боги (Кали, в понимании волхва, тоже светлая) обезопасили мир от скорого уничтожения. Можно ли счесть горгону и индийского демона божествами смерти? Допустим, можно. Можно отнести к ним и колдуна из русской сказки, чья отрезанная голова обращает в камень живых существ. Есть еще голова мары, существа, ассоциирующегося со смертью, которую он (она) носит под мышкой, блуждая ночью под окнами изб. Мара произносит имена хозяев и домочадцев, и тот, кто отзывается на голос, умирает. Налицо сходство с ирландским Дуллаханом.

Но я склоняюсь к мнению Павсания — эти опасные головы могли принадлежать людям, как, собственно, и голова колдуна. Известны случаи несения человеческих голов самими демонами или фигурами, олицетворяющими смерть. Вспомним того же Анку с головой человека в руках и шарик в форме человеческой головы, прекращающий мучения больных. В шотландской народной песенке «Странный гость» к женщине, сидящей дома за прялкой, поочередно являются части тела человека, а напоследок приходит голова, называющая себя Смертью. Наше Лихо Одноглазое, будучи подслеповатым, использует мертвую голову, чтобы выследить своих жертв.

Мертвая голова может испускать огонь, сжигающий дотла людей и их жилища. О значении этого огня я сказал достаточно в книге о сказках, рассуждая о черепе, подаренном Василисе Прекрасной Бабой Ягой. Не думаю, что череп принадлежал кому-то из волшебников или иных кандидатов в божества. Это голова обычного человека, вместе со своими коллегами на заборе ярко освещающая лесную чащу. Яга наделила голову смертоносной силой или воспользовалась ее загробными качествами, приобщив Василису к магии.

Бертран де Борн. Иллюстрация Г. Доре (1857) к «Божественной комедии» Данте

Трубадур Бертран де Борн у Данте несет за волосы свою голову, отделенную от туловища, и освещает ею путь, как фонарем. Бертран «возмездья не избег», его мозг в наказание за грехи «отсечен навек от корня своего в обрубке этом» (Ад, 28: 134–142). Жутко представить, каких дел натворила бы голова Бертрана, вырвавшись из ада. Вот шелудивый Буняк (Солодовый Буньо) успел-таки напакостить перед отправкой в преисподнюю. Князь Роман Галицкий срубил ему голову. «Стала голова катиться. Брови у этой головы были такими длинными, что глаза сквозь не могли видеть. Как подняла железными вилами те брови на отсеченной голове, и голова посмотрела из Могилок на Городище, то целый город загорелся»[18].

Средневековая легенда упоминает о мертвой голове Жака де Моле, последнего магистра ордена тамплиеров: «Свет из черепа исходил сильный, напряженный, распространявшийся по всему помещению. Он с минуты на минуту усиливался, и через несколько времени из глазных впадин хлынули два могучих снопа пламени… это был настоящий живой огонь; он вырывался из черепа с громким свистом и воем, подобно пламени, вырывающемуся из трубы раскаленной печи».

Огненные головы, изготовляемые из тыкв накануне Хеллоуина, очевидно, служили когда-то апотролеем, но в наши дни их стали воспринимать как средство для общения с предками. «Если долго смотреть на огонек, горящий в подобии мертвой головы, — делится опытом волхв Богумил, — то рано или поздно можно начать видеть через него иной огонь, за которым сидят ваши пращуры[19], можно узреть их лики на той стороне, и отверстия в тыкве станут широкими окнами в Иной мир. Либо ликом пращура вдруг обернется сама голова-тыква с полыхающими нездешним огнем очами и устами, чудесным образом начавшая пророчить или   отвечать на ваши вопросы». Ну а если, ответив на вопросы, пращур спалит ваш дом «нездешним огнем», не обессудьте — за ним иногда такое водится.

В том мире, куда зовет нас заглянуть Богумил, много отделенных от тел голов. Избушка Яги или другое жилище, олицетворяющее мир мертвых в сказках, например дом разбойников, в изобилии украшено ими. В зависимости от ситуации эти головы служат защитой от конкурентов, используются в качестве оружия или в колдовских ритуалах. У героя есть шанс присоединиться к ним (для него приготовлен пустующий кол) и самому попасть в царство смерти.

Сам вход туда имеет вид головы. В искусстве Нового Света ее роль играет маска, чьи расходящиеся вправо и влево отростки завершаются хвостами змей, в Китае — маска Тао-те, в индуистском искусстве — Киртимукха («Пасть славы»), обрамляющая ведущий в храм дверной проем. Ю.Е. Березкин предположил, что именно эти образы были заимствованы греками под видом Медузы, от головы которой отходили две змеи (лишь позднее она стала змееволосой)[20]. Вот почему у головы Медузы губительный взгляд!

По версии Р.Г. Назирова, голове Медузы предшествовала лошадиная голова (змеи на голове Медузы — переосмысленная конская грива). И этот ученый, отыскивая прообразы смертоносной головы, наткнулся на громадную пасть, символизирующую вход в подземный мир. В первой книге Махабхараты записано: «И доныне в самом отдаленном конце океана, на страшной глубине таится Вадавамукха, Кобылья Пасть, поглощающая воды; это вселенский огонь (!), который вырвется наружу в час кончины мира и все уничтожит»[21].

Пасть ада. Фрагмент костяной пластины (IX в.) из музея Виктории и Альберта (Англия)

Интересно отметить, что Афина, таскающая на себе голову Медузы, сама родилась на свет из головы Зевса, проглотившего, по Гесиоду, свою беременную супругу Метиду. Мотив глотания и исхода (извержения) — «варварский», грекам, вообще говоря, чуждый. Но умение глотать и извергать присуще всем гигантским головам. Не потому ли Афина чувствует предательское сродство с Медузой?

В христианстве глотающие головы были переосмыслены и вполне закономерно стали обозначать вход в ад. На некоторых каролингских памятниках адскую пасть изображала голова старца с открытым ртом и змеящимися волосами. На миниатюре Утрехтской псалтыри эта голова лежит в яме с языками пламени (своеобразный вариант тыквы Хеллоуина). На костяной пластине из лондонского Музея Виктории и Альберта мы видим голову юноши, разинувшего рот, в который погружаются грешники. На иконе «Видение Иоанна Лествичника» из синайского монастыря Святой Екатерины бесы подцепляют крюками грешных монахов, и те падают в рот черной человеческой головы. В романском искусстве место человеческой головы заняла пасть Левиафана в соответствии с еще более древним мотивом инициации, который в данном случае нас не интересует.

Существует предположение, подробно рассмотренное в книге о сказках, что в XI–XIII вв. пасть ада фигурировала в сказаниях о Голгофе (от арамейского gulgalta — «череп»), и лишь позднее в связи со вспышкой интереса к восточным святыням место казни Христа отождествили с могилой Адама. Прежняя трактовка совмещала два события — Распятие и Сошествие Христа в ад по пути, ветвящемуся меж челюстей преисподней, а местом их стыковки служила Голгофа.

Следы первоначального предания отыщутся на Руси. Конечно, Адамову голову у нас уважали, но при этом считали ее лежащей на поверхности, а не под землей (Глубинная книга). В одном из русских апокрифов Соломон находит громадную Адамову голову, которую его отрок принимает за камень или пещеру. Куда ведет пещера, думаю, уточнять не надо, а если библейского Адама уподобить, как иногда предлагают, древнеславянскому Роду, то ситуация и вовсе проясняется.

Понятным становится и настрой Василия Буслаева, который набрел на пустую голову, валяющуюся на земле. В одном из сказаний это была именно Адамова голова, но лежала она не на Голгофе, а на горе Фавор. Голова на поверхности, да еще и говорящая смертельно опасна!

Пасть ада. Фрагмент кальвера из Гимилъо(1581–1586)

И ведь Василий знает, откуда она взялась: «Али, голова, в тебе враг говорит или нечистой дух!»; «Ужли, голова, в тибе враг мутит? В тибе враг-от мутит, да в тибе бес говорит?» (естественно, голова с этим не согласна). Однако излишне самоуверенный герой не хоронит голову и не опускает в воду, а бросает ей вызов, плюнув и пнув ногой. Она же пророчит ему смерть, которую он и находит, перескакивая через камень, оказавшийся на месте головы. Славяне думали, что грешные души сидят под камнем и, споткнувшись об него, читали молитву[22]. Так что Василий был прав насчет «беса».

Как грешная душа угодила под камень? В народе могилу человека, умершего насильственной или неизвестной смертью, закладывали камнями, предполагая, что он способен проявлять загробную активность. Не в последнюю очередь это касалось бесхозных черепов, а их привычка кататься туда-сюда и чесать языком подтверждала народную мудрость. Надгробный камень предохранял от мертвецов наравне с землей и водой. У кельтов бытовал тот же обычай, но в усложненной форме — вот в чем суть кельтского «культа голов».

Ирландский каирн — груда камней, складываемая там, где было совершено убийство или иное деяние, — по мнению Т.А. Михайловой, маркировал нечистое место[23]. «Насыпал ему Мак Кон могильный холм и сложил каирн для каждого из его людей. Похоронили их, стоя и со щитом впереди, всякого под своим каирном» («О потомстве Конайре Великого»). «Обратили они в бегство войска Лоэгайре и устроили им кровавое побоище, а потом собрали головы врагов и поставили из них каирн» («Борома»).

Дольмен в Карнаке. Памятная гробница или место погребения беспокойного мертвеца

Нужно было защититься и от мертвецов, подпавших под власть злых сил в ночь Самайна. В «Повести о Конхобаре, сыне Несс» у каждого из тех, кто не пришел «в Эмайн в ночь Самайна, пропадал разум, и на следующий день клали его курган, его надгробную плиту и его камень». Вероятно, целям защиты служили и распространенные в Бретани дольмены — мегалитические гробницы, сложенные из больших каменных глыб или плит.

Поведение тех, кто закапывает голову убитого героя и ставит поверх могилы камень, вполне объяснимо. Так поступили Лугайд и его соратники, убившие Кухулина: «Потом ушли оттуда воины, унося с собой голову Кухулина и его руку. Пришли они в Тару и там погребли голову и руку, завалив щит Кухулина землей доверху» («Смерть Кухулина»). Но зачем отрубленные головы водружают на камень?

Часть таких эпизодов можно списать на торжество над врагом, а часть — на внешние ассоциации: камень столь же гладкий и мертвый, как череп (вариация на тему «прах к праху»). И хотя «верхушка» камня на древнеирландском наречии означала «голова» (cend), этимологическая связь, по мнению Бондаренко, восходит к загадочному ритуалу, в рамках которого голову ставили на камень.

Если помните, туда поставили шумную голову Суалтайма, чтобы ее успокоить. Конал Кернах, отрубивший голову Лугайду, убийце Кухулина, водрузил ее на камень у Ройре и уехал. «Потом пришли они в Грис. И спросил там Конал Кернах, взял ли кто-нибудь с собой голову. “Мы не брали”, — ответили все. Так сказал тогда Конал Кернах: Клянусь тем, чем клянется мой народ, — это непростительное деяние”». Надо же — спохватился! А почему он сам не забрал ее? Либо он боялся, либо выжидал. И действительно, через некоторое время «двинулось войско туда, где осталась голова, и увидели, что никто не взял ее, и не прошла она сквозь камень».

Итак, мертвая голова могла пройти сквозь камень. О чем говорил такой проход? Исчерпывающего ответа мы не найдем. После битвы при Маг Туиред вредоносную голову Балора, вождя фоморов, помещает на камень его внук бог Луг. Вытекший из головы яд разрушает камень. В легенде, упомянутой Широковой, на камень ставят голову самого Кухулина, и та расплавляет камень, глубоко погрузившись в него якобы вследствие «боевого пыла» покойника (поздняя трактовка). Последнее деяние на совести Конала Кернаха, главного ирландского специалиста по камням и головам[24].

Предание «Осада Эдара» описывает ритуал водружения подробнее. В нем снова заходит речь о противостоянии Конала и Мес Гегры, но без мозговых шариков-снарядов. Побежденный Мес Гегра просит Конала: «Положи мою голову на свою голову, а мою честь — на свою честь». Водрузить голову на голову просил и Балор, но если бы Луг послушался дедушку, яд пропитал бы его самого, а не камень. Вот и Конал сначала ставит голову Мес Гегры на камень у края брода. Из шеи головы выходит капля крови (наполненная ядом?) и, пропитав камень насквозь, вытекает на землю. После этого Конал сам кладет голову на камень. Верхушка («голова») камня падает и скатывается в реку, а Конал становится косым. После этого он приставляет голову Мес Гегры к своему затылку. Косогла-зость проходит, а Конал заполучает в качестве трофеев жену и имущество покойного. Понятно, что Мес Гегра пытался отомстить Коналу, но зачем тот осуществлял манипуляции с камнем, а не зарыл голову сразу? Неужели ради воинской чести, усвоенной им от врага? Или таким манером он обеззараживал голову, чтобы предъявить ее вдове Мес Гегры?

Слабым отголоском этого ритуала является широко распространенная практика борьбы с вампирами и другими ходячими мертвецами. Трупу отсекают голову и кладут ее между ног. Однако сила мертвой головы настолько велика, что она может продолжать болтать, провозвещая всякие гадости, как это происходит в исландской «Саге о Греттире». В этих случаях рекомендуется вложить ей в рот камень.

Голова на колонне и два льва. Рельеф на фасаде аббатства Сен-Леже де Мюрбах (XII в.)

Мы уже выяснили, что в Темре погребали головы убитых героев, включая Кухулина. Этимологически temair восходит к индоевропейскому корню «tem» («темный»), связывая Темру с миром мертвых, нижним миром. Подобное место требовало надежной защиты. Но избытка камней в Темре не было, зато был камень Лиа Файл (Лиа Фаль), который «вскрикивал под каждым королем, кому суждено было править Ирландией». Воцарение монарха у народов древности, согласно М. Элиаде, символически повторяло сотворение мира. В трактовке Р. Генона необработанный камень представлял собой «первичную материю», или Хаос. Крик Лиа Файл под ногой законного монарха означал сопротивление Хаоса процессу упорядочивания Космоса.

Подчинение Хаоса гарантировало безопасность королевской столицы от пришельцев из иного мира[25]. Мертвые головы тоже кричат, и крик их сулит беду. В саге «Битва при Алмайне» победители захватили королевского шута, заставили его издать «крик шута» и отрубили ему голову. «Воистину громким и славным был этот крик… еще три дня и три ночи стоял в воздухе», то есть кричала, по-видимому, отрубленная голова. Возможно, ирландцы хотели обезопасить себя этим криком, как монарх — криком Лиа Файл, но в итоге крик шута начал загонять людей в болото[26]. В качестве параллелей этому крику укажем на крик Анку и ночных призраков в Бретани (о них речь впереди), крики черепов в Англии и, конечно, крик банши, предвещающий смерть.

Голова преследующая

В отличие от тела без головы, бесцельно шатающегося по городам и весям, голова без тела может кататься, нарочно донимая людей. Не считая черепов из английских усадеб[27], наиболее богата на таких чудовищ Бретань. Вне пределов Европы надоедливых голов больше всего в мифах американских индейцев. Причина заключается, конечно, не в одинаковости законов «первобытного» мышления, а в сходстве европейского и туземного опытов встреч с мертвыми головами[28].

Дикари очень боятся голов, лишенных тела, и даже к черепу врага обращаются со следующей речью: «Мы тебя умертвили, но ты не гневайся. Ты пал, потому что совершил какой-нибудь проступок, а иначе мы не смогли бы тебя убить»[29]. Нелегко укротить гнев вражеской головы! Одна из них неотвязно гналась за убийцами, злобно ругаясь и без проблем преодолевая реку — вода не смогла ее остановить вопреки надеждам бегущих. Но все-таки они сумели ее обмануть и скрылись. Тогда голова собрала свою кровь в чашу и превратила ее в радугу, вырвала себе глаза и сделала из них звезды. Замечательный пример, в котором случай из жизни дополнен космогоническим мифом.

Отрезанные головы близких людей не менее навязчивы. Голова, принадлежавшая человеку, спавшему с собственной сестрой, преследует своего брата, который подобрал ее после казни. В конце концов она превращается в луну подобно голове Авеля, однако не перестает злобствовать, мстя сестре-разоблачительнице: у той начинаются ежемесячные менструации. Становится луной и голова дочери, отсеченная жестокой матерью, хотя убийца поспешила бросить труп в реку.

Южноамериканский Буслаев пускает стрелу в человеческий череп, валяющийся на дороге. Подчеркивается, что череп был злым духом и потому индеец оборонялся от него. «Ты меня ранил и впредь будешь носить на себе!» — возвещает череп. Индеец сплетает из коры обруч, кладет в него череп и водружает себе на голову. Вот она — туземная реплика на ирландское водружение «головы к голове»! Бедняга вынужден кормить прожорливого демона. Объевшись, голова делается тяжелой, обруч лопается, и она падает на землю, дав возможность пленнику удрать.

С помощью собственных экскрементов охотник готовит ловушку отрезанной голове товарища. Та проваливается в яму, прикрытую листьями, и охотник засыпает ее землей. Но и земля не удерживает голову! Она превращается в огромную хищную птицу и съедает встретившегося ей на пути сына охотника. Местный колдун убивает птицу.

Голова мертвой женщины досаждает бывшему мужу. Она сидит у него на плече, перехватывает всю пищу и испражняется на мужнину спину. Муж тщетно пытается избавиться от нее, ныряя в реку, а вот его собрат по несчастью сумел перехитрить голову жены и сбежал[30].

Голова и демоны. Капитель церкви Сен-Пьер де Ольн (1122–1140)

Такого рода «головные» кошмары разбросаны по всему миру, и пересказать их в этом разделе невозможно. Весьма впечатляющи японские духи мертвых, передвигающиеся по горным склонам с жуткими стонами и криками. Однажды не верящий в духов охотник натянул между деревьев тонкую сеть, которой обычно ловил дроздов. Ранним утром он услышал голоса, выглянул из окна лесной избушки и закричал от ужаса. В белом тумане различались головы без туловищ, запутавшиеся в сетях. Их зловещие голоса не унимались, зовя охотника по имени. Казалось, головы кружатся у избушки и вот-вот ворвутся внутрь. Вернувшись в деревню, охотник захворал и лишился дара речи[31].

Бретонские легенды не только сохранили, но и приумножили кельтский ужас от встреч с мертвыми головами. Головы эти утратили говорливость и пророческий дар. Так и английские черепа, они преследуют своих жертв либо в гробовом молчании, либо издавая жалобный крик. Христианство снабдило легенды моралью — головы карают преступников, нечестивцев, лентяев и т. п. Как следствие, выработанный в древности кодекс борьбы с мертвецами соблюдается не всегда.

Один рыбак, придя ночью на морской берег, задевает ногой некий предмет, который при ближайшем рассмотрении оказывается человеческим черепом. Рыбак в страхе отбрасывает его подальше, и тотчас над морем разносится вопль, а из воды поднимаются тысячи рук. Рыбак понимает, что проявил неуважение к останкам. Это старый мотив — конечно, череп надо похоронить. Но дальнейшие действия рыбака вызывают недоумение. «Если бы я отбросил череп в море, я бы погиб, — думает рыбак, — руки утащили бы меня в пучину». Вода не всегда ликвидирует опасность, хотя в данном случае рыбака напугала необратимость такого броска: утонувший череп не похоронишь. До моря он не долетел, случайно зацепившись за большой камень. И что же — рыбак вздохнул с облегчением и отправился за лопатой и заступом? Вовсе нет! Он отнес голову на прежнее место. Оставшись на поверхности, голова непременно припомнила бы ему ночной «футбол». Но он вернулся домой живой и здоровый.

Рассмотрим теперь самый душераздирающий бретонский рассказ о преследующей голове под назва-нием «Собака мертвой головы». Его герой Эрри по традиции убивает своего брата, чья отрезанная голова не обретает покоя. В ночном лесу убийце снится труп, держащий в руках голову, а пробудившись, он видит в потемках безголовый силуэт брата в сопровождении принадлежавшей ему собаки. Наутро невесть откуда взявшаяся собака присоединяется к Эрри и путешествует вместе с ним.

Они прибывают в таинственный Замок Зеркал. Дорога к нему полита кровью и усыпана костями. В замке Эрри встречают три человека в красно-синей одежде, облачающие его во все красное. Эрри сидит за пиршественным столом с молодой дамой и фигурой без головы, в которой он узнает покойного брата. В первую ночь убийца, сам того не ведая, ложится в одну кровать с безголовым призраком, заключающим его в ледяные объятия, а во вторую попадает в комнату небьющихся зеркал. В них он наблюдает голову брата, плывущую по кровавой реке, устремив свой взгляд прямо в глаза Эрри.

Утром разъяренный и не выспавшийся Эрри душит слугу и по совету встреченной в саду старушки, подозрительно напоминающей молодую хозяйку, поджигает замок. Стены пылают, зеркала лопаются, а ликующий Эрри, думая, что избавился от настырного мертвеца, уезжает из леса вместе с собакой. Однако в замке сгорело лишь туловище покойника.

Приехав в маленький городок, Эрри с ужасом выслушивает рассказ хозяина постоялого двора: «Туг нашли мертвого человека — совсем молодого, — ему горло перерезали. А рядом с ним сидела огромная собака и выла. Похоронили человека, и вот теперь каждую ночь, вот в это самое время, его голова сама катится от кладбища до того самого места, где она была от тела отрезана». Голова перепугала местных жителей, они решили принять меры и с благословения священника отрыли гроб, в котором тела не оказалось.

Желая покончить с кошмаром, Эрри скачет к тому месту, где видели голову. А та уже катится ему навстречу, перепачканная грязью. Убийца поднимает с придорожной насыпи увесистый камень и хочет опустить его на голову брата, но прибежавший пес вцепляется ему в горло. Выпавший из рук камень убивает собаку, а голова течет по реке крови, струящейся из горла Эрри.

Легенда включает несколько мотивов, на первый взгляд неловко состыкованных друг с другом. Но такая пестрота присуща и ирландским сагам. «Собаку мертвой головы» сравнивают с сагой «Разрушение дома Да Дерга». В ней король Конайре нарушает ряд гейсов — запретов, накладываемых на носителя верховной власти, чтобы ему жизнь медом не казалась (иной смысл отыскать сложно ввиду их абсурдности). Среди прочего, Конайре последовал за тремя красными всадниками к Дому Красного. Этот дом — аналог Замка Зеркал, а красный цвет, окрашивающий оба здания, сигнализирует о переходе в царство мертвых. Три красных опустошителя упоминаются в «Триадах острова Британия». Они символизируют хаос, наступающий после нарушения гейсов, и ассоциируются с войной и смертью. Нарушитель должен погибнуть, и Конайре гибнет вместе со своими воинами, а дом, где он очутился, сгорает[32]. Вернувшийся с водой Мак Кехт отбирает у поджигателей голову короля.

Российских мифологов и фольклористов с пеленок учат следующему правилу: если миф настолько фантастичен, что его нельзя счесть иллюстрацией исторических событий, значит, он иллюстрировал и пояснял какой-нибудь обряд. Третьего не дано, ибо чудеса в реальности происходить не могли[33]. «Оба текста, — пишет Мурадова, подразумевая бретонскую легенду и ирландскую сагу, — в различной степени отражают некий обряд, совершение которого требовало разрушения и сожжения некоего культового здания, возможно, с человеческими жертвоприношениями; обряд каким-то образом был связан с культом отрубленных голов».

Ох уж этот «культ голов»! Покойный Пропп без труда выявил бы нужную связь. «Некий обряд» — это, конечно, инициация, а отрубленную голову наряду с прочими частями тела совали под нос неофиту. Непонятно только, почему спалили культовое здание. Может, у неофита от остроты ощущений поехала крыша, и он в сердцах высек огонь, как Эрри? А может, дом расплачивается за грехи хозяев? Ведь их, как известно, жгли немилосердно. Кстати, три разноцветных всадника указывали путь Василисе Прекрасной, а уж мертвых голов в царстве Яги предостаточно! Но в сказке не колдовскую избушку сожгли, а дом мачехи и сестер. Голова приняла непосредственное участие в сожжении.

Желающие могут распутывать этот клубок дальше — можно, например, вспомнить о принесении в жертву правителя (Конайре) как средстве остановить хаос (одна из любимейших тем исследователей). Мы же оставим в покое и замок, и дом — довольно для нас связи головы с царством смерти, из чьих зеркал она пялится на свою жертву. Думаю, вы отметили и попытку Эрри завалить преследователя большим камнем.

Единственной загадкой остается собака. Если бы пес просто мстил за убитого хозяина, он бы расправился с Эрри сразу. Но он привязан к мертвой голове, что подтверждает заголовок легенды. «Собака мертвой головы» — так называли это существо жители городка. Пес привел их к трупу, участвовал в похоронах, бродил по кладбищу и выл в течение восьми дней, а потом помчался по следу убийцы. «Но догнать убийцу хозяина он уже не мог», — сказано в легенде. Кто же в таком случае догнал Эрри в лесу?!

Слово «пес» входит в состав имен многих ирландских героев (частица «ку»). Ку Рои, который умел брать свою голову в руки, иногда идентифицируют с неким Конганкнесом. После смерти Конганкнеса из его головы вышли три пса. Одного из них убил Кухулин, гостивший у кузнеца Кулана (имя Кухулин означает «пес Кулана»). Корни бретонской легенды теряются в туманных далях ирландского эпоса.

ЧАСТЬ III. КАРЛИКИ И ДЕМОНЫ

Какие только волшебные существа не населяют Бретань! К. Сеньоль не сумел даже перечислить всех бретонских ночных тварей, которых в одной области Карнак более восьмидесяти. Зачастую они именуются по местам своего обитания: мостовик, ручейник, ключарь, перекрестник (от перекрестия дорог), лешак, моряк, болотник. Но могут образовывать целые группы: паорты, карлики, горные феи, бетсутсу, проклятые лучники, корандоны, ночные прачки и т. д. Как верно заметил Л. Спенс, бретонских эльфов «нельзя назвать друзьями людей». Они не «добрый народ» и не «крошечный народец». К человеку подавляющее большинство из них холодно и недружелюбно. Мы поговорим о самых известных карликах и демонах.

Горгулья на фасаде церкви Сен-Анвель де Лок-Анвель(XV в.)

Карлики

Среди злобных бретонских карликов Спенс отдает пальму первенства нэнам, горикам и курилам. Нэны, по мнению английского ученого, изображались в виде горгулий на фасадах церквей Бретани, хотя там могли очутиться какие угодно чудовища. Люди, видевшие нэнов на вересковых полях и пустынных дорогах, описывали их темные спутанные волосы, маленькие красные глазки и неприятные хриплые голоса.

Для игр и танцев нэны используют в основном дольмены. В этом, вероятно, выражается тяга нэнов к закрытому для них миру мертвых[34]. Вообще карлики и другие эльфы часто страдают от неопределенности своего положения — ни живой человек, ни мертвец, ни призрак. Они страшно завидуют людям и потому вредят им. Для проказ они используют сугубо бытовые средства, подтверждая свою принципиально иную, чем у духов, природу. Среди прочего, нэны куют поддельные деньги и подбрасывают их людям. Найденные монеты превращаются затем в бобы, угольки, сухие листья. Придумав добрых фей и волшебников, сказочники наделили их дары противоположным свойством: угольки и мусор стали превращаться в золото.

Из мегалитических гробниц нэны отдают предпочтение той, что расположена на острове Гаврини (Мор-биан). Поскольку остров необитаем, живые люди не мозолят им глаза, а с мертвыми они, по-видимому, нашли общий язык. В эпоху неолита, когда была сооружена гробница, остров Гаврини соединялся с материком. Гробница на удивление хорошо сохранилась, а неподдающиеся расшифровке символы на ее камнях крестьяне с материка приписывают нэнам. Жадные карлики замаскировали карту сокровищ или защитили доступ к тайнику посредством магических знаков.

Крупнейшее в мире скопление мегалитических сооружений у города Карнак (Морбиан) населено го-риками (они же крикуны). По информации Спенса, карнакские камни называют в Бретани домом гориков. Считается, что эти крикливые малыши, несмотря на свой рост, обладают недюжинной силой и сами обработали здешние камни. В общей сложности мегалитов, высеченных из скал, около трех тысяч, поэтому недоброй шуткой представляется мнение о том, что под одним из них лежит золото. Существуют и другие версии происхождения Карнака. Любимый бриттами волшебник Мерлин стукнул посохом и обратил в камни целый римский легион. Или папа Корнелий, специально доставленный из Италии, покарал преследовавших его язычников. Представляете, какая толпа гналась за папой?

Курилы прячутся в норах и подземных ходах под развалинами замков, в частности замка в Морле (Фи-нистер). Позднейшая молва наделила их симпатией к людям. Они даже могут поделиться сокровищами, но жадничать при этом опасно — надо брать ровно столько, сколько умещается в руках, иначе получишь в ухо.

В еще большей степени подвергся фольклорной переделке образ корриганы — бесполого существа, приобретшего дополнительную женскую ипостась. Традиционные корриганы очень похожи на нэнов (возможно, это одни и те же существа, названные по-разному): темные волосы и кожа, глухие голоса, блестящие темно-красные глаза, а иногда — когти на руках и копыта на ногах. Как и нэны, корриганы обожают водить по ночам хороводы на перекрестках дорог, у источников, на пустоши, вблизи мегалитов и потому именуются ночными плясунами. В деревенских поверьях человека, который войдет в заколдованный круг и станет танцевать с карликами, ждет смерть в течение года. Но герой сказок, напротив, вежливо разговаривает с Корриганами и принимает их приглашение потанцевать, за что удостаивается вознаграждения. Антигерой, грубо отказывающий карликам или ругающий их, бывает сурово наказан.

Сказки о корриганах относятся к типу АТ 503 («Дары эльфов») или в редких случаях — к типу АТ 480 («Две девушки»). Героями первого типа являются двое мужчин, наделенных одинаковым изъяном (горб, большая шишка), но отличающиеся характерами, героинями второго — падчерица и родная дочь, две сестры и т. д.

О первом типе скажем подробнее. Обычно от героев требуется проявить смекалку, храбрость, умеренность. В сказке братьев Гримм портной и золотых дел мастер, поплясав с эльфами, получают от них угольки, превращающиеся в золото. Золотых дел мастер идет за новой порцией угольков, а в результате теряет первую и наказывается еще одним горбом (ср. с легендой о курилах). В японской сказке старик, пересилив себя, танцует в хороводе демонов и вылечивается от шишки на щеке, а его незадачливый сосед от страха валится с ног и получает вторую шишку.

Корриганы в Бретани и сиды (древнеирландские эльфы) в Ирландии не только пляшут, но и поют незамысловатую песенку: «Понедельник, вторник и среда…» Первый горбун прибавляет к ней слова: «И четверг, и пятница». Корриганы довольны продолжением и в награду избавляют героя от горба. Второй горбун, желая излечиться тем же способом, припевает: «И суббота, и воскресенье», чем вызывает гнев корриган. По их мнению, он испортил песню: «Это не в рифму!» В наказание ему прибавляют еще один горб. Не подумайте, что корриганы плохо разбираются в поэзии. Неподходящая рифма — плод фантазии сказочников, а в оригинале карлики приходили в ярость от произнесения вслух названия дня Господня, который они ненавидят.

