Д. Г. Лоуренс

Влюбленные женщины

Глава первая

Сестры

Однажды утром Урсула и Гудрун Брэнгуэн сидели в эркере у окна родительского дома в Бельдовере, работали и болтали. Урсула вышивала, покрывая — стежок за стежком — яркий узор, Гудрун рисовала, держа картон на коленях. Они часто замолкали, возобновляя разговор только когда кому-то из них хотелось поделиться с другой пришедшей в голову мыслью.

— Урсула, ты действительно не хочешь замуж? — спросила сестру Гудрун.

Урсула отложила рукоделье и подняла голову. Ее лицо было спокойным и сосредоточенным.

— Не знаю, — ответила она. — Все зависит от того, что ты под этим подразумеваешь.

Такой ответ слегка ошарашил Гудрун. Некоторое время она недоуменно смотрела на сестру.

— Мне кажется, — проговорила она не без иронии, — обычно под этим подразумевают вполне определенную вещь. И разве ты не считаешь, что тогда, — тут ее лицо несколько омрачилось, — ты будешь в лучшем положении, чем сейчас.

Тень пробежала по лицу Урсулы.

— Возможно, — ответила она, — хотя не уверена.

Гудрун опять помолчала, ощущая некоторое раздражение. Ей хотелось определенности.

— Значит, ты не думаешь, что каждой женщине нужен опыт замужества? — спросила она.

— По-твоему, замужество — такой уж ценный опыт? — задала встречный вопрос Урсула.

— В каком-то смысле брак — всегда опыт, — уверенно отозвалась Гудрун. — Пусть даже отрицательный.

— Совсем не обязательно, — возразила Урсула. — Скорее уж его конец.

Гудрун застыла на месте, внимательно обдумывая слова сестры.

— Да, тут есть над чем подумать, — сказала она. Разговор исчерпал себя. Гудрун почти сердито взяла в руки ластик и принялась стирать что-то в рисунке. Урсула сосредоточенно вышивала.

— Ты отказалась бы от хорошей партии? — спросила Гудрун.

— Уже от нескольких отказалась, — ответила Урсула.

— Вот как! — Гудрун густо покраснела. — И среди них был кто-нибудь стоящий?

— Был один чудесный человек, доход — тысяча в год. Он мне ужасно нравился, — сказала Урсула.

— Что ты говоришь! И у тебя не возникло искушения?

— Только чисто абстрактное, — ответила Урсула. — Когда доходит до дела, искушения как не бывало — да будь оно, я бы пулей выскочила замуж. Напротив, возникло искушение не выходить!

Лица сестер неожиданно озарились лукавством.

— Разве не удивительно, — воскликнула Гудрун, — что это искушение очень сильное? — Сестры рассмеялись, глядя друг на друга, но в глубине их душ гнездился страх.

Последовало долгое молчание, во время которого Урсула усердно вышивала, а Гудрун работала над рисунком. Сестры были уже взрослыми: Урсуле исполнилось 26, Гудрун — 25, однако у обеих был тот особый девический облик, который присущ современным девушкам — скорее сестрам Артемиды, чем Гебы[1]. Гудрун была наделена исключительной красотой, спокойной, безмятежной: нежная кожа, плавные изгибы тела. На ней было темно-синее шелковое платье, отделанное у шеи и на рукавах синим и зеленым кружевом, и чулки изумрудного цвета. Ее самоуверенный и недоверчивый вид резко контрастировал с обликом сестры, излучающим трепетную надежду. Обыватели, которых пугало исключительное хладнокровие Гудрун, отсутствие всяческой манерности, говорили о ней: модная штучка. Она недавно вернулась из Лондона, где провела несколько лет — училась в художественной школе и вращалась в артистических кругах.

— Я жду появления мужчины в своей жизни, — сказала Гудрун; она прикусила нижнюю губу, состроив при этом странную гримасу — лукавая усмешка с примесью страдания. Урсуле стало не по себе.

— Так ты вернулась в надежде найти его здесь? — рассмеялась она.

— Нет, конечно. Никаких поисков. Я и пальцем не пошевельну, — отрезала Гудрун. — Но если на моем пути встретится некий в высшей степени привлекательный индивидуум, и к тому же хорошо обеспеченный, ну, тогда… — Иронически оборвав фразу, она бросила на Урсулу испытующий взгляд, как бы проверяя ее реакцию. — Тебе не становится скучно? — спросила она сестру. — Неужели ты не замечаешь, что твои планы не претворяются в жизнь? Ничего не осуществляется! Все гибнет в зародыше.

— Что гибнет в зародыше? — спросила Урсула.

— Да все, ты сама, и все вокруг.

Воцарилось молчание, во время которого перед каждой из сестер смутно замаячила ее судьба.

— Это пугает, — согласилась Урсула. — Опять последовала пауза. — И ты надеешься изменить жизнь всего лишь с помощью замужества?

— Похоже, это неизбежный очередной шаг, — ответила Гудрун.

Урсула обдумывала ее слова с горьким чувством. Она вот уже несколько лет работала учительницей в средней школе Уилли-Грин.

— Понимаю, — сказала она. — Если размышлять абстрактно, так может показаться. Но только представь себе, представь любого мужчину из тех, кого ты знаешь, и вообрази, что он будет каждый вечер приходить домой, говорить «привет» и целовать тебя…

Возникла неловкая пауза.

— Да, — проговорила Гудрун сдавленным голосом. — Это невыносимо. Ни с одним мужчиной такого не выдержишь.

— Конечно, есть еще дети… — прибавила с сомнением в голосе Урсула.

Лицо Гудрун ожесточилось.

— Ты действительно хочешь иметь детей, Урсула? — холодно спросила она.

Урсула изумленно и озадаченно взглянула на сестру.

— От этого не уйти, — ответила она.

— Но ты сама этого хочешь? — настаивала Гудрун. — Лично меня мысль о детях вовсе не греет.

Лицо Гудрун, лишенное всякого выражения, казалось маской. Урсула нахмурила брови.

— Возможно, это не подлинное желание, — неуверенно произнесла она. — Возможно, оно только на поверхности, а в глубине души его нет.

Гудрун посуровела. Ей не хотелось углубляться в эту проблему.

— Когда подумаешь о чужих детях… — продолжила Урсула.

Гудрун взглянула на сестру — почти враждебно.

— Вот именно, — сказала она, чтобы закрыть тему.

Сестры продолжали работать в полном молчании.

В Урсуле ощущалось постоянное внутреннее горение — она обуздывала его и подавляла. Урсула давно жила самостоятельно, сама по себе, работала изо дня в день и много размышляла, стараясь быть хозяйкой своей жизни, осмыслить происходящее. Она не жила полной жизнью, но подспудно, втайне, что-то назревало. Если б только удалось разорвать последнюю оболочку! Она старалась вырваться наружу, как ребенок из материнского чрева, но ей это не удавалось — пока. Однако у Урсулы было странное предвидение, предчувствие того, что с ней случится нечто необыкновенное.

Она отложила рукоделье и посмотрела на сестру, которую считала красавицей, абсолютной красавицей; она любовалась ее нежной бархатистой кожей, сочностью красок, изяществом линий. В манерах Гудрун была неподражаемая игривость, пикантная ироничность в сочетании со сдержанностью, почти с равнодушием. Урсула восхищалась ей от всей души.

— Почему ты вернулась домой, Рун? — спросила она.

Гудрун чувствовала ее восхищение. Она откинулась на стуле и посмотрела на Урсулу из-под длинных, красиво изогнутых ресниц.

— Почему я вернулась, Урсула? — повторила она. — Я тысячу раз задавала себе этот вопрос.

— Так ты не знаешь?

— Думаю, знаю. Похоже, мое возвращение домой было просто reculer pour mieux sauter[2].

И она посмотрела на Урсулу значительным взглядом посвященного человека.

— Понимаю, — воскликнула Урсула, пораженная и сбитая с толку; было видно, что на самом деле она мало чего понимает. — Прыгнуть — но куда?

— Неважно, — ответила с царственным величием Гудрун. — Если прыгаешь, то где-нибудь обязательно приземлишься.

— Но разве это не рискованно? — спросила Урсула.

На лице Гудрун заиграла ироническая усмешка.

— Ах, — произнесла она со смехом. — Это всего лишь слова! — И Гудрун вновь оборвала разговор. Однако Урсула продолжала размышлять.

— А как тебе в родном доме? — задала она новый вопрос.

Прежде чем ответить, Гудрун некоторое время молчала. Затем спокойным и уверенным голосом произнесла:

— Я ощущаю себя чужой.

— А что ты думаешь об отце?

Гудрун взглянула на Урсулу с возмущением, словно ее приперли к стене.

— Я не думаю о нем, стараюсь не думать, — ответила она холодно.

— Понятно, — неуверенно отозвалась Урсула, и на этот раз разговор сестер действительно закончился. Они оказались перед пустотой, на краю пугающей бездны и словно заглянули в нее.

Какое-то время сестры продолжали молча работать. Щеки Гудрун зарозовели от подавляемых эмоций. Было неприятно сознавать, что пробудились прежние чувства.

— Может, стоит пойти взглянуть на свадьбу? — произнесла она нарочито небрежным тоном.

— Конечно! — слишком поспешно поддержала ее Урсула. Отбросив рукоделье, она вскочила с места, словно желая от чего-то уйти, и таким образом невольно подчеркнула напряженность ситуации. Гудрун непроизвольно содрогнулась.

Поднимаясь наверх, Урсула остро ощущала удушающую атмосферу родительского дома, она чувствовала отвращение к этому жалкому месту, где ей знаком каждый угол; сила неприязни к дому, обстановке, ко всей атмосфере и условиям этой допотопной жизни испугала ее. Собственные чувства страшили.

Вскоре обе молодые женщины уже быстро шагали по главной магистрали Бельдовера — широкой улице, где магазины соседствовали с жилыми домами — чудовищными, бесформенными постройками, в которых жили далеко не бедные люди, Гудрун, еще не отошедшую от прежней жизни в Челси и Суссексе, передергивало от этой беспорядочной и уродливой застройки, типичной для шахтерского городка в Центральной Англии. Но она продолжала идти по длинной, унылой и пыльной улице — своеобразной гамме однообразия и ничтожества. Любой, кто хотел, мог пялиться на нее, и это было мучительно. Странно все-таки, что она решила вернуться сюда, испытать на себе сполна воздействие удушающего унылого уродства. Почему ей захотелось подвергнуть себя такому испытанию? Неужели ей все еще необходимо выносить нестерпимые пытки, общаясь с неприятными пустыми людишками и созерцая эти обезображенные места? Она ощущала себя мушкой, запутавшейся в паутине. Отвращение подступало к горлу.

Свернув с главной улицы, они миновали темный участок общественного огорода, где бесстыдно торчали почерневшие капустные кочерыжки. И никому не было стыдно. Никому не было стыдно за все это.

— Кажется, что мы в преисподней. Шахтеры докопались до нее, и вот она на поверхности. Урсула, это поразительно, действительно поразительно, просто другой мир. Люди здесь — гули, и все вокруг призрачно. Отвратительное, искаженное подобие настоящего мира, все осквернено, все омерзительно. Кажется, что сходишь с ума.

Сестры шли по затоптанной тропе через грязный пустырь. Слева открывался вид на раскинувшуюся вдали долину с шахтами и на холмы за ней, засеянные пшеницей или поросшие лесом, — на расстоянии они смутно темнели, словно под траурной вуалью. Сизый и черный дым столбами уносился ввысь — таинственное зрелище в сумерки. Ближе, по эту сторону долины, тянулись длинные ряды домов, теснясь к извилистому склону. Крыши этих домов, сложенных из темно-красного ломкого кирпича, были покрыты шифером. Тропу, по которой шли сестры, совсем черную, истоптанную шахтерами, проходившими по ней утром и вечером, отделяла от пустыря железная ограда; турникет, через который снова попадаешь на улицу, был до блеска отполирован шахтерскими ладонями. Теперь девушки шли мимо бедных лачуг. Женщины, сложив руки на фартуках из грубой материи, стояли неподалеку от своих жилищ и болтали с соседками; они провожали сестер Брэнгуэн долгими, пристальными взглядами аборигенок, а дети кричали им вслед бранные слова.

Гудрун шла как во сне. Если такое можно назвать жизнью, если эти существа — тоже люди, ведущие полноценное существование, так что же тогда ее собственный мир, такой отличный от этого? Она помнила о своих чулках цвета травы, большой велюровой шляпе того же оттенка, мягком, свободного покроя пиджаке насыщенного синего цвета. Ей казалось, что она ступает по воздуху, — такой неустойчивой она себя чувствовала; сердце ее сжималось от сознания, что она в любой момент может рухнуть на землю. Страх охватил ее.

Она вцепилась в Урсулу, которая долго жила здесь и потому привыкла к этому мрачному, извечно существующему, враждебному миру. Но сердце Гудрун продолжало кричать, как под пыткой: «Хочу назад! Хочу уехать! Не хочу ничего об этом знать! Не хочу знать, что такое существует!» Однако надо было продолжать идти вперед.

Урсула почувствовала ее состояние.

— Тебе все отвратительно? — спросила она.

— Мне не по себе, — заикаясь, произнесла Гудрун.

— Ты здесь надолго не задержишься, — уверенно сказала Урсула.

Гудрун мысленно ухватилась за эту перспективу, что несколько облегчило ей путь.

Они миновали шахтерский поселок и, перевалив через холм, вступили в более чистый район, неподалеку от Уилли-Грин. Но даже здесь над полями и лесистыми холмами висело что-то вроде копоти; оно, казалось, присутствует в самом воздухе. Стоял прохладный весенний день с редкими проблесками солнца. По низу живых изгородей и в садиках коттеджей Уилли-Грин распустились желтые цветки чистотела, опушились листвой кусты смородины, на свисающем с каменных стен сероватом бурачке белели крошечные цветочки.

Свернув, сестры пошли по большой дороге, проложенной в низине меж холмами; она вела к церкви. У дальнего изгиба дороги, в тени деревьев, стояла небольшая группа людей, ожидавших начала церемонии бракосочетания. Дочь Томаса Крича, самого крупного шахтовладельца региона, выходила замуж за морского офицера.

— Давай вернемся, — попросила сестру Гудрун, уже поворачивая назад. — Там эти люди.

Она колебалась, не зная, как поступить.

— Не обращай на них внимания, — посоветовала Урсула. — Они безобидные. И меня знают. Не надо их бояться.

— Нам обязательно надо идти мимо них? — спросила Гудрун.

— Говорю тебе, они не опасны, — ответила Урсула, продолжая двигаться вперед.

Сестры вместе приблизились к группе простолюдинов, — те исподлобья глазели на них. В основном там были женщины, жены шахтеров; пришли самые любопытные. У всех настороженные лица людей из низов.

Внутренне напрягшись, сестры решительно зашагали к церкви. Женщины слегка расступились, пропуская их, но сделали это с явной неохотой. Сестры молча прошли под каменными сводами ворот и поднялись по ступеням, покрытым красным ковром. За ними внимательно следил полицейский.

— Почем брала чулочки? — раздался голос за спиной Гудрун. Внезапно острая вспышка гнева пронзила ее, свирепого, убийственного гнева. Ей захотелось уничтожить всех этих людей, смести с лица земли, очистить от них мир. Сознание, что она должна на их глазах идти по красному ковру через церковный двор, было для нее невыносимо.

— Я не хочу в церковь, — заявила Гудрун так решительно, что Урсула немедленно остановилась и свернула на дорожку, которая вела на территорию школы.

Через зияющий проход в кустарнике они выбрались из церковного двора, Урсула присела отдохнуть на низкую каменную ограду в тени лаврового кустарника. За ее спиной мирно возвышалось большое красное здание школы с распахнутыми в честь праздника окнами. А впереди, за кустарником, виднелись светлая крыша и шпиль старой церкви. Густая зелень скрывала сестер от посторонних взглядов.

Гудрун сидела в полном молчании. Губы плотно сжаты, лицо повернуто в сторону. Она горько сожалела о том, что вернулась сюда. Глядя на нее, Урсула подумала, что раскрасневшаяся от негодования сестра стала еще красивее. Однако в ее присутствии Урсула чувствовала себя скованно, сестра ее утомляла. Урсуле хотелось остаться одной, освободиться от того напряжения и чувства несвободы, что возникали у нее в обществе Гудрун.

— Мы что, останемся здесь? — спросила Гудрун.

— Я только хотела немного отдохнуть, — сказала Урсула, вставая. Ее слова прозвучали как оправдание. — Мы можем постоять у площадки для файвза[3] — оттуда все будет видно.

В этот момент солнце ярко осветило церковный двор; в воздухе неуловимо присутствовал запах, сопутствующий весеннему пробуждению природы — возможно, то благоухали фиалки на могилах. Кое-где проклюнулись белые маргаритки — чистенькие, как ангелочки. Кроваво краснели еще не развернувшиеся листья бука.

Ровно к одиннадцати часам стали подъезжать экипажи. Толпа у ворот возбужденно зашевелилась, встречая любопытными взглядами каждую карету и выходящих гостей; они поднимались по ступеням и шли по красной ковровой дорожке в церковь. Солнце ярко светило, все были веселы и приятно возбуждены.

Гудрун внимательно рассматривала гостей — с любопытством, но беспристрастно. Каждого оценивала в целом — как персонажа из книги, или типаж с портрета, или марионетку из кукольного театра — законченные творения. Ей нравилось угадывать характерные черты этих людей, видеть их такими, как они есть, помещать в соответствующее окружение, и пока они проходили перед ней по дорожке, она успевала сложить о них определенное мнение. Теперь она их знала, они были прочитаны, запечатаны и отштемпелеваны, став для нее совершенно не интересными. Пока не появились сами Кричи, все было ясно, и понятно. Однако с их приездом интерес Гудрун подогрелся. Кричей не так просто раскусить.

Первой приехала мать, миссис Крич, в сопровождении старшего сына Джеральд?. Несмотря на очевидные старания придать ее облику в этот торжественный день благообразный вид, выглядела она неопрятно и эксцентрично. Бледное с желтизной лицо, чистая тонкая кожа, заметная сутулость, красивые, запоминающиеся черты лица, взгляд напряженный, невидящий, хищный. Бесцветные волосы не были тщательно убраны, отдельные пряди выбивались из-под синей шелковой шляпы, падая на мешковатый темно-синий шелковый жакет. Она выглядела как женщина, страдающая мономанией, чуть ли не клептоманкой, но с дьявольской гордыней.

С ней был сын, загорелый блондин, выше среднего роста, прекрасно сложенный и подчеркнуто хорошо одетый. Некая необычность, сдержанность, окружавшая его особая аура говорили, что он слеплен не из того теста, что все остальные. Гудрун сразу обратила на него внимание. Нечто нордическое в его облике завораживало ее. Чистая кожа северянина, белокурые волосы отливали тем блеском, который, проходя сквозь ледяные кристаллы, рождает солнечный свет. Казалось, его только что создали и грязь жизни еще не коснулась его, он был чист, как арктический снег. На вид ему было лет тридцать, может, больше. Эта сияющая красота, мужественность, делающая его похожим на молодого, добродушного, весело скалящего зубы волка, не могли скрыть от Гудрун характерную, таящую недоброе скованность в осанке — она говорила о необузданном нраве. «Его тотем — волк, — сказала она себе. — А его мать — старая, неприрученная волчица». Эта мысль ее взволновала, она испытала такое чувство, будто сделала важное открытие, которое не смог бы совершить больше никто на земле. Гудрун оказалась вдруг во власти неведомых прежде ощущений, ее сотрясали дикие, яростные эмоции. «Господи! — мысленно воскликнула она. — Что же это такое?» И через мгновение уверенно пообещала себе: «Я узнаю этого мужчину ближе». Ей мучительно захотелось увидеть его снова: надо убедиться, что она не ошиблась, не обманулась и действительно испытала при виде его странные, сильные эмоции и уверенность, что знает сущность этого человека, как бы мгновенно прозрев ее. «Действительно ли я предназначена для него, и действительно ли только нас двоих окутывает бледно-золотистый арктический свет?» — спрашивала себя Гудрун. Ей трудно было в это поверить, и она пребывала в замешательстве, толком не замечая, что происходит на церковном дворе.

Подружки невесты уже приехали, а жениха все не было. Не случилось ли чего, что может помешать церемонии, подумала Урсула. Она так разволновалась, будто это касалось лично ее. Прибыли и главные подружки невесты. Урсула смотрела, как они поднимаются по ступенькам. Она знала одну из них — высокую, величавую, как бы нехотя идущую женщину с копной пышных белокурых волос над бледным удлиненным лицом. Гермиона Роддайс была другом семьи Кричей. Сейчас она шла по дорожке с высоко поднятой головой, на которой покачивалась огромная плоская шляпа из бледно-желтого бархата, украшенная настоящими страусиными перьями серого цвета. Гермиона двигалась как бы в забытьи, ее длинное бледное лицо было обращено ввысь, словно она не хотела видеть этот мир. Она считалась очень богатой женщиной. Платье на ней было из тонкого бледно-желтого шелковистого бархата, в руках она держала букет из небольших розовых цикламенов. Туфли и чулки были коричневато-серого оттенка в тон перьям на шляпе, волосы густые и пышные, а походка, при которой бедра пребывали неподвижными, оставляла странное впечатление, словно женщина двигалась против своей воли. Гермиона производила сильное впечатление своим изысканным туалетом в бледно-желтых и коричневато-розовых тонах, но в ее облике было нечто мрачное, почти отталкивающее. Простолюдинки, потрясенные и раздраженные, молчали, когда она проходила мимо, им хотелось отпустить ей вслед какое-нибудь язвительное словечко, но они словно оцепенели. Устремленное ввысь, удлиненное бледное лицо в духе Россетти[4] наводило на мысль, что она, возможно, находится под воздействием наркотиков и во мраке ее сознания копошатся странные мысли, от которых не уйти.

Урсула, едва знакомая с Гермионой, как зачарованная, смотрела на нее. В центральных графствах та слыла самой необыкновенной женщиной. Ее отец, баронет из Дербишира, был человеком старой закалки — в отличие от нее, современной интеллектуалки с обостренным самосознанием. Гермиона страстно увлекалась реформированием, всей душой была предана общественному делу. Однако она слишком любила мужчин, и ее вполне удовлетворял созданный ими мир.

Ее связывали интеллектуальные и дружеские отношения со многими талантливыми мужчинами. Урсула была знакома только с одним из них — Рупертом Беркином, инспектором школ графства. Гудрун же встречала и других, в Лондоне. Вращаясь с друзьями-художниками в самых разных социальных кругах, Гудрун познакомилась со многими известными людьми. Она дважды встречалась с Гермионой, но они не понравились друг другу. Странно было увидеть ее вновь здесь, в глубинке, где их социальный статус так разнился, после того как они общались на равных в домах столичных знакомых. Гудрун пользовалась там большим успехом, среди ее друзей были и аристократы, интересующиеся искусством.

Гермиона знала, что она изысканно одета, знала она и то, что в социальном отношении среди людей, которых она может встретить в Уилли-Грин, никто ее не превзойдет. С ней считались в культурных и интеллектуальных кругах. Она была Kulturträger[5], создавала хорошую среду для рождения идей. Гермиона поддерживала все, что было передового в общественной жизни, в умонастроениях. Она всегда выступала в первых рядах. Никто не мог заставить ее замолчать или ее высмеять, потому что она находилась на самой вершине, противники же занимали позицию ниже — по положению, по богатству или по месту в интеллектуальной, прогрессивной среде. Следовательно, она была неуязвима. Всю свою жизнь она стремилась к тому, чтобы стать неуязвимой, недоступной, неуловимой для мирского суда.

И все же душа ее страдала на публике. Даже сейчас, идя по дорожке в церковь и не сомневаясь, что она во всех отношениях выше любой критики, а ее внешний вид безупречен и соответствует лучшим образцам, Гермиона, несмотря на всю свою гордость и показную самоуверенность, мучительно страдала, боясь, что ее могут оскорбить, высмеять или унизить. Она постоянно ощущала себя незащищенной, в ее броне была незаметная для других трещина. Гермиона сама не понимала, в чем тут дело. Похоже, в ней отсутствовало крепкое, здоровое начало, естественная самодостаточность — на этом месте была жуткая пустота, нехватка жизненных сил.

И она хотела, чтобы кто-то заполнил эту пустоту, заполнил навсегда. Она мечтала, чтобы этим человеком стал Руперт Беркин. Когда он был рядом, она ощущала себя полноценной, самодостаточной, цельной, в остальное же время вела существование на песке, у края пропасти, и, несмотря на все ее тщеславие и самоуверенность, любая служанка с сильным характером могла столкнуть ее в эту бездонную пропасть — собственную ущербность — одним лишь намеком на насмешку или презрение. Поэтому несчастная, страдающая женщина пыталась найти защиту в эстетике, культуре, различных мировоззрениях и бескорыстных поступках. Но ужасная пропасть все же продолжала существовать.

Если бы Беркин вступил с ней в тесный и прочный союз, она пребывала бы в безопасности на протяжении всего бурного жизненного плавания. Он сделал бы ее сильной и победоносной, она не уступила бы и ангелам небесным. Если бы только он этого захотел! Ее мучил страх и дурные предчувствия. Она следила за тем, чтобы быть постоянно красивой, такой красивой и надежной, чтобы у него не оставалось никаких сомнений на ее счет. Но чувство ущербности ее не покидало.

Он тоже был не подарок. Отталкивал ее, всегда отталкивал. Чем больше она старалась стать ему ближе, тем яростнее он сопротивлялся. Они не один год были любовниками. Ах, как утомительны, как болезненны были их отношения, как она от них устала. Однако по-прежнему верила, что ей удастся с ним сладить. Она знала, что он хочет ее бросить. Знала, что он намерен окончательно с ней порвать, стать свободным. И все же продолжала верить в свою способность удержать его, верила в свое высшее знание. Его познания тоже были достаточно высокими — уж она-то могла определить истинную ценность человека. Да, союз с ним был ей необходим.

И этот союз, который для него был не менее важен, чем для нее, Руперт собирался отвергнуть с детским легкомыслием. Как капризный ребенок, он хотел разорвать связывавшие их священные узы.

Руперт не может не присутствовать на свадьбе: ведь он шафер жениха. И сейчас стоит в церкви, дожидаясь начала церемонии. Он знает, что она тоже будет здесь. Перед входом в церковь Гермиона не могла унять дрожь волнения и желания. Он там и, значит, увидит, как прекрасен ее наряд, и поймет, что она постаралась быть такой красивой ради него. Он поймет, не сможет не понять, что она предназначена ему раз и навсегда самим небом. Наконец-то он согласится принять свой высший жребий, на этот раз он ее не оттолкнет.

Дрожа от измучившего ее желания, Гермиона ступила в церковь и незаметно поискала Руперта глазами, ее стройное тело сотрясало волнение. Беркину как шаферу следовало стоять ближе к алтарю. Стараясь не выдать себя, Гермиона бросила осторожный взгляд в ту сторону.

Но его там не было. Ужас охватил Гермиону, ей казалось, что она тонет. Надежда ушла, оставив ее опустошенной. Машинально она приблизилась к алтарю. Никогда еще Гермиона не испытывала такую острую боль, такое полное и окончательное поражение. Это было хуже самой смерти, полная пустота, пустыня.

Жених и шафер еще не приехали. В толпе у церкви нарастало смятение. Урсула чувствовала себя чуть ли не виновной во всем. Мысль, что невеста прибудет и не найдет жениха в церкви, была невыносима. Свадьбе ничто не должно помешать — что бы там ни было.

Но вот показалась карета с невестой, украшенная лентами и кокардами. Серые кони резво несли ее к месту назначения — церковным воротам, из кареты несся смех. Задорный, радостный смех. Дверцу кареты распахнули, чтобы выпустить наружу очаровательную виновницу торжества. Недовольный ропот пробежал по толпе.

Первым из кареты — тенью в утреннюю свежесть — вышел отец, высокий, худой, изможденный человек с редкой черной бородкой, в которой поблескивала седина. Он застыл в терпеливом, самозабвенном ожидании у дверцы. В просвете появились нежная зелень и цветы, белоснежные атлас и кружева, и веселый голосок проговорил:

— Как мне отсюда выбраться?

По толпе пробежала волна удовлетворения. Люди теснились, чтобы быть ближе к невесте, жадно вглядывались в склоненную белокурую головку с приколотыми цветочными бутонами и ножку в белой туфельке, ищущую ступеньку. Невесту, как морскую пену прибоем, вынесло к отцу, и вот она уже стояла рядом с ним вся в белом, а ее вуаль колыхалась от смеха.

— Вот и я! — сказала она.

Облокотившись на руку болезненного отца и шурша пеной воздушных кружев, она ступила на все ту же красную ковровую дорожку. Молчаливый отец с нездоровым желтым цветом лица, казавшийся еще более изможденным из-за черной бороды, чопорно, словно был не в духе, поднимался по ступеням, но это никак не отражалось на невесте, чей смех звенел, как нежнейший колокольчик.

