Уильям Дж. Таппли

Жертва

Сокращение романа выполнено Ридерз Дайджест Ассосиэйшн, Инк. по особой договоренности с издателями, авторами и правообладателями. Все персонажи и события, описываемые в романах, вымышленные. Любое совпадение с реальными событиями и людьми — случайность.

* * *

ВЗРЫВ В ЗДАНИИ ФИЗИЧЕСКОГО ФАКУЛЬТЕТА МАССАЧУСЕТСКОГО УНИВЕРСИТЕТА УНЕС СЕМЬ ЖИЗНЕЙ. ПРЕДПОЛАГАЕТСЯ, ЧТО ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЗА НЕГО НЕСЕТ ГРУППА ПРОТИВНИКОВ ВОЙНЫ

Амхерст, штат Массачусетс, 24 августа 1971 года

Во вторник, в 3.04 утра, Кэбот-Холл — здание, в котором размещался физический факультет университета, — был разрушен взрывом бомбы, подложенной, как предполагается, выступающими против войны экстремистами.

Осенний семестр должен начаться через десять дней, а летний завершился неделю назад, поэтому университетский городок был в этот день практически пуст.

«Трудно даже представить, сколько людей могло погибнуть, если бы занятия уже шли полным ходом», — сказала пресс-секретарь университета Ева Шаллот.

Шестеро из семерых погибших при взрыве были аспирантами, их имена пока не названы. Седьмой предположительно связан с радикальной антивоенной организацией «Солдатская бригада».

В сделанном следователем ФБР Мартином Грили заявлении для прессы говорится: «Выбор времени для этой отвратительной акции отнюдь не случаен. Ровно год назад и практически в то же время прогремел взрыв в Стерлинг-Холле Висконсинского университета. Нет никаких сомнений в том, что события прошлой ночи также являются делом рук террористов, принадлежащих к левому крылу противников войны». Грили указал на то, что аресты не заставят себя ждать.

Взрыв в Висконсине прогремел прошлым летом — 24 августа, в 3.42 утра, — организатором его оказалась группа настроенных против войны студентов, принявшая название «Новогодняя банда». Четверо подозреваемых-студентов были арестованы. Пятому удалось скрыться.

ТЕРРОРИСТЫ, ПОВИННЫЕ ВО ВЗРЫВЕ В МАССАЧУСЕТСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ, АРЕСТОВАНЫ.

НАЗВАНЫ ИМЕНА ПОГИБШИХ.

ФБР: «ДЕЛО ЗАКРЫТО»

Амхерст, штат Массачусетс, 29 августа 1971 года

Прошлой ночью в одном из мотелей города Уайт-Ривер-Джанкшн, штат Вермонт, были арестованы два последних члена «Солдатской бригады», радикальной антивоенной группы вьетнамских ветеранов, несущей, как предполагается, ответственность за взрыв, который утром прошлого вторника унес несколько жизней в Массачусетском университете.

«Теперь под стражей находятся все наши подозреваемые», — заявил следователь ФБР Мартин Грили.

Предполагаемый лидер группы террористов, уроженец города Кини, штат Нью-Джерси, удостоенный нескольких военных наград ветеран Вьетнама Джон Кинкейд, был идентифицирован как седьмая жертва массачусетского взрыва. Шестью другими стали проводившие лабораторные исследования аспиранты.

«Кинкейд был мозгом этой группы, — сказал на пресс-конференции Грили. — Он скрывался от полиции, которая разыскивала его в связи с прошлогодним взрывом в Висконсине. В обоих случаях именно Кинкейд раздобыл и заложил взрывчатку, обращению с которой он научился, принимая участие в военных действиях. Судя по всему, в процессе минирования здания Массачусетского университета сбой в работе электронной схемы детонатора привел к его преждевременному срабатыванию. Мы считаем, что Кинкейд намеревался установить таймер на 3.42 утра — на время организованного им взрыва в Висконсине».

Отвечая на вопрос о том, что общего между взрывом в Массачусетсе и прошлогодним взрывом в Висконсине, Грили сказал: «В Висконсине взорвалась грубо сработанная самодельная бомба. Все организаторы этого преступления были, если не считать Кинкейда, радикально настроенными студентами. Взрыв же в Массачусетсе стал делом рук таких же, как Кинкейд, сбившихся с пути вьетнамских ветеранов, каждый из которых страдал либо от депрессии, либо от последствий контузии, либо был просто дезориентирован, что стало следствием их службы в армии. Помимо выбора времени и попытки привлечь внимание общественности к войне, общим для обоих взрывов является выбор объекта уничтожения».

В обоих университетских зданиях проводились финансируемые правительством исследования, имевшие военное назначение. Никакой информации о приготовлениях к суду над предполагаемыми террористами пока не поступило.

Глава 1

Времени было без чего-то пять вечера второго четверга октября. Я только что переговорил по телефону с моим последним на этот день клиентом, врачом-педиатром, который разводился с женой и хотел сохранить столько денег и достоинства, сколько позволит закон. Денег у него была куча, а вот достоинства — явная нехватка. Так уж действуют на людей разводы. И на их адвокатов тоже.

Я развернулся вместе с креслом, чтобы взглянуть в окно. Низкое предвечернее октябрьское солнце заливало теплым оранжевым светом кровли храма Троицы и отеля «Копли-Плаза», а внизу, на улицах, уже начинало смеркаться. Стояли последние дни бостонского бабьего лета. С росших на площади кленов понемногу облетали алые листья. В Новой Англии эту пору всегда отличает сладкая грусть. Вот уже четыре месяца, как уехала Эви, а о ловле форели мне до следующей весны нечего было и думать.

В дверь кабинета негромко постучали, и я, не оборачиваясь, сказал:

— Входи, Джули. По телефону я уже поговорил.

Я услышал, как у меня за спиной открылась дверь.

— Ты заметила, как рано стало темнеть? — спросил я, разворачиваясь в кресле. — Можно просто…

Я умолк. Поморгал. Покачал головой. Улыбнулся.

Это была не Джули, не моя преданная секретарша. Это была Александрия Шоу.

Я встал и обогнул свой рабочий стол, собираясь ее обнять. Она тоже улыбнулась, сделала шаг вперед и обняла меня.

— Джулия могла бы меня и предупредить, — сказал я. — Это сколько же времени прошло?

— Семь лет, — ответила она. — Чуть больше семи.

— Семь лет, как ты дала мне отставку. — Я на шаг отступил от нее. — Отлично выглядишь. — Впрочем, я тут же нахмурился: — Хотя что-то в тебе изменилось.

Она усмехнулась. Я хорошо помнил эту чуть кривоватую, циничную усмешку.

— За семь лет меняется практически все, Брейди.

— Да, но что-то в тебе не так. Что именно?

— Волосы длиннее, чем были тогда. В них появилась седина. Несколько новых морщин. Контактные линзы. Пара фунтов веса. — Она махнула рукой, отказываясь обсуждать свою внешность. — Вообще-то я по делу пришла. Мне нужен хороший адвокат.

— Очки, — сказал я. — Раньше ты носила очки. И они все время соскальзывали к кончику твоего носа.

— Именно поэтому я и обзавелась контактными линзами.

— Мне это казалось сексуальным, — сообщил я. — То, как ты подталкивала их указательным пальцем, возвращая назад.

— Все это было давно, — пожала плечами она.

— Стало быть, тебе нужен адвокат?

— Могу я угостить тебя выпивкой?

Я взглянул на часы и покачал головой:

— Мне нужно вернуться домой, пса покормить. Он меня ждет.

— Твой пес?

— Да, Генри. Генри Дэвид Торо. Он бретонец. Отлично знает, когда настает время ужина, и обижается, если я опаздываю.

— Мне следовало записаться к тебе на прием, — сказала Алекс. — Правда, насчет пса и его кормления Джули мне ничего не говорила.

— Зато, готов поспорить, наговорила много чего другого.

— Ну, нам же нужно было обменяться новостями о событиях последних лет. Джули всегда стояла на страже твоих интересов. И теперь стоит. Сегодня, прежде чем допустить меня к тебе, она постаралась увериться, что я заявилась с честными намерениями. Пришлось убедить ее, что совращать тебя я не собираюсь.

— Про Эви она тебе рассказала?

Алекс кивнула:

— Я огорчилась, услышав, что…

— Ну да, — сказал я.

— Как ты справляешься?

— Привыкаю понемногу, — улыбнулся я. — А на прием тебе записываться не нужно. Просто ты застала меня врасплох. Насчет Генри все чистая правда, однако выпить с тобой — мысль хорошая. Давай пойдем ко мне. У меня есть почти целая бутылка бурбона — «Ребел Йелл». Ты же всегда любила «Ребел Йелл».

— Ты уверен? Я насчет того, что…

— Что, собственно, сказала тебе Джули?

— Сказала, что ты купил дом в Бикон-Хилл и жил в нем с больничной администраторшей по имени Эви Баньон. Сказала, что Эви умна и очень красива, дала понять, что ты любишь ее. Но теперь Эви уехала, и ты не знаешь, когда она вернется, да и вернется ли вообще. — Алекс улыбнулась. — Сказала, что тебе одиноко, что в последнее время ты часто грустишь.

— Мне придется уволить эту женщину, — сказал я. — Уж больно она болтлива.

— Это точно, — подтвердила Алекс. — Но она искренне заботится о тебе.

— Эви уехала в Калифорнию, чтобы ухаживать за отцом, — сказал я. — Живет в его плавучем доме в Сосалито. Он умирает от рака поджелудочной железы. И я хорошо ее понимаю. Дело вовсе не в том, что она меня бросила.

— И все же она уехала.

— Да, — сказал я. — Она уехала.

С минуту Алекс молча смотрела на меня, потом сказала:

— Я совершила ошибку. Ладно, пойду запишусь у Джули на прием, — и повернулась к двери.

— Насчет выпить я говорил серьезно, — сказал я. — Я с удовольствием выслушаю тебя. И Генри тебе понравится.

Алекс снова повернулась ко мне:

— Я пришла не для того, чтобы затащить тебя в постель. Честно. И для протокола: отставки я тебе не давала.

— Ну в конечном счете дала. Полагаю, впрочем, что все было не так просто. — Я пожал плечами. — Мне легче думать именно так, вот и все. И кстати, я тебя простил.

Взгляд ее стал гневным:

— Ах ты меня простил?

— Шучу, шучу, — выставил я перед собой ладони.

— Это ведь ты целовался с той бабенкой, не так ли, Брейди Койн?

— Будешь бередить старые раны, — спросил я, — или познакомишься с моим псом, выпьешь приличного виски и расскажешь, зачем тебе понадобился адвокат?

Она снова с минуту глядела на меня в молчании, потом кивнула:

— Выпивка и пес — это меня устроит. А старые раны мы оставим на потом. — Алекс улыбнулась. — Ты всегда умел вывести меня из себя.

— И наоборот, — ответил я. — Что и составляло надежную основу наших отношений.

Алекс оставила свою машину у станции монорельсовой дороги в Эйлвайфе, а я пришел в офис на своих двоих и, поскольку вечер был приятный, теплый, мы решили пройтись от Копли-сквер, где находился офис, до моего дома на Маунт-Вернон-стрит пешком. Нас не покидала неловкость, естественным образом возникающая между двумя людьми, которые были в прошлом очень близки, но не разговаривали вот уже семь лет. Когда-то мы любили друг друга. А теперь превратились в людей почти чужих, в людей, которым приходится знакомиться заново.

И потому, шагая по Ньюбери-стрит, мы обменялись кое-какими фактами своих биографий. Алекс по-прежнему жила в своем домике, стоявшем на проселочной дороге под городком Гаррисон, штат Мэн. Когда-то я каждый уик-энд ездил с ней туда из Бостона. Через пару лет после нашего разрыва она вышла замуж за портлендского застройщика, а еще через пару лет они развелись, сохранив, впрочем, дружеские отношения.

Она закончила книгу, над которой работала, когда мы были вместе, — сборник судебных дел, связанных с домашним насилием. Книга попала в несколько списков бестселлеров, занимая в них, впрочем, одно из последних мест, а Алекс получила приглашения на несколько ток-шоу. Потом она напечатала роман, в основу которого легло одно из этих дел. Роман приняли хорошо, и издатель уговорил ее написать еще один. Над ним она теперь и трудилась.

Я рассказал о том, как купил таун-хаус у родных моего клиента, ставшего жертвой убийцы, как получил вместе с домом пса, как Эви, Генри и я прожили в этом доме последние несколько лет и как в прошлом июне Эви купила билет в один конец — в Калифорнию.

О том, почему Алекс приехала из Гаррисона в Бостон, зачем ей понадобился адвокат и почему она решила, что адвокатом этим должен стать я, она ничего пока не рассказала, а я и не спрашивал.

Мы сидели в деревянных креслах посреди маленького, обнесенного высокой оградой садика, разбитого позади моего дома. На раскладном столике стояла бутылка «Ребел Йелл», а рядом с ней блюдо с клинышками острого вермонтского чеддера и крекерами. Мы пили виски со льдом из стаканов толстого стекла. Алекс уже успела скормить Генри изрядное количество сыра и завоевать его любовь на всю жизнь.

— А у тебя здесь мило, — сказала она, глядя в темнеющее осеннее небо. — Совсем не то, что прежняя дыра в Льюис-Ворф.

— Там была не дыра, — ответил я. — Просто у ее хозяина голова была дырявая.

Она замолчала на несколько минут. Мы выпили. Потом Алекс сказала:

— В общем, дело в моем брате, не во мне. Это я об адвокате. Адвокат нужен ему. Ты помнишь Гаса?

— Мы не были знакомы, — ответил я. — Но ты много о нем рассказывала. О своем старшем брате — Огастине. Он ведь фотограф, так?

— Фотожурналист, — сказала она. — Художественной фотографией он не занимался и на свадьбах или выпускных вечерах не снимал. Делал репортажи.

Я кивнул.

— Так зачем я ему понадобился?

— Он разводится.

— Минутку, — сказал я. — Ты воспользовалась глаголами в прошлом времени. Сказала, что Гас делал репортажи. Это означает…

— Тут довольно длинная история.

— Я готов поспорить, история эта как-то связана с причиной, по которой он хочет, чтобы его представлял я.

— Разумеется, связана, — согласилась Алекс. — Все со всем связано. Однако основная причина тут во мне. Это я хочу, чтобы его представлял ты.

— Ну так считай, что уже представляю, — сказал я. — Нет проблем. Пусть он просто позвонит мне, и все.

Я помолчал, колеблясь, потом прибавил:

— Мне очень приятно снова видеть тебя. Однако, если честно, я постоянно занимаюсь разводами, так что вряд ли отказал бы ему. Тебе не было никакой нужды…

— Как я уже говорила, — прервала меня Алекс, — это длинная история, Брейди. — И она положила ладонь мне на запястье. — Так ты возьмешься за его дело?

— Если он разводится в штате Массачусетс, где мне разрешено заниматься юридической практикой, то, разумеется, возьмусь.

— Сейчас он снимает квартиру в Конкорде. Работает в фотомагазине. А его жена живет с детьми в Бедфорде.

— Давно они разошлись?

— Чуть больше полугода назад. Это… Не понимаю, почему я тебе сразу не рассказала.

Я откинулся на спинку кресла:

— Продолжай.

— Чуть больше года назад Гас вернулся из Ирака, — сказала она. — Что там произошло, он не рассказывает. Но он потерял кисть правой руки. А Гас правша — вернее, был правшой. Поэтому фотографию он забросил. Говорит, что не может работать с камерой одной рукой. — Она отпила глоток виски. — У него две маленькие дочери. Мои племянницы. Клеа и Джуно. Его жена, Клодия, женщина очень милая — Гасси ведь объездил весь свет, а женился все-таки на девушке, с которой познакомился на выпускном вечере. Ну так вот, этой весной Клодия попросила его покинуть их дом, а теперь наняла адвоката и хочет развестись с ним, Гас же просто-напросто ничего не предпринимает.

— Да, адвокат ему понадобится, — сказал я.

— Я знаю, — согласилась Алекс. — Потому к тебе и приехала. Ты сможешь представлять интересы человека, который не хочет, чтобы их вообще кто-нибудь представлял, говорит, что ему на все наплевать?

— Если он не попросит меня об этом, не смогу, — ответил я. — У него, я так понимаю, депрессия.

— Конечно, у него депрессия — еще с тех пор, как он вернулся, — если это можно назвать просто депрессией.

— Посттравматическое стрессовое расстройство, так? — сказал я. — Он потерял кисть. И скорее всего, нагляделся всяких ужасов.

Она кивнула:

— Думаю, да. Он же за этим туда и ездил. Ужасы снимать.

— Он на кого-то работал?

Алекс покачала головой:

— Только не Гас. Он был независимым журналистом и гордился этим. Считал, что работать на кого-то — значит находиться под контролем. Терпеть цензуру. Он поехал в Ирак сам по себе и за свой счет. Всегда так делал. Всегда отправлялся куда-нибудь в поисках истории, о которой можно снять репортаж. Такую карьеру он себе выбрал. Искать истории, о которых никто еще не рассказывал, секреты и факты, которые, как он полагал, следует обнародовать. Гас считал, что это важно.

— А что он искал в Ираке?

— Этого я не знаю, — пожала плечами Алекс. — Он провел там больше года, а потом вернулся без правой кисти и никому ничего рассказывать не стал.

— Лечение он проходил? — спросил я. — От ПСР?

— Он состоит в какой-то группе взаимной поддержки. Или состоял. Посещает ли он ее сейчас, я не знаю. Зато знаю, что он принимает лекарства. — Алекс снова покачала головой. — Мне известно лишь немногое. Клодия позвонила мне, сказала, что разводится с моим братом, что брать адвоката он не желает, что она не может больше с ним жить, не хочет, чтобы он находился рядом с детьми, но беспокоится за него и думает, что адвокат ему все же понадобится. А я позвонила Гасу, сказала, что еду к нему. Думала провести у него несколько дней, попытаться настроить его нужным образом.

— И подрядить для него адвоката, — добавил я.

— Да, — сказала Алекс. — В идеале — тебя. Вообще выяснить, как он живет, могу ли я чем-то помочь ему.

Она вздохнула.

— В детстве Гас был моим героем. Я называла его Гасси. Его все любили, во всяком случае, так мне казалось. Он был очень хорошим спортсменом, сильным, красивым, и все время смеялся. И меня смешил. Был очень добр со мной. Я была его своевольной четырехглазой сестричкой. Но он не дразнил меня, не выводил из себя, не игнорировал, хоть и был на восемь лет старше. Он читал мне на ночь, учил играть в шашки…

В глазах у Алекс блеснули слезы.

— Ну вот, несколько дней назад я приехала к нему из Мэна, и он, по сути дела, дал мне понять, что остановиться у него я не могу, что ему необходимо одиночество. Было совершенно очевидно, что мое присутствие его раздражает. Ну, я сняла номер в «Бест-Вестерне», отеле, который стоит у кольцевой развязки Конкорда. Мы пару раз поужинали вдвоем, он делал вид, будто у него все в порядке. Но я же понимаю, что он просто пытается, как и всегда, избавить меня от лишних забот.

— И все же тебе было тревожно за него, — сказал я.

— Вся его жизнь пошла прахом, Брейди. Я понимаю, ему хочется самому во всем разобраться, но я могу хотя бы постараться, чтобы при разводе с ним обошлись по-честному. Сейчас он говорит, что ему на все наплевать. Однако может настать день, когда он пожалеет об этом.

— Ты совершенно права, — сказал я. — Я видел такое множество раз. Одна из сторон — как правило, муж — считает себя кругом виноватым или просто происходящее настолько угнетает его, что ему хочется махнуть на все рукой. Он думает, что если его облапошат, то так ему и надо.

— Точный портрет Гасси, — сказала Алекс.

— Он говорил тебе, что работает над чем-то? — спросил я.

— Да, но, думаю, просто для того, чтобы отвязаться от меня.

— А почему Клодия выгнала его из дома?

Алекс пожала плечами:

— Думаю, жить с ним сейчас очень не просто. Но я ее об этом не расспрашивала, решила не лезть не в свое дело.

— Если я стану адвокатом Гаса, это будет и мое дело. Хотя, пока он не согласился взять меня, все это лишь разговоры в пользу бедных.

— Он согласится, — сказала Алекс. — Я позабочусь об этом. И еще, для полной ясности, я собираюсь заплатить тебе.

— Ну разумеется. А как же.

— Да, вот именно. И нечего задирать передо мной нос, Брейди Койн.

— А я никогда и не задирал его перед тобой, Александрия Шоу, — ответил я и рассмеялся.

— Чтоб ты пропал, — сказала она. — Над чем это ты смеешься?

— У нас снова все как в старые времена?

Тут уж и она рассмеялась:

— Да, злить меня ты не разучился.

— Как ты насчет хорошего сэндвича или еще чего-нибудь в этом роде? — спросил я. — Я могу поджарить что-нибудь на гриле либо позвонить в пиццерию.

— А мне еще удается задевать тебя за живое? — спросила она.

— Значит, договорились: пицца. Ты по-прежнему предпочитаешь с артишоками и баклажанами?

— Вот видишь, тебя ничем не проймешь. И это всегда доводило меня до белого каления. Чего же удивляться тому, что я ушла от тебя. — Она шумно вздохнула, изображая недовольство. — И не забудь, на моей половинке пиццы должен лежать козий сыр.

Глава 2

В мае Дуглас Эппинг и его жена Мэри переехали из двухэтажного челмсфордского дома в купленную на старость квартиру в кооперативном доме в Чарльстоне, на самом берегу реки. Теперь, пять месяцев спустя, на следующий после моего воссоединения с Александрией Шоу день, Дуг расхаживал по моему кабинету, и лицо его становилось все более красным. Дугу уже под семьдесят, мужчина он высокий, лысый и сутуловатый. И выглядел он сейчас так, точно его того и гляди хватит удар.

— Успокойтесь, — сказал я. — Присядьте. Сделайте глубокий вдох.

Дуг ударил кулаком по ладони.

— Мэри тоже говорит, что не стоит так расстраиваться, — сообщил он. — А я вот расстроен, Брейди. И мне очень хочется поубивать этих сукиных детей.

Он плюхнулся на диван.

— Давайте лучше поговорим о том, как мы будем судиться с ними, — сказал я. — И постарайтесь никогда не упоминать при вашем адвокате о том, что вы хотите кого-то убить. Расскажите мне все с самого начала. Не торопясь.

— Хорошо. — Он набрал полную грудь воздуха, с шумом выдохнул его. — Значит, эти деятели из Лоуэлла, «Всеамериканские перевозчики», которых наняла Мэри, потому что они запросили меньше других и выглядели, по ее словам, очень мило, — первое, что они проделывают в день нашего переезда, это пригоняют слишком маленький фургон. А их бригадир — вовсе не тот малый, который показался Мэри таким милым, — говорит, на этот счет не волнуйтесь, сэр, и подразумевает, как вскоре выясняется, что они намерены втиснуть в свой фургон все бесценные вещи Мэри, независимо от того, найдется для них место или не найдется.

Дуг вскочил на ноги и принялся снова расхаживать по кабинету.

— И не успели мы опомниться, как…

— Дуг, — сказал я, — если вы задумали свалиться с инфарктом, сделайте это где-нибудь еще, ладно?

— Извините. Вы правы. — Он сел. — В общем, мне сразу, как только я увидел их паршивый фургончик, следовало сообразить, что дело плохо. Ну а второй их замечательный поступок оказался таким: они собрали все картины Мэри и свалили их на лужайке. Представляете, бесценные, написанные маслом полотна, акварели, все, что она собирала в течение сорока лет, валяется на траве, лицом к солнцу, а грузчики переступают через них с вещами, которые таскают из дома. Третье: я заговариваю с одним из них, молодым латиноамериканцем, спрашиваю у него, где он обучался работе грузчика, а он со смехом отвечает: «Какая еще учеба, друг? Я вообще-то кровельщик. Когда Сони из „Всеамериканских“ требуются грузчики, он просто обзванивает ребят вроде меня».

— То есть все эти грузчики были непрофессионалами из числа временно безработных? — спросил я.

— Насчет всех не знаю, — ответил Дуг, — но меня это не удивило бы. Поденщики на черной зарплате.

— Весьма интересная история, — сказал я.

— Да, особенно для любителя фильмов ужасов.

— И для любителей подсудных дел тоже, — согласился я. — Так, говорите, это была компания из Лоуэлла?

— Совершенно верно. «Всеамериканские перевозчики, Инк.». Так вот, вся эта история дурно запахла уже с той минуты, когда они прикатили к нам на своем игрушечном грузовичке. Я постарался добиться, чтобы хоть на картины никто не наступил. И они таки втиснули в фургон все наши вещи. Остальное прошло хорошо, так нам, во всяком случае, казалось. Мы добрались до Чарльстона, они разгрузили фургон, и, только начав распаковываться, мы обнаружили множество повреждений. Например, туалетный столик Мэри принадлежал ее семье на протяжении пяти поколений. Теперь его столешница вдавлена внутрь. Старинное кресло-качалка, которое стоит больше, чем мой «вольво». Обратилось в обломки. У одной из акварелей разбито стекло, сама акварель ободрана. Старую картину маслом, которая висела у нас над камином, просто-напросто проткнули насквозь. Продолжать — или уже хватит?

Я поднялся из-за стола:

— Я принесу нам водички. Посидите здесь.

Выйдя в приемную, я направился к стенной нише, в которой у нас стоял небольшой холодильник, а на нем кофеварка, достал из холодильника две бутылки воды, а затем подошел к столу Джули.

— Выяснишь для меня кое-что?

— Ради этого я тут и сижу, не так ли? — улыбнулась она.

— Это лишь одна из бессчетных и неоценимых услуг, которые ты мне оказываешь, — ответил я. — Так вот, посмотри, что можно найти о компании «Всеамериканские перевозчики, Инк.», которая базируется в Лоуэлле.

— Дело срочное?

— Да. Я хотел бы получить эти сведения, пока Дуг еще здесь.

— Нет проблем. Да, постой-ка. Тебе Алекс звонила.

— И чего она хотела?

— Ну, просто… в общем, перезвони ей.

— Когда закончу с клиентом, перезвоню.

Я вернулся в свой кабинет, протянул Дугу бутылку.

Сделав большой глоток, он спросил:

— На чем я остановился?

— Начав распаковывать вещи, вы обнаружили, что многие из них повреждены.

— Точно, — кивнул он. — Ну, я позвонил им, поговорил с тем малым, с которым разговаривала Мэри. Делани, так его зовут. Президент компании. Сообщил ему, что многие наши вещи пострадали при переезде, и высказался в том духе, что он, наверное, захочет договориться с нами по-хорошему. Он отвечает что-то вроде: «Да, сэр. Разумеется. Мы всегда выполняем наши обязательства — и ду-ду-ду». И говорит, чтобы я оценил повреждения и прислал оценку ему. Я нахожу в Чарльстоне малого, который ремонтирует антикварные вещи, и он составляет полную опись повреждений.

— Утрата отремонтированным антиквариатом его рыночной стоимости в ней учитывается? — спросил я.

— Нет. Он сказал, что для таких оценок мне понадобится кто-то другой. В общем, я отправил копию этой описи Делани. Прождал неделю. И ни слова от него не получил.

— В какую сумму был оценен понесенный вами ущерб? — спросил я.

— Чуть больше тринадцати тысяч.

— После того как вы поправите столешницу, склеите кресло, залатаете и подкрасите картины, эти вещи все равно уже не будут так хороши, как прежде.

Дуг кивнул.

— Я решил, что на какие-то компромиссы мне пойти все равно придется. Так или иначе, не дождавшись звонка от Делани, я попытался сам дозвониться до него. Оставлял сообщения на его голосовой почте. И в конце концов понял, что он, увидев на дисплее телефона мое имя, просто не отвечает на вызов. Тогда я звоню с сотового, и Делани отвечает. Да, конечно, говорит он, оценку ущерба он получил. Но она просто возмутительна, говорит. Я же не могу доказать, что все это сделали его грузчики, так? Максимум, говорит, что он может для меня сделать, это заплатить по страховке, указанной в нашем контракте, заплатить по шестьдесят центов за фунт веса, хотите берите, хотите нет. — Дуг вскочил, оттолкнувшись руками от дивана. — Бесценный туалетный столик восемнадцатого века весит примерно пятьдесят фунтов, Брейди. Так что этот малый намеревается заплатить мне за него тридцатку, это как, честно? Теперь вы понимаете, почему мне хочется кого-нибудь укокошить?

— Сядьте, Дуг, — сказал я.

— Да, конечно, — снова кивнул он. — Простите.

— Так чем все-таки закончились ваши переговоры с Делани?

Дуг улыбнулся:

— Я сказал ему, что следующий звонок он получит от моего адвоката. Прервал разговор и позвонил вам.

— И с того времени вы ничего больше о «Всеамериканских перевозчиках» не слышали?

— Нет. Ничего.

— Ну разумеется, — сказал я и покачал головой.

— Так что? — спросил Дуг. — Возьметесь вы за это дело?

— Конечно, возьмусь, — ответил я. — Мне нравятся дела, в которых сразу ясно, кто хороший человек, а кто мерзавец. А такие люди в нашей профессии встречаются гораздо реже, чем вы, возможно, думаете.

Я помолчал, затем спросил:

— Вы подписывали какое-нибудь соглашение об отказе от возможных претензий, связанных с вашим антиквариатом, заявляли, хотя бы устно, что согласны пойти на связанный с перевозкой риск?

— Нет. Эта тема вообще не затрагивалась.

— Однако контракт, в котором значились шестьдесят центов за фунт веса, все-таки подписали.

— Да. Вернее, его подписала Мэри. Шестьдесят центов за фунт каждой из поврежденных вещей. В контракте указывались и другие возможности, однако Делани сказал ей, чтобы она расписалась в этой графе, ну, Мэри так и сделала.

— Это плохо.

— Вы хотите сказать, что реальных денег нам получить не удастся?

— Этого я не говорил. Вам придется…

Тут в дверь постучали, и вошла Джули. Она положила на стол листок бумаги, улыбнулась и вышла.

Я просмотрел принесенную ею распечатку и сказал:

— Я говорю о том, что было бы лучше, если бы Мэри не подписывалась на шестьдесят центов, однако, если они действительно нанимают для работы первых попавшихся кровельщиков, платят им черным налом, используют фургоны неподходящих размеров, бросают картины на землю и так далее, мы получаем совсем неплохие козыри. Правда, вам придется кое-что сделать для меня, идет?

— Конечно. Что именно?

— Мне нужны качественные фотографии поврежденных вещей, — ответил я. — А если найдутся фотографии, которые показывают, какими они были прежде, это будет совсем хорошо.

— Мы сфотографировали все, когда оформляли страховку дома.

— В таком случае поговорите и с вашими страховщиками, — сказал я. — Не исключено, что они смогут оплатить ваши убытки.

— Я это выясню.

— Мне нужны две независимые оценки стоимости ремонта всех поврежденных вещей, — сказал я. — А кроме того, оценка двух независимых экспертов по антиквариату и искусству по поводу рыночной стоимости вещей — и теперешней, и той, какой она была бы, останься вещи невредимыми. Только позаботьтесь о том, чтобы эти эксперты согласились выступить в суде, если, конечно, до него дойдет дело, что маловероятно.

— Почему маловероятно?

— Потому что судебный процесс — это последнее, что нужно вашим перевозчикам. Они постараются уладить все миром.

— Ну да, конечно. Дурная реклама. Звучит обнадеживающе.

Я снова взглянул на принесенный Джули листок.

— «Всеамериканские перевозчики», — прочитал я. — Массачусетская корпорация, основанная в августе две тысячи второго. Офис на Кларк-стрит, Лоуэлл. И еще один на Аутлук-драйв в городе Нэшуа, штат Нью-Гэмпшир. Президент и генеральный директор Николас Делани.

Я вопросительно взглянул на Дуга.

— Это они самые, — подтвердил он.

— Ну хорошо, все, что мне требуется, я от вас получил, — сказал я. — Можно приниматься за работу. Вопросы у вас какие-нибудь есть?

Дуг Эппинг пожал плечами:

— Только один. Как по-вашему, мы сможем выиграть это дело?

— Таких обещаний я никогда не даю. Однако и не берусь за дела, которые кажутся мне провальными.

Я встал, он тоже. Я проводил его до приемной, сказав на прощание:

— Джули оформит необходимые бумаги. Как только у вас будет все, о чем я просил, дайте мне знать.

— Конечно. А пока…

— А пока я, как ваш адвокат, направлю им официальное письмо, выясню, кто их адвокат, и посмотрю, не захочется ли ему переговорить с мистером Делани и тем самым облегчить мою задачу.

Мы обменялись рукопожатиями, и Дуг ушел.

— Брейди, — сказала, помахав еще одной бумажкой, Джули, — сообщение от Алекс.

Я взял у нее бумажку, вернулся в кабинет. Джули написала: «Звонила миссис Шоу. Насчет ее брата. Перезвони ей на сотовый». Дальше стоял номер.

Я закрыл глаза и вспомнил, как вчера вечером мы с Алекс сидели у меня во дворе и уплетали большую пиццу, запивая ее кьянти. Алекс осыпала меня вопросами об Эви, и в конце концов я сообщил ей, что, уезжая в Калифорнию, Эви попросила меня жить нормальной жизнью, подразумевая под этим, что я волен «встречаться с людьми». Я сказал, что до сей поры большого желания встречаться с кем-либо не испытывал, да и особенно вольным себя не ощущал. А ощущал, что у меня есть обязательства перед Эви, — может быть, потому, что я по-прежнему люблю ее, хотя все может сводиться и просто к привычке. Я был совершенно уверен, что себя Эви связанной какими-либо обязательствами не считает.

Пока я все это рассказывал, Алекс серьезно вглядывалась в мое лицо, и я поневоле вспомнил, как она когда-то смотрела на меня поверх больших очков, какой привлекательной она мне тогда казалась… и какой привлекательной кажется сейчас, даже без очков, с одними только контактными линзами.

Мы оба немного опьянели от «Ребел Йелла» и кьянти, поэтому я сварил кофе и мы перешли в гостиную. Алекс устроилась на диване, я в кресле напротив нее. Мы пили кофе, и наш разговор обратился в конце концов к прежним дням, к тому, как мы познакомились, когда она, в то время журналистка, не давала мне прохода в связи со статьей, которую писала, к прожитым нами вместе годам. У меня возникло впечатление, что, если я попрошу ее провести со мной ночь, Алекс не откажет. Мысль эта была очень соблазнительной.

Под конец разговора мы решили, что Алекс достаточно трезва для того, чтобы садиться за руль, и я проводил ее по Коммон к станции монорельсовой дороги на Парк-стрит, откуда она могла доехать до Эйлвайфа, где стояла ее машина.

У входа на станцию Алекс обняла меня, поблагодарила за то, что я согласился помочь ее брату, сказала, что была очень рада повидаться со мной. Она коснулась рукой моей щеки, чмокнула меня в шею и, повернувшись, быстро пошла по лестнице вниз, на платформу.

Я возвращался домой, и мне страшно хотелось позвонить Эви.

Однако я не позвонил. Так уж у нас с ней было условлено. Она могла звонить мне, но получать мои звонки не желала. Ей нужно было, чтобы ничего не отвлекало ее от ухода за отцом. И она не хотела переживать. Не хотела скучать по мне, по нашему дому, по нашей совместной жизни. Пожалуй, я все это понимал.

Однако выпадали минуты, когда все это казалось мне несправедливым.

Глава 3

В субботу, сразу после семи вечера, я вошел в актонский ресторан «Ребрышки и плавники». Весь день лил дождь, однако ближе к вечеру резкий северный ветер разогнал тучи, и теперь октябрьское небо казалось припорошенным звездами.

Ресторан представлял собой большое, построенное в форме шалаша здание — очень много стекла и широкая веранда по всему периметру. Все это сильно походило на лыжную базу, только без лыжников. Почти все столики оказались занятыми. «Ребрышки и плавники» принадлежал к сети типовых ресторанов. Светлые сосновые панели, столы и стулья им под стать, кабинки, обитые винилом цвета ржавчины.

Из одной такой кабинки, расположенной у дальней стены, мне помахали рукой.

Я пошел на зов, маневрируя между столиками. Алекс сидела напротив крупного мужчины, с виду моего ровесника, с растрепанной рыжеватой бородой и редеющими волосами. Он изучал меню, а на меня даже не взглянул.

Я сел рядом с Алекс.

— Познакомься, Гасси, — сказала она своему визави, — это Брейди.

— Здравствуйте, — сказал я и протянул ему руку.

Гас опустил меню на стол, кивнул, не улыбаясь, взял мою правую руку своей левой и неуклюже потряс. Я только тут и вспомнил, что у него нет правой кисти.

— Вы, стало быть, ее старый ухажер, — сказал он. Я кивнул. — И она вас бросила.

— Верно, — ответил я. — Но я это заслужил. Сам виноват.

— На стороне гуляли, так, что ли?

Я взглянул на сидевшую рядом со мной Алекс. Она хмуро изучала меню.

— Все было несколько сложнее, — сказал я.

— Она иногда бывает порядочной стервой, — сказал он.

Вглядевшись в его лицо, я никакого намека на шутливость или иронию обнаружить не смог.

— Вся вина лежит на мне, — сказал я. — Алекс никогда не вела себя как стерва.

— Может быть, выпьем чего-нибудь? — спросила Алекс. — А, Гасси? Ты ничего не хочешь?

— Никто меня больше Гасси не называет, — ответил он. — А пить мне нельзя. Ты же знаешь.

— Я имела в виду колу, что-нибудь в этом роде.

— Ну, если эта чертова официантка когда-нибудь подойдет к нам… — согласился он.

— Для меня ты Гасси, — сказала Алекс. — Уж потерпи.

Он мрачно взглянул на нее, пожал плечами и перевел взгляд на меня.

— Она всегда была задирой. Я вот, правда, не понимаю, что тут сейчас происходит, а вы?

— Вы это о чем? — спросил я.

— Ну, не знаю, вы снова сошлись, что ли? И меня наконец решили познакомить с вами, раз уж ваши отношения наладились.

— Просто я думала, что вы друг другу понравитесь, — сказала Алекс.

Я вопросительно уставился на нее. Она закатила глаза, призывая меня сделать вид, что все идет нормально.

Гас наставил на меня палец:

— Вы снова поладили?

— Нет, — улыбнулся я. — Мы с Алекс всего лишь старые друзья. Хоть и не виделись уже несколько лет.

— Так что происходит-то? Почему мы здесь?

Я надеялся, что Алекс напомнит брату: я адвокат, который согласился помочь ему с разводом. Именно по этой причине она и позвонила мне в пятницу вечером и попросила встретиться с ней и Гасом в «Ребрышках и плавниках», на Второй авеню Актона.

— Перестань, Гасси, — попросила она. — Остынь.

— Ну да, — ответил он. — Все правильно, это и есть моя главная беда. Уж больно я горяч. Прошу прощения.

Тут к нашему столику подошла официантка. Алекс попросила принести колу, Гас тоже. Я — чашку кофе.

Официантка принесла напитки, приняла наш заказ — говяжий стейк с печеной картошкой для меня, салат с креветками и картошка фри для Гаса, палтус с рисом для Алекс — и ушла.

Алекс сидела рядом со мной, молча глядя на брата.

Я легонько толкнул ее плечом:

— Генри просил передать, что любит тебя.

— Милый старый Генри, — ответила она. И сказала, обращаясь к Гасу: — У Брейди живет пес по имени Генри Дэвид Торо. Совершенно очаровательный.

— Пес. Это хорошо, — кивнул Гас.

— Он бретонец, — добавила Алекс. — Ведь так, Брейди?

Теперь она смотрела на меня умоляюще.

— Так, — ответил я. И объяснил Гасу: — Генри — бретонец. Раньше их называли бретонскими спаниелями, но теперь официально переименовали в бретонцев. Строго говоря, они, насколько я понимаю, никакие не спаниели. Легавые. Превосходные охотники на птиц. Я на птиц не охочусь, хоть иногда и думаю, что мне следовало бы заняться этим, чтобы Генри мог выполнять свое предназначение. У всех собак присутствует в генах нечто придающее смысл их жизни. Ретриверам просто необходимо доставать из воды подстреленных уток. Терьерам — разрывать крысиные норы. Ну и так далее.

Говоря это, я смотрел на Гаса. Он сидел неподвижно, скрестив на груди большие руки. Челюстные мышцы его бугрились, глаза были устремлены куда-то поверх головы Алекс, и мне показалось, что он с трудом подавляет желание завопить.

Когда я замолчал, Гас, опустив взгляд, сказал:

— Интересная мысль. Насчет собак. Но ведь таковы и люди, вам не кажется? У них тоже имеется предназначение, верно? Возьмите меня. Я был создан для того, чтобы делать фотографии. А вы… — Я почувствовал, что он немного успокоился. — А кстати, кто вы?