Хоровод женщин. Миниатюра рукописи «Чудеса Востока» (XII в.)

Их гнев легко объясним, но откуда в предания о карликах угодил мотив хоровода? В «Послании индийского царя Фарасмана императору Адриану» (IX–X вв.) рассказывается о хороводе семи женщин (вероятно, по числу смертных грехов), наблюдаемом «в пределах Галлии». Это семь сестер, которые, наплевав на мессу, принялись водить хоровод вместе со своей матерью. Обеспокоенный священник дважды вынес им предупреждение. Ответа не последовало, и тогда священник пожелал девам никогда не останавливаться. Теперь они кружатся, приговаривая: «О, мы несчастные! Какое зло навлекли мы на себя, не послушавшись святого человека! Когда же наступит конец света!» Не это ли аналог песенки корриган? По версии, изложенной Мурадовой, корриганы отбывают длительное наказание, которое может быть снято тем, кто завершит песню словами: «И суббота, и воскресенье, вот закончена неделя».

Одно место в хороводе дев пустует — место матери, исчезнувшей (умершей?) после изречения проклятия священником. Две крайние девы не соединяют протянутые друг к другу руки и ждут того, кто займет вакансию (в сказках — награжденный герой). В британском варианте хоровода одна из дев в свою очередь проклинает священника, и тот застывает в неподвижности (в сказках — наказанный герой).

Автор «Послания» упоминает о нескольких хороводах, чьи участники по истечении года должны умереть. Та же участь ждала человека, занявшего место матери, в полном соответствии с бретонскими данными о хороводе карликов. Не потому ли в фольклоре Бретани появились отнюдь не уродливые корриганы-женщины, заманивающие в свой хоровод юношей?

Хоровод семи дев был описан в многочисленных рукописях «Чудес Востока», чьи авторы также помещали его в Галлию. Взаимосвязь с рассказами о карликах и эльфах очевидна. По заключению М.Р. Джеймса, хоровод дев представлял собой этиологическую легенду о каменных кругах и других кельтских мегалитах. Но ведь их возникновение объясняют и плясками эльфов. Кто же возник первым — средневековые девы или карлики?

Проповедники Средних веков безоговорочно осуждали народные гулянья. По словам Жака де Витри, «хоровод есть круг, центром коего является дьявол. Все движутся в нем влево, направляясь к вечной погибели. Когда нога прижимается к ноге или рука женщины касается руки мужчины, вспыхивает дьявольский огонь». «Дьявол — изобретатель хороводов и танцев, их верховод и покровитель», — утверждал Этьен де Бурбон. «Примеры» XI–XIII вв. содержат ряд случаев наказания грешников, водивших хоровод на кладбище или в церкви. Девицы, устраивавшие неистовые пляски на Троицын день, были превращены небесным громом в камни, стоящие кругом на берегу реки Мечи около Тулы.

Вот почему священник осудил семь дев. Осуждение могло быть перенесено на демонических карликов из легенд. Раз они от дьявола, значит, им на роду написано водить хороводы. Но позицией Церкви не объяснишь общеевропейские предания о существах, вовлекающих людей в свои пляски. Скорее Церковь, зная об их манерах, прокляла аналогичные развлечения своей паствы. Скажем, сербские вилы жестоко мстят тем смертным, которые подсмотрели за их танцем. Завидев юношу, они подхватывают его и кружат до тех пор, пока он не испустит дух, но иногда в награду за неутомимость и плясовой талант научают его мудрости[35]. Болгарские самодивы поют и пляшут по лугам, оставляя на траве утоптанные круги. Приблизившегося к хороводу человека они убивают или лишают языка и памяти.

Бретонцам знакомы ночные танцоры помимо Корриган. Колдуны и колдуньи обычно водят хороводы вокруг костра, а в Бур-де-Конт (Иль и Вилен) они отплясывают вокруг старинного креста и поют: «Через изгороди, кусты пронесем тебя туда, где живешь обычно ты». Уставший прохожий, решив воспользоваться магическим сервисом, вступает в круг и начинает вдруг носиться как ошпаренный по лесам и полям, сшибая изгороди, пока не прибегает домой весь в крови. Если же он догадается изменить слова песни на «минуя изгороди, кусты», его отнесут домой с комфортом.

Человек и семь смертных грехов. Деталь убранства часовни в Сен-Лери (XV в.). Тоже в своем роде хоровод

На вершинах около Кестамбера (Морбиан) есть участки круглой формы, изрытые и истоптанные. Их называют Лужайками колдунов. Там они танцуют, взявшись за руки, и зазывают случайных наблюдателей. Дать отпор им нетрудно — надо лишь перекреститься, и веселая компания разбежится или провалится с треском. При этом круги, оставшиеся от колдовских хороводов, могут принести пользу. Стоит вбежать в такой круг, когда за тобой гонится зверь или — что совсем уж нелогично — слуга дьявола, и тебя не тронут. Колдуны подражают эльфам и другим плясунам древности, но в итоге получается не преемственность традиций, а фарс, как, собственно, и вся современная магия.

Порядка ради надо сказать пару слов о Корриганах — женщинах. Кроме склонности к ночным хороводам, они ничем не напоминают своих… не могу подобрать слова. Ни в мужья, ни в партнеры корриганы-карлики не годятся, у женщин нет с ними абсолютно никаких взаимоотношений. Зато они выслеживают сеньоров и графов, завернувших в волшебный лес или к чудесному колодцу. Видимо, корригана женского пола — это бретонский вариант злой феи из куртуазной литературы[36]. Или дальняя родственница германских нике, преследующих людей ради приобщения к вечной жизни.

Волосы сияют белизной или золотятся, губы похотливо улыбаются, глаза призывно сверкают — такова сидящая у воды корригана (вид одежды не уточняется, возможно, ее совсем нет). Там, где только что росли деревья, рыцарю мерещатся пышные апартаменты.

Потеряв голову, он склоняется к ногам красавицы или, осмелев, припадает к ее груди, но вместо благоухающей мягкости ощущает подозрительную шероховатость. Он поднимает глаза и — сюрприз! Ему скалит зубы морщинистая старуха.

Подобный казус случился с правителем Нанна и даже с самим маркграфом Роландом. Правитель проявил недюжинную стойкость и отказал в ласках красноглазой корригане, расчесывающей у колодца свои золотые волосы. Оскорбленная корригана отомстила — в лучший мир отправился и он сам, и его молодая супруга. А вот Роланд едва не расцеловался с прекрасной незнакомкой, возлежавшей на кушетке в роскошном замке. Первые лучи солнца, пробившиеся сквозь ветви деревьев, положили конец видению - стены замка растаяли, девушка обернулась старухой и, выругавшись на прощание, убежала в чащу.

Ночные прачки

Призрачные женщины, стирающие по ночам белье в пруду или ручье, встречаются не только в Бретани, но и по всей Европе. Однако именно бретонские ночные прачки служат связующим звеном между древними поверьями и их последующей трактовкой. Древнейший мотив — женщина на берегу, предсказывающая смерть тому, кто окажется рядом, а по некоторым данным, сама несущая смерть. Позднейший — стирка белья, привлечение к ней человека и удушение его бельем.

Ночные прачки. Картина Ж. Даржена (1861). Типично бретонское представление об этих демонах

В темное время суток на том самом месте, где днем слышались возгласы и смех крестьянок, полощущих белье и выколачивающих его вальками, рассаживаются зловещие белые (или зеленые) фигуры с перепончатыми лапами. Если случайный путник чересчур долго глядит на этих тварей или заводит с ними беседу, они хватают его, душат или затаскивают в воду. Иногда подобно корриганам прачки стараются вовлечь наблюдателя в свой круг и, выжимая с его помощью белье, ломают ему руки (по другой версии, наказывают тех, кто отказывается помочь).

На первый взгляд белье — главный атрибут ночных чудовищ. Славянские русалки, тоже снабженные птичьими лапами, расстилают возле источников холсты и полотна или моют их в ключевой воде. Белые морские жены и никсы германцев и белые панны чехов моют сорочки, развешивают в лесу ткани. Белая женщина, известная многим народам вестница смерти, занимается стиркой белья так же, как ирландская банши, стук валька которой, доносящийся с реки, совпадает по смыслу с ее жутким криком. Банши может придушить бельем какого-нибудь зеваку или болтуна, а галицкие и польские лисунки используют для этого свои крупные отвислые груди, заменяющие им вальки. В число прачек входят баварские ведьмы, литовские лаумы, славянские вештицы.

Несмотря на ужас от встречи с прачками, столь бытовая подробность, как стирка, настраивает многих на поэтический лад. Афанасьев уподобляет одежды, сорочки и ткани облачным покровам, которые полощут в дождевой воде небесные жены. То, что эти жены бьют и душат людей, его не смущает: ну, гроза прогремит или наводнение случится — вот и все несчастья!

Прагматики объясняют страх перед прачками мужскими проказами — мол, не любили женщины, когда им мешали, поэтому ходили стирать по ночам и наказывали тех, кто за ними подглядывал. Но тогда бы прачки использовали в качестве оружия деревянные вальки, а не белье и гонялись бы с ними за назойливым мужчинкой, как менады за Орфеем. Соглядатайством, кстати, объясняют и феномен русалок. Из кустов добрый молодец наблюдал за купающимися девицами, а те, понятно, выражали недовольство. Есть в такой версии своя поэзия, вот только настоящая русалка — это не обнаженная купальщица с соблазнительными формами, а склизкое пугало, норовящее усесться на ветку, нависающую над водой, и ухнуть оттуда на молодецкую головушку.

Давным-давно прачки полоскали в воде не простыню, а вещь, непосредственно связующую их со смертью: выпачканную в крови одежду и окровавленные внутренности. В саге «Разрушение дома Да Хока» женщина по имени Бадб, стоящая на одной ноге и прикрывающая один глаз (знак принадлежности к обоим мирам), моет в реке сбрую короля Кормака, и вода окрашивается кровью и сукровицей. Встреча с Бадб предвещает гибель короля. В поздней версии «Смерти Кухулина» гибель героя знаменует полоскание в воде его изрубленных доспехов. В саге из цикла Финна Мак Кумала женщина по имени Морриган полощет у брода «окровавленную добычу»:

Есть вокруг нас напрасно много добычи,

что обагрена удачей, ужасны кишки огромные,

которые мыла Морриган… много добычи она мыла,

ужасным смехом она смеялась.

Это всего лишь знаки и предвестия, но вот в повести «Победа Турлохов» нам встретится намек на магические действия кровавой прачки. Спешащий на битву с норманнами Доннха О’Браен замечает старуху, моющую в озере отрубленные головы и кишки. По ее словам, останки принадлежат Доннхе и его воинам, коим суждено погибнуть в предстоящем сражении. Доннха интерпретирует старухину стирку как магический акт, долженствующий помочь его врагам.

Далекие от политики бретонцы тем не менее знали об ирландских прачках. В их фольклоре они не только предвещают чью-либо смерть (прачки могут стирать саван), но и сами исполняют пророчество. Им близка шотландская баннихе (буквально «женщина мытья») или маленькая прачка у реки, стирающая в безлюдных местах окровавленную одежду того, кому суждено вскоре умереть. Она небольшого роста, в зеленом платье, с красными перепончатыми ногами. Заметивший прачку неизбежно будет задушен ею при помощи куска мокрой ткани. Ей хватит сил, чтобы исхлестать мокрым бельем человека и парализовать его конечности.

Так ведут себя существа, пребывающие на границе между жизнью и смертью. Они должны бы, как Бадб, прикрывать глаз и прыгать на одной ноге, но, в сущности, кромки воды достаточно: по замечанию Михайловой, кромка свидетельствует о промежуточности их положения — ни на воде, ни на суше. А мотив стирки белья вторичен — чем же еще заниматься этому существу на речном берегу?

Смерть. Картина Я. Розенталса (1897).

Белая женщина — близкая родственница ночных прачек

Вероятно, белье было выдумано, чтобы смягчить впечатление от встречи с береговыми демонами. Своим жертвам они и впрямь могли показаться прачками. Поди разбери, чем тебя душат — простынями, грудями или кишками. К белью добавились иные детали, вписывающиеся в две выявленные в предыдущих главах тенденции. Как и Анку, ночных прачек решили очеловечить. Это профессионалки, несущие наказание за жадность и нерадивость при стирке белья бедняков, или матери, проклятые за убийство младенцев. А шотландская прачка умерла при родах, не исполнив свою главную работу — стирать детские пеленки. Она выполняет ее после смерти. Таким образом, перед ней поставлена тяжелейшая задача — попробуй-ка задушить подгузником взрослого мужчину!

Вторая тенденция — меркантилизм. Герой сказок жаждет богатства и исцеления, даруемых Корриганами, а с ночными прачками можно поиграть в вопросы-ответы. Если встать между бан-нихе и кромкой воды, она исполнит любые три желания. А того, кто припадет к ее дряблой груди и пососет, прачка назовет приемным сыном и станет ему помогать. Дерзайте, потомки кельтов!

Тварь на луне

«Самое дивное в Бретани — это луна, восходящая над землей, а на рассвете погружающаяся в море. Волею Бога луна — владычица бездны…» — писал Франсуа Рене де Шатобриан, один из славных уроженцев Бретани. Бретонская луна и вправду сродни бездне. Она не только красива, но и смертельно опасна. В Южной Бретани говорят о луне как об источнике яда, изливаемого на воды, — вот почему над колодцами устанавливают крышу. Водное зеркало, отражающее полночное светило, демонстрирует гадающему человеку его истинное лицо — череп без кожи, и он понимает, что смерть близка.

В луну превращаются мертвые головы, а они отнюдь не беспомощны. Если в мифах туземцев головалуна вызывает женские менструации, то в Бретани она может служить причиной беременности (косвенное свидетельство производительной силы мертвой головы). В Морле полагают, что женщина, повернувшаяся лицом в сторону лунного диска, рискует дать жизнь какому-нибудь чудовищу. Но не всегда луна ассоциируется с круглой головой. Напротив, сильнейшую опасность представляет рогатая луна, то есть луна в первой четверти или на ущербе. Глядящая на нее девушка может зачать от лунной силы, а рожденные ею «дети луны» сделаются лунатиками.

Луна не зря снабжена рогами — девушка, вероятно, беременеет не от самого светила, а от существа, на нем обитающего. В Европе его называют человеком на луне, но в Бретани у него растут рога — это дьявол, по одной из версий, отправленный на луну выстрелом из пушки. Лунный дьявол берет на вилы тех, кого он собирается кинуть в печь, а топит он ее хворостом, который собирает и вяжет. Сбором хвороста занимается и лунный человек, но есть ли основания величать его дьяволом?

Вроде бы он безобиден, хотя и грешен. По приказу Моисея сыны Израилевы побили его камнями за то, что он собирал дрова в день субботы (Числ. 15: 32–36), а потом Господь поселил его на луне и обрек носить вязанку до конца времен. Средневековые христиане практически ничего не изменили в легенде, убрав лишь камни и заменив субботу воскресеньем. Затем под легенду подвели морально-этическую базу. Человек наказывается не за пренебрежение воскресной службой, а за банальное воровство. По разным версиям, он воровал дрова, которыми топил печь; капусту, которой кормил овец; овец, которых приманивал капустой. Иногда человека подменяет столь же вороватый карлик или великан, а Данте называет лунного жителя Каином (Рай 2: 49–51; Ад, 20: 124–127):

Но нам пора; коснулся рубежа

Двух полусфер и за Севильей в волны

Нисходит Каин, хворост свой держа,

А месяц был уж прошлой ночью полный…

Кандидатура Каина была впоследствии отвергнута из-за возникшей путаницы с его братом-пастухом. Во-первых, хворост Каину ни к чему, скорее он держал бы в руках «плоды земли», то есть капусту или овец, украденных у Авеля. Во-вторых, голова Авеля уже заняла место на ночном небосклоне, и было бы нелепо ссылать на нее убийцу, чтобы он там топтался. Каина пробовали заменить Исааком, обреченным отцом на заклание и несущим дрова для жертвенного костра, но тогда отпадал мотив наказания.

Еще большую сумятицу внес Шекспир, снабдивший лунного человека собакой и терновым кустом («Сон в летнюю ночь», «Буря»). О Каине больше не вспоминали, хотя кое-кто счел колючий терн «даром» преступника Богу. Было решено, что куст там для хвороста, который должен вечно собирать человек, терн — для колючек, чтобы ему несладко собиралось. А собака откуда? Может, она помогала хозяину угонять овец? Кроме шекспировских пьес, С. Баринг-Гоулд обнаружил лунную собаку на старинной девонширской кроне.

В настоящее время лунного человека отправили на давно заслуженный отдых. Ему подобрали столько напарников, что ими можно заселить всю Солнечную систему. Бытуют две гипотезы о происхождении лунного жителя. Первая очень проста: древние люди наблюдали за лунными пятнами и кратерами и фантазировали кто во что горазд. Вторая гипотеза базируется на метеорологических измышлениях мифологов XIX столетия. Согласно ей, наши предки задали нам задачку, зашифровав свои познания о фазах луны и их влиянии на осадки и морские приливы. Естественно, сторонники обеих гипотез уверены, что на луне не живут никакие живые существа, кроме инопланетян, которых там тоже нет.

Вторая гипотеза, несмотря на свою привлекательность, здорово хромает. Она построена на одном-единственном и далеко не самом древнем скандинавском мифе о двух детях, отправившихся за водой. В «Видении Гюльви» рассказывается, как месяц «взял с земли двух детей, Биля и Хьюки, в то время как они шли от источника Бюргир и несли на плечах коромысло Симуль с ведром Сэг». С тех пор «дети всегда следуют за месяцем, и это видно с земли»[37]. Имя Хьюки происходит от глагола «собираться, увеличиваться», а имя Биль — от глагола «распадаться, исчезать». Дети олицетворяют молодой месяц и месяц на ущербе. Вода, которую они несут, символизирует дожди, зависящие от фаз луны, ведро Сэг — море с его приливами и отливами, а коромысло Симуль — лунный луч.

В обширном собрании мифов о луне отыщется несколько параллелей парочке с ведром. В фольклоре одной из областей Германии мужчину на луне, некогда устилавшего колючками дорогу в церковь, сопровождает женщина, взбивавшая масло в воскресный день. Он держит в руках традиционную вязанку, она — маслобойку. В мифе угров на луне поселились двое хвастливых детей. Они пошли к водоему при взошедшем месяце и стали похваляться тем, что имеют, — водой и рыбой. Месяц взял и поднял их к себе. Не понимаю — он что, рассердился или сам захотел отведать рыбки? Очевидно, дидактический аспект здесь не развит, в отличие от рассказа о немецких вредителях. А Хьюки и Биля подняли на небо просто так! И лишь в алеутском сказании двое ребятишек, идущих за водой, отзываются о луне непочтительно, и та решает поучить их манерам.

Шведы, пересказывая старинную сагу, угадывают в фигурах на луне мальчика и девочку, хотя Хьюки и Биль — мужские имена. Пара из параллельных мифов также бывает разнополой. Разнополы и герои английского детского стишка «Джек и Джилл», чьи имена считаются модификацией Хьюки и Биля:

Джек и Джилл пошли на холм

Принести ведро воды.

Джек упал и разбил корону,

А Джилл последовала за ним кувырком.

В этом роковом падении, в свою очередь, видят убывание лунных пятен, хотя луна в стишке отсутствует. Из-за упавшей короны политически озабоченные граждане окрестили неуклюжую парочку Людовиком XVI и Марией-Антуанеттой. Однако стишок был известен в Англии задолго до французской революции. А в его исходной версии, похоже, фигурировали два мальчика (они несут ведро на гравюре 1765 г.).

JACK AND JILL WENT UP THE HILL

Джек и Джилл. Иллюстрация из «Книги знаний» (1912). Двое лунных детишек валятся с ног, а в левом нижнем углу бегает Лунный заяц

Баринг-Гоулд старался привязать человека на луне к скандинавской паре. По его мнению, только наблюдатель с богатым воображением разглядит на луне не одну, а две человеческие фигуры. Поэтому в дальнейшем второго мальчика или девочку убрали, а первого сделали взрослым, обозвали вором, а вместо ведра повесили ему на палку вязанку хвороста. Память о первоисточнике сохранил детский стишок, но из него исчезла луна. Это весьма смелое построение не учитывает мифы других народов — как они-то ухитрились рассмотреть на луне двоих?

Да и автор «Видения», полагаю, вдохновлялся не только аллегориями. Его интерес к занимательной астрономии подтверждают, строго говоря, лишь имена детей, которые в большинстве мифов не приведены. Причины, по которым дети улетают на небо, тоже разнятся. Скорее всего, скандинавы воспользовались готовой моделью с двумя персонажами неясного происхождения.

К сожалению, прояснить его сложно ввиду беспорядка, царящего в лунной мифологии. При близком знакомстве с ней невольно дивишься причудам человеческой фантазии. Многим луна кажется чьей-то физиономией. Головы не обязательно попадают на небо, слетая с плеч. Например, Плутарх со ссылкой на какого-то Агесианакта уверял, что видит посредине луны гладкое чело и темно-синий глаз девушки («О лике, видимом на диске луны»), а Климент Александрийский принял этот лик за лицо сивиллы. Что делает сивилла на луне? О таких пустяках великие умы не задумывались. Немецкие крестьяне принимали луну за лицо Марии Магдалины, а лунные пятна — за следы ее покаянных слез. Болгары в пятнах луны различали черты лица недавно скончавшегося на селе старика.

Лунный бог на колеснице, запряженной быками.

Фрагмент тимпана баптистерия в Парме (Италия, конец XII в.). Аналогичная колесница позднее достанется скелету с косой

Каких только событий не происходит на поверхности ночного светила! То едет колесница, запряженная быками и управляемая лунным богом (аллегорическое изображение луны в античном и романском искусстве). То летают ангелы или сидит Богоматерь с Младенцем (искусство раннего христианства и готики). То Давид играет на лире (чешское поверье). То пряха вертит колесо и прядет тонкие белоснежные нити - эта вездесущая фигура даже на луну забралась! То вообще происходит драка, или, как гласит Ипатьевская летопись, описывая лунное затмение 1161 г., «идяше бо луна… и посреде ее яко два ратьная секущеся мечема, и одиному яко кровь идяше из главы, а другому бело акы млеко течаше».

Вы еще не забыли о собаке? Так вот собака — это заяц. В древнекитайском поэтическом сборнике «Чуские строфы» рассказано о зайце, живущем в лунном дворце. Даром во дворцах не селят, и заяц сидит в нем не зря — он толчет в ступе снадобье бессмертия. Откуда же взялось снадобье? Его принесла с собой Чанъэ, жена стрелка Хоу И. Снадобье было ею украдено, а луна послужила пристанищем воровки, превратившейся там в жабу. А как же заяц? Он живет во дворце по соседству с Чанъэ или жабой. Может, зайца послали за ней вдогонку? Нет, его направил на луну Индра в благодарность за оказанную услугу: заяц прыгнул в костер, чтобы накормить зайчатиной голодного бога. Говорят, в щедрого зверька воплотился сам Будда.

Версия ацтеков более связанная. Боги Нанауацин и Текистекатль сгорели в жертвенном костре и превратились в солнце и луну. Поскольку костер был один на двоих, то и светили они одинаково. Остальных богов это раздражало — яркий свет не давал спать. Кому-то подвернулся под руку заяц, и он швырнул его в луну. Украсившись пятном на физиономии, Текистекатль стал светить умереннее.

Допустим, Чанъэ, будь она даже жабой, трансформировалась в Европе в мужчину. Но как заяц превратился в собаку? Или кто-нибудь из местных дискоболов, не угнавшись за косым, запустил в луну приблудной дворнягой? Среди потомства эддической великанши Ангрбоды упоминается Лунный пес — в конце времен он пожрет трупы мертвецов и забрызгает кровью небосвод. Но больше о нем ничего не известно, поэтому его часто путают с чудовищными Фенриром и Гармом.

И все-таки в этом калейдоскопе можно выделить три преобладающие группы. Луна тесно связана с божествами плодородия или охоты, причем вторые из них тоже отвечали когда-то за деторождение (Диана). В разное время «ответственными» за луну назначались Астарта, Иштар, Танит, Анаит, Артемида, Диана, Бендида, Чандра. Фигура на луне могла представляться младенцем Гором, пребывающим в чреве его матери Исиды, или юношей Эндимионом, которого страстно прижимает к груди богиня Селена. Жители Элиды думали, что Селена не ограничилась воздыханием над спящим Эндимионом, родив от него пятьдесят детей.

На луне были замечены даосский Лунный старец и североамериканский Кокопелли. Старец раскручивает свою красную нить, чтобы связать узами брака пару, предназначенную к совместной жизни. Кокопелли действует прямолинейнее — он засылает свой гигантский пенис к купающимся девушкам и разносит на спине еще не рожденных ими детей. Кроме того, он, как и Биль с Хьюки, управляет дождями.

Вторая многочисленная группа — дети, подростки, молодые люди, подвергшиеся наказанию или преследованию. Из фигур одиночек отметим лунную деву, миф о которой широко распространен в Восточной Европе и у индейцев Северной Америки. Сиротку, обижаемую злой мачехой, месяц взял на небо, когда она шла за водой зимой, раздетая и продрогшая. Теперь ее можно видеть наверху с коромыслом на плечах. Сентиментальный настрой выдает позднее происхождение мифа. Судя по всему, он выделился из первоначального сказания о невесте небесного (лунного) бога. В мифе саамов лунную деву с коромыслом зовут Акканийди. Она была отправлена на луну Солнцем в наказание за халатность, приведшую к гибели жениха девы и сына Солнца — Найнаса.

Армянский юноша Лусин всего-навсего попросил у своей матери булочку. Мать в тот момент кухарничала и держала в руке тесто. Этой рукой она и дала сыну затрещину. Лусин взлетел прямиком на луну, а тесто сделало с его щекой то же, что заяц с лицом Текисте-катля. Лусина часто сопровождает его сестра (или брат) Арев, персонификация солнца. Либо на земле состоялось очередное братоубийство, либо Арев тоже влетело от матушки — ведь и на солнце есть пятна.

О лунных парах мы уже говорили. В мифах отсталых народов дети взбираются на небо по лиане или веревке, совершив какой-нибудь проступок, чаще всего инцест. У эскимосов лунный бог Игалук обесчестил свою сестру, а та, выяснив личность насильника, отрезала себе груди и предложила брату закусить ими. С факелом в руке он бежит за истекающей кровью сестрой и незаметно взбегает на небо. Игалук становится луной, а его сестра — солнцем.

Мотив наказания и суда, вершащегося на луне, очень древний. В первых Упанишадах (VI в. до н. э.) души умерших, прибью на луну, подвергаются допросу богов (глотаются ими). Не прошедшие испытания падают обратно (извергаются) на землю, чтобы родиться вновь. Личности наказуемых дополняются личностями истязателей, образующих третью группу.

Григорий Турский говорит о лунном демоне, мучающем лунатиков или тех, кто страдает эпилепсией («О чудесах святого Мартина»). В поверьях восточноевропейских народов на луну влезают демонические твари, которые могут ее поедать. У румын этим занимаются варколаки — по разным версиям, души некрещеных детей; души детей, рожденных вне брака; две собаки. Для подъема они используют прядильную нить, поэтому женщинам противопоказано прясть по ночам при лунном свете. В этом поверье сведены воедино наказанные дети, собака, подъем на небо, прядение и связующая нить.

Не менее удивительный синтез осуществился в Бретани. На луне обитает дьявол (истязатель), который мучает грешников (наказанных), кидая их в печь (глотание богами) и топя ее хворостом (человек с вязанкой). Одновременно лунная тварь оплодотворяет женщин (божества плодородия). Не нашли отражения мотивы похода за водой, зайца или собаки, брата и сестры.

Демоны в обличье зверей

Ужаснейший из них, несомненно, мурьош демон-универсал, способный превращаться в любого зверя. Два главных свойства он унаследовал от водяных чудовищ, что кажется странным — к воде мурьош касательства не имеет. Он может уносить на спине приклеившихся к ней детей и своим видом негативно воздействовать на впечатлительных мужчин. На их лицах застывает гримаса ужаса и висит там долго — так же долго, как перекошенная с похмелья физиономия Арагорна в палантире Ортханка. О таких людях говорят: «Он видел мурьоша!»

Читателя, интересующегося повадками водяных лошадок, я отсылаю к книге о немецких сказках. Сага «Приключения Фергуса, сына Лейте» повествует о встрече этого короля с подводным чудовищем, которое «вытягивалось и сокращалось, словно мехи в кузне». Этот водяной конь и есть гипотетический предок мурьоша. Свои размеры и форму он меняет, когда усаживает на спину нужное количество детей, а затем топит их и разрывает под водой на части.

При взгляде на чудовище у Фергуса «выворотились от страха губы на затылок». С таким лицом он ходил семь лет, шокируя всех благородных ирландцев. Те из вежливости помалкивали, а шуты и другие подлые люди были из королевских покоев удалены. Волосы королю мыли, уложив его на спину, чтобы он не увидел собственного отражения в воде. Однажды он хлестнул плетью служанку, подогревавшую воду, и добрая женщина высказала все, что думает о подобном способе мытья. Фергус расстроился и разрубил служанку пополам, а затем нырнул в озеро, где видел чудовище, отсек ему голову, но и сам погиб.

Сухопутный демон принял на себя множество обличий, среди которых преобладают копытные: осел, корова, овца, лошадь. Одному фермеру из Сен-Каста (Кот-д’Армор) мурьош явился под видом овцы. Тот отвел животное в стойло, а назавтра на его месте оказалась корова. Фермер пожал плечами и оставил корову в стойле. На следующий день там стояла лошадь. Фермер решил больше не рисковать и крепко привязал животное. Наутро на привязи вновь была овца. Но теперь она разговаривала: «Что я тебе сделала, что ты меня привязал?» Туг уж фермер не выдержал: «Вон отсюда, подлая тварь!» Мурьош снес половину стойла, подхватил на спину трех хозяйских детей и умчался с диким хохотом.

Другого беднягу мурьош подкараулил прямо на лестнице его дома. Вид у демона был жалостливее некуда — маленький замерзший котенок. Но мужчина возвращался из трактира и потому был наделен проницательностью. Он сразу учуял неладное и вместо того, чтобы приютить котенка, ударил его палкой. Котенок начал раздуваться и превратился в теленка, а затем исчез. Войдя в дом, хозяин отпраздновал победу новой порцией средства, дарующего ясновидение. Увы, средство не помогло — на другой день ошеломленному прозорливцу явился тот самый теленок. Он тоже получил палкой по голове и скатился вниз. Потом пришла корова, а за ней бык, на которого палка уже не действовала. Бык принялся радостно носиться по дому, и хозяин невольно пожалел о котенке.