А жениха все не было! Урсула не могла этого вынести. С трепещущим от беспокойства сердцем она перевела взгляд на бежавшую вниз по холму дорогу, именно на ней должен был появиться экипаж жениха. И она увидела карету. Та мчалась с бешеной скоростью. Она приближалась. Да, это ехал жених. Урсула повернулась в ту сторону, где находились невеста и толпа зевак, и, видя со своего места всю картину целиком, издала нечленораздельный крик. Ей хотелось, чтобы все знали: жених уже почти здесь. Но ее возглас был столь же тих, сколь и невразумителен, и Урсула густо покраснела: смущение перевесило желание известить гостей.

А карета, громыхая, неслась вниз, приближаясь с каждым мгновением. В толпе послышались крики. Невеста, как раз достигшая верха лестницы, с веселым видом обернулась, желая знать причину шума. Она увидела движение среди собравшихся, подъехавший экипаж и жениха, который, выпрыгнув из кареты, обогнул лошадей и пробивался сквозь толпу.

— Сюда! Сюда! — крикнула она лукаво и весело. Залитая солнечным светом, она стояла на дорожке и махала букетом. Он же протискивался со шляпой в руке сквозь толпу и не слышал ее. — Сюда! — вновь выкрикнула она, глядя на жениха сверху вниз. В это время молодой человек случайно поднял глаза и увидел невесту и ее отца, стоявших наверху. Тень удивления пробежала по его лицу. Он колебался лишь мгновение, тут же приготовившись к рывку, чтобы нагнать девушку.

— А-а! — издала она необычный пронзительный крик и, повинуясь инстинкту, вдруг повернулась и бросилась изо всех сил бежать к церкви — только мелькали белые туфельки и развевалось платье. Подобно охотничьей собаке, молодой человек припустился за невестой; перепрыгивая сразу несколько ступенек, он пронесся мимо ее отца, сильные гибкие бедра работали четко, как у преследующей добычу гончей.

— Давай, лови ее! — кричали из толпы простолюдинки, охваченные охотничьим азартом.

А невеста, на которой живой пеной колыхались цветы, замерла на мгновение перед тем как свернуть за угол церкви. Оглянувшись, она с громким смехом, в котором звучал вызов, удержала равновесие и, резко изменив направление, скрылась за серой каменной опорой. Через секунду жених, пригнувшись в стремительном беге, ухватился за каменный угол и мигом перенеся на другую его сторону — только мелькнули и скрылись гибкие сильные бедра.

Толпа у ворот взорвалась восторженными криками одобрения. Внимание Урсулы вновь привлекла мрачная, сутулая фигура мистера Крича — он по-прежнему стоял на ковровой дорожке, созерцая с бесстрастным лицом этот бег к церкви. Когда все закончилось, он огляделся и увидел позади себя Руперта Беркина, который тут же сделал несколько шагов вперед и встал рядом.

— Похоже, мы замыкаем шествие, — заметил Беркин с легкой улыбкой.

— Увы! — только и отозвался отец. И мужчины двинулись вперед по дорожке.

Беркин был такой же худощавый, как и мистер Крич, — бледный, болезненного вида, однако, несмотря на худобу, превосходно сложен. Он слегка приволакивал одну ногу, что происходило исключительно из-за застенчивости. Хотя одет он был в соответствии с торжественным событием, в его облике присутствовало нечто, не сочетаемое с парадной одеждой, что придавало ему несколько смешной вид. Его глубокая, оригинальная натура не подходила для стандартных ситуаций. Однако он приспосабливался к общепринятым нормам, переделывал себя.

Притворяясь обычным, заурядным человеком, он изображал это настолько искусно, подделываясь под окружение и быстро приспосабливаясь к собеседнику и его проблемам, что нисколько не выбивался из нормы, обретал расположение окружающих и не давал повода упрекать себя в неискренности.

Сейчас Беркин мягко и доброжелательно беседовал с мистером Кричем, шагая рядом с ним по дорожке; подобно канатоходцу, он тоже умел балансировать в разных ситуациях на натянутом канате, притворяясь, что отлично там себя чувствует.

— Сожалею, что мы так задержались, — говорил он. — Никак не могли отыскать крючок для застегивания пуговиц, пришлось самим застегивать туфли. А вот вы приехали вовремя.

— Как всегда, — отозвался мистер Крич.

— А я постоянно опаздываю, — сказал Беркин. — Но сегодня я был пунктуален как никогда, просто подвели обстоятельства. Мне очень жаль.

Мужчины тоже скрылись за углом — смотреть теперь было не на что. Урсула продолжала думать о Беркине. Он возбуждал ее любопытство, привлекал и одновременно раздражал.

Ей хотелось узнать его лучше. Раз или два она разговаривала с ним, но только в официальной обстановке, как с инспектором. Ей показалось, что он заметил некоторое родство между ними, — возникло естественное понимание, ощущаемое сразу же, когда люди говорят на одном языке. Но они провели вместе слишком мало времени, чтобы это взаимопонимание углубилось. К тому же ее не только влекло к нему — что-то и отталкивало. Она ощущала в мужчине скрытую враждебность, догадываясь о существовании некоего тайного уголка души, холодного и недоступного.

И все же ей хотелось его узнать.

— Что ты думаешь о Руперте Беркине? — спросила она Гудрун несколько неуверенным тоном. Ей претило его обсуждать.

— Что я думаю о Руперте Беркине? — повторила Гудрун. — Я нахожу его привлекательным, весьма привлекательным. Но я не выношу его манеру общения: с каждой маленькой дурочкой он говорит так, словно она ему безумно интересна. Чувствуешь себя просто обманутой.

— А почему он так делает? — спросила Урсула.

— У него отсутствует подлинное критическое чутье по отношению к людям и к ситуациям, — ответила Гудрун. — Говорю тебе, к любой дурочке он будет относиться так же, как к тебе или ко мне, а это оскорбительно.

— Да уж, — согласилась Урсула. — Надо уметь различать.

— Вот именно — надо уметь различать, — повторила Гудрун. — Но во всех прочих отношениях он отличный человек, яркая личность. Однако доверять ему нельзя.

— Да, — рассеянно согласилась Урсула. Ей всегда приходилось соглашаться с мнением Гудрун, даже если внутренне она его не разделяла.

Сестры молча сидели, дожидаясь, когда венчание закончится и молодожены и гости выйдут из церкви. Гудрун не стремилась говорить. Ей хотелось думать о Джеральде Криче. Хотелось знать, удержится ли надолго то яркое чувство, какое она испытала при виде его. Хотелось целиком сосредоточиться на этом.

А в церкви свадьба шла полным ходом. Гермиона Роддайс думала только о Беркине. Он стоял неподалеку. Ее тянуло к нему как магнитом. Ей хотелось все время касаться его. Иначе у нее пропадала уверенность в том, что он рядом. Но все же она покорно простояла одна всю церемонию венчания.

Пока он не приехал, она страдала так сильно, что до сих пор не пришла в себя. Что-то вроде невралгической боли продолжало терзать Гермиону, теперь ее мучила возможная потеря Беркина. Она дожидалась его приезда, находясь в состоянии легкого помешательства из-за непрекращающейся нервной пытки. Сейчас же она тихо стояла с выражением восторга на лице, казавшемся в этот момент ликом ангела, — духовность взгляда проистекала из страдания, и в нем было столько боли, что сердце Руперта разрывалось от жалости. Он видел ее склоненную голову, ее восторженное лицо, в экстатическом выражении которого было нечто демоническое. Почувствовав, что Руперт смотрит на нее, Гермиона подняла голову и устремила на мужчину горящий взгляд прекрасных серых глаз. Но он отвел свой взгляд, и тогда Гермиона опустила голову со стыдом и мукой, в ее сердце возобновились прежние терзания. Руперта тоже мучил стыд, смешанный с неприязнью, а также с острой жалостью: ведь он не хотел встречаться с Гермионой глазами, не хотел получать от нее никаких особых знаков внимания.

Невесту и жениха обвенчали, и все собравшиеся направились к выходу. В толчее Гермиона прижалась к Беркину. И он терпеливо это перенес.

До Гудрун и Урсулы доносились звуки органа, на котором играл их отец. Он обожал исполнять свадебные марши. Но вот появились молодожены. Звонили колокола, от чего дрожал воздух. Интересно, подумала Урсула, чувствуют ли деревья и цветы вибрацию и что они думают об этом странном сотрясении воздуха? Невеста со скромным видом опиралась на руку жениха, а тот, глядя прямо перед собой, бессознательно хлопал глазами, как бы не понимая, где находится. Он являл собой довольно комичное зрелище, моргал и всячески пытался соответствовать нужному образу, хотя ему было тяжело позировать перед толпой. Выглядел он как типичный морской офицер, мужественно выполняющий свой долг.

Беркин шел с Гермионой. Сейчас, когда она опиралась на его руку, у нее был восторженный, победоносный взгляд прощенного падшего ангела, хотя легкий намек на демонизм все же сохранялся. Лицо самого Беркина ничего не выражало; Гермиона завладела им, и он воспринимал это смиренно, как неизбежность.

Появился и Джеральд Крич, белокурый, красивый, пышущий здоровьем и неукротимой энергией, — в стройной фигуре не единого изъяна, в приветливом, почти счастливом выражении лица изредка проскальзывало непонятное лукавство. Гудрун резко поднялась со своего места и пошла прочь. Она не могла больше этого выносить. Ей хотелось побыть одной, чтобы понять суть странной внезапной прививки, изменившей весь состав ее крови.

Глава вторая

Шортлендз

Брэнгуэны вернулись домой в Бельдовер, а тем временем в Шортлендзе, доме Кричей, собрались на свадебный прием гости. Дом был старинный — низкий и длинный, типичная барская усадьба, он тянулся вдоль верхней части склона, как раз за небольшим озерком Уилли-Уотер. Окна дома выходили на идущий под откос луг, который из-за растущих тут и там одиноких больших деревьев можно было принять за парк, на водную гладь озера и на поросшую лесом вершину холма, за которым находились угольные разработки. К счастью, сами шахты были не видны, об их существовании говорил лишь вьющийся над холмом дымок. Пейзаж был сельский — живописный и мирный, да и сам дом таил своеобразное очарование.

Сейчас он был весь заполнен родственниками и гостями. Почувствовавший себя неважно отец прилег отдохнуть. За хозяина остался Джеральд. Стоя в уютном холле, он легко и непринужденно общался с мужчинами. Похоже, ему нравилась его роль, он улыбался, излучая радушие.

Женщины слонялись по холлу, наталкиваясь то тут то там на трех замужних дочерей семейства. Их характерные властные интонации слышались повсюду: «Хелен, подойди сюда на минутку», «Марджори, ты мне здесь нужна», «Послушайте, миссис Уитем…» Громко шуршали юбки, мелькали силуэты нарядных женщин, какой-то ребенок проскакал на одной ноге туда и обратно через холл, торопливо сновала прислуга.

Тем временем мужчины, разбившись на группки, болтали и курили, делая вид, что не замечают оживленной суеты женщин. Но из-за женской болтовни, перемежающейся возбужденным деланым смехом, разговор у них не клеился. Они напряженно выжидали и уже начинали скучать. Один Джеральд продолжал пребывать в счастливом и добродушном расположении духа, не замечая быстро текущего времени и праздного ожидания: ведь он был хозяином положения.

Неожиданно в холл бесшумно вошла миссис Крич и окинула всех внимательным властным взглядом. Она еще не сняла шляпку и продолжала оставаться в мешковатом синем шелковом жакете.

— Что случилось, мама? — спросил Джеральд.

— Ничего, совершенно ничего, — рассеянно ответила она, направившись прямиком к Беркину, который в тот момент разговаривал с одним из зятьев Кричей.

— Здравствуйте, мистер Беркин, — приветствовала она его своим низким голосом и, не обращая никакого внимания на остальных гостей, протянула ему руку.

— Миссис Крич, — произнес Беркин мгновенно изменившимся голосом. — У меня не было возможности подойти к вам раньше.

— Я не знаю здесь половины гостей, — продолжала она низким голосом. Ее зять неловко отошел в сторону.

— Вам неприятны незнакомцы? — рассмеялся Беркин. — Я и сам никогда не мог понять, почему нужно развлекать людей по той лишь причине, что они оказались в одной комнате с тобой, почему вообще нужно замечать их.

— Да, именно так, — поддержала его миссис Крич. — И все же от них никуда не деться. Я многих здесь не знаю. Дети представляют их мне: «Мама, это мистер такой-то». И это все. Что стоит за названным именем? И какое мне дело до этого человека и его имени?

Миссис Крич подняла глаза на Беркина. Женщина пугала его, но в то же время ему льстило, что она, почти не замечая других, сразу подошла к нему. Он глядел на ее напряженное, с крупными чертами, умное лицо, но избегал встречаться с серьезным взглядом голубых глаз. Зато обратил внимание на развившиеся и слипшиеся локоны, прикрывавшие изящные, но не вполне чистые уши. Ее шея также не блистала чистотой. Но даже несмотря на это, он ощущал родство с ней — она была ему ближе всех остальных гостей. А ведь он-то, подумал Беркин, моется тщательно — во всяком случае, и шея, и уши у него всегда чистые.

Он слегка улыбнулся своим мыслям. Однако оставался настороже, чувствуя, что он и пожилая, отчужденная от всех женщина ведут себя как заговорщики, как пятая колонна во вражеском стане. Этим он напоминал оленя, который одним ухом прислушивается, нет ли погони, а другим — что его ждет впереди.

— Вообще-то люди ничего особенного собой не представляют, — сказал Беркин, не желая затягивать разговор.

Миссис Крич бросила на него быстрый вопрошающий взгляд, как бы сомневаясь в искренности его слов.

— Что значит — не представляют? — резко спросила она.

— Мало кто из них — личности, — ответил Беркин, углубляясь против воли в проблему. — Они только и умеют молоть языком и хихикать. Без таких было бы куда лучше. Можно сказать, что они вообще не существуют, их здесь нет.

Пока он говорил, миссис Крич не спускала с него глаз.

— Но не мы же их выдумываем, — решительно возразила она.

— Их невозможно выдумать: они не существуют.

— Ну, я бы так категорично не утверждала, — сказала миссис Крич. — Как бы то ни было, они здесь. Не мне решать, есть они или их нет на самом деле. Я знаю только то, что не собираюсь считаться с ними. Нельзя требовать от меня, чтобы я знала их только потому, что они случайно оказались в моем доме. Что до меня, то пусть бы их вообще здесь не было.

— Вот именно, — поддержал ее Беркин.

— Вы согласны? — спросила она.

— Конечно, — опять согласился он.

— И все же они здесь — вот ведь какая неприятность, — продолжала миссис Крич. — Здесь мои зятья, — развивала она свой монолог. — Теперь вышла замуж и Лора, прибавился еще один. А я никак не могу отличить одного от другого. Они подходят ко мне, называют мамой. Я заранее знаю, что они скажут: «Как чувствуете себя, мама?» Мне следовало бы ответить: «Какая я вам мама?» Но что толку? От них никуда не денешься. У меня есть свои дети, и я могу отличить их от детей других женщин.

— Иного и ожидать нельзя, — сказал Беркин.

Миссис Крич удивленно подняла глаза, возможно, забыв о его существовании. И потеряла нить разговора.

Она рассеянно озиралась. Беркин не знал, кого она ищет и о чем думает. Очевидно, увидела сыновей.

— Мои дети все здесь? — внезапно спросила она.

Пораженный и почти испуганный неожиданностью вопроса, Беркин рассмеялся.

— За исключением Джеральда я их едва знаю, — ответил он.

— Джеральд! — воскликнула она. — Он самый уязвимый. Глядя на него, этого не скажешь, правда?

— Пожалуй, — согласился Беркин.

Мать устремила взгляд на старшего сына и некоторое время неотрывно смотрела на него.

— Ох, — издала она непонятный односложный возглас, прозвучавший достаточно цинично, отчего Беркин почувствовал безотчетный страх. Миссис Крич пошла прочь, позабыв о нем, но тут же вернулась.

— Хотелось бы, чтобы у него был друг, — сказала она. — У него никогда не было друга.

Беркин взглянул в ее голубые, серьезно смотрящие на него глаза. Смысл этого взгляда он постичь не мог. «Разве я сторож брату моему?»[6] — почти легкомысленно подумал он.

И тут же вспомнил, пережив некоторый шок, что слова эти принадлежат Каину. Если кто и был Каином, то как раз Джеральд. Но и его трудно назвать Каином, хотя он и убил своего брата. Существует такое понятие как несчастный случай, и тут нельзя делать никаких далеко идущих выводов, пусть даже один брат убил другого. В детстве Джеральд случайно убил брата. И что? Зачем искать клеймо проклятия на том, кто стал виновником несчастного случая? Рождение и смерть человека случайны. Разве не так? Значит, каждая человеческая жизнь зависит от простого случая, и только расы, роды, виды стабильны и универсальны. Или все не так и случайности нет? И все имеет свою причину? Задумавшись, Беркин забыл о стоявшей рядом миссис Крич, как и она забыла о нем.

Нет, в случай он не верил. В каком-то глубинном смысле все связано между собой.

Как раз когда он наконец пришел к такому выводу, к ним подошла одна из дочерей семейства со словами:

— Мамочка, дорогая, пойди и сними шляпку. Через минуту все садятся за стол. Не забывай, у нас парадный обед. — Взяв мать под руку, она увела ее с собой. Беркин тут же вступил в разговор с мужчиной, стоявшим ближе других.

Прозвучал гонг на обед. Мужчины подняли головы, но не двинулись с места. Женщины тоже, казалось, не считали, что звук гонга относится к ним. Прошло пять минут. В дверях появился старый слуга Краузер, его лицо выражало растерянность. Он с мольбой посмотрел на Джеральда. Тот снял с полки крупную витую раковину и, не обращая внимания на присутствующих, подул в нее, издав оглушительный звук — необычный, возбуждающий, от него у всех сильней забилось сердце. Этот зов был почти магическим. Все тут же сбежались, как по сигналу, и дружно направились в столовую.

Джеральд какое-то время выжидал, предоставляя сестре право выступить в роли хозяйки. Он знал, что мать всегда с пренебрежением относится к своим обязанностям. Но сестра просто направилась к своему месту. Тогда он сам в несколько властной манере стал руководить рассаживанием гостей.

Наступило временное затишье: внимание гостей переключилось на hors d’œuvres[7], которые стали разносить. В тишине отчетливо прозвучал спокойный, рассудительный голосок девочки лет тринадцати-четырнадцати с длинными распущенными волосами:

— Джеральд, ты не подумал об отце, когда издавал этот немыслимый рев.

— Разве? — отозвался Джеральд. И, обращаясь к гостям, пояснил: — Отец лег, он неважно себя чувствует.

— Как он сейчас? — спросила одна из замужних дочерей, выглядывая из-за огромного свадебного торта, высившегося посредине стола в блеске искусственных цветов.

— У него ничего не болит, но он чувствует себя усталым, — ответила Уинифред, девочка с длинными волосами.

Разлили вино, голоса зазвучали громче и непринужденнее. В дальнем конце стола сидела мать, ее локоны совсем развились. Соседом матери был Беркин. Время от времени она свирепо оглядывала лица гостей, подавалась вперед и бесцеремонно их рассматривала. Иногда она спрашивала Беркина низким голосом:

— Кто этот молодой человек?

— Не знаю, — осторожно отвечал Беркин.

— Я видела его раньше?

— Не думаю. Я лично не видел.

Такой ответ удовлетворял миссис Крич. Глаза ее устало смыкались, умиротворение разливалось по лицу, делая ее похожей на задремавшую королеву. Но она тут же вздрагивала, на лице возникала светская улыбка, и тогда на краткий миг она превращалась в гостеприимную хозяйку — любезно склонялась к гостям, всем своим видом показывая, как она им рада. Но это длилось недолго; почти сразу же по ее лицу вновь пробегала тень, взгляд обретал угрюмое, хищное выражение; она начинала взирать на всех исподлобья и даже с ненавистью, как затравленный зверь.

— Мама, — обратилась к ней Дайана, красивая девочка, чуть старше Уинифред. — Можно мне вина?

— Да, можно, — разрешила мать автоматически, не вдумываясь в суть просьбы.

И Дайана, подозвав к себе жестом слугу, попросила наполнить бокал.

— Джеральд не может мне запретить, — невозмутимо произнесла девочка, обращаясь ко всей компании.

— Все хорошо, Ди, — дружелюбно отозвался брат. Дайана глотнула из бокала, глядя на него с вызовом.

В доме царила атмосфера непривычной раскованности, граничащей чуть ли не с анархией. Это больше напоминало сознательный вызов авторитетам, чем подлинную свободу. К Джеральду, правда, прислушивались, но не потому, что он занимал определенное положение, а благодаря силе личности. В его мягком голосе присутствовала властная нотка — она заставляла повиноваться остальную молодежь.

Гермиона затеяла спор с новоиспеченным мужем по национальному вопросу.

— Я не согласна, — говорила она. — Мне кажется ошибкой, когда взывают к патриотическим чувствам. Это похоже на конкуренцию между фирмами.

— Как можно такое говорить? — воскликнул Джеральд, страстный спорщик. — Думаю, негоже сравнивать народы с доходными предприятиями, а ведь нацию можно в какой-то степени приравнять к народу. Мне кажется, это обычно и подразумевается.

Возникла небольшая пауза. Джеральд и Гермиона недолюбливали друг друга, но внешне держались подчеркнуто любезно.

— Ты полагаешь, что народ и нация — одно и то же? — проговорила Гермиона задумчиво и нерешительно.

Беркин понимал: она ждет, чтобы он вступил в спор. И покорно заговорил:

— Думаю, Джеральд прав: в основе любого народа лежит определенная нация — по крайней мере, в Европе.

Гермиона опять выдержала паузу, как бы давая этому заявлению устояться. Затем заговорила с подчеркнутой уверенностью в своей правоте:

— Пусть так, но разве патриотизм взывает к национальному инстинкту? А не к собственническому, не к торгашескому? И разве не его имеют в виду, когда говорят о нации?

— Возможно, — сказал Беркин, понимая, что этот спор не к месту и не ко времени.

Однако Джеральд уже завелся.

— У народа может быть свой коммерческий интерес, — заметил он. — Без него нельзя. Народ — своего рода семья. А любая семья должна обеспечить свое будущее. И чтобы обеспечить его, приходится вступать в конкурентные отношения с другими семьями, то бишь нациями. Не вижу причины, почему нельзя этого делать.

И опять Гермиона некоторое время молчала с холодным, не допускающим возражений видом, а потом сказала:

— Мне кажется, пробуждать дух соперничества всегда плохо. Подобные действия ведут к вражде. А враждебные чувства имеют тенденцию нарастать.

— Однако нельзя ведь совсем уничтожить дух соревнования? — не сдавался Джеральд. — Это один из необходимых стимулов развития производства и улучшения жизни.

— Не согласна, — послышался неторопливый голос Гермионы. — Думаю, без него можно обойтись.

— Должен признаться, — вмешался Беркин, — что мне ненавистен дух соревнования. — Гермиона надкусывала хлеб, медленно отводя оставшийся кусок ото рта несколько нелепым движением. Она повернулась к Беркину.

— Да, он тебе ненавистен, — удовлетворенно подтвердила она.

— Он мне претит, — повторил он.

— Да, — прошептала она, успокоенная и довольная.

— Однако, — настаивал Джеральд, — никто не позволит вам отнять средства к существованию у вашего соседа, почему же позволительно одной нации лишить этих средств другую?

Со стороны Гермионы послышалось невнятно выраженное недовольство, оформившееся затем в слова, произнесенные ею с нарочитым безразличием:

— Речь не всегда идет только о собственности, не так ли? Не все ведь упирается в вещи?

Джеральда уязвил намек на якобы продемонстрированный им вульгарный материализм.

— И да, и нет, — ответил он. — Если я пойду и сорву шляпу с головы некоего человека, шляпа автоматически станет символом его свободы. И если он начнет бороться за свою шляпу, это будет борьба за свободу.

Гермиона почувствовала себя загнанной в угол.

— Хорошо, — раздраженно проговорила она. — Однако приводить в споре фантастические примеры не совсем корректно. Зачем какому-то человеку подходить и срывать шляпу с моей головы? Он не станет этого делать.

— Только потому, что такой поступок противозаконен, — заявил Джеральд.

— Не только, — поправил его Беркин. — Девяноста девяти мужчинам из ста не нужна моя шляпа.

— Это спорный вопрос, — возразил Джеральд.

— Все зависит от того, какова шляпа, — засмеялся новобрачный.

— А если данному человеку все же нужна та шляпа, что находится на мне, — сказал Беркин, — то мне придется решать самому, что является для меня большей потерей — шляпа или моя позиция независимого и стоящего над схваткой человека. Если я вступлю в борьбу, то утрачу последнее. Для меня важно, что выбрать — свободное волеизъявление или шляпу.

— Правильно, — сказала Гермиона, глядя на Беркина странным взглядом. — Правильно.

— А вы бы позволили сорвать с вашей головы шляпку? — задала новобрачная вопрос Гермионе.

Сидящая безукоризненно прямо женщина медленно, словно под влиянием наркотиков, повернулась к новой собеседнице.

— Нет, — ответила она жестко своим низким голосом, в нем послышался тихий смешок. — Я никогда не допустила бы, чтоб с моей головы сорвали шляпку.

— А что бы ты сделала? — спросил Джеральд.

— Не знаю, — сказала Гермиона. — Может быть, убила.

Опять раздался этот странный смешок, зловещий и характерный для ее манеры общения.

— Разумеется, я понимаю точку зрения Руперта, который хочет разобраться, что ему дороже — шляпа или спокойствие духа, — сказал Джеральд.

— Спокойствие тела, — уточнил Беркин.

— Хорошо, пусть так, — сказал Джеральд. — Но что бы ты выбрал, доведись тебе решать этот вопрос за всю нацию?

— Не приведи господи, — рассмеялся Беркин.

— Однако допустим, что такое случилось, — настаивал Джеральд.

— Не вижу разницы. Если вместо короны у нации старая шляпа, пусть вор возьмет ее себе.

— А разве народ или нацию может венчать старая шляпа? — не унимался Джеральд.

— Думаю, очень даже может, — сказал Беркин.

— А вот я не уверен, — не согласился Джеральд.

— Я не согласна, Руперт, — вмешалась Гермиона.

— Что делать! — отозвался Беркин.

— А мне по душе старый национальный головной убор, — рассмеялся Джеральд.

— Но ты в нем выглядишь как чучело, — дерзко выкрикнула Дайана, сестра-подросток.

— Вы совсем заморочили нам головы этими старыми шляпами, — воскликнула Лора Крич. — Умолкни, Джеральд! Мы ждем тоста. Давайте выпьем. Наполните бокалы и вперед! Речь! Речь!

Задумавшись о гибели нации или народа, Беркин машинально следил, как наполняют его бокал шампанским. Оно пузырилось у края бокала; когда лакей отошел, Беркин, неожиданно почувствовав при виде охлажденного вина сильнейшую жажду, залпом выпил шампанское. В комнате воцарилось напряженное молчание. Беркину стало мучительно стыдно.

«Случайно или намеренно сделал я это?» — задал он себе вопрос. И решил, что точнее всего будет сказать, что сделал он это «намеренно случайно» — есть такое вульгарное определение. Он оглянулся на приглашенного со стороны лакея. Тот подошел, и в том, как он ступал, ощущалось холодное неодобрение. Беркин подумал, что терпеть не может тосты, лакеев, торжественные приемы и весь род человеческий в большинстве его проявлений. Затем поднялся, чтобы провозгласить тост. Но чувствовал себя при этом отвратительно.

Наконец обед подошел к концу. Кое-кто из мужчин вышел в сад. Там была полянка с цветочными клумбами, за железной оградой простирался небольшой лужок или парк. Вид был чудесный, дорога шла, извиваясь, по краю неглубокого озера и терялась в деревьях. Сквозь прозрачный весенний воздух мерцала вода, деревья на противоположном берегу розовели, пробуждаясь к новой жизни. Коровы джерсейской породы, очаровательные, словно сошедшие с картинки, прижимались к забору бархатными мордами и, жарко дыша, смотрели на людей, возможно, ожидая хлебной корки.

Прислонившись к ограде, Беркин почувствовал на руке влажное и горячее дыхание животного.

— Великолепная порода, очень красивая, — заметил Маршалл, один из зятьев. — Такого молока больше никто не дает.

— Вы правы, — согласился Беркин.

— Ах ты, моя красавица, моя красавица, — вдруг пропищал Маршалл высоким фальцетом, отчего Беркин почувствовал отчаянное желание расхохотаться.

— Кто выиграл гонку, Лаптон? — обратился он к новобрачному, чтобы скрыть приступ подступающего смеха.