— Адвокат, — ответил я.

— Адвокат, — кивнул он. — Значит, вы считаете, что в вашей ДНК заложена тяга к юриспруденции? Думаете, вы рождены для этого?

— Мой отец был адвокатом, — ответил я, — наверное, потому я и занялся правом. Я считаю, что мое предназначение, то, для чего я рожден, — это ловля форели. Не юриспруденция. Я стал адвокатом, но не родился им. Тут просто вопрос выбора. А что касается форели, этой страсти я не выбирал.

— Вы то, что вы есть, — снова кивнул Гас, — и деться вам от этого некуда.

Он поставил на стол правый локоть, оттянул обшлаг рукава. Вместо кисти и запястья у него имелась культя, покрытая чем-то вроде пластмассовой чашечки, телесного цвета.

— Вот мое новое предназначение, — сказал он. — То, во что превратился я.

— Ты все еще можешь снимать, — негромко сказала Алекс.

— Нет, — ответил он. — Чего не могу, того не могу. В моей группе мне то и дело напоминают: ты должен принять себя таким, каким ты стал, то есть одноруким, а люди, которые притворяются, будто я все еще остаюсь тем, кем был, меня только злят.

— Люди вроде меня, — пробормотала Алекс. — Извини. Но я все же твоя сестра.

— Все теперь передо мной извиняются, — сказал Гас. — Однако никакие извинения мне не помогают. — Он перевел взгляд на меня. — Кисть все время болит. Что довольно смешно, поскольку кисти-то у меня и нет.

Мы погрузились в молчание.

Спустя несколько минут официантка принесла заказанную нами еду. Мы занялись ею, а еще через минуту Гас сказал:

— Ладно, Брейди, я понял, в чем дело. Вы хотите заняться моим разводом. Вы всегда навязываете свои услуги людям?

Я взглянул на Алекс:

— Что ты ему, собственно, сказала?

— Прости, — покачала она головой. — Если бы я сказала ему правду, он не согласился бы встретиться с тобой. — Она взглянула на Гаса: — Ведь так?

— Так, — ответил он.

— Брейди ничего тебе не навязывает, — продолжала Алекс. — Это моя идея. Тебе нужен адвокат. А Брейди — самый лучший.

— Ты соврала мне, — произнес Гас. — Знала, что я не пришел бы сюда, если бы ты сказала, что хочешь свести меня с адвокатом.

— Это не было враньем. Но пусть так, наверное, я тебя обманула. Тебе необходим адвокат, а я не могу просто сидеть в сторонке и смотреть, как ты ломаешь свою жизнь. Прости, Гасси. Я люблю тебя. Ты мой старший брат.

— Никакой адвокат мне не нужен. Все это касается только меня и Клодии.

— Объясни ему, Брейди, — попросила Алекс. — Пожалуйста.

Я взглянул Гасу в глаза:

— Клодия наняла адвоката?

— Разумеется. И по ее словам, хорошего.

— У вас есть дети?

Он кивнул.

— Дом? Кредитные карточки? Банковский счет? Страховка? Пенсионный счет, что-нибудь в этом роде?

Гас отмахнулся от меня левой рукой:

— Я понимаю, о чем вы говорите. Но, видите ли, мне ничего этого не нужно. Пусть все достанется ей. Она это заслужила.

— А что Клодия? — спросил я. — Она работает?

— Она бухгалтер. Работает в одной лексингтонской фирме. Работа хорошая. И платят ей хорошо. Плюс медицинское страхование, льготы.

— Не то что у вас, а? — сказал я.

— Свободные фотожурналисты зарплату не получают.

— Какие-нибудь шансы на примирение существуют? — спросил я.

— Вряд ли, — покачал головой Гас. — Вы уж поверьте: Клодия поставила на мне крест, и я ее за это не виню. Она может оставить себе все, мне это безразлично.

— В том числе и детей, — сказал я.

— Все, что угодно, — пожал он плечами.

Алекс склонилась к нему над столиком:

— Это ты сейчас так говоришь. А подумай, что будет через год, через пять лет.

— Я не могу сейчас думать о завтрашнем дне.

— Вот именно, — сказала Алекс. — Потому-то тебе и нужен адвокат.

Он взглянул на меня:

— Вы не обижайтесь. Я признателен вам за то, что вы делаете. Вам обоим. Но по правде сказать, я предпочел бы, чтобы все просто оставили меня в покое.

— Меня такое желание тоже посещает, и довольно часто, — сказал я. — Но, увы, жизнь этого просто не допускает. Особенно когда человек разводится. Послушайте. Я оказался здесь потому, что мне нравится ваша сестра, а она любит вас и совершенно справедливо считает, что при разводе кто-то должен представлять ваши интересы. Вы взгляните на все под таким углом: лучший способ добиться, чтобы вас оставили в покое, — это передать все необходимые хлопоты в руки адвоката.

Он прищурился:

— Я полагал, адвокат нужен для того, чтобы одержать верх в драке. А я драться не собираюсь.

— Адвокат нужен для того, чтобы направлять ваши действия, — сказал я. — Возиться с документами. Вести переговоры. Следить за соблюдением ваших интересов.

— Так у меня только один интерес и есть — чтобы меня оставили в покое. А на что это вы намекали — насчет моих детей?

— Ваша жена может потребовать, чтобы детей полностью отдали на ее попечение, — сказал я. — Может лишить вас права видеться с ними. Может переехать в Калифорнию — или в Австралию — и забрать детей с собой. У вас ведь две девочки, так?

Он кивнул.

— Джуно и Клеа, — сказала Алекс. — Одной восемь, другой пять.

— Послушайте, — сказал я Гасу. — Позвольте мне взять на себя заботы об этом. Я ничего не стану делать без вашего согласия. Но и вы не можете просто-напросто ничего не делать. Существующая система не позволит. Так что мороки у вас будет выше головы. Ну, что скажете?

— А вы-то что с этого будете иметь? — поинтересовался он.

— Иметь? — переспросил я и уставился на него жестким взглядом. — Насколько я в состоянии судить, иметь я буду очередную головную боль: неврастеничного, старающегося посильнее навредить себе клиента, — я ткнул в него пальцем, — от которого я уже успел много чего наслушаться. Я прекрасно понимаю, во что ввязываюсь, берясь за ваше дело. Вы будете все время ныть и стонать, опаздывать на наши встречи, не отвечать на мои звонки, врать мне и вообще совать палки в колеса. Думаете, я прикатил сюда в субботний вечер потому, что у меня мало клиентов? Хотите верьте, хотите нет, но я не беру клиентов, если они мне не нравятся или если мне кажется, что в их делах для меня ничего интересного не найдется. Или вы думаете, что еще одно вонючее дело о разводе наполнит мою жизнь весельем и радостью?

Какое-то время Гас Шоу молча смотрел на меня. Потом улыбнулся:

— О’кей.

— Что значит «о’кей»? — спросил я.

— Я хочу, чтобы вы стали моим адвокатом. — Он перевел взгляд на сестру. — Мне этот парень нравится.

Она улыбнулась ему:

— Мне тоже.

— Со мной так никто больше не разговаривает, — сказал Гас.

— Сам напросился, — ответила Алекс.

Он повернулся ко мне:

— Ваша работа — делать то, что я захочу, правильно?

— Я буду вашим адвокатом, но не вашим рабом, — ответил я. — Мое дело — помочь вам понять, чего вы хотите, в чем состоят ваши интересы, а затем попытаться исполнить ваши желания.

— Но вы обязаны хранить мои секреты?

— Да, все, что происходит между нами, разглашению не подлежит, — ответил я. — Если вы становитесь моим клиентом, то можете смело доверять мне ваши тайны.

Он протянул мне через стол левую руку:

— Значит, по рукам.

Я пожал ее моей правой:

— Хорошо. По рукам.

— Нам нужно поговорить, — сказал он. — Правильно?

— Нужно, — ответил я. — Однако первым делом вам следует сообщить вашей жене, что я стану представлять ваши интересы.

— Зачем?

— Она должна известить об этом своего адвоката. Затем нужно будет поговорить уже нам, адвокатам. Вам известно, кто ее представляет?

Гас покачал головой.

— Это существенно, — сказал я. — Сообщите ей мое имя и номера телефонов. И как можно скорее. Ее адвокату наверняка захочется созвониться со мной.

Я протянул ему свою визитку:

— Только не забудьте.

Он взял визитку и спросил:

— А мы-то с вами когда поговорим?

Я пожал плечами:

— Можем начать хоть сейчас. Если нет, вам придется съездить в город — или мне приехать сюда.

— Машину водить я не могу, — сказал он. — Рук не хватает.

— Тогда давайте сейчас и начнем, — предложил я и взглянул на Алекс: — Тебе при этом присутствовать не положено.

Я встал, чтобы выпустить ее из кабинки. Алекс проскользнула мимо меня, прошептав:

— Спасибо.

— Давайте уйдем из этого дурацкого места, — предложил Гас. — Поедем ко мне на квартиру, там и поговорим. Это недалеко.

Мы с Гасом погрузились в мой БМВ и покатили к Конкорду. Он сказал, что снимает квартирку над гаражом, за большим старым колониальным домом, стоящим неподалеку от статуи Минитмена и копии деревянного моста, который висел над рекой 19 апреля 1775 года, в день, когда все началось.

На Монумент-стрит, примерно в миле от центра города, он указал мне на длинную подъездную дорожку. Гараж оказался подновленным каретным сараем. От основного дома его отделяла лужайка и густо разросшийся болиголов. По наружной стене гаража тянулась наверх деревянная лестница. Мы поднялись по ней, Гас достал из кармана ключ, и мы вошли в квартиру.

Квартира состояла из одной большой комнаты с наклонными стенами и мансардной ниши с кроватью. В стенах были прорублены треугольные окна, в потолке — два световых люка. Имелась также крошечная кухонька с бытовыми приборами из нержавейки; альков с кожаным диваном, двумя кожаными креслами и телевизором с плоским экраном; под одним из окон стоял стол, а на нем ноутбук и телефон; посреди комнаты — стол обеденный, а за перегородкой в половину стены — кровать. Все здесь выглядело совсем новым.

— Неплохо, — сказал я Гасу. — Очень уютно.

— Я первый съемщик этой квартирки. Получил ее с мебелью, телевизором, микроволновкой и так далее. Так что перевозить сюда мне пришлось только себя самого.

Кроме двери на внешнюю лестницу я увидел еще две. Одна была приоткрыта, за ней различался шкаф с одеждой. Я указал на другую:

— Там тоже шкаф?

Гас покачал головой:

— Нет, лестница вниз — туда, где Херб держит свои кареты.

— Кареты?

— Шучу. Это же бывший каретный сарай.

— Виноват, — сказал я.

Ни одной фотографии на стенах этого жилища фотожурналиста не наблюдалось. Если бы на кофейном столике не стояли две немытые чашки и тарелка, квартира выглядела бы нежилой.

— Давно вы здесь поселились? — спросил я.

— С тех пор, как Клодия выставила меня. С прошлого апреля. Мистер и миссис Кройден — это мои домохозяева, Херб и Бет, — обставили здесь все примерно в то время, когда мне понадобилось жилье. И один наш общий знакомый рассказал мне об этом. По-моему, они — Херб и Бет — мне обрадовались. Все-таки живая душа рядом. Они потеряли сына.

— В Ираке?

— Взрыв самодельной мины, — кивнул Гас. — Бессмысленная, идиотская случайность, как и все, что там происходит. — Он подошел к кофейному столику, переставил две пустые чашки на тарелку, поднял ее к груди и отнес в мойку. — Хотите колы? Или могу кофе сварить. Выпивки я не держу.

— Сойдет и кола, — ответил я и, пройдя к противоположной стене, присел на диван.

Минуту спустя Гас принес две банки колы, прижимая их левой рукой к груди. Опустив банки на кофейный столик, он сел напротив меня.

— Так что вы хотите узнать?

— Чего вы ждете от развода? — спросил я.

— Жду? — Он покачал головой. — Ничего. Это затея Клодии, не моя. Я хочу поскорее покончить с ним, вот и все.

— Вы же не хотите потерять детей?

— Конечно. Я полагал, что это само собой разумеется.

— Ничто не разумеется само собой. Именно поэтому вам и требуется адвокат.

— Мне просто надоела всяческая суета, понимаете?

— Если вам хочется, чтобы я ушел, я уйду.

— Нет, — сказал Гас. — Нам же нужно поговорить. — Он взглянул мне прямо в лицо: — Ну что, хотите услышать историю моей жизни?

— Я ваш адвокат, а не исповедник, — ответил я. — Речь идет о вашем разводе. И самое главное сейчас, чтобы вы мне не врали.

— Ладно, — кивнул он. — Так что вы хотите услышать?

— Я ничего о вас не знаю, — ответил я, — и мне не хочется получить от адвоката вашей жены какой-нибудь неожиданный удар. Сюрпризы нам не нужны, нисколько. Так что скажите мне сами — что я должен знать?

— Ну что же, у меня ПСР. И теперь это во многом меня определяет.

Я кивнул.

— Вы получаете какую-нибудь помощь?

— Я получаю лекарства, состою в группе взаимной поддержки. Не уверен, что мне это сильно помогает. Но члены группы стараются. Думаю, прок от них все-таки есть. — Он поднял перед собой изувеченную правую руку. — На самом-то деле я заболел еще до того, как мне оторвало кисть. Травматическим стрессом. Заболел в тот самый миг, когда самолет, на котором я летел, коснулся той проклятой Богом земли.

— А что произошло между вами и женой?

— Временами я сам себя не узнаю, — покачал головой Гас. — Я словно взлетаю к небу, наблюдаю за собой и гадаю, кто он, черт побери, такой — этот свихнувшийся, невыносимый однорукий тип, совершающий поступки, которых я никогда не совершал?

— Так что он совершил, этот тип? — спросил я.

— С катушек съехал, — криво улыбнулся Гас. — Обвинял жену в неверности. Доводил дочерей до слез. И жену. Да и себя тоже. За это его из дома и поперли. Понимаете? Это был не я. Если, конечно, не считать того, что это все-таки я. Во всяком случае, в том, что касается однорукости.

— А ваша жена действительно вам изменяла? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Гас. — Если и да, винить ее за это трудно. — Он помолчал, потом добавил: — Доказать я ничего не могу, но думаю, у нее кто-то был. И есть.

— Вы никого из домашних не били? — спросил я.

— Конечно нет. Я никогда… — Он встал, подошел к окну. — Нам обязательно копаться в этом?

— Я должен знать все, — ответил я.

— Да знать-то больше и нечего.

— Ну хорошо, — сказал я. — Отложим до другого раза.

Гас снова сел.

— Вот практически и все, о чем я сейчас думаю, — сказал он. — Об этом мужике, спятившем на глазах у своей семьи. О чужом человеке, в которого я превратился. А, ладно. Давайте не будем об этом.

— И вы больше не фотографируете?

— Я не могу, — ответил он. — Не могу делать это одной рукой. Сестра твердит, что я смог бы, но она ошибается. И злит меня страшно. Я пытаюсь привыкнуть к себе новому, а она настаивает на том, что ничего не изменилось. — Он покачал головой. — В общем, я получил работу в конкордском фотомагазине. Фотомагазин «Минитмен». Я понимаю, мне оказали услугу, дав эту работу. Я продаю фотоаппараты, рамки для снимков, ну и так далее. Думаю, меня взяли туда потому, что я довольно известный фотограф — вернее, был им. Печатался в «Таймс», «Ньюсуик», «Джиографик», получил несколько призов. Хозяйка магазина, Джемма, очень милая женщина, наняла меня из жалости, тут я совершенно уверен. Она попыталась приспособить меня к преподаванию. Но я сказал ей: единственное, что я знаю об искусстве фотографа, сводится к тому, что он должен в правильное время оказываться в правильном месте, всегда носить с собой камеру и надеяться на хорошее освещение. — Гас улыбнулся. — Так что учебный курс у меня получился бы очень коротким. — Он наклонился ко мне: — Вы помните фотографии, которые делались во Вьетнаме?

— Конечно, — ответил я. — Некоторые из них забыть невозможно.

— Буддийский монах, приносящий себя в жертву, — сказал Гас. — Солдат Вьетконга, лет двенадцати на вид, поливающий людей очередями из автомата, который больше его размером. Офицер-вьетконговец, которому простреливают голову. Выгружаемые из самолетов гробы. Классика. Каждый снимок лучше, чем тысяча слов. Вот за такими я всегда и гонялся. За снимками, рассказывающими какую-то историю. А много ли вы видели таких снимков, присланных из Ирака?

— По-моему, не очень, — пожал плечами я.

Гас вздохнул.

— Понимаете, Брейди, — помолчав с минуту, сказал он, — дело в том, что именно те снимки и изменили отношение к Вьетнамской войне. Люди просто не могли с ними смириться. А штатные журналисты состоят под контролем. В большинстве своем это хорошие, преданные своему делу репортеры. Они много работают, часто подвергают себя опасности. Однако они видят и слышат только то, что разрешают им видеть и слышать военные и политики. И все это знают. Им приходится довольствоваться лишь той информацией, какую дают им вояки, а вояки получают приказы из Вашингтона. И используют средства массовой информации для достижения собственных целей. Вы когда-нибудь видели фотографии поступающих из Ирака мешков с трупами солдат?

— Думаю, что нет.

— Ну так это потому, что печатать и показывать их запрещено. И во что превращаются американские мальчишки, которых там убивают? Всего лишь в порядковые номера. — Он снова вздохнул. — Там куча хороших журналистов. Однако если им не позволяют оказываться в правильное время в правильном месте, то какое в том месте освещение, уже совершенно не важно.

— Ладно, а вы, Гас? Вам удавалось оказываться в правильное время в правильном месте?

— Я всегда был независимым фотографом, — ответил он. — И никогда штатным. Там была горстка вольных стрелков вроде меня. И они нас ненавидели.

— Кто?

— Вояки. Они же не могли контролировать нас. Не могли подвергать цензуре. Им было ясно, что мы гоняемся за информацией, которую они давать не хотят. Информацией, говорящей о бессмысленности того, что там творится. О провале всей операции. О солдатах, которые гибнут под огнем своих. О дерьмовом оборудовании. О тупоумных решениях командования. О гибели детей. Обо всем, что они скрывают. Они ведь рассказывают только собственную версию происходящего. Не настоящую правду. — Он взглянул мне в глаза: — Вы, наверное, думаете, что я параноик. Что мной правит ПСР.

— Не знаю, — пожал плечами я.

— Ну, может, оно и так. Параноик, страдающий от депрессии и непредсказуемый. Поэтому я и вел себя с Клодией как умалишенный. Поэтому не доверяю ни вам, ни Алекс. Но то, что произошло со мной там, никакой паранойей не объяснишь.

Я коснулся своей правой руки, подразумевая его, искалеченную:

— Вы говорите о…

— Это был несчастный случай, — похлопал он по культе. — Из тех, что происходят там сплошь и рядом. Еще одна пустяшная случайность, полностью изменяющая чью-то жизнь. Можно, конечно, сказать, что все произошло потому, что я оказался в правильное время в правильном месте. Когда я очнулся, у меня уже не было ни руки, ни камеры. — Он покачал головой. — Послушайте. Я отправился туда, чтобы снимать. Выполнять свое предназначение — так же, как ваш пес, созданный для охоты на птиц. Я считал, что могу что-то изменить. Могу докопаться до истины. А потом случилось вот это, и теперь я уже ничего не могу.

— То есть никаких снимков вы так и не сделали?

С минуту он, прищурясь, смотрел на меня, потом сказал:

— Давайте сменим тему.

— Как вам угодно, — пожал плечами я.

— Всего я вам рассказать не могу, — сказал он, — а вы обязаны уважать мои личные тайны. Правильно?

— Да, правильно.

— Потому что временами… — Он потряс головой. — Нет, не сейчас.

— Вы только не предпринимайте ничего, не поговорив предварительно со мной, — сказал я.

— Да вы за меня не беспокойтесь, — улыбнулся он.

— Это легче сказать, чем сделать, — ответил я.

Несколько минут спустя я покинул его квартиру. Гас проводил меня до машины. Сквозь стену болиголова из старого колониального дома, в котором жили Херб и Бет Кройдены, пробивался оранжевый свет.

— Вы с вашими домохозяевами часто видитесь? — спросил я.

— Они ко мне не лезут, — ответил Гас. — Хорошие люди. Я вижу их время от времени, когда они выводят на прогулку собаку. У них золотистый ретривер, по-моему, эта порода так называется. Там за холмом течет река Конкорд, — указал он за дом. — Они бросают палки, а собака вытаскивает их из воды. — Он обернулся ко мне: — Я тоже думаю завести собаку.

— Лучшего товарища не найти, — сказал я.

— Я пока не готов к этому. Но такая у меня цель. Почувствовать достаточную уверенность в себе, почувствовать, что я смогу заботиться о собаке.

— Цель достойная, — сказал я.

Несколько минут мы поболтали о том о сем, потом я открыл заднюю дверцу машины и взял с сиденья конверт со стандартными юридическими документами, которые привез с собой, чтобы Гас их заполнил. Он пообещал заполнить и прислать их мне факсом.

Потом он спросил, как вообще это происходит. Развод то есть.

Я объяснил ему, что мы с адвокатом Клодии составим приемлемый для обеих сторон договор о расторжении брака и передадим его в суд. В договоре будут определены условия раздела имущества, страховок, права родителей, условия финансовой поддержки детей, размер алиментов. Если он не вызовет возражений у судьи, тот определит начало периода ожидания, который продлится сто двадцать дней и во время которого Гас и Клодия будут считаться уже разведенными по суду. Однако в течение этих ста двадцати дней они смогут потребовать изменения условий договора, а могут и вовсе решить, что не хотят расставаться. Если же этого не случится, по истечении ста двадцати дней развод автоматически станет окончательным.

Затем я сказал, что, если у него возникнут вопросы по поводу заполнения документов или чего-то еще, он может звонить мне в любое время.

Мы договорились встретиться еще раз — после того как я посовещаюсь с адвокатом Клодии.

Гас продиктовал мне номера двух телефонов: один в фотомагазин, где он работал, другой в его квартиру над гаражом, — я записал их на обороте одной из моих визитных карточек.

И наконец я протянул ему руку.

Гас взглянул на нее, улыбнулся и сжал ее своей левой ладонью.

— Большинство людей старается руки мне не подавать, — сказал он.

— Так не забудьте, — сказал я. — Если вам понадобится поговорить — о чем угодно…

— Не забуду, — кивнул он.

Я оставил машину на стоянке для жильцов, расположенной прямо перед моим домом на Маунт-Вернон-стрит. Генри ждал меня у парадной двери. Едва я вошел, он завилял не то что хвостом, а всем задом. Я присел на корточки, чтобы он смог лизнуть меня в лицо, потом вышел с ним через заднюю дверь и постоял на веранде, ожидая, когда он закончит свои дела.

Я все еще не свыкся с пустотой, образовавшейся с отъездом Эви. Все время, что я жил в этом доме, в нем жили и Эви с Генри.

По временам мне не удавалось вспомнить ее лицо или звук голоса. Но в другое время ощущение ее кожи под моей ладонью, запаха ее волос оказывалось столь живым, что мне приходилось промаргиваться и напоминать себе: все эти запахи и прикосновения существуют теперь только в моей памяти.

Мы вернулись в дом, я выдал Генри собачью галету, проверил, не оставил ли кто сообщений на телефоне. Одно сообщение имелось.

Я поколебался, прежде чем прослушать его. Сообщение могла оставить Эви. Со времени ее отъезда в Калифорнию она звонила с полдюжины раз, и всегда в мое отсутствие. Я был совершенно уверен, что она нарочно звонит именно тогда, когда меня не бывает дома. Оставлять сообщения ей было легче, чем разговаривать со мной.

Сообщения Эви всегда были короткими и ничего личного не содержали. Речь в них шла главным образом о здоровье ее отца. Она неизменно просила меня обнять Генри, говорила, что обнимает меня. И все. Ни «люблю тебя», ни «скучаю».

Впрочем, это сообщение поступило не от Эви. От Алекс. «Брейди? Ты не перезвонишь мне, когда вернешься? Очень хочется узнать, как у тебя все прошло с Гасси». А затем тоном более мягким: «Я и выразить не могу, как благодарна тебе за то, что ты делаешь. Хочу угостить тебя обедом. Позвони мне, ладно? Даже если будет поздно. Я легла, но сна у меня ни в одном глазу».

Голос Алекс, с неизбежностью вызвавший в воображении картину — она лежит в огромной постели номера, который сняла в «Бест-Вестерне», — пробудил в моем мозгу давние воспоминания и картины совсем иные. Мы прожили вместе больше трех лет. Любили друг друга. И когда мы расстались, я думал, что никогда уже не встречу женщину, которую смогу полюбить.

Теперь же Эви находилась на другом краю континента, а Алекс в Конкорде, не больше чем в получасе езды от меня, и она позвонила в субботнюю ночь и своим хрипловатым голосом сказала, что благодарна мне и ждет моего звонка.

С минуту я простоял на кухне, держа в руке трубку. А потом положил ее на аппарат, свистнул, подзывая Генри, и мы с ним поднялись наверх, в спальню.

Глава 4

В понедельник после полудня, когда я составлял послание к «Всеамериканским перевозчикам», в дверь моего кабинета постучала Джули.

— Войдите, — громко сказал я.

— Я принесла тебе кофе. — Она поставила чашку на стол и уселась в кресло напротив. — Как тебе сочиняется?

— Ужасно, — ответил я. — Все эти точки с запятыми и «принимая во внимание» того и гляди загонят меня в гроб. Но к заходу солнца ты получишь черновой вариант и сможешь приняться за его редактуру.

— Прекрасно, — сказала Джули. — Страх как люблю вычеркивать твои точки с запятыми. Между прочим, тебе звонила адвокат Капецца.

— Лили Капецца? И чего же она хотела?

— Она представляет Клодию Шоу. Похоже, она считает, что тебе известно, чего ей хочется.

— Могла бы и соединить меня с ней, — сказал я.

Джули склонила голову набок, улыбнулась.

— Ну да, — согласился я. — Правильно. Пусть думает, что я слишком занят и на телефонные разговоры у меня нет времени.

— Выходит, у нас появился новый клиент?

— Да похоже на то, — ответил я. — Прости. Мне следовало предупредить тебя. Гас Шоу. Огастин. Брат Алекс. Он разводится.

— И тебе придется сражаться с адвокатом Капецца?

— Да, — сказал я. — Со страшной и ужасной Лили Капецца. Попробуй все-таки связать меня с ней. Нам уже есть о чем поговорить.

Несколько минут спустя на моем столе зажужжал интерком.

— Адвокат Капецца на первой линии, — сообщила Джули.

Послышался щелчок.

— Лили, — сказал я. — Как поживаете?

— Здравствуйте, Брейди Койн, — мягким, юным голосом, за которым скрывалось гранитное сердце и стальная воля, ответила Лили Капецца. — Хорошо поживаю, спасибо. А вот клиентка моя поживает плохо.

— И мой клиент тоже, — сказал я. — Каковы — с точки зрения вашей клиентки — шансы на примирение?

— Вы шутите, что ли? — рассмеялась Лили.

— Нет, — ответил я. — Не шучу. Мы же всегда выступаем за примирение. И вы, и я неизменно придерживались на этот счет одной точки зрения.

— «Два ноль девять А» делает примирение маловероятным, вам не кажется?

Я промолчал. О существовании запретительного судебного приказа Гас мне ничего не сказал.

Я услышал в трубке, как хмыкнула Лили.

— Он не сообщил вам, что ему запрещено приближаться к семье, не так ли?

— Бросьте, Лили. Что бы он мне ни сообщил, это касается только нас с ним.

— Он этот запрет оспаривать не стал, — сообщила Лили. — Запрет имеет силу до пятнадцатого мая, а к тому времени, как мы надеемся, развод будет признан окончательным.

— Может, расскажете мне о вашем подходе к делу? — попросил я.

— Это дело словно из прописей взято, — ответила она. — Мужчина с неустойчивой психикой, страдающий посттравматическим стрессовым расстройством, потерявший руку при взрыве самодельной мины, терроризирует жену и детей. Жаль, конечно, беднягу. Но прежде и превыше всего — забота о его жене и детях.

— Терроризирует? — переспросил я. — А это не слишком сильное слово?

— Какое там «слишком», Брейди. Он угрожал им пистолетом.

— О черт, — вырвалось у меня.

Лили, помолчав, сказала:

— Послушайте, Брейди. Я не собираюсь учить вас делать ваше дело, но, строго между нами, не для протокола, вам стоит поговорить с вашим клиентом.

— Именно это я и собираюсь сделать. Но скажите, почему Гаса не арестовали?

— Моя клиентка не стала подавать на него жалобу и запретила мне использовать эти сведения в суде. Она понимает, что ее муж болен. Она терпела его столько, сколько могла. Она испуганна, Брейди. Она хочет развода и попросила меня добиться «два ноль девять А». По счастью, он это судебное постановление не опротестовал. Так что угроза оружием официально нигде не зафиксирована. Однако, если возникнет такая необходимость…

— Я понял, понял, — прервал ее я и, откашлявшись, сказал: — Опять-таки не для протокола, Лили. Признаюсь, я немного растерян. Мой клиент — человек психически неуравновешенный, страдающий от серьезной депрессии и не особо склонный к общению со своим адвокатом. Надеюсь, нам с вами удастся найти решение, которое позволит соблюсти интересы обоих наших клиентов. Во имя правосудия.

— Послушайте, — сказала она, — давайте пообедаем вместе и все обсудим. Постараемся понять, чего хочет каждый из них. И попробуем найти осмысленный компромисс, который удовлетворит и судью Кольба.

— По мне, мысль очень хорошая, — сказал я.

— Знаете, — продолжала Лили, — вопреки широко распространенному мнению я отнюдь не чудовище. И верю в правосудие.

— Для ваших клиентов, — прибавил я.

— Конечно, — рассмеялась она. — Но, когда оно срабатывает для всех, мне как-то спокойнее спится. Так что пусть наши секретарши посовещаются и назначат день и время нашей встречи.

— Да, — ответил я. — Согласен.

— Просто не теряйте из виду того обстоятельства, что мистер Шоу угрожал своей семье пистолетом, — сказала Лили.

— Что позволяет несколько иначе взглянуть на внебрачные приключения миссис Шоу, — сказал я, — не так ли?

Лили ненадолго умолкла. Потом хмыкнула:

— Да уж, адвокат Койн, я слишком близко подошла к тому, чтобы недооценить вас. Что ж, это дело может оказаться куда более занятным, чем я думала. Ну хорошо, сейчас я передам трубку моей секретарше. Встретимся где-нибудь на этой неделе, если не возражаете.

— Буду с нетерпением ждать нашей встречи, — ответил я. Затем нажал на кнопку внутренней связи и сказал Джули, что сейчас с ней переговорит секретарша Лили Капецца, чтобы обсудить возможность нашей с ней встречи за обедом.

Я положил трубку. Первое мое побуждение было таким: позвонить Гасу и устроить ему выволочку за то, что он не рассказал мне всей правды и поставил меня в дурацкое положение перед адвокатом его жены. Однако среди того немногого, чему я успел научиться, числилась и необходимость сопротивляться первым побуждениям.

С Гасом я поговорю попозже.

За несколько минут до окончания рабочего дня в мой кабинет зашла Джули.

— Мы определили день твоей встречи с адвокатом Капецца, — сообщила она.

— Ладно, — ответил я. — Хорошо.

Джули положила мне на стол два листка бумаги:

— Посмотри, что у меня получилось.

Это было письмо к «Всеамериканским перевозчикам» — отредактированное, аккуратно набранное, отформатированное и отпечатанное на наших официальных бланках.

— Надеюсь, пару-тройку точек с запятыми ты все же проглядела, — сказал я.

Джули улыбнулась:

— Прочитай письмо от начала и до конца. И можешь править его без всякого стеснения.

Она вышла, я прочитал письмо и вынес его в приемную, к Джули.

— Великолепно, — сказал я. — Прелестная череда точек с запятыми, а к тому же тебе удалось сохранить несколько моих «в соответствии с» и «в дальнейшем именуемые». Даже я не написал бы лучше.

— Собственно говоря, я почти ничего не изменила, — ответила Джули. — Ты в совершенстве овладел искусством пустых угроз и туманных недомолвок. Они, разумеется, оставят это письмо без ответа.

— Наверное, — ответил я. — Я бы оставил. Они же не знают, что у нас спрятано в рукаве.

— А что, собственно, в нем спрятано?

— Согласно Дугу Эппингу, — сказал я, — эта «Всеамериканская» контора нанимает поденщиков на улицах Лоуэлла. Делу они не обучены, руководят ими из рук вон плохо. Скорее всего, и оплату они получают черным налом. Насколько я понимаю, «Всеамериканские Инк.» не перечисляют Дядюшке Сэму ни процентов от заработной платы, ни налогов на социальное обеспечение. Ну и то, как они страхуют своих сотрудников, меня тоже очень занимает. А Дуг может дать показания насчет отсутствия у них профессиональных навыков.

Я постучал пальцем по письму.

— Отправь факсом копию Дугу и Мэри — с припиской насчет того, что машину мы запустили и скоро свяжемся с ними. А «Всеамериканским», как обычно, — заказным письмом.

Джули кивнула, улыбаясь:

— Если бы я знала тебя немного хуже, то сказала бы, что тебе не терпится броситься в драку с этой конторой.

— Готов признать, — ответил я, — что нам давненько не доставался судебный процесс, в котором хорошие люди схватывались бы не на жизнь, а на смерть с плохими и наносили им сокрушительное поражение, а здесь мы получаем возможность здорово повеселиться. Однако ради блага наших клиентов…

— Ну да, конечно, — сказала она. — Мы будем рады уладить все миром.

В тот вечер мы с Генри смотрели телепрограмму «Ночной футбол по понедельникам» — «Детройтские львы» играли на чикагском стадионе «Солдатское поле» с «Чикагскими медведями», — и, как бывало при каждом просмотре НФП, я вспоминал сиплый голос Говарда Коселла, его агрессивный комментарий и скучал по нему.

На столике рядом со мной зазвонил телефон. Я отключил в телевизоре звук, снял трубку и произнес:

— Алло.

— Привет, — сказала Алекс.

— А, — сказал я. — Привет.

— Ты получил позавчера вечером мое сообщение?

— Да, — ответил я. — Получил.

— А ответить на него не собираешься?

— Нет, — сказал я. — Пожалуй, что нет.

— Большой обходительностью ты никогда не отличался, — хмыкнула она.

«Как и Говард Коселл», — подумал я.

— Ладно, — помолчав, сказала Алекс, — возможно, мне следует счесть себя польщенной.

— Возможно, — согласился я. — Да.

— Похоже, ты неправильно истолковал мои намерения, — сказала она. — Все это связано исключительно с Гасом, договорились? Я польщена, конечно. Но я приехала сюда вовсе не для того, чтобы осложнять тебе жизнь.

— На этот счет не волнуйся.

— Я просто хотела угостить тебя ужином, — сказала Алекс. — Узнать, о чем вы договорились с Гасси. Какое впечатление он на тебя произвел. Выяснить, чем мы можем помочь моему брату, и поблагодарить тебя за то, что ты взялся за его дело. Вот и все.

— Ты звонишь мне, разговариваешь своим замечательным сонным голосом, — ответил я, — уведомляешь меня о том, что лежишь в постели, воскрешаешь миллион моих давних воспоминаний. Что я, по-твоему, должен при этом думать?

Она не ответила.

— Я с удовольствием поужинал бы с тобой, — помолчав с минуту, сказал я. — Тем более что нам нужно поговорить о делах твоего брата.

— Только поэтому?

— Ты не сказала мне о том, что жена Гаса добилась запрета «два ноль девять А». Не сказала, что он угрожал своей семье пистолетом.

— А ты, зная об этом, взялся бы за его дело?

— То есть тебе все было известно?

— Было, — ответила она. — Да. Гасси мне все рассказал. Его это очень мучило. Он сказал, что стал словно бы другим человеком. Именно поэтому он и не хотел, чтобы кто-то защищал его интересы.

— Я взялся бы за его дело, — сказал я. — Выбирая клиентов, я не ограничиваюсь исключительно ангелами. Как не ограничиваюсь и делами, относительно которых уверен в победе.

— Мне следовало помнить об этом, — сказала Алекс. — Прости.

— И главное, — продолжал я, — именно он должен был рассказать мне об этом. Гас — мой клиент. Он и обязан говорить мне правду, не ты.

— Я тоже обязана, — сказала Алекс. — Я же твой друг.

— А в результате меня огорошила адвокат его жены.

— Прости. Так что мы теперь будем делать?

— Поужинаем вдвоем, — ответил я. — Пятница тебя устроит?

— Я не об этом, я о Гасе.

— Он мой клиент, — повторил я. — Я намылю ему шею, и мы пойдем дальше.

Я услышал, как Алекс облегченно вздохнула.

— Спасибо, — сказала она.

— Я чувствую себя виноватым из-за того, что не перезвонил тебе, — сказал я. — Ты мой друг. А с друзьями так не поступают. Ты все еще живешь в «Бест-Вестерне»?

— Я сняла номер на две недели, но могу и продлить этот срок.

— Тогда давай в пятницу поужинаем у меня, — сказал я. — Я смешаю джин с тоником, поджарю на гриле цыплят. Мы поедим в саду. Вечернее платье надевать не обязательно.

— Я помню, с каким удовольствием ты жарил гамбургеры на засаленной жаровне, которая стояла на твоем балконе в Льюис-Ворф, — усмехнулась она.

— Теперь у меня шикарный газовый гриль. Около семи, идет?

— Хорошо, — ответила Алекс все тем же хрипловатым, словно созданным для спальни голосом.

Закончив разговор, я посидел немного, спрашивая себя: как по-твоему, Койн, какого черта ты делаешь?

Мы с Генри улеглись только после полуночи, когда закончился матч «Медведи» — «Львы». И вовсе не порождаемый игрой приток адреналина гнал от меня сон. Нет, его гнали мысли об Алекс, моей давней любви, которая придет в мой дом — мой и Эви, — чтобы выпить и поесть со мной, перемежавшиеся мыслями о том, как Гас тыкал пистолетом в свою жену и дочерей и получил в результате запрещение приближаться к ним.

Я был зол на Гаса, но понимал, что жизнь бедняги словно утекает от него, как вода сквозь пальцы. И насколько я понимал, возможность как-то справиться с этим зависела теперь от моих усилий.

И я решил следующим утром устранить все наши недоразумения.

А вот как мне быть с Алекс, я не знал.

Во вторник, в восемь утра, я позвонил Гасу домой и договорился о том, что через час мы с ним встретимся в Конкорде, в кафе «Сонная лощина». От этого кафе было рукой подать до фотомагазина, в котором работал Гас. А в магазине он должен был появляться в десять.

О чем я собираюсь говорить с ним, я Гасу не сказал.

Я вывел свою машину на Сторроу-драйв. Был еще один день, словно сошедший с почтовой открытки с изображением новоанглийской осени. Я покидал город, а большинство машин въезжало в него, так что доехал я быстро и на стоянке «Сонной лощины» оказался на десять минут раньше, чем рассчитывал.

Помимо зала под крышей у этого кафе имеется дворик с дюжиной накрытых зонтами столиков. За одним из таких столиков и сидел Гас Шоу, причем не в одиночестве.

Стул напротив него занимал латиноамериканского вида мужчина лет тридцати с небольшим. Плотный, подтянутый, с быстрыми движениями. Черные волосы, черные усы, черные очки. Он и Гас оживленно разговаривали, склонившись над столиком поближе друг к другу. Их позы и жестикуляция сказали мне, что разговор этот лучше не прерывать, поэтому я остановился, еще не зайдя во дворик.

Говорил главным образом Гас. Его собеседник все больше покачивал головой, а потом вдруг встал, уперся ладонями в стол и наклонился к Гасу. Разделявшее нас расстояние позволяло мне услышать страстность, звучавшую в его голосе, однако разобрать слова я не смог.

Гас откинулся на спинку стула, скрестил на груди руки и отрицательно потряс головой.

Латиноамериканец некоторое время молча смотрел на него, потом улыбнулся и кивнул.

Вот тут я к ним и подошел.

Гас, подняв взгляд от столика, увидел меня.

— Простите за опоздание, — сказал я ему, хотя никакого опоздания и в помине не было.

— Я уже ухожу, — сообщил латиноамериканец, и я увидел, что он старше, чем мне показалось.

— Брейди, — сказал Гас, — это Пит. Пит — Брейди.