Домашний уют мурьошу по душе. Он ищет себе пристанища и часто селится в замках. По легенде, варьирующей сагу о Фергусе, в XI в. чудовищный мурьош жил в замке Бошен[38] в Лангроле-сюр-Ране (Кот-д’Армор) и пожирал детей. Он был убит молодым хозяином замка, который не отправился в Первый крестовый поход, а остался дома с невестой. Сам победитель умер от полученных ран и таким образом искупил свою вину.

В Бретани водится матагот, демон в обличье черного кота, встречающийся и в других областях Франции. Предположительно он явился с юга, а его имя означает «убийца готов» или «убийца христиан». Особенно бретонцы опасаются матагота в ночь со вторника Заговенья на Пепельную среду, когда ведьмы и колдуны, обратившись кошками, собираются на шабаш. Предприимчивый человек, жаждущий удовольствий, может попытаться поймать матагота в мешок. Заботливо кормя демона, он будет ежедневно находить в своем кошельке деньги. Но перед смертью ему надо успеть, как и всякому колдуну, передать мешок новому владельцу, иначе умрет он в страшных мучениях.

Любимой травкой матагота считается мандрагора, которую в некоторых провинциях называют матагон (матаго, монтаго, мотогот). По словам Хильдегарды Бингенской, мандрагора «легче поддается влиянию дьявола и его козней, нежели другие растения». Корень мандрагоры добывали с помощью собаки, погибавшей от его оглушительного крика. Хотя корень и надземная часть растения по форме напоминали человеческое тело, они могли ассоциироваться и с котом-матаготом. Не потому ли на него натравливали собаку?

Демоническая книга

О книгах, используемых для колдовства и вызова демонов, можно написать целое исследование. В Бретани такие книги известны под общим наименованием «Агриппа» («Эгремон», «Эгромус» и т. п.). Листы в них красные, а буквы черные. Они хранятся, прикованные цепью к балке и закрытые на висячие замки, чтобы в них не заглянул непосвященный.

Когда-то «Агриппой» владели исключительно приходские священники, берегущие ее от посторонних глаз. После революции демонические книги растащили по домам, и тогда священники стали их отслеживать, забирать у владельцев, лежащих на смертном одре (без согласия владельца книга в руки не давалась), и даже сжигать.

Наделение жреца сверхъестественным даром — давнишний языческий прием, усвоенный христианством. Потомки кельтов хотели видеть в священнике друида, а не только предстоятеля на богослужении, и тому пришлось переквалифицироваться в белого мага и борца с Сатаной. В инструкции владельцу «Агриппы» сказано, что отныне он не нуждается в услугах священника. Иными словами, человеку необходим духовный руководитель, а на этом поприще демон успешно подменяет батюшку.

Для чего нужна «Агриппа» священнику? Прежде всего, для информации о том, кто из умерших осужден на вечные муки, а кто нет. С той же целью в Англии пастор на похоронах кидает взгляд на колокольню, дабы по виду сидящего там черного пса определить, попадет покойник в ад или в рай. Тема, что ни говори, животрепещущая. Бретонский священник перечисляет имена демонов, записанные в книге. Появившиеся демоны выдают нужные сведения, втихомолку злорадствуя над христианином-чародеем.

А вот мирянам, как правило, не удается справиться с книгой. Им недостает благодати, снисходящей на избранных при рукоположении. Священникам приходится выручать зарвавшихся прихожан. Кюре из Плюгуфана (Финистер), зайдя в ризницу, обнаружил там башмаки церковного сторожа, а на столе — приходской экземпляр «Агриппы», раскрытый на странице с именами демонов. Догадавшись, куда отправился хозяин башмаков, священник прочитал имена в нужном порядке, и тело вернулось в башмаки. Кюре успел вовремя — сторож отделался почерневшей в адском пламени лысиной. С тех пор он не снимал шапочку, а о своем путешествии не обмолвился ни словом даже жене, обретя в виде утешения статус посвященного.

В том же направлении улетела экономка кюре из Гаара (Иль и Вилен), сунувшая нос в забытую на столе книгу. У распахнутого окна остался лежать ее чепчик, сиротливо трепыхающийся на ветру. Прибежав домой, кюре на всякий случай отнес чепчик в комнату и вернул его хозяйку на прежнее место. Во всю оставшуюся жизнь экономка ни разу не улыбнулась, а в ответ на суетные вопросы вздымала к небу палец, изрекая: «Что вы посеете, то и пожнете». Таковы были ее впечатления от сельскохозяйственных работ в аду.

Ненароком завладевший «Агриппой» мирянин не знает потом, как от нее избавиться. Крестьянин из Пенвенана (Кот-д’Армор) тщетно пытался отдать книгу своему знакомому, сжечь ее, утопить, но каждый раз она возвращалась на свое место в доме. Жителю Гаара подсунули колдовскую книгу. Он вынужден был позвать священника, чтобы тот удержал ее в пылающем очаге, из которого она норовила выпрыгнуть.

Немало хлопот выпало на долю человека, в честь которого назвали бретонскую книгу. Генрих Корнелиус, известный как Агриппа Неттесгеймский (1486–1535), врач, алхимик и любитель оккультных наук, в наши дни глубоко чтится поклонниками средневековой магии. С болью в голосе они повествуют о скитаниях Агриппы по Европе, о его преследованиях инквизицией, о пребывании в тюрьме по обвинению в ереси. С гордостью — о его познаниях в теологии и каббалистике, историографии и юриспруденции, о спасении им от костра обвиненной в ведовстве старухи. Агриппа не скрывал своих медиумических способностей и однажды вызвал дух Цицерона прямо в присутствии гостей. Цицерон заставил рыдать слушателей, описав в красках свою посмертную участь.

В истории, схожей с бретонскими легендами, фигурируют жена Агриппы и некий школяр, которого она привела в дом в отсутствие мужа. Не удовольствовавшись тем, что уже получил, юноша попросил выдать ему ключи от кабинета мага. Там он сразу же бросился к лежащей на столе книге и начал ее читать.

Генрих Корнелиус (Агриппа Неттесгеймский)

Через пару минут в кабинет заглянул сердитый демон и поинтересовался, зачем его вызвали. Школяр что-то промычал в ответ, а демон, не дождавшись указаний, придушил его.

Тем временем Агриппа, извещенный духом Цицерона о проделках супруги, несся домой на крыльях магии. О происшедшей трагедии чародей догадался заранее по доносящемуся из окна визгу. Он заперся в кабинете, призвал демона и, нахмурив брови, указал на распростертое на полу тело: «Оживить!» Демон принялся оправдываться, ехидно скалясь и тыча когтем в дверь кабинета, сотрясающуюся от женского горя. Агриппа вздохнул и согласился на компромисс: школяра оживят лишь на время, чтобы дать ему уйти из дома. Так и сделали. Пока муж сдерживал бьющуюся в истерике жену, воскресший юноша спустился по лестнице, добрел, пошатываясь, до рыночной площади, где и завершил свой земной путь. Однако царапины на шее и выражение недоумения, застывшее на лице трупа, заставило многих задуматься о причинах смерти. Не дожидаясь окончания следствия, Агриппа покинул город и супругу и отправился в очередное изгнание. Сколь печальна судьба мага в эпоху темноты и невежества!

Значительная доля рассказов о волшебной книге, умном колдуне, глупом ученике или незваном госте составили сказочный тип АТ 325 («Хитрая наука» или «Ученик чародея»). Вот только чародей бывает не только умен, но и вероломен, а ученик не глупее учителя и нередко оставляет его с носом.

Дьявольские камни

По той популярности, что имеют в Европе байки о дьявольских камнях, можно догадаться, насколько распространены они в Бретани с ее скалами и мегалитами. Гигантские камни были, по обыкновению, использованы дьяволом для строительных работ. В скалах Плергера (Иль и Вилен) остались следы камней, взятых им для строительства аббатства Мон-Сен — Мишель в Нормандии, и потому это место называют Замком дьявола.

Руины галло-римского храма Марса недалеко от Корселя

Остатки галло-римских городов и святилищ также приписывают лукавому. Жители Корселя (Кот-д’Армор) демонстрируют приезжим развалины древнего города и уверяют, что он был построен из золота жившим в нем дьяволом.

В Морбиане к работам привлекли все дьявольское семейство — бабушку, маму и сына. Мама таскала камни для возведения моста и, как все строители мостов, была обманута вместе с сыном (обманщик — святой Кадо). Бабушка с неизвестной целью принесла в переднике огромные скалы и набросала их в лесу Кенекан.

Если лицезрение рогатого месяца не давало результата, молодые бретонки отправлялись к камням, получившим имя Ноша дьявола или Скала дьявола. Самый известный из них находится на холме в Плуэр-сюр-Ране (Кот-д’Армор). Он представляет собой массив белого кварца в форме закругленной пирамиды. Надо скатиться по нему голым задом, и тогда ты получишь шанс выйти замуж и родить детей. С холма открывается живописный вид на соседнюю долину. А на сам камень такой вид не открывается, иначе девушки туда не ходили бы. От многократных скатываний его поверхность сделалась гладкой. Однако камень есть камень, поэтому самые рьяные катальщицы до сих пор возвращаются домой с кровоподтеками на ягодицах.

Конкуренцию скалам составляют менгиры — вертикально поставленные мегалиты, сужающиеся кверху. Их форма не оставила бретонок равнодушными, и они приходят к менгиру в надежде на беременность. Осуществляемые ими действия имеют ритуальный характер и называются «скольжение» и «трение». Я не могу объяснить разницу между тем и другим, не выходя за рамки приличия. Надеюсь, читатель сам поймет, чем занимаются женщины.

Другой важный обряд был зафиксирован у камней Карнака. Бездетная семейная пара приходила ночью к менгиру. Оба раздевались догола, жена начинала бегать вокруг камня, а муж ее преследовал вплоть до логического завершения обряда. Для забега выбиралась ночь полнолуния, а родственники занимали круговую оборону, не подпуская к камню посторонних. Тем не менее случались недоразумения. Луна пряталась за тучку, землю укутывал туман, и в какой-то момент женщина с ужасом замечала, что за ней гонится вовсе не муж. Несмотря на протесты родственников, обряд пришлось упразднить.

Менгир в Карнаке. Объект внимания молодых бездетных пар

Удивительно, но вся эта чепуха имела исторический прецедент. Со времени последних ирландских королей камень Лиа Файл больше не кричал. Он лишился голоса. Ведь на него стали усаживать человека, подозреваемого в преступлении, а также бесплодную или беременную женщину. Он белел от возмущения, окрашивался кровью, источал молоко — все без толку. Ордалии (испытания) продолжались. Камню торжественно присвоили «фаллическую» функцию в соответствии с неверной игрой слов Fail (Fal) и phallus.

Бретонские крестьяне тоже пошли к камням. Нельзя не подивиться их наивности — они уповают на камень, который сами же окрестили дьявольским. Конечно, камень не виноват. Честные бретонцы отдали его на откуп дьяволу, прекрасно сознавая, каков источник благ, полученных таким путем.

ЧАСТЬ IV. ЛЕСНОЙ ЧЕЛОВЕК

Наконец сцена опять переменяется, и является дикое место, а между утесами бродит один цивилизованный молодой человек, который срывает и сосет какие-то травы, и на вопрос феи: зачем он сосет эти травы? ответствует, что он, чувствуя в себе избыток жизни, ищет забвения и находит его в соке этих трав; но что главное желание его —- поскорее потерять ум.

Достоевский Ф.М. Бесы

Образ лесного (дикого) человека вряд ли способен напугать всерьез, но он довольно любопытен. Г. Рупнель в своей «Истории французской деревни» отмечает, что лес всегда, начиная с периода неолита и до конца Средневековья, был для человека местом, которое воображение его «населило ужасами». Издревле лес символизировал границу мира мертвых или даже саму смерть и противопоставлялся обыденному миру. В мифах и сказках он являлся «зоной отчуждения» вне зависимости от происходящих в нем событий — от мрачного колдовства до обычной охоты — и встреченных там персонажей: нечистая сила, дикие звери, мирный отшельник, дама из замка.

Свою лепту в поэтизацию леса внесла и Бретань с ее лесом Броселианд, известным всему миру по легендам о рыцарях Круглого стола. «В XII столетии там, где нынче стоят города Фужер, Ренн, Бешрель, Динан, Сен-Мало и Доль, рос Бросели-андский лес… Край этот и поныне сохранил свой первозданный облик: изрезанный лесистыми рвами, он издали кажется густой дубравой и напоминает Англию: прежде здесь жили феи… По узким лощинам текут маленькие речушки. На их диких берегах растут деревца, пускающие остроконечные молодые побеги» (Шатобриан).

Мерлин и его безумные коллеги

По мнению А. Джармана, тема «дикого лесного человека», широко распространенная в средневековом искусстве, возникла «из страха древних людей перед всем, что лежало за пределами их обжитой и освоенной территории». Читатель, убедись, насколько тонка грань, отделяющая научную гипотезу от мифа. Поменяй местами две половинки этого постулата, и тебя с позором изгонят из ученого сообщества. «Страх древних людей перед необжитой территорией был вызван живущим там диким лесным человеком». Э нет! Так не годится! Что такое страх, в точности неизвестно, но он существует. А вот лесного человека на самом деле нет, поскольку господин Джарман его в лесу не видел.

Совещание демонов и зачатие Мерлина. Миниатюра 1290 г., иллюстрирующая роман Робера де Борона

В валлийской традиции этот человек не кто иной, как Мерлин (Мирдин), мудрый волшебник и лесной дикарь, наделенный эпитетом Wyllt («дикий»). Склонность Мерлина к жизни в лесу, равно как и талант прозорливца, обусловливались его происхождением от дьявола. После торжества Христа обескураженные бесы собираются на совет и решают, как отомстить людям и Богу. Один из них, наделенный даром «сеять семя в женщин и вынуждать их беременеть», предлагает вызвать к жизни чудовище, могущее составить антитезу Христу. Девственница, выбранная для исполнения этого плана, совершает грех в момент умопомрачения, но приходит в себя и обращается с мольбой к Богу, превращающему зачатое дитя в доброго мага.

В других источниках соблазнитель не учитывает силу таинства Крещения. В романе Робера де Борона (начало XIII в.) святой Блез крестит ребенка и уничтожает «все темное наследие», но у Мерлина остаются необычайные «способности мудреца и провидца». В прозаической Вульгате (XIII в.) Мерлин «более покрыт шерстью, чем любой другой человек», а унаследовал он ее от незаконного отца, дикого лесного человека, овладевшего задремавшей в лесу женщиной.

Наконец, еще одна легенда называет матерью волшебника монахиню. Бес, приняв обличье птицы, усыпляет женщину своим пением и трижды клюет ее в рот. Она беременеет и рожает поросшего черной шерстью младенца. Отшельник вовремя его крестит и приводит в надлежащий вид — покрывающая тело шерсть исчезает.

Первым легенду о лесном человеке обработал Гальфрид Монмутский в поэме «Жизнь Мерлина» (1149–1151). Мерлин, король племени деметов, сходит с ума после гибели своих братьев в битве и уходит жить в лес, где питается злаками и травами:

Стал он лесным дикарем, как будто в лесах и родился.

Лето все напролет, ни одним человеком не найден,

Он скрывался в лесах, щетиной, как зверь, обрастая[39].

Иначе говоря, к нему вернулась та шерсть, что когда-то у него выпала. Само рождение Мерлина в поэме не описывается. Гальфрид уделил ему внимание в «Истории королей Британии» (1136), где и рассказал о происках инкуба. Тамошний Мерлин, однако, по лесам не слоняется, а почти сразу покоряет двор короля Вортигерна своим даром ясновидения. При работе над «Историей» Гальфрид опирался на одноименный труд Ненния (IX в.), но в дальнейшем, по-видимому, обнаружил дополнительные сведения, позволившие сослать Мерлина в лес.

О чудачествах лесного человека случайно узнает король Родерх, женившийся на его сестре Ганеиде. Он посылает в лес гонца, очаровывающего Мерлина игрой на кифаре и сообщающего о страданиях покинутой им супруги Гвендолоены. Под воздействием музыки безумец «обретает рассудок и разум» и приходит ко двору Родерха. Его встречают с песнями и танцами, и, досыта наслушавшись музыки, Мерлин снова хочет сбежать, так что Родерху приходится заковать его в цепи:

Скорбного мужа король удержать был не в силах дарами

И приказал на него наложить тяжелые цепи,

Чтобы, избавясь от уз, не бежал он в дебри обратно.

Мерлин в лесу. Иллюстрация О. Бёрдсли (1893) к поэме Гальфрида Монмутского.

Хмурый вид, длинные ногти на руках и беспорядок в прическе — единственные «дикие» черты Мерлина

Цепи оказывают на «скорбного мужа» вдохновляющее действие — он начинает пророчествовать. Пророчества Мерлина витиеваты и к тому же сопровождаются истерическим хохотом, поэтому их легко обернуть против него самого, что и делает Ганеида, изобличенная им в супружеской измене. Обманутый женой Родерх освобождает горе-пророка, и тот со скандалом удаляется в лес. Прощаясь с ним, Гвендоло-ена падает в обморок. Мерлин благословляет супругу на новый брак, но при этом высказывает ряд намеков, услышав которые разумный человек поостерегся бы на ней жениться.

Спустя долгие годы истина выходит наружу, но о Мерлине успели позабыть, и даже нашелся смельчак, взявший в жены Гвендолоену. Дикарь напоминает о себе. Он приезжает верхом на олене в окружении стада лесного зверья и запускает куском оленьего рога в лоб новобрачному. Слуги убитого гонятся за Мерлином и вытаскивают его из речки, куда тот свалился, не усидев на спине оленя. И вновь Мерлин живет в замке Родерха, и вновь он печалится или со смехом изрекает пророчества. Правда, теперь он снисходит до разъяснений и потому пользуется заслуженным уважением.

Дальнейшие события для нас интереса не представляют. Вернувшись в лес, Мерлин беседует с навещающей его сестрой о будущем народов Британских островов, ведет мистико-философский диспут с пришлым поэтом, исцеляется от безумия, выпив воды из источника, и вылечивает одичавшего человека, с которым раньше дружил. Поэма завершается парадом пророчеств. В нем участвует даже Ганеида, после кончины мужа озаботившаяся судьбами бриттов.

Кроме произведений Гальфрида Монмутского, заслуживают внимания валлийские сказания о барде Мирдине, жившем в VI в., и юноше с тем же именем, упомянутом в хронике XVI в. Мирдин «был так нетверд духом своим и рассудком, что предпочитал жить не в человеческом доме, а в лесу, особенно в летнюю пору». Повесть о Лайлокене, известная с XII в., описывает полуголого, похожего на зверя человека, который удалился в пустыню после кровопролитной битвы, чтобы искупить грех смертоубийства. В более ранней версии Лайлокен теряет рассудок внезапно и, живя в лесу, наводит ужас на всю округу. Король Мелдред ловит его и сажает на цепь, превратив в шута.

Герой повести «Оуэн, или Хозяйка фонтана» из цикла «Мабиногион» встречает в лесу «черного человека ростом с двух обычных людей. У него одна нога и один глаз на лбу, и в руке он держит железный посох, что не могут поднять два самых сильных силача». Человек неприветлив и груб. Его называют лесничим (wtwart от английского woodward); он ударяет оленя своим посохом, тот кричит, и на крик сбегается множество диких зверей — «змеи, и львы, и ехидны, и все виды тварей». Они склоняются перед дикарем.

Дикий страшный человек из ирландского леса изображается одноруким, одноногим, одноглазым, поросшим густыми черными волосами. Персонаж саги «Разрушение дома Да Дерга», повстречавшийся королю Конайре, наделен гротескными чертами. Его шевелюра такая жесткая, «что если бы даже мешок диких яблок свалился ему на голову, ни одно не упало бы на пол, наколовшись на волосы. Если бы носом зацепился он за ветку дерева, то так и остался бы висеть. Длинными и толстыми, словно ярмо, были его голени. Зад его был словно два сыра». Зовут чудовище Фер Кайле, что, собственно, и значит «лесной человек». Его сопровождает не менее уродливая женщина, широкоротая, темная, угрюмая, с нижней губой, свисающей до колен.

Следующей вариацией дикого человека из Ирландии является Суибне, герой саги XII в. Суибне — одновременно: 1) безумец; 2) демон, способный предсказывать будущее; 3) существо, обликом подобное зверю; 4) добровольный изгой, искупающий свой грех; 5) человек, наделенный пророческим даром. Покрытый перьями или чем-то наподобие перьев он способен летать или очень быстро двигаться. Несмотря на постоянную жизнь в лесу, Суибне сторонится животных и смотрит на них всегда издали и даже с некоторой опаской. Иногда он жалуется, что лисы, олени и другие звери бегут от него.

В романе Кретьена де Труа «Ивейн, или Рыцарь со львом» (1180) выведены сразу три лесных человека. Первый — это сам Ивейн. Не сдержав данное жене обещание, отвергнутый ею, он сходит с ума, покидает двор короля Артура и бежит в лес, где делается «стрелком из лука, диким и нагим поедателем сырого мяса». Второй — отшельник, избежавший полного превращения в дикаря. У него есть маленькая хижина, он выжигает участки леса, а затем возделывает их, покупает и ест хлеб, поддерживает контакты с приходящими к нему людьми. Наконец, в лесу обитает настоящий дикий человек — уродливый «виллан, похожий на мавра». «Голова у него была громадная, больше, чем у дикой лошади или иного другого зверя, волосы всклокоченные, лоб, двух пядей шириной, порос шерстью, уши огромные, как у слона, покрыты мхом; вдобавок у него были невероятно густые брови, плоское лицо, глаза как у совы, нос как у кота, рот, похожий на волчью пасть, острые и желтые зубы, как у кабана, черная борода и свалявшиеся усы; подбородок касался груди, а спина была длинная, горбатая и сутулая. Он опирался на дубину, а одет был в странный наряд, изготовленный не из холста и не из шерсти, а из двух бычьих шкур, что болтались на нем, привязанные к шее». Человеку повинуется стадо диких быков, яростно борющихся друг с другом.

История одичавшего принца и принцессы.

Гобелен 1490 г., иллюстрирующий поэму XV в.

О дикости принца свидетельствуют его поза и шерсть на теле

В одной из французских легенд одичавшего Мерлина ловят у источника (озера, колодца), опоив вином, и ведут, связанного цепями, чтобы он помог завершить постройку замка Вортигерна. В сказании «Сигенот» (XIII в.) из цикла немецкоязычных легенд о Дитрихе Бернском герой сражается с диким человеком, покрытым с головы до ног шерстью. Карлик, находящийся в плену у дикаря, называет того дьяволом. Меч Дитриха вязнет в длинных волосах, затем рыцарь безуспешно пытается добраться до горла соперника. Карлик советует Дитриху стукнуть дикаря рукояткой меча по уху. Так герой одерживает победу.

В позднесредневековой литературе дикий человек получает путевку в высший свет. Во французском романе «История рыцаря с лебедем» отшельник обращает поросшего волосами дикаря в христианство, и вскоре новообращенный достигает вершин рыцарской славы. В романе «Валентин и Орсон» бывший дикарь Орсон сам делается духовным наставником.

А вот и бретонский вариант легенды. Мерлин (Мерлик) живет в одиночку в лесной глуши, ни с кем из людей не общается и отпугивает незваных гостей. Он «босой, одетый в белый балахон, спускающийся до самых пят. Волосы у него седые, а борода, доходящая до пояса, похожа на серый мох, которым обрастают старые деревья». В королевском замке от него ждут полезных советов и поэтому устраивают ему ловушку. При виде изысканных яств он теряет бдительность и попадается в клетку. Пленника отвозят к королю, и, по одной из версий, он становится мудрым советником, а по другой — королевский сын помогает ему сбежать.

Изложенные случаи — капля в море всех повествований о лесном человеке, но их хватит, чтобы отследить главные составляющие его литературного образа. Это обычный человек, демон или сын демона, пророк или проклятый. Он управляет зверями или боится их, сам походит на зверя или на птицу. Он груб и смешлив, падок до еды и питья, но может подолгу обходиться без них. Он осведомлен о судьбах мира и бывает обманут, как последний глупец. Он уродлив и рыцарственен, ве-личественен и жалок.

Столь противоречивые данные свидетельствуют о кардинальных изменениях, которые претерпел изначальный образ дикаря. От Фер Кайле до Орсона пройден длинный путь, и где-то посредине находится бретонский Мерлин, вмещающий в себя героя куртуазных поэм и персонажа народных сказок.

Человек или демон?

Чтобы добраться до первообраза, постараемся сначала исключить исторические ассоциации и заимствования из сказок. Мотивы искупления грехов, аскетического подвига и ухода от мирской жизни взяты из церковной традиции, в которой лес и пустыня считались основным «полигоном» для борьбы с дьяволом[40]. Святой Перегрин, войдя однажды в темный лес, очутился посреди скопища демонов во всевозможных обличьях, которые возопили к святому: «Зачем ты явился сюда? Этот лес — наш».

В легендах кельтов — христиан святые живут в лесу, окруженные не монастырской братией, а лесным зверьем. К ним приходят за советом не только крестьяне, но и короли, как в ирландской поэме X в. Этим отчасти объясняется пророческий дар дикого человека и интерес к нему со стороны сильных мира сего.

Побег в лес и одичание также имеют исторические корни. Р. Бернхаймер утверждает, что по своему происхождению дикари из легенд — это обыкновенные люди, которые деградировали и уподобились животным. Причиной их отчуждения могло служить либо временное помешательство, либо феномен Маугли — человека, угодившего в лес в младенческом возрасте и выросшего среди животных. Нашему современнику, наслышанному об ужасах прошлого, средневековый мир представляется не имеющей границ психлечебницей. Оторванность ее пациентов от реальности, подпитываемая каждодневными страхами, благоприятствовала развитию шизофрении, а жизнь научала жестокости, поэтому детей уносили и уводили в лес целыми группами.

Горгулья на фасаде собора Нотр-Дам де Мулен (XVI в.)

Списывать на болезнь не понятные тебе и не разделяемые тобою поступки и побуждения — уловка старая как мир. Мерлин, Ивейн, Тристан — все они прошли через стадию юродства. А относительно ирландских безумцев у нас имеется свидетельство автора норвежского трактата «Королевское зерцало» (1250), описывающего так называемых gelt (этим словом поименован и Суибне) — воинов, лишающихся рассудка на поле боя: «Когда сходятся две армии, образуются два боевых порядка и из обоих раздаются дикие боевые крики, при этом случается, что мягчайшие и самые молодые люди, которые ранее еще не участвовали в битвах, от ужаса и страха теряют рассудок; тогда они убегают от других в леса и питаются, как звери, они избегают человеческого общества, как дикие звери». Они научаются лазать по деревьям, как обезьяны или белки, а после двадцати лет пребывания в лесу у них вырастают «перья, как у птиц, защищающие их от холода и мороза».

Норвежец отличает этих сумасшедших от другого существа, обитающего в лесах Ирландии: «Случается в той земле еще, что люди вдруг встречают в лесу странного зверя, о котором трудно сказать, человек он или зверь, потому что никто еще ни разу не слышал из его уст ни одного слова, так что даже трудно сказать, понимает ли он вообще человеческую речь. Но при этом он выглядит совсем как обычный человек: у него две руки и две ноги и человеческое лицо, разве только растут на его теле волосы, подобные звериной шерсти. А по всей спине его растет грива, как у лошадей, она длинная, грубая и черная и порой достигает она такой длины, что когда человек этот останавливается, спадают его волосы до самой земли». Это описание заметно ближе к интересующему нас первообразу.

Следующий мотив — помощь, которую дикий человек оказывает людям. Советы он дает неохотно и с горькой насмешкой, как Мерлин, или добровольно, как персонажи из «Мабиногиона» и «Ивейна». Иногда, чтобы воспользоваться услугами дикаря, приходится его отлавливать. Следовательно, он не может соотноситься с пророком или святым. Издревле в лесах и пустынях ловили существ демонических и довольно презренных. В качестве приманки служила не чудесная музыка, а вино, отведав которое дикарь крепко засыпал и позволял себя связать.

Царь Мидас, подмешав вино в воду источника, заманивает в свой дворец напившегося вдрызг Силена и, возвратив его Дионису, удостаивается от бога благодарности. Римский правитель Нума Помпилий ловит лесных божеств Пика и Фавна, заколов у ручья овцу и поставив кувшины с крепким вином. С помощью пленников он защищает свой город от молний. Позднейшая итальянская вариация этого сюжета — поимка сальванеля, живущего среди лесов в пещерах и пасущего стада тучных овец. Ночью он ворует молоко у пастухов и попадается на вино, налитое в молочный горшок.

В талмудических сказаниях царь Соломон пленяет демона Асмодея, наполнив вином колодец, куда тот приходит напиться. У мусульман Соломон тем же способом ловит могучего демона Сахра. В западной обработке библейских историй есть эпизод, восходящий к XI в., в котором Соломон отлавливает змея, выпивающего все колодцы и цистерны в Иерусалиме, наполнив одну цистерну вином и медом. Наконец, в легенде о Соломоне и Китоврасе, известной на Руси с XIV в., посланный царем боярин наливает в два колодца вина, а в третий — мед и накладывает цепи на захмелевшего Китовраса. Пленники работают на строительстве храма и стараются перехитрить царя, что им обычно удается. Как и Мерлин, они любят говорить загадками и покатываются со смеху.

В мире сказок ловля правителем дикаря относится к типу АТ 502 («Дикий человек как помощник»). Дикарь отнюдь не безобиден. В отличие от Мерлина он не мечтает, сидя у источника, а опустошает поля и утаскивает людей в болото. В итальянской сказке из сборника Джованни Страпаролы (середина XVI в.) охотящийся король Сицилии замечает «выходящего из лесной чащи дикого человека, очень рослого и дородного, но до того безобразного и мерзкого с виду, что все просто диву давались, и к тому же наделенного огромной телесной силой». Король и два его лучших рыцаря одолевают дикаря после долгой и упорной борьбы.

В сказке братьев Гримм дикий человек (Железный Ганс) похищает королевских егерей и сидит в глубокой луже; он темнокож, словно ржавое железо, и так оброс волосами, что они свисают у него до колен. В датской сказке живущий в болоте дикарь охотится на людей и зверей; обликом он схож с человеком, «только весь с головы до пят шерстью оброс, да глаз у него один посреди лба торчит». В венгерской сказке дикарь с золотой бородой ворует молоко из чудесного ручья и попадается на мясо и вино. В восточнославянских сказках фигурируют «Медный Лоб», «масенжный дзядок», «мужичок руки железны, голова чугунна, сам медный», «железный вор», которые живут в лесу (болоте) и жгут скирды на царских полях.

Сказки типа 502 развиваются по сценарию бретонской легенды. Король сажает дикого человека в клетку или темницу, а юный принц его освобождает и в наказание изгоняется отцом из дома. Дикий человек берет мальчика к себе в лес или попадается ему на пути, оказывая помощь в согласии с формулой: «Как будешь в нужде, я тебе сам пригожусь».