Новобрачный вынул изо рта сигару.

— Гонку? — переспросил он, и легкая улыбка пробежала по его лицу. Ему явно не хотелось говорить о беге наперегонки к церкви. — Мы прибежали одновременно. Она первой коснулась двери, но я успел схватить ее за плечо.

— О чем это вы? — заинтересовался Джеральд.

Беркин посвятил его в то, что жених и невеста затеяли беготню перед венчанием.

— Гм, — неодобрительно хмыкнул Джеральд. — А что заставило вас опоздать?

— Лаптон затеял разговор о бессмертии души, — ответил Беркин, — а потом не мог отыскать крючок для застегивания пуговиц.

— Ну и ну! — вскричал Маршалл. — Думать о бессмертии души в день собственной свадьбы! Неужели не нашлось другой темы?

— А что в этом плохого? — спросил новобрачный, его чисто выбритое лицо морского офицера залилось краской.

— Можно подумать, что ты отправлялся на казнь, а не на венчание. Бессмертие души! — повторил Маршалл с издевательской интонацией.

Но его реплика успеха не имела.

— И что ты на этот счет решил? — поинтересовался Джеральд, сразу же навостривший уши, услышав, что речь зашла о метафизическом споре.

— Сегодня душа тебе не потребуется, дорогой, — сказал Маршалл. — Только помешает.

— Господи! Маршалл, пошел бы ты и поговорил с кем-нибудь еще, — воскликнул, не выдержав, Джеральд.

— Да с радостью! — рассердился Маршалл. — Здесь слишком много болтают о душе, черт подери…

И он удалился разгневанный. Джеральд проводил его злым взглядом, который становился по мере удаления плотной фигуры зятя все спокойнее и дружелюбнее.

— Хочу тебе вот что сказать, Лаптон, — произнес Джеральд, резко поворачиваясь к молодожену. — В отличие от Лотти, Лора не привела в семью болвана.

— Утешайся этим, — рассмеялся Беркин.

— Я не обращаю на таких внимания. — Новобрачный тоже засмеялся.

— Но расскажите об этом состязании. Кто его начал? — спросил Джеральд.

— Мы опаздывали. Лора уже поднялась по лестнице на церковный двор, когда подъехала наша коляска. Она увидела Лаптона, и тот стрелой понесся к ней. И тут она побежала. Не понимаю, почему ты так рассердился. Это что, унижает твою фамильную честь?

— Можно сказать и так, — ответил Джеральд. — Если ты за что-то берешься, делай это как следует или не делай вообще.

— Хороший афоризм, — отозвался Беркин.

— Ты со мной не согласен? — спросил Джеральд.

— Отчего же. Но меня утомляет, когда ты начинаешь говорить афоризмами.

— Пошел к черту, Руперт. Не только тебе сыпать ими.

— Вот уж нет. Я пытаюсь избавиться от них, ты же их вечно извлекаешь на свет божий.

Джеральд мрачно усмехнулся его шутке. Затем сделал неуловимое движение бровями, как бы освобождаясь от неприятных мыслей.

— Так ты не веришь в необходимость соблюдать определенные нормы поведения? — строго потребовал он ответа.

— Нормы? Вот уж нет. Ненавижу нормы. Впрочем, для черни они необходимы. Но если ты что-то собой представляешь, слушай только себя и делай то, что нравится.

— Что ты подразумеваешь под «слушай себя»? — спросил Джеральд. — Это из разряда афоризмов или клише?

— Поступай так, как хочется. Порыв Лоры, побежавшей от Лаптона к церковным дверям, кажется мне великолепным. В каком-то смысле это почти шедевр стиля. Действовать спонтанно, повинуясь инстинкту, — одна из труднейших вещей на свете и единственная по-настоящему аристократическая.

— Надеюсь, ты не ждешь, что я отнесусь серьезно к твоим словам? — сказал Джеральд.

— Как раз жду, Джеральд. А я мало от кого этого жду.

— Тогда, боюсь, я тебя разочарую. Ведь по-твоему люди должны делать лишь то, что им нравится.

— Именно это они и делают. Но мне бы хотелось, чтоб они полюбили в себе личность — то, что делает их уникальными, отличными от других. Они же предпочитают подстраиваться под остальных.

— Что касается меня, — решительно произнес Джеральд, — то я бы не хотел жить среди людей, действующих спонтанно и повинующихся импульсу, как ты это называешь. В таком мире все тут же перережут друг другу глотки.

— Из твоих слов можно заключить, что тебе самому хочется перерезать другим глотки.

— Из чего это следует? — сердито спросил Джеральд.

— Никто не станет резать другому горло, если тот сам этого не хочет: если жертва не хочет быть зарезанной, ее не зарежут. Это истина. Чтобы свершилось убийство, нужны двое: убийца и жертва. Жертва — человек, которого можно убить, в глубине души он страстно желает быть убитым.

— Иногда ты несешь дикую чушь, — сказал Джеральд. — Никто не мечтает о том, чтобы ему перерезали горло, хотя многие с удовольствием оказали бы нам подобную услугу.

— Опасная точка зрения, — заметил Беркин. — Неудивительно, что ты боишься самого себя и что ты несчастлив.

— Почему это я боюсь себя? — возмутился Джеральд. — И несчастливым себя тоже не считаю.

— Похоже, у тебя есть потаенное желание быть зарезанным — вот тебе и кажется, что все точат на тебя кинжалы.

— Откуда ты это взял? — изумился Джеральд.

— Да все от тебя, — ответил Беркин.

Мужчины замолчали, между ними возникла странная враждебность, очень близкая к любви. Так случалось всегда, завязавшийся разговор постоянно подводил их к опасной черте, необъяснимой, рискованной близости, которая могла обернуться ненавистью, любовью или и тем, и другим. Расставались они с напускной беспечностью, словно расставание было чем-то незначительным. И действительно считали его таковым. Однако сердце каждого после этих встреч оставалось обожженным. Невидимый огонь сжигал их. Но они никогда не признались бы в этом, желая сохранить легкие приятельские отношения — и не больше. Никаких пылких чувств — это было бы не мужественно и неестественно, считали они, совсем не веря в возможность глубоких отношений между мужчинами, и это неверие мешало развитию сильного, но постоянно подавляемого дружеского порыва.

Глава третья

Классная комната

Школьный день близился к концу. Шел последний урок, в классе была спокойная, ровная атмосфера. Проходили основы ботаники. Парты были завалены сережками орешника и ивы, ученики старательно их рисовали. Но солнце клонилось к закату, рисовать становилось все труднее. Урсула, стоя перед классом, старалась вопросами подвести детей к пониманию структуры и значения соцветия сережек.

Солнечный луч проник в выходящее на запад окно, щедро залил красноватым медным светом класс, обвел золотыми ободками детские головки, ярко осветил стену напротив. Но Урсула этого почти на заметила. Она была занята, день заканчивался, работа нарастала, как мерный прилив, чтобы, достигнув пика, отступить.

Этот день ничем не отличался от остальных, деятельность Урсулы больше всего напоминала состояние транса. Под конец, когда она торопилась закрепить пройденный материал, всегда начиналась некоторая спешка. Она засыпала учеников вопросами, желая увериться в том, что они усвоят необходимые знания к моменту, когда прозвенит звонок. Урсула стояла в тени перед классом, держа в руках соцветия, и, увлеченная объяснением, склонялась к ученикам.

Она слышала скрип двери, но не обратила на это внимания, и потому вздрогнула, увидев рядом с собой в ярко-красных лучах лицо мужчины. Мужчина ждал, когда она обратит на него внимание, его лицо пылало огнем. Урсула ужасно перепугалась. Ей показалось, что она сейчас потеряет сознание. Все подавляемые подсознательные страхи вырвались на волю.

— Я напугал вас? — спросил Беркин, пожимая ей руку. — Я думал, вы слышали, когда я вошел.

— Нет, не слышала, — пролепетала Урсула, еле найдя в себе силы заговорить. Рассмеявшись, Беркин попросил извинения. Урсула не поняла, что его рассмешило.

— Здесь довольно темно, — сказал Беркин. — Не зажечь ли нам свет?

Сделав несколько шагов в сторону, он повернул выключатель. Лампа ярко вспыхнула, осветив и изменив класс: пропала та волшебная магия, которая присутствовала до прихода Беркина. Повернувшись, он с любопытством взглянул на Урсулу. Ее глаза удивленно округлились, губы слегка подрагивали. Казалось, ее внезапно вывели из сна. Красота девушки была живой и нежной, как слабый блик закатного луча на ее лице. Беркин смотрел на нее, испытывая неведомое дотоле наслаждение и ощущая безотчетную радость в сердце.

— Изучаете соцветия? — спросил он, беря с ближайшей парты сережки орешника. — Они уже такие? Не обращал на них внимания в этом году.

Беркин внимательно рассматривал кисточку орешника.

— И красные тоже есть! — сказал он, глядя на малиновое мерцание женских цветков.

Он прошел по классу, проверяя тетради учеников. Урсула следила за его сосредоточенными действиями. Спокойные движения мужчины усмиряли бешеное биение ее сердца. Она стояла, словно зачарованная, глядя, как он движется в каком-то другом по отношению к ней мире. Его присутствие было таким ненавязчивым, что казалось своего рода пустотой в классном пространстве.

Неожиданно он поднял на нее глаза, и от звука его голоса ее сердце забилось сильнее.

— Дайте им цветные карандаши, — сказал Беркин. — Тогда ученики смогут женские цветки раскрашивать красными, а двуполые — желтыми. Я пошел бы по простому пути — только красный и желтый цвета. Очертания тут не очень важны. Здесь нужно подчеркнуть главное.

— У меня нет цветных карандашей, — ответила Урсула.

— Где-то должны быть. Нужны только красные и желтые.

Урсула отправила на поиски одного из учеников.

— Тетради от этого станут неряшливее, — заметила она, густо краснея.

— Не намного, — возразил Беркин. — На такие различия следует непременно обращать внимание. Нужно всегда подчеркивать факт, а не субъективные впечатления. А что здесь факт? Красные остроконечные тычинки женского цветка, свисающие желтые мужские соцветия, желтая пыльца, перелетающая с одних на другие. Зафиксируйте этот факт на картинке, подобно тому, как ребенок рисует лицо — глаза, нос, рот, зубы, вот так… — И он стал рисовать на доске.

За стеклянными дверями класса замаячила еще одна фигура. То была Гермиона Роддайс. Беркин пошел и открыл ей дверь.

— Увидела твою машину, — сказала ему Гермиона. — Не возражаешь, что я отыскала тебя? Ужасно захотелось увидеть, как ты работаешь.

Она остановила на нем долгий интимный, игривый взгляд и издала короткий смешок. И только потом повернулась к Урсуле, наблюдавшей вместе со всем классом эту маленькую сценку между любовниками.

— Здравствуйте, мисс Брэнгуэн, — тихо проворковала Гермиона в своей странной певучей манере, которую можно было принять за иронию. — Вы не против моего присутствия?

Серые глаза насмешливо изучали Урсулу, словно Гермиона ее оценивала.

— Конечно, нет, — ответила Урсула.

— Вы уверены? — повторила Гермиона невозмутимо и даже с какой-то наполовину наигранной издевкой.

— Естественно. Я буду рада, — рассмеялась Урсула, слегка взволнованная и смущенная тем, что Гермиона принуждает ее согласиться и стоит слишком близко, словно они подруги, а какие они подруги?

Именно такого ответа и ждала Гермиона. Удовлетворенная, она повернулась к Беркину.

— Чем ты занимаешься? — проворковала она с притворным интересом.

— Соцветиями, — ответил он.

— Правда? — воскликнула Гермиона. — А что ты о них знаешь? — Все это произносилось ею в насмешливой, слегка дразнящей манере, как будто вся затея была игрой. Она тоже взяла в руку веточку с кистью, как бы желая понять источник интереса Беркина.

Гермиона странно смотрелась в классной комнате в своем широком поношенном плаще из зеленоватой ткани с рельефным тускло-золотистым узором. Стоячий воротник и подбивка плаща были из темного меха. Под плащом — платье из дорогой ткани цвета лаванды, тоже отделанное мехом, на голове аккуратная маленькая шляпка из тусклого зеленовато-золотистого материала и меха. Высокая Гермиона производила странное впечатление; казалось, она сошла с холста новомодного экспериментального художника.

— Ты видела красноватую завязь, из которой потом вырастают орехи? Когда-нибудь обращала на нее внимание? — спросил ее Беркин и, подойдя ближе, показал сережку на ветке, которую Гермиона держала в руке.

— Нет, — ответила она. — А что она собой представляет?

— Вот эти маленькие цветки дают семена, а длинные сережки — пыльцу, опыляющую цветки.

— Опыляющую цветки! — повторила Гермиона, внимательно разглядывая кисть.

— Вот из этих маленьких красных точек завяжутся орехи — при условии, что на них попадет пыльца с сережек.

— Маленькие язычки пламени, маленькие язычки пламени, — тихо пробормотала Гермиона. Некоторое время она молча рассматривала крошечные бутончики, в которых трепетали красные тычинки.

— Разве они не прекрасны? Я думаю, прекрасны, — говорила она, придвигаясь ближе к Беркину и указывая на красные волоски длинным белым пальцем.

— Ты никогда не замечала их раньше? — спросил Беркин.

— Никогда, — ответила она.

— А вот теперь ты никогда не пройдешь мимо, — сказал он.

— Теперь я всегда буду их видеть, — повторила Гермиона. — Большое тебе спасибо, что показал. Они такие красивые — маленькие красные язычки…

Ее интерес был необычным, граничащим с восторгом. Она забыла и о Беркине, и об Урсуле. Маленькие красные цветочки мистическим образом ее заворожили.

Урок окончился, тетради собрали, и классная комната наконец опустела. А Гермиона все сидела за столом, подперев руками подбородок, устремив ввысь свое узкое бледное лицо, и ничего не замечала вокруг. Беркин подошел к окну, глядя из ярко освещенной комнаты на серый бесцветный мир по другую сторону стекла, где моросил бесшумный дождь. Урсула убирала в шкаф учебный материал.

Через некоторое время Гермиона поднялась и подошла к ней.

— Это правда, что ваша сестра вернулась домой? — спросила она.

— Да, — ответила Урсула.

— И что, ей нравится в Бельдовере?

— Нет.

— Удивительно, что она сразу же не сбежала. Чтобы вынести уродство здешних мест, требуется призвать на помощь все свое мужество. Приезжайте ко мне в гости. Приезжайте погостить вместе с сестрой в Бредэлби.

— Большое спасибо, — поблагодарила ее Урсула.

— Тогда я пришлю вам приглашение, — сказала Гермиона. — Как вы думаете, ваша сестра согласится приехать? Я буду рада. Я в восторге от нее. И нахожу некоторые ее работы изумительными. У меня есть две трясогузки, вырезанные ею из дерева и раскрашенные, — может быть, вы их видели?

— Нет, — ответила Урсула.

— Они необыкновенны — результат яркой вспышки вдохновения…

— Ее деревянные миниатюры действительно очень необычны, — согласилась Урсула.

— Поразительно красивы, полны первобытной страсти…

— Удивительно, что она так предана миниатюре. Она постоянно создает маленькие вещички, которые можно держать в руках, — птиц и мелких животных. И любит смотреть в театральный бинокль не с того конца, ей хочется видеть мир уменьшенным. Почему это, как вы думаете?

Гермиона свысока окинула Урсулу долгим бесстрастным оценивающим взглядом, взволновавшим молодую женщину.

— Действительно любопытно, — отозвалась наконец Гермиона. — Возможно, мелкие вещи кажутся ей более утонченными…

— Но ведь это не так. Разве можно сказать, что мышь утонченнее льва?

Гермиона вновь надолго остановила на Урсуле задумчивый взгляд; казалось, она следит за развитием собственной мысли, не очень прислушиваясь к собеседнице.

— Не знаю, — ответила она. И тут же вкрадчиво пропела, подзывая мужчину: — Руперт, Руперт!

Беркин молча подошел к ней.

— Мелкие вещи утонченнее крупных? — спросила она со сдержанным смешком, как бы задавая вопрос в шутку.

— Понятия не имею, — ответил он.

— Ненавижу утонченность, — заявила Урсула.

Гермиона медленно окинула ее взглядом.

— Вот как? — сказала она.

— Утонченность всегда казалась мне признаком слабости, — с вызовом, словно ее престиж оказался под угрозой, объявила Урсула.

Но Гермиона ее не слушала. Внезапно она нахмурилась и, задумавшись, насупила брови; казалось, ей трудно заставить себя заговорить.

— Руперт, ты действительно так считаешь, — начала она, словно не замечая присутствия Урсулы, — ты действительно считаешь, что это стоит делать? Стоит пробуждать у детей сознание?

По лицу Беркина пробежала тень, он с трудом сдержал ярость. У него были впалые щеки и неестественно бледное лицо. Эта женщина задела его за живое своим серьезным вопросом о самосознании.

— Никто не пробуждает у них сознание. Оно пробуждается само, — ответил Беркин.

— А как ты думаешь, стоит стимулировать, убыстрять процесс созревания? Разве не будет лучше, если они ничего не узнают о соцветии и будут видеть орешник в целом, не вдаваясь в детали, не имея всех этих знаний?

— А что лучше для тебя — знать или не знать, что вот эти маленькие красные цветочки станут орехами после того, как на них попадет пыльца? — сердито спросил Беркин. В его голосе слышались жесткие, презрительные нотки.

Гермиона молчала, по-прежнему устремив ввысь отрешенный взгляд. Беркин кипел от гнева.

— Не знаю, — ответила она неуверенно. — Не знаю.

— Но знание — все для тебя, в нем вся твоя жизнь, — вырвалось у него.

Гермиона медленно перевела на него взгляд.

— Разве?

— Знать — главное для тебя, в этом ты вся; у тебя есть только знание, — вскричал Беркин. — Ты не видишь реальных деревьев или плодов, ты только о них говоришь.

Гермиона опять помолчала.

— Ты так думаешь? — произнесла она наконец с тем же неподражаемым спокойствием. И капризно поинтересовалась: — О каких плодах ты говоришь, Руперт?

— О райском яблоке, — ответил он с раздражением, ненавидя себя за слабость к метафорам..

— Ага, — сказала Гермиона. У нее был усталый вид. Некоторое время все молчали. Затем, с трудом превозмогая себя, она продолжила, шутливо проговорив нараспев: — Не будем говорить обо мне, Руперт. Неужели ты всерьез думаешь, что эти дети будут лучше, богаче, счастливее, обретя знания, неужели ты в это веришь? А может, лучше оставить их такими, какие они есть, не оказывая на них воздействия? Не лучше ли им остаться животными, обыкновенными животными, грубыми, жестокими, любыми, но только не обладать самосознанием, лишающим их стихийного начала.

Беркин и Урсула думали, что Гермиона завершила свою речь, но у нее в горле что-то заклокотало, и она вновь заговорила:

— Лучше им быть кем угодно, чем вырасти искалеченными, искалеченными духовно, искалеченными эмоционально, отброшенными назад, обращенными против себя, не способными… — Гермиона крепко сжала кулак, словно находясь в трансе, — не способными на непроизвольное действие, осмотрительными, отягощенными проблемой выбора, никогда не теряющими головы…

И опять они решили, что речь закончена. Но как только Беркин собрался ответить, Гермиона продолжила свою пылкую речь…

— Никогда не теряющими головы, не выходящими из себя, всегда осмотрительными, всегда помнящими о своем благополучии. Разве есть что-нибудь хуже этого? Да лучше быть животными, простыми животными, лишенными разума, чем такими, такими ничтожествами…

— Неужели ты полагаешь, что именно знание делает нас неживыми и эгоистичными? — спросил он сердито.

Широко раскрыв глаза, Гермиона медленно перевела их на Беркина.

— Да, — ответила она и замолчала, не спуская с него рассеянного взгляда. Затем усталым отрешенным жестом потерла лоб. Этот жест еще больше взбесил Беркина.

— Все дело в разуме, — продолжала Гермиона, — и он несет смерть. — Она медленно подняла на мужчину глаза: — Разве наш разум, — при этих словах непроизвольная конвульсия сотрясла ее тело, — не является нашей смертью? Разве не он разрушает нашу естественность, наши инстинкты? Разве молодые люди в наши дни не становятся мертвецами прежде, чем начинают жить?

— Все потому, что у них слишком мало, а не слишком много разума, — жестко возразил Беркин.

— Ты уверен? — вскричала она. — Я склонна думать иначе. Они чудовищно интеллектуальные, до предела отягощенные сознанием.

— Да они всего лишь находятся в плену ограниченного набора ложных представлений, — воскликнул он.

Гермиона не обратила никакого внимания на его слова, продолжив свои экстатические вопросы.

— Обретая знания, разве мы не теряем все остальное? — патетически вопрошала она. — Если я знаю все о цветке, разве тем самым я не теряю его, оставляя себе только знание о нем? Разве мы не подменяем реальность ее тенью, а саму жизнь мертвым знанием? И что после этого оно мне дает? Что дает мне все знание мира? Да ничего.

— Это только слова, — сказал Беркин. — Знание для тебя — все. Взять хоть твой анимализм, он лишь в твоей голове. Ты не хочешь быть животным, тебе хочется наблюдать в себе животные инстинкты и умозрительно наслаждаться этим. Это вторично и более ущербно, чем самый узколобый интеллектуализм. Твоя тяга к страстям и животным инстинктам — не что иное, как самая последняя и худшая форма интеллектуализма. Ты жаждешь испытать страсти и животные инстинкты, но только умозрительно, в сознании. Все свершается в твоей голове, в твоей черепной коробке. Но ты не хочешь знать, что происходит на самом деле, ты предпочитаешь обманывать себя, что вполне соответствует твоей натуре.

Гермиона перенесла его выпад с решительным и злобным выражением лица. Урсула не знала, куда деваться от удивления и стыда. Ненависть этих двух людей друг к другу пугала ее.

— Все это похоже на поведение леди из Шалота[8], — продолжил Беркин громким, лишенным выражения голосом. Казалось, он обвинял Гермиону перед невидимой аудиторией. — У тебя есть зеркальце, твоя неуемная воля, твоя извечная умозрительность, тесный мирок твоего сознания и ничего, кроме этого. В этом зеркале есть все, что тебе нужно. Но теперь, зайдя в тупик, ты хочешь вернуться назад и уподобиться дикарям, не имеющим никаких знаний. Ты хочешь жить одними ощущениями и «страстями».

Последнее слово он произнес с явной издевкой. Гермиона дрожала от ярости и злобы, потеряв дар речи, словно больная пифия[9] в Дельфах.

— То, что ты называешь страстью, — ложь, — продолжал яростно Беркин. — Это совсем не страсть, это твоя воля. Тебе необходимо все захватить и всем завладеть. Тебе нужно властвовать. А почему? Да потому, что ты неживая, ты не знаешь темной чувственной плоти жизни. Ты лишена чувственности. У тебя есть только воля, тщеславное сознание, жажда власти и знания.

Во взгляде, который он послал Гермионе, смешались ненависть и презрение, а также боль, ибо она страдала, и стыд, потому что это страдание причинил он. Его охватило импульсивное желание пасть на колени и молить о прощении. Но тут новая волна неудержимого гнева накатила на него. Позабыв о жалости, он превратился в страстный глас:

— Стихийность! — вскричал он. — Ты и стихийность! Да ты самое расчетливое существо из всех, кто когда-либо ходил или ползал. Непосредственной ты можешь быть только по расчету, это ты можешь. Ведь ты хочешь иметь все в своем распоряжении, в своем преднамеренно избирательном сознании. Заключить все в свою омерзительную черепушку, которую следовало бы расколоть, как орех. А иначе ничего не изменится, ты останешься все той же, пока твой череп не хрустнет, как раздавленное насекомое. Только тогда ты, может быть, превратишься в непосредственную, страстную женщину, наделенную естественной чувственностью. А пока твои желания сродни порнографии: ты разглядываешь себя в зеркалах, наблюдая за действиями нагого животного, чтобы потом перенести их в сознание, сделать ментальными.

В атмосфере ощущался привкус насилия — слишком много было сказано того, что невозможно простить. Однако после этой речи Урсула задумалась над решением собственных проблем. Вид у нее был бледный и отрешенный.

— Чувственное восприятие действительно так необходимо? — озадаченно спросила Урсула.

Взглянув на девушку, Беркин принялся внимательно растолковывать ей свою точку зрения.

— Да, — ответил он, — больше всего на свете. Это конечная цель — тайное великое знание, недоступное разуму, тайное стихийное существование. С одной стороны, это смерть для личности, но одновременно переход на другой уровень бытия.

— Но как такое может быть? Где, как не в человеческом мозгу, заключается знание? — спросила Урсула, не в силах постичь смысл его слов.

— В крови, — ответил он, — когда разум и внешний мир тонут во тьме — все должно сгинуть, обернуться потопом. Тогда-то в этой осязаемой тьме вы обретете себя в демоническом обличье…

— А почему так уж нужно быть в демоническом обличье? — спросила она.

— Где женщина о демоне рыдала[10], — процитировал Беркин. — Почему, не знаю.

Неожиданно, словно из небытия, воскресла Гермиона.

— Он ужасный сатанист, правда? — подчеркнуто растягивая слова, проговорила она необычно резонирующим голосом, перешедшим в резкий издевательский смешок. Обе женщины с издевкой смотрели на Беркина, их насмешливые взгляды обращали его в ничтожество. Гермиона расхохоталась резким смехом одержавшей победу женщины, она презрительно смотрела на него, словно перед ней был не мужчина, а кастрат.

— Нет, — возразил он. — Ты настоящий демон, пожирающий жизнь.

Она посмотрела на него долгим взглядом, злобным и презрительным.

— Ты, похоже, разбираешься в этих вопросах? — сказала она с холодной насмешливостью.

— Достаточно, — отозвался он, и его лицо показалось Гермионе вырезанным из закаленной стали. Ее охватило чувство невыносимого отчаяния и одновременно облегчения, свободы. Она непринужденно, как к хорошей знакомой, обратилась к Урсуле: — Так вы приедете в Бредэлби?

— С удовольствием, — ответила та.

Гермиона посмотрела на нее удовлетворенным, задумчивым и странно отсутствующим взглядом, как будто мысли ее витали в другом месте.

— Очень рада, — сказала она, беря себя в руки. — Недельки через две. Подходит? Я напишу вам сюда, на школу. Хорошо. И вы обязательно приедете? Хорошо. Я буду рада. До свидания! До свидания!

Гермиона протянула руку и заглянула в глаза другой женщины. Она увидела в Урсуле неожиданную соперницу, и это открытие странным образом ее подбодрило. К тому же она собралась уходить, а это всегда давало ей ощущение силы и превосходства. Более того, она уводила с собой мужчину, пусть и ненавидящего ее.

Беркин с отрешенным видом стоял в стороне. Когда же пришел его черед прощаться, он вновь заговорил:

— Существует пропасть между чувственным, живым существованием и порочным умозрительным распутством, которым занимаются люди нашего круга. По ночам у нас всегда горит электричество, мы наблюдаем за собой, у нас никогда не отключается разум. Чтобы познать чувственную реальность, нужно полностью отключить разум и волю. Это необходимо. Прежде чем начать жить, нужно отречься от себя прежнего. Но мы очень тщеславны — вот в чем корень зла. Мы тщеславны и не горды. В нас нет ни капли гордости, мы полны тщеславия, чрезвычайно довольные собственным искусственным существованием. И скорее умрем, чем откажемся от мелкого самодовольного своеволия.

Беркину никто не возражал. Обе женщины хранили враждебное молчание. Казалось, он выступал с речью на митинге. Гермиона не обращала на него внимания, лишь неприязненно передернула плечами.

Урсула украдкой следила за Беркином, не осознавая полностью, что же все-таки она видит. Физически он был очень привлекателен — за худобой и бледностью ощущалась скрытая мощь, — она, словно голос за кадром, открывала о нем новое знание. Эта мощь таилась в изломе бровей, линии подбородка, тонких изысканных очертаниях, передающих неповторимую красоту самой жизни. Урсула не могла определить, что это такое, однако остро ощущала исходящие от мужчины силу и внутреннюю свободу.

— Но разве мы не обладаем, сами по себе, естественной чувственностью? — спросила она, обращаясь к Беркину, — в ее зеленоватых глазах мелькнул, как вызов, золотистый огонек смеха. И тут же в его глазах и бровях вспыхнула в ответ странно беспечная и удивительно привлекательная улыбка, не затронувшая, однако, сурово сжатых губ.

— Нет, — ответил он. — Не обладаем. Мы слишком эгоистичны.

— Но дело ведь не в тщеславии, — воскликнула Урсула.

— Только в нем, и ни в чем другом.

Она искренне изумилась такому ответу.

— А вам не кажется, что больше всего люди кичатся своей сексуальной силой? — спросила она.