Мы с Питом обменялись рукопожатиями.

Затем он, приподняв подбородок, взглянул на Гаса:

— Пока, друг.

— Пока, — кивнул Гас.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Случилось? — Гас покачал головой: — Нет, ничего.

Я присел за столик:

— Ничего такого, о чем вы хотели бы поговорить со мной?

— Ничего. Никаких проблем. Жизнь прекрасна.

— Сарказм вам не к лицу, — сказал я.

— Ну, попробовать-то можно, — улыбнулся он. И спросил: — Вы съесть ничего не хотите? Я тут оладьи заказал. С финиками и орешками, они мне нравятся больше всего. И те, что с отрубями, тоже неплохи. В общем, они здесь все хороши. Домашние. И кувшинчик кофе. Вы ведь любите кофе, я запомнил.

Колено Гаса подрагивало, словно в такт какой-то быстрой музыке.

Я улыбнулся:

— Расслабьтесь, Гас, вы слишком напряжены.

— Это я из-за вас нервничаю.

— Из-за меня? — сказал я. — Когда я появился, вы уже выглядели здорово взвинченным.

— Ладно, — ответил он. — Я нервничаю из-за себя. Все время чувствую себя измотанным. К тому же вы не сказали мне, зачем вам потребовалось увидеться со мной. И от этого я разнервничался еще сильнее. Так в чем дело?

— Я разговаривал вчера с Лили Капецца.

— С кем?

— С адвокатом вашей жены.

— Я не… — Его взгляд переместился на что-то, находившееся у меня за спиной.

Подошла официантка. Она опустила на стол перед Гасом тарелку с оладьями и поставила между нами кувшинчик из нержавейки, две чашки и кувшинчик поменьше, со сливками.

— Не хотите взглянуть на меню, сэр? — спросила она у меня.

Я указал на оладьи Гаса и попросил:

— Принесите, пожалуйста, одну такую оладью с финиками и орехами. Только подогрейте.

— Они все горячие, — ответила официантка. — Только что с плиты.

Она отошла, я наполнил две чашки кофе.

Гас посмотрел, как удаляется официантка, потом взглянул на меня и спросил:

— Так что сказала вам адвокат Клодии?

— Готов поспорить, что вам это уже известно. — Я коснулся его руки. — Черт побери, Гас. Вы должны быть откровенны со мной. Мне захотелось просто-напросто отказаться от вашего дела.

— Разве вы можете? Отказаться? Я не думал…

— Разумеется, могу. И испытал сильное искушение так и поступить.

— Из-за судебного запрета?

— Вы угрожали пистолетом жене и детям. Вам вообще хочется когда-нибудь снова увидеть ваших девочек? И как прикажете защищать вас, если вы утаиваете от меня такие подробности?

— Я боялся, что вы не возьметесь за мое дело.

— Единственная причина, по которой я не взялся бы за него, — это ваше вранье.

Он поднял на меня взгляд:

— Я не угрожал им.

— То есть вы не размахивали пистолетом в своей гостиной?

— Ну, в общем-то, размахивал, что-то вроде этого было, однако…

— А Клодия выгнала вас из дома и добилась от суда постановления «два ноль девять А», так?

— Да, так. Но только все было иначе. — Он уставился в стол и пробормотал: — Я угрожал скорее себе.

— Вы хотите сказать, что грозились покончить с собой?

— Я не собирался делать это, — сказал Гас. — И не сделал бы. Проклятый пистолет даже заряжен не был. Просто… Я был сильно расстроен, понимаете?

— Расстроен, — повторил я.

— Все шло наперекосяк. Я не мог спать. Моя несуществующая кисть болела не переставая. Дети боялись подходить ко мне. А Клодия… Я был уверен, что у нее кто-то есть. — Он покачал головой. — Не знаю, почему я так поступил. Наверное, хотел привлечь к себе внимание Клодии.

— А ваша группа? — спросил я. — Она вам не помогала?

— Я как раз о ней и разговаривал сейчас с Питом. О нашей группе.

— Он тоже в ней состоит?

Гас кивнул.

— У него какие-то проблемы?

— Есть вещи, которых мне не хотелось бы касаться.

— Да пожалуйста, — сказал я. — Я всего лишь адвокат, занимающийся вашим разводом.

Официантка принесла мою оладью. Я разломил ее пополам, и над ней поднялся парок. Я смазал одну половинку маслом, откусил кусочек.

— На пятницу у меня назначена встреча с адвокатом Капецца, — сказал я. — Она поможет мне по крайней мере понять, чего ждет от вашего развода Клодия. А я объясню Капецца, чего ждете от него вы. Я собираюсь добиваться совместной опеки над детьми, это правильно?

Он кивнул.

— Однако с учетом того, что вы натворили, мы можем ее и не получить. Я намерен также сделать все возможное для защиты ваших прав на принадлежащую вам интеллектуальную собственность.

— Это вы о моих старых фотографиях?

— И о старых, — подтвердил я, — и о тех, которые вы еще наснимаете. Они могут принести вам доход, поэтому необходимо точно установить, как он будет распределяться. А это может оказаться делом довольно заковыристым.

— С чего вы решили, будто я еще что-то наснимаю? — спросил он.

— Вы фотожурналист, — ответил я. — Вы сами так сказали. Это записано в вашей ДНК. И вечно отговариваться утратой руки вам не удастся.

— Знаете, вы иногда бываете уж больно резким, — улыбнулся Гас.

— А вы иногда бываете уж больно негативным.

Он пожал плечами:

— Ладно, стало быть, моя интеллектуальная собственность. Это хорошо. Я о ней как-то и не думал никогда.

Я откусил еще кусочек и попросил:

— Расскажите мне о вашем пистолете.

— Пистолета больше нет, — сказал Гас. — Я выбросил его в реку. За домом, в котором теперь живу.

— Он был зарегистрирован?

Гас покачал головой:

— Я привез его из-за границы.

— Из Ирака?

— Да, в вещмешке.

«Еще один триумф службы безопасности аэропорта», — подумал я.

— Зачем он вам понадобился?

— Там это стандартное оружие. «Беретта M-девять». Пистолеты носят с собой все и каждый. Журналисты, повара, капелланы, врачи.

— Стало быть, никаких документальных доказательств того, что вы владели оружием, не существует, так?

Гас покачал головой:

— Я купил его у одного солдата. А вернувшись сюда, так и не зарегистрировал.

— Как не существует и доказательств того, что вы от него избавились.

— Не существует. Я просто выбросил его.

— Ну хорошо, Гас, — сказал я. — О каких еще правдах и неправдах вам стоило бы мне поведать?

Гас взглянул мне прямо в глаза:

— Их нет. Никаких. Честное слово, Брейди. Это все.

Я тоже смотрел ему в глаза, пытаясь отыскать в них признаки того, что он врет. Признаков я не увидел, однако знал: это вовсе не означает, что он говорит чистую правду.

— Ладно, а как подвигаются дела с документами, которые вы от меня получили?

— Честно говоря, — ответил он, — я в них еще не заглядывал. Я их побаиваюсь. Мне не хочется даже думать о них. Они меня угнетают.

Я улыбнулся. Вот это по крайней мере было чистой правдой, тут я нисколько не сомневался.

— Они всех угнетают, — сказал я. — Тем не менее заполнить их все-таки необходимо.

— У меня голова совсем другим занята, Брейди. — С минуту он промолчал, потом добавил: — Я заполню эти чертовы бумаги, обещаю.

— Так у вас и выбора-то нет, — сказал я.

Он кивнул:

— Знаете, поначалу я был здорово расстроен тем, что Клодия потребовала развода. А теперь уже нет. С тех пор как я вернулся, и она, и дети ничего, кроме неприятностей, от меня не получали, а все хлопоты, которые свалились на меня… ну, после того, как я съехал из дома? Они оказались к лучшему. То есть я наконец почувствовал себя лучше. — Он взглянул мне в лицо: — Можно мне спросить вас кое о чем?

— Разумеется. Конечно.

— Я подумываю о том, чтобы уложить вещички и смыться.

— То есть? — нахмурился я.

— Убраться отсюда к чертям подальше. Начать все заново где-нибудь далеко отсюда. Ну, скажем, на Таити, или на Бали, или в Дубае — что-то в этом роде.

— И вы спрашиваете, какого я на этот счет мнения?

Гас усмехнулся:

— Конечно нет. Вряд ли кто-нибудь назовет эту идею хорошей. А отрицательных отзывов на ее счет мне слышать не хочется.

— Тогда зачем вы мне о ней рассказали? — спросил я.

Он пожал плечами:

— Вы же мой адвокат. И могли бы помочь мне. Ну, то есть, если бы я вас попросил, вы бы мне помогли, верно?

— А вы просите?

— Нет. Забудьте об этом. — Он посмотрел на часы: — Ладно, мне пора на работу.

Вернувшись в тот вечер домой, я обнаружил на полу под дверью среди счетов и предложений приобрести кредитную карточку почтовый конверт с написанным от руки адресом. Я уж и не помнил, когда кто-нибудь в последний раз присылал мне письмо.

Адрес был написан зелеными чернилами, а четкие изгибы почерка Эви Баньон я узнал сразу. «Так-так, — подумал я, — письмо. Ничего хорошего ждать не приходится».

Я достал из холодильника бутылку пива, вышел в садик, опустился в деревянное кресло и вскрыл конверт. Письмо было написано на линованной белой бумаге.

Дорогой Брейди!

В Сосалито сейчас уже за полночь, туман. Я решила, что, если я позвоню тебе по телефону, ты уже будешь дома и ответишь на звонок. А мне не хочется разговаривать. Хочется только, чтобы ты выслушал меня.

Папа спит. Дела его не очень хороши. Мы просто живем одним днем.

Вчера я договорилась о том, что буду задерживаться в больнице подольше. По правде сказать, я не уверена, что мне хочется возвращаться к моей прежней работе.

Я думаю просто остаться здесь — после того, как уйдет папа. Мне кажется, что я утратила связь со всем прочим миром. Так уж вышло. Прости.

Я почти не помню тебя, Брейди Койн. Прости меня и за это. Но такова правда. Я помню, что любила тебя. Может быть, люблю и сейчас. Не знаю.

Надеюсь, ты ведешь себя так, как я просила. Ведешь? Не отказываешь себе в удовольствиях? Мне тревожно за тебя. Я знаю, ты этим словам не поверишь. Может, я и сама им не верю. Но, когда я проснулась сегодня утром и еще лежала в постели, мне явилось видение. Не сон, нет. Сна уже не было совсем, однако в мозгу у меня вдруг сама собой возникла картина. Я увидела тебя и какую-то женщину. Я ее не узнала, но она была красива, а по тому, как она смотрела на тебя, я поняла: она тебя любит. И еще я поняла, что вы счастливы вместе. Я увидела, как вы улыбаетесь друг другу, и тоже почувствовала себя счастливой. И что-то словно отпустило меня. Я поняла, что свободна.

Вот поэтому я тебе и пишу. Это видение преследовало меня весь нынешний день. И я знаю, оно правдиво. Поэтому для меня и важно, чтобы ты выслушал то, что я должна тебе сказать.

Так вот: я хочу, чтобы ты забыл обо мне, если ты уже не сделал этого. Наши жизни пошли разными путями.

Вот и все.

Стало быть, прощай, Брейди Койн. И пожалуйста, будь свободным и счастливым.

Не забудь обнять от меня Генри.

Целую тебя, Эви

Я сложил письмо, вернул его в конверт. Так значит, ей явилось видение. Эви Баньон, которую я знал, была твердокаменной рационалисткой. Наверное, жизнь на калифорнийской яхте — и курение травки в больших количествах — смогли изменить ее.

Я взглянул на почтовый штемпель. Письмо было отправлено в прошлую пятницу, значит, написала она его в четверг ночью. Еще до того, как Алекс вошла в мой кабинет.

По какой-то причине я принял мысль о том, что Алекс и была той женщиной, которую увидела Эви. А это означало, что на определенном уровне сознания я согласился и с тем, что ей действительно явилось видение.

Эви не вернется. Она порвала со мной.

Читая письмо, я слышал ее голос. Эви писала так же, как говорила. Но, когда я попытался мысленно представить ее, лицо оказалось размытым. Эви Баньон уже не присутствовала в моей жизни — она отсутствовала. Я знал, что в моей душе было место, в котором она жила. Теперь это место опустело.

Рядом с креслом лежал Генри. Я наклонился, погладил его по спине, сказал:

— Тебе привет от Эви.

Он поднял на меня умные собачьи глаза.

— Ну что? Похоже, нас осталось только двое, — сказал я. — Как ты насчет ужина?

Глава 5

В четверг перед самым концом рабочего дня в мой кабинет вошла Джули.

— У нас возникли сложности, — сказала она и положила мне на стол почтовый конверт.

На конверте стоял адрес отделения «Всеамериканских перевозчиков» в Лоуэлле. Имелась также зеленая наклейка «ЗАКАЗНОЕ». И штамп почтовой конторы — красный указательный палец.

— Письмо вернулось назад?

— Как видишь. «Всеамериканские перевозчики» перевезли сами себя, не оставив нового адреса.

— Надеюсь, они переломали при переезде все свое барахло, — сказал я. — И куда же они перебрались?

— Тридцать первого августа компания «Всеамериканские перевозчики Инк.» прекратила свое существование. Офис в Лоуэлле закрыт, все их счета тоже, короче говоря, в Массачусетсе такой корпорации больше нет.

— То есть это юридическое лицо скончалось и уже похоронено, — сказал я.

— Ну, и да и нет. Первого сентября они зарегистрировались как нью-гэмпширская корпорация, открыли новые счета и перенесли все свои операции в офис, расположенный в Нэшуа на Аутлук-драйв. Название осталось тем же. «Всеамериканские перевозчики». Когда Эппинги прибегли к их услугам, это была корпорация массачусетская. Вот она свое существование прекратила.

— Судиться с корпорацией, которой больше нет, мы не можем, — сказал я.

— А у нового юридического лица, разумеется, нет причин поддерживать деловые отношения с кем-либо из тех, кто был связан со старым, — согласилась Джули. — И Эппинги никаких претензий ему предъявить не могут.

— Иными словами, нас поимели. Надо будет поговорить с Дугом.

— Хочешь, чтобы я связала тебя с ним по телефону?

Я покачал головой:

— Пока не стоит. Давай-ка сначала отправим это письмо в Нэшуа и посмотрим, как там на него прореагируют. Сделай необходимые изменения в тексте, перепечатай его и принеси мне на подпись. А потом постарайся выяснить, кто из адвокатов представляет их интересы.

— Так-так, Брейди Койн, — улыбнулась Джули. — По-моему, ты препоясываешь чресла для битвы.

Ресторан «У Марии» был тихим итальянским заведением, стоявшим совсем рядом с Кенмор-сквер. В нем всегда было сумрачно, прохладно и тихо, а в воздухе его витали долетавшие из кухни ароматы поджаренного чеснока, зеленой душицы и тертого пармезана. От моего офиса до этого ресторана можно было быстро дойти пешком, поэтому я часто назначал в нем встречи знакомым, клиентам и коллегам-адвокатам.

В пятницу, сразу после полудня, я пришел в ресторан за пятнадцать минут до назначенного времени. Мне нужно было оказаться здесь раньше Лили Капецца, чтобы иметь возможность сыграть при первом нашем разговоре о разводе четы Шоу роль радушного хозяина.

Лили появилась ровно в час.

— Не опоздала? — спросила она.

— Минута в минуту, вы и сами знаете, — улыбнулся я.

Лили Капецца была женщиной пятидесяти с небольшим лет, обладательницей блестящих черных волос, высоких скул, больших темных глаз, широкого рта и впечатляющего бюста. Она отличалась умением очаровывать любого судью, любых присяжных, а заодно, если он забудет об осторожности, и адвоката противной стороны.

Лили взяла меню, просмотрела его и вернула на стол:

— Не хотите поесть немного перед разговором?

— Я хочу услышать то, что вы имеете сказать, — ответил я. — Надеюсь, аппетита мне это не испортит. Так что, думаю, мы можем одновременно и поесть, и поговорить.

В этот миг к нам подошла официантка. Лили заказала салат «Цезарь» и охлажденный чай. Я — горячий сэндвич с жареной курицей и кофе.

Как только официантка отошла, Лили сказала:

— Наша задача — мирно уладить это дело. Составить соглашение, которое примет судья Кольб. Мы оба знаем, что в нем должно значиться. Финансовое обеспечение детей, раздел собственности, алименты, страхование — все по обычной схеме. На мой взгляд, у нас есть два пункта, способных вызвать разногласия. — Она подняла перед собой два пальца. — Опека над детьми и интеллектуальная собственность мистера Шоу. Вы согласны?

— Два — это самое малое, — ответил я. — Надеюсь, вы не предлагаете обменять один на другой?

— Клодия Шоу подумывает перебраться в Северную Каролину, поближе к своим родителям.

— Забрав с собой детей.

— Разумеется.

— И в обмен на это, — сказал я, — она предоставляет Гасу Шоу право полностью распоряжаться его интеллектуальной собственностью. Так?

— Это один из возможных вариантов, который вполне может сработать, — ответила Лили.

Я покачал головой:

— Нет, Лили, я так не думаю.

Официантка принесла наш заказ.

Когда она удалилась, Лили сказала:

— Мы можем оставить решение этого вопроса на усмотрение судьи Кольба. Вы это предлагаете?

— Нет, — ответил я, — конечно нет. Найти решение должны мы с вами.

— Согласна, — сказала она. — Вы только не тешьте себя иллюзией, что я не готова пойти этим путем.

Я открыл было рот, однако Лили подняла перед собой ладонь:

— Никаких романов на стороне у моей клиентки не было. Она порядочная, верная жена и превосходная мать. Обвиняя ее в супружеской измене, вы ничего не добьетесь, поскольку это обвинение несправедливо.

— Справедливо оно или нет, — сказал я, — мне не хотелось бы прибегать к нему.

Лили покачала головой:

— А вот я без всяких колебаний использую историю с пистолетом. И хочу, чтобы вы об этом знали.

— Это была всего лишь пустая угроза самоубийства, — сказал я. — Жалкая, пугающая, согласен, однако никакого вреда он ни жене, ни детям не причинил. Пистолет даже заряжен не был.

Лили пожала плечами:

— Для маленьких девочек это стало ужасной психологической травмой. Я могу представить показания эксперта, который так и скажет.

— Гас — человек очень симпатичный, — ответил я. — Он страдает посттравматическим стрессовым расстройством. Ему оторвало кисть правой руки. Он состоит в группе взаимной поддержки. Принимает предписанные ему лекарства. ПСР — серьезное заболевание, почти как рак или диабет, и Гас делает все необходимое, чтобы исцелиться от него. Я тоже могу привести в суд кучу экспертов, которые скажут все это.

Лили ковырялась вилкой в салате.

— Моя позиция такова, — продолжал я, — он болен и прилагает все усилия, чтобы поправиться.

Лили подцепила вилкой анчоус, отправила его в рот, прожевала, вытерла салфеткой губы и отпила глоток чая.

— Спорить не стану, — сказала она, — однако это не делает его менее опасным.

— Он научился контролировать себя, — ответил я. — Он идет на поправку. И это очень важно. Он не пьет. У него есть работа. Он делает все необходимое для выздоровления.

— Я вижу, куда вы клоните, — кивнула Лили и улыбнулась. — Надеюсь, нам удастся выработать решение, которое поможет этим милым людям. И спасет их от них самих.

— И я на это надеюсь, — сказал я. — Возможно, нам стоит еще раз побеседовать с нашими клиентами.

— Да, — ответила она, — наверное, стоит.

— Однако переезд Клодии с детьми в Северную Каролину остается неприемлемым.

— Это я уже поняла, — сказала Лили.

В пятницу вечером, за несколько минут до семи, мы с Генри вышли из дома и присели на ступеньки крыльца. Уже загорались уличные фонари.

Через несколько минут показалась шедшая по тротуару Алекс — в кроссовках, в плотно облегавших ее ноги бриджах цвета хаки и легкой ветровке.

Я встал с крыльца, пошел ей навстречу. Генри последовал за мной.

Алекс обняла меня, чмокнула в щеку, я проделал то же самое. Она отступила на шаг, вгляделась в мое лицо и нахмурилась:

— У тебя все в порядке?

— Конечно, — ответил я. — А что у меня может быть не в порядке?

— Гасси говорит, что ты здорово разозлился на него. Во всяком случае, в объятия его не заключил.

— Знаешь, приходя домой, я стараюсь забывать о делах, — сказал я. — Пойдем. Нас ждет целый графин джина с тоником.

Мы вошли в дом, задержались на кухне, чтобы наполнить два бокала и прихватить собачью галету для Генри, а после вышли в садик.

Там мы расселись по деревянным креслам, и я протянул галету Алекс.

— Дай ее Генри. Вели ему сесть или лечь, а затем награди за это, и он решит, что следует всегда исполнять любые твои команды.

Алекс показала Генри галету:

— Ты сидеть умеешь?

Генри еще как умел. Он мгновенно сел и умильно уставился в глаза Алекс. Она засмеялась и отдала ему галету.

Я поднял перед собой бокал:

— Твое здоровье.

Алекс чокнулась со мной, мы оба отпили по глотку.

— Давай не будем сегодня говорить о Гасе, — сказала она. — Хорошо?

— Он теперь мой клиент, — уведомил ее я. — Я не мог бы говорить о нем, даже если бы захотел.

— Теоретически, — заметила она.

— Нет, — ответил я. — Практически.

Алекс положила ладонь мне на запястье.

— Что-то все-таки неладно, а, Брейди?

— Почему ты так решила?

— Когда-то я довольно хорошо знала тебя, — ответила она. — Видела тебя всякого, была рядом с тобой, когда ты расстраивался, грустил, отчаивался или злился. Я знаю, как ты умеешь держать все это в себе. И сейчас от тебя исходят именно такие флюиды.

— Ты на флюиды-то особенно не полагайся.

Алекс похлопала меня по руке.

— Ладно, это не мое дело, — согласилась она.

— Я рад, что ты пришла, — сказал я. — Просто… мне немного не по себе. Все это смахивает на свидание.

— Знаю, — кивнула она. — И у меня такое же чувство. Смахивает на первое свидание. У меня что-то подрагивает внутри, как в старые времена. И я не знаю, чего мне ожидать.

— Еды, — сказал я. — Ты можешь ожидать еды.

— Что-то с Эви?

— С Эви мы расстались окончательно, — ответил я, — но разговаривать об этом мне не хочется.

Глаза Алекс посерьезнели. Она снова кивнула, отпила джина с тоником. Потом откинула голову, взглянула на небо. Там собирались тучи, похоже, дело шло к дождю.

— Ну ладно, — сказала она. — О Гасе мы говорить не будем, об Эви тоже. О чем тебе хочется поговорить?

— Расскажи мне о своем романе, — попросил я.

— Попробую. Хотя рассказывать пока особенно нечего.

Она приступила к рассказу о персонажах, о том, каким ей на данный момент представляется роман. Я слышал в ее голосе энтузиазм, и вспоминал Алекс, которую когда-то знал и любил. В те дни ее переполняла энергия, страстность, убежденность.

И теперь я начинал понимать, что она почти не изменилась.

Когда наши стаканы опустели, мы вернулись на кухню. Я достал коробку крекеров и тарелку с паштетом. Генри тоскливо уставился на нее, и я насыпал ему в миску немного собачьей еды.

Алекс, присев на табурет, потягивала джин с тоником и намазывала на крекеры паштет. Я извлек из маринада куриные грудки, нарезал колечками баклажан, очистил две луковицы и пару больших картофелин, полил все это оливковым маслом, посолил, поперчил и завернул в алюминиевую фольгу.

— Если хочешь, сооруди салат, пока я буду поджаривать это, — предложил я Алекс.

А затем отнес курицу с овощами на веранду. Мне было трудно находиться с ней в доме, который я делил с Эви. И все же, жаря на веранде мясо и зная, что Алекс готовит на кухне салат, я испытывал знакомое ощущение уюта.

Ко времени, когда курица и овощи поджарились, ветер переменился. Теперь он дул с востока, неся с собой осенний холодок, и потому поесть мы решили на кухне.

Пару часов спустя, когда мы, сидя за кухонным столом, жевали печенье и потягивали кофе, в сумочке Алекс, стоявшей на полу у ее стула, заиграла музыка.

Она выудила из сумочки сотовый телефон, взглянула на его экран, нахмурилась, откинула крышку телефона и произнесла:

— Клодия?.. Привет… Конечно, не помешала. А что такое?.. Нет, не с ним. Я в гостях у друга и… Нет, со вчерашнего дня… Ну, показался нормальным — для него. А что?.. Как? Повтори еще раз.

Слушая Клодию, Алекс смотрела на меня. Потом она закрыла глаза, и я увидел, как по ее лицу растекается выражение ужаса. Послушав с минуту, она сказала:

— Я уверена, что волноваться не о чем. Я… Конечно. Я позвоню тебе… Правильно. Пока.

Алекс закрыла крышку телефона, опустила его на стол.

— Это Клодия, — сказала она. — Гас послал ей по электронной почте сообщение. Клодия получила его, только когда вернулась домой с работы. Там сказано: «Прости меня за все. Не думаю, что я смогу и дальше выдерживать это». Клодия пыталась связаться с ним. Он не отвечает ни по домашнему телефону, ни по сотовому.

Глаза ее наполнились слезами.

— Клодия очень испуганна. И я, пожалуй, тоже.

— «Не думаю, что я смогу и дальше выдерживать это». Он так написал?

Алекс кивнула.

— Клодия боится того, что может сделать Гас. И я боюсь.

— Когда он отправил сообщение?

— Клодия не сказала. Она увидела его, когда стала проверять после ужина почту. Около шести тридцати.

Я взглянул на часы. Было уже десять с минутами.

— И с того времени она пыталась дозвониться до него?

Алекс подтвердила:

— Да, и ответа не было.

— Может быть, он настроил телефон так, чтобы тот не принимал ее звонки.

Алекс схватила свой телефон, набрала несколько цифр, приложила его к уху. И прождав с минуту, покачала головой.

— В таком случае он и мои не принимает.

Я достал свой сотовый.

— Звонок от меня его телефон не распознает. Какой у него номер?

Алекс продиктовала номер, я набрал его. И после пяти или шести гудков услышал просьбу оставить сообщение.

Я взглянул на Алекс:

— Что ты собираешься делать?

Она встала.

— Не знаю, как ты, а я собираюсь найти своего брата.

— Поедем вместе, — сказал я.

Когда мы с Алекс вышли из дому, накрапывал легкий осенний дождичек. Алекс взяла меня за руку и крепко сжимала ее, пока мы шли к гаражу на Чарльз-стрит, в котором стояла моя машина.

Ко времени, когда мы пересекли в Лексингтоне 128-е шоссе, дождь прекратился, и менее чем через час после того, как мы покинули мой дом в Бикон-Хилл, я свернул с Монумент-стрит на длинную изогнутую подъездную дорожку, которая привела нас к гаражу.

Я остановился перед ним, выключил двигатель.

Свет в квартире Гаса не горел.

— Его здесь нет, — сказала Алекс.

— Пойдем проверим, — ответил я.

Мы вышли из машины и поднялись по внешней лесенке к площадке перед дверью на втором этаже. Я постучал, подождал, прислушиваясь, постучал еще раз. Ничего.

Алекс тоже с силой ударила по двери.

— Гасси! — крикнула она. — Ну перестань. Открой нам. Это всего лишь я и Брейди.

Ни звука. К двери никто не подошел.

— Я знаю, где он прячет запасной ключ, — сказала Алекс.

Она перегнулась через перила, провела ладонью по доскам, которыми был обшит гараж.

— Четыре доски от лампочки и еще четыре вниз, — сказала она. — Гас засовывает его под немного отставшую доску.

Она протянула мне ключ. Я отпер дверь и вернул ключ Алекс. Она засунула его обратно под доску.

Открыв дверь и только еще собираясь войти в квартиру, я почуял безошибочно узнаваемый запах. Запах пороховой гари.

Я повернулся к Алекс и сказал:

— Останься здесь.

— Но…

Я взял ее за плечи:

— Я войду и посмотрю, что там.

Она взглянула мне в лицо широко открытыми глазами, кивнула:

— Ладно.

Я закрыл за собой дверь, оставив Алекс на площадке. Внутри пороховой гарью пахло намного сильнее.

Пошарив по стене у двери, я нащупал выключатель и щелкнул им. А когда мои глаза привыкли к яркому свету, огляделся.

Гас сидел в кресле с кожаной спинкой, стоявшем у стола под окном, прорубленным в дальней стене комнаты. Руки его свисали вниз, голова лежала на правом плече. И даже от двери я разглядел кровь, много крови.

Теперь я почувствовал и другой запах, смешивавшийся с запахом пороха. И он тоже был мне знаком — влажный смрад недавней смерти.

Я сунул руки в карманы, чтобы не прикоснуться ни к чему даже случайно. Делать что-то с дверными ручками и выключателем было уже поздно.

Подойдя к Гасу, я бросил на него быстрый взгляд и сразу же отвернулся. Потом с трудом сглотнул и заставил себя взглянуть еще раз. Пуля вошла в голову за нижней челюстью, прямо под левым ухом, и вышла справа, в верхней части головы.

Входное отверстие было маленьким, черным и круглым. Кожа вокруг него покраснела, покрылась волдырями, волосы за ухом были опалены. Выходное же отверстие было большим, неровным и окровавленным.

На полу под свисавшей левой рукой Гаса лежал квадратных очертаний автоматический пистолет. Я готов был поспорить, что это та самая «Беретта М9», которой он размахивал перед женой и дочерьми. И которую, по его словам, выбросил в реку Конкорд.

На столе перед Гасом стоял закрытый ноутбук, пустой стакан и небольшой бумажный пакет с бутылкой внутри. Раздвинув кончиками пальцев края пакета, я увидел пинту виски «Эрли Таймс». На дне стакана еще оставалась тонкая пленка янтарной жидкости, испускавшая сильный запах спиртного.

Я вышел на площадку лестницы, закрыл за собой дверь. Алекс молча смотрела на меня большими глазами.

Я покачал головой и развел руками.

Она обхватила меня, приникла к моей груди. Я крепко прижал ее к себе.

Спустя минуту Алекс подняла на меня взгляд:

— Я хочу увидеть его.

— Нам следует позвонить в полицию.

— Они же скажут, чтобы мы оставались снаружи, так?

Я кивнул:

— Да и не нужно тебе смотреть на него, милая.

Она сжала ладонь в кулак, толкнула им меня в грудь:

— Не указывай, что мне нужно и чего не нужно делать, Брейди Койн. Я должна увидеть своего брата.

Я заглянул в ее глаза. Там полыхал огонь, хорошо мне памятный.

— Он застрелился, — сказал я. — Зрелище неприятное. Очень много крови. Похоже, он выпил стакан виски и пустил себе пулю в голову, за ухом.

Глаза Алекс сузились:

— Если ты пытаешься убедить меня, что заходить туда мне не стоит, у тебя это не получается. Пойдем со мной.

— Хорошо, — ответил я. — Пойдем.

И взял ее за руку.

Переступив порог, Алекс остановилась.

— Я слышу запах, — сказала она. — Порох. И что-то еще.

Она отняла у меня руку, подошла к сидевшему в кресле Гасу. Я последовал за ней.

Алекс положила руку на плечо Гаса, опустила на него взгляд, покачала головой.

— Ах, Гасси, — это было все, что она сказала.

Простояв так с минуту, она обернулась ко мне:

— Я должна сообщить об этом Клодии.

— Чуть позже, — сказал я. — Сначала, если тебе это по силам, оглядись, вдруг ты увидишь что-нибудь необычное.

— Что, например?

Я пожал плечами:

— Может быть, что-то стоит не на своем месте. Или исчезло. Что-нибудь изменилось здесь со времени, когда ты приходила сюда в последний раз?

Алекс указала на бутылку в пакете и пустой стакан:

— Когда-то Гасси любил бурбон, но уже давно отказался от него. Говорил, что от спиртного у него крыша едет. Не думаю, что он держал в доме выпивку.

— Бутылка все еще в магазинной упаковке.

Алекс кивнула:

— Ты хочешь сказать, что он купил ее именно для такого случая?

Я склонился над Гасом. Плечи его и спинку кресла, в котором он сидел, покрывали редкие белые хлопья. Я взглянул вверх, на покатый, покрытый сухой штукатуркой потолок, и увидел прямо над головой Гаса круглое пулевое отверстие.

— Посмотри, — сказал я Алекс и указал на потолок.

Она взглянула туда:

— Что это значит?

Я пожал плечами:

— Не знаю.

— Он хотел убедиться, что пистолет исправен? — забормотала Алекс. — Или, может быть, попытался застрелиться, но рука в последний миг отказалась подчиниться ему и, когда он нажал на курок, дернулась в сторону. И, может быть, это… придало ему храбрости или… и он снова прижал пистолет к голове и… на этот раз прострелил ее.

Она стиснула мою руку:

— Мне нужно выйти на воздух, Брейди.

Мы вышли из квартиры, спустились по лестнице, присели на ступеньки. Я достал сотовый.

— Собираешься прямо сейчас звонить в полицию? — спросила Алекс.

— Собираюсь позвонить Роджеру Горовицу, — ответил я. — Он работает в отделе убийств полиции штата. Он пришлет сюда полицейских.

— Горовиц, — произнесла Алекс. — Я его помню. Он всегда был таким брюзгливым. Ты его любил.

— Вернее, уважал. И сейчас уважаю. Любить его трудновато, хотя за последние годы я проникся к нему довольно теплыми чувствами.

Я нашел в памяти своего телефона мало кому известный номер сотового Роджера Горовица, нажал кнопку. Горовиц дал мне этот номер несколько лет назад, предупредив, однако, что звонить по нему следует только в неотложном случае, под которым он подразумевал убийство.

Горовиц ответил после третьего гудка.

— Койн, — проскрежетал он. — Пятница, ночь. Я вернулся домой с работы меньше часа назад.

— Извини, — сказал я. — Рядом со мной тело мужчины по имени Гас Шоу. Похоже, он застрелился.

— А по «девять один один», как все нормальные люди, ты позвонить не мог?

— Зачем же звонить туда, если можно позвонить тебе?

— Ладно, где он?

— В Конкорде. В квартире над гаражом, который стоит неподалеку от Монумент-стрит. Номера дома я не знаю. Гараж находится за особняком, который принадлежит людям по фамилии Кройден.

— Тело в квартире?

— Сидит за письменным столом.

— То есть в квартиру ты заходил.

— Я здесь с Алекс Шоу, сестрой Гаса. Мы вместе входили внутрь. Но ничего не трогали, если не считать дверных ручек и выключателя.

— Алекс? — переспросил он. — Твоя давняя подруга? Это она и есть Алекс Шоу?

— Она.

— Я ее помню.

— Да, — сказал я. — Ее трудно забыть. Она тебя тоже помнит.

Он фыркнул:

— Ладно. Конкордские копы будут там через несколько минут, остальные войска последуют за ними.

Произнеся это, он типичным для него образом оборвал разговор без всяких «пока» и «до свидания».

Посидев с минуту, Алекс встала, достала из кармана свой сотовый.

— Я позвоню Клодии, — сказала она.

Алекс отошла к моей машине, прислонилась к ней, набрала номер и прижала телефон к уху. Спустя миг до меня донесся ее негромкий голос.

Проговорив несколько минут, она закрыла телефон и вернула его в карман.

— Как ты? — спросил я.

Она подняла на меня взгляд. Лицо ее было мокрым от слез.

— Не так чтобы очень, — ответила она.

— Как восприняла известие Клодия?

— Она, похоже… не удивилась. Сказала, что какая-то часть ее сознания давно уже ожидала этого.

Через несколько минут мы услышали далекий, приглушенный расстоянием вой полицейской сирены. Он становился все громче, громче, и наконец темноту прорезал свет фар, и рядом с моей машиной остановилась патрульная.

Двое полицейских в форме вышли из нее и направились к ступенькам, на которых сидели мы с Алекс.

— Это вы Койн? — спросил один из них.

Я кивнул:

— А это Александрия Шоу. Там, наверху, ее брат.

Полицейский взглянул на Алекс:

— Я должен попросить вас пройти со мной в патрульную машину, мэм. А вы, сэр, останьтесь здесь с офицером Гуэрра.

Алекс повернулась ко мне:

— Не уезжай без меня, ладно?

— Не уеду, — пообещал я.

Она встала, полицейский коснулся ее руки, и Алекс пошла следом за ним к патрульной машине. Он открыл дверцу с пассажирской стороны, Алекс пригнулась и скользнула в машину.

Я остался сидеть на нижней ступеньке лестницы. Гуэрра стоял рядом, спиной ко мне.

Довольно скоро вокруг гаража уже сновали люди. Сюда подъехали местные полицейские, полицейские штата и другие служащие — из управления полицейского патологоанатома, эксперты-криминалисты.

Ко мне подошел крепкий малый в темном костюме без галстука.

— Вы — Койн? — спросил он.

Я кивнул.

— А я детектив Бойл, — сказал он. В одной руке Бойл держал записную книжку, в другой — ручку. — Это вы обнаружили тело и вызвали полицию?

Я кивнул еще раз.

— Вы поднимались в квартиру?

— Да.

— Прикасались в ней к чему-либо? Что-нибудь выносили?

— Прикасался к дверным ручкам, наружной и внутренней. И к электрическому выключателю. Ничего не выносил.

— Фамилия жертвы — Шоу?

— Совершенно верно. Гас Шоу. Огастин. Я адвокат. Занимался его разводом. Приехал сюда с его сестрой.

Он заглянул в записную книжку.

— Ее имя Александрия Шоу?

— Да, Алекс. Она вон там, в патрульной машине.

— Хорошо. Я допрошу вас немного позже. — Он закрыл записную книжку. — А пока отойдите в сторонку.

Гуэрра жестом велел мне встать, и я прошел следом за ним от гаража к краю лужайки. Разговаривать со мной Гуэрра, похоже, никакого желания не имел. Мы постояли, наблюдая за людьми, поднимавшимися и спускавшимися по лестнице, которая вела в квартиру Гаса. Потом я огляделся, нашел большой камень и присел на него.

Чуть позже по подъездной дорожке к нам приблизился мужчина с фонариком в одной руке и поводком, на котором он вел собаку, — в другой. Мужчина остановился рядом со мной и спросил:

— Что здесь происходит? Столько машин…

Я указал на квартиру:

— Там покойник.

Собака, золотистый ретривер, обнюхала мои брюки.

Мужчина покачал головой.

— Покойник, — повторил он. — Боже мой. Это Гас?

— Да, — подтвердил я. — Это Гас.

— Я Херб Кройден, — представился он. — Владелец этого дома. А это Грейси.

Херб Кройден был подтянутым, крепкого сложения мужчиной с серебристыми волосами и в очках без оправы.

— Так что случилось? — спросил он.

— Судя по всему, Гас застрелился.

— Судя по всему?

— Вы хорошо его знали? — поинтересовался я.

— Я-то? — Он пожал плечами. — Похоже, не очень. Я знал, что у него не все ладно в жизни, но никогда не думал, что он способен…

Я кивнул.

— Гас любил Грейси, — сказал Херб. — Иногда ходил с ней к реке, бросал ей палку в воду.

Он почесал Грейси за ухом.

— Она вечно палки таскает да и поплавать любит. Река вон там, прямо за нашей землей. Грейси, похоже, доставляла Гасу большое удовольствие. — Он покачал головой. — Поверить не могу. Бет, моя жена, страшно расстроится. Надо вернуться домой, рассказать ей обо всем.

Он склонил голову набок:

— Я не расслышал — как вас зовут?

Я протянул ему руку:

— Брейди Койн. Я адвокат Гаса.

— Это вы его обнаружили? Тело?

Я кивнул:

— Алекс и я. Алекс — его сестра.

Херб Кройден пожал мне руку и повернулся, чтобы идти к дому. Гуэрра осветил его фонариком:

— Вы, собственно, кто, сэр?

— Я живу вон в том доме, видите, в конце подъездной дорожки? — ответил Херб.

— Вам лучше остаться, — сказал Гуэрра. — Детектив захочет поговорить с вами.

— Пусть придет в дом. Меня там жена ждет, я должен вернуться к ней.

— Простите, сэр, — сказал Гуэрра, — но вам придется остаться здесь.

— Тогда вам придется пристрелить меня, — сказал Херб и, включив фонарик, пошел вместе с Грейси к дому.

Гуэрра постоял рядом со мной, глядя вслед удалявшемуся лучу фонарика Херба Кройдена. Потом повернулся ко мне, улыбнулся и произнес:

— Ну и ну.

— Рад, что вы не пристрелили его, — сказал я. — Неплохой, похоже, человек.