Железный Ганс. Иллюстрация П. Хея (1935) к сказке братьев Гримм

Исследователи обратили внимание на нестыковку двух частей сказки: коварный и опасный дикарь превращается вдруг в мудрого воспитателя. Первая часть была отнесена к литературному сюжету поимки вора или полезного работника. Вне связи с дикарем этот сюжет встречается у Овидия и Максима Тирского, а в сказках ловить могут и других вороватых существ, например волшебную кобылицу или жар-птицу. Вторая часть — воспитание мальчика — отнесена к любимой всеми инициации.

Для нее весьма важной оказалась принадлежность сказочного дикаря к лесу. Да и литературные памятники Средневековья, включая истории о лесных жителях, местами удачно вписываются в инициацию. Не будем отрицать их зависимость от сказок. Например, в шотландской балладе «Росуэлл и Лилиан» (XV в.) король заключает трех рыцарей-изменников в темницу, где они дичают и зарастают волосами. Принц выпускает их оттуда тем же способом, что и в сказках. А в романе о Персевале (XII в.) Е.М. Мелетинский сумел отыскать ритуальный диалог посвященных и неофита. Происходит он, естественно, в лесу, в роли неофита выступает Персеваль, в роли посвященных — встреченные им рыцари. В сказке на юношу накинулись бы не рыцари, а дикари или иные «члены тайного мужского союза»[41].

Мерлин и его коллеги вроде бы никого не учат и не посвящают. Но ведь вы знаете, с кем обычно ассоциируется Мерлин? Конечно, с друидом. А друиды обучали молодых людей вдали от человеческого жилья, в глубине пещер и лесов. На это намекает римский поэт Лукан, говоря, что место их жительства — «сокровенные леса и рощи, куда они удаляются». По свидетельству Помпония Мелы, в конце I в. друиды уходили в леса, чтобы тайком наставлять в священных знаниях детей знатного происхождения.

Друид выглядит достойно и солидно. Лохмотья белого цвета, висящие на бретонском Мерлине, по-видимому, друидического происхождения. Но сибирский шаман, участвующий в инициации, по словам Элиаде, «постоянно ищет одиночества, становится мечтателем, любит блуждать по лесам или иным пустынным местам, у него начинаются галлюцинации, он сочиняет поэтические тексты и поет их сам себе… случается, что такой человек впадает в ярость или безумие, теряет контроль над собой, бежит в лес, живет там долгое время, питаясь корнями деревьев, бросается то в воду, то в огонь, наносит себе раны». Добавьте сюда новичков, удирающих с поля боя, и от таинственного дикого человека не останется и следа!

К счастью, легенды и сказки содержат ряд деталей, которые не могут быть приписаны отшельнику, пьянице, сумасшедшему или руководителю обряда.

Пропп называет Медного Лба хозяином зверей. В некоторых сказках царь хочет выведать его охотничьи секреты, а посевы дикарь травит потому, что принадлежит к старому лесному миру, враждебному новой земледельческой религии. Однако большинству его коллег звери не подчиняются, за исключением коня, подаренного им принцу. В сказке братьев Гримм лес, где живет Железный Ганс, «молчаливый и одинокий; изредка только орел над ним поднимется либо ястреб взлетит». В других сказках сидящий в болоте дикарь подстерегает зверей, а те его сторонятся.

Галльский барельеф с изображением бога Цернунна (I в.)

Убегают они и от Суибне, а Мерлин не всегда с ними справляется и позорно падает в реку со спины оленя. Но это бывшие люди, а вот непонятные дикари из «Мабиногиона» и «Ивейна» запросто управляют животными. При этом дикарь из «Ивейна» называет себя человеком, и в его облике, по наблюдению Ле Гоффа, наличествует ряд новых черточек в сравнении с валлийским коллегой, одна из которых — выпас быков, хотя и свирепых, но хорошо знакомых людям тварей, а не львов и змей.

Мерлина сопоставляют с кельтским богом Цернунном, имеющим неограниченную власть над дикими зверями. Цернунн наделен зооморфными чертами — в первую очередь ветвистыми рогами. Рассмотренные нами существа обладают лишь одним устойчивым признаком — перьями. Черта эта, казалось бы, вновь роднит их с друидами, которые в Ирландии носили одежду из птичьих перьев, а также с шаманами Сибири и Северной Америки. Но я соглашусь с Михайловой: перья свидетельствуют, прежде всего, о быстроте передвижения этих созданий. К тому же, по сведениям автора «Королевского зерцала», они вырастали у безумцев (если угодно, друидов и шаманов), а не у дикого человека, поросшего шерстью[42].

Быстрота — прерогатива беспокойных мертвецов и других выходцев с того света. В Бретани восставшие из могилы покойники могут необычайно быстро двигаться, а сильный порыв ветра наводит на мысль о промчавшемся мимо злом духе. Войско Херлетингов и Дикая охота на бешеной скорости проносятся над землей. В виде птицы изображается призрак человека, умершего неестественной смертью или связанного при жизни с погребальным ритуалом (в Ирландии — профессиональные плакальщицы). Иногда в облике птицы предстает банши и даже Айку. Во французских сказках, относящихся к типу 502, птица может подменять дикого человека, а в Бретани эту птицу зовут Мерлин [43]. Не забудем также, что демонический родитель Мерлина оплодотворяет монахиню, обернувшись птицей.

Таковы первые, очень слабые указания на инфернальную сущность лесного человека. Подтвердятся ли они в дальнейшем?

По мнению Бернхаймера, главная черта диких людей — волосатость. Средневековые гравюры изображают их густо покрытыми волосами, а не перьями. В сказках цвет и свойства волос разнятся. Чаще всего они черные или коричневые, реже — огненные, желтые, золотые (сюда же Пропп относит эпитет «медный»). Характеристика «железный» говорит об их жесткости и колкости, знакомых нам по описанию внешности Фер Кайле. Метафорически волосы связывают своего носителя с лесом (народные загадки; сказочный гребень для волос, из которого вырастает лес), генетически — с грубой и даже нечистой силой. Волосы на теле (не на голове) — показатель низкого интеллектуального развития и важнейший атрибут дьявола.

Древнейший из диких людей — шумерский Энкиду. Он обладает чертами, роднящими его с нужным нам персонажем: шерсть на теле, жизнь в степи, близость к диким животным, которых он защищает от охотников. Однако дикость — лишь эпизод в его биографии. Он приобщается к цивилизации (между прочим, соблазняется блудницей) и затем выступает с оружием в руках против тех самых зверей, которым покровительствовал. Подружившись с Гильгамешом, он вдохновляет его на подвиги и сам принимает в них участие. Круг замкнулся: Орсон и прочие куртуазные герои повторяют судьбу Энкиду. Это обычные люди, оказавшиеся на время в необычных обстоятельствах.

Как и первый человек, Энкиду создан из глины и считается то ли двойником, то ли соперником Гильгамеша.

В библейской Книге пророка Исаии упоминаются совсем другие существа. О Вавилоне сказано: «Но будут обитать в нем звери пустыни, и дома наполнятся филинами; и страусы поселятся, и косматые будут скакать там. Шакалы будут выть в чертогах их, и гиены — в увеселительных домах» (Ис. 13: 21–22). О Тире: «И звери пустыни будут встречаться с дикими кошками, и лешие будут перекликаться один с другим; там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой» (Ис. 34: 14). В Вульгате вторая из этих фраз звучит иначе: «Демоны будут встречаться с оно-кентаврами, и лохматые перекликаться друг с другом, и ламия там возляжет и обретет покой». «Косматые» и «лохматые» составляют одну группу с дикими зверями и демоническими созданиями. Их не включили бы туда, будь они людьми — одичавшими или удалившимися в пустыню.

Латинское pilosus в значении «лохматое чудовище» впервые употреблено в Вульгате святым Иеронимом. Но как заметила Михайлова, тем же словом охарактеризован Исав, о котором Иаков говорит: «Исав, брат мой, человек косматый, а я человек гладкий» (Быт. 27: И). Видимо, в ту пору людей, чье тело обильно поросло волосами, уподобляли некоему обитателю пустыни. А в представлении современных ученых было наоборот: существо из пустыни назвали дикарем потому, что прежде оно являлось человеком. Логика научных рассуждений нам известна: волосатые люди существуют, а косматые демоны — нет.

Слово «дикий» сродни древнеславянскому «ди-вий». В славянском мире мы отыщем ярчайший аналог кельтского дикого человека. Это див — в сербских и болгарских сказках антропоморфное существо огромного роста и силы, обладающее магическим знанием. Оно получило свое имя от древнеиранского div (dev, daeva — «злой дух, демон»). Слово «див» употреблялось для обозначения нечистой силы, и от него, по мнению Я. Гримма, образовались славянское «дьявол» и немецкое teufel.

В «Задонщине» и «Сказании о Мамаевом побоище» див трактуется как птица или птицеобразное существо. Он сидит на верхушке дерева и своими криками предвещает беду русскому войску, а в другом случае бросается с дерева на землю. В южнославянском фольклоре див имеет один глаз и чародейный посох. Его можно сопоставить с уже знакомым нам Асмодеем, а также с мифическими грифоном, Симургом и Семарглом. Див сохраняет двойственность подобно родственным ему по имени самодивам (вилам). Чтобы оправдать дива, вспоминают об ином значении слова «дивий» — «дивный, чудесный» (а в иранской мифологии «див» означало когда-то «Бог»). Последнюю связь доказать сложно, и гораздо очевиднее зловещий, свирепый облик дива.

Сведения о лесном человеке сохранились у всех евразийских народов, но изложить их подробно в рамках этой книги невозможно. Германский дикий человек покрыт шерстью и вооружен дубиной. Таким он представлен на геральдических гербах. Его часто сопровождает женщина, которая в средневековых источниках может именоваться ламией (вновь «косматый» и ла-мия сошлись вместе). Известно о нескольких встречах людей с дикарем. В его честь названо месторождение серебра Вильдеман (Wildemann) и городок в Верхнем Гарце, основанный в 1529 г. шахтерами. Дикарь был замечен в местных лесах в компании с подругой. На призывы он не реагировал, попытки поймать его успехом не увенчались. Его обстреляли из стрел, он умер от полученных ран и теперь изображен на гербе города по соседству с белым конем. Серьезной угрозы немецкий дикарь не представляет, он даже может опоясываться повязкой из листьев и представать кем-то вроде фавна. Во второй части «Фауста» великаны говорят о себе:

В долинах Гарца поделом

Мы дикими людьми слывем

За силу, наготу и рост,

За то, что каждый, нравом прост,

В ручищу взял сосновый ствол

И бедра листьями оплел[44].

Гете точен: эти персонажи слывут дикими людьми, но вряд ли имеют отношение к настоящему дикому человеку.

Русскому лешему житейский нрав свойствен в меньшей степени, чем германскому великану. Леший считается бывшим человеком — проклятым или умершим неестественной смертью, — но само по себе это не свидетельствует о его человечности. Такие люди после смерти превращались в чудовищ и теряли человеческий облик. Леший меняет свой рост, быстро передвигается, может принимать обличье совы или филина, реже — четвероногих животных. С другой стороны, он вылеплен из глины, как Энкиду, и бывает похож на седобородого дедушку, на чьего-нибудь родственника или соседа. Он похищает неосторожных девиц и принуждает их к любовному союзу.

Дикий человек охотится на оленя. Гобелен 1648 г.

Дикарь обзавелся подругой и утратил всю свою дикость

С литературными персонажами его роднит власть над зверями, привычка хохотать; со сказочными — разбрасывание снопов на полях, похищение детей и их воспитание (правда, дети не всегда приобретают знания — они могут сами дичать, обрастая мхом и корой). Детей похищает и немецкий лесной царь, но его благие намерения вызывают сомнения. Очень интересен русский вариант лесного «мужского союза» — так называемые дикинькие мужички, по описанию Зеленина, «люди небольшого роста, с огромной бородой и с хвостом; эти существа, принадлежащие к разряду злых духов, бродили по лесу, перекликаясь в глухую полночь страшными голосами; напав на человека, щекотали его немилосердно, со страшным хохотом, по всему телу костяными своими пальцами, и человек в злодейских руках их всегда умирал». И невдомек бедняге, что его таким способом приобщали к мудрости!

В традициях других народов неизменно соседствуют друг с другом лесной пастух, дикарь-проказник и злой монстр. Так, у кавказцев лесное существо покровительствует диким животным и помогает охотникам (Ажвейпш, Апсаты, Афсати, Ахын, Мезитха, Очопинтэ); разоряет бахчи и огороды, надевает человеческую одежду и пасет овец (Агач Киши, Амыш); охотится на людей (Абнауаю, Бакбак-Дэви, Кылыч Теш, Очокочи, Рикирал Дак). Гротескные черты присущи только представителям третьей группы. Они покрыты длинной, похожей на щетину шерстью или густыми волосами цвета ржавчины, имеют огромные когти и один глаз.

Косматые шотландские уриски, населяющие пустоши и горные долины, обожают пугать запоздалых путников, но одновременно помогают на ферме и пасут коз. В Бретани с ними схожи теурсты — большие, страшные и черные. Добра от них не жди, но родственный им дух Теус благорасположен к людям. Знаете, в чем проявляется это расположение? Между полуночью и двумя часами ночи на пустынной дороге перед вами вырастает фигура в белом. Гигантскими скачками она нагоняет вас и раскрывает над вашей головой пасть. Іак іеус спасает людей от дьявола. Если человек умрет от разрыва сердца, он сразу попадет в рай.

В прибалтийском фольклоре схожие с человеком лесные духи покровительствуют людям и животным (метсаваймы), а схожие с привидениями и «чертом» могут губить и тех и других (хийси). Отдельные дикие люди, например немецко-чешский Рюбецаль или удмуртский Нюлэсмурт, охраняют сокровища. Афанасьев относит к ним и белорусского дзядка, чьи огненные глаза и огненная борода подтверждают репутацию хранителя кладов. Хранителями являются, по мнению фольклориста, «железные» и золотоволосые дикари из сказок, но Пропп с этим не согласен.

Действительно, цвет шерсти и волос, единственность глаза и прочие уродства говорят скорее о принадлежности лесного человека и к этому, и к потустороннему миру в одно и то же время. Таков и незабвенный Фер Кайле. В ирландской традиции ему соответствуют фоморы и прочие одноглазые создания. Фер Кайле находится на границе между мирами, которую в упомянутой саге символизирует дом Да Дерга. Не исключено даже, что он и есть Да Дерга — хозяин дома мертвых, стремящийся подобно трем всадникам разрушить жизнь короля Конайре.

Половинчатость снимает все противоречия в поведении и внешнем облике диких лесных людей. Лес (пустыня) — традиционное место соприкосновения мира живых с миром мертвых. Бегство в лес живого безумца — это попытка соприкоснуться с иным миром, усвоив ряд его свойств. Но движение происходит и в обратном направлении — из иного мира проникают существа, которых ввиду промежуточности их состояния легко принять за беженцев из нашего мира. Ведь существа эти, в свою очередь, усваивают качества живых людей.

Кто первым начал движение? Каков первообраз дикаря — человек или демон? Думаю, те безумцы, что дичали в пустынях и лесах, уже имели перед глазами надлежащий пример. А были смельчаки, бежавшие туда, чтобы противостоять пришельцам из иного мира. Они знали, кого там встретят, и готовились дать отпор. Отшельники и монахи внесли свою лепту в формирование образа лесного человека.

В результате получился гибрид (Мерлин, Суибне, дикари из сказок, лесные божества), в котором все-таки можно отделить свойства безумцев и святых от свойств Фер Кайле и дива. Непонятно только, кому мы обязаны близостью дикарей с прекрасным полом.

Любовь Мерлина

Эта близость гораздо устойчивее, чем может показаться на первый взгляд. Даже Фер Кайле сопутствует какая-то уродина, а у многих лесных духов имелись женские двойники — лешачихи, ламии и т. д. Сатиры и фавны весьма охочи до обыкновенных девушек. В Средневековье с понятиями «фавны» и «дикие люди» слился галльский термин «дузии», которым обозначались демоны, по заверению блаженного Августина, активно занимавшиеся соблазнением женщин (О граде Божием, 15: 23). Не один ли из них посодействовал рождению Мерлина? Плененные Соломоном демоны похищают у него жену, чему удивляться не нужно — Асмодей покровительствует блуду, а Китоврас, по заключению А.Н. Веселовского, есть «неумелая переделка греческого кентавра», питавшего слабость к смертным женам.

Завлечение Мерлина. Картина Э. Берн-Джонса (1874)

А что же сам Мерлин? Тот, который жил в лесу, с женщинами виделся редко. Он даже разоблачил свою блудную сестру, но почему-то засадил рогом между глаз жениху Гвендолоены — поступок ревнивого мужа, а не премудрого отшельника. А у того, который заседал в Камелоте и ведал судьбами Британии, была одна темная история.

Темна, прежде всего, личность дамы, очаровавшей волшебника. По разным версиям, ее зовут Вивиана (Вивиен), Ниниана (Ниниен), Нимуэ и в исключительных случаях Моргана. Она связана с водой — источником в Броселиандском лесу или озером, чьей владычицей ее называют. Спенс счел ее родственницей корриганы, часто сидящей у воды, но скорее корригана обязана ей своими повадками.

В большинстве средневековых легенд Вивиана (выберем это имя) источает злобу. В прозаической Вульгате она узнает тайну Мерлина и заманивает его в ловушку, завалив камнем в горной пещере. Так же поступает героиня романа сэра Томаса Мэлори (XV в.), когда чародей начинает докучать ей своими домогательствами. Опасаясь Мерлина как сына дьявола, она обманом заставляет его лечь под каменную плиту и оставляет там навеки. Знакомый способ избавления от демона, не правда ли?

В бретонской легенде Вивиана бродит по лесу Бро-селианд в поисках умнейшего человека в мире, согласно пророчеству, назначенного ей в мужья. Как ни странно, она встречает не первого, а второго Мерлина, не дикаря, а придворного мага, совершающего променад под видом юного ученика. Мерлин демонстрирует парочку магических фокусов, чем окончательно покоряет сердце девушки. Ей, однако, достает хладнокровия, чтобы выведать у него секреты усыпления ближнего своего и любви до гроба. Когда волшебник засыпает, она ходит кругами, размахивает плащом, и в итоге Мерлин пробуждается в Саду радости, где его вечно будет ублажать одна-единственная гурия[45].

В другом рассказе из Бретани Мерлина отправляют к волшебному источнику в Броселиандский лес королева Гвиневра (Гвенивер) и ее любовник Мордред, племянник короля Артура. Мерлин должен раздобыть для Гвиневры любовное зелье. Он догадывается, что зелье — всего лишь предлог и что королева хочет избавиться от него, столкнув с могущественной феей, хозяйкой источника, но принимает вызов. Пока Мерлин препирается в лесу с Вивианой, происходят всем известные события, завершающиеся смертью Артура. В отчаянии Мерлин отдается во власть феи, и та его усыпляет.

В судьбе лесных людей вода играет важнейшую роль. Часть сказочных дикарей живет в болоте или в луже. Правитель излавливает пленника у источника, ручья или колодца, куда он приходит напиться. А иерусалимский змей, попадающий в плен в одной из легенд о Соломоне, испокон веков связан с водой. К этому змею тянется множество нитей. Змей в сказках — главный похититель девушек. Змея или подменяющего его злодея вроде Кощея Бессмертного сажают в темницу, и его освобождает принц. Взамен благодарности на долю освободителя выпадают лишения, и он вынужден исправлять свою ошибку.

Образ змея мы разбирать не будем — его относили и к водным духам, и к миру мертвых, и к божествам плодородия. Поскольку дикий человек оказался привязан к воде, ему присвоили одну из главных функций водного духа — тягу к противоположному полу. Но этот вывод касается только персонажей сказок и легенд. На древнеримские божества он не распространяется — те похотливы по своей природе, да и спутницу Фер Кайле им не объяснишь.

Водная фея — любовница и противница Мерлина. Она олицетворяет склонность, героя к воде и опасность, таящуюся в водной стихии. Вода дает ему силы и пробуждает любовь, но она же отнимает эти силы, укрощает его демоническую мощь.

ЧАСТЬ V. ВОЛКИ-ОБОРОТНИ

Человек низок настолько, что покоряется животным, поклоняется им.

Паскаль Б. Мысли

В странствиях по миру неведомого мы впервые сталкиваемся с этими тварями. Поэтому разговор о волках Бретани необходимо предварить экскурсом в прошлое.

Вера в оборотней — людей, обращающихся в животных, — возникла давно. Ее научные объяснения базируются на тех представлениях о первобытном обществе, что сложились за последние два столетия.

Мы знаем, что нынешние туземцы занимаются каннибализмом, следовательно, каннибалами были и наши предки. А еще мы знаем, что предки стали цивилизованными, то есть похожими на нас. Нам каннибализм неприятен, вот и предкам он в конце концов опротивел. Оставшихся людоедов изгоняли в леса, где они жили по соседству с дикими зверями. Со временем их тоже сочли животными. Этот незамысловатый ход рассуждений повторяет гипотезу о происхождении лесного человека.

Есть гипотеза посолиднее под заголовком «тотемизм». Туземец верит в то, что он является одновременно человеком и животным, а братьев наших меньших почитает мудрее себя. Наш предок тоже в это верил и обожествлял животных. Сохранившиеся у тех же кельтов зооморфные изображения следует отнести на счет «богов», а антропоморфные фигуры, наделенные животными признаками, — на счет подражания «богам». Отголосками тотема служат «звериные» топонимы и имена, например ирландская частица «ку». Большинство мифологических персонажей были вначале животными, а некоторые, включая оборотней, животными и остались. Гюйонварх и Леру, иронизируя по поводу этой гипотезы, вспоминают христианские символы четырех евангелистов. И почему никому не пришло в голову рассматривать их как доказательство или след христианского зооморфизма или тотемизма?

Покинув сферу гуманитарных наук, мы угодим в область психиатрии, где граница между реальностью и вымыслом, по обыкновению, размыта. После того как оборотней подвергли медицинскому освидетельствованию, родилось на свет еще одно умное слово — «ликантропия». Человек может вообразить себя зверем — опуститься на четвереньки, надеть звериную шкуру и ненароком перегрызть кому-нибудь горло. Это клинический случай ликантропии, но рядом с ним, словно призрак, маячит ликантропия мифическая — из-под надетой шкуры выглядывает морда настоящего зверя.

После знакомства с популярными измышлениями о ликантропии невольно тянет назад, в мир строго выверенных научных формулировок. Утверждают, что ликантропия — психическое заболевание, но при этом у больного «человеческая сущность загоняется глубоко внутрь, освобождая звериное начало». А потом он якобы не помнит, что делал «в зверином облике». Это полная чепуха и с медицинской, и с мифологической точки зрения. Либо человек остается человеком, хотя и мнит себя зверем, либо он превращается в зверя, но тогда он — зверь, а не человек. Чудовищ, с грустью взирающих на свою жертву и сокрушающихся о собственной дикости, мы оставим поэтам и кинематографистам.

«Все достижения современной науки лишь подтверждают открытия магии былых времен, — утверждает Дюрталь, герой романа Гюисманса. — Взять хотя бы этих женщин, которые в Средние века превращались в кошек, — уж сколько по этому поводу зубоскалили! А недавно к Шарко привели девочку, которая вдруг принималась бегать на четвереньках, скакать, мяукать, царапаться, шипеть, как кошка. Выходит, подобное превращение возможно!» Позвольте, да что же общего в этих «превращениях»? Девочка могла сколько угодно воображать себя кошкой, но на рабочего из города Страсбургской епархии напали три кошки, а не три шипящие старухи («Молот ведьм»).

От Греции до Скандинавии

О смысле превращения в животных было сказано в книге о сказках. Здесь мы уделим внимание только волкам — оборотням, населяющим европейские леса. Что греха таить, слово «оборотень» в наши дни ассоциируется едва ли не с одними волками. Отчего именно волку выпала эта сомнительная честь?

В глубокой древности ему оказывали всяческие почести. Индоевропейские и тюрко-монгольские племена приписывали своим предкам волчью природу. «Тайная история монголов» начинается фразой: «Первым предком Чингисхана был серый волк, посланный с небес, избранный судьбой; его супругой была белая лань». Волк служил Аполлону Ликейскому, в дельфийском святилище которого стояло медное изваяние священного зверя, спасшего храмовые сокровища. Волк почитался римлянами, поскольку Ромул и Рем, дети Марса и легендарные основатели Рима, были вскормлены волчицей. Даже хищник-вредитель находил себе оправдание. Его нападение на скотину рассматривалось в народе как признак будущей удачи и довольства. Да и не только на скотину — помните вдохновенный забег Публия навстречу рыжему волку? Правда, своим бедным воинам он напророчил отнюдь не довольство, но в том не волк повинен.

В восприятии людьми полезного зверя наблюдался один парадокс, касающийся как раз оборотничества. В отдельных мифах волком оборачивался сам Аполлон, а волчицей — его мать богиня Лето. В то же время разгневанные божества превращали в волков не угодивших им героев, низводя их в ранг отверженных и проклятых. Первым из пострадавших был пастух-козопас, одна из жертв богини Иштар. В аккадском эпосе о нем вспоминает Гильгамеш, аргументируя свой отказ взять в жены капризную богиню:

И еще ты любила пастуха — козопаса,

Что тебе постоянно носил зольные хлебцы,

Каждый день сосунков тебе резал;

Ты его ударила, превратила в волка, —

Гоняют его свои же подпаски,

И собаки его за ляжки кусают[46].

Самая известная жертва богов — царь Ликаон, чье имя дало название ликантропии. Он или его сыновья принесли в жертву Зевсу человеческого младенца или блюдо из человеческого мяса (по Овидию, мясо заложника). Богу, отрешившемуся от первобытного каннибализма, блюдо не понравилось. Сыновей он поразил молнией, а их отсталого отца загнал в лес в обличье волка. Поскольку истина в данном случае на стороне бога, волк у Овидия представлен не страдальцем, обижаемым подпасками и собаками, а хищником, уничтожающим скот (Метаморфозы, 1: 235–239):

Он нападает на скот, — и доныне на кровь веселится!

Шерсть уже вместо одежд; становятся лапами руки.

Вот уж он — волк, но следы сохраняет прежнего вида:

Та же на нем седина, и прежняя в морде свирепость,

Светятся так же глаза, и лютость в облике та же[47].

Поскольку автор описывает момент превращения, может возникнуть иллюзия, что волк сохранил ряд качеств человека. Но, конечно, строки Овидия — не более чем поэтическое сравнение. У царя Ликаона не было свирепой морды, да и вообще никакой не было — свирепость читалась на его лице. У волка не росли седые волосы — это его шерсть отливала сединой и т. д.

Павсанию случай с Ликаоном внушает доверие. Он доверяет сведениям о богах и их сотрапезниках — смертных людях, чье поведение заслуживало либо милости, либо гнева. О превращении Ликаона в волка — ни слова, а чуть ниже географ осуждает лжецов, повествующих о самочинном обращении людей в волков: «При жертвоприношении в честь Зевса Ликейского всегда кто-нибудь из человека превращался в волка, но не на всю жизнь: если, став волком, он воздерживается от человеческого мяса, то спустя девять лет, говорят, он снова обращался в человека; если же он отведал человеческого мяса, он навсегда остается зверем» [48].

Превращение Ликаона. Гравюра Б. Пикара (1733).

На Ликаоне осталась его одежда, следовательно, настоящим волком он не стал

На безобразия, творящиеся в святилище Зевса Ликейского, ссылается и Платон (Государство, 8), но его настрой менее скептический, чем у Павсания: «Говорят, что кто отведал человеческих внутренностей, мелко нарезанных вместе с мясом жертвенных животных, тому не избежать стать волком. Или ты не слыхал такого предания?»[49]

0 превращениях, происходящих без вмешательства божества, было известно не только грекам. Воинские инициации кельтов и германцев предполагали ритуальное превращение в волка: парадигматический воин усваивал поведение хищника. Члены арийских мужских союзов, нарядившиеся волками, убили Заратустру, мстя за критику в свой адрес. Современные германисты допускают существование «волчьих» лесных братств, нашедшее отражение в сагах об оборотнях. По ошибке к членам подобного союза причисляют троянца Долона, покрывшегося «кожей косматого волка седого» (Илиада, 10: 334). В данном эпизоде волчья шкура нужна шпиону Гектора для маскировки.

Упомянутые обычаи изучают в основном люди науки, которые недвусмысленно намекают на символическое происхождение оборотней. В реальности волков не было, а были лишь участники обряда, прикинувшиеся волками. Если помните, члены тайных союзов обожали кем-нибудь прикидываться — демонами, лесовиками и т. п.

С тех же позиций трактуется знаменитое свидетельство Геродота об оборотнях. Грек так описывал нравы невров (восточных кельтов или предков славян): «Эти люди, по-видимому, оборотни. Ведь скифы и эллины, которые живут в Скифии, говорят, что раз в год каждый невр становится волком на несколько дней и затем снова возвращается в прежнее состояние» (История, 4: 105). Пятьсот лет спустя эту информацию подтвердил Помпоний Мела: «В определенное время любой невр, если хочет, превращается в волка, а затем опять принимает прежний вид». Если отрешиться от схем и аллегорий, речь идет о добровольном, а не принудительном, как в случае волеизъявления бога, будничном, а не одиозном, как в случае жертвоприношения, обращении в волка.

Долой в волчьей шкуре. Фрагмент этрусской вазы 460 г. до н. э.

Первую попытку вынести диагноз оборотням предпринял римский врач Марцелл (II в.). Пастухи горной Аркадии до такой степени радовались набегам волков, что сами накидывались на стадо, бродили по лесам, выли и — что довольно странно — посещали кладбища, где разрывали ногтями свежие могилы. Наутро они возвращались домой изможденные, в ранах и ушибах, искусанные собаками, но с прояснившимся сознанием. Марцеллу хватило остроумия назвать это заболевание не ликантропией, а меланхолией[50].

Тяга оборотня к мертвецам находит неожиданное подтверждение у Вергилия (Буколики, 8). С помощью найденных на Понте трав Мерис становится волком и вызывает из могил души умерших. В рассказе Нике-рота у Петрония (Сатирикон, 62) солдат обращается в волка на кладбище, сложив в кучу свое платье и помочившись вокруг него. Волк душит скотину, выпуская ей кровь, а сторож протыкает копьем шею хищника. Принявший нормальный вид солдат вынужден прибегнуть к услугам врача. Телесное увечье, переходящее от зверя к человеку, — мотив, присутствующий в каждой второй легенде об оборотне. Но для нас важнее связь оборотня с кладбищем. Чему мы обязаны ею — пожиранию трупов или попытке приобщения к миру мертвых, как у тех же карликов?