— Поэтому их и нельзя назвать чувственными, они всего лишь сладострастные, а это совсем другое. Такие люди всегда помнят о себе, они настолько самодовольны, что вместо того, чтобы освободиться и жить в ином мире, вращающемся вокруг другого центра, они…

— Не сомневаюсь, что вы хотите выпить чашечку чая, не так ли? — проговорила Гермиона, подчеркнуто заботливо обращаясь к Урсуле. — Ведь вы работали целый день.

Беркин резко замолчал. Ярость и досада пронзили Урсулу. Лицо мужчины окаменело. Он попрощался так, словно перестал ее замечать.

Они ушли. Некоторое время Урсула стояла, глядя на закрывшуюся за ними дверь. Потом выключила свет и села на стул, потрясенная и потерянная. И вдруг неожиданно разрыдалась, слезы текли рекой, но что это было — слезы радости или горя — она не понимала.

Глава четвертая

Ныряльщик

Прошла неделя. В субботу зарядил дождь, легкий моросящий дождик, который то начинал накрапывать, то прекращался. В один из светлых промежутков Гудрун и Урсула отправились на прогулку в направлении Уилли-Уотер. День был пасмурный, птицы звонко распевали на распушившихся молодой зеленью ветках, земля спешила покрыться растительностью. Женщины шли проворно, их бодрили и радовали доносящиеся из туманной дымки еле различимые, нежные утренние шумы. У дороги стоял обсыпанный белыми влажными цветами терн, золотистые крошечные тычинки нежно поблескивали в белом кружеве. В сероватом воздухе загадочно светились багровые ветки, высокий кустарник призрачно мерцал и только при приближении к нему становился самим собой. Утро было как первый день творения.

Сестры подошли к озеру. Внизу, вклиниваясь в затянутую влажной дымкой лужайку и рощицу, простиралась таинственная сероватая гладь воды. Из придорожных кустов жизнь заявляла о себе оживленными звуками, птицы щебетали, перебивая друг друга; доносился таинственный плеск воды.

Женщины медленно шли вперед. У края озера, недалеко от дороги, стоял под каштаном обросший мхом лодочный домик, рядом располагался небольшой причал, где легкой тенью на свинцовой глади покачивалась лодка, привязанная к зеленому обветшалому столбу. В преддверии лета все было смутно и призрачно.

Неожиданно из лодочного домика выскользнула белая фигура и, молниеносно пробежав по старому дощатому помосту, нырнула в озеро, описав светлую дугу и вызвав мощный всплеск; почти тут же пловец вынырнул на поверхность, оказавшись в центре расходящихся по воде кругов. Теперь все это призрачное водное царство принадлежало ему. Он скользил по незамутненной серой глади существующей извечно воды.

Стоя у каменной стены, Гудрун следила за пловцом.

— Как я ему завидую! — проговорила она тихим, полным тайного желания голосом.

— Брр, — поежилась Урсула. — Вода такая холодная!

— Ты права. Но все же как прекрасно вот так плыть!

Сестры стояли и следили за пловцом, который мелкими ритмичными движениями продвигался все дальше по серой водной глади под аркой из тумана и склоненных над водой деревьев.

— Разве ты не хотела бы быть на его месте? — спросила Гудрун, глядя на Урсулу.

— Хотела бы, — ответила Урсула. — Впрочем, не уверена, очень сыро.

— Вовсе нет, — неохотно сказала Гудрун. Она неотрывно, словно зачарованная, следила за тем, что происходило на поверхности озера. Проплыв немного, мужчина повернул обратно и теперь смотрел в ту сторону, где стояли у стены женщины. Идущая от его рук слабая волна не помешала сестрам разглядеть разрумянившееся лицо; они поняли, что он их заметил.

— Это Джеральд Крич, — сказала Урсула.

— Я вижу, — отозвалась Гудрун.

Она неподвижно стояла, вглядываясь в лицо упорно плывущего человека, — оно то погружалось в воду, то выныривало из нее. Он видел их из другой стихии и, будучи сейчас властелином одного из миров, радовался своему преимуществу. Неуязвимый и совершенный, он испытывал наслаждение от энергичных, рассекающих воду бросков собственного тела и обжигающе холодной воды. Он видел стоящих на берегу женщин, они провожали его глазами, и это было ему приятно. Он поднял над водой руку, приветствуя их.

— Он нам машет, — сказала Урсула.

— Да, — отозвалась Гудрун. Они продолжали смотреть в его сторону. Джеральд помахал снова. Странно, что он узнал их, несмотря на расстояние.

— Он похож на нибелунга, — рассмеялась Урсула. Гудрун промолчала, все так же глядя на воду.

Неожиданно Джеральд развернулся и быстро поплыл кролем в противоположную сторону. Он был один сейчас, один и в полной безопасности посреди водной стихии, принадлежавшей только ему. Он наслаждался ощущением одиночества в обособленном мире, бесспорном и абсолютном. Разрезая воду ногами, пронзая ее всем своим телом, он был счастлив, не ощущая никаких уз или оков — только он и вода вокруг.

Гудрун едва ли не до боли завидовала ему. Даже это недолгое пребывание в полном одиночестве посреди водной стихии казалось ей столь желанным, что она, стоя на берегу, ощутила себя отверженной.

— Господи, как же здорово быть мужчиной! — воскликнула она.

— Что ты имеешь в виду? — удивилась Урсула.

— Свободу, независимость, движение! — продолжала необычно раскрасневшаяся и сияющая Гудрун. — Если ты мужчина и чего-то хочешь, ты просто это делаешь. У тебя нет той тысячи препятствий, что всегда стоят перед женщиной.

Урсуле стало интересно, что вызвало у Гудрун этот взрыв эмоций. Она не могла этого понять.

— А что бы ты хотела сделать? — спросила она.

— Ничего, — воскликнула Гудрун, отвергая подозрение в личной заинтересованности. — Однако предположим, что у меня есть желание. Предположим, я тоже хотела бы сейчас поплавать. Но это невозможно — вступает в силу один из негласных запретов: я не имею права сбросить одежду и нырнуть в воду. Разве это не смехотворно, разве это не мешает жить?

Гудрун раскраснелась, она просто клокотала от ярости; все это озадачило Урсулу.

Сестры зашагали по дороге дальше. Они шли через рощицу немного ниже Шортлендза и не могли не бросить взгляд на длинный низкий дом, величественно проступавший в утреннем тумане. Кедры клонились к его окнам. Гудрун особенно внимательно разглядывала дом.

— Тебе не кажется, что он красивый? — спросила она.

— Очень красивый, — ответила Урсула. — Мирный и уютный.

— В нем есть стиль и чувство эпохи.

— Какой эпохи?

— Наверняка восемнадцатый век… Дороти Вордсворт и Джейн Остин[11], разве не так?

Урсула рассмеялась.

— Разве не так? — повторила вопрос Гудрун.

— Возможно. Однако не думаю, что Кричи так уж озабочены сохранением исторического колорита. Мне известно, что Джеральд устанавливает частную электростанцию, чтобы провести в дом электричество, и не пропускает ни одного новейшего усовершенствования.

Гудрун нетерпеливо пожала плечами.

— Без этого не обойтись, — сказала она.

— Да уж, — рассмеялась Урсула. — В Джеральде энергии хватит на несколько поколений. За это его терпеть не могут. Того, кто ему мешает, он просто берет за шиворот и отбрасывает со своего пути. Когда он все в имении усовершенствует, ему нечем будет заняться, и тогда придется умереть. Чего-чего, а энергии у него хоть отбавляй.

— Да, этого у него не отнять, — согласилась Гудрун. — Скажу больше, я еще ни разу не встречала такого мужчину. Вопрос в том, на что направлена его энергия, на что она тратится.

— На это просто ответить, — сказала Урсула. — На использование новейших устройств.

— Похоже, что так, — согласилась Гудрун.

— Ты знаешь, что он застрелил своего брата? — спросила сестру Урсула.

— Застрелил брата? — воскликнула Гудрун, хмурясь и этим выражая неодобрение.

— Неужели ты не знала? Я думала, знаешь. Они играли с ружьем. Джеральд велел брату смотреть в дуло, ружье оказалось заряженным, и у мальчика снесло полголовы. Не правда ли, жуткая история?

— Ужасная! — вскричала Гудрун. — Давно это случилось?

— О да! Они были совсем детьми, — сказала Урсула. — Это один из самых страшных случаев, какие я знаю.

— Он, конечно, не знал, что ружье заряжено?

— Естественно. Ружье было старое, много лет провалялось в конюшне. Никому даже в голову не приходило, что из него можно стрелять или что оно заряжено. Но какой ужас, что такое случилось!

— Страшно подумать! — воскликнула Гудрун. — И самое ужасное, что несчастье произошло с ребенком: ведь ему всю жизнь предстоит винить себя за это. Только вообрази себе, два мальчика играют вместе — и вдруг ниоткуда, безо всяких причин, на них обрушивается такое. Урсула, это очень страшно! Это одна из тех вещей, которые я не могу вынести. Убийство — куда ни шло: ведь за ним стоит чья-то воля. Но когда случается такое…

— Возможно, и тут не обошлось без некоего подсознательного импульса, — сказала Урсула. — За игрой в войну всегда стоит извечное желание убивать, ты так не думаешь?

— Желание! — холодно и даже несколько высокомерно проговорила Гудрун. — Не думаю, чтобы они играли в войну. Скорее всего, один сказал другому: «Загляни в дуло, а я нажму на курок, и посмотрим, что будет». Нет сомнений — это чистой воды несчастный случай.

— Нет, — возразила Урсула. — Даже зная, что ружье не заряжено, я никогда бы не спустила курок, если б кто-то смотрел в дуло. Простой инстинкт не позволит этого сделать.

Гудрун помолчала, но было видно, что она не разделяет мнения сестры.

— Естественно, — проговорила она ледяным голосом. — Если ты женщина и к тому же взрослая, то инстинктивно удержишься от такого поступка. Но я не понимаю, какое отношение это имеет к игре двух мальчишек.

Голос ее звучал сухо и раздраженно.

— Имеет, — упорствовала Урсула. В этот момент сестры услышали в нескольких метрах от себя громкий женский голос:

— Черт возьми!

Пройдя немного вперед, они увидели по другую сторону забора Лору Крич и Гермиону Роддайс; Лора Крич пыталась открыть калитку, чтобы выйти наружу. Урсула поторопилась прийти ей на помощь и подняла затвор.

— Большое спасибо, — поблагодарила ее раскрасневшаяся, похожая на амазонку Лора, выглядевшая немного смущенной. — Что-то не в порядке с петлями.

— Да, — согласилась Урсула. — Они очень тугие.

— Странно! — воскликнула Лора.

— Здравствуйте! — пропела с лужайки Гермиона, как только убедилась, что ее услышат. — Прекрасная погода! Гуляете? Хорошо. Не правда ли, молодая зелень просто великолепна? Такая красивая, такая яркая. Доброе утро, доброе утро… Вы ведь навестите меня? Большое спасибо. Значит, на следующей неделе, хорошо… до свидания, до свидания…

Гудрун и Урсула стояли, глядя, как она медленно кивает головой и, вымученно улыбаясь, машет рукой, как бы отпуская их. Странная, высокая, пугающая фигура с падающими на глаза густыми белокурыми волосами. Сестры двинулись дальше с ощущением, что им позволили уйти, — так отпускают подчиненных. Четыре женщины расстались.

Когда сестры отошли достаточно далеко, Урсула с пылающими от негодования щеками проговорила:

— Я нахожу ее невыносимой.

— Кого? Гермиону Роддайс? — спросила Гудрун. — Почему?

— Она ведет себя вызывающе.

— Что такого вызывающего ты в ней видишь? — холодно поинтересовалась Гудрун.

— Все ее поведение вызывающе. Это невыносимо. Она груба в обращении с людьми. Просто издевается. Нахалка. «Приезжайте меня навестить» — это говорится так, словно мы прыгать должны от счастья, что нас удостоили такой чести.

— Не понимаю, Урсула, почему это тебя так волнует? — спросила Гудрун, не в силах скрыть раздражения. — Всем известно, что независимые женщины, порвавшие с аристократическим окружением, всегда отличаются дерзким нравом.

— Но в этом нет необходимости, это вульгарно! — воскликнула Урсула.

— Я так не считаю. А если бы и считала — pour moi elle n’existe pas[12]. Я не допущу, чтобы она дерзила мне.

— Думаешь, ты ей нравишься?

— Конечно, не думаю.

— Тогда зачем она зовет тебя в Бредэлби погостить?

Гудрун пожала плечами.

— В конце концов, у нее хватает ума понять, что мы не такие, как все, — ответила она. — Уж дурочкой ее никак не назовешь. А я скорее предпочту иметь дело с тем, кто мне не нравится, чем с заурядной женщиной, цепляющейся за свой круг. Гермиона Роддайс многим рискует.

Урсула некоторое время обдумывала слова сестры.

— Сомневаюсь, — возразила она. — Ничем она не рискует. Мы что, должны восхищаться ею, зная, что она может пригласить нас, школьных учительниц, к себе без всякого риска для себя?

— Вот именно, — подтвердила Гудрун. — Подумай, ведь множество женщин не осмелились бы так поступить! Она лучшим образом использует свое положение. Думаю, на ее месте мы вели бы себя так же.

— Ну уж нет, — возразила Урсула. — Ни за что. Мне было бы скучно. Никогда не стала бы тратить время на подобные игры. Это infra dig[13].

Сестры напоминали ножницы, разрезающие все, что оказывается между ними, или нож и точильный камень — когда один затачивается о другой.

— Ей следует возблагодарить небо, если мы удостоим ее своим посещением, — неожиданно воскликнула Урсула. — Ты ослепительно красива, в тысячу раз красивее ее, она никогда такой не была и не будет, и, на мой взгляд, в тысячу раз лучше одета: ведь она никогда не выглядит свежей и естественной, как цветок, а напротив, кажется старообразной и искусственной; и кроме того, мы многих умнее.

— Вне всякого сомнения! — согласилась Гудрун.

— И это следует признавать, — прибавила Урсула.

— Конечно, — сказала Гудрун. — Но со временем ты поймешь, что шикарнее всего быть совершенно обыкновенной, простой и заурядной, как женщина с улицы, создать своего рода шедевр — не копию такой женщины, а ее художественное воплощение…

— Какой ужас! — вскричала Урсула.

— Да, Урсула, это может показаться ужасным. Но надо изображать ту, что является поразительно à terre[14], настолько à terre, что ясно: это художественное воплощение заурядности.

— Скучно становиться тем, кто не интереснее тебя, — засмеялась Урсула.

— Очень скучно, — подхватила Гудрун. — Ты права, Урсула, это действительно скучно, ты нашла правильное слово. Хочется говорить высоким слогом и произносить речи в духе Корнеля[15].

Возбужденная собственным остроумием, Гудрун вся раскраснелась.

— Хочется быть лебедем среди гусей, — сказала Урсула.

— Точно! — воскликнула Гудрун. — Лебедем среди гусей.

— Все старательно играют роли гадких утят, — продолжала Урсула с шутливым смехом. — А вот я совсем не чувствую себя скромным и трогательным гадким утенком. Я на самом деле ощущаю себя лебедем в стае гусей и ничего не могу с этим поделать. Меня заставляют так себя чувствовать. И плевать, что обо мне думают. Je m’en fiche[16].

Гудрун бросила на Урсулу странный взгляд, полный смутной зависти и неприязни.

— Единственно правильная вещь — это презирать их всех, всех подряд, — сказала она.

Сестры вернулись домой, стали читать, разговаривать, работать в ожидании понедельника, начала занятий в школе. Урсула часто задумывалась, чего еще она ждет, помимо начала и конца рабочей недели, начала и конца каникул. И так проходит жизнь! Иногда ей казалось, что жизнь будет так длиться и дальше и никогда ничего в ней уже не изменится, и тогда Урсулу охватывал тихий ужас. Но она никогда с этим внутренне не примирялась. У нее был живой ум, а жизнь напоминала росток, который постепенно зрел, но еще не пробился сквозь землю.

Глава пятая

В поезде

Приблизительно в то же время Беркина вызвали в Лондон. Он не задерживался подолгу в одном месте, хотя имел квартиру в Ноттингеме: чаще всего он работал в этом городе. Однако Беркин бывал и в Лондоне, и в Оксфорде. Ему приходилось много ездить, его жизнь была, по сути, не устоявшейся, не вошедшей в определенную колею, лишенной определенного ритма и органичной цели.

На платформе вокзала он заметил Джеральда Крича, тот в ожидании поезда читал газету. Беркин находился от него в некотором отдалении, в окружении людей. Инстинктивно он никогда ни к кому не подходил первым.

Время от времени, в характерной для него манере, Джеральд поднимал голову и оглядывался. Хотя газету он читал внимательно, ему также необходимо было следить за происходящим вокруг, словно он обладал раздвоенным сознанием. Обдумывая заинтересовавший его газетный материал, Джеральд в то же время не упускал из вида то, что происходило вокруг. Наблюдавшего за ним Беркина эта раздвоенность раздражала. Он также заметил, что Джеральд всегда держится настороже с другими людьми, хотя умеет скрыть это под внешней доброжелательностью и светскостью.

Беркин вздрогнул, увидев, как приветливая улыбка осветила заметившего его Джеральда, тот тут же направился к нему, еще издали протягивая для приветствия руку.

— Здравствуй, Руперт! Куда держишь путь?

— В Лондон. Полагаю, и ты туда же.

— Ты прав…

Джеральд с интересом смотрел на Беркина.

— Хочешь, поедем вместе? — предложил он.

— Разве ты не всегда путешествуешь первым классом?

— Не выношу тамошней публики, — ответил Джеральд. — Третий будет в самый раз. В поезде есть вагон-ресторан, там можно выпить чаю.

Не зная, о чем еще говорить, мужчины одновременно взглянули на вокзальные часы.

— Что тебя так заинтересовало в газете? — спросил Беркин.

Джеральд метнул на него быстрый взгляд.

— Удивительно, чего только не пишут в газетах, — сказал он. — Вот две передовые статьи, — Джеральд протянул «Дейли телеграф», — полные обычного журналистского трепа, — он бегло просмотрел колонки, — и тут же рядом небольшое… не знаю, как назвать… возможно, эссе, где говорится, что должен прийти человек, который откроет для нас новые ценности, провозгласит новые истины, научит новому отношению к жизни, — в противном случае через несколько лет все мы превратимся в ничтожеств, а страна — в руины…

— Думаю, это такой же журналистский треп, как и все остальное, — сказал Беркин.

— Нет, похоже, автор действительно так считает — статья искренняя, — отозвался Джеральд.

— Дай взглянуть, — попросил Беркин, протягивая руку за газетой.

Подошел поезд, они вошли в вагон и сели напротив друг друга за столик у окна в вагоне-ресторане. Беркин бегло просмотрел статью и взглянул на Джеральда, который дожидался его реакции.

— Думаю, автор честен — насколько способен, — сказал он.

— Ты с этим согласен? И мы на самом деле нуждаемся в новом Евангелии? — спросил Джеральд.

Беркин пожал плечами.

— Я думаю, что люди, болтающие о необходимости новой религии, меньше других способны принять нечто новое. Они действительно хотят перемен. Но хорошенько всмотреться в жизнь, которую сами создали и затем отвергли, разнести вдребезги прежних кумиров — нет, на это они не пойдут. Чтобы появилось нечто новое, нужно всей душой хотеть избавиться от старого — даже в самом себе.

Джеральд внимательно следил за развитием его мысли.

— Значит, ты считаешь, что вначале следует покончить с нынешним существованием, просто взять и послать его к чертям собачьим? — спросил он.

— Нынешнее существование? Да, именно так я считаю. Нужно сломать ему хребет, или мы высохнем внутри него, как в тесном кожаном футляре. Ведь кожа больше не растягивается.

В глазах у Джеральда зажегся веселый огонек, он смотрел на Беркина с интересом и холодным любопытством.

— И с чего ты предлагаешь начать? Наверное, с реформирования общественного порядка? — спросил он.

Беркин слегка нахмурил брови. Этот разговор затронул его за живое.

— Я вообще ничего не предлагаю. Если мы действительно захотим чего-то лучшего, то разнесем старые устои. До тех пор все идеи, все попытки что-то предложить — всего лишь нудная игра для людей с большим самомнением.

Вспыхнувший было огонек померк в глазах Джеральда, и, глядя холодным взглядом на Беркина, он произнес:

— Значит, дела очень плохи?

— Хуже не бывает.

Огонек вновь вспыхнул.

— В чем конкретно?

— Да во всем, — сказал Беркин. — Все мы отчаянные лгуны. Наше любимое занятие — лгать самим себе. У нас есть идеал совершенного мира, чистого, добродетельного и богатого. И потому мы, по мере сил, загрязняем землю; жизнь — это грязный труд, как у копошащихся в навозе насекомых, и все для того, чтобы ваши шахтеры могли поставить у себя дома фортепиано, вы — завести лакеев, автомобиль и жить в новомодном доме, а мы — как нация — гордиться «Ритцем» или империей, Габи Дели[17] и воскресными газетами. Все это очень печально.

Джеральду потребовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями после этой тирады.

— Ты хочешь, чтобы мы не жили в домах, вернулись к природе? — спросил он.

— Ничего я не хочу. Люди делают только то, что хотят и могут. Будь они способны на другое, все изменилось бы.

Джеральд вновь задумался. Он не собирался обижаться на Беркина.

— А тебе не кажется, что фортепиано, как ты его называешь, — это символ чего-то настоящего, реального желания сделать жизнь шахтера более возвышенной?

— Возвышенной! — вскричал Беркин. — Как же! Поразительные высоты фортепианного великолепия! Обладатель инструмента сразу же вырастает в глазах соседей. Вырастает на несколько футов, как в брокенском тумане, и все из-за пианино, и это его радует. Он и живет ради этого брокенского эффекта — своего отражения в глазах окружающих. И ты здесь ничем от него не отличаешься. Если ты кажешься значительным другим людям, то и сам считаешь себя таковым. Ради этого ты усердно трудишься на своих угольных шахтах. Добывая столько угля, что на нем можно приготовить пять тысяч обедов в день, ты становишься в пять тысяч раз значительнее, чем если бы варил обед только себе.

— Надеюсь, — рассмеялся Джеральд.

— Неужели ты не понимаешь, — продолжал Беркин, — что, помогая соседу прокормиться, ты ничем не лучше человека, который кормит только себя. «Я ем, ты ешь, он ест, мы едим, вы едите, они едят…» Ну и что с того? Зачем человеку распространяться на все спряжение? Мне достаточно первого лица единственного числа.

— Приходится начинать с материальных вещей, — сказал Джеральд.

Беркин проигнорировал это замечание.

— Но мы должны жить ради чего-то, — прибавил Джеральд, — ведь мы не скот, которому достаточно щипать траву.

— Скажи мне, вот ты для чего живешь? — спросил Беркин.

На лице Джеральда отразилось недоумение.

— Для чего я живу? — переспросил он. — Полагаю, чтобы работать, что-то производить, поскольку мое существование предполагает какую-то цель. Если от этого отвлечься, то я живу ради самой жизни.

— А в чем цель твоей работы? Добывать с каждым днем больше тысяч тонн угля? А что будет, когда мы полностью обеспечим себя углем, мебелью с плюшевой обивкой, пианино, когда у всех на обед будет тушеный кролик, у всех будут теплые жилища и набитые животы, а молодые девицы будут играть для нас на пианино? Что произойдет, когда материальные проблемы будут решены по справедливости?

Джеральд сидел, посмеиваясь над ироничным монологом другого мужчины. В то же время он обдумывал его слова.

— До этого еще далеко, — возразил он. — У многих нет ни кролика, ни огня, чтобы его сварить.

— Значит, пока ты рубаешь уголек, я должен гоняться за кроликом? — съехидничал Беркин.

— Что-то вроде того, — ответил Джеральд.

Беркин внимательно всматривался в него. Под видимым добродушием он видел в Джеральде бесчувственность и даже странную озлобленность — ее не могла замаскировать благопристойная маска рачительного хозяина.

— Джеральд, — сказал он, — а ведь я тебя, пожалуй, ненавижу.

— Я знаю, — отозвался Джеральд. — Но почему?

Несколько минут Беркин размышлял с непроницаемым видом.

— Хотелось бы знать, понимаешь ли ты, что тоже меня ненавидишь? — проговорил он наконец. — Питаешь ли ты сознательное ко мне отвращение, ненавидишь ли мистической ненавистью? У меня бывают такие странные моменты, когда моя ненависть к тебе обретает космические формы.

Захваченный врасплох и даже несколько озадаченный, Джеральд не знал толком, что сказать.

— Возможно, временами я ненавижу тебя, — сказал он. — Но я не осознаю этой ненависти, не сосредотачиваюсь на ней, можно сказать.

— Тем хуже, — была реакция Беркина.

Джеральд с любопытством наблюдал за ним. Он не совсем понимал, что за всем этим кроется.

— Тем хуже? — переспросил он.

Мужчины помолчали, слышался только стук колес. Лицо Беркина помрачнело, брови сурово насупились. Джеральд осторожно и внимательно следил за ним, прикидывая, что бы все это значило. Понять, куда клонит Беркин, он не мог.

Внезапно Беркин посмотрел Джеральду прямо в глаза взглядом, который было трудно вынести.

— Какова главная цель твоей жизни, Джеральд? — спросил он.

Вопрос вновь застал Джеральда врасплох. Он не мог понять ход мысли своего друга. Шутит он или говорит серьезно?

— Трудно ответить вот так, сразу, без подготовки, — ответил он с легкой иронией в голосе.

— Думаешь ли ты, что жизнь сводится к тому, чтобы просто жить? — спросил Беркин прямо и очень серьезно.

— Моя жизнь? — переспросил Джеральд.

— Да.

На этот раз в молчании Джеральда чувствовалась особенная озадаченность.

— Не могу ответить на твой вопрос, — сказал он. — До сих пор она не сводилась только к этому.

— А что ее составляло?

— Ну, открытие разных вещей, обретение опыта и конкретная работа.

Беркин свел брови — резкие складки прорезали лоб.

— Я думаю, — начал он, — каждому нужна одна по-настоящему чистая цель; на мой взгляд, такой может считаться любовь. Но я никого не люблю по-настоящему — во всяком случае, сейчас.

— А раньше любил? — спросил Джеральд.

— И да и нет, — ответил Беркин.

— То есть не раз и навсегда?

— Да, не навсегда.

— И я тоже, — признался Джеральд.

— А ты хотел бы? — спросил Беркин.

Джеральд посмотрел в глаза другого мужчины долгим, почти сардоническим взглядом.

— Не знаю, — ответил он.

— А я хочу. Хочу любить.

— Хочешь?

— Да. Хочу полюбить раз и навсегда.

— Раз и навсегда, — повторил Джеральд. И на мгновение задумался.

— Только одну женщину? — спросил он. Вечернее солнце, заливавшее поля за окном желтым светом, высветило восторженное и непреклонное выражение на лице Беркина. Но Джеральд не разгадал его смысла.

— Да, одну, — произнес Беркин.

Однако Джеральд в его словах услышал только настойчивое желание, а не уверенность.

— А я не верю, что одна только женщина может заполнить мою жизнь, — сказал Джеральд.

— Хочешь сказать, что любовь к женщине не может стать стержнем и смыслом твоей жизни? — спросил Беркин.

Глаза Джеральда сузились, в них вспыхнул странный опасный огонек.

— Такая мысль не приходила мне в голову, — ответил он.

— Нет? Тогда что является для тебя жизненным стержнем?

— Не знаю. Хотелось бы, чтобы мне это сказали. Насколько я могу судить, его вообще нет. Он поддерживается искусственно разными социальными механизмами.

Беркин задумался над словами Джеральда, словно ему что-то открылось.

— Я согласен, что жизнь утратила стержень, — проговорил наконец он. — Старые идеалы давно мертвы, на их месте зияющая пустота. Единственное, что еще возможно, как мне кажется, это совершенный союз с женщиной, своего рода идеальный брак.

— Значит ли это, что если такого союза нет, то вообще ничего нет? — спросил Джеральд.

— Похоже на то, если нет Бога.

— Тогда нам придется туго, — заключил Джеральд и повернулся к окну, глядя на пролетающий мимо позолоченный солнцем пейзаж.

Беркин не мог не отметить красоту и мужественность лица собеседника и с трудом сохранил равнодушный вид.

— Так по-твоему, у нас нет шансов? — спросил Беркин.

— Да, если наша жизнь зависит только от встречи с женщиной, одной-единственной, — ответил Джеральд. — По крайней мере, у меня.

Беркин почти сердито посмотрел на него.

— Ты скептик по природе, — сказал он.

— Просто я чувствую то, что чувствую, — отозвался Джеральд. Мужественный и проницательный взгляд голубых глаз не без иронии остановился на Беркине. Тот ответил ему взглядом, полным гнева, который быстро сменился замешательством, потом сомнением, а затем заискрился теплотой и смехом.