Спустя некоторое время двое мужчин внесли в квартиру складную каталку, а еще через несколько минут стащили ее вниз. На этот раз на ней лежал пластиковый мешок, в котором было тело Гаса. Они погрузили мешок в «скорую помощь», захлопнули дверцы, уселись в кабину, и «скорая» выехала на подъездную дорожку Кройденов.

Через минуту или две к нам подошел детектив Бойл. Он что-то сказал Гуэрре, и тот сразу удалился, а Бойл присел на камень, лежавший рядом с моим.

— Я послал его за кофе, — пояснил он.

— Отлично. Спасибо.

— Итак, мистер Койн, мне нужно знать все.

— Алекс позвонила жена Гаса, — начал я. — Клодия получила от него электронное письмо, которое ее испугало, и она…

— Чем испугало?

— В сообщении было сказано что-то вроде: «Я больше не выдержу».

— Последняя записка самоубийцы?

— Наверное, ее можно истолковать и так, — пожал плечами я.

— А вы считаете иначе?

— Я не знаю. Нет, я не думаю, что это была записка самоубийцы. Гас Шоу не казался мне человеком, способным покончить с собой.

Бойл кивнул.

— Хорошо, его жена получила сообщение по электронной почте. Что было потом?

— Клодия, естественно, встревожилась, — ответил я. — Попыталась дозвониться до Гаса, однако на звонки он не отвечал, и она позвонила Алекс, которая была у меня в гостях. Алекс тоже попыталась дозвониться до брата и тоже не получила ответа, поэтому мы поехали сюда.

— Где вы живете?

— В Бостоне, на Маунт-Вернон-стрит.

Бойл что-то записал в свою книжку. И, не поднимая на меня взгляда, спросил:

— В каких отношениях вы состоите с мисс Шоу?

— Мы с Алекс давние друзья, — сказал я. — Она-то и попросила меня заняться разводом Гаса.

— Хорошо, расскажите мне о Гасе Шоу.

— Мы познакомились около недели назад, — начал я. — Встречались только два раза. Он потерял в Ираке руку. Был фотожурналистом и внезапно лишился возможности работать с камерой. Страдал посттравматическим стрессовым расстройством. Жена подала на развод и добилась судебного запрета на его встречи с семьей.

Бойл сделал еще несколько заметок, потом взглянул на меня.

— Портрет идеального кандидата на получение пули в голову, — сказал он. — Однако я слышу в вашем голосе «но».

— Да, наверное, — согласился я.

Подошел Гуэрра, неся в каждой руке по пластиковому стаканчику. Один он дал мне:

— Черный — нормально?

— Да, спасибо, — сказал я.

Другой стаканчик Гуэрра протянул Бойлу, после чего удалился снова.

Бойл сделал глоток и, опустив стаканчик на землю, спросил:

— Так что вы можете сказать мне по поводу этого «но»?

Я тоже отпил кофе. Он оказался хорошим.

— Ничего такого, что вы могли бы назвать доказательным, — сказал я. — Гас говорил мне, что ему становится лучше. Рассуждал о будущем. Казалось, смирился с тем, что случилось с его семьей. С разводом, я имею в виду. С учетом всего, через что ему пришлось пройти, он казался мне вполне нормальным. Он думал о будущем.

— У вас же нет большого опыта общения с душевнобольными, — сказал Бойл.

— Тут вы, безусловно, правы, — согласился я. — Я всего лишь полагался на свое чутье.

— Что же, — сказал Бойл, — похоже, в данном случае оно вас подвело.

— Оно подводило меня далеко не один раз. Но я и вправду ничего дурного не предвидел. Так что, получается, дело закрыто?

— Это зависит от медэксперта, — ответил Бойл. — Прошу вас на меня не ссылаться, однако, исходя из того, что я здесь увидел, могу с определенностью предсказать: дело закроют. Но, разумеется, лишь после того, как тело исследуют судебные медики.

Бойл захлопнул записную книжку, уложил ее во внутренний карман пиджака.

— Ладно, похоже, от вас я получил все, что можно, — сказал он. — После того как мой напарник закончит разговор с мисс Шоу, вы с ней сможете уехать. Не исключено, что через день-другой мне потребуется задать вам еще несколько вопросов.

— Вы будете держать нас в курсе расследования? — спросил я.

Он пожал плечами:

— Как только медэксперт подпишет заключение, я попрошу кого-нибудь сообщить вам о нем. Как-никак, вы, адвокат покойного. Посидите пока здесь.

Он встал и пошел к конкордской патрульной машине, в которой его напарник допрашивал Алекс.

Несколько минут я продолжал прихлебывать остывавший кофе, потом из патрульной машины вылезла Алекс и направилась ко мне.

Я встал, обнял ее:

— Как ты?

— Так себе, — ответила она. — Мы можем уехать отсюда?

Мы пошли к моей машине.

— Ты не подбросишь меня до отеля? — спросила Алекс.

— Послушай, — сказал я. — Может, заночуешь сегодня у меня?

— По-твоему, это хорошая идея? — спросила она.

— Не та нынче ночь, чтобы проводить ее в одиночестве.

— Ты уверен?

— Уверен.

Я почувствовал, как ее пальцы коснулись моего затылка.

— Спасибо, — тихо сказала она. — Я согласна.

Я оставил машину на стоянке для жильцов, расположенной перед моим домом на Маунт-Вернон-стрит. Генри ждал в прихожей. Алекс склонилась к нему, чтобы он смог лизнуть ее в лицо.

Я достал из холодильника две бутылки светлого пива, и мы втроем вышли в мой огороженный садик. Алекс и я уселись бок о бок в деревянные кресла. Генри в который раз пометил свою территорию и улегся рядом со мной.

Восточный ветер разогнал собравшиеся под вечер дождевые тучи, и теперь в небе сверкали миллионы звезд. Долгое время мы просидели в молчании. В уютном молчании. Нам с Алекс всегда хорошо молчалось вдвоем.

Наконец она произнесла:

— Вон там Элвис. Видишь его? — указала она на звезды. — С гитарой. А там Снупи со свисающими ушами.

— Созвездия Элвиса и Снупи? — невольно улыбнулся я.

— Да. И посмотри, вон Стряпуха с Косой.

— Ты хочешь сказать, Старуха с Косой — Смерть?

— Нет. Стряпуха с Косой. Так Гас переименовал Старуху. Видишь?

Я вгляделся в указанный ею участок неба, но никакой Стряпухи не различил, так же как не различил перед этим ни Элвиса, ни Снупи. И тем не менее ответил:

— Ну да. Конечно.

— Когда я была маленькой, — сказала Алекс — наша семья снимала каждое лето коттедж на Кейпе, и ясными ночами мы с Гасси выходили на задний дворик, он усаживал меня к себе на колени и показывал свои личные созвездия. Он говорил: «Почему бы нам не обзавестись собственными созвездиями? Вовсе не обязательно следовать за римлянами и греками». Гасси отвергал любое общепризнанное мнение. Он все подвергал сомнению. Ему нужно было увидеть все своими глазами и сделать собственные выводы. Думаю, потому он и стал таким хорошим фотографом.

— Мне очень жаль, что все так случилось, — сказал я.

— Я никогда не чувствовала себя настолько спокойной и защищенной, как в те вечера, когда сидела на коленях у старшего брата, а он обнимал меня сильными руками и рассказывал о звездах.

Она отпила из своей бутылки. Потом рывком поднялась с кресла и замерла, глядя на меня сверху вниз.

Я развел руки в стороны.

Алекс улыбнулась и бочком присела ко мне на колени.

Я обнял ее и держал, а она плакала.

Некоторое время спустя мы вернулись в дом, постелили для Алекс постель на диване в моем кабинете на первом этаже, я повесил в нижней ванной комнате свежие полотенца, нашел для Алекс новую зубную щетку, выдал ей одну из своих футболок — вместо ночной сорочки.

— Тебе будет спокойно здесь? — спросил я.

— Наверное, не очень, — пожала плечами она.

— Я буду наверху, прямо над тобой.

Алекс приподняла брови.

— Если ты не сможешь заснуть. Если захочешь поговорить. Я только об этом.

— Я справлюсь, — улыбнулась она, положила руки мне на плечи, привстала на цыпочки, поцеловала меня в щеку. — Спасибо, Брейди. Не представляю, как бы я пережила без тебя эту ужасную ночь.

— Ну, я ведь и завтра утром здесь буду.

— Знаю, — ответила она. — За это я тебя и любила.

Генри последовал за мной в спальню. Мою и Эви. Вернее, теперь уже только мою. Я пролежал без сна долгое время.

Глава 6

На следующее утро я, проснувшись около восьми тридцати, натянул джинсы и спустился вниз. Алекс уже сидела за кухонным столом. Генри развалился на полу рядом с ней.

— Я сварила кофе, — сказала Алекс. Одета она была в мою футболку и старые тренировочные брюки, которые, скорее всего, нашла в шкафу.

— Это тебя Генри разбудил? — спросил я.

Она улыбнулась:

— Когда он пришел ко мне, я не спала. И поняла, что он просит выпустить его наружу. Что я и сделала.

Я налил себе чашку кофе, сел за стол напротив Алекс и спросил:

— Ты вообще-то спала?

— Немного, — пожала плечами она. — А ты?

— Мне тоже не очень спалось. — Я отпил кофе. — Чем собираешься заняться сегодня?

— Доберусь до своей машины, — ответила она. — Заеду в отель, приму душ, потом съезжу к Клодии.

— Если хочешь, я поеду с тобой.

— Ты не обязан делать это, Брейди. У тебя наверняка есть свои дела.

— А что может быть важнее? Нет, я просто предлагаю. Если ты считаешь, что должна проделать все в одиночку, я пойму.

Она коротко улыбнулась.

— Я была бы только рада твоему обществу. К тому же мне хочется познакомить тебя с Клодией и девочками. Спасибо.

Она взглянула на выходящее в сад окно и сказала:

— Знаешь, а ведь он этого не делал.

— Гас? — спросил я.

Она повернулась ко мне:

— Я лежала без сна, старалась быть объективной. Думаю, я знала Гаса лучше, чем кто-либо другой.

— По моему опыту, — сказал я, — то, что представляется объективным в ночи, при свете дня оказывается натяжкой.

— Ну, — ответила она, — свет — вот он, солнечный, а я по-прежнему не верю, что Гас покончил с собой. Он просто не мог это сделать.

— Милая, — мягко сказал я, — он был уже не тем человеком, который сажал тебя на колени и рассказывал о созвездиях.

— По-твоему, мне это неизвестно? — Она покачала головой. — Послушай, во многих отношениях я едва-едва узнавала брата. И все же Гасси не был способен на самоубийство.

— Я затрудняюсь сказать, что такое человек, способный на самоубийство, если, конечно, речь не идет о человеке, который его уже совершил.

— Я думаю, что одним людям просто свойственна тяга к самоубийству, а другим нет. Иначе как объяснить тот факт, что человек, живущий ничем не хуже других, кончает с собой, а эти другие живут себе и живут? Думаю, дело в чем-то вроде гена. Ты либо рождаешься с ним, либо нет.

— И ты хочешь сказать, что у Гаса его не было? — спросил я.

— Вот именно. Не было.

— В таком случае, если Гас себя не убивал, значит…

— Я понимаю. Значит, его убил кто-то еще.

— Кто, например? — спросил я. — И почему?

— Понятия не имею, — тряхнула она головой.

— Ты же не можешь не признать, что все свидетельствует о прямо противоположном.

Она прищурилась:

— А сам ты как думаешь?

Я пожал плечами:

— У него было достаточно оснований для самоубийства.

— Это не ответ на мой вопрос.

— Ладно, — сказал я. — Если бы я ничего не знал о его жизни, а просто понаблюдал за ним, то сказал бы, что он боец, человек, который легко не сдается. А из того, что говорил мне Гас, следует только одно: он собирался жить дальше. Обдумывал свое будущее.

— Он был бойцом, — подтвердила Алекс. — Вот и давай исходить из предположения, что покончить с собой он не мог.

— Да, но и игнорировать свидетельства в пользу противоположной версии мы ведь тоже не можем.

— Так я об этом и говорю. Давай возьмем эти свидетельства и посмотрим, как можно объяснить их, исходя из того, что моего брата кто-то убил.

— В таком случае нам следует начать с сообщения, которое Клодия получила вчера по электронной почте, — сказал я.

Алекс пожала плечами:

— Тут все просто. Его послал кто-то другой. Человек, убивший Гаса. Несколько слов, наводящих на мысль о самоубийстве. Что еще?

— Да, собственно, все остальное, — ответил я. — Кто, что, где, когда, почему и как. К примеру, кто мог желать его смерти? И почему?

— Так ты поможешь мне в этом?

— В чем?

— Я хочу выяснить, кто убил моего брата.

— Послушай, — сказал я. — Давай сначала посмотрим, что скажет медэксперт. Если он решит, что имело место самоубийство, будем думать, что нам делать дальше.

Мы доехали до гаража у станции монорельсовой дороги в Эйлвайфе, где Алекс оставила свою машину. Оттуда я последовал за ней к Конкорду, к отелю «Бест-Вестерн». Она заехала на парковку перед отелем, я поставил свою машину рядом.

Алекс вышла из машины, подошла к моему БМВ. Я опустил стекло.

— Не хочешь подняться ко мне? — спросила она. — Ненадолго. Мне нужно помыть голову. В номере есть кофеварка и телевизор.

— Обо мне не беспокойся, — ответил я.

Алекс развернулась и ушла.

Рядом с отелем находилась бензозаправка и небольшой круглосуточный магазин. Я зашел в него, купил стаканчик кофе и тощий субботний номер «Глоб» и вернулся с ними в машину.

Примерно час спустя Алекс вышла из отеля и уселась рядом со мной.

— Я только что разговаривала с Клодией, — сообщила она. — Мне показалось, она не обрадовалась, услышав, что мы приедем вдвоем.

— Насколько я могу себе представить, она сейчас не в лучшем состоянии, — ответил я. — И мысль о том, что придется принимать гостей… Может, поедешь без меня? — Я похлопал Алекс по руке. — А потом позвонишь мне, расскажешь, как все прошло.

— Я хотела, чтобы ты познакомился с Клодией и девочками, — сказала она. — И немного расстроилась. Ладно, наверное, сейчас действительно не лучшее время для такого знакомства.

— Я был бы рад познакомиться с ними, — сказал я. — Но для этого можно выбрать момент и поудобнее.

— Боюсь, времена вообще наступают трудные, — ответила Алекс. — Я имею в виду, для Клодии. Я понимаю, они разводились, Гас вел себя не лучшим образом, но я уверена — она все-таки любила его. И сейчас должна чувствовать себя…

— Виноватой? — спросил я. — Удивительно было бы, если б не чувствовала. Я и сам чувствую себя виноватым. Не сомневаюсь, что и ты тоже.

Алекс кивнула и, наклонившись ко мне, поцеловала меня в щеку.

— Думаю, ты прав. Будет лучше, если я поеду к ней одна. А тебе потом позвоню, ладно?

— Позвони, пожалуйста.

Она улыбнулась.

— Ладно, спасибо тебе за все. Без тебя мне пришлось бы этой ночью очень туго.

— Для этого и существуют друзья.

С тех пор как уехала Эви, мои уик-энды стали пустыми. Иногда по воскресеньям мне удавалось выбираться на ловлю форели. Но большую часть выходных я проводил, возясь с бумагами, которые брал с собой — по настоянию Джули — из офиса, смотрел по телевизору бейсбольные матчи и читал. До появления Эви я жил один и никакого одиночества не ощущал. Теперь же оно мучило меня почти постоянно.

В этот день, уже под вечер, мы с Генри уселись в машину и поехали в Болтон-Флэтс — это несколько сот акров земли под Клинтоном, покрытых лесами, полями и болотами. Генри носился как угорелый взад-вперед, я просто гулял, и после трех часов, проведенных таким образом на свежем воздухе, оба мы немного запыхались.

Вернувшись домой, я потратил пару часов, работая с документами за письменным столом, а потом, чтобы вознаградить себя за усердие, разогрел на ужин банку куриного супа с овощами. Когда позвонила Алекс, я с удовольствием наблюдал по телевизору за футбольным матчем университетских команд и смаковал бурбон.

— Я просто хотела пожелать тебе спокойной ночи, — сказала она.

— Как прошел разговор с Клодией?

— Я провела у нее целый день да еще и на ужин осталась, — ответила Алекс. — Они пока толком не поняли, что произошло. Это я о девочках.

— У тебя не осталось впечатления, что Клодии, как бы это сказать, сильно не по себе?

— Не забывай, это ведь она получила почту — и всего лишь вчера. Думаю, она позвонила мне, уже про себя решив, что Гасси что-то сотворил с собой.

— Ладно, какие у тебя планы? Собираешься задержаться здесь на некоторое время?

— Да, до тех пор, пока мы не поймем, что случилось с Гасом, — ответила она.

— Тогда давай пообедаем вместе, — предложил я.

— С удовольствием. — Алекс помолчала немного, потом сказала: — Ладно, Брейди, спокойной ночи. Спасибо за все. Выспись как следует.

— Попробую, — ответил я. — И ты тоже попробуй.

Я действительно выспался и проснулся довольно поздно. Стоял еще один прекрасный день новоанглийской осени, поэтому я вышел в садик с кофе и воскресным номером «Глоб» и прочитал его, что называется, от корки до корки.

После полудня я понаблюдал за тем, как «Патриоты» громят «Дельфинов». Потом провел час, возясь с бумагами, приготовил себе на ужин омлет и отыскал на кабельном телевидении фильм «Отныне и вовек».

Фильм закончился в одиннадцать. То есть в восемь вечера по калифорнийскому времени. Я открыл сотовый. От попыток дозвониться до Эви я давно уже отказался. Мне не нравилась мысль о том, что она, увидев на дисплее телефона мой номер, просто не отвечает на вызов. И не нравилось слушать, как ее голосовая почта предлагает мне оставить сообщение, — и не оставлять его, понимая, что Эви все равно не перезвонит.

Однако на сей раз оставить для нее сообщение было необходимо. Я набрал номер Эви, нажал на кнопку вызова. И после пяти гудков услышал уже знакомые, произносимые Эви деловым тоном слова: «Это Эви. Я не могу ответить на ваш звонок. Оставьте сообщение, и я свяжусь с вами».

Я наполнил легкие воздухом и, услышав сигнал, сказал следующее: «Привет, малыш, это я. Я получил твое письмо. В общем-то, оно меня не удивило. Все правильно. Я хочу, чтобы ты поступала так, как считаешь нужным. У меня все в порядке. Не беспокойся обо мне. — Я помолчал, колеблясь. Все это было не то, что мне хотелось сказать. И я продолжил: — Послушай. Мы же можем поговорить. Я не стану просить, чтобы ты вернулась, не буду жаловаться на одиночество. Ничего подобного, честное слово. Просто мне было бы приятно поговорить с тобой. Вот, собственно, и все, что я хотел сказать. Надеюсь, Эд хорошо справляется со случившимся. И ты, надеюсь, тоже. У нас все в порядке. У меня и у Генри. Я стараюсь жить обычной своей жизнью, как ты и хотела». Я замолчал и нажал на трубке красную кнопку.

Прежде чем лечь, я вывел Генри на прогулку. Он обнюхивал землю, рыскал по кустам, а я стоял на веранде и вглядывался в небо, пытаясь отыскать Элвиса, Снупи и Стряпуху с Косой. Однако видел я лишь все ту же хаотичную россыпь звезд.

Всю первую половину понедельника я провел в суде и попал к себе в офис только около двух пополудни. Когда я вошел в приемную, Джули разговаривала по телефону. Я помахал ей рукой, налил большую чашку кофе и ушел к себе в кабинет.

Минуту спустя вошла Джули.

— Как дела? — спросила она.

— Судья Кольб был, по обыкновению, сварлив, — ответил я, — но, в общем, мы справились неплохо. Вот только Гас Шоу никак не выходит у меня из головы.

Она кивнула:

— Мне очень жаль. А Алекс? Как она с этим справляется?

Я пожал плечами:

— Он был ее старшим братом. Ну ладно, что тут произошло сегодня в мое отсутствие?

Джули подтолкнула ко мне по столу листок с записью поступивших сообщений и напоминаний и сказала:

— Я выяснила, кто состоит в адвокатах у «Всеамериканских перевозчиков». Чарльз Кенилуорт. Офис находится в Амхерсте, Нью-Гэмпшир, на шоссе Сто один А.

— Отличная работа, — сказал я.

— Знаю. Ну-с, полагаю, ты не прочь поговорить с адвокатом Кенилуортом?

— Правильно полагаешь, — ответил я.

Джули ушла в приемную, и через несколько минут на моем телефонном пульте загудел зуммер.

— Адвокат Кенилуорт на второй линии, — сообщила Джули.

— Похоже, секретарша у него так себе, — сказал я, — иначе она дала бы тебе от ворот поворот.

— Он сам взял трубку, — ответила Джули. — Я объяснила ему, кто ты и кого представляешь, и он попросил соединить его с тобой.

— Ладно, — сказал я. — Спасибо. Все понял.

Я нажал мигавшую на пульте кнопку и произнес:

— Адвокат Кенилуорт? Вы меня слышите?

— Слышу, — ответил он, — называйте меня Чаком.

— Хорошо, — согласился я. — А вы меня — Брейди. Я хотел поговорить с вами о…

— О претензиях Эппингов к некой несуществующей массачусетской корпорации, — перебил он меня. — Ваше письмо лежит передо мной на столе.

— Я полагал, что вам захочется обсудить его со мной, — сказал я.

— Нет, — ответил он. — На самом деле мне обсуждать его не хочется. Мой клиент, если исходить из предположения, что речь идет о зарегистрированной в штате Нью-Гэмпшир и имеющей штаб-квартиру в Нэшуа корпорации «Всеамериканские перевозчики», никаких причин отвечать на ваше письмо не имеет.

— Если исходить из предположения, что ваш клиент не нарушил никаких законов, — сказал я, — вы, я полагаю, правы. В этом случае нам обсуждать нечего.

Кенилуорт поколебался — чуть дольше, чем следовало, — а затем спросил:

— Вы случайно не угрожаете мне?

— Я? Что вы, что вы, — ответил я. — Просто информирую. Ваш клиент переломал кучу ценных вещей, принадлежащих моим клиентам, и не желает за это отвечать. В результате мои клиенты очень расстроились, и я, из сочувствия к ним, тоже. Я просто подумал, что вам, может быть, захочется обратиться к мистеру Николасу Делани из ныне нью-гэмпширской, а прежде массачусетской корпорации «Всеамериканские перевозчики» и сообщить ему, что в Бостоне живет очень сердитый адвокат, у которого есть знакомые в управлении генерального прокурора штата и друзья в Службе внутренних сборов и который собирается приглядеться к тому, как его корпорация ведет свой бизнес. И обещаю вам, прежде чем мы покончим с этим делом, я буду знать о Николасе Делани все, что о нем следует знать.

Кенилуорт хмыкнул:

— Все-таки это смахивает на угрозу.

— Так что, ждать мне вашего звонка?

— Я вам перезвоню, — пообещал он. — Приятно было поговорить с вами, Брейди.

— И мне с вами, Чак, — сказал я. — Прямо-таки наслаждение испытал.

Я сразу же набрал номер Дуга и Мэри Эппинг. Трубку взяла Мэри, я попросил позвать к телефону Дуга.

— Он прилег вздремнуть, — сказала она. — Мне бы не хотелось будить его. Вы насчет моей мебели?

— Насчет мебели, — подтвердил я.

— Так расскажите все мне, — попросила она.

— Конечно, — согласился я. — Простите. Так вот. Существует одна сложность, Мэри. Весной, когда эта всеамериканская шайка-лейка перевозила вас и поломала ваши вещи, она была корпорацией массачусетской. А теперь уже нет. Юридически ее попросту не существует. И ничего с ней сделать нельзя.

— Я разбираюсь в корпорациях, — сказала Мэри. — И в ограниченной ответственности тоже. Но неужели эти люди не несут никакой ответственности за то, что натворили?

— Боюсь, что нет. Никакой юридической ответственности они не несут.

— Дуг будет вне себя, — сказала она.

— И я не стану его за это винить.

— Вы должны что-то придумать, Брейди. Дело даже не в мебели и не в деньгах. Дело…

— Дело в принципе, — сказал я. — Согласен.

— Это просто неправильно, — сказала Мэри Эппинг. — И мы этого так не оставим. Даю вам слово.

Мы с Алекс поговорили по телефону в понедельник вечером, а затем разговаривали и во вторник, и в среду — чуть раньше одиннадцати, когда оба уже собирались ложиться спать. Это странно напоминало мне те времена, когда мы были уже вместе, но жили порознь — Алекс у себя в Гаррисоне, штат Мэн, я в Бостоне, в съемной квартире на самом берегу залива. В ту пору мы с ней перезванивались перед сном каждый будний вечер, а встречались только по выходным.

Во время одного из наших нынешних разговоров мы договорились встретиться в пятницу, совсем как в былые времена, и поужинать у меня дома. Алекс настояла на том, что готовить будет она. По ее словам, ей хотелось показать мне, что она стала лучшей стряпухой, чем была. Я же ответил, что нимало в этом не сомневаюсь, поскольку раньше она вообще никогда ничего не стряпала.

О том, где она заночует в пятницу, или как мы проведем уикэнд, или многое ли изменилось за последние семь лет в наших с ней отношениях и многое ли изменений не претерпело, ничего сказано не было.

В четверг вечером, когда я уже снял офисный полосатый костюм, влез в джинсы и кормил Генри ужином, у меня зазвонил телефон. Сняв трубку, я услышал голос Роджера Горовица.

— Через пять минут в твою дверь постучат, — сообщил он, — это буду я. Просто хотел убедиться, что ты дома.

— Я дома, — подтвердил я. — Тебе поесть что-нибудь приготовить?

— Обойдусь кофе, — ответил он и прервал вызов.

Я сварил свежий кофе и через пять минут, с точностью почти до секунды, услышал звонок в дверь. Генри подлетел к двери и замер, уткнувшись в нее носом. Я отдал ему команду стоять и открыл дверь.

В прихожую вошел Горовиц с большим желтым конвертом под мышкой.

— Я получил заключение медэксперта, — сказал он. — Решил, что тебе захочется ознакомиться с ним.

— Разумеется. Спасибо.

Мы прошли на кухню. Я налил две чашки кофе, мы сели за стол.

Горовиц вытянул из конверта желтую папку, открыл ее:

— Самоубийство. Суть заключения такова. Думаю, тебя это не удивляет.

— В общем-то, нет, — подтвердил я.

— Доказательства неоспоримы, — продолжил он.

— А я с тобой и не спорю, — ответил я.

Он кивнул.

— Девятимиллиметровая пуля, убившая мистера Шоу, выпущена из пистолета, который мы нашли на полу под его левой рукой, — из «Беретты M-девять» армейского образца. На этом оружии, совпадающем с описанием незаконно вывезенного им из Ирака пистолета, которым он, э-э, предположительно угрожал семь месяцев назад жене и детям, обнаружены отпечатки пальцев, принадлежащие мистеру Шоу, и только ему.

Горовиц, приподняв брови, взглянул на меня.

— А об угрозах ты откуда узнал? — спросил я.

— О них узнал Бойл — от миссис Шоу.

Я пожал плечами:

— Хорошо. Что еще?

— Две пустые гильзы на полу. Очевидно, он произвел проверочный выстрел в потолок.

— Что значит «проверочный»? — поинтересовался я.

— Их иногда производят люди, кончающие с собой посредством огнестрельного оружия, — пояснил Горовиц. — Может быть, для храбрости. Или просто из желания убедиться в том, что оружие исправно. К сожалению, расспросить об этом жертву самоубийства нам еще ни разу не удавалось. Так или иначе, гильз было две. Выстрел в потолок, выстрел в голову.

— Хорошо, пуля вошла сюда… — я прижал указательный палец к мягкой впадинке под моим левым ухом, сразу за челюстью, — а вышла…

Горовиц коснулся своей головы — справа, рядом с макушкой:

— Здесь. Пистолет он держал под углом, дулом кверху. Пуля прошла через голову снизу вверх.

— Он прижал дуло к голове?

— Нет, — ответил Горовиц. — Судя по ожогам и волдырям на коже около входного отверстия, дуло находилось примерно в дюйме от головы.

— Те, кто стреляет себе в голову, всегда так делают?

Он помрачнел:

— Тебя что-то смущает, Койн?

Я покачал головой:

— Нет. Нисколько. Я всего лишь пытаюсь представить себе всю картину. А ты отвечаешь на мои вопросы. Спасибо. Продолжай.

Горовиц отпил кофе, окинул взглядом разложенные им по столу бумаги.

— Следы пороховой гари на левой, и единственной, кисти Шоу… — Он провел пальцем по странице. — Это я пропущу. В организме обнаружены следы прописанных ему лекарств. Антидепрессантов, тех же, что были найдены в его ванной комнате, причем в количествах, согласующихся с прописанной дозой. Мм, так, около двух унций бурбона в пустом желудке. А в стоявшей на его столе бутылке «Эрли Таймс» недоставало четырех унций, и это почти совпадает с уровнем алкоголя у него в крови, который был равен нолю, точка, ноль четыре.

— Вот этого я не понял. Объясни.

— Две рюмки виски по две унции в каждой, выпитые с промежутком примерно в полчаса, — сказал Горовиц, — это то количество крепкого спиртного, которое способно довести уровень алкоголя в крови у крупного мужчины, каким был мистер Шоу, до примерно ноль, точка, ноль четырех и частично ослабить его. Пьяным он с точки зрения закона не будет, но соображать станет хуже и рефлексы у него замедлятся. Возможно, этого хватит и для того, чтобы набраться храбрости перед самоубийством. Две унции в желудке, еще не переваренные, были приняты за минуту-другую до того, как он спустил курок. Понимаешь? Он выпивает рюмку, ждет, пока спиртное подействует на него, расслабляется, может быть, стреляет в потолок, а после выпивает вторую рюмку и убивает себя.

Я покачал головой.

— Что? — нахмурился Горовиц.

— Только то, что Гас бросил пить, — ответил я.

— Ну, думаю, когда человек собирается пустить себе пулю в голову, его такая ерунда уже не волнует. А может, он тебе просто соврал.

— Еще какую-нибудь выпивку в его квартире нашли?

— Нет. Только бутылку «Эрли Таймс». Скорее всего, для этого случая и купленную.

Горовиц снова порылся в бумагах.

— Ладно, — сказал он. — Идем дальше. На рюмке только отпечатки пальцев мистера Шоу. С бумажного пакета, в котором находилась бутылка, отпечатки снять не удалось. На самой бутылке лишь несколько смазанных фрагментов — использовать их нельзя. На оружии тоже только его отпечатки. Время наступления смерти — пятница, между пятью тридцатью пятью и одиннадцатью десятью.

— Странноватая оценка, — сказал я.

— Письмо жене он отправил по электронной почте чуть позже пяти тридцати пяти. Значит, он был еще жив. А ты позвонил мне в одиннадцать пятнадцать и сообщил, что он мертв. Что и требовалось доказать.

— Для получения такой оценки на врача учиться не обязательно. Есть же еще температура тела, синюшность кожи, трупное окоченение, процессы пищеварения — ими кто-нибудь занимался?

— Разумеется. На самом-то деле оценка медэксперта такова: между шестью и девятью вечера.

— Электронная почта была отправлена с компьютера Гаса?

Горовиц кивнул.

— Что-нибудь еще на компьютере или в его содержимом найдено? — спросил я.

— На компьютере — отпечатки пальцев Шоу, — ответил Горовиц. — Только его. Насчет компьютерных файлов в отчете ничего нет, указано только, что письмо к жене стоит в самом верху списка посланных сообщений.

Он сложил документы в стопку, взглянул на них еще раз, уложил в папку и закрыл ее.

— Это все? — спросил я.

— Тут есть еще отчеты криминалистов, — ответил он. — Подробные. Но все их данные указывают на то, что Гас Шоу покончил с собой.

— А как насчет его настроения?

— Все, с кем разговаривали наши ребята, показали примерно одно и то же. Этот человек страдал посттравматическим стрессовым расстройством. Господи, да ему же кисть руки оторвало. Скорее всего, он насмотрелся там слишком много ужасов и не смог их переварить.

— Могу я спросить, с кем именно они разговаривали?

— Не дави на меня, Койн. Я рассказал тебе все это по дружбе, а вовсе не для того, чтобы ты начал оспаривать выводы медэксперта и наших копов. Просто я решил, что Алекс имеет право узнать все прежде, чем это попадет в газеты или еще куда.

— Ты хочешь, чтобы я пересказал все Алекс? — спросил я.

— Могу и я, — ответил он, — если тебе неохота.

— Да нет, — сказал я. — Перескажу. Но ваше заключение ей не понравится.

Горовиц покачал головой:

— Бедняге просто стало невмоготу. Все очень просто. Близким всегда трудно это понять. Они об этом и слышать не желают. — Он запихал папку в конверт, сунул ее под мышку, отодвинул стул от стола и встал: — Ладно, спасибо за кофе.

— Что насчет его квартиры? — спросил я. — Мы можем туда заглянуть?

— Полицейскую ленту с квартиры сняли, — ответил Горовиц. — Расследование оказалось быстрым и простым, Койн. Гас Шоу покончил с собой, и всем придется с этим смириться.

Я кивнул:

— Похоже, я в нем ошибся.

Горовиц усмехнулся:

— Тебе это впервой, что ли?

— Да, ты прав. Я не очень хорошо разбираюсь в людях.

— Это точно, — согласился он. — Взять хотя бы твою личную жизнь.

— И тут ты прав, — сказал я, — не жизнь, а сплошной бедлам.

Глава 7

В пятницу около половины седьмого появилась Алекс с двумя большими бумажными пакетами. Принявшись за работу, она прогнала меня из кухни в кабинет. Сказала, что нервничает, когда кто-нибудь наблюдает за тем, как она готовит.

А приготовила она запеканку из выловленных на острове Мартас-Винъярд гребешков и шампиньонов в жирном соусе, сдобренном портвейном и рисом, печеную тыкву и овощной салат — ко всему этому прилагались еще французский багет и бутылка «Пино».

Я так и не рассказал Алекс о моем разговоре с Роджером Горовицем и о заключении медэксперта относительно Гаса. Собственно, о Гасе я вообще не упоминал и Алекс тоже. Прошла уже неделя с того дня, когда мы обнаружили Гаса мертвым в его квартире, а случившееся все еще воспринималось нами как открытая, кровоточащая рана.

Когда с едой было покончено, а бутылка вина опустела, мы загрузили посуду в посудомоечную машину и перешли с кофе в гостиную. Я вставил в плеер компакт-диск Оскара Питерсона. Алекс, сбросив с ног кроссовки, устроилась в углу дивана. Она была в черных джинсах и светло-синей рубашке-джерси с длинными рукавами. С мочек ее ушей свисали бирюзовые сережки. Я сел рядом с ней.

— Скажи, а где ты этому научилась? — спросил я.

— Чему?

— Стряпне. Она великолепна. Превосходна. Если бы я знал, что ты такой искусный кулинар, я бы никогда в жизни тебя не отпустил.

— Ха-ха, — отозвалась она. — Он меня отпустил. Не смешно.

— Да, ты права, — признал я. — Прости.

— Ты так и собираешься ни разу за этот вечер не упомянуть о Гасси? — поинтересовалась она.

— Я думал подождать, пока мы не поедим.

— Мы уже поели.

Я кивнул.

— Вчера я разговаривал с Роджером Горовицем. Медэксперт представил свое заключение.

— В котором сказано, что Гас покончил с собой, так?

— Так. На это указывает все.

— Ну что же, — сказала Алекс. — Они ошиблись.

— Послушай, милая…

— Давай-ка без «милой», Брейди Койн. Просто скажи, будешь ты помогать мне или не будешь?

— Буду, — ответил я. — Да.

— И докажешь, что они ошиблись?

— Практически все, что я могу, это поговорить с людьми, — сказал я. — И я это сделаю.

— Ты хочешь сказать — мы это сделаем.

Я покачал головой:

— Нет. Если я буду заниматься этим, то только я — по-своему и в одиночку.

— А я? — спросила Алекс. — Что должна буду делать я?

— Ты должна будешь просто доверять мне, — ответил я. — Потому что я справляюсь с такими вещами лучше, чем ты, занимался ими гораздо чаще, а кроме того, я объективнее, чем ты, так что, если я привлеку тебя к этому, ты будешь делать только то, что я скажу.

Несколько секунд она гневно взирала на меня. Потом улыбнулась.

— Честно говоря, я не надеялась, что ты согласишься, — сказала она.

— Я, видишь ли, большой поклонник истины, — сообщил я.

— Я думала, что мне придется уговаривать тебя, улещивать.

Я похлопал себя по животу:

— Ты совратила меня вкусной едой.

Алекс насмешливо закатила глаза.

— Плюс к этому, — продолжил я, — мне неприятна мысль о существовании убийцы, достаточно умного для того, чтобы обмануть медэкспертов, полицию и уйти от наказания. — Я улыбнулся ей: — А плюс к этому ты очень мила и мне не хочется подвести тебя.

— Мила, — повторила она.

— Что, неправильное слово? Оскорбительное для свободной и равноправной женщины?

— Нет, — ответила Алекс. — Мне оно нравится. Последний раз я слышала его, когда была восьмилетней кубышкой.

Она взяла меня за руку, притянула к себе, потом сжала мое лицо ладонями и поцеловала меня в губы.

— Знаешь, — сказала она, — ты тоже довольно милый.

Она поцеловала меня снова, я ответил ей поцелуем, и Алекс обвила мою шею руками и поцеловала гораздо крепче, прижав меня к себе. Так прошла минута, а потом Алекс положила мне руки на грудь и, отстранившись, сказала:

— Прости.

— Не за что, — ответил я. После расставания с Эви я не целовался ни с одной женщиной. В висках у меня стучало. — Я ничуть не обиделся.

— Не в этом дело, — сказала она. — Просто я сама не своя из-за Гаса, а ты был очень добр со мной. И мне вдруг показалось, что у нас все, как прежде. Я забыла об Эви и… и о последних семи годах.

— С Эви все кончено, — сказал я.

Алекс постучала себя по груди:

— А тут?

— Тут я все еще привыкаю к этому.

— Значит, тебе меньше всего требуется, чтобы я влезала в твою жизнь.

Я коснулся ее лица.

— Очень даже требуется, — сказал я. — Вот только не знаю, к чему это нас приведет.

— А этого никто никогда не знает, — сказала она.

Кончилось все тем, что я распростерся на диване, положив ноги на колени Алекс. Она массировала пальцы моих ног и рассказывала о последних семи годах своей жизни. Это была жизнь писательницы, наполненная одиночеством, напряженной работой, самодисциплиной и лишь ненадолго прерванная необдуманным браком с богатым человеком, который был старше, чем она, и которого Алекс по-настоящему не любила, и насколько она могла судить, он тоже не любил ее по-настоящему. По словам Алекс, она могла бы и остаться его женой, если бы он позволил ей по-прежнему жить в ее домике, стоявшем у проселочной дороги под Гаррисоном, и работать над книгами, но, разумеется, на настоящее супружество такая жизнь все равно не походила бы.

Я рассказал ей об Эви, объяснил, что, когда люди не женаты, расставаться им легче, потому что не приходится проходить через развод. Наши отношения просто истаяли — она уехала на западное побережье, чтобы ухаживать за отцом, я остался в Бостоне.

Никаких вопросов о будущем Алекс мне не задавала, а я, поскольку имел о нем представления самые смутные, тоже о будущем не говорил. Да я и не знал, навсегда ли мы расстались с Эви или только на время.

Около полуночи мы вывели Генри из дома, чтобы он сделал перед сном свои дела. Была ясная, свежая осенняя ночь. Мы с Алекс стояли на веранде, глядя в усыпанное звездами небо. Она обняла меня за талию, прижалась щекой к моему плечу.

— Покажи мне еще раз Снупи, — попросил я.

Она показала, я нагнулся, чтобы взглянуть вдоль ее руки.

— Видишь? — сказала она. — Его левое ухо — это вон те три звезды, образующие что-то вроде пирамиды, — вон там, видишь?

Я прищурился и, действительно, различил левое ухо, сохранив, впрочем, уверенность в том, что без помощи Алекс ни Снупи, ни Элвиса, ни Стряпухи с Косой отыскать в ночном небе никогда не смогу.

Мы вернулись в дом, я выдал Генри последнюю за этот день галету. Алекс, прислонившись к мойке, молча смотрела на меня.

— Останься на ночь здесь, — сказал я. — Со мной.

— Хорошо.

— Мы устроимся в моем кабинете, ладно?

— Я понимаю, — отозвалась она.