Плиний Старший повествует и о жертвоприношениях в храме Зевса, и о безумных пастухах, но не принимает на веру ни то ни другое (Естественная история, 8: 80–82). В Аркадии человек приходит к болоту, вешает свою одежду на дуб, переплывает топь и, оказавшись в пустынных местах на другом берегу, становится волком и живет в волчьей стае в течение девяти лет. При желании можно видеть в этом событии путешествие в мир мертвых. Вернуться назад способен лишь тот, кто не отведал человечины. Самой невероятной Плинию представляется следующая деталь: вернувшись через девять лет, человек облачается в оставленную на дереве одежду. Подобная мелочь портит в целом правдоподобный рассказ. Между прочим, в «Сатириконе» снятое солдатом платье временно окаменевает, и Никерот не в силах его поднять. Тем самым волк убивает двух зайцев: одежда не сгниет, и никто ее не утащит.

Плиний подмечает у волков ряд необычных способностей, наводящих на мысль об их близком сродстве с людьми. К примеру, волк может кидать на встретившегося ему человека смертельный взгляд, по сути, гипнотизировать его, лишая голоса. Но гипноз действует только в том случае, если человек не успел первым заметить волка. Авторы средневековых бестиариев рекомендовали путнику, увидевшему в лесу волка, сбросить с себя верхнюю одежду, встать на нее, схватить в руки два камня и бить ими один о другой, чтобы волк убежал, испугавшись стука.

Встреча человека и волка. Миниатюра Рочестерского бестиария (XIII в.)

Согласно Плинию, волоски на кончике волчьего хвоста содержат любовный яд, и при поимке волк может сбрасывать хвост, как ящерица, в результате чего волоски теряют свою силу. Сам хищник воздерживается от любви (в отличие от похотливого зайца) и совокупляется не более двенадцати дней в году.

Несмотря на это достоинство, первые христиане крайне негативно отнеслись к волку, который расхищает и разгоняет овец (Ин. 10: 12), а также обозначает еретиков и людей коварных: «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные» (Мф. 7:15). В романском искусстве волк — фигура зловещая и таинственная, и лишь с XIII в. его образ мельчает, приобретая сатирические черты, позволившие Ле Гоффу назвать волка самой крупной жертвой Средних веков.

В оборотней Церковь до поры до времени верить отказывалась. Блаженный Августин, передавая сказания об аркадцах и их одежде и о жертвах Зевсу, прибегает к доводу, известному нам из споров о привидениях: демоны (языческие боги и волшебники) «творят не новые природы, а изменяют по виду те, которые сотворены истинным Богом, так что они кажутся не тем, что они есть на самом деле». Отцы Аквилейского и Анкирского соборов того, кто считал возможным превращение из одного существа в другое без участия Создателя, называли неверным хуже язычника.

Бурхард Вормский (965—1025) при упоминании о неких «парках», способных по собственному желанию или по чьей-либо просьбе превращать новорожденного ребенка в волка, был категоричен: «Если ты верил, — чего да не будет никогда и не может быть, — что образ Божий кто-то, помимо всемогущего Господа, способен превратить в иную форму или существо, должен поститься на хлебе и воде десять дней».

Ну а Господь, конечно, не станет превращать людей в зверей и не позволит существовать чудовищам. В этом вышеназванные авторитеты были убеждены. Они сами питали отвращение к волшебным существам и приписывали его Творцу по старой привычке мерить Бога человеческими мерками. Однако перед глазами христиан постоянно мельтешил дьявол, чья неподдающаяся осмыслению чудовищность была-таки попущена Богом. Мысль о попустительстве вела к принятию воли Божией в отношении всех остальных ужасов.

Помимо взгляда об иллюзорности и дьявольском обольщении вырабатывался другой — о подлинности превращений. В VIII в. святой Бонифаций, не веря в способность дьявола превратить человека в волка, не сомневался, что человек своей злой волей может стать зверем. На исходе Средневековья авторы «Молота ведьм», отдавая должное мнению Августина о «воображаемом» превращении в волков, упоминали в виде альтернативы действительное, которое осуществляют ведьмы, «опираясь на власть демонов». В начале XVII в. странствующий монах Ф.М. Гваццо сформулировал третий, весьма оригинальный взгляд на оборотней. Дьявол вселяется не в одержимого человека, а в спящего волка и управляет его телом так, что оно кажется принадлежащим человеку. Таким образом, превращение человека в волка, будь оно иллюзией или реальностью, упразднялось.

Волк, стоящий на задних лапах. Фрагмент архивольта церкви Сен-Пьер де Ольн (1122–1140)

Богатейший опыт встреч с оборотнями имелся у народов Северной и Северо-Западной Европы, вряд ли питавших сомнения на предмет реальности происходящего. В Норвегии и Исландии издревле жили люди, называвшиеся eigi einhamir («меняющие шкуру»). После смены шкуры оборотень приобретал сверхъестественные дарования — его физическая сила удваивалась или утраивалась, ловкость и хитрость усиливались.

Герои исландской «Саги о Вельсунгах» Сигмунд и его сын Синфьотли натыкаются в лесу на избушку, где спят два королевича. На стенах висят волчьи шкуры, которые хозяева снимают с себя каждые десять дней. Сигмунд с сыном надевают шкуры и тут же, став волками, начинают рыскать по лесу. Несомненно, здесь описаны традиции лесных братств. Сигмунд и Синфьотли договариваются о том, как будут помогать друг другу, а потом ссорятся и грызутся. Читателю кажется, что общаются два человека, но на самом деле автор передает язык волков, как он его себе представляет.

Допустим, члены братств подражали волкам и, обрядившись в шкуру, на время зверели под воздействием наркотических травок вроде тех, что собирал Мерис у Вергилия. Возврат в исходное состояние не должен был составлять труда: свобода воли лежит в основе таких превращений. Королевичи запросто скидывают шкуры с плеч, а вот Сигмунд и Синфьотли освободиться от них не могут. Возможно, они не знают подходящих слов, но тогда это колдовской ритуал, а не простая условность, и одной шкуры и травок недостаточно. В другом месте саги есть указание на «волшебство и чародейство», вызвавшие к жизни оборотня — волчицу и мать конунга Сиггейра.

Неистовые берсерки, состоявшие на службе у норвежского конунга Харальда Прекрасноволосого, оборотнями, скорее всего, не являлись. Носили ли они на себе медвежьи шкуры или бегали голышом (Ьег может означать как «медведь», так и «голый», a serkr означает «шкура, шелк, ткань»), никто не называл их настоящими медведями. Имели место впадение в ярость, проявление феноменальных способностей — мощи, выносливости, но не замена человека зверем.

Были среди них и те, кто надевал волчью шкуру: «Те берсерки, что назывались волкоподобными (ulfhednir), облачались в волчьи шкуры поверх одежды» («Сага о людях из Озерной Долины»). Поверх одежды! То есть превращение в волка не предполагалось. В древнескандинавских именах частица «ульф» играет ту же роль, что «ку» у ирландцев. Правда, в число предков некоего Бьерна из «Саги о Херде и островитянах» входили не только те, кто носил волчью шкуру (Ulfhe5in) и был волкоподобным (Ulfliamr), но и волк (Ш) с оборотнем (Ulfhamr).

К оборотню предположительно относилось другое слово из древнескандинавского лексикона — vargr, имевшее два значения: прямое — «волк» и переносное — «безбожник, злодей». Именно оно оказалось связано с европейскими наименованиями сначала волков (с XI в.), а затем и оборотней (англ, werewolf, нем. werwolf, фр. loup-garou).

Человек и оборотень. Фрагмент архивольта собора в Барлетте (Италия, 1147–1153)

Кого характеризовали этим словом, в точности неизвестно. Не верящим в оборотней хочется видеть в их скандинавских прототипах очередных изгоев, сумасшедших, одержимых и т. п. Даже скрывающиеся в лесу Вельсунги надевают шкуры лишь для того, чтобы пробудить в душе мстительность.

Но многократными упоминаниями чародейства как главного средства для превращения в волков пренебрегать нельзя. Приводя негативную оценку колдовства Снорри Стурлусоном, В.Я. Петрухин пишет: «Это не приговор писателя-христианина: колдовство, как и оборотничество, не считалось занятием, достойным даже языческого бога; это был скорее удел нечистой силы и ведьм». Должны ли мы причислять к нечистой силе вещего певца Бояна, рыскающего серым волком по земле и сизым соколом в небесах? Или богатыря Волха Всеславьевича, научившегося в детстве оборачиваться ясным соколом, серым волком и гнедым туром — золотые рога? Или удалого молодца, который убегая от Горя, падает на землю серым волком: «Стал добрый молодец серым волком поскакивать, а Горюшко вслед собакою»?

В наше время чуть ли не доказано, что древние славяне были привержены ведовству и волхвованию гораздо менее варягов и германцев, не говоря уж о финно-угорских народах. Откуда же такая снисходительность к оборотням? Хотя бога Одина сопровождают два волка, для скандинавов волк — враждебное, демоническое существо, и того же Одина убьет именно волк. У славян же волчьих пастырей полным-полно. В их число включили даже Егория Храброго (Георгия Победоносца). Ни человеку, ни животному, назначенному Егорием на съедение волку, не избежать своей доли. Волк ни одной твари не удушит без Божьего соизволения, и, конечно, надо это удушение приветствовать. А у хорутан волчий пастырь выглядит либо как старый дед, либо как волк, самолично расправляющийся с деревенским стадом. В общем, действуют те же правила, что у греков с римлянами, а оборотню дается поблажка.

Интересный случай рассказывает Элиаде. В XVII в., когда занятия колдовством, мягко говоря, не поощрялись, один пожилой литовец признался в оборотничестве. Но только он был добрым оборотнем, оборотнем-христианином, который боролся с дьяволом и его прислужниками — колдунами. Волки-оборотни, по уверению старика, спускались в царство мертвых, чтобы вернуть оттуда добро (в том числе скотину), украденное у людей злыми демонами. Иными словами, сам воруй, но другим не позволяй!

Оборотни кельтов и бретонцев

Двусмысленная ситуация складывается. Не знаю, как ты, читатель, а я пребываю в некоторой растерянности. Является ли существо, умеющее обращаться в зверя, в полном смысле слова человеком? А может, это волк или кто иной, выдающий себя за волка? Посмотрим, не отыщется ли что-нибудь новенького в Англии, Ирландии и Бретани.

В законах Альфреда Великого людьми с «волчьими головами» называли преступников и отщепенцев — аргумент в пользу гипотезы о вредителях, уподобленных волкам. Кнут Великий в одном из документов употребил слово «оборотень», заменив им евангельского волка, не щадящего овец. Указ архиепископа Йоркского в 766 г. запрещал христианам употреблять в пищу мясо животных, убитых волками. И никакой радости, никакого довольства!

С другой стороны, мы вновь наблюдаем почетное сравнение человека с волком, причем сравнивали не кого-нибудь, а епископов, носивших имя Вульфстан. Вульфстан II, возглавлявший лондонскую епархию в начале XI в., так и вовсе подписывал свои письма титулом «Lupus Episcopus» (Епископ Волк). Возможно, мода на «волчьи» имена была занесена в Англию саксами и датчанами. Ирландцы же именовали себя «псами». Для нас собака — близкий родственник волка, но средневековому человеку, мыслящему категориями символов, она представлялась тварью иного рода. Вряд ли доминиканцев прозвали бы Волками Господа. Одного из норманнских завоевателей Уэльса — Гуго д’Авранша — враждующие с ним валлийцы дразнили Волком, а свои вассалы панибратски величали Толстым. Имя Толстый подразумевало некую крепость тела, а не размеры живота, кличка же Волк считалась обидной.

Святой Патрик превратил в волка валлийца Ве-ретикуса, славящегося своей жестокостью, именно за сходство его манер с волчьими (легенда, записанная Гиральдом Камбрийским в XII в.). А святой Наталий Ольстерский в бытность настоятелем монастыря предал проклятию целый ирландский род, представители каждого поколения которого в течение семи лет бродили по лесам и болотам в обличье волков. Герой повести «Мат, сын Матонви» («Мабиногион») наказывает своих племянников Гвидиона и Гилфайтви тем, что превращает их на год в оленя и олениху, затем в кабана и дикую свинью и, наконец, в волка и волчицу. Родившимся у них детенышам он возвращает человеческий вид и награждает именами Олененок, Поросенок, Волчонок.

Оборотней кельты не любили, но сам волк считался у них животным благородным. Волков пасли и воспитывали многие герои и святые. Херве, сын поэта Киварниона, поселившегося в Бретани, был слеп от рождения, а передвигаться ему помогал волк, обращенный им в христианство! Последняя деталь — очередной пример избыточного благочестия, балансирующего на грани с ересью. Раз зверь сделался христианином, не был ли он одновременно человеком? В другой раз Херве приручил дикого волка, заставив его пахать землю вместо убитого им осла, жить на ферме с овцами и козами и питаться сеном и травой. Зажив такой жизнью, волк, полагаю, утратил все свое благородство.

Святые так над волками не издевались. Святой Мо-луа учредил ежегодный праздник в их честь, а святой Ронан Молчальник, чьи мощи хранятся в бретонском селе Локронан, однажды убедил волка вернуть похищенную овцу крестьянину (ср. с поведением волчьих пастырей у славян). Восхищенный крестьянин поступил в ученики к Ронану и зачастил в его лесную хижину. Поговаривали, что туда же заходил побеседовать лишившийся обеда волк, грустный и присмиревший. Эдемская идиллия продлилась недолго. Взбунтовалась жена крестьянина, с головой погруженная в заботы суетного века. Не разобравшись, где волк, а где святой, она обвинила Ронана в краже овцы. Король Градлон устроил облаву на оборотня, но святой усмирил собак и устыдил склочную женщину.

О том, что оборотни водились на Британских островах, свидетельствуют в один голос Гервазий Тильсберийский и Гиральд Камбрийский. Гервазий называет английских оборотней wer-wlf и, как ни странно, на скандинавских изгоев не ссылается, а трактует это словосочетание просто: wer значит «человек», a wlf — «волк». Этот автор первым обратил внимание на зависимость волков-оборотней от полной луны.

Священник и оборотни. Миниатюра рукописи «Топография Ирландии» Гиральда Камбрийского (конец XII в.)

Гиральд в «Топографии Ирландии» повествует о священнике, заночевавшем в лесу, где он встретился с говорящим волком. Волк принадлежал к тому самому роду, что был проклят Наталием Ольстерским. Он попросил священника причастить свою умирающую подругу в обличье волчицы, и тот подчинился не столько из жалости, сколько из страха. Благодарный волк указал ему дорогу из леса и на прощание, возомнив себя безумцем, изрек пророчество о судьбах Ирландии.

«Бог предназначил человека для спасения мира, и в данном случае Бог же, чтобы показать свою силу и отправить справедливую кару, превратил его в волка», — считает Гиральд. Казалось бы, все ясно — превращение совершил Бог, а не дьявол. Но следом автор задается волнующим нас вопросом: «Считать ли такое животное зверем или человеком?» Четкого ответа Гиральд не находит и вновь склоняется к мысли о дьявольском обмане. Со ссылкой на Августина он говорит об «усыплении чувств», «странных видениях», «колдовских чарах», которые не позволяют допустить изменение природы с человеческой на звериную. Тут же цитируются слова Августина о живущих на востоке уродах, вследствие своей разумности могущих быть признанными людьми. Но ведь внешний облик уродов метаморфозы не претерпел — они такими родились на свет Божий. Над мучительным вопросом о звере и человеке писатели и историки будут биться несколько веков, пока, наконец, не выяснится, что разницы в сущности никакой и нет.

Вплоть до XIX столетия в отношении к волкам-оборотням преобладали две линии: светская, отстаивающая человечность оборотня, и народная, подчеркивающая его животность и даже чудовищность. Их слияние произошло в Бретани.

Первая линия представлена несколькими лэ — стихотворными повествовательными произведениями. В XII–XIII вв. лэ распространились по всей Северной Европе, наряду с рыцарскими романами заложив основу куртуазной литературы. Часть героев лэ изначально являются оборотнями, причем оборотничество преподносится не как результат проклятия или колдовства, а как естественное, в чем-то даже полезное состояние. Неестественно лишь оставаться волком постоянно, а именно это происходит с беднягами, обманутыми своими женами — изменницами. В других лэ действуют мачехи-ведьмы, превращающие пасынков в волков. И там, и там волки ведут себя по-человечески — они честны, ласковы, дружелюбны к посторонним людям и нетерпимы к своим врагам.

Бретонское «Лэ о Бисклавре» создано Марией Французской во второй половине XII в. Слово bisclav-ret может служить как именем собственным (им назван герой лэ), так и синонимом «оборотня». Оно означает либо человека без одежды, либо говорящего волка. Человеческая одежда в лэ служит магическим средством, без которого невозможно изменить облик. Она не была таковым ни у греков с римлянами, раздевавшихся исключительно для удобства превращения, ни у скандинавов, акцентировавших внимание на звериной шкуре.

Лэ рассказывает об одном бароне из Бретани, чьи регулярные отлучки в лес тревожат его супругу (похоже, лес беспокоил не только жен крестьян). Она ластится к нему, как царевна к Кощею, и узнает его тайну: спрятав одежду в лесу, он живет в волчьем обличье, питаясь мясом диких животных и кореньями. Без одежды ему не сделаться вновь человеком. Приняв к сведению последнюю деталь, жена сговаривается с влюбленным в нее рыцарем и, выследив барона, похищает его одежду. Теперь вы понимаете, отчего Плиний был так недоверчив?

Через год рыцарь женится на злодейке, позабыв, чем кончаются свадьбы с женами лесных жителей. Дальнейшее повествование идеально подходит для киносценария. Картина первая: барон осознает безвыходность своего положения. Картина вторая: отчаяние, сменяющееся твердым решением бороться. Картина третья: долгий и трудный путь к общественному признанию. Картина четвертая: месть врагам. Картина пятая: торжество справедливости. Зрителя не оставят равнодушным такого рода сцены: «К превеликому удивлению короля, волк сложил лапы, моля его о пощаде, и стал шевелить своими мощными челюстями, будто пытаясь что-то сказать».

В королевском замке волк становится всеобщим любимцем, поднося тапочки, лакая из блюдца и резвясь со щенками. Но на появившегося при дворе рыцаря он набрасывается с рычанием, и только вмешательство короля спасает злодея от участи жениха, пораженного оленьим рогом. С коварной супругой оборотень поступает и того хуже. «Он сумел сильно повредить ей лицо», — дипломатично выражается Спенс. Волк откусил женщине нос — таким было повреждение.

«Когда раздался выстрел, и Кэт упала, Штирлиц насторожился». Короля поступок волка заставил призадуматься: чем ему не угодила эта пара? Женщину допросили. Без носа она стала на редкость податлива и, покопавшись в сундуках, извлекла из них злосчастную одежду. Так были посрамлены все скептики во главе с Плинием. Одежду вручили волку и предложили примерить. Шевелением мощных челюстей волк выразил что-то вроде смущения. Ему разрешили уединиться в королевской спальне, где он забрался в кровать и приветствовал оттуда короля под видом человека.

Рыцаря и его безносую жену с позором изгнали из королевства, а барона восстановили в правах. Укус волка не прошел даром — дети у изгнанников рождались без носов. В киносценарии все они вместе с матерью должны бы сделаться оборотнями, но в старину оборотни не умели плодиться при помощи укусов.

В «Лэ о Мелионе», созданном под влиянием легенды о Бисклавре, рыцарь Мелион обращается в волка, сняв с себя одежду и прикоснувшись к обнаженному телу волшебным кольцом. При этом не уточняется, где он хранит кольцо, будучи зверем, — неужели носит на лапе? Вызвав голого мужа на откровенность, супруга прикасается к нему колечком и, подобрав его одежду, уплывает с любовником в Ирландию. Волк плывет за ними следом на корабле, терпеливо снося уничижительные насмешки матросов. На берегу он, однако, теряет свою кротость и, объединившись с другими волками, нападает на овец.

Нападения способствуют дальнейшему озверению, и при встрече с прибывшим в Ирландию королем Артуром Мелион забывает о шевелящихся челюстях и лишь подобострастно вылизывает королевское стремя. Но Артуру и этого довольно — он берет волка в услужение. При первой же возможности зверь нападает на любовника жены. Насторожившись, король пытает пострадавшего и вытягивает из него всю правду о кольце и одежде. Нос у женщины уцелел, так как она была ирландской принцессой: безносые наследники — чересчур даже для Ирландии с ее губастым королем Фергусом. Пощадив и супругу, и любовника, Мелион уезжает в Англию в свите Артура.

Герой лэ «Артур и Горлагон» поначалу игнорирует сбежавшую жену и селится в лесу, где заводит себе новую семью — волчицу и волчат. Он режет королевских овец, но ластится к самому королю, который помогает ему найти неверную супругу и заставляет ее вернуть мужу человеческий облик. А куда же девалось лесное семейство? Возможно, их приютили в замке и подкармливали молоком и зеленью.

В романе «Гильом из Палермо» испанского принца Альфонса превращает в оборотня мачеха, обмазавшая его тело колдовской мазью. Волк совершает подвиги и спасает главного героя романа — Гильома, сына короля Сицилии. Зверь помогает ему сбежать от лордов-заговорщиков и устроиться на службу в императорский дворец. Там Гильом влюбляется в принцессу, а верный оборотень помогает им скрыться от гнева императора. Они живут в лесу, а Альфонс носит им еду и облачает в звериные шкуры для маскировки. Гильом возвращается на Сицилию, а волк содействует ему в борьбе за трон. В итоге Гильом побеждает врагов, мачеху Альфонса призывают к ответу, и она расколдовывает пасынка. Бывшего оборотня женят на сестре Гильома. Конечно, оборотень в этом произведении — случайная фигура, он замещает традиционного волка-помощника из сказок. И все же унаследованные им добродетели сказочного зверя подкупают читателя.

Для сравнения приведем народную сказку из Бретани. Матерый волк с огромной головой и горящими глазами похищает богатых наследниц. Герой по имени Персоник усмиряет его с помощью волшебной плетки, и зверь приводит его в свое подземное жилище в темном лесу. Там расположены несколько камер, чьи двери подписаны именами томящихся внутри девушек.

Освободив пленниц, Персоник, к своему ужасу, видит, что они покалечены: у одной волк отъел голени ног и кисти рук, у другой — щеки, у третьей — уши, у четвертой — глаза и т. д. Герой изобретает эффективный способ исцеления — отрезает еще живому волку соответствующие части тела и скармливает их девушкам, пока у тех не отрастают свои.

Комментируя эту сказку, Мурадова с осторожностью указывает на охотничьи традиции дикарей, поедающих куски убитого животного, чтобы усвоить их качества — слух, нюх, зрение (разве дикари едят глаза?) и т. д. Но как объяснить действия самого волка? Зачем он глодал своих жертв по частям, да еще и в определенной последовательности? Чем его прельщали девичьи щеки — румянцем, что ли?

Я, в свою очередь, могу указать на систему отрубания частей тела и их поедания из сказок о ведьмах и разбойниках. Кто-то видит в ней следы обрядовых испытаний, кто-то — реализацию принципа «мера за меру». На мой взгляд, это знак колдовского ритуала, призванного обеспечить связь с миром мертвых, к коему, вне всякого сомнения, принадлежит большинство сказочных людоедов. В сказках волк изредка подменяет ведьму, например, в одной из исходных версий «Гензеля и Гретель». Бретонская сказка представляет собой усложненный вариант путешествия героя в дом мертвеца и спасения им пребывающих в плену людей.

Люпины у ограды кладбища. Иллюстрация М. Санда (1852) к «Сельским легендам» Жорж Санд

В памяти всплывают античные кладбищенские волки. В Бретани и Нормандии они водятся в избытке. Так называемые люпины — местные оборотни — по ночам приходят на кладбище, воют на луну и пожирают вырытые из могилы трупы. Особенно охотно звери навещают могилу своего товарища, которого сами же хоронили накануне. В ряде областей бытует поверье о загробном оборотничестве. Назовем его так, хотя речь идет об известном всем народам умении беспокойных мертвецов оборачиваться животными, в том числе волками. Но был ли такой человек оборотнем при жизни?

Кроме люпинов, в лесах Бретани обитают бугул-ноз («ночные пастухи» или «дети ночи»), упоминающиеся в преданиях Морбиана по меньшей мере с XVII в. Эти невероятно уродливые создания похожи на человекоподобных прямоходящих волков. Когда-то ими пугали детей — признак нехороший, так как в число «детских пугал» входят самые жуткие чудовища древности. Впоследствии образ бугул-ноз был олитературен. Их превратили в этаких страдальцев, переживающих о собственном уродстве и предупреждающих криком о своем появлении. Заслышав в сумерках унылые крики бугул-ноз, пастух должен поспешить загнать овец в стойла, иначе их скушают вместе с хозяином. Как и люпины, бугул-ноз околачиваются ночью у кладбищенских оград. Шотландский родственник бугул-ноз называется вулвер — человек с волчьей головой, покрытый короткой коричневой шерстью. Молва сделала из него рыбака, оставляющего выловленную рыбу у дверей бедняцкого дома.

Итак, оборотень — это скорее человек, чем волк, но человек, посредством колдовства обратившийся в потустороннее существо, имитирующее волчьи повадки. Об этом существе в древности знали и часто путали его с обыкновенным волком. Ряд признаков позволяет допустить, что оборотень, в отличие от своего праотца, не принадлежит целиком миру мертвых и потому не столь вредоносен, как ходячий покойник, мертвая голова или Баба Яга. Но в одном я уверен — побывав в звериной шкуре, он не способен вернуться к нормальной жизни, /пивым человеком он быть перестал, хотя ни в зверя, ни в мертвеца не превратился.

ЧАСТЬ VI. УЖАСЫ ЗАМКОВ БРЕТАНИ

Без удовольствия нет жизни; борьба за удовольствие есть борьба за жизнь. Ведет ли отдельный человек эту борьбу так, что люди называют его добрым, или так, что они называют его злым, — это определяется мерой и устройством его интеллекта.

Ницше Ф. Человеческое, слишком человеческое

Легенды бретонских замков немногим отличаются от английских историй о привидениях, но в них ужас усилен кровавыми подробностями, и неслучайно среди злодеев преобладают сами хозяева — жестокие убийцы и насильники во главе с неподражаемым Жилем де Рэ. Можно относиться к сказаниям о злодеях как к народным побасенкам, а можно, приняв их на веру, упиваться вслед за Гюисмансом теми крайностями, что наполняли жизнь прежней аристократии: «С тех пор знать измельчала. Она подавила, а то и вырвала с корнем инстинкт насилия и убийства, на смену которому, однако, пришло навязчивое стремление к деловой активности и страсть к наживе. Хуже того, аристократия настолько выродилась, что ее теперь привлекают самые низкие занятия. Потомки древних родов переодеваются в баядерок, напяливают на себя балетные пачки и трико клоунов, прилюдно раскачиваются на трапеции, прыгают через обручи, поднимают тяжести на утоптанной арене цирка». И впрямь что может быть презреннее пошлости?

Сладкие грезы и горькие слезы Жиля де Рэ

С именем Жиля де Лаваля, барона де Рэ, связано три замка, ныне лежащие в руинах, — Машкуль, Тиффож и Шамтосе. Когда-то они располагались на границе Бретани с Анжу, а в настоящее время входят в состав департаментов Луара Атлантическая, Вандея, Мен и Луара. В замке Машкуль наш герой родился около 1404 г. и, по некоторым данным, предпочитал жить в зрелые годы. «Когда над лесом сгущалась тьма и в замке одно за другим освещались окна, крестьяне указывали на одно окно наверху обособленной башни,

Жиль де Рэ. Портрет работы С. Болоньини (1921) свет из которого прорезал ночную тьму. Поговаривали, что в этом окне время от времени виднелись вспышки красного пламени и оттуда доносились пронзительные крики, которым в притихшем лесу вторил только волчий вой, когда звери выбирались из своего логова на ночную охоту» (Баринг-Гоулд).

За последние десятилетия не единожды предпринимались попытки очистить Жиля де Рэ от обвинений в колдовстве и убийстве детей. Успехом они не увенчались. В колдовство нынче не верят, точнее, не верят в причиняемый им вред, но сексуальный маньяк — чрезвычайно привлекательная фигура. Нельзя же считать ее достоянием нашей эпохи! Наверняка в прежние времена маньяков было не меньше, но из-за отсутствия правовых норм и передовой прессы о них практически не знали. Знатных преступников покрывали и светская, и духовная власти, осуждавшие лишь строптивцев вроде Жиля де Рэ.

В оценке личности бретонского маршала превалируют два мнения. Либо мы признаем его виновность, но тогда мы должны признать и законность суда над ним, и правоту инициировавших процесс церковников — тех самых, что обидели Жанну д’Арк. Либо мы клеймим позором лихоимцев и суеверов и оправдываем беднягу Жиля. Но как тогда быть с аристократами-изуверами и крестьянами — страдальцами, чьи мольбы напрасно возносятся к небу?

Осмелюсь предложить изобличителям средневековых нравов идеальный выход из сложившейся ситуации. Жиль был маньяком, но далеко не единственным. Лицемерие судей состояло в том, что они осудили только Жиля, закрыв глаза на преступления остальных баронов, любой из которых заслуживал виселицы. Молва не пощадила одного Жиля, но, быть может, его образ вместил в себя причуды и зверства всей тогдашней аристократии? Благословим же, читатель, то счастливое время, в которое мы живем, и с чистой совестью обратимся к истории главного злодея Бретани.

Поступив на службу к французскому дофину, молодой Жиль преуспел на решающем этапе Столетней войны. Заразившись патриотической лихорадкой от Орлеанской девы, он принял участие во всех ее походах. Трезвомыслящие историки, устало зевающие при словах «божественная миссия», приписывают Жилю и его соратникам Артуру де Ришмону, Жану де Дюнуа и др. честь побед над англичанами и талант идеологов, ловко внедривших в умы французов бредовые проекты экзальтированной крестьянки.

Но тот Жиль, что известен нам из позднейших легенд, не похож на расчетливого и уверенного в себе полководца. К миссии Жанны он, по-видимому, отнесся всерьез и в годы войны, по слухам, приобщился к тайным наукам, навестив в темнице Анжерского замка некоего дворянина, содержавшегося там по обвинению в ереси и преступных занятиях черной магией.

Выход в отставку в 1433 г. вконец испортил характер Жиля. В своих феодальных владениях, изрядно расширившихся после выгодной женитьбы, он ведет экстравагантный образ жизни, соря деньгами направо и налево. Такова участь многих представителей знати, унаследовавших свое богатство по праву рождения, а не приобретших его изощренным трудом и честными махинациями. Избалованный барон ни в чем не знал меры — взамен приобщения к культуре в ночных клубах и занятий благотворительностью на светских раутах он с головой окунулся в мистику.