— Этот вопрос меня очень беспокоит, Джеральд, — признался он.

— Вижу, — отозвался Джеральд, заливаясь громким, здоровым смехом.

Джеральда подсознательно притягивал собеседник. Ему хотелось находиться рядом, быть в сфере его влияния. В Беркине он ощущал нечто родное. Все же остальное его не очень заботило. Он чувствовал, что ему, Джеральду, открыты более глубокие и вечные истины, чем его другу. Он ощущал себя старше, более сведущим во многом. В Беркине он любил пылкость чувств и энергию, а также яркую речь; он наслаждался остроумием, игрой слов и рождающимися у друга мгновенными ассоциациями. Содержание речей его мало волновало: он считал, что мыслит правильнее.

Беркин это понял. Он понял, что Джеральд стремится его любить, не принимая всерьез. И это знание заставило его принять более сухой и холодный тон. Поезд несся вперед, а Беркин сидел, глядя в окно и позабыв о Джеральде, который перестал для него существовать.

Он смотрел на простиравшуюся в вечернем свете землю за окном и думал: «Что ж, если человечество погибнет, если наше племя сгинет, как Содом, но останется этот прекрасный вечер и залитые светом земля и деревья, то я не в обиде. То, что одушевляет их, присутствует здесь и никогда не будет утрачено. В конце концов, что есть человечество как не одно из проявлений непостижимого? И если этого проявления не станет, это будет означать, что оно исчерпано и закрыто. Нельзя недооценивать того, что выражается или должно быть выражено. Оно присутствует сейчас в этом сияющем вечере. Пусть человечество исчезнет — его время прошло. Но творческие поиски не прекратятся. Человечество более не является единственным выражением непостижимого. Оно пройденный этап. Будет новое воплощение. Пусть человечество сгинет как можно скорее».

Джеральд перебил его мысли, спросив:

— Где ты останавливаешься в Лондоне?

Беркин поднял глаза.

— У одного мужчины в Сохо. Я вношу часть арендной платы за дом и живу там когда хочу.

— Прекрасный выход — иметь даже такое жилье, — оценил Джеральд.

— В целом, да. Но мне там не очень нравится. Я устаю от людей, которых там вижу.

— А что за люди?

— Художники, музыканты, лондонская богема — самая расчетливая и скупердяйская богема на свете. Впрочем, там есть несколько приличных людей, приличных в некоторых отношениях. Они настоящие ниспровергатели устоев — живут только отрицанием и неприятием — во всяком случае, ориентированы на отрицание.

— Кто они? Художники, музыканты?

— Художники, музыканты, литераторы, прихлебатели, натурщицы, молодые люди с современными взглядами; те, что бросают вызов традициям, но сами ничего собой не представляют. Недоучившиеся в университете молодые люди и девушки из тех, что предпочитают жить независимой жизнью, так они это называют.

— Нравы свободные? — спросил Джеральд.

Беркин понял, что в друге проснулось любопытство.

— В каком-то смысле — да, в каком-то — нет. Несмотря на их вызывающее поведение, все довольно стильно.

В голубых глазах друга Беркин увидел огонек вожделения, замешанного на любопытстве. Он видел также, как тот хорош собой. Джеральд был необыкновенно привлекателен; казалось, кровь в нем просто кипит. Голубые глаза горели ярким, но холодным огнем, тело было красиво особой, медлительной красотой движений.

— Мы могли бы увидеться: я пробуду в Лондоне два или три дня, — сказал Джеральд.

— Идет, — согласился Беркин. — В театр или мюзик-холл идти не хочется, предлагаю заскочить ко мне и самому убедиться, кто такие Холлидей и его банда.

— Спасибо, с радостью, — рассмеялся Джеральд. — А что ты делаешь сегодня вечером?

— Я договорился с Холлидеем о встрече в кафе «Помпадур». Местечко не блеск, но ничего лучшего нет.

— Где это? — спросил Джеральд.

— На Пикадилли-Серкус.

— Понятно… Я могу туда заглянуть?

— Конечно. Может быть, это тебя развлечет.

Смеркалось. Они уже проехали Бедфорд. Беркин вглядывался в сельские пейзажи за окном, и сердце щемило от чувства безысходности. Такое случалось всякий раз, когда он подъезжал к Лондону. Отвращение к человечеству, к большей его части нарастало и становилось похожим на болезнь.

Он бормотал про себя, как человек, приговоренный к смерти:

Где безмятежные краски заката разлились

На мили и мили…

Джеральд, чуткий, с обостренным восприятием подался вперед, спросив с улыбкой:

— Что ты там шепчешь?

Беркин посмотрел на него, засмеялся и повторил:

Где безмятежные краски заката разлились

На мили и мили

Над лугами зелеными, где облачка стад

Будто бы спят…[18]

Теперь и Джеральд смотрел на сельский пейзаж. Беркин, вдруг почувствовав себя усталым и подавленным, сказал ему:

— Когда поезд приближается к Лондону, я всегда чувствую себя обреченным и впадаю в такое отчаяние, такое уныние, словно наступил конец света.

— Да что ты говоришь? — удивился Джеральд. — Значит, конец света пугает тебя?

Беркин нерешительно пожал плечами.

— Даже не знаю, — признался он. — Наверное, пугает, когда кажется неизбежным и в то же время не наступает. Но тягостное чувство, очень тягостное, порождают люди.

В глазах Джеральда мелькнула довольная улыбка.

— Вот как? — переспросил он, осуждающе глядя на другого мужчину.

Через несколько минут состав уже мчался по уродливым окраинам Лондона. Пассажиры в нетерпении ждали момента, когда смогут покинуть поезд. И вот он наконец въехал под огромную арку вокзала, ужасную тень, отбрасываемую городом. Теперь Беркин взял себя в руки.

Мужчины сели в одно такси.

— Ты не чувствуешь себя одним из этих изгоев? — спросил Беркин Джеральда, когда они сидели в маленьком, быстро мчащемся огороженном мирке, глядя на широкую и уродливую улицу.

— Нет, — засмеялся Джеральд.

— Тут сама смерть, — сказал Беркин.

Глава шестая

Crème de menthe[19]

Через несколько часов они вновь встретились в кафе. Пройдя сквозь вращающиеся двери, Джеральд оказался в большом шикарном зале; в табачном дыму смутно вырисовывались головы и лица пьющих людей, повторяясь ad infinitum[20] в огромных зеркалах на стенах, так что вошедшему казалось, что он попал в призрачный мир, целиком состоящий из пьющих и создающих немолчный гул теней в атмосфере сизого дыма. Только обтягивающий сиденья красный плюш вносил некоторую основательность в этот легкомысленный веселящийся мирок. Джеральд медленно шел меж столиков, внимательно приглядываясь к сидящим, а те, в свою очередь, при его приближении тоже поднимали призрачные лица. Похоже, он вступил в особый мир, новый, сверкающий, до отказа забитый падшими душами, и это веселило и развлекало его. Он смотрел поверх расплывающихся, эфемерных лиц над столиками, залиты необычным светом. И тут он увидел Беркина — тот, приподнявшись, махал ему.

За столиком, рядом с Беркином, сидела девица с белокурыми, коротко подстриженными, как принято в артистической среде, волосами, слегка вьющимися за ушами. Миниатюрная, хрупкая, бледнолицая, с наивным выражением в огромных голубых глазах… Хрупкое сложение делало ее похожей на нежный цветок, что не сочеталось с обольстительно развязной манерой общения, и от этого контраста в глазах Джеральда зажглись искорки.

Беркин, который показался Джеральду тихим, нереальным и словно выключенным из ситуации, представил девушку как мисс Даррингтон. Та несколько неохотно протянула Джеральду руку, не сводя с него печального, откровенного взгляда. Его словно ударило током, и он сел.

Подошел официант. Джеральд бросил взгляд на бокалы Беркина и девушки. Беркин пил жидкость зеленоватого цвета. Перед мисс Даррингтон стояла маленькая рюмка для ликера, на дне которой оставалось не больше капли.

— Хотите выпить еще что-нибудь?

— Коньяку, — сказала девушка и, проглотив оставшуюся каплю, отставила рюмку.

Официант отошел.

— Нет, — продолжила девушка свой разговор с Беркином. — Он не знает, что я вевнулась. Увидев меня здесь, он очень вазгневается.

Иногда она произносила «в» вместо «р», и это делало ее речь похожей на детский лепет, придавая оттенок жеманности, что соответствовало облику девушки. Ее печальный голос звучал монотонно.

— А где он? — поинтересовался Беркин.

— Дает частное пведставление у леди Шеллгроув, — ответила девушка. — Уоренз тоже там.

Все помолчали.

— Ну и что ты собираешься делать? — спросил Беркин спокойным, покровительственным тоном.

Девушка угрюмо молчала. Вопрос ей явно пришелся не по вкусу.

— Ничего не собиваюсь. Попвобую завтра догововиться о сеансах позивования.

— Куда отправишься?

— Сначала к Бентли. Но боюсь, он злится на меня за то, что я сбежала.

— Когда он писал Мадонну?

— Да. И если даст мне от вовот пововот, пойду к Кармартену.

— Кармартену?

— Фредерику Кармартену. Он фотограф.

— А… Шифон и обнаженные плечи…

— Да. Но он очень повядочный человек.

Снова воцарилось молчание.

— А как у тебя дела с Джулиусом? — спросил Беркин.

— Никак, — ответила девушка. — Я пвосто его не замечаю.

— Вы окончательно разошлись?

Ничего не ответив, она отвернулась с угрюмым видом.

Еще один молодой человек торопливо подошел к их столику.

— Привет, Беркин! Привет, Минетта! Когда ты вернулась? — спросил он нетерпеливо.

— Сегодня.

— А Холлидею это известно?

— Не знаю. Мне на это наплевать.

— Ха-ха! Буря еще не утихла? Можно к вам присесть?

— У меня серьезный вазговор с Вупертом, — ответила она холодно, но по-детски просящим голосом.

— Ага, исповедуешься? Что ж, для души полезно, — сказал молодой человек. — Тогда до встречи.

И, бросив быстрый взгляд в сторону Беркина и Джеральда, отошел, вильнув полами пиджака.

Все это время на Джеральда совсем не обращали внимания. И все же он чувствовал, что девушка физически постоянно ощущает его соседство. Он выжидал, прислушиваясь к разговору и пытаясь связать воедино отдельные факты.

— Ты будешь жить в Доме? — спросила девушка Беркина.

— Три дня, — ответил тот. — А ты?

— Еще не знаю где. Я всегда могу остановиться у Берты.

Снова возникла пауза.

Неожиданно девушка повернулась к Джеральду и заговорила вежливо и сдержанно, как женщина, понимающая, что ее социальное положение ниже, чем у собеседника, и вместе с тем делающая попытку поскорее установить в общении с мужчиной дух camaraderie[21].

— Вы хорошо знаете Лондон?

— Не сказал бы, — рассмеялся Джеральд. — Я бывал здесь достаточно часто, но ни разу не посещал это место.

— Значит, вы не художник? — спросила девушка тоном, который переводил его в разряд чужаков.

— Нет, — ответил он.

— Он солдат, путешественник и Наполеон в промышленности, — сказал Беркин, словно давал Джеральду рекомендацию для допуска в круг богемы.

— Вы военный? — спросила девушка с холодным, но живым любопытством.

— Теперь уже нет, несколько лет назад я вышел в отставку, — ответил Джеральд.

— Он участвовал в последней войне, — прибавил Беркин.

— Правда? — удивилась девушка.

— Еще путешествовал по Амазонке, а теперь управляет угольными шахтами, — продолжал Беркин.

Девушка смотрела на Джеральда, не скрывая спокойного любопытства. Он же, услышав эту характеристику, рассмеялся. И в то же время испытал прилив гордости, чувствуя, как его распирает мужская сила. Голубые проницательные глаза зажглись смехом, румяное лицо в обрамлении белокурых волос излучало довольство и жизненную энергию. Он заинтересовал девушку.

— Как долго вы здесь пробудете? — спросила она.

— День или два, — ответил Джеральд. — Но особой спешки нет.

Девушка по-прежнему неотрывно смотрела на него широко раскрытыми глазами — это интриговало и возбуждало. Джеральд остро и с удовольствием сознавал свою привлекательность, ощущая в себе силу и особый животный магнетизм. Он постоянно чувствовал обращенный к нему открытый и беззащитный взгляд голубых глаз. Ее распахнутые, похожие на цветы глаза были красивы, а устремленный на него взгляд ничего не скрывал. Глаза радужно переливались подобно тому, как нефть переливается на воде. В кафе было жарко, и девушка сидела без шляпки; ее скромная блузка свободного покроя была без всякого выреза — «под горлышко», но пошита из дорогого желтого крепдешина, ниспадающего тяжелыми и мягкими складками от нежной юной шеи и гибких запястий. Она была действительно красива строгой, совершенной красотой, черты ее лица были правильные и соразмерные, блестящие белокурые волосы, разделенные прямым пробором, падали волнами по обе стороны головы, подчеркивая тонкую шею; простая по форме и чудесная по цвету блузка не скрывала изящных плечиков. Девушка держалась спокойно, почти отчужденно, была как бы сама по себе и постоянно настороже.

Джеральда тянуло к ней. Он радостно ощущал свою безграничную власть над девушкой, испытывая инстинктивное влечение, граничащее с жестокостью. Ведь она была жертвой. Джеральд знал, что девушка в его власти, и был великодушен. Его тело пронизывал ток, сила которого могла полностью ее разрушить. Она замерла в ожидании, сдавшись на милость победителя.

Некоторое время они болтали о пустяках. Неожиданно Беркин проговорил:

— А вот и Джулиус! — и поднялся из-за столика, подзывая жестом вошедшего мужчину. Девушка, не двигаясь с места, повернула почти злобным движением голову и бросила взгляд через плечо. Джеральд видел, как колыхнулись, прикрыв уши, ее густые белокурые волосы. Он понял, что она внимательно следит за приближающимся мужчиной, и тоже стал присматриваться к нему. Это был смуглый стройный молодой человек, длинные и густые темные волосы свисали из-под его черной шляпы; он неловко пробирался меж столиков, а на его лице играла простодушная, мягкая и какая-то бесцветная улыбка. Он шел к Беркину, торопясь поздороваться.

Уже у самого столика он заметил девушку, резко отпрянул, позеленел, проговорил высоким, почти визгливым голосом:

— Минетта, что ты здесь делаешь?

Услышав крик, посетители насторожились, как звери. На губах Холлидея мелькнула глупая улыбка. Девушка ничего не ответила, только остановила на нем ледяной взгляд, в котором отразилась безграничная горечь знания и определенное бессилие. Она была слабее его.

— Почему ты вернулась? — воскликнул Холлидей тем же визгливым голосом. — Я же велел тебе не возвращаться.

Девушка продолжала молчать, глядя все тем же тяжелым ледяным взглядом прямо в глаза мужчине, который продолжал стоять у соседнего столика, словно искал там защиту.

— Не притворяйся, ты сам хотел, чтобы она вернулась. Иди сюда и садись, — сказал ему Беркин.

— Ну, уж нет, этого я не хотел. Я велел ей не возвращаться. Зачем ты вернулась, Минетта?

— К тебе это не имеет никакого отношения, — ответила девушка, кипя от возмущения.

— Тогда зачем? — визгливо выкрикнул Холлидей.

— Она поступает как хочет, — вступился Беркин. — Сядешь ты или нет?

— Нет. Рядом с Минеттой не сяду, — продолжал визжать Холлидей.

— Не бойся, я тебя не трону, — сказала девушка резко, но с покровительственной ноткой в голосе.

Подойдя к столику, Холлидей сел и, положив руку на сердце, воскликнул:

— Как я разволновался! Минетта, никогда больше так не поступай! Зачем ты вернулась?

— К тебе это не имеет отношения, — повторила она.

— Ты это уже говорила! — завизжал он снова.

Девушка отвернулась от него, обратившись к Джеральду Кричу. У того блестели глаза: сцена его забавляла.

— Вы боялись дикавей? — спросила девушка спокойным и лишенным интонации детским голосом.

— Да нет, не очень. В целом дикари не опасны, они словно еще не родились, их нельзя по-настоящему бояться. Сразу ясно, что ими можно управлять.

— Вот как? Значит, они не свивепые?

— Не очень. К слову сказать, на свете не так уж много свирепых существ. И среди людей, и среди животных. Мало кто действительно опасен.

— Разве что в стаде, — перебил его Беркин.

— Неужели дикави не опасны? А я думала, они убивают тут же, не мовгнув глазом.

— Правда? — рассмеялся Джеральд. — Дикарей явно переоценивают. Они такие же люди, как и все остальные, и, познакомившись с вами, успокаиваются.

— Значит, быть путешественником не так уж и опасно? И особенной смелости не нужно?

— Можно сказать и так. Тут больше трудностей, чем опасностей.

— А вам никогда не было страшно?

— В жизни? Не знаю. Кое-чего я боюсь — быть запертым или связанным. Боюсь быть связанным по рукам и ногам.

Она не сводила с него глаз, и этот не отпускающий его наивный взгляд очень волновал Джеральда, хотя наружно он выглядел спокойным. Чувствовать, как девушка вытягивает правду о нем из самых глубин его существа, — в этом было особое наслаждение. Ей хотелось его узнать. Ее взгляд, казалось, проникал прямо под кожу. Джеральд понимал, что девушка в его власти, она обречена на связь с ним, должна видеть его и знать. И это пробуждало в нем необычное радостное волнение. Он также чувствовал, что она сама упадет ему в руки и подчинится. Девушка смотрела на него преданным, почти рабским взглядом, ничего другого не видя. Ее интересовало далеко не все, что он говорил, а только то, что он рассказывал о себе, ей хотелось проникнуть в тайну его существа, в его мужской опыт.

На лице Джеральда играла недобрая усмешка, за ней таились огонь и подсознательное возбуждение. Он сидел, положив руки на стол; эти загорелые, довольно зловещие руки, в которых, несмотря на их красивую форму, было нечто звериное, как бы тянулись к девушке. Его руки очаровали ее. Она поняла, что покорена.

К столику подходили разные мужчины, чтобы перекинуться парой слов с Беркином и Холлидеем. Джеральд тихо спросил Минетту:

— Откуда вы приехали?

— Из деревни, — ответила Минетта тихо, но достаточно отчетливо. Лицо ее напряглось. Время от времени она переводила взгляд на Холлидея, и раз ее глаза ярко вспыхнули. Но привлекательный молодой человек полностью ее игнорировал; похоже, он и правда побаивался девушку. Некоторое время Минетта не замечала Джеральда. Он, видно, еще не полностью завоевал ее.

— А какое отношение ко всему этому имеет Холлидей? — спросил он все тем же тихим голосом.

Она ответила не сразу. Наконец неохотно проговорила:

— Он настоял, чтобы я жила с ним, а теперь хочет вышвырнуть. И не позволяет уйти ни к кому другому. Хочет, чтобы я похоронила себя в деревне. И твердит, что я преследую его и что от меня нельзя избавиться.

— Сам не понимает, чего хочет, — сказал Джеральд.

— Чтобы понимать, нужно иметь голову, — сказала девушка. — Он делает то, что ему скажут. И никогда — что хочет сам: он просто не понимает, что хочет. Самое настоящее дитя.

Джеральд взглянул на Холлидея, на его мягкое, несколько порочное лицо. Эта мягкость была привлекательна, она говорила о доброй, нежной натуре, которая располагала к себе.

— Но у него же нет над вами власти, надеюсь? — спросил Джеральд.

— Понимаете, он заставил меня жить с ним, когда я этого совсем не хотела, — ответила она. — Пришел ко мне, плакал в три ручья и говорил, что если я не вернусь, он этого не вынесет. Говорил, что никуда не собирался уходить и останется со мною навсегда. И заставил-таки меня вернуться. Потом всякий раз это повторялось снова. А теперь, когда я жду ребенка, он дает мне сто фунтов, чтобы сплавить в деревню и больше никогда не видеть и не слышать меня. Но я не стану этого делать после того…

На лице Джеральда отразилось недоумение.

— У вас будет ребенок? — недоверчиво спросил он. Глядя на девушку, в это верилось с трудом: слишком уж молода она была, да и сам образ ее жизни плохо вязался с материнством.

Девушка внимательно посмотрела на Джеральда; в ее голубых детских глазах появилось новое, чуть заметное выражение, говорившее о том, что ей известен порок, темная бездна и безрассудство. Затаенное пламя коснулось его сердца.

— Да, — сказала она. — Разве это не свинство?

— Вы не хотите ребенка?

— Конечно, нет, — решительно заявила она.

— А какой срок? — поинтересовался Джеральд.

— Десять недель, — ответила девушка.

Все это время она не спускала с него глаз. Он же молчал, задумавшись. Затем, потеряв интерес к теме разговора и приняв равнодушный вид, спросил участливым тоном:

— Здесь хорошо кормят? Может, заказать что-нибудь?

— Спасибо, — отозвалась она. — Обожаю устрицы.

— Вот и отлично, — сказал Джеральд. — Будем есть устрицы. — И он подозвал официанта.

Холлидей никак себя не проявлял, пока перед девушкой не поставили тарелку. Тогда он неожиданно воскликнул:

— Минетта, нельзя есть устрицы, когда пьешь коньяк.

— Какое тебе до этого дело? — сказала она.

— Никакого, никакого, — выкрикнул Холлидей. — Но устрицы не совместимы с коньяком.

— Я не пью коньяк, — заявила девушка и выплеснула ему в лицо остатки спиртного. Холлидей пронзительно взвизгнул. Она же продолжала сидеть с безучастным видом.

— Минетта, что с тобой? — испуганно вскричал Холлидей.

У Джеральда окрепла догадка, что Холлидей боится девушки и еще — что он получает удовольствие от этого страха. Казалось, он наслаждается им, как и ненавистью к девушке, муссирует их, извлекая максимум удовольствия.

— Минетта, ты же обещала не мучить его, — обратился к девушке еще один молодой человек. Выговор выдавал в нем студента Итона.

— Я его не мучаю, — ответила она.

— Хочешь выпить? — спросил все тот же юноша, смуглый, с гладкой кожей, полный скрытой энергии.

— Я не люблю портер, Максим, — сказала девушка.

— Закажи шампанское, — тихо шепнул кто-то интеллигентным голосом.

Джеральд вдруг понял, что шепчут ему.

— А не выпить ли нам шампанского? — предложил он, посмеиваясь.

— Да, пожалуйста. И пвошу, если можно, сухого, прошепелявила по-детски девушка.

Джеральд наблюдал, как она ест устрицы. Ее манеры за столом были безукоризненны; изящными пальчиками с очень чувствительными, по-видимому, подушечками, она мелкими, отточенными движениями управлялась с устрицами, ела их красиво, не торопясь. Джеральду доставляло удовольствие смотреть на нее; Беркина же, напротив, она раздражала. Все пили шампанское. Максим, серьезный русский юноша с гладкой смуглой кожей и черными блестящими глазами, — единственный среди всех сохранял спокойствие и был полностью трезвый. Беркин сидел с отрешенным видом, очень бледный; Джеральд улыбался, в его глазах по-прежнему сохранялся тот же холодный довольный блеск. Он покровительственно склонился к Минетте, очень похорошевшей и нежной, раскрывшейся, как прекрасный ледяной цветок в пугающей обнаженности цветения, самолюбие ее было удовлетворено, она раскраснелась от вина и восхищения мужчин. Холлидей выглядел по-идиотски. Он опьянел от бокала вина и глупо хихикал, сохраняя, впрочем, очаровательную наивность, которая делала его привлекательным.

— Я ничего не боюсь, только черных тараканов, — сказала Минетта, поднимая на Джеральда круглые, подернутые пеленой страсти глаза. Он рассмеялся, и этот смех, поднимающийся из самых глубин существа, таил в себе угрозу. Ее детские речи успокаивали его нервы, а обращенные на него горящие, затуманенные глаза, из которых ушла память о прошлом, как бы давали ему право идти дальше.

— Да, не боюсь, — упорствовала она. — Не боюсь всего остального. Но черные тараканы — брр! — Она содрогнулась от отвращения, словно сама мысль о них была непереносима.

— Вас страшит сам вид черного таракана или же вы боитесь, что он может укусить или принести еще какой-нибудь вред? — спросил Джеральд с дотошностью подвыпившего человека.

— А они еще и кусаются? — испугалась девушка.

— Гадость какая! — воскликнул Холлидей.

— Не знаю, — ответил Джеральд, обводя взглядом столик. — Кусаются ли черные тараканы? Не суть важно. Боитесь ли вы укуса или у вас к ним метафизическая антипатия?

Все это время девушка не сводила с него замутненного взгляда.

— Они гадкие, ужасные, — вскричала она. — От одного их вида у меня мурашки бегут по коже. Уверена, я умерла бы, если б на меня заполз хоть один. Не сомневаюсь.

— Надеюсь, что нет, — шепнул молодой русский.

— Говорю тебе, Максим, умерла бы, — настаивала девушка.

— Ни один из них никогда не приблизится к вам, — сказал Джеральд, сочувственно улыбаясь. По-своему он понимал ее.

— Это метафизический страх, как называет его Джеральд, — заметил Беркин.

Возникла неловкая пауза.

— И больше ты ничего не боишься, Минетта? — спросил молодой русский тихим голосом хорошо воспитанного человека.

— Почти ничего, — сказала она. — Кое-что меня пугает, но это совсем двугое. Квови я не боюсь.

— Не боишься крови? — воскликнул молодой человек с одутловатым и бледным насмешливым лицом. Он только что подсел к столу и пил виски.

Надувшись, Минетта бросила на него недовольный, совсем не красивший ее взгляд.

— Неужели ты действительно не боишься крови? — настаивал тот, широко усмехаясь.

— Да, не боюсь, — заявила она.

— А ты видела кровь где-нибудь, кроме как в плевательнице дантиста? — продолжал подначивать ее молодой человек.

— Я говорила не с тобой, — высокомерно отозвалась девушка.

— Но ответить, надеюсь, можешь? — сказал он.

Вместо ответа она неожиданно вонзила нож в его пухлую, белую руку. Молодой человек вскочил со своего места, грязно выругавшись.

— Вот сразу себя и показал, — презрительно заметила Минетта.

— Пошла ты к черту! — Стоя у столика, молодой человек злобно смотрел на девушку.

— Немедленно прекратите, — приказал Джеральд, повинуясь внутреннему инстинкту.

Молодой человек продолжал стоять, глядя на девушку сверху вниз с презрительной насмешкой; на одутловатом, бледном лице появилось выражение неловкости и страха. Рука окрасилась кровью.

— Какой ужас! Сделайте что-нибудь! — завизжал Холлидей, отворачивая вмиг позеленевшее лицо.

— Тебе нехорошо? — поинтересовался участливо молодой человек. — Тебе нехорошо, Джулиус? Не обращай внимания, парень, ничего особенного не произошло. Не доставляй ей удовольствия, пусть не думает, что совершила подвиг. Не доставляй ей такой радости — ведь именно этого она и хочет.

— О-о! — визжал Холлидей.

— Его сейчас вырвет, Максим, — предупредила Минетта. Учтивый русский юноша встал и, взяв Холлидея под руку, куда-то увел. Бледный, весь съежившийся Беркин с недовольным видом наблюдал за этой сценой. Раненый молодой человек отошел от их столика, подчеркнуто не обращая внимания на кровоточащую рану.

— На самом деле он страшный трус, — сказала Минетта Джеральду. — Джулиус находится под его сильным влиянием.

— Кто он такой? — спросил Джеральд.

— Да просто еврей. Терпеть его не могу.

— Впрочем, до него нам дела нет. А вот что случилось с Холлидеем?

— Джулиус — самый отчаянный трус на свете, — воскликнула Минетта. — Стоит мне взять в руки нож, и он тут же гвохается в обморок. Он меня ствашно боится.

— Гм, — хмыкнул Джеральд.

— Они все меня боятся, — продолжала она. — Только еврей пытается хорохориться. Но он тоже большой трус: просто его волнует, что о нем подумают другие, а Джулиусу на это наплевать.

— Да уж, герои, — добродушно проговорил Джеральд.

Минетта посмотрела на него долгим, долгим взглядом. Она была очень красива, лицо ее пылало, и она была сведуща в темном, страшном знании. В глазах Джеральда вспыхнули два крошечных огонька.

— Почему тебя зовут Минеттой[22]? Потому что ты похожа на кошку? — спросил он.

— Думаю, да, — ответила девушка.

Улыбка еще сильней обозначилась на его лице.

— Действительно, сходство есть… или с молодой пантерой.

— Господи, Джеральд! — с отвращением произнес Беркин.

Оба с тревогой посмотрели на Беркина.

— Ты весь вечер молчишь, Вуперт, — слегка пренебрежительно пожурила его Минетта, чувствуя себя под защитой другого мужчины.

Вернулся Холлидей, вид у него был несчастный и больной.