— Там довольно удобно, — сказал я, — только диван немного узковат.

— В этом я большой проблемы не вижу, — улыбнулась она.

На следующее утро, сразу после десяти, я вошел в фотомагазин «Минитмен». За прилавком сидел, глядя в экран компьютера, мужчина лет шестидесяти с седой бородой. Зал был большой. Вдоль одной из его стен тянулся застекленный стеллаж с камерами и объективами. Имелись здесь и картины в рамах, и телескопы на треногах. Стены были увешаны фотографиями.

Мужчина поднял на меня взгляд и спросил:

— Я могу чем-то вам помочь, сэр?

У него на груди висела пластиковая табличка с именем: «Фил».

— Мне нужна Джемма. — Я протянул ему свою визитку. — Скажите ей, что ее хочет видеть адвокат Гаса Шоу.

Фил взглянул на визитку, потом снова на меня.

— Жуткая история, — сказал он.

— Ужасная.

Он подошел к двери, постучался, приотворил ее, сунул голову в щель и что-то сказал. Потом закрыл дверь и вернулся на свое место.

— Она сейчас выйдет, мистер Койн.

Минуту спустя дверь открылась, и в зал вышла женщина. На вид — лет тридцати. С очень коротко стриженными черными волосами, темными азиатскими глазами и кожей цвета кленового сиропа. В брюках цвета хаки и мужской синей оксфордской рубашке.

Она протянула мне руку:

— Мистер Койн? Я Джемма Джонс.

Я пожал руку.

— Мне нужно поговорить с вами о Гасе Шоу.

Она кивнула.

— Давайте выпьем кофе. — И повернулась к Филу: — Я буду в «Сонной». Если понадоблюсь, позвони мне на сотовый.

До стоявшего на Уолден-стрит кафе «Сонная лощина» ходу от магазина было минут пять. Дорогой мы молчали. У самого кафе Джемма спросила:

— Сядем в патио или внутри, в кабинке?

— В патио, — ответил я. — Я однажды встречался там с Гасом.

Мы выбрали столик, стоявший по соседству с тем, за которым я разговаривал с Гасом полторы недели назад. Официантка появилась мгновенно. Я попросил принести мне оладью с финиками и орешками и черный кофе. Джемма Джонс заказала оладью с корицей и яблоками и чайничек чаю.

Когда официантка отошла от столика, я увидел, что темные глаза Джеммы наполнились слезами.

— Знаете, ведь это я во всем виновата, — сказала она.

— Что значит «виновата»? Он покончил с собой из-за вас?

Она кивнула.

— В тот день, в пятницу, он уронил камеру. Разбил ее. А я не удержалась и накричала на него. Понимаете, я уже перестала думать о нем как о человеке, у которого только одна рука. В общем, я орала что-то вроде: «Если не можешь быть поосторожнее, нечего трогать камеры». — Она покачала головой. — Нашла что сказать одному из наших величайших фотожурналистов. А он посмотрел мне в глаза и ответил: «Ты совершенно права». И ушел из магазина. Больше я его не видела.

— Думаете, из-за этого он себя и убил?

Она пожала плечами:

— Конечно, на Гаса давило многое. Но я думаю, моя ругань подтолкнула его к самому краю.

— В какое примерно время это произошло?

— Когда я на него накричала? По-моему, где-то около полудня.

— Значит, то, что он покончил с собой, вас не удивило?

— Меня это потрясло. Но не удивило. Если вы понимаете, о чем я.

— То есть вы считаете, что у него имелась склонность к самоубийству?

Она покачала головой:

— Да нет, не похоже. Я знала, конечно, о том, что с ним произошло. Знала о ПСР. О том, что его жена подала на развод. Он был подавлен, иногда вел себя как параноик, и… с ним было очень трудно, мистер Койн. Но он всегда казался мне сильным человеком. Бойцом, понимаете? Похоже, я ошибалась.

— Насколько хорошо вы его знали? — спросил я.

В этот миг официантка принесла наш заказ, и мы с Джеммой Джонс принялись намазывать оладьи маслом. Она налила себе чаю, добавила в него молоко и сахар, откусила кусочек оладьи, прожевала, проглотила и запила чаем.

— Насколько хорошо я знала Гаса Шоу? — Она улыбнулась. — Очень хорошо, очень.

— Ну да, вы же каждый день работали вместе.

— И это тоже.

— Что-то еще? Вы были… кем? Любовниками?

— Думаю, мы любили друг друга, однако не… ну, вы понимаете. Он считал, что страшно виноват перед женой и детьми, да и я чувствовала себя не очень-то уютно, полюбив женатого мужчину. Так что мы себя сдерживали. Старались вести себя правильно. Это было нелегко. Мы были людьми очень эмоциональными, я и Гас. И нам обоим пришлось пережить многое. — Она тряхнула головой. — Не знаю, зачем я вам все рассказываю. Это ведь никого не касается.

— Вы сказали, что прошли через многое, — напомнил ей я.

— Гас потерял там руку, — сказала Джемма. — А я мужа.

— Простите.

— Ненавижу эту войну. — Глаза ее сузились, я увидел в них настоящую страстность. — Столько жертв. Ведь гибнут не только американские солдаты, но и несчастные, ни в чем не повинные иракцы. Страдают люди вроде меня и Гаса, его жены, дочерей и сестры, родителей моего покойного мужа, его так и не родившихся детей, и тем не менее война продолжается и продолжается.

Я обнаружил, что киваю, слушая ее.

Джемма слегка склонила набок голову, взглянула мне в глаза:

— Так что у нас с Гасом Шоу было много общего. Вы только поймите меня правильно. Человеком он был дьявольски трудным, но, наверное, я так и любила бы его, несмотря ни на что.

— Это было вашим секретом.

— Он стремился во всем поступать правильно. — Она продолжала смотреть мне в глаза. — Думаю, будет лучше, если это секретом и останется.

Я кивнул:

— Я умею хранить тайны. Вы ведь бывали в его квартире, верно?

Она улыбнулась:

— Много раз. Как бы там ни было, он почти ни с кем не дружил.

— Он говорил мне, что состоит в группе взаимной поддержки.

— Состоял. Однако я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из тех людей мог стать его другом. Мешало что-то вроде конфликта интересов, вы понимаете?

— Звучит так, точно у вас имеется на этот счет личный опыт.

— После смерти Берта я какое-то время посещала такую группу. Но во мне было слишком много гнева.

— А что вам известно о группе Гаса? — спросил я. — Он рассказывал о ней?

— Практически нет, — покачала головой Джемма. — Да он и не мог. Таково правило. То, что происходит в группе, в ней и остается. Под конец у меня появилось ощущение, что группа начала его отвергать.

— Что значит «отвергать»?

Она пожала плечами:

— Не знаю. Гас ничего конкретного не рассказывал. Я уже сказала, у меня просто возникло такое ощущение.

— Он упоминал когда-нибудь о человеке по имени Пит?

— Что-то не припоминаю. А кто он, этот Пит?

— Когда я пришел сюда на встречу с Гасом, с ним был Пит. Думаю, он тоже мог состоять в той группе. И мне хотелось бы поговорить с ним, вот и все.

— Вам со всеми поговорить хочется, да? — спросила она.

— Я пытаюсь выяснить, действительно ли Гас покончил с собой, — ответил я.

Она уставилась на меня.

— А вы так не думаете?

— У меня нет на этот счет определенного мнения, — сказал я. — Полиция пришла к выводу, что покончил. На это указывают все собранные ею данные.

Джемма нахмурилась:

— Если он не…

— Правильно, — сказал я. — Тогда получается, что его убили. И мне хотелось бы знать, есть ли у вас какие-нибудь идеи насчет того, кто мог это сделать.

— Нет, — ответила она. — Никаких.

Я вглядывался в ее лицо, стараясь увидеть признаки лжи или уклончивости — или хотя бы намек на сомнение. Джемма твердо смотрела мне в глаза.

Я прожевал последний кусочек оладьи.

— Если вам вдруг придет что-то в голову, — сказал я, — у вас есть моя визитная карточка. Позвоните мне?

— Да, — ответила она. — Конечно. Я любила Гаса Шоу. И если его кто-то убил, я хочу узнать кто. Мне совсем не нравится думать, что он сделал это из-за моих воплей.

Она взглянула на часы:

— Мне пора возвращаться в магазин.

— Расскажите, как вы с Гасом нашли друг друга, — попросил я.

— Как я взяла его на работу, вы об этом?

Я кивнул.

— Мне позвонил один из членов его группы, — начала она. — Сказал, что у них появился новичок, бывший фотограф, что ему нужна работа. Этот человек, тот, который позвонил мне, входил раньше в мою группу. А в них существует что-то вроде закона: каждый помогает своим товарищам по несчастью, чем может. Ну я и сказала: конечно, человек, который разбирается в фотографии и в камерах, мне всегда пригодится. А когда он назвал имя Гаса Шоу, я заинтересовалась по-настоящему. Я знала его работы. Гас был профессионалом. И я поняла, что он сможет помочь нам, что будет полезен для бизнеса.

— Кто этот человек? — спросил я. — Тот, кто позвонил вам?

— Этого я вам сказать не могу, — покачала головой Джемма.

— Еще один закон? Не раскрывать имен членов группы?

Она пожала плечами:

— Каждый член такой группы имеет право на тайну личности, иначе эти группы просто не смогли бы работать.

— Да, — сказал я. — Пожалуй, это я понимаю.

Я достал из бумажника двадцать долларов, положил их на столик, встал.

— Я провожу вас до магазина, — сказал я.

Джемма тоже встала, улыбнулась:

— Спасибо.

Уже у самого магазина она повернулась, чтобы взглянуть мне в лицо, и сказала:

— Знаете, о чем я вдруг подумала?

— О чем?

— Понимаете, если Гаса кто-то убил, а вы собираетесь расспрашивать людей, сомневаясь в том, что утверждает полиция, убийца ведь может взяться и за вас, вам так не кажется?

— Вы хотите сказать, что мне не стоит копаться в случившемся?

— Нет, просто… будьте осторожны, вот и все.

Я кивнул, улыбнувшись:

— Эта мысль уже приходила мне в голову.

Я заметил винный магазин, стоявший на углу улицы — по диагонали от «Минитмена», — и, попрощавшись с Джеммой Джонс, пересек Мэйн-стрит и вошел в него.

Судя по всему, в нем работал только один человек — продавец в красной рубашке, над карманом которой были вышиты слова «НАПИТКИ ПАТРИОТА» и «МАЙК».

Я протянул ему свою визитную карточку и сказал:

— Надеюсь, вы сможете ответить на пару моих вопросов.

Он хмуро вгляделся в визитку:

— Вы адвокат?

Я кивнул:

— Вы знаете Гаса Шоу?

— Гаса Шоу, — покачал он головой. — Нет, не думаю.

— Он работал в фотомагазине на другой стороне улицы, — сказал я. — Потерял руку в Ираке. Крупный такой, с рыжей бородой.

— Не припоминаю, — сказал Майк. — Постоянным покупателем он не был. Постоянных я всех знаю.

Он помялся, потом сказал:

— Постойте-ка. Это не тот, который на прошлой неделе покончил с собой?

— Он самый, — ответил я. — Вы в тот день работали здесь? Неделю назад. В пятницу.

— Я здесь каждый день работаю, кроме воскресений. Магазинчик-то мне принадлежит.

— Меня интересует, не заходил ли к вам в тот день Гас Шоу, не покупал ли спиртное.

— Что-то не припомню.

— Вы же ведете записи проданного, так?

— Конечно. Я обязан регистрировать каждую проданную бутылку. А если покупатель расплачивается по кредитке, у меня и имя его сохраняется. Однако…

— Тогда посмотрите, пожалуйста, ваши записи.

Майк покачал головой:

— Ну, не знаю…

— Я просто хочу выяснить, не купил ли он пинту бурбона «Эрли Таймс». Он мог сделать это где-то после полудня, в пятницу.

— Хорошо, допустим, продал я ему пинту «Эрли Таймс», — сказал Майк. — Меня что, к ответу за это потянут? Ну, то есть за то, что он с собой сделал?

— Ни в коем случае. Я все лишь хочу установить факт.

Он помолчал, глядя на меня, потом сказал:

— А, ладно, какого черта? Делов-то на одну минуту. Все же в компьютере сидит.

Майк постучал по клавишам компьютера, выписал что-то в большой блокнот.

— В тот день я продал две пинты «Эрли Таймс», — сказал он. — Одну в два тридцать пять дня, другую в пять минут седьмого. Обе за наличные. Простите. Кто их купил, я не помню.

Два тридцать и шесть часов не отвечали тому, что я знал о перемещениях Гаса в тот день. Джемма сказала, что из магазина он ушел около полудня. Значит, если бутылку он купил в пятницу, то сразу после ухода, а не два с половиной часа спустя. А незадолго до шести, до часа, в который была продана вторая бутылка, Гас находился в своей квартире, отправлял по электронной почте письмо Клодии.

Я вышел из магазина. Светило яркое солнце, октябрьский воздух был теплым. Я направился к своей машине, оставленной на примыкавшей к Мэйн-стрит муниципальной стоянке.

Я ехал по Монумент-стрит к старому, колониальных еще времен дому, в котором жили Херб и Бет Кройден, домовладельцы Гаса Шоу. Времени было двенадцать с минутами, и я надеялся застать их за ланчем. Если бы они пригласили меня присоединиться к ним, я бы не отказался, независимо от того, насколько искренним было бы это приглашение.

Не то чтобы я подозревал Кройденов. Пока я вообще никого и ни в чем не подозревал, — иными словами, подозревал всех.

Гравийная подъездная дорожка привела меня к амбару у дома. По моим догадкам, дом стоял здесь и утром 19 апреля 1775 года, когда минитмены схватились с британцами в красных мундирах — на деревянном мосту, находившемся в миле отсюда.

Амбару тоже было на вид лет двести с лишним. А вот каретного сарая, над которым жил Гас, от амбара видно не было, его заслоняли сосны.

Я затормозил рядом со стоявшим у амбара красным «рейнджровером». И едва открыл дверцу машины, как из-за угла с пыхтением выехал маленький огородный трактор. Управлял им Херб Кройден, а его собака, золотистый ретривер — Грейси, вспомнил я, — бежала рядом.

Херб приветственно помахал рукой, подвел трактор почти вплотную ко мне и заглушил мотор.

Грейси тоже подбежала ко мне и уронила к моим ногам теннисный мячик. Я поднял его, бросил подальше. Грейси галопом понеслась за ним.

— Теперь она от вас не отстанет, — сказал Херб. Он вылез из трактора и протянул мне руку: — Мистер Койн, не так ли?

Я пожал протянутую руку.

— Да. Мы разговаривали с вами в ту ночь, когда Гас…

— Я помню, — кивнул он. — А с Бет вы еще не знакомы, верно? С моей женой?

— Нет. Но хотел бы познакомиться.

— Она за домом, тюльпаны высаживает, — сказал Херб.

Вернулась Грейси с теннисным мячиком в зубах. И ткнула меня носом в ногу.

— Я же говорил, — сказал Херб. — Не обращайте на нее внимания, иначе вам конец. Пойдемте. Вон туда. — И он повел меня за дом.

Бет Кройден стояла на коленях у разбитой посреди лужайки клумбы, похожей формой на почку. Она обернулась, взглянула на нас, и я увидел, что она намного моложе мужа. Я дал бы ей сорок с небольшим. А Хербу было уже под семьдесят.

— Это мистер Койн, — сказал он. — Адвокат Гаса.

Бет Кройден улыбнулась, встала, сняла садовые перчатки и протянула мне руку:

— Очень приятно, мистер Койн.

Мы обменялись рукопожатиями.

— Простите за вторжение, — сказал я.

— Ну что вы, какое вторжение, — ответила она. — Хотите чего-нибудь выпить? Пива, кофе?

— Кофе выпил бы с большим удовольствием, — сказал я.

— Сейчас принесу.

Она направилась к дому. Херб указал мне на круглый стеклянный столик, стоявший посреди вымощенного плитками патио. Мы подошли к нему, сели. Грейси последовала за нами.

— Что привело вас в наши края? — спросил Херб. — Хотя зачем спрашивать? Гас, конечно. Ужасная история. Мы с Бет страшно расстроены.

Я кивнул.

— Мне хотелось бы узнать, что вы о ней думаете, ну и на квартиру Гаса взглянуть.

— Конечно-конечно, — сказал он и тут же нахмурился. — Я думал, он покончил с собой. Разве не к такому выводу пришла полиция?

— С юридической точки зрения кое-что еще остается неясным.

Появилась Бет Кройден с подносом, на котором стояли три кофейные чашки, большой кофейник из нержавеющей стали, сахарница и баночка со сливками, лежали чайные ложки и салфетки. Она разлила кофе по чашкам и тоже присела.

— Мистер Койн говорит, что в случившемся с Гасом остались кое-какие неясности, — сообщил ей Херб.

Она взглянула на меня. Глаза у нее были зеленые, от их углов расходились морщинки.

— Знаете, полицейские уже побывали здесь. Расспрашивали нас.

— Ну разумеется, — сказал я. — Надеюсь, вы не будете возражать, если и я задам вам несколько вопросов.

— Нет, что вы, — ответил Херб. — Мы будем рады помочь вам.

— Скажите, вы были в ту пятницу дома — между пятью вечера и одиннадцатью ночи?

Они переглянулись, и Херб ответил:

— Я играл в гольф, потом поужинал в клубе — как и всегда по пятницам. Домой вернулся уже затемно. В какое время это было?

— После девяти. Ты сказал, что пропустил пару рюмочек и поиграл после обеда в кункен. — И Бет повернулась ко мне: — Уйдя на пенсию, Херб стал завсегдатаем загородного клуба.

— Стало быть, когда Херб вернулся, вы были дома, — сказал я Бет.

— По вторникам и пятницам я работаю в линкольнском музее Декордова, бесплатно. Я знала, что муж вернется домой поздно, поэтому поужинала со знакомой. А дома оказалась примерно в половине восьмого.

— Вы не заметили, кто-нибудь навещал в тот день Гаса?

— Мы специально старались ничего такого не замечать, — ответил Херб. — Гас очень не любил посвящать кого-либо в свою частную жизнь.

— Но если подъезжала или отъезжала машина…

— Ну конечно, — согласился он. — Она же ехала мимо нашего дома. Правда, если мы были в спальне или смотрели телевизор в гостиной, а там окна выходят на другую сторону, то могли ничего и не увидеть.

— В тот вечер вы кого-нибудь видели?

Бет и Херб покачали головами.

— Меня, вообще-то говоря, и другие дни интересуют, — сказал я. — Приезжавшие и уезжавшие машины, люди, которые посещали квартиру Гаса.

— Гости у него бывали, — сказала Бет. — Хоть и не часто.

— Вам известно, кто это был?

Херб и Бет снова переглянулись.

— Теперь об охране личных секретов Гаса можно уже не беспокоиться, — заметил я.

— К нему заглядывала женщина, у которой он работал, — сказала Бет. — Время от времени.

— Джемма Джонс, — прибавил Херб. — Темнокожая. Хозяйка фотомагазина.

— Что значит «время от времени»? — спросил я у Бет.

Она покачала головой:

— Не стоило мне о ней говорить.

— Это может оказаться важным, — сказал я.

— Миссис Джонс неоднократно ночевала в квартире у Гаса, — сказала Бет. — Уезжала всегда рано утром.

Херб кивнул.

— Мы несколько раз видели, как она уезжала сразу после восхода солнца. У нее желтый «фольксваген-жук». Его трудно не заметить. Гас разводился, и если он был с ней счастлив, то и слава богу.

— А другие гости? — спросил я.

Херб, взглянув на Бет, ответил:

— Несколько раз приезжал какой-то человек, на темном внедорожнике.

— Мужчина?

— Не знаю, — пожал плечами Херб. — Думаю, что мужчина.

— И по-моему, он всегда приезжал один, — добавила Бет.

— Вы можете описать машину?

— Черная или темно-синяя, — сказал Херб. — Большая. Похожа на «линкольн-навигатор». По виду совсем новая.

— А еще несколько раз появлялся грузовой пикап, — сказала Бет. — Только боюсь, много рассказать о нем я не смогу. С виду старый, помятый. Но я даже цвета его не помню.

Я кивнул.

— Вы случайно не знали друга Гаса по имени Пит?

— Мы никого из его друзей не знали.

— А с самим Гасом вы часто общались?

— Нет, — ответил Херб. — Он был человеком замкнутым. Мимо каретного сарая проходит тропа, ведущая к реке, так он раз или два прошелся по ней со мной и Грейси. Он любил Грейси. А больше мы с ним практически не виделись.

Я взглянул на Бет. Она покачала головой.

— Итак, миссис Джонс на желтом «фольксвагене», человек на внедорожнике и еще один на старом пикапе, — сказал я. — Каких-нибудь других его гостей вы запомнили?

— Да, конечно, — кивнула Бет. — Была еще женщина в маленькой, тоже похожей на внедорожник машине. По-моему, «субару». Она пару раз появлялась здесь в последнее время.

— Это, скорее всего, сестра Гаса, — сказал я и отпил кофе. — Мне вот что интересно: не запало ли вам в память что-нибудь, что заставляет вас усомниться в выводах полиции?

Херб снова взглянул на жену. Оба покачали головами.

— Никогда ведь не думаешь, что знакомый тебе человек возьмет да и совершит такое, — сказал Херб. — Хотя и в том, что у Гаса была депрессия, тоже сомневаться не приходится. В любом случае если это было не самоубийство, то что? Кто-то убил Гаса? Это еще труднее представить себе, чем самоубийство.

Я пожал плечами:

— Не знаю. Мне хотелось бы поговорить с владельцем внедорожника, о котором вы рассказали. И с человеком из пикапа тоже. Если кто-то из них снова появится здесь, постарайтесь выяснить его имя или хотя бы записать номер машины и сообщите мне, хорошо?

Кройдены кивнули.

Я допил остатки кофе, встал.

— А теперь не могли бы вы показать мне квартиру Гаса?

Херб тоже встал и сказал Бет:

— Я схожу туда с мистером Койном.

— Хорошо, — ответила она. — Я в эту квартиру и заглядывать больше не хочу.

Мы с Хербом направились к каретному сараю. Грейси шествовала впереди.

— Как получилось, что Гас снял у вас квартиру? — спросил я.

— Мне позвонил один мой знакомый, — ответил Херб. — Ему было известно, что я ее отремонтировал, и он сказал, что знает человека, у которого развалилась семья, и теперь этот человек нуждается в жилье. Это и был Гас. Он приехал к нам, мы показали ему квартиру, и Гас ее снял. Нам он очень понравился.

— Что он вам сказал?

— Гас? — Херб покачал головой. — Почти ничего. Сказал только, что ему нужна квартира поближе к центру Конкорда. Знакомый, который обратился ко мне, состоит в группе взаимной поддержки, членом которой был когда-то и я. Два года назад я потерял в Ираке сына. Ну вот, этот знакомый по-прежнему посещает ее, и Гас тоже посещал какое-то время.

— Примите мои соболезнования, — сказал я. И вспомнил Джемму Джонс, потерявшую мужа. Гас, правда, выжил, лишившись всего лишь руки и душевного здоровья, хотя теперь можно было сказать, что эта война убила и его тоже.

— Вы не назовете мне имя этого знакомого? — попросил я. — Мне хотелось бы поговорить с ним и, возможно, с другими членами той группы.

Херб покачал головой:

— Простите, не могу. Это против наших правил.

— Тогда, может быть, скажете ему обо мне, дадите номер моего телефона, — вдруг он сам пожелает поговорить со мной.

— Это я сделать могу, — кивнул Херб. — Да, конечно. Думаю, вреда от этого никому не будет.

Я дал ему свою визитную карточку.

Когда мы дошли до каретного сарая, Херб поднялся следом за мной по лестнице.

— Мы там прибрались, как только полиция разрешила, — сказал он и, достав из кармана ключ, отпер дверь.

Я вошел в квартиру. Херб остался за дверью. В квартире пахло лизолом и пустотой. Бутылка «Эрли Таймс» исчезла. Как и ноутбук Гаса. Скорее всего, он был сейчас заперт в полицейском хранилище вещественных доказательств.

Я открыл и закрыл каждый ящик на кухне, прошелся по всем кухонным шкафчикам. Увидел кастрюльки и сковородки, тарелки и стаканы, столовое серебро и кухонную посуду.

Висевший в ванной комнате шкафчик для лекарств был пуст. По-видимому, полиция забрала таблетки Гаса, чтобы использовать их при исследовании его крови. Платяной шкаф в квартире имелся только один, да и тот маленький. В нем висела кое-какая одежда — рубашки, брюки, пара курток. Я обшарил карманы. В них ничего не было.

В стоявшем у кровати комодике обнаружились носки, белье и несколько свитеров. В одном из его верхних ящиков лежало немного мелочи. Ни визитных карточек, ни записных книжек. Все забрали криминалисты, работавшие на месте самоубийства.

У стола, на котором стоял ноутбук Гаса, ящик был только один. Стола, сидя за которым он застрелился. В ящике лежало несколько чистых конвертов, ручки, коробка канцелярских скрепок. И все.

Я вышел из квартиры, закрыл дверь и спустился по лестнице.

Херб сидел на нижней ступеньке. Рядом с ним лежала Грейси.

— Ну как, нашли, что искали? — спросил он.

— Вообще ничего не нашел, — ответил я.

Мы пошли по подъездной дорожке к дому Херба.

— Я заметил, в квартире всего один платяной шкаф.

— Ошибка планирования, — сказал Херб. — Надо было попросить ремонтников добавить еще парочку. Хотя Гаса это особо не заботило. Похоже, он не собирался задерживаться здесь надолго.

Я кивнул:

— Нет, не собирался.

Глава 8

Когда я в субботу вечером вернулся домой, Алекс сидела за стоявшим на кухонном столе ноутбуком, а услышав мое «здравствуй», подняла вверх, не отрывая глаз от экрана, указательный палец, после чего продолжила что-то печатать.

Генри, увидев меня, страшно обрадовался. Я достал из холодильника бутылку пива, вышел с ним за дом. Там я уселся в деревянное кресло, откинулся на спинку и закрыл глаза. Предыдущую ночь я почти не спал. Диван в моем кабинете был все-таки узковат, тело Алекс теплым и гибким. В конце концов она повернулась ко мне спиной, и я прижался к ней, что — после нескольких лет, в течение которых я спал только с Эви, и нескольких месяцев, когда я не спал ни с кем, — оказалось позой достаточно интересной и увлекательной для того, чтобы не давать мне заснуть большую часть ночи.

Должно быть, я задремал, потому что следующим, что проникло в мое сознание, был поцелуй в ухо, которым наградила меня Алекс. Я обернулся, обхватил ее рукой за шею и прижал губы Алекс к моим губам.

— Мм, — спустя минуту вымолвила она. — Хорошо.

И села в кресло, стоявшее рядом.

— Прости, что не остановилась, когда ты пришел. У меня возникла совершенно новая сюжетная нить, нужно было записать ее, пока она не вылетела из головы. — Алекс подняла с пола мою бутылку с пивом, отпила из нее. — Ну, что тебе удалось выяснить сегодня?

Я покачал головой:

— Никаких доказательств того, что Гас не покончил с собой.

— Это только пока. С кем ты встречался?

— Мы договорились, что я все буду делать по-своему. И я сказал тебе, что не хочу каждый день подвергаться твоим допросам.

Алекс прищурилась.

— Ты только одолжений мне не делай, Брейди Койн. Я могу просто нанять частного детектива.

— Я сказал лишь одно: мне не хочется пересказывать тебе каждый свой разговор. Я побеседовал сегодня далеко не с одним человеком. Исходя из того, что мне сейчас известно, я склоняюсь к выводу, что полиция права, однако спешить с выводами не собираюсь. Я еще не закончил. С Клодией, например, я так и не побеседовал. Ты бы позвонила ей, договорилась, чтобы она приняла меня завтра.

— Глупо, — сказала Алекс. — Я просто обманывала себя. Кому могла понадобиться смерть Гасси?

— Именно это я и пытаюсь выяснить, — сказал я.

— Жаль, что ты не знал его… раньше, — сказала она.

Я сжал ее руку:

— Мне тоже жаль.

— Прости. Я постараюсь не пилить тебя больше. — Она допила остававшееся в бутылке пиво. — Скажи, ты не будешь против, если я сниму квартиру здесь, в Саут-Энде?

— Нет, конечно, — ответил я. — С какой стати?

— Действие моего романа частично разворачивается в Бостоне и как раз в этом районе, — сказала она. — Да и к племянницам я буду поближе. Им ведь трудно придется. Я нашла сегодня в Интернете пару симпатичных квартир.

— Весьма разумно, — сказал я. — А как же твой дом в Гаррисоне?

— Дом я могу сдать в аренду. Я, собственно, говорю о…

— Я понимаю, о чем ты говоришь, — сказал я.

Я поджарил на ужин пару говяжьих бифштексов, овощи и картошку. Алекс нарезала салат, и мы поели, сидя в садике за складным столом.

Небо было звездным, нам пришлось надеть свитера, чтобы не продрогнуть на прохладном ветерке. Стоял замечательный вечер позднего октября.

Сложив грязные тарелки в посудомоечную машину, мы снова вышли на улицу, теперь уже с кофе, и я сказал:

— Насчет этой квартиры…

— Не думай о ней, — тряхнула головой Алекс.

— Я всего лишь хотел сказать, что ты не должна решать что-либо, исходя из каких-то там моих интересов. Я не хочу, чтобы ты принимала их во внимание.

— Разумеется, не хочешь. И никогда не хотел. — Она хмыкнула. — Думаешь, я не поняла это уже давным-давно? Ладно, пойду позвоню Клодии.

Алекс ушла в дом и минут через десять вернулась.

— Завтра в два часа, — сказала она. — Я на час увезу девочек. Так что вы сможете совещаться в условиях полной конфиденциальности.

— Клодия легко согласилась на встречу?

Алекс кивнула.

— Она хочет кое-что обсудить с тобой.

— Вот как? — удивился я. — И что же?

— Меня она в это не посвятила.

Мы помолчали немного, потом Алекс сказала:

— Я бы легла спать.

— Я тоже, — сказал я.

Не обсуждая вопроса о том, где нам лучше устроиться, мы в скором времени оказались в моем кабинете — я в трусах, Алекс в моей футболке.

Мы постояли с минуту, испытывая странную неловкость. Потом Алекс забралась на диван, сдвинулась к самой стене, до подбородка укрылась простыней и похлопала ладонью по оставшейся свободной половинке ложа.

Я лег рядом с Алекс, выключил свет.

Она повернулась на бок, лицом к стене. Я положил ладонь на ее голое бедро. Футболка доходила ей только до талии. Она взяла мою руку, обвила себя ею. Теперь я обнимал Алекс, уткнувшись лицом в ее волосы.

— Вот так бы я и заснула, — пробормотала она.

— Хорошо, — сказал я и поцеловал ее в шею. — Спокойной ночи.

Клодия Шоу оказалась высокой угловатой блондинкой тридцати с чем-то лет. Если бы ей удалось убрать из-под глаз мешки, никто не удивился бы, увидев ее портрет на обложке «Космополитен».

Джуно и Клеа, дочери Гаса и Клодии, поприветствовав меня церемонным книксеном, уехали с Алекс — предположительно для того, чтобы полюбоваться перелетными птицами в заповеднике Грейт-Медоуз, до которого было рукой подать от их дома.

У Клодии пеклось в духовке печенье, так что мы с ней устроились за кухонным столом.

— Алекс меня с ума сведет, — помолчав с минуту, сказала она. — Она никак не хочет поверить, что Гас покончил с собой.

— А вы сами в это верите? — спросил я.

Клодия ответила мне безрадостной улыбкой:

— Я верю в то, что он мертв — тут ничего уже не поделаешь, а нам, всем нам, нужно жить дальше. Я отчасти надеялась, что мне удастся убедить вас поговорить об этом с Алекс.

— Мы с ней об этом все время разговариваем, — сказал я. — Я думаю, изменить нынешнее положение можно, только выяснив правду.

— Полиция уверена, что установила ее, — сказала Клодия. — А вы нет, мистер Койн?

— Брейди, — поправил ее я. — Пожалуйста.

— Хорошо, Брейди. Так что вы об этом думаете?

— Алекс — мой давний, близкий друг, — ответил я. — Она попросила меня о помощи, я стараюсь помочь ей. Вот и все.

— Но вы ведь не знали Гаса?

— Я виделся с ним два раза незадолго до его смерти. Представлял его интересы в…

— Ну да, — перебила меня Клодия. — В нашем разводе. Выходит, вы совсем не знали его. Человек, с которым вы встречались, не был Гасом Шоу. Гас Шоу никогда не покончил бы с собой. Тут Алекс абсолютно права. Но этот… этот однорукий самозванец, вернувшийся из Ирака, — вот он был способен на все. С первой же минуты моего знакомства с Огастином Шоу я боялась за него. Это стало просто-напросто фактом нашей жизни, нашего брака. Он то и дело уезжал туда, где происходило нечто опасное. Побывал в Боснии и Афганистане, в Нью-Йорке и Новом Орлеане. Африка, Азия, Центральная Америка. Назовите любую страну. Терроризм, голод, цунами, ураган, гражданская война — Гасу Шоу необходимо было оказываться с фотоаппаратом в гуще всего этого. Он питался риском и адреналином. Они правили его жизнью. — Клодия покачала головой. — Иногда ему удавалось делать поразительные снимки, но я вечно сходила с ума от беспокойства.

Звякнул таймер, Клодия встала, вытянула из духовки противень с печеньем.

— Запах фантастический, — сказал я.

— Печенье с шоколадной крошкой, — сообщила она. — С детства его обожаю.

Она поставила в духовку новый противень, вернулась к столу и села напротив меня.

— Когда немного остынет, я вас угощу. Ну так вот, я хочу, чтобы вы знали: к мысли о смерти Гаса я привыкла давно. С ней и жила. Вопрос состоял уже не в том, погибнет он или не погибнет. А в том — где и когда. И когда он отправился в Ирак, я подумала: теперь уж наверняка. Но он вернулся — и совершенно чужим человеком. Словно бы уже и погибшим. Он не разговаривал со мной, игнорировал девочек, перестал работать. В нем не осталось любви, Брейди.

В глазах у Клодии блестели слезы.

— Я всегда любила его, — сказала она. — Но меня приводила в ужас мысль о том, что однажды утром мы проснемся и обнаружим покончившего с собой папочку. Я не хотела, чтобы Джуно и Клеа пережили такое. Потому и попросила его уйти от нас.

— А та история с пистолетом? — спросил я.

— О да, конечно. История с пистолетом. Она стала последней каплей. Пистолет в моем доме. Пистолет, которым размахивают на глазах у моих маленьких дочерей. — Клодия покачала головой.

— Гас состоял в группе поддержки, — сказал я. — Получается, что она ему не помогла?

— Много ли от нее было пользы, если Гас в конечном счете покончил с собой? — Клодия провела по глазам тыльной стороной ладони. — Не знаю. Может быть, без этой группы было бы еще хуже.

— Он что-нибудь о ней рассказывал?

— Гас вообще ни о чем не рассказывал. Через несколько дней после его смерти мне позвонил один из членов группы, спросил, не нуждаюсь ли я в помощи. Хороший человек. Я сказала, что не нуждаюсь.

— Вы с ним знакомы?

Клодия отрицательно покачала головой:

— Его зовут Филипп Трапело. У меня создалось впечатление, что он возглавляет эту группу.

«Может быть, именно этот Трапело и подыскал работу для Гаса, и с Хербом Кройденом насчет квартиры договорился?» — подумал я.

— Мне бы хотелось поговорить с ним, — сказал я Клодии.

— Я не уверена, что он согласится, — ответила она. — Впрочем, он дал мне номер своего телефона. Сейчас найду.

Она встала, отошла к холодильнику, на дверце которого висели прикрепленные магнитиками фотографии и какие-то записи, и вернулась к столу с листком бумаги. На листке стояло имя Трапело и номер телефона.

Я записал их на обороте одной из своих визитных карточек.

— Меня кое-что беспокоит, — сказала Клодия.

— Могу я чем-то помочь?

— Возможно. Я просто не знаю, к кому мне следует обратиться по этому поводу. К адвокату, наверное. — Она коротко улыбнулась. — Адвокат-то у меня есть, но я думаю, что специалист по разводам мне больше не понадобится. А насколько мне известно, Лили ничем, кроме разводов, не занимается. — Она приподняла брови. — Алекс говорила, что вы…

— Я занимаюсь всем, что требуется моим клиентам. Если не могу сделать чего-то сам, нахожу хорошего адвоката, который может.

— А я могла бы стать вашей клиенткой?

— Если бы Гас был жив, не могли бы, — ответил я. — А теперь — разумеется.

Она кивнула.

— Дело вот в чем. Пока Гас был в Ираке, он каждый месяц присылал мне по электронной почте подборку фотографий. Он самым решительным образом потребовал, чтобы я в них не заглядывала. Попросил меня переписывать их на CD, складывать эти CD в шкафчик, который стоял в его кабинете, стирать снимки из памяти компьютера и никому не говорить о них ни слова.

— Скажите, а когда он отправлялся в другие места, договоренность у вас была такая же? — спросил я.

Клодия покачала головой:

— Снимки он мне по почте присылал, и на CD я их тоже переписывала, но лишь для того, чтобы иметь дубликат. И я совершенно уверена, что в итоге фотографии, которые он делал в Ираке и присылал мне, сохранились только в одном экземпляре. Думаю, они были своего рода взрывным материалом.

— И что случилось с этими CD? — поинтересовался я.

— После возвращения домой он ни словом о них не упомянул, — ответила Клодия. — Потеряв руку, он, похоже, потерял и всякий интерес к фотографии. Собственно, он потерял интерес ко всему. Однако через несколько дней после его самоубийства мне позвонила женщина по имени Анна Лэнгли. Она была агентом Гаса. Договаривалась с издателями о публикациях его фотографий.

— И чего она хотела?

— Коротко говоря, она хотела получить эти снимки. Я сказала ей, что у меня их нет. Она страшно расстроилась. Сказала, что у нее все на мази и что фотографии принесут нам хорошие деньги, а Гасу и его наследию большую славу. Напомнила мне, что у нее с Гасом имелось юридически оформленное соглашение, и практически обвинила меня в… не знаю. В том, что я от нее что-то утаиваю.

— А вы? — спросил я.

— Ничего такого я делать не стала бы.

— Так как же насчет этих фотографий? Они у вас?

Клодия покачала головой.

— После звонка мисс Лэнгли я принялась искать их. Там, куда я их складывала, фотографий не оказалось. Я обшарила весь дом и поняла, что здесь их нет. И куда они подевались, я не знаю.

— Скорее всего, Гас забрал их с собой, — сказал я. — Чтобы им ничто не угрожало.

— Чтобы ничто не угрожало нам, — возразила она. — Гас стал законченным параноиком.

— Если хотите, я с удовольствием побеседую с Анной Лэнгли, — предложил я.

Снова звякнул таймер, извещая о готовности второй порции печенья. Клодия достала его из духовки. И минуту спустя возвратилась к столу, неся блюдо с горкой печенья из первой партии.

Я взял одно, раскусил. Печенье было еще теплым, шоколадная крошка на нем наполовину растаяла.

— О Боже, — прошептал я.

— Что, вкусно? — улыбнулась она.

— Вы лучше уберите это блюдо подальше от меня.

— Если вам удастся поговорить с мисс Лэнгли, — сказала Клодия, — прошу вас, извинитесь перед ней от моего имени за то, что я была с ней груба. Насколько мне известно, Гасу она всегда нравилась, он доверял ей. Скажите, что я буду только рада, если она станет и дальше заниматься его делами.

Клодия замялась, потом прибавила:

— И что вы будете присматривать за соблюдением моих законных прав. Хорошо?

— Договорились, — ответил я.

Она улыбнулась:

— Знаете, у меня словно гора с плеч свалилась. Теперь я понимаю, что нашла в вас Алекс.

— Значит, нас уже трое, — сказал я.

В понедельник я все утро просовещался с клиентами, потом у меня состоялся ланч с одним адвокатом, так что возможность позвонить Филиппу Трапело представилась мне только в два часа дня.

Услышав его записанный телефоном голос, предложивший мне оставить сообщение, я назвался адвокатом Гаса и Клодии Шоу и сказал, что мне необходимо поговорить с ним по неотложному делу. Продиктовал номер своего телефона и попросил перезвонить мне как можно скорее.

Номер Анны Лэнгли, который дала мне Клодия, имел код бостонской зоны, 617, и тоже позволил мне пообщаться лишь с голосовой почтой. Я сказал, что являюсь адвокатом супруги Огастина Шоу и хочу обсудить кое-какие вопросы, связанные с его фотографиями.