Резня в Машкуле. Картина Ф. Фламена (1884). Изображены события 11 марта 1793 г., когда восставшие шуаны убили здешних республиканцев. Слева хорошо различим мрачный массив замка Жиля де Рэ

Началось все с алхимических опытов по изготовлению презренного металла и философского камня. Помощники Жиля — Антоний из Палермо, Франсуа Ломбардский, парижский ювелир Жан Пти — были простыми алхимиками, сторонящимися черной магии. Однако неудача следовала за неудачей, и лаборантов сменили знатоки оккультных наук — Жан де ла Ри-вьер из Пуатье, Дюмениль и несколько малоизвестных магов. Чтобы добиться успеха в лаборатории, барон решает обратиться за поддержкой к дьяволу.

Первые попытки наладить контакт с адской канцелярией напоминают театральные постановки, которые Жиль очень ценил и сам пописывал к ним сценарии. В глухую полночь Ривьер отводит барона и двух его слуг в лес, примыкающий к замку Тиффож.

— Стойте на месте! — ревет маг. — Я приведу к вам самого Сатану!

Жиль спокоен и сосредоточен, а испуганные слуги жмутся друг к другу, вздрагивая и перешептываясь при малейшем шорохе. Ривьер с зажженным фонарем в руке скрывается в зарослях, и вскоре оттуда доносится истошный крик. Не дождавшись дорогого гостя, Жиль и слуги отправляются на поиски. Дрожащий маг сидит на земле в глубине чащи и тревожно вглядывается во мрак.

— Дьявол явился в виде леопарда, — возглашает он, — но прошел мимо и даже не посмотрел в мою сторону!

— А крокодила не было? — плюет с досады барон и возвращается в замок.

Грустный Ривьер удаляется в спальню, а на следующее утро прибегает к барону с известием о посетившем его откровении. Оказывается, явление леопарда было знамением: травы, способные превращать металл в золото, прорастают в Африке! Туда надо организовать экспедицию, а средства на нее должен предоставить барон. После этих слов Жиль вспоминает о годах, проведенных на полях сражений, и Ривьер вместо экспедиции отправляется в монастырскую лечебницу.

На его место заступает Дюмениль. Едва войдя в лабораторию, он требует от барона подписи кровью под обязательством отдать дьяволу все, что тот ни пожелает, «кроме своей жизни и души». Поморщившись, Жиль соглашается и даже организует в домовой часовне «службу проклятых» с участием прогрессивного духовенства. Однако Сатана не появляется, вероятно, недовольный последним пунктом договора.

Дюмениля сменяет безымянный чернокнижник. Нашептывая под нос, он жестами приглашает Жиля и его духовника Силле зайти в комнату, чертит на полу большой круг и предлагает им вступить внутрь. Силле в ужасе отскакивает от круга. Отмахиваясь от кого-то невидимого, он подбегает к раскрытому окну и начинает читать отходную молитву. Тем временем Жиль храбро встает в магический круг и сразу же получает от невидимки пинок под зад.

— Пресвятая Дева, что за шутки! — кричит оскорбленный барон.

У чернокнижника прорезается голос, и, проклиная благочестие барона, он выпихивает его за дверь. Силле же, дочитав молитву, прыгает из окна.

Из-под двери до Жиля долетают гулкие шлепки, стоны и просьбы о помощи. По опыту общения с магами Жиль знает, что в таких случаях надо сохранять терпение и дожидаться окончания сеанса. Действительно, через минуту-другую шум стихает, и барон осторожно приоткрывает дверь. Некромант лежит на полу — весь в синяках, с проломленным черепом, в луже крови. В окно, расположенное на первом этаже замка, заглядывает удивленная физиономия Силле. Жиль грозит ей кулаком, Силле влезает в комнату и помогает перенести избитое тело мага на кровать. Через несколько дней больной поправляется и, сгорая от стыда, незаметно покидает замок.

В 1439 г., когда Жиль готов махнуть на магию рукой, из Италии возвращается посланный им туда священник Эсташ Бланше. Он привозит с собой двадцатитрехлетнего Франческо Прелата, могущественного флорентийского мага. Несмотря на молодость, Прелата вдоволь пообщался с демонами. Он демонстрирует Жилю свои увечья и заверяет, что отныне у него есть надежный друг и проводник в мире магии — демон по имени Баррон. Поскольку имя демона известно, можно составить магическую формулу по его призыву.

Прелати тайком составляет формулу. В комнату вносят горящие светильники, оконные ставни запирают, на полу чертят не один, а несколько кругов с каббалистическими знаками и крестом посредине. Жиль волочет упирающуюся курицу и просит Силле отрубить ей голову, но тот категорически отказывается входить в помещение с запертыми окнами. Он остается снаружи за компанию с Бланше и слугами, а Жиль с Прелати, положив конец куриным страданиям, закрывают за собой дверь и приступают к сеансу.

После невнятного бормотания вперемешку с истерическими взвизгиваниями из комнаты доносятся отчетливые слова формулы, сочиненной Прелати: «Заклинаю вас, Баррон, Сатана, Белиал, Вельзевул, во имя Отца, Сына и Святого Духа, во имя Пречистой Девы Марии и всех святых, явиться лично, говорить с нами и исполнить нашу волю!» Слышится топот, дверь распахивается, и выбегает трясущийся Жиль:

— Господи, что сейчас будет!

Из комнаты слышны звон падающих светильников, звуки ударов и душераздирающие вопли.

— Дьявол истязает беднягу Франческо, — поясняет барон. — Угораздило же его выдумать такую формулу! В прошлый раз одной «Пресвятой Девы» хватило, а этот болван еще и Троицу со святыми помянул.

— Разве Баррон и Франческо не друзья? — удивляется Бланше.

— Да, но ведь он, кроме Баррона, трех других вызвал! Ох, и ставни, как нарочно, заперты…

Придя в чувство, Прелата заплетающимся языком сообщает Жилю волю драчунов. Курицы и петухи им не нужны, а нужны рука, сердце, глаза и кровь отрока.

На детоубийства толкнул Жиля не итальянский маг. До суда оставалось чуть больше года. Вряд ли за этот срок барон умертвил бы столько детей, сколько ему приписывают. К моменту знакомства с Прелата он давно баловался с детишками, но в жертву дьяволу их не приносил.

Первого мальчика он убил лет за пять до того в замке Шамтосе. Барон посадил малыша к себе на колени, гладил его по головке, кормил печеньем, а потом с размаху полоснул ножом по шее. Мальчик дергался в конвульсиях, а Жиль с наслаждением мастурбировал. Тело сожгли в камине, а голову Жиль оставил себе и подобно донестрам рыдал над ней в тиши опочивальни, пока Силле не отнял ее и не похоронил.

Обращение барона с детьми представляло собой гремучую смесь педерастии, садизма и некрофилии. Живых мальчиков и девочек он насиловал редко, достигая экстаза лишь в тот момент, когда исполосованное ножом тельце билось в агонии. На суде он признавался: «Душа моя изнемогала от наслаждения при виде человеческих страданий, слез, страха, крови».

Руины замка Шамтосе. Гравюра XIX в.

В документах XV столетия сказано, что Жиль убил, сжег и выбросил в ров несколько сотен детей. Гюисманс счел эти цифры заниженными. Обезлюдели целые деревни в окрестностях Тиффожа, Машкуля и Шамтосе. Крестьяне били челом власть предержащим, но челобитным никто не верил. Эта деталь хорошо известна нам по истории Салтычихи[51]. Но фольклорный образ Жиля де Рэ наделен и чертами Ивана Грозного. После ночных оргий Жиль каялся, бил себя в грудь и падал на колени в церкви Сен-Илер де Пуатье, чьим каноником он являлся. В Машкуле он планировал строительство грандиозного собора в честь невинно убиенных в Вифлееме младенцев. Поистине дьявольская уловка!

Но вернемся в лабораторию Тиффожа. Выздоровевший Прелата встает на ноги, и Жиль доставляет ему затребованные часта тела ребенка. Теперь итальянец произносит заклинание правильно, и демон Бар-рон приходит в комнату «под видом прекрасного юноши примерно двадцати пята лет от роду». Однако ни золота, ни камня он не обещает. Одной жертвы мало, надо продолжать убийства.

— Неужели убитых детей не достаточно?! — восклицает Жиль.

— Недостаточно, — отвечает демон. — При их умерщвлении не были произнесены нужные заклинания. Ничего не поделаешь — таков порядок.

Жиль в гневе оборачивается к Прелата, а тот виновато шмыгает носом. Возмущаясь канцелярской волокитой, Жиль отправляет демона восвояси и удваивает усилия по сбору трупов. Он больше не утоляет свою похоть, а ведет тщательный учет всех убиенных, записывая их имена кровью в магический гроссбух. На всякий случай убийца сохраняет руки, ноги и головы жертв, регулярно устраивая в замке конкурсы могильной красоты. Под аплодисменты собравшихся он жадно целует голову победителя в ледяные уста.

В качестве доказательства нечистоплотности тех, кто судил Жиля, обычно указывают на обиды, причиненные им богатым соседям. Мол, лишь после этого глухие к народным жалобам власти зашевелились. Но инициатива судебных преследований исходила вовсе не от местных феодалов, тем более не из Парижа. Первым заговорил о преступлениях Жиля епископ Нанта Жан де Малеструа, а из «жалоб» у него имелось скромное заявление о мальчике, исчезнувшем в замке Машкуль.

«Единственная сила, которая могла возвыситься над круговой порукой феодалов, над корыстными расчетами и вступиться за слабых и обездоленных, — это Церковь, — пишет Поисманс. — Она в лице Жана де Малеструа и выступила против чудовища — и одолела его». Ввиду нехватки показаний «слабых и обездоленных» к сбору информации был привлечен инквизиционный трибунал Бретани во главе с Жаном Блуэном. Цели, которые преследовали святые отцы, историкам неясны. Из конфискованного имущества Жиля они не извлекли ни пяди земли. На авторитет бретонского духовенства барон не покушался. В заботу же средневековой Церкви о своей пастве нынче мало кто верит.

Паства живо откликнулась на призыв епископа и инквизитора. Из множества показаний слуг и крестьян, посещавших замки Жиля, выделим наиболее эффектные. Гильом Илер сообщил о винной бочке в подвале замка Шамтосе, «доверху забитой загубленными отроками». Перрин Рондо — о куче пепла на конюшне, источающей тошнотворное зловоние, и о лохани с детской рубашкой, запачканной кровью. Слуга по имени Анриэ — об изуродованных и обезглавленных трупах детей, сваленных в подземелье одной из башен Шамтосе. Перед тем как замок перешел в другие руки, его хозяин приказал сложить трупы в ящики и переправить в Машкуль. Слуга сеньора, занимавшего одно время Машкуль, поведал о спрятанных на сеновале сорока детских телах, сухих и обугленных, как головешки.

Прелати и его помощники дали показания о магических экспериментах и вызывании демонов. О способах умерщвления детей и совокупления с трупами Жиль де Рэ рассказал сам. Подвергнутый допросу, устрашенный пытками и отлученный от Церкви, в зале суда он рыдал в три ручья. Слезы были искренни. Жиль взмахивал рукой, демонстрируя зрителям, как он перерезал горло ребенку, стискивал пальцы, как будто вырывал сердце из рассеченной груди, и встряхивал ими, изображая стекающую кровь. Во время его рассказа слышалось оханье теряющих сознание женщин, и тогда в заплаканных глазах убийцы вспыхивал прежний огонек.

— Довольно! — прерывали его судьи. — Что происходило после убийства?

— Погружение.

— Какое погружение?

— Я погружался в упругие теплые внутренности и…

— Вы полностью туда погружались?!

— Не то чтобы полностью, — усмехался Жиль. — Важнейшая часть меня. Я сейчас объясню…

— Не надо объяснений! — надрывно кричали судьи, пытаясь заглушить женский визг. — Приступаем к вынесению приговора!

И приговор был вынесен. Причем целых три. Первый — епископа и инквизитора — обвинял Жиля в ереси, вероотступничестве и общении с демонами. Второй — одного епископа — касался содомии и святотатства. А гражданский суд приговаривал Жиля за похищения и убийства детей к смертной казни через повешение. Та же участь ожидала Прелати и ближайших слуг Жиля.

В заключительной речи Жиль пожелал, чтобы отцы и матери оскверненных и загубленных им детей присутствовали при казни. Эти люди видели в некогда могущественном бароне «несчастного человека, который оплакивал свои грехи и готовился испытать на себе страшный гнев Господень». Они рыдали от жалости, и плач их становился громче в те минуты, когда Жиль пытался снова и снова каяться в совершенных злодеяниях. Однако палач не дал ему докончить описание всех деталей, торопливо затянув на шее петлю.

Казнь Жиля де Рэ и его сообщников 26 октября 1440 г. Миниатюра 1530 г. За спиной Жиля толпятся жители Нанта, скорбно выслушивающие слова исповеди

По слухам, изложенным у того же Гюисманса, а в наши дни опровергнутым, в XIX в. в Тиффоже была обнаружена подземная тюрьма, откуда извлекли кучу детских черепов и костей. Дюрталь, желающий ощутить атмосферу времен Жиля де Рэ, отправляется на прогулку именно в Тиффож и наблюдает на месте грозной крепости огородные грядки и убогую крестьянскую хижину. В уцелевших крыльях замка он с тревогой замечает темные проходы с выдолбленными клетушками неизвестного назначения и глубокими нишами, подвальные темницы с грудами затвердевшей земли и отверстиями «каменных мешков» или колодцев и прочие строения, наводящие «на мысль о застенке, в сырости которого человеческая плоть должна была истлевать за несколько месяцев». Ни черепушка, ни косточка ему под ноги не попадаются — видать, в ту пору их уже растащили на сувениры.

Лошади, ноты, любовницы и зайцы

Некий маркиз, владевший замком Ла Рош-Гиффар (Иль и Вилен), остался в памяти народа величайшим злодеем. После смерти его отправили на жительство в лес Тейе. Поговаривали, что каждую ночь призрак тирана скачет по мелколесью верхом на лошади или управляя каретой.

Однажды через лес проходил крестьянин Симон, прежде служивший у покойника. Около кустарника он увидел привязанную лошадь и услышал до боли знакомый голос:

— Привет, Симон! Помнишь своего хозяина? А ну-ка подойди!

Встревоженный Симон облазил все кусты в поисках говорящего:

— Господин маркиз, где вы? Здесь только ваша лошадь…

— Вот дурень! Я и есть лошадь.

— Как же так?.. А где ваша лошадь?

— Какая еще лошадь?!

— Лошадь, на которой вы скачете.

— Тьфу! Это не я скачу, а на мне скачут!

— Тяжело, наверное, когда на вас скачет лошадь?

— Ох, тяжело… Погоди, что за лошадь? Нет тут больше никакой лошади!

— Куда же она подевалась? Ушла?

— Да, ушла, скоро придет. Тогда поймешь, что это за лошадь. Слушай меня внимательно! Помнишь, я подстрелил двух уток? Вода была ледяная, и я пожалел свою собаку. Вместо нее в озеро влез ты, а потом долго страдал от ревматизма.

— Конечно, помню! — поежился Симон.

— Хочу тебя отблагодарить. Сейчас вернется мой господин и попросит у тебя нож. Будь осторожен - это дьявол. Протяни ему острие ножа, а не рукоятку — ия буду свободен. Если протянешь рукоятку, он тебя убьет.

— Но у меня… Разве лошадь может быть дьяволом?

— Ах, чтоб тебя! Может!

— Какой ужас! Значит, вы ездите верхом на дьяволе?

— За что мне эти муки?! Лучше бы ты потонул вместе с утками!.. Внимание, идет!

На дорожке показался дьявол — в высоких сапогах со шпорами и хлыстом под мышкой.

— Дай мне нож! — проревел он и протянул лапу к Симону.

— Господи, защити! — возопил испуганный крестьянин и сунул дьяволу дулю под нос. Дьявол издал яростный крик, отвязал лошадь и, вскочив на нее, как ураган понесся по лесу. Издали до Симона долетел жалобный крик:

— Почему ты меня не послушал?!

Симон виновато вздохнул. Свой нож он утопил, когда вытаскивал из воды уток. Домой он пришел бледный и расстроенный, а на расспросы односельчан отвечал:

— Встретил в лесу покойного хозяина. В сапогах, с хлыстом. Сам на себя не похож. А его лошадь уверяет, что он — дьявол…

Мрачными знамениями была отмечена кончина владельца замка Лескаду (Кот-д’Армор). Когда он лежал на смертном одре, в большом зале раздался неистовый вой цепного пса, охранявшего замок. Родственники и слуги умирающего не могли понять, как собака пробралась в зал. Она была опалена, а от ее обожженного тела исходил удушливый смрад. Через несколько минут пес издох, а следом умер и его хозяин.

В момент смерти грешника шквальный порыв ветра подхватил скирду соломы во дворе и унес ее на луг живущего по соседству фермера. Молния ударила в старый раскидистый тис, и он бесследно исчез — в саду остался только жалкий обрубок. Напуганные домочадцы заперли входную дверь и сгрудились у кровати, где лежал труп.

Незадолго до полуночи по замку разнеслись громкие удары, плавно перешедшие в бой часов. С последним ударом маятника дверь распахнулась настежь, и сильнейший порыв ветра загасил все свечи. Слуга плотно притворил ее, но она раскрылась опять.

— За ней сам дьявол! — объявил слуга и наотрез отказался подходить к двери.

— Ты или трус или глупец! — возмутились его товарищи, а один из них, крупный мускулистый парень, решительно направился к двери, с силой захлопнул ее и придавил плечом. Но распахнувшаяся створка ударила его так, что он отлетел прочь и шлепнулся на пол. Несмотря на сковывавший всех страх, домочадцы от души рассмеялись.

— Кто посмел открыть дверь?! — в раздражении прорычал парень.

— Не твое дело! — донесся из темноты замогильный голос. — Сиди и помалкивай!

Смех мгновенно оборвался, а волосы на голове парня зашевелились. Потирая ушиб, он дополз до своего места, и ночное бдение продолжилось. Его участники старались заткнуть уши и закрыть глаза. Никто не рискнул зажечь свечи, и комната оставалась погруженной во тьму. Не прозвучало ни слова, не было прочитано ни одной молитвы. Наступившую тишину нарушали долетавшие откуда-то постукивания, скрипы и шорохи. И лишь когда в окнах забрезжил рассвет, люди стали приходить в себя. Их взглядам предстали раскрытые всюду двери и труп владельца Лескаду. Он был раздет и лежал на полу, поскольку кровать отсутствовала. И вообще в комнатах было девственно чисто.

Родные и близкие покойного решили, что за ним приходил дьявол. Самым жутким казалось то, что лукавый не тронул тело, хотя и забрал всю одежду и мебель.

Вид на замок Комбург. Фото начала XX в.

Призрак бывшего владельца посещал по ночам замок Комбург (Иль и Вилен), расположенный на небольшом холме рядом с озером Транквиль. В 1761 г. замок перешел в собственность Рене Опоста де Шатобриана (1718–1786) из Сен-Мало, чьим младшим сыном был Франсуа Рене де Шатобриан (1768–1848), автор «Замогильных записок», в которых он поделился своими впечатлениями о замке.

Отец писателя был типичным бретонцем — строгим, угрюмым, замкнутым в себе. В ненастную погоду в Комбург месяцами не наведывался никто из гостей. Франсуа, хотя и унаследовал от отца крепкую веру и философскую рассудительность, не остался равнодушным к общественным благам, что и подтвердил своим активным участием в политике. Поэтому безлюдный замок навевал на него тоску. «Вместо того чтобы приблизить к себе семью и челядь, — жаловался на родителя Франсуа, — он расселил всех по разным концам здания… я ютился в… уединенной келье, на самом верху лестничной башенки, ведшей из внутреннего двора в разные крылья замка».

Именно в этой башне, по рассказам слуг, объявлялся «некий граф де Комбург с деревянной ногой, умерший триста лет назад… порой, говорили они, его деревянная нога разгуливает одна в сопровождении черного кота». Согласно бретонским поверьям, черный кот, сопровождающий мертвеца, не кто иной, как ма-тагот — это он не дает покоя душе усопшего.

В XIX в., уже после смерти автора «Записок», легенду откорректировали. Была идентифицирована личность призрака. Просвещенные слуги Шатобриана по привычке относить все ужасы к эпохе Средневековья состарили одноногого графа на двести пятьдесят лет. А он жил в замке за полвека до рождения Франсуа. Это Мало Опост де Коэкен (1679–1727), лишившийся правой ноги в битве при Мальплаке (1709). Возможно, он гоняется по замку за своей призрачной конечностью по аналогии с сэром Эдмундом Верни из Англии, разыскивающим свою отрубленную в сражении руку[52].

Кота же из приспешника Сатаны разжаловали в заурядную животинку, якобы принесенную в жертву во время строительства замка. Соответствующая мумия была обнаружена в каменной кладке XVI столетия при реставрационных работах в 1876 г. Вторая половина XIX в. благоприятствовала такого рода находкам. Кульминацией скелетной лихорадки, как мы помним, явился склад детских костей в Тиффоже.

Юный Франсуа не встретил ни графа, ни его ногу, но получил массу впечатлений от часов, проведенных в одиночестве на вершине старинной башни: «В безлунные ночи я видел в окне только маленький клочок неба, на котором светились несколько звезд. Если же на небосклоне показывалась луна, лучи ее перед заходом дотягивались сквозь ромбовидные окна до моей кровати. Совы, перелетая с башни на башню, то и дело заслоняли от меня луну, и тени их крыльев рисовали на моих занавесях движущиеся узоры. Живя на отшибе, у входа на галереи, я жадно ловил все ночные шорохи. Иногда ветер словно бежал легкими шагами; порой у него вырывались стоны; внезапно дверь моя сильно сотрясалась, из подземелья доносился вой, немного погодя шум затихал, но вскоре повторялся снова».

Атмосфера уснувшего замка беспокоила и других членов семьи Шатобриан. Перед тем как разойтись по своим комнатам, мать и сестра просили Франсуа «заглянуть под кровати, в камин, за двери, обойти соседние лестницы, проходы и коридоры» — все те места, где могут притаиться бесплотные духи или их единомышленники из мира людей.

Франсуа сумел побороть страх. Своей выдержкой он обязан идеальному воспитанию, данному отцом и матерью. Эти достойные люди не в пример умникам эпохи Просвещения не старались убедить сына в том, что привидений не существует, а принуждали их не бояться. «Неужто господину шевалье страшно?» — с ироничной улыбкой спрашивал его отец, после чего Франсуа готов был лечь спать рядом с покойником. «Дитя мое, на все воля Божия: вам нечего бояться злых духов, покуда вы чтите Господа», — наставляла его матушка, и вековая мудрость этих слов помогала лучше всех доводов реалистов, уповающих на свою образованность. Родовая гордость и вера в промысел Божий, руководившие бретонцами, делали их не только восприимчивыми к иному миру, но и надежно защищенными от пришельцев оттуда.

Новейшая эпоха внесла свой вклад в бретонские предания о призраках. Они пополнились традиционными байками о страдающих девицах и обманутых любовницах.

Замок Тресессон. Он до сих пор хранит память о впечатлительном хозяине, закопанной невесте и благоразумном охотнике

В XVIII в. в окрестностях замка Тресессон (Морбиан) разыгралась трагедия. Промышлявший в лесу охотник заметил двоих мужчин в масках, с лопатами, ведущих связанную девушку в подвенечном наряде. Он мигом влез на дерево, а вся троица, как и следовало ожидать, остановилась именно под ним. Мужчины и девушка вступили в диалог с целью пояснить охотнику, что, собственно, здесь происходит. А происходило вот что — двум братьям не понравился выбор сестры, и они умыкнули ее прямо со свадьбы.

Обстановка накалялась, попахивало летальным исходом, но охотник, решив, что его ружью не устоять против двух лопат, прижался к стволу и сидел, не шелохнувшись. Выдержав паузу, в течение которой никто не пришел на помощь девушке, злодеи взялись за свои лопаты. Вскоре была готова яма, куда и спихнули отчаянно визжащую невесту. Вновь замелькали лопаты, и по мере того, как наполнялась яма, визг становился глуше и наконец стих. Тщательно утрамбовав землю, браться помолились о спасении души сестры и уставшие, но довольные покинули место действия.

Когда их голоса умолкли вдали, охотник сверзился с дерева и помчался в замок, крича и стреляя на ходу. Подняв на ноги служебный персонал и молодого хозяина Тресессона, он привел их к свежей могиле. Слуги принялись ее разрывать, а присутствующий здесь же лесничий искоса поглядывал на охотника. Тот предпочел ретироваться, не дожидаясь конца трагедии. Конец же выдался на славу. Вырытая девушка на мгновение открыла глаза, глубоко вздохнула и умерла. Но одного взгляда хватило, чтобы поразить сердце владельца замка. Издав горестный вопль, он поклялся отомстить злодеям и в подтверждение клятвы приказал снять с трупа свадебную вуаль и венок. Подхватив их, он направился в замок.

— Ваша милость, а куда девать тело? — крикнул вдогонку ему лесничий.

— Оставьте меня в покое! — простонал юноша. — Заройте обратно, куда же еще…

Лесничий одобрительно крякнул, и невесту зарыли.

Неизвестно, выполнил ли юноша обещание. Скорее всего, нет, поскольку его потомки до сих пор хранят полуистлевшие вуаль и венок. А их обладательница поселилась в лесу под видом Белой дамы. Бретонки, мечтающие выйти замуж по любви, но стесняющиеся оголять свой зад у дьявольского камня, приходят в парк Тресессона и умоляют призрачную невесту помочь им. Это не столь надежный способ, как катание голышом, но и не столь травмоопасный. В худшем случае придется скушать горсточку землицы в знак идейной солидарности с усопшей.

Знаменитейшая из всех бретонских призрачных дам обитает в замке Шатобриан (Луара Атлантическая), прежде входившем в состав герцогства Бретань. Сооруженную в XI в. крепость перестроил в 1531–1542 гг. Жан де Лаваль (1486–1543), граф де Шатобриан (не путать с Шатобрианами из Комбурга), чья супруга Франсуаза де Фуа (1495–1537) была любовницей короля Франциска I.

Первая половина XVI в. — время сластолюбивых монархов. Франциск мало чем уступал своему жиреющему союзнику из-за пролива, а к институту брака, как и все парижане, относился философски. Франсуаза была далеко не первым и не последним его увлечением. Почетную должность она занимала довольно долго — почти десять лет (с 1516 по 1525 г.), но потом годы взяли свое. Франсуазу сменила восемнадцатилетняя красавица, и бретонка вернулась к покинутому мужу. Тот на радостях приступил к реконструкции замка, но в 1532 г. в Шатобриан неожиданно нагрянул король, пожелавший утешиться в объятиях бывшей любовницы[53].

Тогда-то граф и затаил обиду на супругу. Улучив момент после отъезда Франциска, он навсегда запер ее в комнате, обитой черной тканью. Ночью граф прокрадывался в соседний зал, снимал заглушку с вентиляционного отверстия и принимался стонать и выть дурным голосом. Заслышав непонятные звуки, графиня вскакивала с кровати, подбегала к окну и звала: «Франциск! О мой возлюбленный король! Что с тобой?» Трудно сказать, почему дьявольские вопли ассоциировались в ее мозгу с королем — наверное, черная ткань уже начала делать свое черное дело. После многомесячных ночных сеансов Жан де Лаваль совершенно охрип и, не дожидаясь окончания эксперимента, вскрыл пленнице вены на руках. С тех пор она бродит по замку, освещая себе путь свечой, приближается к окну и пристально вглядывается в ночь.

Франсуаза де Фу а, графиня Шатобриан.

Портрет работы неизвестного художника (XVI в.)

Лицом к лицу никто из посетителей замка с призраком не сталкивался. Следовательно, белая женская фигура, показывающаяся в окне, может принадлежать не только Франсуазе, но и другим хозяйкам Шатобриана. Например, Сибилле, жене Жоффруа IV де Шатобриана, отправившегося в Крестовый поход и угодившего в плен в Египте в 1250 г. Через два года Сибилла получила известие о смерти мужа от чумы. Такие известия периодически рассылались женам крестоносцев, многие к ним привыкли и на веру не принимали. Сибилла, однако, заболела от горя и скончалась на руках вернувшегося домой супруга.

Приписываемое Мерлину пророчество гласило, что Францию погубит распутница, а спасет дева. Роль распутницы отводилась королеве Изабелле Баварской, роль девы — Жанне д’Арк. Но мало кому известно, что у Жанны была другая оппонентка, жившая за сто лет до победы французов над англичанами. Боевитостью она не уступала орлеанской героине, но не была ни девой, ни распутницей и сражалась на стороне Англии. Ее звали Жанна де Бельвиль (1300–1359), а замком она владела, будучи вдовой Жоффруа VIII де Шатобриана (1293–1326).

Второй муж Жанны (с 1335 г.) Оливье IV де Клиссон (1300–1343) был предательски схвачен и казнен в Париже по обвинению в измене. Бретонка избрала необычный способ мести — она снарядила три корабля и, договорившись с английским королем Эдуардом III, стала нападать на французские суда и разорять береговые форты. На море дела у Франции обстояли немногим лучше, чем на суше, но на поимку женщины-корсара были направлены лучшие корабли. В конце концов Жанну окружили, но она успела бежать в лодке с двумя сыновьями, бросив флот и команду на произвол судьбы.

Если бы она была захвачена в плен и всенародно казнена, возможно, о ней сочиняли бы легенды, как о другой танне, якобы оставшейся в живых и даже вышедшей замуж. Но Бельвиль действительно спаслась и действительно вышла замуж в третий раз за некоего Уолтера Бентли. Поэтому дальнейшая судьба бретонки никому не интересна. Ее старший сын Оливье сделался впоследствии коннетаблем Франции и о мести уже не помышлял.

Еще одна известная владелица замка Шатобриан — Франсуаза де Динан (1436–1499). При ней в 1488 г. замок был осажден королевскими войсками, сдался через неделю, но был ею восстановлен и укреплен.

Пассия Франциска I, безусловно, главная претендентка на звание Белой дамы Шатобриана. Вряд ли в XIII в. Сибилла разгуливала по замку с горящей свечкой, а Бельвиль и Динан не имели манеры вздыхать под окнами. У каждого века свои характеры. Верная супруга, жестокая воительница, умелая хозяйка, наконец, изнеженная потаскушка. Ей-то и расплачиваться после смерти за королевские ласки!

В замках Бретани имеются и свои подземные ходы. Они настолько широки, что по ним может проехать всадник. Но ходы прорыты не людьми, а гигантскими крысами. Когда-нибудь злобные грызуны доберутся до центра земного шара, поверхность земли провалится, и бездна поглотит людей. До той поры желающие могут поохотиться за подземными сокровищами.

Сокровища охраняются не только крысами, но и самим правителем ада. В Плестане (Кот-д’Армор) он отправил в преисподнюю двух человек, посягнувших на богатства тамплиеров. А в подвалах замка Риме-зон в Бьези (Морбиан) обитает предусмотрительный и вежливый дьявол. Подобно бугул-ноз он предупреждает искателей золота об опасности, позванивая в колокольчик.