— Минетта, — проговорил он, — прошу, не делай больше таких вещей. Ох! — И Холлидей со стоном опустился на стул.

— Шел бы ты лучше домой, — посоветовала девушка.

— Я хочу домой, — сказал Холлидей. — Но разве другие не идут тоже? Поедем с нами, — предложил он Джеральду. — Я буду очень рад. Поедем — прекрасно проведем время. Эй! — Он оглянулся, ища взглядом официанта. — Вызови мне такси. — И вновь застонал. — Господи, как же мне плохо! Минетта, взгляни, что ты со мной сделала!

— Ну почему ты такой идиот? — произнесла она с угрюмым спокойствием.

— Но я вовсе не идиот! Ох, как плохо! Поедем, все поедем, это будет так чудесно. Минетта, ты едешь? Что? Нет, ты должна ехать, да, должна. Что? Девочка, дорогая, ну, не надо начинать все сначала. Я чувствую себя просто… ох, как же скверно, ох!

— Тебе нельзя пить, и ты это знаешь, — холодно произнесла она.

— Говорю тебе, выпивка здесь ни при чем, виной всему твое гадкое поведение, Минетта, и больше ничего. Как мне плохо! Либидников, давай поедем домой!

— Он выпил всего один бокал, всего один, — послышался быстрый приглушенный голос русского юноши.

Все направились к выходу. Девушка держалась подле Джеральда и, казалось, двигалась в такт с ним. Он это чувствовал, испытывая дьявольское наслаждение, что он определяет движения их обоих. Желание, рвущееся из темных уголков его существа, цепко держало ее на крючке, ему передавалось ее тайное, никем не замечаемое нежное волнение.

Все пятеро втиснулись в одно такси. Первым забрался Холлидей и опустился на сиденье у дальнего окна. Затем села Минетта и рядом с ней Джеральд. Было слышно, как русский юноша говорит шоферу, куда ехать. Они сидели в темноте, тесно прижавшись друг к другу, и физически ощущали быстрое и мягкое движение автомобиля. Холлидей стонал и высовывался из окна.

Джеральду казалось, что Минетта, сидя рядом, тает и нежно переливается в него темным, наэлектризованным потоком. Ее естество заполняло его вены притягательной тайной, оседающей у основания позвоночника источником невиданной мощи. В то же время ее голос, когда она обращалась к Беркину и Максиму с ничего не значащими словами, звучал звонко и беззаботно. Но ее и Джеральда объединяли тишина и некое темное, магнетическое ощущение друг друга во мраке. Она нащупала его руку и на краткий миг крепко ее сжала. Жест был таким откровенным и одновременно таинственным, что кровь в нем взыграла, а сознание помутилось — он уже не отвечал за себя. В то же время голос ее по-прежнему звенел, как колокольчик, с легким оттенком иронии. Когда она откидывала голову, ее роскошные волосы скользили по лицу Джеральда, и тогда его сотрясала дрожь, как от легкого электрического разряда. И все же, к его величайшей гордости, ему удавалось сдерживать у основания позвоночника неудержимо рвущуюся наружу силу.

Они приехали на тихую улицу, прошли по садовой дорожке к одному из домов. Им открыл дверь смуглолицый слуга. Джеральд изумленно воззрился на него, полагая, что тот может быть человеком их круга — к примеру, уроженцем Востока с оксфордским дипломом. Но нет, он был просто слугой.

— Приготовь чай, Хасан, — приказал Холлидей.

— Мне найдется комната? — спросил Беркин.

В ответ слуга только расплылся в улыбке и что-то пробормотал.

Джеральд чувствовал в отношении слуги некоторую неуверенность: высокий, стройный и сдержанный, он выглядел совсем как джентльмен.

— Кто ваш слуга? — спросил он у Холлидея. — Шикарно выглядит.

— О да! Это потому, что на нем чужая одежда. На самом деле он далеко не так шикарен. Мы подобрали его на улице, он голодал. Я привел его сюда, а один мой друг дал ему свой костюм. Он может быть кем угодно, только не тем, кем вам кажется; его единственное достоинство в том, что он не говорит по-английски и ничего не понимает, и потому абсолютно безопасен.

— Он очень нечистоплотен, — быстро и тихо проговорил русский юноша.

В этот момент слуга появился в дверях.

— Что тебе надо? — спросил Холлидей.

Мужчина заулыбался и робко пробормотал:

— Хочу говорить хозяин.

Джеральд с любопытством наблюдал за этой сценой. Стоявший в дверях мужчина был красив, хорошо сложен, держался с достоинством, выглядел благородно и элегантно. И все же был наполовину дикарем, с глупым видом скалившим зубы. Холлидей вышел в коридор, чтобы поговорить с ним.

— Что? — послышался его голос. — Что? Что ты говоришь? Повтори. Как? Ты хочешь денег? Хочешь еще денег? Но зачем они тебе? — Араб что-то смущенно забормотал в ответ. Холлидей вернулся в комнату, тоже глупо улыбаясь.

— Он говорит, ему нужны деньги, чтобы купить нижнее белье. Может кто-нибудь дать мне шиллинг? Спасибо, шиллинга хватит, чтобы купить все необходимое. — Холлидей взял деньги, протянутые Джеральдом, и снова вышел в коридор, откуда донесся его голос: — Больше денег не требуй, ты и так получил вчера три шиллинга и шесть пенсов. Больше просить нельзя. Неси поскорее чай.

Джеральд огляделся. Обычная лондонская гостиная в доме, приобретенном вместе с обстановкой — разностильной, но не лишенной приятности. В ней находилось несколько деревянных скульптур с западных островов Тихого океана; необычный вид этих скульптур вызывал беспокойное чувство, в них было нечто от человеческих эмбрионов. Одна скульптура изображала сидящую в странной позе женщину с выпирающим животом, которая, похоже, испытывала сильную боль. Молодой русский объяснил, что она рожает, сжимая концы ремня, свисающего с плеч, и тем самым усиливая схватки. Искаженное, недоразвитое лицо женщины вновь вызвало у Джеральда представление о зародыше, мимика лица была очень выразительной, передавая впечатление от сильнейшего физического переживания, когда сознание отключается.

— Эти скульптуры довольно непристойны, — сказал Джеральд неодобрительно.

— Не знаю, — быстро пробормотал русский юноша. — Никогда не понимал значение слова «непристойность». Мне кажется, они очень хороши.

Джеральд отвернулся. В комнате висели также две современные картины, написанные в футуристической манере, стоял большой рояль. Завершала убранство вполне приличная мебель, обычная для сдаваемых лондонских домов.

Сняв шляпку и жакет, Минетта уселась на диван. Было очевидно, что она здесь давно своя, но сейчас чувствует себя не в своей тарелке, не совсем понимая свое положение. В настоящий момент она ощущала связь с Джеральдом, но не знала, как относятся к этому другие мужчины, и размышляла, как лучше вести себя в подобной ситуации. Она решила довести приключение до конца. Сейчас, в одиннадцать часов, отступать уже нельзя. Лицо ее пылало, словно в схватке, во взгляде были сомнение и одновременно сознание неизбежности происходящего.

Слуга принес чай, бутылку кюммеля и поставил поднос на столик перед диваном.

— Минетта, разлей чай, — попросил Холлидей.

Девушка не двинулась с места.

— Прошу тебя, разлей, — повторил просьбу Холлидей, предчувствуя недоброе.

— Теперь не то что раньше, — отозвалась она. — Я здесь не из-за тебя, а только потому, что меня пригласили другие.

— Дорогая Минетта, ты прекрасно знаешь, что сама себе хозяйка. Можешь пользоваться этой квартирой без всяких условий, я тебе много раз это говорил.

Ничего не ответив, она молча взяла чайник. Сидя вокруг столика, они пили чай. Девушка держалась спокойно и сдержанно, но Джеральд ощущал пробегавший между ними ток с такой силой, что перед этим отступали все условности. Его смущали ее молчание и сосредоточенность. Как к ней подступиться? И в то же время он чувствовал неизбежность грядущего, полностью доверяя этой магнетической связи. Его смущение было поверхностным: прежние представления об этикете были вытеснены; здесь каждый вел себя так, как ему хотелось, без оглядки на условности.

Беркин поднялся. Был почти час ночи.

— Пойду спать, — сказал он. — Джеральд, я позвоню тебе утром, или ты позвони мне сюда.

— Договорились, — ответил Джеральд, и Беркин вышел из комнаты.

После его ухода Холлидей, обращаясь к Джеральду, проговорил наигранно веселым голосом:

— Послушайте, почему бы вам не заночевать здесь? Оставайтесь!

— Но вы не можете приютить всех, — сказал Джеральд.

— Да нет, могу. Помимо моей здесь еще три спальни. Оставайтесь, прошу вас. Постели застелены — здесь всегда кто-нибудь остается, мне нравится, когда в доме много народу.

— Но теперь, когда приехал Руперт, свободны всего две комнаты, — произнесла Минетта холодным, враждебным голосом.

— Я знаю, — проговорил Холлидей все тем же странно веселым голосом. — И что с того? Есть еще студия…

На его лице играла глупая улыбка, он говорил увлеченно, с непонятной решимостью.

— Мы с Джулиусом можем спать в одной комнате, — предложил русский своим тихим, но отчетливо звучащим голосом. Он и Холлидей дружили еще с Итона.

— Вам будет неудобно, — сказал Джеральд, поднимаясь и потягиваясь. Он подошел к одной из картин и стал ее рассматривать. Все его члены были словно под током, а напряженная спина с дремлющим внизу огнем напоминала спину тигра. Он гордился собой.

Минетта встала. Она пронзила Холлидея презрительным, уничтожающим взглядом, вызвавшим на лице молодого человека весьма дурацкую, довольную улыбку, и вышла из комнаты, сухо пожелав всем спокойной ночи.

Пока дверь за ней не закрылась, все молчали, потом Максим произнес своим благородным голосом:

— Все хорошо.

Он со значением посмотрел на Джеральда и повторил еще раз, спокойно кивнув:

— Все хорошо, у вас все в порядке.

Джеральд глядел на его гладкое, румяное, симпатичное лицо с необычными серьезными глазами, и ему казалось, что голос молодого русского, такой тихий и благородный, звучит не в воздухе, а в самой крови.

— Значит, все в порядке, — повторил Джеральд.

— Да! Да! Все хорошо, — подтвердил русский.

Холлидей молча улыбался.

Неожиданно в дверях опять возникла Минетта, выражение ее детского личика было сердитым и враждебным.

— Я знаю, что вы хотите меня выставить, — послышался ее холодный, довольно звонкий голос. — Но мне наплевать. Мне все равно, хотите вы этого или нет.

Повернувшись, она вновь удалилась. Минетта переоделась в свободный халат из красного шелка, стянутый у талии, и казалась маленьким обиженным ребенком, который не мог не вызвать жалость. И все же Джеральд почувствовал, что ее взгляд сразу же отдал его во власть некой темной силы, и это его почти испугало.

Мужчины вновь закурили, перебрасываясь фразами.

Глава седьмая

Тотем

На следующее утро Джеральд встал поздно. Он хорошо выспался. Минетта все еще спала, похожая во сне на трогательного ребенка. Свернувшись калачиком, она выглядела такой маленькой и беззащитной, что кровь молодого человека вновь закипела от неутоленной страсти, жадной алчущей жалости. Он не сводил с нее глаз. Но было жалко ее будить. Подавив проснувшееся желание, Джеральд вышел из комнаты.

Из гостиной слышались голоса — Холлидей что-то говорил Либидникову. Подойдя к двери, Джеральд, обмотанный шелковым покрывалом приятного голубого цвета с фиолетовой каймой, заглянул внутрь.

К его удивлению, сидящие у камина молодые люди были совершенно голые. Холлидей поднял глаза, вид у него был вполне довольный.

— Доброе утро, — приветствовал он Джеральда. — Вам нужны полотенца? — Он вышел голый в коридор — белое тело выглядело особенно нелепо на фоне тяжелой мебели. Вскоре он вернулся с полотенцами и принял прежнее положение, усевшись на корточки перед камином.

— Вы любите ощущать тепло огня на своей коже? — спросил он.

— Это весьма приятно, — отозвался Джеральд.

— Как должно быть замечательно жить в климате, где можно ходить совсем без одежды, — сказал Холлидей.

— При условии, что там не водится ничего, что жалит или кусает, — уточнил Джеральд.

— Да, это серьезная помеха, — пробормотал Максим.

Джеральд взглянул на юношу и с легким отвращением увидел в нем, голом и загорелом, довольно унизительное сходство с животным. Холлидей был совсем другим. Он был красив трагической, больной красотой, сумрачной и строгой. Красота мертвого Христа на руках у Богородицы. В такой красоте нет ничего животного, только трагизм страдания. Лишь теперь Джеральд заметил, как прекрасны карие глаза Холлидея с их добрым, застенчивым и все тем же трагическим выражением. Отблеск огня падал на его довольно сутулые плечи; он сидел сгорбившись у камина с восторженным лицом — пусть оно говорило о слабости и безволии, но в нем присутствовала особая трогательная красота.

— Вы ведь бывали в жарких странах, где люди ходят нагишом, — сказал Максим.

— Правда? И где? — воскликнул Холлидей.

— В Южной Америке, на Амазонке, — ответил Джеральд.

— Это замечательно! Жить, никогда не надевая на себя ничего из одежды, — как я мечтаю об этом! Будь такое возможно, я бы считал, что жизнь удалась.

— Неужели? Что до меня, я не вижу особенной разницы, — сказал Джеральд.

— Нет, это чудесно! Не сомневаюсь, что тогда жизнь изменилась бы полностью, стала бы совсем другой, изумительной.

— Но почему? — не понимал Джеральд.

— Ну, тогда можно было бы чувствовать вещи, а не только видеть. Ощущать телом дуновение ветра, осязать вещи вокруг, а не просто видеть. Уверен, жизнь так плоха, потому что мы перегружены зрительными образами, — мы не слышим, не чувствуем, не понимаем, мы только видим. Я думаю, это в корне неправильно.

— Да, ты прав, ты прав, — согласился русский.

Джеральд перевел на того взгляд, отметив красоту смуглого тела, обильно покрытого завитками черных волос, и конечности, похожие на гладкие стебли. Юноша был здоров и красив, отчего же тогда при взгляде на него возникало чувство стыда, отчего появлялось отвращение? Почему вид его тела был неприятен Джеральду, почему оно словно унижало его? Неужели от человеческого тела большего ждать нельзя? Как банально, подумал Джеральд.

В дверях возник Беркин в белой пижаме, с полотенцем через плечо, его волосы были мокрыми. У него был отчужденный вид, он производил какое-то нереальное впечатление.

— Если нужна ванная, она свободна, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Он уже двинулся дальше, когда его окликнул Джеральд:

— Подожди, Руперт!

— Что? — Белая фигура снова появилась в дверях.

— Что ты думаешь об этой скульптуре? Я хотел бы знать, — спросил Джеральд.

Похожий на призрак Беркин подошел к вырезанной из дерева рожающей дикарке. Голое тело с выпяченным животом скрючилось в необычном положении, руки женщины сжимали поверх груди концы ремня.

— Это искусство, — сказал Беркин.

— Прекрасно, просто прекрасно, — прибавил русский.

Все подошли ближе к скульптуре. Глядя на эту группу, Джеральд видел золотистое от загара, похожее на некое водное растение тело русского; рослого Холлидея, красивого тяжелой, трагической красотой; и Беркина, на бледном лице которого не отражалось никаких эмоций. Испытывая непонятное волнение, Джеральд тоже поднял глаза и посмотрел на лицо деревянной скульптуры. И тут его сердце екнуло.

В сознание его ярко врезалось серое, с выступающей вперед челюстью лицо дикарки, угрюмое и напряженное в момент сильнейшего физического напряжения. Страшное лицо, опустошенное, осунувшееся, с которого боль стерла даже намек на мысль. Джеральд вдруг увидел в нем Минетту. Словно во сне, он узнал ее.

— Почему ты называешь это искусством? — спросил он, глубоко потрясенный и возмущенный.

— Скульптура правдива, — ответил Беркин. — Какие бы чувства она ни вызывала, скульптура предельно точно передает определенное состояние.

— Но ее не назовешь высоким искусством, — сказал Джеральд.

— Высокое искусство! До появления этой скульптуры прошли столетия, сотни столетий очень медленного эволюционного развития, это огромный прорыв в культуре своего рода.

— Какой еще культуре? — спросил Джеральд недоверчиво.

— Культуре, передающей чистое ощущение, культуре физического сознания, элементарного физического сознания, без участия разума, исключительно чувственной. И в этом своем качестве — совершенной.

Но Джеральд чувствовал себя оскорбленным. Ему хотелось сохранить некоторые иллюзии, некоторые понятия как своего рода одеяние, покров.

— Тебе нравятся аморальные вещи, Руперт, — сказал он, — те, что направлены против тебя.

— Я понимаю, но мне нравятся не только они, — ответил Беркин отходя.

После ванной Джеральд тоже вернулся в свою комнату голый. Дома он неукоснительно соблюдал все условности, и потому, оказавшись на свободе, как сейчас, получал удовольствие, нарушая их. Идя по коридору с голубым шелковым покрывалом через плечо, он чувствовал себя бунтарем.

Минетту он застал еще в постели, она лежала неподвижно, и ее круглые голубые глаза были похожи на излучающие тоску стоячие озера. Джеральд видел эти мертвые бездонные озера ее глаз. Должно быть, она страдала. Ощущение ее смутной тоски оживило прежнее пламя, жгучую жалость, страсть, граничащую с жестокостью.

— Вижу, ты уже проснулась, — сказал он ей.

— Который час? — послышался тихий голос.

Казалось, она отхлынула, словно вода, увидев, что он приближается, и беспомощно зарылась в подушки. Ее взгляд изнасилованной рабыни, чье назначение в том, чтобы ее и дальше подвергали насилию, заставил его задрожать от острого, сладостного ощущения. В конце концов, здесь все решала его воля, женщина была всего лишь пассивным инструментом. Джеральд чувствовал в теле легкое покалывание. Но он знал, что должен уйти от нее, что им нужно расстаться по-хорошему.

Завтрак прошел тихо и благопристойно, все четверо мужчин после ванны блестели чистотой. Джеральд и русский и по внешнему виду, и по манерам были совершенно comme il faut[23]. Беркин выглядел бледным и болезненным, все его старания быть одетым не хуже Джеральда или Максима с треском провалились. Холлидей надел твидовый костюм, зеленую фланелевую рубашку и повязал что-то вроде галстука. Араб внес поднос с множеством тостов, выглядя — до смешного — точно так же, как и вчера вечером.

К концу завтраку объявилась Минетта, закутанная в алое шелковое покрывало, с блестящим ремешком на талии. Она немного приободрилась, но все еще была тиха и молчалива. Для нее было мучительно отвечать на вопросы. Ее лицо казалось маленькой изящной маской, печальной, несущей печать невольного страдания. Близился полдень. Джеральд поднялся, чтобы отправиться по своим делам. Он был рад отлучиться. Но на этом дело не кончилось. Вечером Джеральд встретился с ними вновь, они пообедали вместе, а потом он для всех, за исключением Беркина, заказал места за столиками в мюзик-холле.

Домой они вновь вернулись поздно, изрядно раскрасневшиеся от вина, как и предыдущим вечером. И вновь араб, который неизменно исчезал между десятью и двенадцатью часами, молча, с непроницаемым лицом, внес чай, согнувшись и двигаясь медленно и мягко, как леопард, и поставил поднос на стол. Его лицо по-прежнему казалось аристократическим, кожа имела сероватый оттенок; он был молод и красив. Однако, глядя на него, Беркин испытал легкую тошноту: серый цвет вызвал у него представление о трупном разложении, а якобы аристократическая непроницаемость слуги говорила всего лишь о животной глупости.

Вновь завязался откровенный, пылкий разговор. Но на этот раз компания разваливалась на глазах. Беркин кипел от раздражения, Холлидей воспылал ярой ненавистью к Джеральду, Минетта была сурова и тверда, как кремень, и Холлидей не знал, как ей угодить. Она явно намеревалась взять над ним верх, полностью лишить воли.

Утром все они вновь слонялись по квартире и бездельничали. Но теперь Джеральд отчетливо ощущал непонятную враждебность к себе, пробудившую в нем упрямство и потребность в противостоянии. Он задержался еще на два дня. В результате на четвертый вечер у него произошла бурная и отвратительная стычка с Холлидеем. Тот с нелепой злобой набросился на Джеральда в кафе. Разразился скандал. Джеральд с трудом удержался, чтобы не влепить Холлидею пощечину, но потом вдруг почувствовал прилив отвращения и равнодушия. И тогда он ушел, оставив Холлидея в состоянии глупого ликования по случаю одержанной победы, Минетту, укрепившую свое положение, и Максима, сохранявшего нейтралитет. Беркина с ними не было: он уже покинул город.

Самолюбие Джеральда было уязвлено тем, что он ушел, не дав денег Минетте. Он, конечно, не мог знать, нуждается она в них или нет. Но, возможно, девушка была бы рада получить фунтов десять, да и ему это доставило бы большое удовольствие. Сейчас же он оказался в щекотливом положении. Он шел, покусывая губы и почти жуя кончики коротко подстриженных усов. Джеральд понимал, что Минетта с радостью избавилась от него. Она вернула себе того, кого желала, — Холлидея. Ей хотелось, чтобы он был целиком в ее власти. Тогда она могла бы выйти за него замуж. Она хотела видеть его своим мужем и добивалась этого как могла. О Джеральде она не хотела больше слышать — разве только если окажется в трудном положении и ей понадобится помощь: ведь Джеральд был в ее представлении настоящим мужчиной, все же остальные — Холлидей, Либидников, Беркин и прочее богемное окружение — были мужчинами наполовину. Но только с такими она могла иметь дело. С ними она чувствовала себя уверенно. А настоящие мужчины, вроде Джеральда, быстро ставили ее на место.

И все же она уважала Джеральда и восхищалась им. Она разузнала его адрес, чтобы в случае необходимости обратиться за помощью. Минетта знала, что он хотел дать ей денег. Если придет черный день, она напишет ему письмо.

Глава восьмая

Бредэлби

Построенный в георгианском стиле, с коринфскими колоннами Бредэлби стоял среди нежно-зеленых холмов Дербишира, недалеко от Кромфорда. Дом выходил на лужайку с подстриженной травой, на ней росли редкие деревья, ниже, в глубине тихого парка, тянулись — один за другим — рыбоводные пруды. За домом, в рощице стояли конюшни, там же были разбиты сад и огород, а дальше начинался настоящий лес.

Это тихое местечко располагалось в нескольких милях от большой дороги, в стороне от Дервент-Вэлли и местных достопримечательностей. Как и много лет назад, дом все так же молчаливо смотрел на парк, сверкая позолотой отделки.

С недавних пор Гермиона подолгу жила в этом доме. Она с удовольствием сбегала из Лондона или Оксфорда в деревенскую глушь. Ее отец по большей части находился за границей, и Гермиона обычно жила в доме со своими гостями, которые здесь никогда не переводились, или с братом, членом парламента от либеральной партии и холостяком. Когда не было парламентских заседаний, он всегда приезжал сюда, и многим казалось, что он вообще безвылазно здесь живет, хотя на самом деле в отношении рабочих обязанностей он был очень щепетилен.

Лето еще только вступало в свои права, когда Урсула и Гудрун второй раз приехали в гости к Гермионе. Въехав в парк на автомобиле, они залюбовались лежащими в молчании прудами и колоннадой дома, который, стоя в окружении деревьев на склоне холма, весь залитый солнцем, казалось, сошел со старинной английской гравюры. По зеленой лужайке двигались маленькие фигурки — это женщины в желтых и бледно-лиловых платьях шли, чтобы укрыться в тени огромного раскидистого кедра.

— Разве он не прекрасен?! — сказала Гудрун. — Он так же совершенен, как старинная акватинта. — В ее голосе звучало нечто похожее на возмущение, как будто это признание она делала против воли.

— Тебе он нравится? — спросила Урсула.

— Не то чтобы нравится, просто я считаю, что в своем роде он совершенен.

Сестры не заметили, как автомобиль, мигом спустившись с одного холма, въехал на тот; где стоял дом, и подкатил к боковой двери. Появилась горничная, а за ней и Гермиона, которая тут же направилась к ним, запрокинув голову и простерши руки. Она заговорила нараспев:

— А вот и вы! Как я рада тебя видеть! — Она поцеловала Гудрун. — И тебя! — Расцеловав Урсулу, она продолжала держать девушку в объятиях. — Очень устала?

— Совсем не устала, — сказала Урсула.

— А ты, Гудрун?

— Тоже нет, спасибо.

— Не-ет, — протянула Гермиона. Она стояла, глядя на девушек, которые испытывали смущение из-за того, что Гермиона не торопилась ввести их в дом, а продолжала разыгрывать сцену встречи прямо на дороге. Слуги терпеливо ждали.

— Прошу, — произнесла наконец Гермиона, досконально рассмотрев обеих девушек, Гудрун и на этот раз показалась ей привлекательней и красивее сестры — Урсула была более земной и женственной. Ее восхитила и одежда Гудрун. Поверх платья из зеленого поплина та надела свободный жакет в широкую бледно-зеленую и темно-коричневую полоску. Шляпку из светло-зеленой (цвета свежескошенной травы) соломки украшала лента, сплетенная из черной и оранжевой тесьмы; чулки были темно-зеленые, туфли черные. Хороший наряд — модный и в то же время оригинальный. Более обычен был темно-синий костюм Урсулы, хотя выглядела она тоже очаровательно.

Сама Гермиона была в красновато-лиловом шелковом платье, коралловые бусы и кораллового цвета чулки дополняли ее туалет. Однако платье было поношенным, несвежим и, можно сказать, просто грязным.

— Хотите сразу пройти в свои комнаты? Хорошо. Тогда идите за мной.

Оставшись одна в комнате, Урсула почувствовала огромное облегчение. Гермиона долго не оставляла их в покое, подробно все объясняя. Разговаривая, она стояла очень близко к собеседнику, почти прижимаясь, что стесняло физически и угнетало морально. Похоже, она всем мешала заниматься своими делами.

Обед подали на лужайке, под огромным кедром, толстые почерневшие ветви дерева почти касались земли. За столом сидело несколько человек — молодая, стройная, хорошо одетая итальянка; мисс Брэдли, тоже молодая, спортивного вида; тощий баронет лет пятидесяти, энциклопедически образованный, все время отпускавший шуточки, над которыми первый же и смеялся громким, грубоватым смехом; Руперт Беркин; и женщина-секретарь, фройляйн Марц — молодая, стройная и хорошенькая.

Все было очень вкусно. Гудрун, которой трудно было угодить, по достоинству оценила еду. Урсуле же нравилось все — покрытый белой скатертью стол под кедром, аромат солнечного дня, вид на зеленеющий парк, где вдалеке мирно паслись олени. Казалось, этот уголок земли заключен в магический круг, вырван из мирской суеты, здесь запечатлелось восхитительное, бесценное прошлое, деревья, олени и сонная тишина.

Однако на душе у Урсулы было невесело. Разговор за столом напоминал перестрелку, частые остроты и каламбуры только подчеркивали нравоучительность реплик, хотя по замыслу должны были придать легкость критическому в целом разговору, который не бил ключом, а скорее вяло струился.

Все это умствование было чрезвычайно утомительным. Только пожилой социолог, чья мозговая ткань изрядно поизносилась и не отличалась особенной чувствительностью, был полностью счастлив. Беркин сидел как в воду опущенный. Гермиона с поразительным постоянством высмеивала его, стараясь унизить в глазах остальных. И удивительнее всего — это, похоже, удавалось: перед ней Беркин был беспомощен. Его можно было принять за полное ничтожество. Урсула и Гудрун почти все время молчали, слушая речи Гермионы, произносимые медленно и нараспев, остроты сэра Джошуа, болтовню фройляйн Марц и замечания двух других женщин.

Обед закончился. Кофе тоже подали на свежем воздухе. Все вышли из-за стола и расположились в шезлонгах — кто на солнце, кто в тени. Фройляйн ушла в дом, Гермиона взяла в руки вышивание, юная графиня углубилась в книгу, мисс Брэдли плела корзинку из травы, и так, неспешно работая и ведя неторопливый и даже в какой-то степени интеллектуальный разговор, они проводили на лужайке этот восхитительный день только что начавшегося лета.

Неожиданно раздался звук тормозов. Хлопнула дверца автомобиля.

— Это Солси, — послышался голос Гермионы, ее забавная певучая интонация. Отложив рукоделье, она встала и пошла по лужайке, скрывшись за кустами.

— Кто это? — поинтересовалась Гудрун.

— Мистер Роддайс, брат мисс Роддайс. Думаю, это он, — сказал сэр Джошуа.