Примерно час спустя, когда я возился с документами, в дверь моего кабинета постучали, и вошла Джули. Войдя в кабинет, она плотно затворила дверь за собой.

— Пришли мистер и миссис Эппинг. Я сказала им, что ты занят. Они ответили, что готовы ждать, когда ты освободишься, ждать сколько придется. По-моему, они кипят от злости.

— Я понимаю, что впускать ко мне тех, кто приходит без предварительной записи, это для тебя нож острый, — сказал я. — И все же давай не будем заставлять Эппингов ждать. Веди их сюда.

— Ладно, — сказала Джули и вышла.

Через минуту она вернулась, ведя за собой Эппингов.

Я встал, обошел вокруг стола, пожал Дугу и Мэри руки.

— Присядем, — указал я на предназначенный для посетителей диван.

— Я не хочу сидеть, — заявил Дуг.

Мэри тем не менее села, потянула его за рукав, и Дуг уселся рядом с ней.

Я опустился в кресло.

— По-моему, вы чем-то сильно взволнованы, — сказал я.

— Это он взволнован, — ответила Мэри. — Вот уже неделю, Брейди, с той самой минуты, как я пересказала ему наш с вами разговор. Насчет роспуска корпорации. Я-то не взволнована, я спокойна.

— Мне необходима уверенность в том, что я понял все правильно, — заявил Дуг. — Вы сказали, что мы не сможем прижать этого сукина сына. И Делани сойдет с рук то, что он сотворил с нашими вещами?

— Это, конечно, неправильно, но таков закон, — ответил я. — Закон ведь рассчитан не на все случаи жизни, Дуг.

Он вдруг улыбнулся:

— Это точно. Мне просто хотелось услышать, как вы это скажете.

— Да? Что именно?

— Вы сказали, что закон рассчитан не на все случаи жизни, — ответил он. — Сказали, что иногда людям приходится брать дело в свои руки.

— Это не совсем то, что я сказал. Вы что-то задумали?

— Вообще-то я предпочел бы воспользоваться пистолетом сорок пятого калибра — и воспользоваться с близкого расстояния, — сообщил Дуг. — Но мы с Мэри решили начать пикетировать мерзкого ублюдка. Расхаживать взад-вперед по улице перед его офисом, пока мистер Делани не признает, что попортил наше имущество, и не выпишет нам чек.

— Мэри? — спросил я. — Вы тоже собираетесь участвовать в этом?

— Еще как, — ответила она. — Собственно говоря, это моя идея. Нам только не хочется, чтобы нас арестовали. По крайней мере мне не хочется. Дугу, по-моему, уже все равно.

— И поэтому нам необходима уверенность в том, что мы не нарушим никаких законов, — сказал Дуг. — Уж попадать под арест, так за что-нибудь стоящее. За убийство, к примеру. Потому мы к вам и пришли. Мы хотим проделать все по закону.

Я откинулся на спинку кресла, улыбнулся.

— Это ваше священное право, и прибегнуть к нему — дело куда более умное, чем совершить убийство. Вы воспользуетесь свободой слова. Не вторгайтесь в пределы частной собственности. Не препятствуйте движению транспорта и пешеходов. Можете раздавать листовки, можете разговаривать с каждым, кто пожелает вас выслушать. Главное — ни к кому не приставать. Плакаты у вас будут?

— Разумеется, — ответил Дуг.

— На них не должно значиться имя Делани, — сказал я. — Это могут истолковать как оскорбление личности. Не используйте ругательных, да и просто грубых слов. Позаботьтесь о том, чтобы каждое слово было правдивым. Вот практически и все. И постарайтесь держать меня в курсе всех новостей.

Дуг и Мэри улыбались и кивали.

Я встал, они тоже. Мы вышли в приемную, Дуг пожал мне руку. Мэри же настояла на том, чтобы обнять меня.

— Ведите себя прилично, ребятки, — сказал я. — Оденьтесь потеплее — и насчет правильной обуви не забудьте.

Эппинги ушли, Джули вопросительно приподняла брови:

— Что?

— Они надумали пикетировать компанию перевозчиков.

Джули улыбнулась:

— Ну чисто школьники старших классов. — Она пошарила по столу и отыскала желтый клейкий листок. — Пока ты совещался с ними, тебе позвонили. Мистер Трапело, он сказал, что перезванивает по твоей просьбе.

Я возвратился в кабинет, набрал номер Филиппа Трапело. И после двух гудков услышал низкий мужской голос, произнесший:

— Трапело.

— Брейди Койн, — сказал я.

— Откуда у вас мой номер?

— Получил от Клодии Шоу, — сказал я. — Я хочу поговорить с вами о Гасе.

— Мы разговариваем только с теми, кто состоит в нашей группе, — сказал он.

— Я понимаю. Однако вы же знали Гаса лично. А я всего лишь помогаю его родным достичь какой-то ясности.

— Гас покончил с собой. Он предал нас, — сказал Трапело.

— И это понимаю, — согласился я. — Но мне все же хотелось бы угостить вас выпивкой, поговорить. Вне всякого протокола, и вы можете сказать мне лишь то, что сочтете нужным. Вы же понимаете, жене и сестре Гаса очень трудно смириться со случившимся. Да и мне тоже.

— Вы думаете, что это не было самоубийством?

— Полиция утверждает, что было, — ответил я. — А у меня еще остаются небольшие сомнения. Таково проклятие моей профессии.

Долгую минуту он молчал, потом произнес:

— Ладно, только не ждите, что я буду пересказывать вам что-либо из происходившего на наших собраниях. Гас был хорошим парнем. Да и родных его жалко. Вы сейчас в Бостоне?

— Да, — ответил я, — но могу встретиться с вами, где пожелаете.

— Дом ветеранов войны в Берлингтоне знаете?

— Нет.

— Это на Миддлсекском шоссе, проедете немного на запад от торгового центра и сразу его увидите. Как насчет восьми?

Я посмотрел на часы. Четыре с минутами.

— Буду, — сказал я. — Как я вас узнаю?

— Просто спросите Сержанта, — ответил Филипп Трапело.

Пока Генри шумно уплетал, сунув морду в миску, свой обед, я уложил поджаренное яйцо между двумя овсяными хлебцами и поставил тарелку с этим сэндвичем на кухонный стол.

Когда я доел его, было уже почти четверть восьмого. Я достал из шкафа куртку. Генри сидел передо мной, не спуская с меня глаз, говоривших: «Вот сейчас ты уедешь и никогда уже не вернешься».

— Тебе хочется прокатиться на машине? — спросил я у него.

«Прокатиться на машине» — это одна из фраз, входящих в состав обширного словаря моего пса.

Генри любил кататься. Уши его встали торчком, он склонил, глядя на меня, голову набок, а когда я кивнул, подбежал к двери, уткнулся носом в щель и заскулил.

В восемь с несколькими минутами я въехал на парковку Дома ветеранов войны. Это было невысокое одноэтажное здание. Я на дюйм опустил стекла в окнах машины, чтобы Генри было чем дышать, и сказал ему, что меня не будет больше часа.

Главный зал Дома ветеранов представлял собой просторное помещение с обшитыми сосной стенами, в левой его части располагался бар, несколько столиков с креслами, в правой — два бильярдных стола. За столиками, на которых стояли пивные бутылки и пепельницы, сидели, глядя на большой плоский экран телевизора, пожилые мужчины — десяток с чем-то. Четверо мужчин помоложе играли на бильярде.

— Мне нужно увидеть Сержанта, — сказал я одному из сидевших за столиком, совершенно лысому.

— Он вышел, — ответил тот. — Через минуту вернется. Пива хочешь?

— Конечно, — ответил я. — Спасибо.

Он встал, зашел за стойку бара и, вернувшись назад с бутылкой «Будвайзера», протянул ее мне.

— Меня зовут Тони, — сообщил он.

— Брейди, — сказал я. — Брейди Койн.

Тони присел за пустой столик, отодвинул от него ногой кресло:

— В ногах правды нет, Брейди.

Я сел.

— Эй, — крикнул Тони одному из бильярдистов, — позовите кто-нибудь Сержанта. Скажите, что к нему гость пришел.

После чего он ткнул пальцем в экран телевизора:

— «Ночной футбол по понедельникам». Я поставил на «Дельфинов», на то, что они продуют с разницей в три мяча, и выиграл пятьдесят баксов.

Я покачал головой:

— Я, если делаю ставки в какой-нибудь игре, неизменно проигрываю.

— Ну, я вообще-то люблю неудачников, — сказал Тони, — но эти «Дельфины»…

Он оборвал сам себя на полуслове, глянул мне за спину и сказал:

— Привет, Сержант.

Я обернулся.

Сержант — Филипп Трапело, решил я, — имел коротко стриженные седые волосы, кустистые брови с проседью и живые карие глаза. Лицо у него было смуглое, морщинистое.

— Вы Койн? — Росту в нем было от силы пять футов и восемь-девять дюймов, но голос его бухал, как большой барабан.

Я встал и протянул ему руку:

— Брейди Койн.

— Фил Трапело. — Ладонь у него оказалась на удивление крупной и сильной. — Вижу, вы уже разжились пивом.

— Это меня Тони угостил, — ответил я.

Он кивком поблагодарил Тони и сказал:

— Давайте поговорим с глазу на глаз.

Трапело повернулся и направился к двери в дальнем конце зала. Я заметил, что он слегка прихрамывает на правую ногу. Мы вошли в комнату размером с гостиную. В центре ее кружком стояли складные металлические стулья, штук пятнадцать или шестнадцать, в углу — деревянный стол с электрическим кофейником и двумя стопками пластиковых стаканчиков.

Трапело сел на один из стульев. Я на другой.

— Вот здесь и проходят наши собрания, — сказал он. — По вторникам, в семь тридцать.

— Собрания группы, в которой состоял Гас?

Он кивнул.

— Моей группы. Это я ее организовал. В пору «Бури в пустыне». Оттуда многие возвращались с искалеченной психикой. А профессиональной помощи им здесь не оказывали. Группа открыта для всех, кто нуждается в поддержке. Тот, с кем происходит что-нибудь неладное, рассказывает об этом, остальные обсуждают услышанное, и он понимает, что не одинок, может быть, даже советы какие-то получает. По большей части группа состоит из мужчин, но иногда в ней появляются и женщины. По преимуществу ветераны. Хотя и родственники погибших тоже — мужья, жены, родители. И парни вроде Гаса Шоу, побывавшие на войне по каким-то своим причинам. Мы делимся пережитым, стараемся, чтобы каждый понял: существуют люди, которым он может довериться, может рассказать что угодно и рассказанное им за стены этой комнаты не выйдет.

— А вы сами? — спросил я.

— Я? Я побывал во Вьетнаме. Провел там два срока. Дослужился до сержанта войск технического обеспечения.

— Там вы это и получили? — похлопал я себя по ноге.

— Мина-ловушка. Колено вдребезги, ну и так далее. Впрочем, мне повезло — в сравнении с другими. Телесные раны заживают. Но я все еще вижу дурные сны, да и пот меня по ночам прошибает. Я вернулся домой с пристрастием к амфетаминам. И очень долгое время приходил в себя. — Он коротко улыбнулся. — Правда, не могу сказать, что пришел окончательно. Однако группа мне помогает.

— Должно быть, многие ее члены столкнулись с тяжелыми эмоциональными переживаниями.

Трапело кивнул:

— Ну, естественно. Депрессия, паранойя, пристрастие к наркотикам и спиртному, разводы. Очень много злости. Постоянно заходит речь о самоубийстве. Ребятам не удается задержаться ни на какой работе. Они разочарованы в нашей Администрации по делам ветеранов, в армии, в политиках. Да и вообще в штатских. Мы стараемся добиться того, чтобы они почаще говорили об этом. У нас правило: ни от кого не отмахиваться. Если ты говоришь о чем-то, значит, это важно.

— Когда я упомянул по телефону Гаса, вы сказали, что он вас предал. Что это значит? — спросил я.

— Ну посудите сами, — сказал он. — Эти ребята, большинство их, ходят по самому краю. Что, по-вашему, они почувствовали, услышав, что Гас вышиб себе мозги?

— А вас это удивило?

— Гас Шоу не был солдатом, — ответил Трапело. — Его не готовили к тому, что он там испытал. А когда он вернулся домой, жена прогнала его. Он больше не мог работать с камерой. Но я действительно считал, что у Гаса есть шансы. Мне казалось, что он идет на поправку.

— Он когда-нибудь заговаривал о самоубийстве?

— Напрямую — нет. Я, во всяком случае, таких разговоров не помню.

— Как вы думаете, возможно ли, что это не его рук дело?

Трапело нахмурился:

— Вы говорите о том, что его кто-то убил?

— Если самоубийства не было… — пожал я плечами.

— Если вы подозреваете кого-то из членов группы, то, уверяю вас, вы не там ищете.

— Это люди с неустойчивой психикой, — сказал я, — бывшие военные, обученные применению насилия…

— Все, что происходит в этих стенах, — перебил меня он, — в них и остается.

— Я слышал это уже не раз, — ответил я. — И все же думаю, что ожидать такого можно даже от самых уравновешенных, сумевших примириться со случившимся людей.

Трапело прищурился, глядя на меня.

— Если вы пришли сюда, чтобы обвинить кого-то или что-то, так говорите прямо.

— Я просто пытаюсь понять, что произошло.

— А что говорит полиция? — спросил он.

— Полиция называет случившееся самоубийством.

Фил Трапело покачал головой:

— Вам придется смириться с этим. Гас Шоу стал еще одной жертвой проклятой войны.

— Я вот думал, не упоминал ли он какого-нибудь своего врага, человека, с которым у него возникли проблемы.

— Враги есть у каждого, — ответил Трапело. — Но это не означает, что каждого непременно убивают.

— Да, но у каждого, кто был убит, хотя бы один враг да имелся, — возразил я.

— Разумеется, — улыбнулся он. — Это вы верно подметили. Не знаю. Вот, скажем, жена Гаса. Он считал, что у нее был любовник. Потом эти его фотографии. Говоря о них, он всегда приходил в сильное возбуждение. Однако ни одного врага Гаса, который мог бы убить его, я не знаю. Если не считать самого Гаса.

— А что он рассказывал о фотографиях?

— Гас вообще мало что рассказывал. Но к фотографиям, которые он оттуда привез, отношение у него было, пожалуй, параноидальное. Он был противником войны. И противником правительства. Как и большинство наших ребят. Что именно он там наснимал, Гас никогда не говорил, но он явно считал, что правительство и армия не захотят, чтобы мир увидел его снимки. — Трапело умолк. — Постойте. Вы думаете, что фотографии…

— Вы не помните, упоминал он в связи с ними каких-нибудь людей или еще что-либо?

С минуту Трапело молчал, нахмурясь, потом медленно покачал головой:

— Простите. Если он что-нибудь такое и говорил, я этого не помню.

— Фил, — сказал я, — а вне группы вы с Гасом когда-нибудь встречались?

— Нет, — ответил он. — Все, что мне известно о Гасе, я узнавал здесь, по вторникам. На прошлой неделе я позвонил его жене, просто чтобы выразить ей сочувствие. И это все.

— То есть вы не назвали бы себя и его друзьями?

— Пожалуй, нет, — пожал он плечами. — Я многое знал о нем, но только об одной его стороне. А о прочих — можно, наверное, сказать, что о них я не знал ничего.

— А другие члены вашей группы? — спросил я.

— Вы о том, дружил ли Гас с кем-нибудь из них? Этого я не знаю.

— У вас ведь завтра состоится очередное собрание, верно?

— Верно. Завтра вторник.

— Вы не могли бы сказать вашим ребятам, что мне нужно поговорить с теми, кто знал Гаса вне группы? Скажите им, что я просто пытаюсь помочь его родным справиться со случившимся. И объясните, что любой разговор с адвокатом абсолютно конфиденциален, а они вправе говорить мне только то, что считают нужным.

Он кивнул:

— Ладно, не вижу причин отказывать вам в этом.

Я отдал ему все свои визитки, какие лежали у меня в бумажнике.

— Раздайте их тем, кто захочет поговорить со мной, и скажите, что мне можно звонить в любое время.

Трапело, прищурившись, вгляделся в карточки, потом поднял взгляд на меня:

— Вы понимаете, что у многих из этих ребят полная каша в голове?

Я кивнул.

— И они могут наговорить вам кучу небылиц.

— И это понимаю.

Трапело пожал плечами.

— Ладно, я скажу им завтра о вас. — Он взглянул на часы, встал. — Мне нужно идти.

Я последовал за Трапело в главный зал, там мы пожали друг другу руки, и я направился к своей машине.

Глава 9

В четверг утром, когда я смаковал на кухне английскую булочку с арахисовым маслом, зазвонил мой домашний телефон.

— Говорит Анна Лэнгли, — произнес немного скрипучий женский голос. — Вы мне звонили.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы вспомнить: Анна Лэнгли была агентом Гаса Шоу.

— Спасибо, что перезвонили, — сказал я.

— Меня не было в городе, — пояснила она. — Я только что вернулась и обнаружила ваше сообщение. Так фотографии Гаса Шоу у вас?

— У меня? — удивился я. — Нет. Я даже не знаю, где они. Я лишь хотел поговорить с вами о них.

— А, понятно, — произнесла она. — И что вы хотите узнать?

— Эти снимки действительно представляют большую ценность?

— Раз он считал, что представляют, — ответила она, — а я знаю, так и было, тогда они, безусловно, очень ценны. Ко мне уже обратилось несколько заинтересованных сторон, готовых к переговорам об их публикации.

— Вы ведь слышали о случившемся с Гасом?

— О том, что он покончил с собой? Да, конечно.

— Ну, покончил или не покончил, это еще вопрос.

— Но ведь полиция… — Она замялась. — О, поняла. Вы думаете, что кто-то… что фотографии?

Она помолчала, потом спросила:

— Вы это серьезно?

— Фотографии, похоже, исчезли, — сказал я. — А Гас мертв.

— Какой ужас.

— Некоторые из нас считают, что он не стал бы лишать себя жизни, — продолжал я. — Вы ведь довольно хорошо его знали?

— Да, хорошо.

— И что вы об этом думаете?

— Я была… удивлена, — ответила она. — Но не потрясена, то есть не потрясена по-настоящему. У Гаса были свои демоны, и немало. Ну и то, что произошло с ним в Ираке…

— Что вы можете рассказать мне об этих фотографиях?

— Послушайте, — предложила она, — может быть, мы с вами встретимся где-нибудь, пообедаем?

— Чтобы вам все было ясно, — сказал я. — Я адвокат жены Гаса. Представляю ее интересы в этой истории.

— Ну разумеется, — ответила она. — Тут я никаких проблем не вижу. Я прихвачу с собой копию соглашения, подписанного мной и Гасом. Так где вы хотели бы встретиться?

— Вы знаете ресторанчик «У Марии»? На Кенмор-сквер?

— Знаю. Сегодня в час — вас устроит?

— Я закажу столик, — ответил я.

Сидя в двадцать минут второго за угловым столиком ресторана «У Марии», я увидел через весь зал, как старшая официантка указывает в мою сторону худощавой, темноволосой женщине. Женщина кивнула и направилась ко мне.

Когда она подошла к столику, я встал:

— Анна?

— Простите ради бога. Я уже выходила из дома, и тут телефон зазвонил. — Она протянула мне руку: — Анна Лэнгли. Я бы чего-нибудь выпила.

— Брейди Койн, — представился я. — Выпить — это мы сейчас организуем.

Мне почти сразу удалось поймать взгляд нашей официантки.

— «Грей Гус» со льдом и водой, — сказала Анна. С виду ей было лет тридцать. Впрочем, морщинки в уголках глаз говорили, что, возможно, и побольше.

Когда официантка отошла, Анна сказала:

— Я здесь главным образом потому, что мне очень хочется заполучить иракские фотографии Гаса Шоу.

— Мне тоже, — ответил я. — Может быть, вдвоем нам удастся сообразить, где они могут находиться.

— Вот и я так подумала. — Анна вынула из сумки большой желтоватый конверт. — Это копия моего соглашения с Гасом. Оно дает мне эксклюзивное право передавать работы Гаса для публикации. Если Клодия его законная наследница, все, что я сумею на этом заработать, пойдет ей — минус мои комиссионные, конечно.

Я взял у нее конверт.

— Стало быть, мы с вами состоим в одной команде. Так что же вы можете рассказать мне о пропавших фотографиях?

— Только то, что Гаса они очень волновали, — ответила она. — Он прислал мне из Ирака несколько писем по электронной почте. Из них следовало, что Гас наткнулся на историю, по сравнению с которой тюрьма Абу-Грейб выглядит мирным пикником шестнадцатилетних детишек. А потом он потерял руку, вернулся домой и стал меня избегать.

Официантка принесла Анне виски. Мы сказали, что еду заказывать пока не будем.

После того как она отошла, Анна продолжила:

— В общем, я решила на время оставить Гаса в покое. А когда услышала о его смерти, вспомнила, с каким энтузиазмом он относился к тому, что смог сделать в Ираке, и подумала: если эти снимки хотя бы вполовину так же хороши, как другие работы Гаса, у нас на руках оказалось сокровище. Я прозондировала почву у издателей, получила несколько положительных ответов и позвонила его жене. Клодия сказала, что ничего об этих снимках не знает, и я не стала давить на нее. Просто попыталась убедиться в том, что она понимает, какую ценность могут представлять эти работы. — Анна отпила виски. — Один очень уважаемый иностранный корреспондент газеты «Монитор» уже согласился написать текст к альбому фотографий Гаса, даже не увидев их. Журнал «Вэнити фэйр» гарантирует минимум два разворота. А Пи-би-эс готова сделать телепередачу о Гасе и его работах.

— Да что вы говорите? — удивился я.

Анна кивнула.

— Гас был гением. И теперь, когда его не стало, люди начинают это понимать. — Она пожала плечами. — Так или иначе, без фотографий все разговоры подобного рода остаются чисто теоретическими.

— На самом-то деле, — сказал я, — у меня, кажется, есть одна идея. Правда, не очень надежная.

— Лучше такая, чем никакой. — Она допила виски, огляделась вокруг. — Я бы, пожалуй, повторила.

Вечером, сразу после того, как мы с Генри поужинали и я начал прикидывать, заняться ли документами, лежавшими в кейсе, или посмотреть телевизор, зазвонил сотовый.

Я ответил на вызов, и мужской голос спросил:

— Это адвокат?

В трубке слышались и другие мужские голоса, какой-то шум. Походило на то, что звонили мне из заполненного людьми бара.

— Да, — ответил я. — А вы кто?

— Педро. Педро Аккардо. Помните? Гас называл меня Питом.

Я вспомнил мужчину латиноамериканской наружности, который разговаривал с Гасом, когда я приехал, чтобы встретиться с ним, в Конкорд, в «Сонную лощину».

— Да, конечно, — сказал я. — Помню. Так в чем дело?

— Нужно поговорить. Поскорее.

— О чем?

— Гас. О том, что с ним случилось.

— Гас покончил с собой, — сказал я.

— Нет, друг. — Он понизил голос до шепота. — Его…

— Что? — переспросил я. — Что вы…

— Подожди, — сказал кому-то Педро. Потом мне: — Вы слушаете, мистер Койн? Запомните: Джон Кинкейд и одиннадцать, одиннадцать, одиннадцать, о’кей?

— О’кей, — ответил я. — Но расскажите же мне о…

— Должен идти.

— Подождите минутку, — попросил я. — Вам что-нибудь известно о снимках Гаса? И кто такой, черт возьми, Джон Кинкейд?

— Нет-нет, друг, — ответил он негромко, заговорщицким тоном. — Здесь говорить не могу. Позвоню позже, идет?

— Да, конечно, — сказал я. — Или давайте встретимся.

— Мне надо найти другой телефон, друг. Вы…

Его перебил мужской голос, следом раздался чей-то гогот.

Через пару секунд Педро сказал:

— Позвоню ночью, в полночь.

— Хорошо, — ответил я. — Буду…

Но он уже повесил трубку.

Я взглянул на дисплей телефона. На нем значилось: «НЕИЗВЕСТНЫЙ АБОНЕНТ», а номер, с которого поступил вызов, отсутствовал. Стало быть, Педро звонил либо с сотового, либо из телефона-автомата, либо с аппарата, у которого установлена блокировка определения номера. Судя по услышанным мною в трубке голосам и разговорам, звонил он все-таки из телефона-автомата.

Я решил, что Педро Аккардо состоял в одной с Гасом Шоу группе поддержки, а Фил Трапело дал ему во вторник мою визитную карточку, вот он мне и позвонил.

Судя по сказанному, он считал, что Гас не покончил с собой. А может быть, и знал это наверняка.

Он назвал имя: Джон Кинкейд. Может быть, Педро считал убийцей Гаса некоего Джона Кинкейда?

Мне это имя ни о чем не говорило.

Я направился в свой кабинет, уселся за компьютер и набрал в «Гугле» «Джон Кинкейд». Результаты поиска меня ошеломили.

Я получил десятки Джонов Кинкейдов, живых и мертвых. Помимо университетских спортсменов, торговцев недвижимостью, второстепенных поэтов, провинциальных политиков и чемпионов по игре в покер, в списке значились и люди более интересные — помощник боцмана, погибший в 1918 году при попытке спасти своего капитана, когда их военно-транспортное судно торпедировали в Северной Атлантике; убитый в 1947-м полевой игрок Негритянской Лиги; боровшийся против войны вьетнамский ветеран, погибший в 1971-м при взрыве бомбы, которую он закладывал в Массачусетском университете; и рок-н-ролльщик-шестидесятник, одиноко скончавшийся в 1984-м на собственной яхте от передозировки героина.

Ни одного живущего ныне Джона Кинкейда, вернувшегося домой из Ирака, или имевшего причины украсть фотографии, или страдающего ПСР, или вообще хоть как-то связанного с Гасом Шоу, «Гугл» не обнаружил.

Кроме того, Педро сказал: «Одиннадцать, одиннадцать, одиннадцать». Это могло быть кодовым сигналом или открывающей какой-то сейф комбинацией, но я сразу подумал о дате. Договор о прекращении огня, положивший конец сражениям немцев и союзников в Первую мировую войну, был подписан в 11.00 утра 11 ноября 1918 года — в одиннадцатый час одиннадцатого дня одиннадцатого месяца. В дальнейшем 11 ноября именовалось Днем перемирия. После Второй мировой войны Конгресс по предложению президента Эйзенхауэра принял решение, согласно которому в этот день должно чтить память всех, кто принимал участие в войнах, и переименовал его в День ветеранов. До него, кстати сказать, оставалось немногим больше недели. Но почему Педро Аккардо упомянул этот день в связи с Джоном Кинкейдом и смертью Гаса Шоу?

В моей перегруженной информацией голове вихрем кружились разные мысли.

Я посмотрел на часы. Десять с минутами. Педро обещал позвонить в полночь. Может быть, тогда я и получу какие-то ответы.

— Пойдем, — сказал я Генри. — Посмотрим, не показывают ли чего-нибудь интересного по телевизору.

Несколько позже я выпустил Генри из дому, зарядил на утро зернами автоматическую кофемашину, впустил Генри в дом и поднялся наверх.

Выставив звонок сотового на максимальную громкость, я положил его на столик у кровати, поближе к уху. Потом настроил таким же образом стоявший в спальне телефонный аппарат — на случай, если звонок поступит на домашний номер.

До полуночи оставалось десять минут. Я был готов к разговору с Педро Аккардо. Генри свернулся клубком рядом со мной на кровати — там, где прежде спала Эви. Я почесывал его спину.

Потом я закрыл глаза и стал думать об Алекс. Может быть, завтра мы будем спать здесь, в моей спальне, на моей и Эви — теперь только моей — большой кровати, а не на диванчике в кабинете. Это станет важным, символическим шагом.

Я взглянул на часы. Большая и маленькая стрелки соединились и указывали точно вверх. Полночь.

Пора бы и позвонить Педро. Однако телефон молчал. Прошло пятнадцать минут, а он так и не зазвонил.

Я выключил свет. И через некоторое время заснул.

Проснулся я как-то сразу, резко. За оконными шторами брезжил серый утренний свет.

Я посмотрел на часы. Десять минут седьмого.

Я проверил оба телефона — домашний и сотовый. Ни сообщений. Ни пропущенных вызовов.

Педро так и не позвонил.

Утром, прежде чем отправиться в офис, я поискал его имя в телефонных справочниках как Бостона, так и Большого Бостона.

А днем позвонил, воспользовавшись промежутком между встречами с двумя клиентами, Филу Трапело. Когда его голосовая почта предложила мне оставить сообщение, я сказал:

— Здравствуйте, Сержант, это Брейди Койн. В прошлый понедельник мы разговаривали с вами в Доме ветеранов о Гасе Шоу. Мне хотелось бы связаться с одним из членов вашей группы, его зовут Педро Аккардо. И хотелось бы узнать, говорит ли вам что-нибудь такое имя: Джон Кинкейд.

Затем я продиктовал номера своих телефонов и прибавил:

— Пожалуйста, позвоните мне. Это очень важно.

Единственным человеком помимо Трапело, который мог, по моим представлениям, знать что-то о Педро, была Клодия Шоу. Я набрал ее номер, выслушал целых двенадцать гудков, но ответа не получил.

Тут я вспомнил, что Клодия работает бухгалтером в какой-то лексингтонской фирме. Я позвонил на сотовый Алекс и, услышав ее голос, сказал:

— Привет. Это я.

— И тебе привет, — ответила она. — Как приятно…

Впрочем, предложения она не закончила, сказав взамен:

— Постой, ты ведь не собираешься…

— Нет, я звоню не для того, чтобы отменить нынешний вечер. Я его жду не дождусь. Просто мне понадобился рабочий телефон Клодии. Тебе он известен? Мне необходимо спросить ее кое о чем.

— А я тебе ничем помочь не могу?

— Только номером Клодии.

— Ладно. — Она продиктовала мне номер. — Телефон стоит прямо на ее рабочем столе.

— Отлично, — сказал я. — Спасибо. Увидимся в семь, хорошо?

— Об ужине позабочусь я, — сказала Алекс. — Сегодня моя очередь.

Клодия ответила на звонок сразу и, когда я назвал имя Педро Аккардо, спросила:

— Это вы о Пите?

— О нем, — подтвердил я. — Вы его знаете?

— Перед тем как мы… перед тем как Гас переехал, Пит несколько раз заглядывал в наш дом. Мне он понравился. Был очень вежлив со мной, ласков с девочками. Они с Гасом о чем-то совещались или в кабинете Гаса, или в гараже. По-моему, они оба состояли в той группе.

— О чем они разговаривали, вы не знаете?

— Нет. Думаю, просто обменивались какими-то советами. А почему вы спрашиваете о Пите?

— Он позвонил мне вчера вечером, — ответил я. — Наш разговор прервали, он обещал связаться со мной еще раз, но так и не связался. Мне нужно найти его. И я надеялся, что у вас может быть его номер.

— Номера у меня нет, — сказала Клодия. — Простите. А вы посмотрите в телефонном справочнике.

— Уже посмотрел. Ну ладно. И еще одно имя, Джон Кинкейд. Оно вам о чем-нибудь говорит?

Клодия помолчала, потом ответила:

— Нет. Ни о чем.

Послеполуденные часы первой пятницы ноября выдались серыми, с мелким дождичком. Я уже укладывал, собираясь отправиться домой, кое-какие документы в папку, которую хотел прихватить с собой, когда на моем рабочем столе загудел зуммер внутренней связи.

Я нажал на пульте кнопку, сказал:

— Да?

— К тебе мистер и миссис Эппинг, — сообщила Джули.

— Хорошо. Пусть войдут, — ответил я.

Несколько секунд спустя Джули открыла дверь кабинета и придержала ее, впуская Эппингов. Увидев их, я невольно улыбнулся. Одеты они были одинаково: обвислые брезентовые шляпы, желтые дождевики поверх темно-синих спортивных костюмов и мокрые кроссовки. И выглядели оба какими-то замызганными, отсыревшими.

— И ничего тут смешного нет, — заявил Дуг.

— Виноват, — сказал я. — Присаживайтесь.

Я указал им на диван, перенес поближе к нему стул и уселся на него.

— Пикетировали под дождем? По-моему, вы оба немного спятили.

Дуг покачал головой:

— Полных четыре дня. Холодных, сырых и вообще преотвратных. Расхаживали взад-вперед по Аутлук-драйв перед офисом «Всеамериканских перевозчиков» с девяти тридцати или десяти утра до четырех тридцати пополудни. И знаете что? Аутлук-драйв оказалась дрянным тупичком, упирающимся в склады на берегу реки Мэрримек. Ни тебе машин, ни прохожих.

— И потому, — вставила Мэри, — вся наша затея оказалась полной глупостью.

— Я готов перейти к исполнению Плана Б, — сообщил Дуг.

— Который состоит в том, чтобы пристрелить мистера Делани, — пояснила Мэри.

— Послушайтесь совета вашего адвоката, — сказал я. — Не делайте этого.

— Предлагаете продолжить пикетирование?

— Я никогда не считал Дугласа Эппинга человеком, который легко сдается, — сказал я.

— А я и не сдаюсь, — заявил Дуг. — Ладно. Убивать я никого не стану. Во всяком случае, пока. Насколько я понимаю, мне предстоит скончаться от старости на ступеньках офиса мистера Делани, и газетам, когда они сообщат об этом, придется рассказать, почему я там оказался.

— А вы — собираетесь составить ему компанию? — спросил я у Мэри.

— Моя дурацкая мебель меня больше уже не волнует, — ответила она. — Для меня гораздо важнее добиться хоть какой-то справедливости. Поэтому я отвечаю: да. Собираюсь. В одиночестве я своего мужа не оставлю.

Дуг встал.

— Ладно, — сказал он. — Мы просто хотели сообщить вам о происходящем. А кроме того, мне нужно было, чтобы вы отговорили меня от совершения убийства.

После того, как они удалились, я попросил Джули:

— Попробуй-ка отыскать Молли Берк с манчестерского Девятого канала.

Я сел за стол, и через минуту на нем зажужжал пульт внутренней связи.

— Молли Берк на второй линии, — сообщила Джули.

— Молодец, — похвалил я ее. И, нажав на кнопку, сказал: — Молли?

— Привет, красавчик, — ответила она. — Надеюсь, ты звонишь, чтобы попросить меня об услуге?

Тремя годами раньше я представлял интересы Молли в деле о сексуальных домогательствах, которые ей приходилось терпеть от ее начальника, когда она проходила стажировку в сети кабельного телевидения, обслуживающей северное побережье Массачусетса. Нам удалось добиться увольнения этого мерзавца, а также небольшой денежной компенсации и прочувствованных публичных извинений со стороны телекомпании. Теперь же Молли работала репортером на главном телевизионном канале штата Нью-Гэмпшир и пользовалась немалой популярностью.

— Не так чтобы об услуге, — ответил я, — хотя, если это сработает, я буду счастлив. Мне кажется, я могу подкинуть тебе хороший сюжет.

Нагруженная большими пакетами Алекс появилась у меня ровно в семь вечера. Она принесла суши, купленные ею в японском ресторане в Арлингтоне, острый японский суп, салат под имбирным соусом и бутылку саке.

Мы пили из крошечных фарфоровых чашек подогретое саке. Суши мы макали в соевый соус, смешанный с васаби, и укладывали поверх ломтики сырого имбиря.

Единственной уступкой, сделанной нами западной цивилизации, стал послеобеденный кофе, пить который мы устроились в гостиной. И едва устроились, как зазвонил мой домашний телефон. Вызов поступил от детектива уголовной полиции штата Роджера Горовица.

— Я послал за тобой детектива Бенетти, — сообщил он. — Она будет у тебя минут через десять. Приготовься.

Я положил трубку и сказал Алекс:

— Это Роджер Горовиц. Сюда направляется, чтобы отвезти меня непонятно куда, его напарница. В чем там дело, я не знаю, но мне придется поехать с ней.

Алекс кивнула:

— Как по-твоему, это надолго?

— Трудно сказать, — ответил я. — Дождешься меня?

— Конечно. Мы с Генри посмотрим по телевизору какой-нибудь фильм. — Она заглянула мне в глаза: — Роджер Горовиц работает в убойном отделе. Значит, это как-то связано с…

Я кивнул:

— С убийством. Скорее всего, так.

Я наклонился, поцеловал ее в губы. Потом надел куртку и вышел на крыльцо дома, чтобы подождать там Маршу Бенетти.

Несколько минут спустя перед крыльцом остановился темный «седан».

Я уселся на переднее сиденье, рядом с Маршей. Она уже несколько лет состояла в напарницах Горовица. Темноволосая, изящная женщина с высокими скулами и большими темными глазами. На офицера полиции она походила примерно так же, как я на борца сумо.

— Так что у вас? — спросил я.

— Труп, — ответила она.

— Чей?

— Понятия не имею.

— Где?

— В Актоне.

— Не знаю, как вас, — сказал я, — а меня такого рода скупые диалоги давно уже начали утомлять.

Она взглянула на меня:

— Простите. Я с шести утра на работе. И рассчитывала провести тихий семейный вечер, сидя в пижаме перед телевизором и поедая попкорн.

— Убийцы с нашими планами почему-то никогда не считаются.

Марша не улыбнулась, только сказала:

— Это точно.

Машина шла на запад по второй магистрали. Мы миновали отель «Бест-Вестерн», в котором остановилась Алекс, свернули на круговую развязку, а с нее на шоссе, ведущее к Актону. Еще через несколько миль Марша повернула направо и вскоре съехала с шоссе на лесную парковку.

Здесь стояло по крайней мере полдюжины машин. Дальше по склону я увидел, как среди деревьев расхаживают какие-то люди с фонарями.

Марша открыла дверцу.

— Идите за мной, — сказала она.

Ее большой полицейский фонарь осветил извилистую тропу, ведущую к журчавшей в темноте воде. Голоса людей звучали все громче, свет фонарей становился ярче. Мы вышли на поляну, через которую протекал небольшой ручей. На ней стояла группа людей — человек восемь-десять.

От них отделился и направился к нам Горовиц.

— Спасибо, что приехал, — сказал он.

— Большого выбора ты мне не оставил, — ответил я.

— Нет, — согласился он. — Не оставил. Пошли. Вон туда.

Мы приблизились к группе полицейских.

— Расступитесь-ка, — велел им Горовиц.

Они расступились, и я увидел тело, лежавшее лицом вниз на песчаном берегу.

Убитый был одет в выцветшие синие джинсы, грязные белые кроссовки и темно-синюю ветровку. Темные, коротко стриженные волосы, небольшое плотное тело. Назвать его возраст я бы не взялся.

Горовиц опустился возле него на колени и сказал:

— Подойди, Койн. Взгляни, может ты его знаешь.

Я присел рядом с Горовицем на корточки. Он потянул тело за плечо, перекатил его на бок. Голова убитого откинулась на песок под каким-то странным углом. Горовиц посветил ему в лицо.

Первым, что я увидел, было горло, рассеченное почти до самого позвоночника. Вторым — лицо убитого, лицо Педро Аккардо.

— Я знаю, кто он, — сказал я Горовицу. — И почти ожидал этого. Его имя — Педро Аккардо.

Горовиц встал. Я тоже.

— Вопрос, — сказал я Горовицу. — Почему ты решил, что я могу знать его?

— Давай поговорим в машине, — ответил он.

Мы вернулись на парковку, Горовиц посветил фонариком на седан Марши Бенетти и сказал:

— Залезай.

Я уселся на пассажирское сиденье, Горовиц — за руль. Он достал записную книжку, открыл ее:

— Продиктуй мне его имя, по буквам.

Я продиктовал и спросил:

— Документов при нем не было?

— Если бы они были, — ответил Горовиц, — зачем бы ты мне понадобился? Так откуда ты его знаешь?

— Он был другом Гаса Шоу.

И я рассказал Горовицу о встрече Педро — Пита — с Гасом в «Сонной лощине». Сказал, что Педро и Гас входили в группу взаимной поддержки, состоявшую из людей, которые вернулись из Ирака с посттравматическим стрессовым расстройством, что группу эту возглавляет человек намного старше их — Филипп Трапело, которого все называют Сержантом. Сказал, что разговаривал с Трапело о Гасе, пытаясь понять, действительно ли Гас покончил с собой. Упомянул и о своих разговорах с Джеммой Джонс, владелицей фотомагазина, в котором работал Гас, и с Хербом и Бет Кройден, домовладельцами Гаса. Кройдены, сказал я, потеряли в Ираке сына. Там же был убит и муж миссис Джонс.