В замке Ларгоэ (Морбиан) сохранились подземелья XIV в. По легенде, они соединяют остатки лесной крепости — высокий донжон и угловую башню — с находящимся в отдалении городком. В 1474–1476 гг. в Ларгоэ жил на правах гостя и пленника Генрих Тюдор (будущий король Англии Генрих VII). По поручению герцога Бретани его охранял здесь владелец замка Жан IV де Рие (1447–1518).

Под землей обосновались крысы, а на развалинах — зайцы. На Британских островах в заячью шкуру рядятся ведьмы и колдуны. Бретонские зайцы — это души бывших хозяев замков, отбывающих наказание за свои преступления. Если такой человек при жизни имел скверную привычку постреливать в мирных жителей, то после смерти он должен подставиться под точно такое же количество выстрелов. Вот зайцы и водят за нос охотников.

Охотник по имени Жером, придя на руины замка Коатнизан (Кот-д’Армор), трижды выпалил в одного и того же зверька, после чего решил повесить ружье на гвоздь до конца своих дней. Заяц попытался утешить расстроенного мазилу:

Замок Ларгоэ. Его развалины скрывают доступ в таинственные катакомбы

— Ты зря себя ругаешь! До моего спасения остается еще семьсот двадцать семь выстрелов. Так что не стесняйся и стреляй!

Однако слова утешения не подействовали. Выслушав их, Жером заорал благим матом и помчался по дороге в деревню, разбив приклад ружья о голову первого попавшегося крестьянина.

Но каков заяц! К опустошению бретонских деревень, похоже, приложил руку не только Жиль де Рэ.

ЧАСТЬ VII. ТАЙНЫ МОРЯ

Море Содомское извергнет рыб, будет издавать ночью голос, неведомый для многих; однако же все услышат голос его.

3 Езд.5:7

В среде ценителей кельтских традиций чрезвычайно популярен миф о счастливых островах, располагающихся на западе (или на севере), достичь которых можно только после долгого морского плавания. Из трех локусов, ассоциирующихся с иным миром, по классификации Гюйонварха и Леру, два принадлежат морю — далекие острова и дно моря или озера с дворцами из золота и хрусталя, доступ к которым открывается порой случайно. 1\ельтскии инои мир, по заключению этих ученых, напоминает германо-скандинавскую Вальгаллу и даже мусульманский рай (!) с их радостями и наслаждениями, изысканной пищей и любовницами необыкновенной красоты. А откуда являются в мир живых чудовища? Или это те, кому недодали кушаний и обделили женщинами?

По замечанию Бондаренко, иной мир кельтов — «это не только и не столько мир мертвых, а в первую очередь мир сверхъестественных существ и сверхъестественных ситуаций». Еду и женские ласки к сверхъестественному точно не отнесешь. Мертвецы же, утратив земную оболочку, вполне могут быть приняты за волшебных существ. Море, а следовательно, иной мир древнеирландской литературы буквально кишит монстрами. Морская стихия представляет собой темную хтоническую силу, жилище фоморов и других тварей, улавливающих людей в свою утробу, — кельтский вариант архаической пасти.

Сурово и недружелюбно море Бретани. Оно не в последнюю очередь формирует облик бывшего кельтского полуострова. Топоним «Арморика» происходит от галльской фразы «аге-mori» («на море») и суффикса «іка», использовавшегося для географических названий. Таким образом Арморика — это «страна у моря».

Острова и корабли мертвых

Откуда взялись современные фантазии об «островах блаженства»? Александрийский поэт Клавдиан, уточняя местоположение кельтского иного мира, писал о нем: «Там, где простирается самое удаленное побережье Галлии, есть место, окруженное водами океана, и где, говорят, У\исс кровавыми возлияниями привел в движение молчаливый народ мертвых. Там слышится слабое посвистывание, жалобное стенание, которое издают тени. Крестьяне видят, как проходят бедные призраки, стада мертвых».

Из всех мест, связанных с островами мертвых, наибольшей известностью в древности пользовалось именно «самое удаленное побережье Галлии», то есть Бретань. Прокопий Кесарийский оставил подробное описание ночного плавания на эти острова (Война с готами, 4: 20). О том же, по-видимому, говорил Плутарх, на чьи слова ссылался византийский филолог Иоанн Цец. В художественную форму свидетельства этих авторов облек сэр Вальтер Скотт в романе «Граф Роберт Парижский».

По информации Прокопия, бретонцы, живущие в деревнях «на берегу океана, обращенного к острову Бриттия» (Британским островам), хотя и были подчинены франкам, дани им не платили. На них была возложена обязанность по перевозке душ умерших. Те из местных жителей, кому назначено ночное дежурство, ложатся спать пораньше, а глубокой ночью пробуждаются от оглушительного стука в дверь. Чей-то хриплый голос призывает их на работу. Они следуют за невидимкой на берег, где видят чужие корабли, осевшие в воду «до края палубы и до самых уключин», но совершенно пустые. Целый час они гребут на них, пока не пристают к Бриттии (Прокопий думал, что Британия — это и есть остров мертвых), где ждут, когда мертвецы высадятся, и уплывают обратно на судах, освободившихся от груза.

Это далеко не худший расклад. Случается, корабли мертвецам не предоставляют, и они усаживаются в пришвартованные к берегу рыбацкие баркасы. Тогда несчастные рыбаки вынуждены тратить сутки на перевозку. Они никого не видят, а только слышат сонное бормотание и жуткий голос, отдающий команды мертвецам. «Рыбак пересекает пролив, отделяющий материк от острова, испытывая непонятный ужас, всегда охватывающий живых, когда они ощущают присутствие мертвых. Он добирается до противоположного берега, где белые меловые скалы образуют поразительный контраст с вечным мраком, царящим там, причаливает всегда в одном и том же месте, но сам из лодки не вылезает, ибо на эту землю никогда не ступала нога живого человека. Тени умерших, сойдя на берег, отправляются в назначенный им путь, а лодочник медленно возвращается на свою сторону пролива, выполнив, таким образом, повинность, которая дает ему возможность ловить рыбу сетями и жить в этом удивительном месте»[54].

В Средние века репутация обители мертвых, к которой направляются лодки бретонцев, закрепилась за островом Иль-де-Сен (Финистер). Правда, нога живых его основательно потоптала — остров обитаем, и на нем расположено кладбище, навещаемое родственниками усопших. Призрачные корабли дожидаются ночных перевозчиков в бухте Трепасе (Бухта умерших), расположенной вблизи мыса Рац на территории коммуны Плогоф. «Пустынные равнины этого мыса напротив острова Иль-де-Сен с его озером Кледен, вокруг которого каждую ночь танцуют скелеты утонувших моряков, и болотами, усеянными памятниками друидов, делают этот пейзаж подходящим для того, чтобы здесь собирались души перед своим призрачным путешествием» (Баринг-Гоулд).

Вдова Иль-де-Сен. Картина Э. Ренуфа (1880). Остров мертвых давно населен живыми людьми, но кладбище его по-прежнему навевает ужас

Существуют альтернативные версии такой перевозки. В Трегье (Кот-д'Армор) принято отвозить трупы на кладбище в лодке через реку, названную Проходом в преисподнюю, хотя путь по суше намного короче и удобнее. А море в тех местах очень опасно — песчаные мели выступают из воды, беря в плен шлюпки, а пожаловавшие из небытия гигантские спруты поджидают плывущие вдоль берега корабли, чтобы опутать их своими щупальцами и утащить в бездну.

Кроме ночных кораблей, обслуживаемых рыбаками, на северо-западном побережье Бретани не раз замечали корабль-призрак, так называемую Барку ночи (Баг-ноз). Он тоже нагружен мертвецами, более того — считается эквивалентом сухопутной перевозки Анку и оставляет не менее гнетущее впечатление. Близко подплыть к нему невозможно, но издали отчетливо слышны печальные стоны и крики членов экипажа. Свидетели видели на борту Барки ночи одинокую фигуру рулевого, претендующего на роль морского Анку и тоже принимаемого за умершего человека — последнего, кто утонул в текущем году. Очевидно, этот корабль предназначен для душ проклятых или умерших неестественной смертью.

Перевозимые по бретонскому морю души на счастливцев не похожи, а острова, служащие местами их посмертного обитания, мало напоминают пиршественные чертоги с гуриями. Тем не менее косвенные указания на загробные блаженства у нас имеются.

Помпоний Мела утверждал, что на том же острове Сен вещает некий оракул галльского божества, которому прислуживают девять жриц, давших обет девственности. Их называют галликены. Они наделены исключительной силой: «При помощи своей магии они могут поднимать ветры и моря, превращаться в любое животное, лечить ранения и болезни, которые другие не в состоянии исцелить, предсказывать будущее. Но все это они делают только для мореплавателей, которые отправляются туда специально, чтобы проконсультироваться с ними». Судя по тому, что Спенс сравнивает галликен с Корриганами, общение моряков с девами к консультациям не сводилось. Позднее галликены-консультантки размножились, заселили весь остров, а когда места стало не хватать, перебрались на материк и сделались родоначальницами лесных фей не только Франции, но и всей Европы.

Об острове женщин рассказывал Страбон (География, IV, 4: 6), ссылаясь на авторитет Посидония. Остров располагался к югу от Бретани, напротив устья Луары, а жили там самнитские вакханки. В отличие от галликен они не допускали на остров мужчин, но сами навещали их на материке. Также Страбон упоминал со слов Артемидора об острове «поблизости от Бретании, где совершают жертвоприношения, подобные приносимым на Самофракии в честь Деметры и Коры»[55].

Герой ирландской саги Руад, сын Ригдонна, отправился на трех лодках к берегам Северной Ирландии. Лодки сели на мель, и Руад вплавь добрался до берега, где встретил девять красивых и сильных женщин. С ними «провел он девять ночей подряд, без смущения, без слез раскаяния, под морем без волн, на девяти кроватях из бронзы». Одна из этих женщин впоследствии принесла ему ребенка. Женщины могли оказаться местными жрицами, хотя число «девять» само по себе ни о чем не говорит: ирландские саги изобилуют «компаниями из девяти человек», и в большинстве случаев девятка состоит из вожака и восьми равноправных членов (например, свита королевы Медб в саге «Похищение быка из Куальнге»).

В некоторых легендах Кухулина перевозит за море прекрасная вестница в ладье из стекла или хрусталя. Эта вестница нередко превращается в возлюбленную героя.

В «Плавании Брана, сына Фебала» и «Плавании Майль-Дуйна» рассказывается о Стране (Острове) женщин, улавливающих корабли посредством волшебного клубка нитей. Майль-Дуйн и любой другой из его спутников, схватив брошенный королевой острова клубок, уже не мог его отпустить, и корабль притягивался к берегу[56]. Спастись удалось, лишь отрубив руку одного из моряков, держащую клубок.

Ночь духов в Бретани. Картина Ж. Даржена (1899). Взгляд бретонца на морских чудовищ

Легенда о волынщике Кердеке из Бретани.

Картина Ф. Ле Кена (1890). Взгляд парижанина на морских чудовищ

Таковы указания на связь кельтских мореплавателей с островными женщинами. Однако о смерти и путешествии в иной мир здесь речь не заходит. Скорее всего, в легендах об островах иного мира, рисующих их царством удовольствий, женщины подменили те невидимые силы, что сопровождают и расселяют души усопших. Сумрачная обитель превратилась в притон морских нимф, жриц и весталок.

Рассмотрим фольклорные аналоги бретонской перевозки мертвых. Самый известный из профессиональных коллег бретонцев — древнегреческий старец Харон, перевозящий тени усопших через подземные реки Стикс, Ахерон и Коцит в узкой двухвесельной лодке. По утверждению Диодора Сицилийского, греки скопировали погребальные обычаи, в частности перевозку через реку, у египтян, называвших перевозчика «хароном» (Греческая мифология, 1: 92). Однако мы видели, что свое имя хмурый старец получил от этрусского демона с молотком.

Харон оказывает милость только тем, чьи тела похоронены в земле, а погибшим в кораблекрушении отдельного судна не полагается. С законно погребенных старик берет плату в один обол, поэтому греки клали своим покойникам монету под язык. У египтян же фараон, направлявшийся в небесное обиталище на Востоке, должен был переплыть озеро «с извилистыми берегами» («Тексты пирамид»), ответив на ряд хитрых вопросов, задаваемых перевозчиком.

Положение монет в гроб практиковалось у славян. Вероятно, деньги предназначались для кого-либо из языческих перевозчиков, чьи имена нам неизвестны. В христианскую эпоху эту роль выполняли Илья Пророк и святой Николай (сербская песня) или Михаил Архангел (русский стих о Страшном суде), которых в сребролюбии никак не упрекнешь. Архангел переправляет души праведников через огненную реку «к пресветлому раю». Ряд прочих обязанностей Михаил перенял у Перуна. Неужели сей воитель занимался и лодочным бизнесом?

Очень может быть. Перевозками не гнушался даже Один, управлявший золотым судном, везущим убитых героев в Вальгаллу. Однако большинство кораблей скандинавов, живописно пылающих на волнах, приставали к берегу отнюдь не в райских чертогах. Ни погребальный костер, ни посмертное плавание небесных блаженств не гарантировали, а корабли так прямо уносило «вниз и к северу», то есть в преисподнюю Хель. Для этого и спускались на воду ладьи Фрейра и Бальдра.

Скандинавы и русы снабжали умерших вождей не только монетами, но и всеми радостями загробного жития, включая пиршественную посуду, вооружение, котлы на котельных цепях, чтобы привешивать их над очагом, и юных девушек. Покойник не всегда оставался доволен набором посмертных удобств, складируемых в ладье. Котел прохудится или девушка не понравится, и глядишь, мертвец тут как тут — преследует своего родственника, поджигавшего судно (меры предосторожности, принимаемые при таких погребениях, описаны в заметках Ахмада ибн Фадлана).

Народы победнее не имели возможности снаряжать целые ладьи. Ханты и манси опускали в вырытые могилы лодки: мол, вот тебе гроб, а вот корабль — плыви с глаз долой. Этими лодками управлял Кынь-лунг (у хантов) и Куль-отыр (у манси), властитель злых духов, перевозивший души усопших в низовья Оби, где находится «тот свет».

Неудивительно, что корабли, оккупируемые покойниками, в конце концов стали вызывать страх. Владычица преисподней Хель собирает полчища мертвецов, которые при кончине мира воссядут на корабль Нагль-фар, изготовленный из их ногтей, и отправятся на бой с богами.

Гервазий Тильсберийский описывает интересный случай, происшедший в Англии. Огромный корабль, плывущий по небесному морю, скрытому облаками, сбросил якорь, зацепившийся за каменное надгробие у церкви, так что якорный канат повис и болтался в воздухе. Испуганные прихожане наблюдали, как по канату, быстро перебирая ногами, спустился матрос, чтобы освободить якорь (ср. со сказкой о бобовом стебле и великане). Он захлебнулся от слишком влажного и тяжелого воздуха и испустил дух. Его товарищи наверху перерубили канат, и невидимый корабль уплыл.

На борту «Мальборо». Рисунок 1913 г.

В «примере» Этьена де Бурбона корабль, наполненный чертями, движется против течения реки. Ростовщик, за которым пожаловали черти, видит их и впадает в панику, но его близким кажется, что кораблем никто не управляет.

15 февраля 1340 г. в охваченную бурей венецианскую бухту вплыла галера, полная демонов. Они собирались погубить город, погрязший в грехах, но святые Марк, Георгий и Николай, неприметно взойдя на рыбацкий баркас, своими молитвами погрузили демонический корабль в пучину вод.

О кораблях-призраках и пропавших судах я повествовать не буду. Упомяну лишь об одном, на мой взгляд, самом впечатляющем исчезновении. 11 января 1890 г. парусник «Мальборо» с экипажем из 23 человек вышел из Новой Зеландии в Англию. Последний раз его видели 13 января вблизи Огненной Земли. В Англию «Мальборо» не прибыл. Было решено, что он погиб в штормах, свирепствовавших в том районе. Однако в 1913 г., ровно двадцать три (!) года спустя, парусник заметили близ Пунта-Аренас у берегов Огненной Земли. Он был абсолютно невредим, а от экипажа остались 20 скелетов, покрытых обрывками одежды. Складывалось впечатление, что мертвецы управляют кораблем: один скелет вцепился в штурвал, десять занимали свои посты на вахте, трое дежурили на палубе у люка, шестеро сидели в кают-компании. Вахтенный журнал весь заплесневел, и его записи были неразборчивы.

Утонувший город

Легенда о городе Ис (Кер-Ис) — одна из известнейших в Бретани и за ее пределами. Многочисленные версии легенды по-разному трактуют причины затопления города, но действуют в них одни и те же персонажи — король Градлон, его дочь Дахут, ее любовники или любовник, а также святой Гвеноле.

Градлон — противоречивая фигура. В одной из версий он пиратствовал на море и совершал набеги на Британские острова, в другой — был справедливым и набожным правителем и покровительствовал монастырям. Сдается мне, первая версия ближе к истине. Во всяком случае, она объясняет порочность Дахут и беспечность ее отца. Из северных земель Градлон привез черного огнедышащего коня по кличке Морварх и рыжую женщину по имени Мальгвен. Сочетание катастрофическое — колоритные чужеземки приносят мужьям одни неприятности, а кони завозят своих хозяев туда, где вдоволь черноты и огня.

При жизни Мальгвен не успела навредить королю и его народу, но оставила после себя малютку дочь, восполнившую материнское упущение. После смерти жены Градлон опустился и запил (или умножил свое благочестие), так что Спенс даже принял его за бретонского бога виноделия. К губам статуи короля на соборе города Кемпер (Финистер) в XIX в. подносили кубок с вином, приобщая ее к ежегодному местному празднику.

Дахут, лишившись отцовского надзора, последовала скорбным путем Жиля де Рэ. Сначала она бегала на дикий пляж, плескалась в волнах нагишом, а выйдя на берег, расчесывала свои огненные волосы, унаследованные от матери, и напевала гимн собственного сочинения, адресуемый «прекрасному синему Океану». Иногда в шуме волн девушке чудился голос, отвечающий на ее песню, — то баловались рыбаки, притаившиеся за соседней скалой.

Настал, наконец, их черед. Красивые стройные юноши получали тайные приглашения на рандеву в королевский дворец, и живыми их больше никто не видел. То ли их забирал ревнивый Океан, то ли сам дьявол (разница, впрочем, невелика), являвшийся к Дахут в облике черного человека. Дьявол подарил своей протеже заколдованную маску, которую она передавала молодому человеку якобы для конспирации. Всласть наигравшись с юношей, Дахут позволяла ему снять маску и с увлечением наблюдала за его мучениями — чем сильнее он тянул маску, тем прочнее она сжималась, пока бедняга не падал задушенный на пол. Приходил черный человек, запихивал труп в мешок и отвозил его к мысу Рац, в Бухту умерших, в надежде, что его подберет один из ночных кораблей.

Градлон, несмотря на свою праведность или благодаря своему алкоголизму, о проделках дочери не ведал. Заботясь о ближних или томясь с похмелья, он был занят обустройством города Ис. Город стоял на берегу моря и соединялся с ним огромным бассейном, спасавшим от наводнений во время прилива. В плотине, отделявшей бассейн от города, имелась потайная дверь (шлюз), ключ от которой висел у короля на шее на золотой цепочке. Ключ выкрала у отца Дахут, в результате чего город затопило море.

Зачем Дахут отомкнула ворота шлюза? На этот счет существует несколько мнений: 1) Ее подговорил дьявол, который исполнял волю Бога, решившего покарать Ис за нечестие его жителей. Реализация божественного плана вины с Дахут не снимает — незачем слушать дьявола! 2) Гибель Иса предсказал святой Гвеноле, а там уж как получилось. Естественно, Дахут не была его сообщницей — не дело святого приводить приговор в исполнение. 3) Желая впустить своего возлюбленного, Дахут перепутала ворота бассейна с воротами дворца. Это мнение отчасти оправдывает девушку — говорят даже, что возлюбленный был у нее единственный. Как обычно, всплеск чувств компенсируется оскудением ума. Дахут, впрочем, могла отпереть шлюз не по глупости, а сознательно — вдруг она ждала в гости Океан? 4) Бестолковая дочь получила роковой ключ прямо из рук папаши, допившегося до чертиков. 3) Дахут действовала в порыве отчаяния: дворцовые двери сотрясались под напором толпы родственников погибших юношей.

Ужаснувшись содеянному, Дахут бежит к своему отцу с криком «Океан, сэр!», тот мгновенно трезвеет (по другой версии, его растолкал Гвеноле), седлает Морварха и, усадив дочь позади себя, спасается бегством из обреченного города. Во время бешеной скачки по волнам Дахут падает с лошадиного крупа в море. И вновь не скажешь в точности, кто поспособствовал падению девушки. Может, это был Океан, настигший сладкоголосую певунью. Может, ее стянули с коня выплывшие на поверхность любовники, так и не взятые на корабли мертвых. А может, она упала сама, оглушенная призывом Гвеноле, обращенным к ее отцу: «Брось демона, сидящего позади тебя!» Есть, наконец, простейший вариант — Морварх не выдержал двоих.

Полет короля Градлона. Картина Э.В. Люмине (1884).

Удерживает ли король свою дочь или помогает ей упасть? Непонятно, откуда Гвеноле раздобыл второго коня, умеющего летать по морю

Первоначальная легенда на этом завершается. Но у нее есть продолжения, касающиеся судеб Градлона, Да-хут и города Ис. Праведный король продолжил свою деятельность на благо отечества, а его конная статуя украсила арку западного портала Кемперского собора, где ее впоследствии нагло спаивали вином. Судьбу пьяницы легко предугадать. Существует, правда, версия, что под воздействием обрушившегося на него горя он образумился и принял христианство, отрекшись от веры Дахут и грешных жителей Иса. Однако в другой леген-де, с Исом не связанной, Градлон встречается и беседует с последним друидом Бретани, а затем присутствует на его погребении по языческому обряду. Поскольку вразумления не состоялось, Морварх имел полное право увезти короля в уготованное ему пристанище в аду.

Дахут продолжает распевать океанические гимны или ублажать своих любовников на дне морском. У нее вырос рыбий хвост, но она по-прежнему выбирается на берег и расчесывает свои роскошные волосы. Она получила новое имя Моргана (Мария Моргана), совпадающее с именем великой колдуньи из цикла легенд о короле Артуре. По мнению Мурадовой, поводом для отождествления русалки Иса с феей послужило созвучие бретонского аг vorganez (от древнебретонского morgen, вероятно, от mor + genel или «море» + «рождаться») с именем Морганы. Однако, кроме Дахут, известны и другие морганы, например, те, что обитают у острова Уэссан (Финистер). Да и в легендах средиземноморских народов фею, живущую на морском дне и обманывающую путешественников призрачными видениями, зовут именно Моргана. Отсюда возникло италоязычное выражение «фата моргана», характеризующее мираж сложной формы.

Ну а Ис, погрузившись в море, в свою очередь стал порождать легенды. Самая горделивая из них гласит, что франки переименовали Лютецию в Париж, так как по-бретонски «Par Is» означает «подобный Ису». Согласно бретонским поверьям, Ис всплывет, когда Париж будет поглощен водой. Легенда двусмысленная. Париж может восприниматься и как город, подобный Ису по красоте, и как столь же развратный и погрязший в грехах. Его наказание станет прощением для Иса.

Статуя Градлона на фасаде Кемперского собора (XV в.). Благочестивый король печально ждет„когда его вновь начнут поить вином

Указать точное местоположение затонувшего города невозможно. По слухам, звон его колоколов, предупреждающих о шторме, отчетливо слышен возле приморского городка Дуарнене (Финистер). Одна из местных баек, по сути, повторяет рассказ Гервазия Тильсберийского о заоблачном корабле. Якорь рыбацкой шхуны зацепился за окно подводной церкви, по канату спустился моряк, увидевший совершавшееся в храме богослужение. По возвращении в Дуарнене настоятель прихода объяснил моряку его видение: «Если бы ты предложил священнику помочь отслужить мессу, город Ис выплыл бы из вод». Раз в Исе служат мессу, значит, город не был гнездом языческих пороков. Но с другой стороны, что это за священник, которому должен сослужить простой моряк?

Ис регулярно высылает на сушу делегатов, морочащих голову простым смертным. Одна женщина, спустившись на пляж, застала там целую ватагу купцов, торгующих возле своих лавок. Они стали наперебой предлагать ей товар. «Честные бретонки не берут на пляж деньги», — заявила она купцам. Огорченные купцы посетовали на ее здравомыслие — уплати она хотя бы одно су, подводный город был бы спасен.

Двое молодых собирателей водорослей работали ночной порой на берегу, когда к ним подошла старуха, сгибающаяся под тяжестью дров.

— Голубчики, окажите услугу бедной уставшей бабушке, донесите дровишки до моего домика, — прошамкала она.

— Бабуся, ступай с Богом. Не видишь — мы заняты!

В ответ последовала многоэтажная тирада:

— Будьте вы прокляты, гнусные сосунки! Чтоб вы сгнили живьем! Чтоб водоросли забились вам в глотку! Чтоб у ваших матерей отсохли ноги!

Молодые люди ошеломленно взирали на разбушевавшуюся бабушку, а та, завершив перечень благих пожеланий, подвела неутешительный итог:

— Если бы вы сказали «да», вы бы воскресили город Ис!

И тут же испарилась. Юноши вернулись домой молчаливые и задумчивые. На прощание один из них признался другому:

— Может, оно и к лучшему. Мне почему-то не хочется воскрешать город Ис…

Легенда о Градлоне и Дахут по оригинальности и сложности не знает себе равных в мировом фольклоре. Но о кое-каких городах и странах необходимо упомянуть. Библейские Содом и Гоморра были уничтожены за грехи горожан и, по преданию, располагались в районе Мертвого моря. Страна атлантов была затоплена за «роскошь, алчность и гордыню» ее жителей (Платон, диалог «Критий»). Ведическая Трипура пострадала из-за оскорбления, нанесенного богам населявшими ее демонами (асурами). «Их падение обусловлено собственной массой, их губит избыток величия» (Шри Ауробиндо).

Русские церкви и монастыри уходят под воду, оскверненные языческими празднествами и неслыханными грехами паствы или заселенные нечестивцами и разбойниками, а село в Черниговской губернии проваливается в болото из-за занятий сельчан ведовством. Мрачным случаям можно было бы противопоставить светлый град Китеж, но скудные сведения о нем появились не ранее XVII столетия, а в письменном виде они оформились во второй половине XVIII в. в среде старообрядцев-бегунов. Это очень поздняя и сугубо литературная легенда, ставшая популярной в образованных кругах России благодаря роману «В лесах» П.И. Мельникова-Печерского (показательно, что Афанасьев о Китеже вообще не упоминает).

Невидимый град Китеж. Картина К. Коровина (1930)

Перечисленные города и страны, кроме Содома и Гоморры, продолжают жить под водой, но жизнь в них несладкая — из тех же русских озер изредка всплывают трупы злодеев, заражая воздух нестерпимым смрадом. Ниспосланная им кара вынуждает принять версию о нечестии бретонского Иса.

У ирландцев и валлийцев сохранились похожие легенды о затоплении. В Уэльсе уверяют, что потонувший город находится под заливом Кардиган, в Ирландии — под озером Лох-Ней. Ирландскую легенду пересказал Гиральд Камбрийский. И в его изложении некое злокозненное племя было наказано за свои грехи, а вся земля, где они обитали, затоплена. Непосредственной виновницей опять выступает женщина, то ли по глупости, то ли по забывчивости не закрывшая чудесный колодец. Вырвавшаяся оттуда вода покрыла всю поверхность грешной страны, превратив ее в озеро.

Непонятно, как из всего этого могли возникнуть представления о блаженном мире со стоящими под водой красивыми дворцами. Вот, например, видение такого мира из «Плавания Майль-Дуйна». Морякам, чей корабль заплыл в волшебное море, открывается панорама подводной страны. Она действительно кажется прекрасной. Но внезапно они замечают чудовищного зверя, сидящего на дереве, человека со щитом и копьем и пастухов со стадом. При виде чудовища воин и пастухи кидаются врассыпную. Зверь же, не слезая с дерева, вытягивает шею, достает пастью до ближайшего быка, втаскивает его наверх и жадно пожирает. «Когда Майль-Дуйн и его спутники увидели это, ужас и трепет еще сильнее охватили их, ибо им казалось, что они не смогут переплыть это море, не упав на дно: рыхлой, как облако, казалась вода его. Все же после многих опасностей они проплыли его». На ирландцев это счастливое место произвело не менее радужное впечатление, чем добрая бабушка из Иса на двух бретонцев.

Вход в преисподнюю

Кельтские страны и, в частности, Бретань внесли существенный вклад в формирование средневековых представлений о воротах, ведущих в преисподнюю.

В глубокой древности эти ворота ассоциировались с пастью зверя или чудовища, а то и с гигантской человеческой головой. Дохристианская апокрифическая литература наделила вход в преисподнюю пространственными характеристиками. Первая книга Еноха помещала ад под землей, на востоке, в пещерах высокой горы, в огромной пустыне, где нет никакой земли (1 Енох. 108: 3). Ранние христиане помнили слова Евангелия: «Сын Человеческий будет в сердце земли три дня и три ночи» (Мф. 12: 40). Побежденный Спасителем ад не имел другого местоположения, кроме как под землей. «Для нас преисподняя — не простое углубление, не какая-то наружу открытая клоака», — пояснял Тертуллиан, — но «в глубинах земли сокрытая бездна». Комментируя отрывок из Книги пророка Исаии: «Ты повержен вне гробницы своей как презренная ветвь, как одежда убитых, сраженных мечом, которых опускают в каменные рвы» (Ис. 14:19), святой Иероним толковал «каменный ров» как аллегорию подземной преисподней и делал вывод, что «ад находится под землей». В том же духе он понимал и строчку «Ты низвержен в ад, в глубины преисподней» (Ис. 14:15).

Постепенно аллегорическое восприятие рва, дыры, отверстия и вообще «простого углубления» сменилось буквальным — в таких местах из-под земли стало вырываться пламя и выползать демоны. Множество отверстий и углублений на поверхности земли наполнено водой — так вход в ад приобрел водную природу.

Впрочем, ад, окруженный водой, имел свою предысторию в Священном Писании. Святые отцы понимали отрывок из Книги пророка Ионы как иносказательную трактовку преисподней: «Ты вверг меня в глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня, все воды Твои и волны Твои проходили надо мною» (Ион. 2: 4). Однако Иероним сопоставлял «сердце моря» с евангельским «сердцем земли», очевидно, намекая на то, что и в морской бездне есть земля.

И в древних поверьях, и в церковном учении вода наделялась не только целительной, но и апотропеиче-ской ролью, поэтому ее соотнесенность с адом долгое время казалась нелепицей. Григорий Великий присвоил римским купальням функцию места для загробного искупления. Горячий и холодный воздух в них чередуются, вокруг бродят едва приметные призраки, а термальный пар можно принять за дуновение с того света. Иными словами, вода, хотя и сигнализирует о близости ада, врачует телесно и духовно.