— Да, Солси — ее брат, — подтвердила маленькая графиня, оторвавшись на секунду от чтения только для того, чтобы подтвердить эту информацию на своем слегка гортанном английском.

Все выжидали. И тут из-за кустов показалась высокая фигура Александра Роддайса, он шел к ним широким шагом, как романтический герой Мередита[24], вызывающий в памяти Дизраэли. Тепло со всеми поздоровавшись, он тут же взял на себя обязанности хозяина, легко и непринужденно оказывая знаки внимания гостям Гермионы. Он только что приехал из Лондона, прямо из парламента. На лужайке на какое-то время воцарилась атмосфера палаты общин: министр внутренних дел сказал то-то, а он, Роддайс, думал то-то, о чем не преминул сказать премьер-министру.

Но вот из-за кустов появилась Гермиона с Джеральдом Кричем — тот приехал с Александром. Познакомив Джеральда со всеми, она дала ему немного покрасоваться в обществе, а потом усадила с собой. Очевидно, он был сейчас ее особым гостем.

В Кабинете министров наметился раскол; министр образования подвергся суровой критике и был вынужден подать в отставку. Это стало отправной точкой для разговора об образовании.

— Несомненно, — начала Гермиона, экстатически вознося глаза к небу, — единственной причиной, единственным оправданием образования может быть лишь радость от обретения чистого знания, от наслаждения его красотой. — Она замолкла, обдумывая еще не до конца созревшую мысль, затем продолжила: — Профессиональное образование — уже не образование, а его смерть.

Радуясь возможности поспорить, Джеральд ринулся в бой.

— Не всегда так, — сказал он. — Разве образование не похоже на гимнастику, разве его целью не является получение натренированного, живого, активного интеллекта?

— Так же, как цель атлетики — здоровое послушное тело, — воскликнула, искренне соглашаясь с Джеральдом, мисс Брэдли.

Гудрун посмотрела на нее с отвращением.

— Ну, не знаю, — протянула Гермиона. — Лично для меня наслаждение от познания так велико, так восхитительно — ничто не может с этим сравниться, уверена, ничто.

— Познания чего, Гермиона? Приведи пример, — попросил Александр.

Гермиона вновь воздела глаза и завела ту же песню:

— М-мм… даже не знаю… Ну, взять хотя бы науку о звездах. Пришло время, когда я что-то о них поняла. Это так возвышает, так раскрепощает…

Беркин метнул в ее сторону испепеляющий взгляд.

— А тебе-то это зачем? — насмешливо поинтересовался он. — Ты ведь не стремишься к свободе.

Оскорбленная Гермиона отшатнулась от него.

— Знание действительно словно раздвигает пространство. Такое ощущение, будто стоишь на вершине горы и видишь оттуда Тихий океан, — сказал Джеральд.

— Застыв в молчанье на горе Дарьен[25], — пробормотала итальянка, отрывая глаза от книги.

— Не обязательно там, — возразил Джеральд. Урсула рассмеялась.

Когда все затихли, Гермиона продолжала как ни в чем не бывало:

— Знание — величайшая вещь на свете. Только это делает человека по-настоящему счастливым и свободным.

— Да, знание — это свобода, — согласился Мэттесон.

— Употребляемая в виде таблеток, — отозвался Беркин, глядя на плюгавого, сухонького баронета. Знаменитый социолог вдруг представился Гудрун аптечным пузырьком с таблетками спрессованной свободы. Зрелище позабавило ее. Теперь именно таким сэр Джошуа останется в ее памяти.

— Что ты хочешь этим сказать, Руперт? — спросила Гермиона с невозмутимым высокомерием.

— Строго говоря, знать мы можем только то, что уже свершилось и осталось в прошлом, — ответил он. — Это все равно что хранить прошлогоднюю свободу в баночках из-под крыжовенного варенья.

— Почему вы считаете, что можно знать только прошлое? — язвительно спросил баронет. — Разве закон всемирного притяжения распространяется на одно лишь прошлое?

— Да, — сказал Беркин.

— В моей книге есть очаровательное местечко, — неожиданно заговорила маленькая итальянка. — Герой подходит к двери и выбрасывает свои глаза на улицу.

Все рассмеялись. Мисс Брэдли подошла к графине и заглянула через ее плечо в книгу.

— Вот посмотрите! — сказала графиня.

— «Базаров подошел к двери и торопливо бросил глаза на улицу», — прочитала она.

Вновь раздался взрыв хохота, особенно отчетливо звучал смех баронета, — он напоминал грохот падающих камней.

— Что это за книга? — тут же спросил Александр.

— «Отцы и дети» Тургенева, — ответила маленькая иностранка, отчетливо произнося каждый звук. Чтобы не ошибиться, она еще раз взглянула на обложку.

— Старое американское издание, — заметил Беркин.

— Ну конечно же, перевод с французского, — сказал Александр хорошо поставленным голосом. — «Bazarov ouvra la porte et jeta les yeux dans la rue»[26].

Он обвел веселым взглядом гостей.

— Интересно, откуда взялось «торопливо», — поинтересовалась Урсула.

Все стали гадать.

Тут, к всеобщему изумлению, служанка принесла большой поднос с чаем. Как быстро пролетел день!

После чая все собрались на прогулку.

— Хотите пойти погулять? — спрашивала Гермиона каждого поочередно. Все согласились, ощущая себя заключенными, которых выводят на прогулку. Отказался только Беркин.

— Пойдешь с нами, Руперт?

— Нет, Гермиона.

— Ты уверен?

— Абсолютно, — ответил он после секундного колебания.

— Но почему? — протянула Гермиона. Ей отказали даже в такой малости, и от этого кровь вскипела в жилах. Она хотела, чтобы все во главе с ней пошли в парк.

— Не люблю ходить в стаде, — ответил Беркин.

У Гермионы перехватило горло, но она собралась с духом и произнесла с нарочитым спокойствием:

— Ну что ж, раз малыш дуется, оставим его дома.

Гермиона произнесла эту колкость с веселым видом, однако ее слова не произвели на Беркина особого впечатления — он просто стал держаться еще отчужденнее.

Направившись к остальным гостям, она обернулась, помахала ему платком и со смехом проговорила нараспев:

— До свидания, до свидания, малыш.

— До свидания, злобная карга, — сказал он про себя.

Гости пошли в парк. Гермионе хотелось показать дикие нарциссы, растущие на склоне холма. «Сюда, сюда», — напевно и неторопливо звучал ее голос. Всем вменялось в обязанность следовать за ней. Нарциссы были прелестные, но никто не обратил на них внимания. К этому времени Урсула кипела от возмущения, ее бесила сама атмосфера приема. Гудрун наблюдала и фиксировала все ироничным и бесстрастным взглядом.

Они видели пугливого оленя; Гермиона говорила с ним так, будто он юноша, которого она хочет обольстить. То был самец, поэтому ей надо было показать свою власть над ним. Возвращались гости через пруды, что дало Гермионе повод рассказать о ссоре двух лебедей из-за дамы. Она заливалась смехом, вспоминая, как отвергнутый влюбленный сидел на берегу, спрятав голову под крылом.

Когда они подошли к дому, Гермиона, стоя на лужайке, прокричала необычно резким и громким голосом:

— Руперт! Руперт! — Первый слог звучал высоко и протяжно, второй резко падал вниз. — Ру-у-у-перт!

Никто не отзывался. Вышла служанка.

— Где мистер Беркин, Элис? — нежным, слабым голосом спросила Гермиона. Но какая же сильная, почти бешеная воля скрывалась под этим нежным голосом!

— Думаю, в своей комнате, мадам.

— Вот как?

Гермиона неспешно поднялась по лестнице и пошла по коридору, протяжно и пронзительно выкрикивая:

— Ру-у-уперт! Ру-у-уперт! — Она остановилась у дверей его комнаты и постучала, не переставая звать: — Ру-уперт!

— Да, — отозвался он наконец.

— Что ты делаешь? — Голос ее звучал мягко и заинтересованно.

Ответа не последовало. Но дверь открыли.

— Мы вернулись, — сообщила Гермиона. — Нарциссы прекрасны.

— Да, — согласился он. — Я их видел.

Гермиона посмотрела на него долгим, плывущим, лишенным всяких эмоций взглядом.

— Видел? — повторила она с вопросительной интонацией, не сводя с Беркина глаз. Их стычка возбудила ее, придала сил, она увидела в мужчине капризного, беспомощного мальчика, который, попав в Бредэлби, полностью оказался в ее власти. Однако в глубине души Гермиона предчувствовала близость разрыва, и это подсознательно рождало в ней неудержимую ненависть.

— Чем ты занимался? — повторила Гермиона все тем же мягким и безразличным голосом. Беркин не ответил, и она почти машинально шагнула в комнату. Оказывается, он принес из будуара китайский рисунок, изображающий гуся, и копировал его умело и талантливо.

— Так ты делаешь копию? — сказала она, стоя у стола и глядя на работу. — Отлично получается! Значит, тебе нравится этот рисунок?

— Он просто великолепен, — подтвердил Беркин.

— Ты так считаешь? Приятно слышать — ведь он мне тоже нравится. Это подарок китайского посла.

— Знаю, — сказал Беркин.

— Но зачем заниматься копированием? — небрежно спросила Гермиона, растягивая слова. — Можно нарисовать и что-то свое.

— Мне хотелось глубже погрузиться в рисунок, — ответил Беркин. — Делая с него копию, о Китае поймешь больше, чем из всех книг о нем вместе взятых.

— И что же ты понял?

Гермиона сразу же встрепенулась, ей страстно хотелось вытянуть из Беркина все его тайны. Она должна их знать. Пусть это желание тирана, наваждение, но она не могла не знать того, что знал он. Некоторое время Беркин хранил молчание, ему мучительно не хотелось отвечать, но, уступая нажиму, он все же заговорил:

— Я постигаю жизненно важные для них вещи, то, что они ощущают и чувствуют, — жаркое, волнующее присутствие гуся в холодной и мутной воде, его горячую, жгучую кровь, смешивающуюся с их кровью и обжигающую ее порочным пламенем — пламенем холодного огня, тайной лотоса.

Гермиона смотрела на него. Ее взгляд из-под тяжелых, набрякших век и бледные впалые щеки, производили странное впечатление, будто она накачалась наркотиками. Тощая грудь судорожно вздымалась. Но Беркин выдержал этот взгляд все с тем же ужасающим спокойствием. Болезненно содрогнувшись, она отвернулась, почувствовав, как что-то неприятное зарождается в ее теле, словно ее сейчас вырвет. И все потому, что она не могла уразуметь смысл его слов, Беркин застиг ее врасплох и победил, применив некое хитроумное, тайное оружие.

— Да, — сказала Гермиона, сама не понимая, что говорит. — Да, — повторила она, сглатывая и пытаясь собраться с мыслями. Но ей это не удавалось, мысли путались, она чувствовала себя глупой. Даже если б она напрягла всю свою волю, это не помогло бы. Она испытывала ужас от переживаемого состояния — в ней все словно порушилось. А он стоял и смотрел, не сопереживая ей. Пошатываясь, Гермиона вышла из комнаты бледная как смерть, как человек, одержимый бесами. Она была похожа на труп, чьи связи с внешним миром оборвались. Как жесток и мстителен Беркин!

К обеду Гермиона вышла загадочная и мрачная, глаза ее пылали темным огнем. Она надела обтягивающее фигуру платье из тяжелой старинной парчи зеленоватого цвета и от этого стала казаться выше ростом. Вид у нее был зловещий. В ярко освещенной гостиной она являла собой тягостное и жутковатое зрелище, но в полумраке столовой, сидя с негнущейся спиной за столом, на котором стояли свечи с абажурчиками, она производила не столько страшное, сколько внушительное впечатление. Гермиона рассеянно следила за беседой и так же рассеянно выполняла обязанности хозяйки.

За столом собралась веселая и внешне экстравагантная компания. Все, за исключением Беркина и Джошуа Мэттесона, были в вечерних туалетах. Платье маленькой итальянской графини из оранжево-золотой ткани с черным бархатом ниспадало мягкими, свободными складками. Изумрудно-зеленый наряд Гудрун был отделан оригинальным кружевом, Урсула надела желтое платье с серебристо-стальным чехлом поверх него; мисс Брэдли использовала в одежде сочетания серого, малинового и черного; фройляйн Марц была в бледно-голубом. Внезапно Гермиону пронзило острое наслаждение от созерцания при свечах таких сочных и ярких цветов. Вокруг стоял непрекращающийся гул голосов, особенно отчетливо звучал голос Джошуа, слышались частые взрывы женского смеха и ответные реплики. Для Гермионы эти разговоры проходили как бы стороной, они создавали нечто вроде фона, вместе с пиршеством цвета, белой скатертью, тенями у потолка и пола. Она, казалось, погрузилась в блаженный экстаз, переживая минуты истинного наслаждения, и в то же время чувствовала себя не в своей тарелке, словно оказалась призраком в веселом кругу гостей. Сама она почти не участвовала в беседе, однако все слышала и понимала.

Забыв об этикете, гости дружно и непринужденно, словно были одной семьей, перешли в гостиную. Фройляйн разлила кофе, все курили сигареты или длинные трубки из белой глины, заготовленные заранее в достаточном количестве.

— Что будете курить, сигареты или трубку? — любезно спрашивала фройляйн.

В уютной, мягко освещенной гостиной гости полукругом уселись у мраморного камина, где потрескивали тлеющие дрова: сэр Джошуа, словно пришедший из восемнадцатого века; Джеральд — всем довольный молодой и красивый англичанин; рослый и представительный Александр — демократичный и здравый политик; высокая Гермиона, напоминающая своей загадочностью Кассандру[27], и прочие женщины, чьи одежды переливались всеми цветами радуги.

Разговор сбивался то на политику, то на социологию, оставаясь всегда интересным, с пикантным анархическим привкусом. В комнате скопилась мощная и разрушительная энергетика. Урсуле казалось, что все здесь ведьмы и колдуны, готовящие на огне зелье. В этой волнующей атмосфере была сладкая отрава, губительная для непривычных к ней людей, — они испытывали мощную интеллектуальную атаку — разрушительную и всепоглощающую, она исходила от Джошуа, Гермионы и Беркина и захватывала всех остальных.

Однако на Гермиону все чаще накатывали слабость и пугающая тошнота. Разговор вдруг оборвался, словно подчиняясь ее бессознательной, но сокрушительной воле.

— Солси, сыграй нам что-нибудь, — попросила Гермиона, окончательно переломив ситуацию. — Может, кто-нибудь потанцует? Гудрун, ты ведь будешь? Ну, пожалуйста. Мне бы этого хотелось. Anche tu, Palestra, ballerai? — Si, per piacere[28]. И ты, Урсула.

Гермиона встала и неспешно потянула за расшитый золотом шнур, висящий рядом с камином, некоторое время она удерживала его, потом резко отпустила. Она была похожа на жрицу в состоянии глубокого транса.

Вошла служанка с охапкой платьев, шалей и шарфов — почти все в восточном стиле, такие вещи Гермиона с ее пристрастием к красивой и экстравагантной одежде постоянно коллекционировала.

— Будут танцевать три женщины, — объявила она.

— А что они будут танцевать? — спросил Александр, проворно вставая.

— Vergini delle Rocchette[29], — мигом ответила графиня.

— Они такие вялые, — сказала Урсула.

— Можно изобразить трех ведьм из «Макбета»[30], — предложила фройляйн.

В конце концов сошлись на истории Ноемини, Руфи и Орфы[31]. Урсуле отдали роль Ноемини, Гудрун — Руфи, графине — Орфы. Решено было импровизировать в стиле русского балета Павловой и Нижинского[32].

Графиня подготовилась раньше остальных, Александр сел за рояль, остальные потеснились, освобождая место. Орфа, в великолепном восточном наряде, начала исполнять медленный танец, изображая горе от потери супруга. К ней присоединилась Руфь, и теперь они обе плакали и сокрушались. Затем Ноемини пришла утешать их. Женщины не произносили ни звука, они избывали свои чувства в жестах и движении. Эта маленькая драма длилась четверть часа.

Урсула была великолепной Ноемини. Все ее близкие мужчины умерли, ей оставалось только пребывать в одиночестве, не терять присутствия духа и ничего не требовать от судьбы. Любящая женщин Руфь привязалась к ней. Орфа же, живая, чувственная и ловкая, став вдовой, вернется к прежней жизни, начнет все сначала. Взаимоотношения женщин танцовщицы изображали естественно, но эти отношения были довольно пугающими. Было странно видеть, как Гудрун надрывно, в отчаянии льнет к свекрови и в то же время злорадно насмехается над ней, как Урсула молча смиряется с неизбежным, не в силах что-нибудь изменить в лучшую сторону для себя или для невестки, но в этом смирении было нечто зловещее и упорное, вступающее в противоречие с ее горем.

Гермиона получала удовольствие, созерцая графиню, ее быстрые и точные движения маленького хищного зверька; Гудрун, пылко и коварно льнущую к Ноемини, которую танцевала ее сестра; и Урсулу с ее зловещей беспомощностью, будто на нее давил, не отпуская, тяжкий груз.

— Великолепно, — дружно закричали все.

Но у Гермионы, узнавшей то, что не было известно ей прежде, сжалось сердце. Она потребовала, чтобы танцы продолжались, и ее настойчивость привела к тому, что графиня и Беркин исполнили комический танец под звуки «Мальбрука».

Джеральда взволновал вид льнущей к Ноемини Гудрун. Сущность этой женщины, затаенные дерзость и насмешка будоражили его кровь. Ему не удавалось забыть ее танец — бремя забот, которое она принимала на себя любовно, отважно и в то же время насмешливо. Беркин же, следящий за происходящим, как рак-отшельник из норки, отметил прекрасно переданные Урсулой отчаяние и беспомощность Ноемини. В Урсуле чувствовалась богатая натура, неисчерпаемая, таящая опасность мощь. Она, как девушка-подросток, ничего не знала о своей яркой, всепокоряющей женственности. Беркина бессознательно влекло к ней. Она была его будущим.

Александр заиграл что-то венгерское, и все принялись танцевать, охваченные внезапным азартом. Джеральд получал удовольствие от движения, стараясь держаться ближе к Гудрун; в его обретшем свободу теле бурлила сила, однако ноги не могли перестроиться на новый лад и позабыть о вальсе и тустепе. Он еще не умел танцевать современные танцы с конвульсивными ритмами, вроде рэгтайма, но хотел попытаться. Что до Беркина, то он, освободившись в танце от тяжести, которую он испытывал среди чужих ему по духу людей, отплясывал лихо и весело. И как же ненавидела его Гермиона за эту безоглядную веселость!

— Теперь мне ясно, — восхищенно воскликнула графиня, глядя, как он задорно танцует. — Мистер Беркин подобен оборотню.

Гермиона пристально взглянула на нее и пожала плечами, понимая, что только иностранка могла это заметить и сказать вслух.

— Cosa vuol’dire Palestra?[33] — произнесла она нараспев.

— Взгляни сама, — сказала графиня на итальянском. — Он не мужчина, он хамелеон, существо, постоянно меняющее свое обличье.

«Он не мужчина, не один из нас, он ненадежный», — промелькнуло в голове у Гермионы. Душа ее содрогнулась, не в силах вынести темного подчинения этому мужчине, ведь он способен отключаться, существовать отдельно, а все потому, что он непоследовательный, не мужчина, а нечто меньшее. В ее ненависти к нему было отчаяние, оно надрывало душу, разрушало, она словно разлагалась, как труп, не чувствуя ничего, кроме этого тошнотворного состояния распада, свершавшегося в ее душе и теле.

Дом был переполнен, и потому Джеральду отвели маленькую комнату, а точнее, гардеробную, примыкавшую к спальне Беркина. Когда все, взяв свечи, пошли наверх, где свет горел в полнакала, Гермиона увела Урсулу в свою комнату поболтать. В большой, необычно обставленной спальне Урсула чувствовала себя скованно. Казалось, Гермиона отчаянно молила ее о чем-то, не высказывая, однако, открыто своей просьбы. Они рассматривали шелковые индийские ночные рубашки, яркие и сексуальные, любовались кроем, их изощренным, почти безнравственным великолепием. Гермиона почти вплотную подошла к Урсуле, грудь ее трепетала, и Урсулу охватила паника. Взгляд измученных, ввалившихся глаз остановился на лице Урсулы, и Гермиона увидела на нем страх, все то же свидетельство надвигающейся катастрофы. Урсула взяла в руки рубашку насыщенного алого и синего цветов, сшитую для четырнадцатилетней княжны, и машинально воскликнула:

— Разве это не чудо? Кто еще осмелился бы совместить два таких ярких цвета?

Вошла горничная Гермионы, и охваченная страхом Урсула, повинуясь порыву, поспешила удалиться.

Беркин сразу пошел спать. Его тянуло ко сну, он чувствовал себя счастливым. После танцев он пребывал в блаженном состоянии. Однако Джеральду не терпелось поговорить с ним. Не снимая фрака, он сел на краешек постели и стал задавать вопросы.

— Откуда взялись эти сестры Брэнгуэн? — первым делом спросил он.

— Они живут в Бельдовере.

— В Бельдовере? Но кто они такие?

— Учителя.

Последовало молчание.

— Вот оно что! — воскликнул наконец Джеральд. — То-то мне показалось, что я видел их раньше.

— Ты разочарован? — спросил Беркин.

— Разочарован? Я? Конечно, нет, но как Гермиона решилась их пригласить?

— Она познакомилась в Лондоне с Гудрун — той сестрой, что моложе, у нее более темные волосы, — она художница, занимается скульптурой и моделированием.

— Выходит, учительницей работает только другая сестра?

— Нет, обе. Гудрун ведет рисование, а Урсула классная дама.

— А кто у них отец?

— Преподает основы трудовой деятельности.

— Да ну!

— Классовые барьеры, как видишь, рушатся!

Джеральду всегда становилось не по себе, когда Беркин принимал подобный насмешливый тон.

— Значит, отец этих девиц учитель труда? Но что мне до того?

Беркин рассмеялся. Джеральд смотрел на его смеющееся лицо, сохранявшее, однако, горькое и одновременно равнодушное выражение, и сидел, не чувствуя в себе сил встать и уйти.

— Не думаю, что Гудрун здесь надолго задержится. Она непоседа, неделя-другая — и наша птичка улетит, — сказал Беркин.

— И куда же?

— Кто знает? В Лондон, Париж, Рим. Гудрун может очутиться в Дамаске или Сан-Франциско — она ведь райская птичка. Непонятно, как она оказалась в Бельдовере. Что-то из области снов, в них плохое — к хорошему и наоборот.

Джеральд задумался.

— Откуда ты так хорошо ее знаешь? — спросил он.

— Я познакомился с ней в Лондоне, — ответил Беркин, — в компании Алджернона Стрейнджа. Даже если она не знакома с Минеттой, Либидниковым и остальными, то знает о них понаслышке. Гудрун не совсем их круга — более светская, что ли. Я знаком с ней уже года два.

— Значит, она зарабатывает не только преподаванием? — поинтересовался Джеральд.

— Нерегулярно. Продает свои работы. У нее есть кое-какая réclame[34].

— И за какие деньги?

— От гинеи до десяти.

— Ее работы хороши? Что они из себя представляют?

— Некоторые, на мой взгляд, просто великолепны. Те две трясогузки, вырезанные из дерева и раскрашенные, что ты видел в будуаре Гермионы, вышли из ее рук.

— А я думал, это тоже дикарская штучка.

— Нет, трясогузок вырезала она. Все ее поделки — зверюшки, птицы, человечки — странные, хоть и в обычной одежде, — просто прелесть! Во всех есть неуловимое своеобразие.

— И что, со временем она может стать известной художницей? — задумчиво произнес Джеральд.

— Может. Хотя я так не думаю. Если она увлечется чем-то другим, то бросит искусство. Своенравный, противоречивый характер мешает ей отнестись к своему дару серьезно, она не хочет уходить с головой в искусство, боится потерять себя. Впрочем, себя она никогда не потеряет — слишком силен в ней инстинкт самосохранения. Это как раз и не нравится мне в женщинах такого типа. Кстати, как сложились твои отношения с Минеттой после моего отъезда? Я ничего об этом не знаю.

— Хуже не бывает. Холлидей вдруг стал совершенно невыносимым. Я еле сдержался, чтобы не всыпать ему как следует.

Беркин помолчал.

— Джулиус в каком-то смысле безумен. Он помешан на религии и в то же время очарован пороком. То он прислужник Христа, омывающий Ему ноги, то живописец, рисующий непристойные картинки с изображениями Иисуса, — действие и противодействие, и никакой золотой середины. Джулиус действительно не в своем уме. Он мечтает о чистой лилии, о девушке с боттичелиевским ликом, но одновременно ему необходима Минетта, чтобы осквернить себя, вываляться с ней в грязи.

— Вот этого я не понимаю, — сказал Джеральд. — Любит он Минетту или нет?

— Не то и не другое. Для него она просто шлюха, похотливая потаскушка. Он испытывает непреодолимое желание слиться с ней, окунувшись, в ту же грязь. А затем приходит в себя и взывает к чистой лилии, девушке с детским личиком, получая от этого контраста удовольствие. Старая песня: действие и противодействие — и ничего между ними.

— Не думаю, что он так уж не прав в отношении Минетты, — проговорил Джеральд, немного помолчав. — Мне она показалась довольно непотребной.

— А я было решил, что она тебе понравилась, — воскликнул Беркин. — Со своей стороны, я всегда чувствовал к ней симпатию. Но у меня, по правде говоря, никогда с ней ничего не было.

— Первые два дня она мне нравилась, не скрою, — сказал Джеральд. — Но уже через неделю меня бы от нее воротило. У женщин такого сорта кожа как-то особенно пахнет, поначалу это приятно, а потом начинает тошнить.

— Понимаю, — произнес Беркин и несколько раздраженно прибавил: — Давай спать, Джеральд. Уже поздно.

Джеральд взглянул на часы, неспешно поднялся и направился в свою комнату. Однако через несколько минут вернулся — уже в одной рубашке.

— И последнее, — сказал он, снова присаживаясь на кровать. — Наше расставание было довольно бурным, и у меня не было времени на то, чтобы как-то отблагодарить Минетту.

— Ты имеешь в виду деньги? — спросил Беркин. — Пусть это тебя не беспокоит. Все, что ей нужно, она получит от Холлидея или от других друзей.

— И все же я предпочел бы расплатиться и покончить с этим, — сказал Джеральд.

— Она об этом и не думает.

— Возможно. Однако по счету не уплачено, надо это сделать.

— Ты этого хочешь? — спросил Беркин. Ему были видны белые ноги Джеральда, сидящего на краю кровати. Незагорелые, мускулистые, мощные, красивые, совершенные. И все же, глядя на эти ноги, Беркин испытал что-то вроде жалости и нежности, словно они принадлежали ребенку.

— Да, хотел бы, — повторил Джеральд.

— Это не имеет никакого значения, — упорствовал Беркин.

— Ты постоянно так говоришь, — сказал несколько озадаченный Джеральд, с нежностью глядя на лицо лежащего мужчины.

— Так оно и есть, — отозвался Беркин.

— Но она была со мной так мила…

— Кесарево — жене кесаря, — проговорил Беркин, отворачиваясь. Ему казалось, что Джеральду просто хочется поболтать. — Иди спать, ты меня утомил, уже поздно, — прибавил он.

— Хочется, чтобы ты сказал мне нечто, что имело бы значение, — сказал Джеральд, не сводя глаз с лица друга и словно чего-то выжидая. Однако Беркин не смотрел на него.

— Ладно, спи. — Джеральд с нежностью коснулся плеча мужчины и вышел из комнаты.

Утром, проснувшись и услышав, что Беркин зашевелился в своей комнате, Джеральд прокричал:

— И все же я должен заплатить Минетте.

— Господи, да не будь ты таким педантом. Закрой этот счет в своей душе, если хочешь. Ведь именно там он напоминает о себе.

— Откуда тебе это известно?

— Потому что я знаю тебя.

Джеральд немного подумал.

— Мне кажется, таким женщинам, как Минетта, правильнее платить.

— А любовниц правильнее содержать. А с женами правильнее жить под одной крышей. Integer vitae scelerisque punis, — сказал Беркин.

— К чему это ехидство? — заметил Джеральд.

— Надоело. Твои грешки меня не волнуют.

— Хорошо. Но меня-то волнуют.

День опять выдался солнечный. Вошла горничная, принесла воды и раздвинула шторы. Сидя в постели, Беркин с удовольствием, бездумно смотрел на зеленеющий парк — тот выглядел заброшенным и романтичным, будто перенесенный из прошлого. Как красиво, безупречно, законченно, как совершенно все, пришедшее из прошлого, — думал Беркин, — прекрасного, славного прошлого, — этот дом, мирный и величественный парк, столетиями погруженный в спокойный сон. И в то же время какая ловушка, какой обман таится в красоте этих мирных вещей: Бредэлби на самом деле — ужасная мрачная тюрьма, а этот покой — невыносимая пытка одиночного заключения. И все же лучше жить здесь, чем участвовать в грязных конфликтах современной жизни. Если б было возможно создавать будущее в соответствии с влечениями сердца, внести в него хотя бы немного чистой истины, сделать попытку приложить простые истины к жизни — вот чего постоянно просила душа.