Рассказал я Горовицу и о том, как Педро позвонил мне прошлой ночью и намекнул, что он знает, Гаса убили — либо верит в это. Рассказал, что Педро назвал имя Джона Кинкейда и числа: одиннадцать, одиннадцать, одиннадцать; что, судя по звукам, доносившимся из трубки, звонил он по телефону-автомату и особых подробностей рассказать мне не мог.

— Он обещал перезвонить в полночь, — добавил я.

— Но не перезвонил.

— Нет. Больше я его не слышал.

— По нашим оценкам, его убили шестнадцать-двадцать четыре часа тому назад, — сказал Горовиц. — Так что, вполне возможно, к полуночи он был уже мертв.

— Выходит, его убили вскоре после звонка ко мне, — сказал я. И от мысли о том, что, может быть, именно разговор со мной и стоил Педро жизни, меня проняла дрожь.

— Он был убит прямо здесь, у ручья, — сказал Горовиц. — Убийца стоял у него за спиной. Правша. Большой, очень острый нож.

— А спрятать тело он не потрудился.

— Нет. Это довольно людное место. Так что тело все равно обнаружили бы. — Горовиц взглянул на меня. — Ты спрашивал, как я понял, что следует обратиться к тебе.

Я кивнул:

— Да. Почему именно ко мне?

— В ладони убитого была зажата твоя визитная карточка.

— Я оставил Филу Трапело целую стопку своих визиток, чтобы он раздал их членам группы, — сказал я. — А может быть, Педро получил ее от Гаса. Значит, убийца забрал его бумажник и документы, а визитку оставил? Тебе это не кажется несколько странным?

— Нет, если он пытался тем самым подать тебе какой-то знак, не кажется.

— Мне? — Я немного помолчал. — А-а, ты имеешь в виду: припугнуть меня.

— Так ты считаешь, Аккардо убили потому, что он знал нечто о случившемся с Гасом Шоу? — спросил Горовиц.

— Очень на то похоже, — ответил я.

— И собирался рассказать о том, что знает, тебе.

— Возможно. Он позвонил мне, долго разговаривать не мог, пообещал позвонить еще раз. Ведь у него в руке была визитная карточка с моими телефонами, так?

— Почему тебе, а не кому-то еще?

— Наверное, потому, что я единственный, кто продолжает задавать вопросы о Гасе Шоу.

Горовиц хмыкнул.

— Насколько нам известно, — сказал он, — убийца вложил твою визитку в ладонь уже мертвого Аккардо. Как сообщение тебе. Ты уже усвоил его?

— Да. Если это было сообщение.

— Так, может, ты оставишь расследование убийства убойному отделу?

— Убойному отделу, который заявил, что Гас Шоу покончил с собой? — осведомился я.

— Вообще-то об этом заявил медэксперт, — заметил Горовиц. — И если бы ты удовлетворился его заявлением, Педро, возможно, остался бы в живых.

— Мне очень неприятно думать, что это, наверное, правда, — сказал я.

Горовиц пожал плечами.

— В свете случившегося, — сказал он, — нам, похоже, придется еще раз приглядеться к делу Гаса Шоу. У тебя есть хоть какие-то основания считать, что он не покончил с собой?

Я подумал, потом ответил:

— Если честно, то нет. Просто не таким он был человеком, вот и все. Я знаю, как выглядят улики. Алекс в самоубийство не верит, однако она все еще помнит брата таким, каким он был в юности. А вот жена Гаса, Клодия, по-моему, верит. И никого из людей, с которыми я разговаривал, его самоубийство особо не удивило. Я сам, пока мне не позвонил вчера Педро Аккардо, считал самоубийство практически доказанным.

Горовиц, взглянув на меня, сказал:

— Ладно, к тебе у меня вопросов больше нет. Сейчас найду кого-нибудь, кто отвезет тебя домой.

Глава 10

Марша Бенетти высадила меня из машины у моего дома на Маунт-Вернон-стрит чуть позже часа ночи.

Ни Генри, ни Алекс у двери меня не встретили. Я обнаружил их обоих сладко спящими на диване. Алекс свернулась клубочком на одном его конце, подсунув под щеку сложенные ладони и подтянув колени к груди. Генри покоился на другом конце дивана — практически в той же позе.

Я постоял, улыбаясь, и через минуту Генри приоткрыл один глаз. Он оглядел меня, зевнул, спрыгнул на пол и на неверных ногах направился к задней двери.

Я выпустил его, постоял на веранде. Когда он закончил, мы возвратились в гостиную. Я присел на диван, коснулся щеки Алекс.

— О, привет, — пробормотала она. — Ты вернулся. У тебя все хорошо?

— Я вернулся, у меня все хорошо, — ответил я, — но нам давно уже пора лежать в постели.

— Я так устала, — сказала Алекс. Глаза ее оставались закрытыми.

— Пойдем.

Я встал, протянул ей руку. Она со вздохом села, сжала мою руку и поднялась на ноги. Я обнял ее за плечи и повел к лестнице.

Она остановилась:

— Наверх? Ты уверен?

Я поцеловал ее в макушку:

— Уверен.

Ко времени, когда я насыпал кофейные зерна в кофемашину, поставил ее таймер на утренний час и почистил зубы, Алекс уже лежала под стеганым одеялом в постели, которую я прежде делил с Эви. Я тоже забрался под одеяло, но Алекс только вздохнула. Она крепко спала.

Я повернулся на спину, закрыл глаза. На меня вдруг навалилась страшная усталость, а разум мой словно перешел в состояние свободного падения.

Где-то за моими глазными яблоками мелькали самые разные картины. Страшный вид распростершегося у журчащей воды тела Педро Аккардо, лучи фонарей за деревьями, потрескивающие рации полицейских, горло Педро, словно расплывшееся в жуткой красноватой улыбке.

В его кулаке была зажата моя визитная карточка. Сообщение, предположил Горовиц. Адресованное мне убийцей.

Даже полусонный, я мог без труда расшифровать его, если это действительно было сообщение. Перестань задавать вопросы о смерти Гаса, гласило оно. А не перестанешь, с тобой случится то же, что с Педро.

И новая четкая мысль вырвала меня из сна и заставила открыть в темноте глаза: Гас не покончил с собой. Его убили, как и Педро. И сделал это, скорее всего, один и тот же человек. Алекс была права с самого начала. А я не верил ей. И теперь, если прав Роджер Горовиц, убийца Гаса и Педро, кем бы он ни был, угрожает мне.

Вопросы, которые не давали мне заснуть еще долгое время и на которые у меня отсутствовали ответы, были такими: кто убил сначала Гаса, а затем Педро? И почему?

Я все же заснул, чувствуя, как эти вопросы вертятся так и этак в моей голове, а проснувшись в субботу утром, обнаружил, что они из головы никуда не делись. И оставались там в течение всего дня — пока мы с Алекс ездили на Плам-Айленд и бродили по тамошним тропкам, высматривая поздних перелетных птиц, пока угощались пивом и сэндвичами в Ньюберипорте, пока покупали на рыбном рынке филе камбалы, пока пили у меня дома «Ребел Йелл» и пока Алекс готовила ужин.

Единственный ответ, до какого мне удалось додуматься, на второй из вопросов — почему? — сводился к неуловимым фотографиям, сделанным Гасом в Ираке. Я пытался вычислить, кто, кроме Клодии и Анны Лэнгли, мог знать об их существовании. Возможно, Педро Аккардо. Думал я и о том, что́ на них было изображено и для кого они представляли опасность. Ответ мог оказаться ответом на первый из моих вопросов — кто?

Но где же все-таки Гас прятал снимки и открыл ли перед смертью тайну их местонахождения своему убийце?

Алекс сварила кусочки филе, облила их сливочным соусом с укропом, добавила коричневый рис и паровую брюссельскую капусту — плюс бутылку «Пино верде».

Поев, мы перебрались с кофе в гостиную. Алекс опустилась на диван. Я остался стоять.

— Мне придется уехать на пару часов, — сказал я ей.

Она резко подняла голову:

— Что?

— У меня есть одно дело.

— Тебя и всю прошлую ночь дома не было.

Я кивнул:

— Прости.

— А подождать твое дело никак не может?

— Нет.

Алекс одарила меня одной из своих циничных улыбок:

— Я веду себя так, точно ты моя собственность. Как вечно ворчащая жена.

— Пустяки, — сказал я. — На этот счет не волнуйся.

— Просто я разочарована, — пояснила она. — Вот и все. Я рассчитывала провести с тобой приятный субботний вечер. Можно, я составлю тебе компанию?

— Идея не из лучших, — покачал я головой.

— Почему? — спросила она. — Это опасно?

— Перестань, милая, — сказал я.

— И как-то связано с Гасом? — спросила она.

Я не ответил.

— Проклятье, — сказала Алекс. — Он все-таки мой брат. Я имею право знать. И перестань наконец называть меня «милой».

— Дождись моего возвращения, — ответил я. — Тогда я все тебе объясню. Хорошо?

Она отвернулась, сказала:

— Ладно, поезжай. Делай свое дело.

Направляясь к двери, я услышал, как Алекс бормочет:

— Все тот же Брейди Койн. Некоторые никогда не меняются.

На комплимент это не походило.

В этот ноябрьский воскресный вечер Сторроу-драйв, по которой я ехал в западном направлении, была почти пустой, как и Вторая магистраль. Меньше чем через час после неловкого прощания с Алекс я уже катил по центру Конкорда.

Обнаружив свободную парковку неподалеку от отеля «Колониал Инн», я достал из бардачка машины миниатюрный фонарик «Маглайт» и складной нож «Лезерман», содержащий множество полезных приспособлений, и уложил и то и другое в карманы брюк. Сотовый телефон я установил на вибросигнал и сунул в нагрудный карман рубашки.

Потом запер машину, прошелся по Монумент-стрит и через пятнадцать минут свернул на подъездную дорожку Херба и Бет Кройден. В их доме горел свет, и, хотя ни одно из выходивших на дорожку окон освещено не было, я, идя по ней, старался держаться в наиболее темных местах. Перед примыкавшим к дому амбаром стояли две машины.

Была у меня мысль позвонить им, сказать, что мне нужно еще раз осмотреть квартиру Гаса. Однако, получив два серьезных удара — обнаружив тело Гаса, а затем увидев окровавленный труп Педро Аккардо, сжимавшего в кулаке мою визитную карточку, — я как-то утратил веру в свою способность понимать, кому мне можно доверять.

И потому я миновал, не покидая темноты, дом Кройденов, а добравшись до каретного сарая, простоял пару минут за стволом сосны, дабы удостовериться, что за мной никто не идет.

Затем я включил фонарик и поднялся по лестнице к двери квартиры. Отсчитал четыре доски в сторону от лампочки и еще четыре вниз и нашел ключ, который Алекс оставила за доской в ночь, когда мы с ней обнаружили тело Гаса. Я отпер дверь, распахнул ее и вернул ключ на место.

Когда я приходил сюда с Хербом, то обыскал квартиру, но довольно поверхностно. В то время я не знал, что, собственно, ищу, да и не знал, есть ли здесь что искать. Теперь я знал: компакт-диски с фотографиями, сделанными Гасом Шоу в Ираке.

Квартира была маленькая, обилием укромных уголков и неприметных щелей не отличавшаяся, но и при таких обстоятельствах ее обыск оказался делом долгим. В конце концов я осмотрел каждый ее квадратный дюйм и никаких дисков не нашел.

Что дальше? Я окинул комнату взглядом и остановил его на двери, которая вела вниз, в каретный сарай.

Я подошел к ней, подергал за ручку. Не заперто. За дверью обнаружился стенной выключатель. Я щелкнул им.

И спустился в каретный сарай, под потолком которого слабо светилась единственная голая электрическая лампочка. Херб Кройден не держал в своем сарае кареты колониальной эпохи. Он держал здесь автомобили. И я мгновенно проникся к нему завистью. Я увидел классический белый «тандерберд». Рядом с ним стоял словно исполненный по заказу Элвиса большой розовый «кадиллак» с торчащими вверх и в стороны задними стабилизаторами, а рядом с «кадиллаком» — машина времен Вудстока: приземистый зеленый «фольксваген-карманн-гиа». И все три были как новенькие.

Я повел лучом фонаря вокруг себя и увидел типичный гараж — пластиковые мусорные баки, выстроившиеся вдоль одной из стен, сваленные в углах садовые орудия, висевшие на колышках слесарные инструменты, тянувшийся вдоль задней стены верстак, заставленный инструментальными ящиками и банками с краской.

Если Гас спрятал свои компакт-диски в этом огромном помещении, то даже опытный сыщик потратил бы на их поиски не один день. А я особым опытом по этой части не обладал. Ладно, представим себе: я Гас, я считаю фотографии, переписанные моей женой на диски, очень ценными и важными и подозреваю, что мои враги могут попытаться завладеть ими, — где бы я их спрятал?

Я медленно обошел гараж и остановился перед стоявшим в углу, рядом с «карманн-гиа», высоким стальным шкафом. Собственно, внимание мое привлек маленький, блестящий, новый с виду замок, висевший на забрызганной краской, поцарапанной и помятой дверце старого шкафа, запиравшейся на обычный крючок.

Я отошел к верстаку, порылся в инструментальных ящиках и нашел то, что мне требовалось, — монтировку.

Сунув ее изогнутый конец под крючок, я резко рванул монтировку вниз, и крючок, переломившись, с треском оторвался от дверцы шкафа.

Она распахнулась, я посветил фонариком внутрь.

Три полки. На верхней, шедшей почти вровень с моими плечами, возвышалась стопка какой-то одежды, еще не вынутой из полиэтиленовых пакетов. Я потянул на себя верхний.

В нем лежал рыбацкий жилет — по карманам таких мы, любители ловли на мушку, рассовываем, перед тем как войти в поток, в котором водится форель, коробочки с мушками, катушки лески и прочие приспособления. Этот жилет был желто-коричневым, застегивался спереди на молнию и имел десятки карманов самых разных размеров.

Я осмотрел другие пакеты. В каждом лежало по рыбацкому жилету одного и того же производителя, цвета, фасона и размера — XL. Всего шесть штук. Не такая уж и ценность, чтобы держать ее в запертом стальном шкафу.

Я наклонился, собираясь осветить фонариком вторую полку… и в этот миг каретный сарай вдруг озарился ослепительным светом.

Я выпрямился, моргая, обернулся:

— Кто здесь?

— Вопрос в другом, — ответил мне голос Херба Кройдена, — какого дьявола вы забрались в мой гараж?

— Я пришел сюда не для того, чтобы угнать ваши автомобили, — сказал я, — хоть они и великолепны. Вы не могли бы не светить мне в глаза?

Я выключил свой фонарик и сунул его в карман. Ослеплявший меня луч опустился вниз, и я увидел Херба, стоявшего рядом с «фольксвагеном», а за ним — распахнутую дверь гаража. Открыл он ее совершенно беззвучно.

В левой руке Херб держал фонарь, а в правой — весьма неприятного вида автоматический пистолет, очень похожий на тот, который я видел рядом с трупом Гаса Шоу. Дуло пистолета смотрело мне прямо в живот.

— Пистолет вам не понадобится, — сказал я.

— Это уж я сам решу, — ответил Херб. — Когда я вижу свет, вспыхивающий и гаснущий в моих владениях, то не отправляюсь проверять, в чем дело, безоружным. И лучше бы вы объяснили мне, что вы здесь делаете, пока я не вызвал полицию.

— Я думаю, что Гас кое-что спрятал здесь, — сказал я. — И думаю, что из-за этого его и могли убить. Вчера ночью убили его друга — не исключено, что по той же причине.

— Гас покончил с собой, — сказал Херб.

— Может быть, и не покончил, — ответил я.

— И как, нашли вы, что искали?

Я покачал головой.

— Вон тот шкаф, — сказал я, поведя головой в сторону взломанного мной шкафа, — в нем ваши вещи лежат? Это вы заперли его на висячий замок?

Теперь головой покачал Херб.

— Там ничего, кроме нескольких старых банок из-под краски, не было. Я сказал Гасу, что, если ему понадобится сложить куда-то что-нибудь, он может очистить шкаф и пользоваться им. И если на нем висел замок, то не мой.

— Подойдите поближе, — попросил я, — загляните в шкаф и объясните мне, что в нем такое лежит. И, может быть, вы все-таки опустите пистолет?

— Это вряд ли, — ответил он.

— Ладно, — согласился я. — Главное, в меня из него не стреляйте.

Херб, приблизившись к шкафу, остановился у меня за спиной. Я показал ему один из жилетов.

— Таких здесь шесть, — сказал я, — а рыбаку требуется только один. Давайте посмотрим, что находится на других полках.

— Вы посмотрите, — отозвался Херб, — а я постою, подержу вас на прицеле.

На следующей полке стояли три квадратные, фут на фут, картонные коробки. Я составил их на пол.

Херб посветил на них. Первая содержала шесть завернутых в целлофан новехоньких пультов дистанционного управления телевизором. Вторая — несколько мотков красного, синего и белого электрического провода и катушек изоляционной ленты. Третья — около дюжины упаковок квадратных батареек на двенадцать вольт и столько же упаковок батареек круглых.

Я посмотрел на Херба:

— Вы усматриваете в этом какой-нибудь смысл?

— Никакого, — сказал он. — А что на нижней полке?

На нижней полке стояли еще три картонные коробки. Я вытянул одну, надорвал крышку и увидел полдюжины коробок поменьше, заполненных патронами для дробовика. Я показал одну из них Хербу.

— Патроны? — удивленно произнес он.

Я кивнул.

— Шесть упаковок. В каждой по двадцать пять штук.

Я вскрыл вторую коробку. В ней обнаружились шесть ленточных упаковок гвоздей. Я показал их Хербу.

— Гвозди, — сказал он. — Мне это как-то перестает нравиться.

— Мне тоже.

На крышке третьей коробки стояла сделанная карандашом надпись. Прочитав ее, я решил эту коробку не вскрывать.

— Тут написано «Си-четыре», — сообщил я Хербу.

— Пластиковая взрывчатка, — прошептал он.

— Оба встали и повернулись кругом, — внезапно раздался в гараже громкий голос. — И отошли от шкафа.

Голос был знакомый, низкий и бухающий, а принадлежал он человеку, силуэт которого виднелся в открытой двери гаража, сбоку от «карманн-гиа».

— Сержант? — спросил я. — Это вы?

Фил Трапело щелкнул выключателем фонарика и направил его луч сначала мне в лицо, потом в лицо Хербу.

— Положите пистолет и фонарь на пол, Херб, — приказал он.

Трапело и сам держал в руке пистолет — в правой, вытянутой вперед руке. Он подпирал ее левой рукой, в которой был фонарь. Пистолет был нацелен в лицо Хербу.

Херб присел на корточки, положил пистолет и фонарь на пол гаража.

— Какого черта вы здесь делаете, Сержант? — спросил он.

— Приглядываю за нашим адвокатом, — ответил Трапело. — Похоже, он не умеет вовремя остановиться.

Я повернулся к Хербу:

— Так вы с ним знакомы?

— Я какое-то время состоял в одной с Сержантом группе поддержки, — ответил он. — После гибели моего сына.

— Но потом вы ее покинули, — сказал я.

— Сержант ненавидит войну, — сказал Херб. — Однако временами впадает в крайности. Верно, Сержант?

Трапело кивнул.

— Я называю это ясностью мышления. Так что, да, — он указал подбородком на стальной шкаф, — мы решили посмотреть, удастся ли нам проверить некоторые из наших идей на практике.

Я вспомнил о том, что сказал мне ночью по телефону Педро Аккардо, перед тем как ему перерезали горло у ручья в Актоне.

— В День ветеранов, да? Одиннадцать, одиннадцать, одиннадцать, верно? Вы собирались взорвать себя, Сержант? Или одна из ваших идей состоит в том, что вы будете дергать за ниточки, а ваши последователи подрываться? И Гас Шоу с Педро Аккардо поняли это?

Трапело взглянул на меня, потом на Херба:

— Посоветуйте вашему другу заткнуться к чертям собачьим.

— Он прав? — спросил у него Херб. — Поэтому вы и убили Гаса?

— Кто-то должен сделать первый выстрел, — ответил Трапело. — И я сказал: пусть это начнется здесь.

Я различил в голосе Фила Трапело страсть истово верующего человека и взглянул ему в лицо.

— Что вам известно о фотографиях, сделанных Гасом в Ираке? — спросил я.

Трапело покачал головой:

— Гас думал, что фотографии способны что-то изменить. Мы с ним спорили об этом.

— Вы знаете, где они? — спросил я. — Это вы их забрали?

— Я не…

Именно в этот миг стоявший рядом со мной Херб Кройден вдруг крикнул: «Берегись!» — резко пригнулся и нырнул в сторону, пытаясь подхватить с пола свой пистолет. Одновременно в гараже грянул выстрел, и Херба отбросило назад. Пистолет его скользнул по цементному полу к моим ногам. Я нагнулся, однако, едва мои пальцы коснулись пистолета, как прогремел второй выстрел. Мне удалось нажать указательным пальцем на курок и выстрелить в сторону Трапело. Но тут в меня врезался Херб, и я ударился головой и плечами о стальной шкаф. Шкаф закачался и грохнулся о цементный пол, а на меня обрушился всем своим весом Херб Кройден, пригвоздив мою спину к полу.

С секунду я лежал и просто хлопал глазами. Голову пронизывали спазмы боли. Потом я, сделав пару глубоких вдохов и выдохов, ухитрился скатить с себя тело Херба и перевернуть его на спину. Пистолет его так и остался у меня в руке. Фил Трапело исчез.

Я привстал на четвереньки, вгляделся в Херба. По его левому плечу расползалось красное пятно. Глаза были крепко зажмурены, но дышал он, похоже, нормально.

— Подождите минуту, — сказал я. — Сейчас вернусь.

Подобравшись к открытой двери, прорубленной в боковой стене каретного сарая, я высунул из нее и тут же отдернул назад голову. Снаружи никого не было.

Я вытащил из кармана фонарик, вышел на улицу.

И услышал далекий, приглушенный звук заработавшего мотора. Звук доносился со стороны Монумент-стрит. «Это смывается Фил Трапело», — догадался я.

Я возвратился в каретный сарай, подошел к распростертому на полу Хербу Кройдену, опустился около него на колени. Теперь он дышал часто и прерывисто.

— Херб, — позвал я. — Эй, Херб.

Глаза его открылись:

— Он удрал?

— Удрал, — кивнул я. — Как вы себя чувствуете?

— В точности как человек, получивший пулю в плечо, — ответил он.

Я достал «Лезерман», разрезал куртку и рубашку Херба. Пуля попала в верхнюю часть плеча, туда, где дельтовидная мышца соединяет его с рукой, и оставила глубокое, зияющее отверстие. Кровь из него сочилась, однако струей не била.

— Артерии не задеты, — сказал я и, разрезав рубашку Херба на квадраты, сложил из них толстый, плотный компресс и прижал его к ране. — Сможете подержать это здесь?

Херб правой рукой прижал импровизированную перевязку к плечу. Он побледнел, однако глаза его оставались ясными.

— Я что-то мерзну, — сказал он. — Пол здесь холодный. Как позвоните по «девять один один», накройте меня чем-нибудь. На заднем сиденье «кадиллака» лежит одеяло.

— Рад, что способность четко соображать вас не покинула, — сказал я. — О себе этого сказать не могу.

Я открыл заднюю дверцу «кадиллака», снял с сиденья одеяло — армейское, цвета хаки — и накрыл им Херба. Потом, стянув с себя куртку, сложил ее в несколько слоев и подсунул ему под голову.

— Ну как? — спросил я.

— Гораздо лучше, — кивнул он и закрыл глаза.

Я вытащил из кармана рубашки сотовый, набрал 911, сказал женщине-диспетчеру, что рядом со мной лежит человек с пулевым ранением, и попросил быстро прислать сюда «скорую» и сообщить о случившемся полицейскому детективу Роджеру Горовицу. Я продиктовал адрес и сказал, что «скорая» должна подъехать к каретному сараю. А затем позвонил на сотовый Горовица.

— Койн, — сказал он. — Сейчас субботняя ночь. Вернее, воскресное утро. Ты имеешь что-то против того, что я сплю со своей женой?

— Я только что позвонил по «девять один один» и попросил их связаться с тобой, — ответил я. — Но после решил, что тебе захочется узнать, в чем дело.

— Во что ты вляпался на сей раз? — спросил он.

Я коротко рассказал ему о случившемся.

— Ты говоришь о террористах-самоубийцах? — спросил Горовиц.

— О людях, которые надевают рыбацкие жилеты, набивают карманы батарейками, пластиковой взрывчаткой, гвоздями, патронами с картечью и подрывают сами себя в общественных местах, — ответил я. — Да, о них самых.

— А этот Трапело? Он у них главный, что ли?

— Да. Он подстрелил Херба и скрылся.

— Ладно. Оставайся на месте. Со «скорой» прибудут местные копы. Им ничего не рассказывай. Мне нужно позвонить в пару мест. После этого приеду к тебе.

— Кланяйся от меня Алисе.

Недолгое молчание, затем голос Горовица:

— Она говорит: хорошо бы ты наконец отвязался от нас.

— Фи, — ответил я.

Я закрыл сотовый, обернулся, чтобы посмотреть на Херба. И, делая это, краем глаза заметил высовывавшийся из-под упавшего стального шкафа уголок большого желтого бумажного конверта.

Я поднял его. Конверт был заклеен скотчем. Какие-либо надписи на нем отсутствовали. Проведя по конверту пальцами, я нащупал очертания тонких, квадратных пластиковых коробочек. Вроде тех, в которых хранят CD и DVD.

Похоже, я нашел фотографии Гаса.

Я взглянул на Херба. Глаза его были закрыты. Дышал он неглубоко и часто, лицо его побледнело еще сильнее, покрылось потом.

Я расстегнул на себе рубашку и спрятал под нее конверт.

Застегивая рубашку, я услышал, как у меня за спиной кто-то ахнул и шаркнул по цементному полу ногой. Я обернулся. У двери гаража стояла, обхватив себя руками, Бет Кройден.

— Что случилось? — спросила она. — Херб…

— В него стреляли, — ответил я. — Рана не опасная. Все будет хорошо. Сюда уже едет «скорая».

— Стреляли? — повторила она.

Я кивнул.

— Так, значит, это я все-таки выстрелы слышала, — произнесла Бет и обвела рукой гараж, охватив этим жестом упавший шкаф, картонные коробки на полу и своего раненого мужа. — Кто это сделал?

— Человек по имени Фил Трапело. Знаете такого?

Бет чуть качнула головой — это могло означать и «да», и «нет». Она подошла к Хербу, опустилась на колени, наклонилась, поцеловала его. Потом подняла взгляд на меня.

— Мы собирались лечь спать, и тут Хербу показалось, что он заметил какой-то свет в гараже. Я сказала ему: «Так позвони в полицию». Но разве моего старого Джеймса Бонда остановишь? Что же все-таки произошло?

Я пожал плечами:

— Длинная история. Давайте дождемся полиции.

Бет сердито приподняла подбородок, но затем кивнула:

— Понимаю. Все это как-то связано с Гасом Шоу?

— Очень может быть.

Она снова повернулась к Хербу. Погладила его по щеке, что-то тихо сказала ему. Я услышал его ответное бормотание.

До нас донеслось далекое завывание сирен, и я вышел на воздух. Через минуту перед каретным сараем затормозил фургон «скорой помощи», и из него выскочили двое медиков.

— Он там, — сказал я.

Они скрылись в гараже. А еще через пару минут из гаража вышла Бет Кройден. Подойдя ко мне, она сказала:

— Меня выставили.

— Скорее всего, они разрешат вам, если вы попросите, доехать на их машине до больницы, — сказал я.

Вскоре появился патрульный автомобиль конкордской полиции, а следом за ним и седан Роджера Горовица. Двое местных полицейских и Горовиц вылезли из своих машин и подошли к нам с Бет.

Горовиц показал полицейским свой значок и сказал:

— Этого типа мы забираем, а вы, ребята, останьтесь с женщиной. — Он подтолкнул меня к своей машине: — Вот мы и снова встретились, Койн.

Мы забрались на заднее сиденье седана. За рулем его сидела Марша Бенетти. Я поздоровался с ней, она что-то пробормотала в ответ.

Горовиц сказал:

— Я уже сообщил куда следует о Филиппе Трапело, так что давай с него и начнем. Расскажи мне все, что ты о нем знаешь.

Все, что я о нем знал, сводилось к немногому. Трапело был связан с группой взаимной поддержки жертв посттравматического стрессового расстройства, собиравшейся по вторникам в Доме ветеранов войны в Бёрлингтоне. Все называли его Сержантом. Лет шестидесяти — без малого или с лишним — на вид. К ветеранам он относился с большим сочувствием, к войне — с отвращением. Низкорослый, плотный. Седые волосы, подстриженные на армейский манер. Низкий голос. Вооружен автоматическим пистолетом.

Нет, где он живет, где работает или какую водит машину, я не знаю. Если не считать сегодняшней стычки, я встречался с ним всего один раз. Все, что мне известно, — это номер его сотового, я заглянул в телефон и продиктовал этот номер Горовицу.

— О’кей, Койн, — произнес он, — а вот объясни мне, какого черта ты-то делал здесь в субботнюю ночь?

— Как тебе известно, — ответил я, — Алекс с самого начала отказывалась верить в самоубийство брата. И я, чем дальше, тем больше, склонялся к ее точке зрения. А то, что случилось с Педро Аккардо — плюс моя визитка, оказавшаяся у него в руке, — окончательно решило дело.

Я пожал плечами.

— Сюда я приехал, чтобы попробовать найти какой-то ключ к случившемуся с Гасом. — Я ткнул большим пальцем в сторону гаража: — И, похоже, нашел.

— Да, пожалуй, — кивнул Горовиц. — Там лежит все необходимое для того, чтобы шестеро мужиков напялили рыбацкие жилеты, начиненные бомбами, и разнесли себя — плюс всех, кто окажется поблизости, — в мелкие клочья. Ты считаешь, что это затея Шоу?

— Я считаю, что это затея Трапело, а Гас Шоу просто позволил ему хранить здесь материалы для бомб. Не уверен, что Гас знал о содержимом его коробок.

— Трапело, — произнес Горовиц. — Выходит, это он убил Гаса Шоу.

— И Педро Аккардо тоже.

— А почему?

— Скорее всего, Гас и Педро догадались о том, что задумал Трапело, — ответил я. — Он решил, что эти двое собираются донести на него, и убил обоих. Он мог подозревать, что Педро рассказал обо всем мне. Поэтому выследил меня и попытался убить — и меня, и Херба Кройдена заодно.

— Но ты выстрелил в него. И промахнулся.

— Полагаю, мой выстрел хотя бы отпугнул его, — сказал я.

— Что еще ты можешь нам рассказать?

Я рассказал двум детективам убойного отдела о том, что Педро сделал особый упор на числа: одиннадцать, одиннадцать, одиннадцать; сказал, что, по моим догадкам, Трапело запланировал что-то на День ветеранов, до которого остается всего несколько дней.

— Символический жест? — произнес Горовиц.

— Жест окончательно свихнувшегося человека, если тебе интересно мое мнение, — ответил я.

Он задал мне еще массу вопросов, в плотный поток которых иногда удавалось встрять Марше Бенетти со своими вопросами.

О фотографиях Гаса Шоу они ничего не спросили. Я прижимал к себе спрятанный под рубашкой пакет с компакт-дисками. Возможно, я укрывал от полиции вещественное доказательство, однако мне в это не верилось. Вот коробка с «Си-4» и вправду была вещественным доказательством, возни с которым полицейским на какое-то время будет более чем достаточно.

Горовиц попросил меня ни на минуту не расставаться с сотовым, сказав, что ему наверняка понадобится снова поговорить со мной. Они с Маршей отпустили меня уже после двух часов ночи. Я уселся в свою машину и поехал домой.

Дорогой я гадал, продолжает ли Алекс злиться на меня. Зная ее, я думал, что, скорее всего, продолжает. Оставалось надеяться, что, когда я расскажу ей о своих ночных приключениях, о бомбах террористов-самоубийц, о стрельбе, о полиции и о «скорой помощи», когда покажу ей конверт, в котором Гас хранил свои фотографии, она смягчится.

Я оставил машину на Маунт-Вернон-стрит, вошел в дом. Ждавший меня в прихожей Генри повилял хвостом, развернулся и затрусил к задней двери.

Я выпустил его, прошел в гостиную.

На диване Алекс не было. Я поднялся в спальню. Не было ее и там. И диван в кабинете тоже пустовал. Я выглянул в окно — туда, где она прошлым вечером поставила свою машину. Машина отсутствовала. Алекс уехала.

Я постоял с минуту, ощущая грусть и одиночество. Потом улыбнулся. Да, конечно, она уехала. Это же Александрия Шоу. Она не желает, чтобы ею пренебрегали — ни я, ни кто-либо еще. Это мне в ней и нравилось — помимо прочего.

Подобно Граучо, сказавшему когда-то, что он отказался бы вступить в любую согласившуюся принять его организацию, я обычно утрачивал интерес к женщинам, которые были готовы сносить от меня почти все.

Я поискал на кухне записку. Вообще-то я не думал, что Алекс стала бы возиться с запиской, и она меня не разочаровала. Алекс знала, что я и так все пойму, без объяснений. Все очень просто. Я дурно обошелся с ней, а она не пожелала с этим смириться.

Я впустил Генри в дом. Время было позднее, однако адреналин, выброшенный в мою кровь событиями этого вечера, еще продолжал бурлить в ней.

И потому мы с Генри направились в кабинет. Я вытащил из-под рубашки конверт, вскрыл его. В конверте лежало шесть пластиковых коробочек. В каждой находился компакт-диск, и на каждый из них кто-то (Клодия, подумал я) нанес черным маркером буквы «ГШ» и по два числа, скорее всего, даты: день и месяц — 16/7, 12/9, 18/9, 19/9, 22/10, 8/12. Я решил, что это дни, в которые Клодия получала от Гаса по электронной почте подборки фотографий и записывала их на диски.

Я вставил в компьютер один из них — диск содержал 174 фотографии. Я наугад кликнул по одной. Снимок запечатлел нескольких мужчин в камуфляжной военной форме, сидевших на корточках. Они разговаривали со смуглым мальчиком. Мальчик опирался на самодельный костыль. У него была только одна нога.

На другой фотографии тощая темноволосая девочка лет четырнадцати стояла, прислонившись спиной к остатку стены разрушенного взрывом дома. Одета она была в коротенькую джинсовую безрукавку и джинсовую же юбчонку, едва прикрывавшую ее бедра. У нее были костлявые ноги и плоская грудь ребенка — и лицо старой развратницы. Если обычная фотография стоит тысячи слов, эта тянула на целый роман.

Каждый из шести дисков содержал от 142 до 179 фотографий. Те, что я случайным образом выводил на экран своего компьютера, изображали сценки, увиденные Гасом в Ираке. Смотреть на них было тяжело. Каждая показывала людей, искалеченных и физически, и психологически. Каждая рассказывала целую историю.

Я вернул диски в коробочки, коробочки сложил в большой, плотный почтовый конверт и спрятал его в нижнем ящике шкафчика, в котором хранил документы. Задвинув ящик, я запер шкафчик. И откинулся на спинку кресла.

Фил Трапело сказал, что он сомневается в том, что снимки Гаса как-то подействуют на людей. Трапело был убежден, что внимание общества может привлечь лишь нечто драматичное и шокирующее — скажем, американские ветераны, превратившиеся в террористов-самоубийц.

Мне хотелось бы иметь несколько большую уверенность в том, что он ошибается.

Генри, дремавший в углу на своей подстилке, шевельнулся, поднялся на ноги и подошел ко мне. Он положил морду мне на ногу и уставился на меня большими преданными глазами, словно почувствовав, что хозяин погрузился в печальные размышления, и решив успокоить его: все хорошо, потому что я тебя люблю.

— Если бы все было так просто, — сказал я ему.

Меня разбудил пронзительный звонок стоявшего на ночном столике телефона. Я открыл глаза, взглянул на часы. Десять минут десятого.

Взяв трубку, я пробормотал:

— Да? Алло?

— Я еду к тебе, — сообщил Горовиц. — Везу булочки. Позаботься о кофе.

Я соскочил с кровати, натянул джинсы и футболку, плеснул водой в лицо, выпустил на улицу Генри. Кофеварку я включил прежде, чем застелил постель, так что кофейник был уже полон.

Успев выпить лишь половину первой чашки, я услышал звонок. За дверью стоял Горовиц, облаченный в старую лыжную куртку, в руках он держал коробку с булочками. Горовиц приехал не один — с ним был лысоватый мужчина лет шестидесяти. Мужчина держал в правой руке узкий кожаный кейс.

Я впустил их в дом. Горовиц вручил мне коробку.

— Это агент Грили, — представил он своего спутника и, сняв куртку, повесил ее в шкаф.

Мужчина протянул мне руку:

— Мартин Грили, ФБР.

Я пожал руку:

— Брейди Койн, адвокат. Давайте я помогу вам с плащом.

Грили позволил мне снять с него плащ, под которым обнаружился черный костюм. Кейс он при этом из рук не выпустил.

Я повесил его плащ рядом с курткой Горовица, затем мы втроем — вчетвером, собственно говоря, поскольку нас сопровождал Генри, — прошли на кухню. Горовиц и Грили сели за стол, Генри улегся под ним. Я разлил по чашкам кофе, расставил по столу блюдца, разложил салфетки и тоже сел.

Каждый из нас взял из коробки по булочке, откусил по кусочку, отпил кофе. Грили открыл кейс, вынул из него желтый бумажный конверт, а из конверта — черно-белую фотографию размером восемь на десять. Он положил ее на стол и подтолкнул поближе ко мне.

— Вы узнаете этого человека? — спросил он.

Я взглянул на фотографию. Это был поясной снимок молодого парня. Настороженные глаза, узкий рот, неряшливая светлая бородка, длинные, завязанные в хвостик светлые волосы. Одет он был в футболку с изображением горящего дома и надписью: «НАСИЛИЕ — ШТУКА ТАКАЯ ЖЕ АМЕРИКАНСКАЯ, КАК ВИШНЕВЫЙ ПИРОГ. Г. РЭП БРАУН».

Я поднял взгляд на Грили:

— Не думаю, что когда-нибудь встречал этого малого.

Грили, ничего не ответив, извлек из конверта другую фотографию — снятого по плечи мужчины.

— А как насчет этого?

На фотографии был запечатлен пожилой мужчина с худым морщинистым лицом и зачесанными назад редеющими седыми волосами. С минуту я смотрел на него, потом взглянул на Горовица:

— Знаешь, этот человек мог бы приходиться братом Филиппу Трапело. Глаза чем-то похожи. — Я повернулся к агенту Грили: — Кто эти люди?

Грили положил фотографию молодого парня с конским хвостиком бок о бок с фотографией пожилого мужчины.

— Этот, — сказал он, указав на первую, — человек по имени Джон Кинкейд. А этот, — он постучал пальцем по второй, — он же, но состаренный нашим компьютером на тридцать пять лет.

Я еще раз вгляделся в оба снимка.

— Недурной у вас компьютер, — сказал я. — Форма лица, глаза, складка рта.

Я постучал пальцем по изображению состаренного компьютером Джона Кинкейда:

— Правда, морщин у Фила Трапело поменьше и волосы он стрижет на армейский манер, «ежиком».

— То есть сходство с ним вы усматриваете, — сказал Грили.

— Да, усматриваю, — подтвердил я. — Вы хотите сказать, что человек, известный мне как Фил Трапело, — это на самом деле Джон Кинкейд. А вот это, — я указал на фото молодого человека, — Кинкейд в молодости. — Я помолчал, взглянул на Горовица. — Минутку. Ведь Педро Аккардо, позвонив мне той ночью, назвал имя Джона Кинкейда. Я тогда даже поискал его в «Гугле». Стало быть, Аккардо выяснил, кем на самом деле является Фил Трапело, так?

— Трапело — это Кинкейд, — кивнул Горовиц. — Агент Грили идет по его следу вот уже тридцать пять лет.

— Дело всей жизни, — заметил я.

Теперь кивнул Грили:

— Скорее свидетельство одержимости. — Он откашлялся. — Джон Кинкейд блестяще учился. Окончил среднюю школу в Кини, Нью-Гэмпшир, на год раньше других. Получил стипендию в Принстоне. Затем, подобно многим молодым, э-э, идеалистам того времени, ушел с последнего курса в армию, добровольцем. А теперь позвольте спросить вас кое о чем. Вы ведь встречались с человеком, который называл себя Филом Трапело?

Я кивнул.

— Что вы можете сказать о его росте?

— Небольшой. Я бы сказал, пять футов и восемь дюймов.

— Он прихрамывал?

— Да. По его словам, у него повреждено колено.

— Какой ноги?