Этим представлениям отвечали кельтские мифы о плавании к далеким островам. Адский остров находится в море, и море не дает силам ада заполонить материк. В рассказах о путешествии Брана иной мир размещался на острове, добраться до которого можно через некую скважину, но на котором нет святой горы.

В легенде о плавании святого Брендана моряки замечают возвышающуюся на севере, посреди океана гору. Гора очень высока, и ее вершина едва различима. От вершины расползается дым, и создается иллюзия, будто остров укутан туманом. Один из плывущих на корабле монахов, вероятно, приняв гору за остров блаженства, высаживается на берег. Он сразу же лишается сил и не может вернуться обратно. Выскочившие откуда-то демоны уводят его на казнь. Чуть позднее Брендану и его спутникам становится ясна природа этого острова: «Там находится Левиафан со своею свитой. Я видел, когда она поглотила вашего брата. Это губительная Преисподняя, испускающая пламя». В данном случае «сердце моря» и впрямь совпадает с «сердцем земли».

Тот же порядок — земля внутри, вода снаружи — соблюдается в позднейших источниках. Гиральд Кам-брийский в «Топографии Ирландии» описывает двухчастный остров на озере в Ольстере. Первая часть ласкает взор — там стоит церковь, прославленная визитами святых. Вторая часть нелюдима и ужасна, на ее поверхности проделано девять дыр, из которых вылезают бесы и мучают ночующих на острове людей. Судя по всему, за пределы острова бесы проникнуть не в силах.

В древней бретонской балладе герой, направляющийся в преисподнюю, пересекает Озеро боли, где в маленьких лодках плавают умершие в белых одеждах, а затем пробирается через долины крови. Во французской поэме «Гион Бордоский» (XIII в.) ад расположен на острове, именуемом Муасан. У Данте адские круги с шестого по девятый окружены Стигийским болотом и включены в пределы стен «города Дита» (Дитом автор называет Люцифера), образуя Нижний ад (Ад, 8: 67–75).

У ворот Дита. Иллюстрация Г. Доре (1861) к «Божественной комедии» Данте Алигьери

В легенде о чистилище святого Патрика (XII в.) на пустынном острове находится круглая и мрачная дыра. Если одушевленный истинным духом покаяния и веры проведет день и ночь в этом провале, он будет очищен от грехов и сможет увидеть мучения неправедных и радости добродетельных. Яков Ворагинский в «Золотой легенде» уточняет, как именно образовался вход в чистилище. По велению Господа Патрик нарисовал на поляне посохом круг, и тут же земля внутри этого круга разверзлась, и появился широкий и глубокий колодец. Многие из спустившихся туда назад не вернулись.

Вновь остров, вновь дыра, но на сей раз еще и колодец. Если он наполнен водой, то порядок меняется: внутри вода, а снаружи земля. Правда, земля в свою очередь окружена водой. Но вот у Гервазия Тильсберийского дело происходит не на острове, а на суше, у подножия Путеоланских гор. Там расположено мутное озеро, о котором ходят неясные слухи. Чтобы проверить их, к озеру направляется епископ. Достигнув берега, он слышит жалобно стонущие голоса. Кувшин масла, вылитьш в воду, очищает ее до такой степени, что епископ видит на дне останки медных врат и огромных железных засовов. «Святого мужа осенила мысль о том, что это и есть Врата Преисподней, которые сокрушил Господь наш Иисус Христос, когда сошел в Ад» (Императорские досуги, 3:17–18).

На чистилище намека нет. Вход в ад, да и сама преисподняя помещены под воду. Дно моря и дно озера — принципиально иные локусы, чем гора, расщелина, дыра в земле, сухой ров, пещера, жерло вулкана и т. п. К ним следует добавить наполненный водой колодец и болото (трясину). Для европейской мифологии уводящие в преисподнюю колодцы и обитающие в них злые духи не такая уж редкость. В псалме образ рва соединяется с образом трясины: «Извлек меня из страшного рва, из тинистого болота, и поставил на камне ноги мои и утвердил стопы мои» (Пс. 39: 3). Ле Гофф считает, что сказочный колодец, ведущий в иной мир, например колодец фрау Холле (дословно «Госпожи Преисподней») у братьев Гримм, сродни ветхозаветному рву погибели: «Ты, Боже, низведешь их в ров погибели» (Пс. 34: 24).

Для характеристики болота хватит, пожалуй, набора восточнославянских пословиц: «Был бы омут, а черти будут»; «Всякому черту вольно в своем болоте бродить»; «Гдзе балота, туды-й черт»; «Черт без балота ня будець, а балота без черта»; «Айдзе привык, черце? — а в болоце»; «Черт богато грошей мае, а в болоте сидить»; «Ганя, як черт по болоту»; «В тихом омуте черти водятся» («У тихому болоти чорта плодяцця»); «Из омута в ад как рукой подать!». Последняя пословица наиболее красноречива.

Дьявол и Христос. Фрагмент кальвера из Плугонвана (1554)

В фольклоре Бретани преобладает «водный» вход в преисподнюю. Бездонный колодец, прозванный Морским глазом, сообщается с одной стороны прямо с адом, а с другой — с океанскими глубинами. Истекающие из него воды норовят устроить новый потоп, но Бог не дает им этого сделать. Он выкопал русло реки Блаве, и та спускает воду из колодца обратно в море. В комнате необитаемого дома в Витре (Иль и Вилен) вырыт колодец, из которого каждую ночь выбирается дьявол. Поэтому дом называют Домом дьявола.

На дне Керприжанского пруда в Сен-Жан-дю-Дуа (Финистер) звонит колокол, прежде висевший на колокольне домовой церкви замка Керприжан. Но мессу под водой не служат и не приглашают людей принять в ней участие. Однажды дьявол переоделся священником и пришел на службу в Керприжан с целью похитить Святые Дары. Но когда он протянул лапу к дарохранительнице, раздался удар грома, и все увидели подлинный облик священника. Местный капеллан осенил его крестом, дьявол обернулся летучей мышью, взлетел на колокольню и в виде компенсации за моральный ущерб уволок оттуда колокол. Теперь он названивает в него в своей резиденции.

Ну а главный бретонский вход в ад расположен в горах Аррэ. Это обширное торфяное болото, известное под названием Ион (Финистер). Летом оно представляется цветущей пустошью, покрытой сиреневым вереском. По ней можно продвинуться до определенного места, а затем ухнуть в коварную трясину, которую местные жители считают бездонной и величают Иодик. Немногим смельчакам посчастливилось увидеть, как бурлит и кипит в ней вода, взбаламученная резвящимися внизу демонами. Неосторожному путнику, вздумавшему пересечь Ион, остается уповать только на архангела Михаила, блюдущего порядок в здешних местах. Болотным видениям, дьявольским звукам, разносящимся над окрестностями, а также страху бретонцев перед Ионом даются тривиальные объяснения: блуждающие огни, крики выпи, переизбыток несчастных случаев и т. п.

Трясина может приносить и пользу. С ее помощью избавляются от демонических черных псов, терроризирующих всю Западную Европу. В Бретани они предпочитают селиться около мостов. В конце XVIII в. возле моста в Камбри (Финистер) обитал пес, следивший за переезжавшими через реку. С 1836 г. черная собака с оскаленной пастью, из которой вылетали искры, постоянно дежурила у моста в Плуаре (Кот-д’Армор). В Морбиане на пути в Нуаяль-Понтиви встречался черный пес, загонявший прохожих в реку.

Для борьбы с чудовищами приглашались несколько священников. Связав пса молитвами, они волокли его к Иодику и, если сами не проваливались в трясину, сбрасывали туда свою ношу. В случае промаха существовала вероятность того, что пес никуда не денется, а осядет на болоте и начнет досаждать жителям окрестных деревень. Силы такого чудовища возрастали стократ, и священникам уже не удавалось его отловить. Боялся он только маленькой девочки, держащей в руках кувшинчик со святой водой и веточку бука, освященную в Вербное воскресенье. Но какая мать отпустит свою дочку в Ион даже с десятком кувшинчиков и веточек?

Морские призраки

Как правило, на поверхности моря и на его берегах объявляются утонувшие люди, и их манера поведения значительно более устрашающая, чем у хозяина морской преисподней. В подтверждение приведу несколько случаев.

В Северной Бретани дьявол частенько принимает облик рыбы. В пучинах вод он ведет беспрерывную войну с обычными рыбами, выпуская из пасти огонь, озаряющий всю морскую поверхность (фосфоресценция моря). Жителям города Сен-Мало (Иль и Вилен) попадается в сети рыба Николь — то ли сам дьявол, то ли одержимый им рыбак, мстящий после смерти своим товарищам. Но, кажется, кроме мелких пакостей, он ни на что не годен. Разве что пугает до умопомрачения подобно зайцу на развалинах или орловскому барану с его «Бяша, бяша!».

Во время рыбной ловли не рекомендуется впадать в депрессию. Рыбак из Морле, весь день впустую закидывавший сеть, пригорюнился, сидя в лодке и размышляя о своем будущем. Он даже не заметил, как море заволновалось, а на горизонте показался красный всадник на черном коне. Железные подковы скакуна выбивали искры, будто бы он мчался не по воде, а по камням. Всадник притормозил перед лодкой и закричал так, что его было слышно по всему побережью:

— О смертный, я пошлю тебе много рыбы и денег! Но ты должен отдать мне свою душу! Согласен?

Рыбак сонно поглядел на него и ответил:

— Нет.

Дьявол развернулся и ускакал. Вот и вся история — грустная, но поучительная.

Крик Анку. Скульптура на фасаде часовни в Бюла-Пестивьен (XVI в.)

Сравним поведение дьявола с повадками утопленников. Им было отказано в загробном покое еще в Древней Греции. Личности всех утонувших бретонцев слились в один жуткий образ по имени Ианник-ан-од (Жан с побережья), который считается морским аналогом бугул-ноз. Этот призрак помогает лучше понять нрав печальных оборотней. В сумерках он тоже издает предупреждающий крик «Иу-ху-ху!». Если кто-нибудь легкомысленно ответит на звучащий вдали зов, Ианник мигом преодолеет половину расстояния, отделяющего его от человека, и закричит снова. При втором отзыве он приблизится почти вплотную, а при третьем сомкнет свои цепкие пальцы на шее озорника.

На уловку Ианника прежде попадались только запоздалые гуляки, но в последнее время участились случаи удушения молодежи, выражающей свое ликование в форме звериного воя и иных «звуков джунглей».

Пустоши, примыкающие к рекам и прудам, облюбовал хоппер-ноз («ночной крикун»). Он старается привлечь ночного путника жалобными причитаниями, а потом либо пугает его, либо топит в воде. Сердце одного крестьянина он разжалобил криком «Матушка моя!». Родственные связи в большом почете в Бретани, поэтому крестьянин счел нужным полюбопытствовать, когда призрак успел обзавестись матерью. Хоппер-ноз обрадовался, и перед человеком мгновенно выросла черная фигура, достающая до звезд. Низко склонившись, она приблизила свое лицо к лицу крестьянина, и тот увидел мелкие острые зубки и гримасу плачущего младенца. В ужасе он перекрестился, и хоппер-ноз тут же исчез, а из кустов неподалеку донеслось обиженное лопотание.

Хоппер-ноз, бродивший по берегу пруда в Треда-ниэле (Кот-д’Армор), был при жизни одержим бесом. Он охотился на людей, а за ним в свою очередь следовал по пятам местный священник, приходивший его отчитывать. В одну из безлунных ночей призрака ждал триумф — он подкараулил священника и столкнул его в воду.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.

Ницше Ф. По ту сторону добра и зла

В пестром разнообразии бретонских легенд не так уж сложно отыскать первичные представления о выходцах из другого мира. Христианство не ужесточило и не очернило кельтских чудовищ, оно лишь дало им объективную оценку. Скелет с косой идеально замещал фигуру смерти; мертвая голова — катилась ли она по земле или пребывала в чьих-то руках — порождала горе и лишения, обусловленные прежним «культом голов»; ночные прачки, как и раньше, вершили кровавые судьбы, а морская стихия и острова мертвецов таили незримую угрозу.

Отдельные образы были изменены до неузнаваемости благодаря народным сказкам и деревенским суевериям, и теперь нельзя с уверенностью сказать, кем являлись в древности карлики, лунная тварь, мурьош и матагот, сухопутные и морские призраки. Легенды, испытавшие мощное инородное влияние и прошедшие куртуазную обработку, утратили присущий им страх, и о предках бретонских волков-оборотней и лесного дикаря Мерлина остается только гадать. Наконец, фольклор Бретани пополнился сугубо христианскими по происхождению «страшилками» вроде дьявольской книги, входа в преисподнюю, тайн феодальных замков.

В одном Гюйонварх и Леру абсолютно правы: кельтский иной мир, будь он источником наслаждения или царством кошмара, не знает ни понятия греха, ни понятия преступления. Дидактический элемент во все без исключения бретонские легенды привнесен христианством. Анку, позабыв про свою безжалостность, принялся читать мораль умирающим. Отрубленные головы стали изливать злобу преимущественно на убийц, а прачки и корриганы взялись воспитывать грубиянов и неучей. Жиль де Рэ превратился в кающегося грешника, и даже в ночных крикунах проснулась совесть.

Под слоем позднейшего морализаторства и литературной изысканности проступает темный лик древнего ужаса. Может, поэтому так унылы легенды Бретани, так сумрачны и строги ее жители? Они помнят о прошлом, а значит, прошлое им ближе и понятнее. Вечность открывается верующим в нее. И вновь, как когда-то у кельтов, перегородка рушится, и перед людьми распахивается «дверь иного мира». Раскрытая дверь — вот причина истовой веры бретонцев во Христа. Они не отрекутся от Церкви, ибо только Церковь способна их защитить. Древние божества не были снисходительны к своим почитателям — что же ожидать народу, принявшему другую веру?

Многовековая духовная брань сделала бретонцев равнодушными к заботам века сего. Политические страсти и социальные утопии миновали Бретань. Бретонцы не гонялись, как народ Шатова («Бесы»), за «своим богом», тем более не собирались носить его на виду у всего мира. Но они вправе ожидать, что «новое пришествие» совершится именно в Бретани. Христос не лишит своей поддержки того, кто в ней нуждается, будучи приобщенным к страшным тайнам инобытия.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. М.: Эксмо; СПб.: Мидгард, 2008.

Баринг-Гоулд С. Книга оборотней / Пер. Е. Третьяковой, Т. Казаковой. СПб.: Азбука-Аттикус, 2010.

Баринг-Гоулд С. Мифы и легенды Средневековья / Пер. И.Б. Куликовой. М.: Центрполиграф, 2009.

Бондаренко Г.В. Повседневная жизнь древних кельтов. М.: Молодая гвардия, 2007.

Веселовский А.Н. Мерлин и Соломон: Избранные работы. М.: Эксмо-Пресс, 2001.

Волков А,В. Код Средневековья. Загадки романских мастеров. М.: Вече, 2013.

Волхв Богу мил. Магия мертвой головы. М.: ООО «Издательство Велигор», 2011.

Волшебная книжечка. Кельтское наследие. Бретонские легенды / Пер. А.Р. Мурадовой. М.: Форум, 2011.

Горелов Н.С. и др. Волшебные существа: Энциклопедия. СПб.: Азбука-Классика, 2008.

Гуревич А.Я. Избранные труды. Культура средневековой Европы. СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 2007.

Гюисманс Ж.К. Без дна / Пер. В. Каспарова; вступ, статьи Ж.К. Фрера и В. Каспарова. М.: Эниг-ма, 2006.

Гюйонварх К.-Ж., Леру Ф. Кельтская цивилизация / Пер. Г.В. Бондаренко, Ю.Н. Стефанова. СПб.: Культурная Инициатива, 2001.

Жизнь чудовищ в Средние века / Пер. Н.С. Горелова. СПб.: Азбука-Классика, 2004.

Зеленин Д.К. Очерки русской мифологии. Умершие неестественной смертью и русалки. М.: Эксмо; СПб.: Terra Fantastica, 2002.

Ирландский эпос / Под ред. А.А. Смирнова. М.: Художественная литература, 1973.

Каррен Р. Оборотни. Люди-волки / Пер. Э.И. Мельник. М.: Эксмо, 2010.

Лайсафт П., Михайлова Г Л. Банши: Фольклор и мифология Ирландии / Пер. Н. Чехонадской. М.: ОГИ, 2007.

Ле Браз А. Легенда о Смерти: Рассказы / Пер. Л. Торшиной. СПб.: Азбука-Классика, 2008.

Ле Гофф Ж. Рождение чистилища / Пер. В. Бабинцева, Т. Краевой. Екатеринбург: У-Фактория; М.: ACT, 2009.

Ле Гофф Ж. Средневековый мир воображаемого / Пер. Е.В. Морозовой. М.: Прогресс, 2001.

Мабиногион. Легенды средневекового Уэльса / Пер. и комм. В.В. Эрлихмана. М.: Ладомир, 1993.

Мифы народов мира. Т. 1–2 / Іл. ред. С.А. Токарев. М.: Советская энциклопедия, 1991,1992.

Михайлова ТА. Суибне-гельт зверь или демон, безумец или изгой. М.: Аграф, 2001.

Пауэлл Т. Кельтьі. Воины и маги / Пер. О. А. Павловской. М.: Центрполиграф, 2009.

Петрухин В.Я. Мифы древней Скандинавии. М.: Астрель, 2001.

Плавание святого Брендана: Средневековые предания о путешествиях, вечных странниках и появлении обитателей иных миров / Пер. Н.С. Горелова. СПб.: Азбука-Классика, 2010.

Похищение быка из Куальнге / Пер. С.В. Шку-наева и Т.А. Михайловой. М.: Наука, 1985.

Предания и мифы средневековой Ирландии / Пер. С.В. Шкунаева. М.: Издательство МГУ, 1991.

Предания кельтов Бретани / Пер. А.Р. Мурадовой. М.: Менеджер, 2001.

Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки. М.: Лабиринт, 2010.

Роллестон Т. Мифы, легенды и предания кельтов / Пер. Е.В. Глушко. М.: Центрполиграф, 2004.

Сеньоль К. Сказания о дьяволе / Пер. В. Ломм, Е. Меникова. М.: Энигма, 2002.

Спенс Л. Легенды и рыцарские предания Бретани / Пер. А.Б. Давыдовой. М.: Центрполиграф, 2009.

Французские народные сказки / Сост. Е.А. Лопыревой. М.—Л.: ГИХЛ, 1959.

Шатобриан де Ф.Р. Замогильные записки / Пер. О.Э. Гринберг и В.А. Мильчиной. М.: Издательство имени Сабашниковых, 1995.

Широкова Н.С. Культура кельтов и нордическая традиция античности. СПб.: Евразия, 2000.

Широкова Н.С. Мифы кельтских народов. М.: ACT, Астрель, Транзиткнига, 2005.

Шюре Э. Великие легенды Франции / Пер. Т.В. Кравченко. М.: Алетейа, 2003.

Элиаде М. История веры и религиозных идей. Т. 1–3 / Пер. под науч. ред. В.Я. Петрухина. М.: Академический Проект, 2009.

Юнг К.Г. Символы превращения в мессе / / Ответ Иову. М., 1995.

Brasey Edouard. La Petite Encyclop6die du merveil-leux. Paris: Le pre aux clercs, 2008.

Brekilien Yann. Les mythes traditionnels de Bretagne. Editions du Rocher, 1998.

Dubois Pierre. La grande encyclopedic des lutins. НоёЬеке, 1992.

Jigourel Thierry. Merlin, Tristan, Is et autres contes brittoniques. Paris: Jean Picollec editeur, 2005.

Le Braz Anatole. Magies de la Bretagne. Paris: Robert Laffont, 1994.

Le Stum Philippe. Fees, Korrigans & autres creatures fantastiques de Bretagne. Rennes: Ouest-France, 2003.

Luzel Francois-Marie. Nouvelles Veillees bretonnes. 1856–1894. Rennes: Terre de brume, 1997.

Sand George. L6gendes rustiques. Gueret: Verso, 1987.

Sebillot Paul. Mythologie et folklore de Bretagne. Rennes: Terre de brume, 1995.

Примечания

1

Единственный прилично сохранившийся романский портал украшает западный фасад базилики Сен-Совер де Динан (Кот-д’Армор), XII в.

2

Так расставил акценты Дез Эрми (и сам Гюисманс). Те, кто испытывал симпатию к югу, обращали внимание не на шумность и ветреность южан, а на грубость и незатейливость северян: «Вся Римская церковь основывается на чисто южном недоверии к природе человека, которое, как правило, совершенно неверно понимается на севере» (Ницше Ф., «Веселая наука»). Феодальная романская символика родилась на юге, а простонародная Реформация вызрела преимущественно на севере. Но в оценке французского легкомыслия писатель с философом сходятся. Гипертрофированную чувствительность парижан Ницше называл «симптомом расового и фамильного декаданса» («Воля к власти»).

3

В дальнейшем при разговорах о кельтах, кроме специально оговоренных случаев, будут цитироваться ирландские саги. Такого понятия, как «бретонская сага», не существует.

4

Тромени (сокр.) — «монастырская (религиозная) процессия». Иногда Тромени ошибочно возводят к кельтскому празднику в честь бога Луга — Лугнасад («собрание Луга»), отмечавшемуся 1 августа.

5

Две последние детали явно добавлены позднее для нагнетания страха. В старинной песне нарочито подчеркивается худоба Анку: «Ужасна твоя худоба; и на палец толщиной нет плоти на твоих костях!»

6

Эта традиция находится в странном противоречии со славянским обычаем вертеть туда-сюда несомый на кладбище гроб, дабы покойник запутался и не смог отыскать обратной дороги к дому.

7

Мурадова А.Р. Аг таё! (mell) benniget — «священный молот» как средство эвтаназии в бретонской традиции. Автор говорит, что «Анку никоим образом не связан с деревьями» (имеется в виду дупло, где прятали камень), хотя в другом месте упоминает сказку, в которой Анку сторожит Древо добра и зла.

8

По версии В. Лауфера, танец скелетов имел тибетские корни. Согласно М. Элиаде, тибетские ламы практиковали созерцание «белого, сияющего огромного скелета, из которого вырывается пламя, столь могучее, что заполняет собой всю Пустоту Вселенной». Столь яркий образ вопиет о переосмыслении, результат которого — пляшущие в языках адского пламени скелеты.

9

В Бретани самая известная «Пляска смерти», равно как и легенда о троих мертвых и троих живых, украшает стены часовни Кермарья-ан’Искит де Плуа (Кот-д’Армор). Это фрески середины XV в.

10

Пер. О. Цыбенко.

11

Мельвиль М. История ордена тамплиеров / Пер. Г.Ф. Цыбулько. СПб.: Евразия, 2003. С. 304–305, 362.

12

Демурже А. Жизнь и смерть Ордена тамплиеров. 1120–1314 / Пер. А.П. Саниной. СПб.: Евразия, 2008. С. 286–287.

13

Уолтер Мэп думал, что залив назвали в честь подвергшейся насилию умершей девы.

14

Передур — двойник Персеваля, «рыцаря чаши», героя Кретьена де Труа, чей Грааль ввиду незаконченности романа так и остался тайной. Per — это «чаша», a Keval и Kedur имеют значение, близкое к понятию «рыцарь». Имя Передур вне связи с блюдом упоминают «Анналы Кум-брии» (447–954) и Гальфрид Монмутский.

15

С. Баринг-Гоулд приводит весьма сомнительное стихотворение валлийского барда Талиесина, в котором Бран Благословенный дарит волшебную чашу из озера ирландскому королю Матолху, а затем, поссорившись с ним, отрубает ему голову и кидает ее в эту чашу. В результате чудесные свойства чаши не возрастают, а наоборот — полностью исчезают!

16

Тетте J.D.H. Die Volkssagen von Pommem und Riigen. Berlin, 1840.

17

Сказка «Ведьма и поповский сын» из собрания Афанасьева.

18

Левкиевская Е.Е. К вопросу об одной мистификации, или Гоголевский Вий при свете украинской мифологии / / Studia mitologica slavica. Knj. 1. Ljubljana, 1998. C. 311.

19

Предлог «за» придает сидению пращуров таинственность. Ведь в повседневной жизни сидят не за огнем, а у огня. В эту фразу, впрочем, напрашивается другой предлог — сами догадайтесь какой.

20

Березкин Ю.Е. Киртимукха, сисиутль и другие симметрично-развернутые изображения индо-тихоокеанского региона // Азиатский бестиарий. СПб.: МАЭ РАН, 2009. С. 9–22.

21

Назиров Р.Г. Череп на шесте. Международные параллели к одному русскому сказочному мотиву / / Фольклор народов РСФСР. Уфа, 1982. С. 33–43.

22

Толстая С.М. Славянские мифологические представления о душе / / Славянский и балканский фольклор. Народная демонология. М.: Индрик, 2000. С. 90.

23

С.В. Шкунаев, однако, утверждает, что каирн был связан «со знаменитыми погребениями, памятью о каких-либо событиях».

24

Сам Кухулин тоже был не промах. Он специализировался на оптовых водружениях: «Сошелся с врагами Кухулин и, одолев их, срубил у всех головы. В землю вкопал он двенадцать камней и на каждый водрузил голову воина».

25

Церковь не доверяла «упорядочиванию». На всякий случай святой Раудан, один из апостолов Ирландии, проклял Темру, и столица опустела вплоть до прихода завоевателей.

26

В позднейшей саге из цикла Финна Мак Кумала отрубленная голова шута жалуется, что ее лишают еды, и, по обыкновению, предрекает несчастье и смерть.

27

В книге об английских привидениях я пожурил англичан за их страх перед домовыми черепами. Теперь, после ознакомления с опытом других народов, я признаю свою ошибку — от этих черепов лучше избавиться, а не вступать с ними в высокоумную беседу.

28

29

Леви-Брюль Л. Сверхъестественное в первобытном мышлении. М.: Педагогика-Пресс, 1994. С. 519.

30

Леви-Строс К. Мифологики. Т. З / Пер. Е.О. Пучковой. М. — СПб.: Университетская книга, 2000. С. 40–41, 67–71.

31

Рябова EjA. Аокумо — Голубой паук. 50 японских историй о чудесах и привидениях. М.: Наталис, 2002.

32

Несмотря на громкое название, в саге описываются только неудавшиеся попытки разбойников поджечь дом Да Дерга. Момент самого разрушения заслонен путешествием Мак Кехта за водой для короля.

33

Прежде это правило распространялось и на религию — скажем, Сын Божий бывал либо ренановским Иисусом, либо Осирисом, — но теперь верующим дали поблажку.

34

На мой взгляд, красные глаза и способность некоторых карликов умерщвлять людей еще не служат гарантией их принадлежности к прислужникам смерти.

35

Вилы — очень необычные существа. Не исключена даже их связь с царством смерти. Сербское название схоже с именами богов подземного мира (литовский Веле, русский Велес). В отдельных местностях вилы изображаются безносыми, а их хоровод напоминает готическую «Пляску смерти» с участием скелетов. Поэтому, научившись мудрости, юноша может вскоре отдать концы.

36

Можно сравнить ее с марой-женщиной, пришедшей на смену маре-карлику. Правда, восточные славяне карликов не знали, их мара почти всегда женского пола.

37

Пер. О.А. Смирницкой.

38

Нынешнее здание замка построено в XVIII в.

39

Пер. А.С. Бобовича.

40

Ле Гофф доказывает устойчивость в Средние века тождества лес — пустыня. Постоянным эпитетом к существительному forest являлось прилагательное gaste («опустошенный, пустой, засушливый»), а близкими по значению словами — существительные gast и gastine («пустынные места»).

41

Мелетинский Е.М. Средневековый роман. М.: Наука, 1983. С. 78.

42

В случае Суибне, замечает Михайлова, лексему clum следует переводить скорее как «шерсть, волосы на теле», чем как «перья».

43

Delarue, Paul. The Borzoi Book of French Folk-Tales. New York: Alfred A. Knopf, 1956. P. 384–385.

44

Пер. Б.Л. Пастернака.

45

Легенда о Вивиане претерпела ту же метаморфозу, что и легенда о крысолове из Гамельна. В исторической хронике флейтист упрятывал детей в горных недрах, а в литературном изложении приводил их в чудесный цветущий сад.

46

Пер. И.М. Дьяконова.

47

Пер. С.В. Шервинского.

48

Пер. С.П. Кондратьева.

49

Пер. А.Н. Егунова.

50

Каннабих Ю.В. История психиатрии. Л.: Государственное медицинское издательство, 1928.

51

Другая черта, роднящая Жиля и Салтычиху, — нападение на беременных женщин с разрезанием живота и извлечением плода.

52

Правда, тело сэра Эдмунда и его рука были погребены по отдельности, чем, вероятно, и вызвано беспокойство призрака. Куда девалась утерянная нога графа де Комбурга, мне неизвестно, но не думаю, что он похоронил ее с должным почетом, как Лебедев у Ф.М. Достоевского («Идиот»).

53

По другим данным, романтического свидания не было. Граф покончил с женой сразу же по ее возвращении из Парижа в 1526 г. Однако этой версии противоречит дата на надгробии Франсуазы — 16 октября 1537 г. Подробнее см.: Шоссинан-Ногаре Г. Повседневная жизнь жен и возлюбленных французских королей / Пер. С.В. Архиповой. М.: Молодая гвардия, 2003. С. 39–41.

54

Скотт В. Граф Роберт Парижский / Пер. Б.Т. Грибанова и Н.С. Надеждиной.

55

Пер. Г.А. Стратановского.

56

Женщина с клубком, веретеном или нитью имеет свою символику, тем не менее нельзя не обратить внимание на сходство поимки моряков королевой с повадками водяных лошадок и мурьоша.

Content

Александр Волков
Ужасы французской Бретани

ВСТУПЛЕНИЕ

ЧАСТЬ I. АНКУ

ЧАСТЬ II. МЕРТВАЯ ГОЛОВА

Голова-идол

Голова-дарительница

Голова беспокойная

Голова-убийца

Голова преследующая

ЧАСТЬ III. КАРЛИКИ И ДЕМОНЫ

Карлики

Ночные прачки

Тварь на луне

Демоны в обличье зверей

Демоническая книга

Дьявольские камни

ЧАСТЬ IV. ЛЕСНОЙ ЧЕЛОВЕК

Мерлин и его безумные коллеги

Человек или демон?

Любовь Мерлина

ЧАСТЬ V. ВОЛКИ-ОБОРОТНИ

От Греции до Скандинавии

Оборотни кельтов и бретонцев

ЧАСТЬ VI. УЖАСЫ ЗАМКОВ БРЕТАНИ

Сладкие грезы и горькие слезы Жиля де Рэ

Лошади, ноты, любовницы и зайцы

ЧАСТЬ VII. ТАЙНЫ МОРЯ

Острова и корабли мертвых

Утонувший город

Вход в преисподнюю

Морские призраки

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

Примечания