Я представил себе Трапело, каким он был в вечер нашей встречи в Доме ветеранов войны, и ответил:

— Правой.

— Цвет глаз?

— Карие, тут я уверен.

Грили взглянул на Горовица:

— Все сходится. — Он повернулся ко мне, улыбнулся: — Джон Кинкейд несет ответственность за совершенные в начале семидесятых взрывы зданий в двух университетских городках. Первый произошел в тысяча девятьсот семидесятом, в Университете Висконсина, второй годом позже, в Университете Массачусетса. Погибло несколько человек. Предположительно это были антивоенные выступления. Организатором взрывов был Кинкейд, в то время молодой вьетнамский ветеран. Он подорвался во Вьетнаме на мине-ловушке и потерял три пальца на правой ступне. Война породила в нем радикальные настроения, а за войной последовал дурной уход за ранеными в госпитале Администрации по делам ветеранов, знакомство с такими же, как он, выписанными из этого госпиталя людьми. Сейчас ему поставили бы диагноз ПСР. Тогда же тех, кто страдал этой болезнью, просто считали слюнтяями. Неудивительно, что они радикализировались. В армии Кинкейда обучили взрывному делу. В Висконсине он использовал грубо сработанную — из химического удобрения и нефти, — хоть и достаточно мощную бомбу, размещенную в автомобиле. А вот вторая бомба, массачусетская, была намного более сложной. Пластиковая взрывчатка и электронный детонатор с дистанционным управлением.

Грили посмотрел на меня, покачал головой.

— Я и на минуту не поверил в то, что Кинкейд погиб при взрыве. Мы нашли под обломками здания тело молодого человека. При нем находился армейский жетон Кинкейда, бумажник с его водительскими правами. Вообще говоря, от этого парня мало что осталось, однако он был того же, что Кинкейд, роста, телосложения, возраста, цвет волос совпадал, так что официально Джона Кинкейда признали погибшим. Но я на это не купился. Кинкейд был человек умный и очень аккуратный. Он ни за что не напортачил бы с детонатором. Зато ему ничего не стоило убить кого-то похожего на себя и представить взрыв несчастным случаем. — Грили улыбнулся. — Я ездил в Англию, Канаду, Аргентину и Мексику — не говоря уж о Соединенных Штатах, которые исколесил из конца в конец, — проверяя сообщения о том, что Кинкейда видели в том или ином месте. Но никогда не подходил к нему так близко, как подошел сейчас.

— Стало быть, вы его так и не взяли, — сказал я.

Грили покачал головой:

— В наших компьютерах нет никакого Филиппа Трапело. А у нас очень хорошие компьютеры.

— Я встретился с ним в бёрлингтонском Доме ветеранов всего один раз, — сказал я. — И мне показалось, что там все его знают. Затем, прошлой ночью, он, по-видимому, проследил меня до дома Кройденов, прострелил Хербу плечо и скрылся. Я дал вам номер его сотового телефона. Больше мне о нем ничего не известно.

— Он говорил что-нибудь об убийствах Шоу и Аккардо? — спросил Грили.

— Нет, не говорил. Но я уверен, это его рук дело. Думаю, Гас и Педро догадались, на что он нацеливает террористов-самоубийц. А Педро, судя по всему, установил и то, что Трапело — это на самом деле Джон Кинкейд.

— Что вообще он говорил прошлой ночью в гараже? — спросил Горовиц.

Я покачал головой:

— Этот человек держал нас под дулом пистолета. На полу валялась коробка с пластиковой взрывчаткой. И ты надеешься, что я запомнил его слова?

— Да, черт побери, — ответил Горовиц. — Думай, Койн. Думай.

— С Хербом вы разговаривали? — поинтересовался я.

— Его накачали обезболивающим и снотворным, — сообщил Горовиц. — В ближайшие сорок восемь часов от него проку не будет.

— День ветеранов, — сказал я. — У Трапело что-то намечено именно на этот день.

— Так помогите же нам, мистер Койн, — попросил Грили.

— Вы думаете, он так и не отказался от своего плана? — спросил я. — От взрывов, которые должны совершить террористы-смертники?

Грили кивнул:

— Именно так мы и думаем.

— Но ведь все его запасы остались в каретном сарае Херба.

— Одно из главных правил террористической войны — децентрализация. Думаю, у Кинкейда имеются тайники с небольшими запасами необходимых ему ингредиентов, разбросанные по всему восточному Массачусетсу. — Грили взглянул мне в глаза. — Нам необходимо найти его, мистер Койн.

— Я пытаюсь помочь вам, — сказал я. — Трапело что-то такое говорил о необходимости взять инициативу в свои руки, сделать первый выстрел, а потом сказал… — Я закрыл глаза, стараясь вспомнить все поточнее. — Да, он сказал: «Пусть это начнется здесь».

— «Сделать первый выстрел», — повторил Грили. — Он сказал именно так?

— Да, это его слова, — ответил я.

— И «пусть это начнется здесь»?

Я кивнул.

— Лексингтонский луг, — сказал Грили. — Девятнадцатого апреля тысяча семьсот семьдесят пятого. Помните ночную скачку Пола Ревира и «Выстрел, который был услышан всем миром»? Первый мушкетный выстрел Войны за независимость был сделан под Лексингтоном. И командир минитменов, капитан Паркер, сказал им: «Не стреляйте, пока они не сделают первый выстрел, но если им нужна война, пусть она начнется здесь». Эту сцену каждый год разыгрывают там на рассвете девятнадцатого апреля. Мистер Койн, вы могли бы этим утром помочь нам еще кое с чем?

Я пожал плечами:

— Сегодня воскресенье. У меня нет никаких планов.

— Я буду вам очень признателен, если вы съездите в местное отделение ФБР и проконсультируете нашего специалиста по созданию компьютерных изображений. Я хочу получить как можно более точный портрет Джона Кинкейда и объявить его в розыск.

— Конечно, — согласился я. — Чем смогу, помогу.

— Прекрасно. Спасибо. — Он повернулся к Горовицу: — Ежегодные торжества на лексингтонском лугу начинаются в одиннадцать утра, в первый понедельник, ближайший к одиннадцатому ноября, Дню ветеранов. То есть через неделю. Так что времени у нас немного.

Глава 11

Выйдя из дома вместе с Грили и Горовицем, я увидел стоявший у тротуара черный фургон. Грили сел рядом с водителем, которого он представил как агента Нила. Мы с Горовицем уселись сзади.

Бостонское отделение ФБР размещалось в доме «Сентер-Плаза 1», чтобы добраться туда от моего дома, достаточно было перевалить через Бикон-Хилл. Грили провел меня и Горовица через большой металлодетектор в вестибюль, затем к лифту, потом мы поднялись на полдесятка этажей и наконец оказались в небольшой комнате с двумя металлическими столами, деревянными стульями с кожаными сиденьями, несколькими компьютерами и другим оборудованием. За одним из компьютеров сидел молодой человек.

Грили представил нас друг другу, назвав его Эриком.

— Нам нужно, чтобы вы поработали с ним, — сказал мне Грили.

Я сел на стоявший рядом с Эриком стул, взглянул на экран компьютера. На экран была выведена компьютерная версия Фила Трапело, полученная из лица двадцатилетнего Джона Кинкейда. Та самая картинка, которую Грили показал мне у меня на кухне.

— Вы ведь знаете, как он выглядит на самом деле? — спросил Эрик.

— Да, — сказал я.

— Вы единственный имеющийся у нас человек, который встречался с ним сейчас. Нам нужно создать его точный портрет, с которым мы сможем работать. Приглядитесь к этой картинке и скажите мне, что вы о ней думаете. Идет?

— Идет.

Некоторое время я вглядывался в созданное компьютером изображение, потом сказал:

— Это неплохо, но, во-первых, волосы. И брови у Трапело гораздо гуще. Уши торчат чуть больше, нос покрупнее. Кроме того, подбородок…

— Не так быстро, — прервал меня Эрик. — Отлично. Давайте начнем с волос, а от них пойдем вниз.

Грили и Горовиц смотрели на экран поверх наших голов, я предлагал одно мелкое изменение либо усовершенствование за другим, Эрик колдовал с мышкой, и вскоре экранное изображение начало больше походить на лицо человека, известного мне под именем Филипп Трапело.

Наконец я откинулся на спинку кресла и сказал:

— Все. Это в точности он. Будто на фотографии.

После этого меня — с такой же быстротой, с какой привезли сюда, — поблагодарили и выставили из комнаты. Грили спустился со мной в вестибюль, на улице нас ждал черный фургон.

Грили пожал мне руку и сказал:

— Вы нам очень помогли. Еще раз огромное спасибо. Возможно, мы еще свяжемся с вами на следующей неделе. Прошу вас, не отключайте телефон. И я вам даже сказать не могу, насколько важно, чтобы вы никому и ничего об этом не рассказывали.

— Я понимаю.

Грили открыл передо мной дверь фургона.

— До дома я и пешком дойду, — сказал я. — Всего-то холм перейти.

Какое-то время он молча смотрел на меня, потом сказал:

— Только будьте поосторожнее, ладно?

После полудня мы с Генри разделили на двоих большую упаковку попкорна и посмотрели по телевизору, как «Патриоты» громят «Джетсов». Когда игра закончилась, я позвонил в номер, который Алекс снимала в конкордском «Бест-Вестерне». А не получив ответа, позвонил на ее сотовый.

Она ответила после третьего гудка.

— Мне хотелось провести хотя бы один день, ни на что не отвлекаясь, — сказала она. — Это ты только что в номер звонил?

— Я.

— Знаешь, я действительно очень занята.

— Извини. Скажи, когда мы сможем поговорить. Я перезвоню.

Она громко вздохнула:

— В чем дело, Брейди?

— Я нашел фотографии Гаса.

Некоторое время она молчала.

— Так ты этим прошлой ночью занимался?

— Да. Отправился искать их и нашел. И теперь мне нужно отдать их тебе.

— Ты знаешь, я здорово разозлилась на тебя.

— Да, я догадался. Ты оставила кое-какие улики, указывавшие на это. Ну, например, когда я вернулся домой, тебя там не было.

— Ладно, чем бы ты ни занимался, — сказала она, — это слишком сильно напомнило мне прежние времена. Ты понимаешь?

— По-видимому, ты хочешь сказать, что я то, что я есть.

— И как свидетельствует история, то, что ты есть, далеко не всегда хорошо сочетается с тем, что есть я. — Она помолчала. — Стало быть, ты нашел снимки Гаса?

— Да, с этим мне повезло.

— Клодия придет в восторг, — сказала Алекс. — Я так уже пришла.

— Я хочу отдать их вам. Они же ваши. Ты и должна передать их Клодии.

— И это означает, что нам придется встретиться еще раз.

— Собственно, я могу их и по почте послать. Правда, мне как-то не хочется упускать их из виду.

— Как насчет того, чтобы угостить меня ужином?

— Более чем готов, — ответил я. — Бостон или Конкорд?

— Конкорд, разумеется. Я не имею ни малейшего желания провести еще одну ночь в постели твоей подружки.

— «Папа Рацци», в семь, — сказал я. — Не опаздывай.

— Может, я и вовсе не приду, — ответила Алекс. — Пока не знаю.

— К твоему сведению, — сказал я, — это моя постель.

В ресторан «Папа Рацци» я вошел в семь с минутами. Алекс сидела у стойки бара, попивая нечто смахивавшее на крепкий коктейль. На ней были джинсы в обтяжку, ковбойские сапоги и рубашка-поло в бледно-синюю полоску. Недавно вымытые волосы ее блестели.

Я уселся рядом с ней. Она склонилась ко мне, подставила щеку, и я целомудренно чмокнул ее. А затем положил на стойку бара конверт с компакт-дисками.

Алекс накрыла конверт ладонью:

— Фотографии Гаса?

Я кивнул.

— Почему ты не хочешь сам отдать их Клодии? — спросила она. — Ты же теперь ее адвокат.

— Ты сестра Гаса, — ответил я. — А это дело семейное.

Теперь кивнула Алекс.

— Как же ты их нашел?

— Просто искал, искал и в конце концов нашел.

Она сняла конверт со стойки.

— Ты их просмотрел?

— Выборочно, несколько снимков, — ответил я, — чтобы убедиться, что это именно они. На этих дисках сотни фотографий. Те, что я видел, просто замечательны. Несколько дней назад я завтракал с агентом Гаса. Она сказала, что к ним проявляют очень большой интерес.

Алекс опустила конверт в большую сумку. Потом потянулась ко мне. Я тоже потянулся к ней, и она поцеловала меня в губы.

— Спасибо, — негромко сказала она. — Мне как-то неловко за то, что я удрала от тебя ночью. Может быть, если бы ты сказал мне, чем собираешься заняться…

— Сам виноват, — ответил я. — Тебя мне винить не в чем.

Подошла, чтобы сказать, что наш столик готов, официантка.

Столик находился в кабинке. Алекс попросила принести ей еще один коктейль, такой же, как первый, я сказал официантке, что мне понравилось, как он выглядит, так что и я не откажусь от такого же.

— Ты была права насчет Гаса, — сказал я, когда отошла официантка. — Его убили.

Алекс заморгала:

— Кто? Почему?

— Прости. Подробностей я рассказать не могу.

Она гневно уставилась на меня:

— Какого черта? Он же мой брат.

— Сейчас этим занимается ФБР. И они, ну, в общем, взяли с меня слово, что я буду молчать.

Алекс медленно покачивала головой.

— Прости, — сказал я.

— Надеюсь, когда-нибудь ты поделишься со мной тем, что знаешь.

— Как только смогу, — ответил я. — Обещаю.

Примерно через час, когда мы уже попивали кофе, Алекс коснулась моей руки:

— Я должна сказать тебе, что отказалась от мысли снять квартиру в Саут-Энде.

— Тогда где же?

Она покачала головой:

— Да нигде. Проведу еще несколько дней в отеле, потом уеду домой. Надо будет еще кое-что выяснить для моего романа, после этого я смогу засесть за него. А пишется мне лучше всего в моем доме, в Мэне.

— Ну что же, голубка, — сказал я, — занятно было повидаться с тобой.

— «Занятно»? — спросила она.

— Я превращаюсь в уставшего от жизни, ироничного человека, — сообщил я. — Похожего, ну, скажем, на Богарта в конце «Касабланки».

Алекс округлила глаза:

— Самое пугающее состоит в том, что я готова с этим мириться. Я даже ожидала этого. И о чем это тебе говорит?

Она подняла взгляд. Подошедшая к столику официантка принесла счет.

Я расплатился, помог Алекс надеть куртку, и мы вышли из ресторана в звездную ноябрьскую ночь.

«Бест-Вестерн» стоял бок о бок с «Папа Рацци». Алекс взяла меня под руку, мы направились к отелю. У его дверей она положила ладони мне на грудь, взглянула в глаза:

— Наступила минута, когда девушка спрашивает у своего парня, не хочет ли он подняться в ее номер и пропустить на ночь стаканчик.

— А у тебя в номере есть что пропустить на ночь?

Алекс улыбнулась, покачала головой.

— Тогда, я думаю, парню следует отклонить предложение.

Она чмокнула меня в подбородок.

— Похоже, мне придется найти другой способ отблагодарить тебя за все, что ты для меня сделал.

— Ты вовсе не обязана меня благодарить.

Она кивнула.

— Приедешь как-нибудь ко мне в Мэн?

— Разумеется. С удовольствием.

— Мне там нужно кучу дров наколоть. Получишь массу удовольствия. И Генри с собой прихвати. Ему понравится в лесу.

— Нисколько не сомневаюсь. — Я поцеловал ее в макушку, отступил на шаг. — Не будем терять друг друга из виду, хорошо?

— Конечно. Хотя, не знаю, как тебе, а мне еще нужно во многом разобраться.

— Да, — ответил я. — Мне тоже.

Алекс коснулась моей руки и зашла в отель. Ни разу не обернувшись.

На следующий вечер я как раз устроился после ужина у телевизора, чтобы посмотреть «Ночной футбол по понедельникам», и тут зазвонил телефон.

— Это Мэри Эппинг, — услышал я, взяв трубку. — Простите, что беспокою вас дома.

— Ну какое там беспокойство, — ответил я. — Что случилось?

— Это так здорово, — сказала она. — Дуг говорит: «Оставь ты бедного Брейди в покое», но я думаю, вам будет интересно.

— Правильно думаете, — подтвердил я. — Так расскажите же, в чем дело?

— Посмотрите десятичасовые новости по Девятому каналу. По манчестерскому.

В десять вечера я начал переключаться с футбольного матча на Девятый канал и обратно, и минут двадцать спустя увидел на экране лицо Молли Берк. Она говорила:

— А после рекламной паузы мы поведаем вам историю современных Давида и Голиафа, которая разворачивается прямо здесь, в центре Нэшуа. Что случилось с девизом «Клиент всегда прав»? У Мэри и Дугласа Эппинг имеется свой ответ на этот вопрос. Оставайтесь с нами.

После четырех-пяти рекламных роликов снова послышался голос Молли:

— С вами Молли Берк. Я разговариваю в Нэшуа с супружеской четой пенсионеров, с живущими в Массачусетсе Мэри и Дугласом Эппинг.

Камера показала Молли. По обеим сторонам от нее стояли Дуг и Мэри в парках поверх спортивных костюмов. На плечах у них покоились деревянные палки с прикрепленными к ним картонными плакатиками.

Молли поднесла микрофон к лицу Мэри:

— Миссис Эппинг, что вы оба делаете здесь в этот унылый ноябрьский день?

— Пикетируем вон ту компанию, — ответила Мэри.

Камера последовала за ее рукой, указавшей на кирпичное здание, затем дала крупный план видневшейся в окне вывески: «Всеамериканские перевозчики, Инк.».

— И давно вы этим занимаетесь?

— Вот уже пятый день, — сказала Мэри.

— Мистер Эппинг, — обратилась Молли к Дугу, — чего вы рассчитываете добиться?

— Признания наших законных прав, — ответил Дуг.

— Признания ваших законных прав? — переспросила Молли. — И только?

— У нас возникли разногласия с этими людьми, — сказал Дуг, — а они просто-напросто игнорируют нас. Но если они полагают, что мы сдадимся и уйдем, то сильно ошибаются. Мы пенсионеры, времени у нас предостаточно, решимости тоже, так что мы пришли сюда надолго.

Камера крупным планом показала Молли. Она смотрела прямо на зрителей.

— Не знаю, как вас, — сказала она, — а меня саму далеко не один раз игнорировали компании и чиновники, и должна со стыдом признаться, что я была недостаточно упорна в защите своих прав. Если хотите знать мое мнение, нам требуется побольше людей, подобных Дугу и Мэри, чтобы они напоминали нам о том, в какой стране мы живем. Мы должны сами поднимать голос в свою защиту. И почему бы нам не прибегнуть для этого к старой доброй американской традиции — к пикетированию? Уверена, если кто-то из вас составит Эппингам компанию, они возражать не станут. Репортаж с Аутлук-драйв в Нэшуа вела Молли Берк. А теперь я снова передаю слово вам, Тед и Эллен.

Я нажал на пульте кнопку и вернулся к футболу. И вдруг сообразил, что ухмыляюсь как последний дурак.

В пятницу, около трех пополудни, Джули проводила в мой кабинет Роджера Горовица. Он плюхнулся в стоявшее перед моим столом кресло для клиентов.

— В понедельник в семь утра за тобой заедут, — сообщил он.

— Понедельник — День ветеранов, — сказал я. — Официальный праздник. Кто и зачем собирается за мной заезжать и чего ради я должен с этим мириться?

— Кто — все мы: полицейские штата, Грили с его фэбээровцами плюс местные отделения всякого рода агентств. Зачем — чтобы предотвратить возможную террористическую акцию. А мириться тебе придется по той причине, что ты достойный гражданин, да к тому же и выбора другого я тебе не оставлю.

— Стало быть, Фила Трапело, или Джона Кинкейда, или как там его теперь зовут, они не взяли.

— Об этом я говорить не вправе, — ответил Горовиц. — Выводы делай сам. Но к семи утра в понедельник будь готов. Булочками и кофе они тебя обеспечат.

В понедельник утром, в пять минут восьмого, я уселся на ступенях своего крыльца, чтобы выпить кофе из дорожного термоса, но тут к дому подъехал уже знакомый мне черный фургон.

Как только я поднялся на ноги, из фургона вылез агент Нил и открыл для меня заднюю дверцу. Я подумал, что сейчас он положит ладонь мне на затылок и запихнет меня внутрь, однако Нил этого не сделал.

Переднее пассажирское сиденье занимал прижимавший к уху сотовый телефон агент Мартин Грили. Он не обернулся, просто пошевелил в воздухе пальцами, приветствуя меня.

В это раннее утро выходного дня улицы Бостона были практически пусты, и для того, чтобы добраться по Уолтем-стрит до поворота на Лексингтон, нам потребовалось всего полчаса. А спустя еще недолгое время мы уже увидели стоявший на краю Поля битвы при Лексингтоне памятник командиру минитменов капитану Паркеру.

Агент Нил заехал на парковку, с которой открывался вид на поле. На всем пути от моего дома они с агентом Грили не обронили ни слова.

Теперь же Грили щелкнул крышкой сотового, сунул его в карман куртки и повернулся ко мне:

— Хорошо, что вы смогли приехать сюда.

— Всегда рад помочь, — ответил я. — Правда Горовиц мне особого выбора не предоставил. И не сказал, что я должен здесь делать.

— Смотреть телевизор, — сказал Грили и указал через лобовое стекло на большой трейлер Седьмого канала, стоявший на краю парковки. — Это наш. Сейчас мы обоснуемся в нем.

— Седьмой канал? — удивился я.

— Он не возражает против того, что мы время от времени используем его как прикрытие. — Грили открыл свою дверцу. — Пойдемте. Я покажу вам, что там к чему.

Мы приблизились к трейлеру Седьмого канала, поднялись по складной алюминиевой лесенке и вошли в него. Изнутри трейлер походил на центр управления полетами. Никаких окон. Мужчины и женщины, склонившиеся над большими клавиатурами. Воздух, наполненный еле слышным гудением электронных приборов и негромкими переговорами. Вдоль одной из стен расположились десять рабочих станций с большими компьютерными мониторами, походившие на пульты студии звукозаписи, у каждой сидел оператор в головном телефоне. Над станциями тянулись по стене телевизионные экраны.

— Мы сканируем толпу, — объяснил Грили. — Исходим из того, что, если Кинкейд что-либо предпримет, то именно здесь. Однако День ветеранов отмечается сегодня и еще в четырех городах Массачусетса. Все они находятся под нашим наблюдением.

— И вы хотите, чтобы я указал вам на Джона Кинкейда?

Грили кивнул.

— Все наши агенты запомнили его компьютерный портрет, который вы помогли нам создать несколько дней назад. Но своими глазами видели его только вы, видели, как он двигается, как жестикулирует. Если вы сможете опознать его, это сэкономит нам полминуты и, возможно, спасет множество жизней.

— Да, конечно, — согласился я. — Так что же я должен делать?

— В толпе находятся наши агенты, снабженные телекамерами, — ответил он, — а сидящие здесь операторы сканируют ее, выискивая Джона Кинкейда в любом возможном обличье. Они ищут людей определенного роста и с какими-либо утолщениями под куртками. Прихрамывающих людей. Обнаруживая хоть кого-то похожего, мы будем просить вас приглядеться к нему. Если вы усмотрите даже малую возможность того, что это он, скажите нам. Нам не требуется абсолютно надежная идентификация личности. Да мы на нее и не рассчитываем. Хорошо?

— Хорошо, — кивнул я.

Грили указал на столик в углу:

— Кофе, сок, булочки, оладьи, хворост, слоеные пирожные. Берите, что хотите. Прямо у трейлера стоит передвижной туалет. — Он пожал мне руку. — Удачи.

— Сделаю, что смогу, — пообещал я.

Я запивал булочку кофе и вглядывался в настенные телеэкраны, показывавшие, как я уже сообразил, то же, что и стоявшие под ними компьютерные мониторы. На шесть левых экранов выводились различные участки лексингтонского поля. На остальные четыре — другие поля городков Новой Англии, на которых шли приготовления к празднованию Дня ветеранов.

Время от времени, на одном из экранов появлялось увеличенное изображение мужского лица. Однако ни одно из них не имело ни малейшего сходства с лицом человека, которого я теперь заставлял себя мысленно называть Джоном Кинкейдом.

Людей на лексингтонском поле, как и на полях других городков, собиралось все больше, и на экранах все чаще возникали крупные планы мужских лиц.

Затем сквозь стены трейлера пробились первые приглушенные звуки государственного гимна. На одном из экранов появился военный оркестр. Я взглянул на часы: одиннадцать, точка в точку.

И тут в кармане моей рубашки завибрировал сотовый телефон.

Я взглянул на его дисплей: «НЕИЗВЕСТНЫЙ АБОНЕНТ». Грили стоял на другом конце трейлера, у одной из рабочих станций. Я помахал ему рукой. Он вопросительно поднял брови. Я указал пальцем на свой телефон. Он кивнул и снова повернулся к монитору.

Я открыл телефон, сказал:

— Да.

Низкий голос ответившего мне человека я узнал мгновенно:

— С Днем ветеранов, мистер Койн. Празднуете?

Голос принадлежал Джону Кинкейду. «Раз он звонит на мой сотовый, — подумал я, — значит, о моем местонахождении ничего не знает». Первые его слова сопровождались звуками оркестра, заигравшего «Усеянное звездами знамя». Через долю секунды эти же звуки пробились ко мне сквозь стены трейлера.

Кинкейд был здесь, в Лексингтоне, где-то снаружи.

Я повернулся и отчаянно замахал рукой Мартину Грили.

— Во-первых, — произнес Кинкейд, — надеюсь, вы понимаете, что мне ничего не стоило убить той ночью и вас, и Херба Кройдена. Я предпочел сохранить вам жизнь.

— Я это понял, — ответил я. — И благодарен вам.

Грили уже приблизился ко мне. Лицо у него было мрачное. Я еще раз указал на телефон и нарисовал в воздухе большое К.

Грили одними губами произнес: «Кинкейд?»

Я кивнул, описал пальцем круг и указал на пол, объясняя, что Кинкейд где-то здесь.

Грили тоже кивнул, поднял в воздух ладонь и похлопал о большой палец четырьмя другими, — он хотел, чтобы я продолжал разговор. Затем он отошел к одному из операторов и что-то пошептал ему на ухо.

— Но почему все-таки вы убили Гаса Шоу и Педро Аккардо? — спросил я у Кинкейда. — Я бы не назвал вас хладнокровным убийцей.

— А я и не убийца, — ответил он. — Мы разработали план. А эти двое собирались выдать нас. Они не оставили мне выбора.

Он замолчал, а мне показалось, что музыка военного оркестра звучит теперь в трубке погромче.

— Солдаты то и дело умирают за какое-нибудь куда менее важное дело, — произнес Кинкейд. — Шоу и Аккардо отдали свои жизни за наше.

Грили подошел ко мне, подергал за рукав и подвел меня к одному из телемониторов. Камера агента, находившегося в какой-то из точек прежнего поля сражения, производила панорамный обзор улицы, направляясь к нашему трейлеру. На мониторе появлялись небольшие группы людей, мужчин в разного рода военной форме, направлявшихся к полю. Это были слегка припозднившиеся участники торжеств.

— А вам не надоело все время перебегать с места на место, скрываться? — спросил я у Кинкейда.

Грили указал на горстку ветеранов, приближавшихся по тротуару к нашему трейлеру. Оператор начал показывать крупные планы их лиц, одного за другим.

— Я еще не закончил, — произнес Кинкейд. — Мне нужно передать кое-что Мартину Грили. Сможете?

— Конечно, — ответил я.

Камера показала лицо одного из солдат.

Я покачал головой.

Еще три или четыре лица. Ни одно из них Кинкейду не принадлежало.

И тут я заметил мужчину, немного отставшего от этой группы. Одетый в форму цвета хаки, он ехал по тротуару в электрическом инвалидном кресле. Сказать, какого он роста или прихрамывает ли, было невозможно. Из-под его мятого кепи спадали на плечи волнистые седые волосы, глаза были закрыты очками с толстыми стеклами. Никаким сходством с Филом Трапело этот ветеран не обладал — однако он прижимал к уху сотовый телефон.

Я схватил Грили за плечо, указал ему на инвалидное кресло. Камера тут же дала крупный план.

— Скажите агенту Грили, — говорил между тем Кинкейд, — что я никогда не относился к происходившему, как к игре. Дело было не в нем и не во мне. Все эти годы я оставался абсолютно искренним в своих убеждениях. Вы передадите ему мои слова?

— Непременно, — ответил я.

Разговаривая по телефону, ветеран разворачивал свое кресло в сторону трейлера. И теперь я мог, глядя на монитор, читать по его губам слова, которые звучали в моем телефоне. Седые волосы, толстые очки, инвалидное кресло — все это составляло очень неплохую маскировку, однако, вглядываясь в лицо ветерана, наблюдая за тем, как движутся, когда он говорит, его губы и приподнимаются брови, я понял — это Джон Кинкейд.

Я указал на него Грили, поднял большой палец. Он сорвал с головы одного из операторов головной телефон и заговорил в него.

— А что вы делаете сегодня? — спросил я, не отрывая глаз от монитора. — Как празднуете День ветеранов?

— Сегодня следует не праздновать, а скорбеть, — ответил Кинкейд. — Людям свойственно забывать. Герои, они, конечно, героями. Однако на каждого уцелевшего героя приходятся тысячи, если не миллионы забытых всеми мучеников. Людей, которые отдали жизни ради глупого, бессмысленного дела, ради исполнения капризов невежественных, думающих только о собственной выгоде политиканов. Я посвятил свою жизнь тому, чтобы…

Голос Кинкейда внезапно прервался, и я увидел на телеэкране, как его голова обвисла, руки упали на колени, а инвалидное кресло начало медленно поворачивать к краю тротуара.

Оркестр играл последние такты государственного гимна: «…и родина храбрых».

Почти мгновенно у инвалидного кресла Кинкейда появилась какая-то темноволосая женщина, покатившая его к нашему трейлеру.

Я взглянул на Грили:

— Что случилось?

— Пойдемте, — ответил он, уже направляясь к двери.

Я вышел вслед за ним из трейлера. Темноволосая женщина — надо полагать, тоже агент ФБР, — катила в нашу сторону инвалидное кресло.

Когда они приблизились к нам, я увидел под подбородком Кинкейда красное пятно.

— Вы застрелили его? — спросил я у Грили.

— Будем надеяться, что с опознанием вы не ошиблись, — ответил он.

— Так просто? Взяли и убили?

— У нас здесь сегодня шестнадцать снайперов, вооруженных винтовками с оптическим прицелом, — сказал Грили. — Как по-вашему, зачем?

К катившей кресло женщине присоединился еще один агент, мужчина. Они склонились над Кинкейдом, потом поманили к себе Грили.

Через пару секунд Грили повернулся ко мне:

— Подойдите сюда, мистер Койн. Взгляните.

Я подошел и взглянул. Под армейской курткой у Джона Кинкейда — человека, которого я знал под именем Фил Трапело, — был рыбацкий жилет. У основания его шеи расплывалось алое пятно. Карманы жилета были до отказа набиты — пластиковой взрывчаткой, порохом и картечью, понял я. На уровне талии жилет был перехвачен поясом из батареек, соединенных целым клубком проводов в изоляции патриотических цветов — красного, белого и синего. Грудь пересекали смахивающие на патронташи ленты, набитые дюймовыми гвоздями.

— Значит, он собирался проделать это сам, — сказал я.

— Он направлялся прямиком к нашему трейлеру. — Грили показал мне то, что сжимал в ладони, — пульт дистанционного управления телевизором, похожий на обнаруженные мной в стальном шкафу, который стоял в каретном сарае Херба Кройдена. — Эта штука лежала в одном из карманов. А работает она так: вы нажимаете на кнопку включения питания и удерживаете ее. А когда отпустите…

— Бум, — сказал я. — После того как он нажимает на кнопку, детонаторы срабатывают, даже если его убьют. Тумблер для покойника.

Грили кивнул.

— Если бы он взял пульт в руку, было бы уже поздно. — Он похлопал меня по плечу. — Нас спасло то, что вы опознали его и задержали разговором.

— Я не знал, что вы просто застрелите его.

— У вас есть идея получше? — улыбнулся Грили.

— Нет, — признал я.

— Спасибо вам — от имени нашей страны, — сказал Грили.

— Пожалуйста, — ответил я.

— Тридцать пять лет, — негромко произнес он. — Не знаю, кто из нас был одержимым в большей степени, он или я. Он считал себя способным положить конец всем войнам на земле, а я мог думать только о том, как поймать его.

— Кинкейд просил меня передать вам кое-что.

Грили повернулся ко мне.

— Он хотел, чтобы вы знали: для него это не было игрой, — сказал я. — Знали, что дело было вовсе не в вас. Ничего личного. Он сказал, что его убеждения всегда были искренними.

— Да, конечно, он был искренне верующим человеком, — улыбнулся Грили.

— И действительно собирался взорвать нас?

— Вместе с собой, — ответил Грили. — Тут нет никаких сомнений. За последнюю неделю нам удалось взять несколько членов его группы поддержки, и, насколько мы поняли, по первоначальному плану Кинкейда несколько террористов-смертников должны были одновременно подорвать себя в разных местах. Жертвы ПСР, подобные Шоу и Аккардо, — в Лексингтоне, на других торжествах по случаю Дня ветеранов. Шокирующая, беспощадная, символическая попытка заставить людей испытать то же, что испытывают невинные граждане других стран.

— Получается, что Гас Шоу и Педро Аккардо сорвали исполнение этого плана?

— Мы думаем, что так, — пожал плечами Грили. — Потому-то Кинкейд и убил их. Хотя, скорее всего, точно узнать, что именно произошло, мы так никогда и не сумеем. И, насколько нам известно, на свободе могли остаться другие Джоны Кинкейды — его последователи.

— Мысль не так чтобы очень успокаивающая, — сказал я.

— А успокаиваться вообще не следует, никогда, — ответил Грили.

В следующую пятницу, после ланча, когда я уже погрузился в мечты о тихом уик-энде без террористов-самоубийц, агентов ФБР и бывших подруг — только мы с Генри и, быть может, несколько футбольных матчей, — мне позвонила из приемной Джули.

— У меня на третьей линии адвокат Кенилуорт из Нью-Гэмпшира. Это по делу Эппингов.

— Ага, — ответил я и, нажав на пульте кнопку под номером три, произнес: — Чак? Как дела?

— Вы сделали отличный ход, — ответил он. — Я о пикетировании, телевидении и всем прочем. Гражданское право, статья сто один, а?

— Мои клиенты всего-навсего воспользовались закрепленными за ними правами американских граждан, — ответил я.

— Передо мной лежит ваше письмо. Мистер Делани готов выполнить изложенные в нем требования. Я могу сегодня же отправить вам почтой чек.

— Вы видели Эппингов — по телевизору? — спросил я.

Кенилуорт негромко рассмеялся:

— Еще бы.

— Дуг сказал тогда, что добивается признания своих прав, — напомнил я.

— Чек на кругленькую сумму как раз таким признанием и будет.

— У меня есть другое предложение, — сказал я. — Мистер Делани лично приглашает к себе Эппингов, лично же вручает им чек и приносит извинения за его задержку — ну и, может быть, объясняет, чем она была вызвана. Надеюсь, он все-таки не такая задница, какой кажется.

— На самом-то деле, — ответил Чак Кенилуорт, — Ник Делани — человек довольно порядочный. Просто рынок, на котором он работает, очень неустойчив, вот ему и приходится мухлевать, чтобы остаться на плаву.

Кенилуорт помолчал.

— Думаю, он согласится на ваше предложение. Но, разумеется, при условии, что журналисты и телевизионщики на этой встрече присутствовать не будут.

— И адвокаты тоже, — добавил я.

— А вам разве не хочется поприсутствовать на ней?

— Нисколько, — ответил я. — Делани выходит из своего офиса в Нэшуа, подходит к Дугу и Мэри, которые прогуливаются по улице с плакатами, и говорит: «А что, господа, может, зайдете ко мне, выпьете кофе, согреетесь, и мы обсудим все наши проблемы?» Для этого не нужны адвокаты, Чак.

Он, немного помолчав, произнес:

— Ладно. Я ему сейчас позвоню. Приятно иметь с вами дело, Брейди.

— И с вами, Чак, — ответил я.

В среду, предшествовавшую Дню благодарения, мы закрыли офис в полдень, и к четырем часам дня Генри и я уже пересекали по мосту реку Пискатауэй, направляясь в штат Мэн.

Алекс позвонила мне в предыдущую субботу, вечером. И когда я взял трубку, сказала:

— Что ты делаешь на День благодарения? Нет, постой. Это, разумеется, не мое дело. Я хотела спросить: есть у тебя какие-нибудь планы на День благодарения? Впрочем, и это неправильно. Мм, ну ладно. Лучше не отказывай мне, Брейди Койн, потому что я обдумывала свою идею в течение недели, и ты, разумеется, не поверишь, но еще и репетировала вот этот дурацкий звонок. Ну ладно. Мне очень хочется, чтобы вы с Генри приехали ко мне на День благодарения. Идет? Собственно, я все и сказала. Старый мистер Терри подарил мне огромного, подстреленного им гуся, и у меня связаны с ним великие планы — начинка из клюквы и грецкого ореха, сладкий картофель, запеканка из фасоли по рецепту моей мамы, протертые калифорнийские орехи, пирожки с изюмом и миндалем, пирожки с тыквой и… в общем, я думаю, получится неплохо. Может, вы приедете в среду и останетесь на весь уик-энд? Мы бы отдыхали, все трое, гуляли по лесу, ели разные вкусности, слушали музыку — все что угодно. Если захочешь, будешь смотреть футбол, я не против, а кроме того, у меня тут куча дров, которые нужно нарубить и сложить в поленницы. — Она протяжно вздохнула. — Все. Чувствую себя полнейшей идиоткой.

— Мы с удовольствием, — сказал я.

— Правда?

— Это звучит очень заманчиво, — подтвердил я.

Уилльям Дж. Таппли

Уилльям Дж. Таппли — писатель, преподававший литературу в Университете Кларка, — называл себя писателем, который преподает, и преподавателем, который пишет.

Он считал, что большей частью успеха, который выпал на его долю в обеих сферах деятельности, обязан своему отцу.

Таппли еще в детстве обнаружил, что сочинительство дается ему легко. Учителя хвалили его рассказы. Он получал очень хорошие оценки. Существовал, впрочем, один критик, угодить которому было намного труднее, — его отец. Таппли-старший был профессиональным журналистом, опубликовавшим сотни статей. Он приобрел широкую известность своей ежемесячной колонкой «Любые советы», многие годы публиковавшейся в охотничьем журнале Field and Stream («Поле и речка»).

В первые годы учебы в средней школе Таппли попал в класс самого сурового в школе преподавателя английского языка. Удостоиться его высшей оценки было почти невозможно, однако Таппли исполнился решимости добиться хотя бы одной.

Получив от учителя первую тему сочинения, Таппли работал над ним с великим усердием, отыскивая в словаре особо замысловатые слова и сочиняя многословные описания. Результат показался ему превосходным. Однако, желая приобрести уверенность в том, что его ожидает высшая оценка, он показал свое «бессмертное» творение отцу.

«Хочешь знать мое мнение? — спросил Таппли-старший. — Или просто хочешь услышать от меня похвалу?» Полный уверенности в себе, Таппли попросил отца честно высказать свое мнение. Таппли-старший взял красный карандаш и испещрил первую страницу поправками. Ошеломленный сын спросил, что ему не нравится. «Глаголы» — ответил отец. И объяснил, что хороший текст требует глаголов в действительном залоге. Так началось обучение Таппли у отца.

В тот год Таппли-старший преподал сыну очень важное правило: «Чем меньше, тем больше», или то, что Таппли называл впоследствии «автором-невидимкой». Это означает, говорил он, что ваши читатели вообще не должны вас замечать. Вам нужно, чтобы их увлекал ваш рассказ, его сюжет и персонажи. А от избытка сложных слов, глаголов и прилагательных их внимание будет только рассеиваться.

Таппли хорошо усвоил уроки отца (он даже получил несколько высших оценок от страшного преподавателя). По сути дела, в Университете Кларка он преподавал своим студентам те же самые фундаментальные правила. А в свободное от преподавания время Таппли писал книги, в число которых вошли и двадцать четыре романа о Брейди Койне. И, садясь за письменный стол, он каждый раз напоминал себе слова отца: «Краткость — сестра таланта» и «Кого ты хочешь увлечь?». Не приходится сомневаться в том, что эти советы пошли ему на пользу.

Content

Уильям Дж. Таппли
Жертва

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Уилльям Дж. Таппли