— Уж не знаю, что, ты считаешь, должно меня волновать, — донесся голос Джеральда из его комнаты. — Минетта — не должна, шахты — тоже, и все остальное в придачу.

— Да все что угодно, Джеральд. Просто меня это не интересует, — сказал Беркин.

— И что же мне делать? — раздался голос Джеральда.

— Что хочешь! А что делать мне?

Джеральд молчал, и Беркин понимал, что тот думает.

— Черт меня подери, если я знаю, — добродушно отозвался Джеральд.

— Видишь ли, — сказал Беркин, — часть тебя хочет Минетту, и ничего кроме нее, другая — управлять шахтами, заниматься бизнесом, и ничем больше — в этом ты весь, в раздрызге…

— А еще одна часть хочет чего-то другого, — произнес Джеральд необычно тихим и искренним голосом.

— И чего же? — спросил удивленный Беркин.

— Я надеялся, что ты мне скажешь, — ответил Джеральд.

Воцарилось молчание.

— Как я могу сказать — я и свой путь не могу отыскать, не то что твой. Но ты можешь жениться, — нашелся Беркин.

— На ком? На Минетте? — спросил Джеральд.

— А почему нет? — Беркин встал и подошел к окну.

— Вижу, ты считаешь женитьбу панацеей. Но тогда почему не испробовал на себе? Ты сам основательно болен.

— Согласен, — сказал Беркин. — Но я пойду напрямик.

— Ты имеешь в виду женитьбу?

— Да, — упрямо подтвердил Беркин.

— И нет, — прибавил Джеральд. — Нет, нет, нет, дружище.

Снова воцарилось молчание, в нем ощущалась напряженная враждебность. Они всегда сохраняли дистанцию между собой, дорожа свободой, не желая быть связанными дружескими обязательствами. И все же их непонятным образом тянуло друг к другу.

— Salvator femininus[35], — насмешливо произнес Джеральд.

— А почему бы нет? — сказал Беркин.

— Никаких возражений, если это поможет. А на ком ты хочешь жениться?

— На женщине.

— Уже неплохо, — сказал Джеральд.

Беркин и Джеральд последними вышли к завтраку. Гермиона же любила, чтобы все вставали рано, страдая при мысли, что ее день может сократиться, — она не хотела обкрадывать себя. Гермиона словно брала время за горло, выдавливая из него свою жизнь. Утром она была бледная и мрачная, как будто о ней забыли. Но в ней все равно чувствовалась сила, воля никогда ее не покидала. Молодые люди, войдя в столовую, сразу же почувствовали напряжение в атмосфере.

Подняв голову, Гермиона произнесла нараспев:

— Доброе утро! Хорошо спали? Я очень рада.

И отвернулась, не дожидаясь ответа. Беркин, прекрасно ее знающий, понял, что она решила его не замечать.

— Берите что хотите с сервировочного стола, — сказал Александр голосом, в котором слышались недовольные нотки. — Надеюсь, еда еще не остыла. О боже! Руперт, выключи, пожалуйста, огонь под блюдами. Спасибо.

Когда Гермиона сердилась, Александр тоже принимал властный тон. Он всегда подражал сестре. Беркин сел и окинул взглядом стол. За годы близости с Гермионой он привык к этому дому, этой комнате, этой атмосфере, но теперь все изменилось: он чувствовал, что все здесь ему чуждо. Как хорошо он знал Гермиону, молча сидевшую с прямой спиной, погруженную в свои мысли, но не терявшую при этом ни силы, ни власти! Он знал ее как свои пять пальцев — так хорошо, что это казалось почти безумием. Трудно было поверить, что он не сходит с ума и не находится в зале властителей в одной из египетских гробниц, где мертвые восседают с незапамятных времен, внушая благоговейный ужас. Как досконально изучил он Джошуа Мэттесона, безостановочно что-то бубнящего грубоватым голосом в несколько жеманной манере, всегда нечто умное, всегда интересное, но никогда — новое; все, что он говорил, было давно известно, как бы свежо и умно это ни звучало. Александр, современный хозяин, снисходительный и раскованный; фройляйн, так очаровательно со всеми соглашавшаяся, как ей и положено; изящная графиня, все понимающая, но предпочитающая вести свою маленькую игру, бесстрастная и холодная, как ласка, которая следит за происходящим из укрытия: она развлекается, ничем себя не выдавая; и наконец мисс Брэдли, скучная и услужливая, Гермиона обращалась к ней с холодным и снисходительным презрением, такое отношение перенимали и остальные — все они были давно известны Беркину, и общение с ними напоминало игру, в которой роли фигур никогда не менялись, в ней были ферзь, кони, пешки, и они вели себя, как сотни лет назад, — те же фигуры двигались в одной из бесконечных комбинаций. Сама игра всем известна, и то, что она все еще существует, — сущее безумие, она исчерпала себя.

А вот на лице у Джеральда блуждала довольная улыбка, игра забавляла его. Гудрун внимательно и враждебно следила за происходящим, широко раскрыв глаза, — игра занимала ее, но одновременно вызывала отвращение. Лицо Урсулы говорило о легком удивлении, будто что-то на подсознательном уровне ранило ее. Неожиданно Беркин встал и вышел из комнаты.

— С меня хватит, — сказал он себе.

Гермиона бессознательно уловила смысл его ухода. Она медленно подняла глаза и увидела, как Беркина уносит внезапный прилив. Волны разбивались прямо о ее сердце. Спасла ее только несгибаемая механическая воля — Гермиона осталась сидеть за столом, произнося с рассеянным видом редкие фразы. Но тьма уже окутала ее — как затонувший корабль, она опускалась на дно. Для нее это было таким же концом, она гибла во мраке. Однако нерушимый механизм воли продолжал работать, только он оставался живым.

— Мы пойдем купаться? — внезапно спросила она, оглядывая присутствующих.

— Прекрасная мысль! — поддержал ее Джошуа. — Утро превосходное.

— Чудесное, — поддакнула фройляйн.

— Да, надо искупаться, — сказала итальянка.

— Но у нас нет купальных костюмов, — возразил Джеральд.

— Возьмите мой, — предложил Александр. — Мне нужно в церковь, я веду там занятия. Меня ждут.

— Вы образцовый христианин? — спросила графиня с неожиданным интересом.

— Нет, — ответил Александр. — Не могу считать себя таковым. Но верю в необходимость сохранения церковных обрядов.

— Они так прекрасны, — заметила фройляйн.

— О, да! — воскликнула мисс Брэдли.

Все вышли на лужайку. Утро было солнечное и ласковое, такое утро бывает только в начале лета, когда жизнь в природе струится нежно, как воспоминание. Невдалеке мелодично звонили колокола, на небе ни облачка, лебеди казались белыми лилиями на воде, павлины длинными шагами важно переходили из тени на яркий солнечный свет. Хотелось замереть в экстазе от совершенства мира.

— До свидания, — попрощался Александр, отправляясь в церковь, и, весело помахав перчатками, исчез за кустами.

— Ну так что? — спросила Гермиона. — Будем купаться?

— Я не буду, — сказала Урсула.

— Ты не хочешь? — поинтересовалась Гермиона, пристально глядя на нее.

— Нет. Не хочу, — ответила Урсула.

— Я тоже не буду, — сказала Гудрун.

— А как насчет обещанного купального костюма? — спросил Джеральд.

— Ничего не знаю, — рассмеялась Гермиона, в ее смехе чувствовалось странное удовлетворение. — Платок подойдет, большой платок?

— Подойдет, — согласился Джеральд.

— Тогда побежали, — пропела Гермиона.

Первой на ее зов откликнулась маленькая итальянка, изящная и проворная, как котенок, ее белые ножки мелькали на бегу, головка в золотистом шелковом платке слегка клонилась к земле. Миновав ворота, она побежала по склону вниз, у самой воды остановилась и, бросив на землю купальные принадлежности, замерла, глядя на лебедей, которые плыли к берегу, удивленные ее появлением. Тут же подбежала мисс Брэдли, темно-синий купальный костюм делал ее похожей на большую сочную сливу. Затем появился Джеральд в красном шелковом платке на бедрах и с полотенцем через плечо. Он смеялся и не спешил войти в воду — со стороны можно было подумать, что он красуется перед остальными, разгуливая на солнышке, — нагота шла ему, хотя его кожа была очень белой. Подошел сэр Джошуа в плаще; последней была Гермиона, величественно и грациозно выступавшая в длинной накидке из алого шелка, ее волосы стягивала золотисто-алая косынка. Походка, белые ноги, высокая фигура с безупречно прямой спиной были очень красивы. Царственно передернув плечами, она позволила накидке соскользнуть на траву. Она пересекла лужайку, как призрачное видение, медленно и величественно приближаясь к воде.

Три больших пруда террасами спускались в долину, водная гладь красиво серебрилась на солнце. Минуя невысокий каменный заслон и мелкие камни, вода падала вниз, на следующий уровень. Лебеди уплыли к противоположному берегу, воздух был напоен ароматами водяной растительности, легкий ветерок нежно ласкал кожу.

Джеральд нырнул следом за сэром Джошуа и поплыл в дальний конец пруда. Там он, выбравшись из воды, уселся на каменную стену. Раздался плеск воды, и вот уже маленькая графиня рыбкой заскользила к нему. Теперь они уже вдвоем сидели на солнышке, скрестив на груди руки, и дружно смеялись. К ним подплыл сэр Джошуа и встал рядом, по грудь в воде. Несколько позже к маленькому обществу присоединились Гермиона и мисс Брэдли, все они уселись рядком на дамбе.

— Как пугающе они выглядят, правда? Просто ужасно, — говорила Гудрун. — Словно доисторические ящеры.

Огромные ящеры. Взгляни на сэра Джошуа. Ты видела что-нибудь подобное? Он, несомненно, пришел к нам из первобытного мира, когда по земле ползали огромные ящеры.

Гудрун в смятении смотрела на сэра Джошуа, стоявшего по грудь в воде, — длинные, с проседью, мокрые волосы свисали на глаза, шея вросла в полные грубоватые плечи. Он разговаривал с мисс Брэдли, та, крупная, пухлая и мокрая, возвышалась над ним, сидя на каменной стене, и казалось, в любой момент могла соскользнуть в воду, подобно одному из тех лоснящихся морских львов, которых можно видеть в зоопарке.

Урсула молча следила за происходящим. Джеральд, сидя между Гермионой и итальянкой, заливался счастливым смехом. Золотистыми волосами, плотной фигурой, всем своим смеющимся обликом он напоминал Диониса[36]. К нему склонилась Гермиона, в ее грации было нечто тяжелое и зловещее: казалось, она не владеет собой. Джеральд ощущал исходящую от нее опасность — пароксизмы безумия. Но он только смеялся и часто поворачивался к маленькой графине, которая в ответ дарила ему улыбки.

Они все разом бросились в воду и поплыли, как стадо тюленей. Гермиона плыла медленно и важно, ощущая себя раскованно и свободно; Палестра двигалась в воде бесшумно и быстро, как ондатра; Джеральд скользил по водной глади быстрой белой тенью. Один за другим они вышли на берег и направились к дому.

Джеральд приостановился и заговорил с Гудрун.

— Вы не любите воду? — спросил он.

Гудрун испытующе посмотрела на стоявшего перед ней в небрежной позе мужчину, капли воды блестели на его коже.

— Напротив, очень люблю, — ответила она.

Он помолчал, ожидая продолжения.

— Вы умеете плавать?

— Умею.

Уловив иронию в ее ответах, Джеральд не спросил, почему она не присоединилась к ним. Он отошел, впервые почувствовав себя уязвленным.

— Почему вы не пошли с нами плавать? — спросил он ее позже, когда вновь предстал перед ней с иголочки одетым молодым англичанином.

Смущенная его настойчивостью, она ответила не сразу.

— Не люблю теряться в толпе.

Джеральд рассмеялся, эти слова, похоже, нашли отклик в его душе. А ее своеобразная манера выражаться очаровала. По непонятной причине эта женщина отождествлялась для него с подлинной реальностью. Ему хотелось подходить под ее стандарты, соответствовать ее ожиданиям. Он знал, что только ее критерии важны. Все остальные гости не имели никакого значения, какое бы социальное положение они ни занимали. Джеральд ничего не мог изменить, он был обречен стремиться соответствовать ее критериям, ее представлениям о мужчине и человеке.

После обеда, когда все остальные разошлись кто куда, Гермиона, Джеральд и Беркин задержались, чтобы закончить дискуссию, завязавшуюся за столом. Этот довольно умозрительный разговор касался нового порядка, нового образа мира. Если допустить, что привычный социальный уклад вдруг рухнет, что может возникнуть из хаоса?

Величайшая общественная идея, заявил сэр Джошуа, — социальное равенство людей. Нет, возразил Джеральд, главное, чтобы каждый человек смог реализовать свои способности, надо дать возможность ему это сделать, и тогда он будет счастлив. Объединяющая идея — сам труд. Только труд, процесс производства связывает людей. И пусть связь эта механическая, но ведь и общество — механизм. Выключенные из трудового процесса люди существуют сами по себе и могут делать все что хотят.

— Вот как! — воскликнула Гудрун. — Тогда нам необязательно иметь имена, будем как немцы — просто герр Обермайстер и герр Унтермайстер[37]. Представляю себе — «Я миссис управляющий шахтами Крич, я миссис член парламента Роддайс, я мисс учительница рисования Брэнгуэн». Прелестно.

— Все будет гораздо лучше, мисс учительница рисования Брэнгуэн, — сказал Джеральд.

— Что будет лучше, мистер управляющий шахтами Крич? Отношения между вами и мной, par exemple[38]?

— Вот именно! — воскликнула итальянка. — Отношения между мужчиной и женщиной!

— Это не относится к сфере общественных отношений, — произнес Беркин насмешливо.

— Конечно, — подтвердил Джеральд. — Между мною и женщиной не возникают общественные вопросы. Тут только все личное.

— И сводится оно к десяти фунтам, — сказал Беркин.

— Значит, вы не считаете женщину равноправным членом общества? — спросила Урсула.

— Почему? Если речь идет об общественных отношениях, женщина — такой же член общества, как и мужчина, — ответил Джеральд. — Но в сфере личных отношений она полностью свободна и может поступать как считает нужным.

— А не трудно совмещать обе эти ипостаси? — задала вопрос Урсула.

— Совсем не трудно, — ответил Джеральд. — Совмещение происходит совершенно естественно, что мы и наблюдаем повсеместно в наши дни.

— Хорошо смеется тот, кто смеется последний, — заметил Беркин.

Джеральд сердито свел брови.

— Я разве смеялся? — сказал он.

— Если б, — вступила наконец и Гермиона, — мы только могли осознать, что в духе мы одно целое, все в нем равны, все братья, тогда остальное стало бы неважным, ушли бы злоба, зависть и борьба за власть, ведущие к разрушению, к одному разрушению.

Ее слова были встречены полным молчанием, почти сразу же гости встали из-за стола и стали расходиться. И вот тогда Беркин разразился гневной речью:

— Все совсем не так, а как раз наоборот, Гермиона. Духовно мы все разные и далеко не равны — одни только социальные различия зависят от случайных материальных условий. Если хочешь, абстрактно мы равны, но это чисто арифметическое равенство. Каждый человек испытывает голод и жажду, имеет два глаза, один нос и две ноги. На этом уровне люди равны. Но духовно все разные, и дело тут не в большей или меньшей высоте духа. При устройстве общества надо учитывать оба уровня. Ваша демократия — абсолютная ложь, а братство людей — чистый вымысел, если иметь в виду не чисто арифметическое равенство. Все мы на первых порах питаемся молоком, а впоследствии едим хлеб и мясо, все хотим ездить в автомобилях — тут начинается и заканчивается наше братство. И никакого равенства.

А я сам, кто я такой, и какое отношение ко мне имеет пресловутое равенство с другими мужчинами и женщинами? В области духа я так же далек от них, как одна звезда от другой, — и в количестве, и в качестве. Вот что должно лежать в основе общественного устройства. Ни один человек не лучше любого другого — и не потому, что все равны, а потому, что люди принципиально различаются между собой, их невозможно сравнивать. Стоит начать сравнивать, и один человек покажется гораздо лучше другого: проступит неравенство, обусловленное самой природой. Мне хотелось бы, чтобы каждый получил свою долю мирового богатства, и тогда я был бы избавлен от всяческих притязаний и мог бы со спокойной совестью сказать: «Ты получил что хотел — вот твоя часть. А теперь, болван, займись своим делом и не мешай мне».

Гермиона злобно пожирала его глазами из-под приспущенных ресниц. Беркин физически ощущал исходящие от нее яростные волны ненависти и отвращения ко всему что он говорил. Эти мощные черные волны излучало ее подсознание. Гермиона воспринимала его слова только подсознанием — сознательно их не слыша, словно была глухой, — она просто не обращала на них внимания.

— Несколько отдает манией величия, Руперт, — добродушно произнес Джеральд.

Гермиона что-то невнятно пробормотала. Беркин отступил назад.

— Забудьте об этом, — вдруг проговорил он глухим голосом, из которого разом ушел пыл, приковывавший внимание присутствующих, и вышел из комнаты.

Но через некоторое время его стали мучить угрызения совести. Он вел себя жестоко и несправедливо с бедной женщиной. Ему захотелось сделать для Гермионы что-то хорошее, помириться с ней. Он доставил ей боль, проявил мстительность. Надо загладить вину.

Беркин вошел в ее будуар — уединенную комнату, утопавшую в мягких подушках. Гермиона сидела за столом и писала письма. Она подняла глаза, рассеянно глядя, как он подошел к дивану и сел. И снова уткнулась в бумаги.

Беркин взял толстый том, который уже листал прежде, и стал дотошно изучать справку об авторе. К Гермионе он был обращен спиной. Та уже не могла целиком сосредоточиться на письмах. Мысли ее путались, сознание обволакивала темнота; она старалась удержать контроль над собой — так пловец борется с сильным течением. Но, несмотря на все усилия, она проиграла: тьма поглотила ее сознание, она чувствовала, что у нее разрывается сердце. Ужасное напряженке все нарастало, появилось жуткое ощущение, что ее замуровывают.

И тут Гермиона поняла, что стеною было присутствие Беркина — оно разрушало. Если стену не сломать, ее самое ждет страшный конец — ее просто замуруют. Беркин был этой стеною. Нужно во что бы то ни стало сломать стену, уничтожить эту ужасную преграду — то есть уничтожить его, Беркина, отгораживавшего ее от жизни. Сделать это необходимо, или же она погибнет в страшных мучениях.

Гермиону сотрясали болезненные конвульсии, как будто ее било током и множество вольт прошли через нее. Она остро ощущала молчаливое присутствие мужчины в комнате — он казался ей чудовищной, отвратительной помехой. От вида его сутулой спины и затылка разум ее мутился, дыхание перехватило.

Сладострастная дрожь вдруг пробежала по рукам Гермионы — ей открылось, как получить наслаждение. Трепещущие руки были исполнены силы, громадной, непреодолимой силы. Какое наслаждение в силе, какое блаженство! Наконец-то она насладится сполна, и эта минута все ближе! Она ощущала ее приближение, испытывая неимоверный ужас, муку и острое блаженство. Ее рука сама опустилась на красивое лазуритовое пресс-папье в виде шара, стоявшее на письменном столе. Медленно поднимаясь, она перекатывала его рукой. Сердце ее было объято чистым пламенем, она действовала бессознательно, в трансе. Подойдя к мужчине, она некоторое время, охваченная экстазом, стояла за его спиной. Он же, находясь в ее власти, не двигался и ни о чем не догадывался.

Затем в порыве, молнией пронзившем ее тело, — этот порыв принес ей сказочное блаженство, неописуемое наслаждение — она со всей силой обрушила тяжелый шар из полудрагоценного камня на его голову. Сжимавшие камень пальцы смягчили удар, пришедшийся на ухо. Тем не менее, голова мужчины рухнула на стол, уткнувшись в книгу, которую он просматривал. Боль от ушибленных пальцев вызвала у Гермионы судорогу острого наслаждения. Но дело было не завершено. Она еще раз занесла руку над неподвижно лежащей на столе головой. Нужно размозжить эту голову прежде, чем экстаз достигнет своего апогея. Сейчас важнее всего довести до конца этот чувственный экстаз, перед которым тысячи жизней, тысячи смертей не имеют значения.

Гермиона не спешила, рука ее двигалась медленно. Только благодаря сильной воле Беркин очнулся, поднял голову и взглянул на Гермиону. В занесенной руке он увидел лазуритовый шар. В левой руке — и он вновь со страхом осознал, что эта женщина — левша. Поспешным движением, словно укрываясь в норе, Беркин прикрыл голову толстым томом Фукидида[39], и тут его настиг новый удар, чуть не сломавший ему шею.

Беркин был потрясен, но не испуган. Он повернулся к Гермионе, испепелив ее взглядом, опрокинул стол и отошел в другой конец комнаты. Себе он казался разбитым вдребезги стеклянным сосудом, он словно разлетелся на тысячи осколков. Однако движения его были спокойными и четкими, душа сохраняла ясность и безмятежность.

— Ты не сделаешь этого, Гермиона, — тихо вымолвил он. — Я не дозволю тебе.

Она стояла перед ним — высокая, красная от злобы, напряженная — и судорожно сжимала в руке камень.

— Пропусти меня, — сказал Беркин, подходя ближе.

Гермиона отступила, будто кто-то отодвинул ее рукой, но продолжала следить за ним — лишенный силы падший ангел.

— Это бессмысленно, — сказал Беркин, проходя мимо нее. — Умру ведь не я. Слышишь?

Выходя из комнаты, он не спускал с Гермионы глаз, опасаясь нового нападения. Пока он настороже, она не осмелится двигаться. Это лишало ее силы. И он ушел, оставив ее одну.

Гермиона словно застыла на месте, это состояние длилось довольно долго. Потом нетвердым шагом подошла к дивану, легла и забылась тяжелым сном. Проснувшись, она помнила о случившемся, но ей казалось, что она всего лишь ударила Беркина: он ее мучил — она ударила. Так поступила бы на ее месте каждая женщина. Значит, она была полностью права. По большому счету она права, Гермиона не сомневалась в этом. Она, чистая и непогрешимая, сделала то, что нужно было сделать. Да, она права, она чиста. С ее лица не сходило восторженное, почти религиозно-экстатическое выражение.

Плохо соображающий Беркин действовал, однако, вполне целенаправленно — вышел из дома, пересек парк, двигаясь дальше — на открытый простор, к горам. Солнечный день померк, накрапывал дождь. Беркин все шел, пока не достиг девственного уголка долины, там густо рос орешник, все утопало в цветах, вересковые пустоши сменялись рощицами из молодых елочек со свежей зеленью на лапках. Было довольно сыро; внизу, в хмурой, или казавшейся хмурой, долине бежал ручеек. Беркин понимал, что не обрел ясность рассудка, — он словно блуждал во мраке.

И все же он к чему-то стремился. Находясь на склоне сырого холма, густо поросшего кустарником и цветами, он почувствовал себя счастливым. Ему хотелось дотронуться до каждого цветка, пропитаться насквозь молодой зеленью. Беркин снял с себя одежду и сел голый среди примул, цветы щекотали его ступни, ноги, колени, руки, подмышки. Он лег плашмя на землю, ощутил цветы грудью, животом. Касания растений были легкими, прохладными, еле уловимыми, он, казалось, впитывал в себя их нежность.

Однако они были слишком уж воздушными. Беркин прошел по высокой траве к поросли молодых елочек — не выше человеческого роста. Когда он продирался сквозь них, ветки его больно хлестали, холодные капли скатывались с деревьев на живот, колючки ранили поясницу. Там был и чертополох, он тоже колол его, но не очень больно: ведь движения Беркина были легкими и осторожными. Как хорошо, как прекрасно, как благодатно опуститься на землю и кататься по только что распустившимся клейким гиацинтам, или лечь на живот, чувствуя, как тебя ласкает шелковистая влажная трава, легкая, как дыхание, чья ласка нежнее и сладостнее прикосновения женщины, или уколоться бедром о сочные иголки молодых елочек, почувствовать, как тебя по плечу легко стегнула ветка орешника, прижаться грудью к серебристому стволу березы, ощутить ее гладкость, прочность, все ее живительные узелки и складки — как это хорошо, как все хорошо, замечательно. Ничто с этим не сравнится, ничто не принесет такого наслаждения, как это ощущение кровного слияния с юной, свежей зеленью. Как повезло ему, что она, как и он, ждала встречи с ним, как он доволен, как счастлив!

Вытираясь платком, он думал о Гермионе и ее поступке. Висок все еще болел. Впрочем, какое это имело значение? Ни Гермиона, ни прочие люди сейчас для него не существовали. Было только это сладостное одиночество, такое восхитительное, неожиданное и незнакомое. Как он ошибался, думая, что ему нужны люди, женщина. Нет, женщина ему совсем не нужна. Листья, примула, деревья — вот что прекрасно и желанно для него, вот что наполняет его и заставляет кровь бежать быстрее. Как безмерно обогатился он, каким счастливым стал!

Гермиона была права в своем желании его убить. Она совсем не нужна ему. Зачем он притворялся, что может иметь дело с людьми? Его мир здесь, ничто и никто не нужен ему, кроме этих милых, нежных, чутких растений и себя самого, его живого «я».

Но в мир нужно возвращаться. С этим ничего не поделать. Однако это не так страшно, когда знаешь, где твое истинное место. А он теперь знал. Здесь его дом, здесь его брачное ложе. Весь остальной мир не имеет к нему отношения.

Беркин стал подниматься по склону, задаваясь вопросом, не сошел ли он с ума. Даже если и так, безумие ему дороже здравого смысла. Он гордился своим безумием, оно делало его свободным. Ему претило вечное благоразумие человечества, оно казалось просто омерзительным. Он предпочитал только что обретенный мир безумия — такой чистый, утонченный и радостный.

Одновременно Беркин испытывал в душе и легкую печаль — давали знать о себе остатки старой морали, согласно которой каждый человек должен вливаться в человечество. Но он устал и от морали, и от людей, и от всего человечества. Сейчас он был влюблен в нежную, мягкую зелень, такую спокойную, такую совершенную. Он справится с этой печалью, расстанется со старой моралью, новое состояние сделает его свободным.

Беркин ощущал, что боль в голове нарастает с каждой минутой. Сейчас он уже шел по дороге к ближайшей железнодорожной станции. Лил дождь, а шляпы на нем не было. Но ведь сейчас не редкость чудаки, которые не надевают в дождь шляпу.

Он задумался, не вызвана ли его печаль, эта тяжесть на сердце, мыслью о том, что кто-то мог видеть, как он лежит голый в зарослях. Какой же страх испытывал он перед человечеством, перед другими людьми! Этот страх граничил с ужасом, с чем-то вроде ночного кошмара. Если б он оказался один на острове, как Александр Селкирк[40], в окружении только животных и растений, тогда этой тяжести, этого дурного предчувствия не было бы и он оставался бы свободным и счастливым. Любви к растениям достаточно, чтобы не испытывать одиночества, быть радостным и безмятежным.

Нужно послать письмо Гермионе: она может начать беспокоиться, а он не хотел этого. Придя на станцию, Беркин написал следующее:

«Я еду в город и пока не собираюсь возвращаться в Бредэлби. Но зла на тебя не держу и не хочу, чтобы ты казнила себя за то, что ударила меня. Скажи остальным гостям, что мой отъезд — просто проявление дурного характера. Ты была права, ударив меня, — ведь ты этого хотела, я знаю. Так что покончим с этим».

Однако в поезде ему стало плохо. Каждое движение причиняло нестерпимую боль, его тошнило. С вокзала он брел до такси как слепой, нащупывая землю под ногами, — и только остатки воли поддерживали его.

Неделю или две он провалялся дома, но Гермионе об этом не сообщил, и она думала, что он просто дуется. Между ними произошел полный разрыв. Гермиона витала в облаках и не сомневалась в своей правоте. Она жила, считаясь только с собой, и была убеждена в непогрешимости своих поступков.

Глава девятая

Угольная пыль

Возвращаясь домой, ближе к вечеру, после школьных занятий, сестры Брэнгуэн спустились вниз по холму мимо живописных коттеджей Уилли-Грин и подошли к железнодорожному переезду. Шлагбаум был опущен — невдалеке громыхал товарный состав. Сестры слышали хриплое пыхтение маленького паровозика, неспешно катившегося меж насыпей. Одноногий сторож выглядывал из сигнальной будки у путей, как краб из панциря.

В то время как молодые женщины стояли в ожидании, подъехал Джеральд Крич на рыжей арабской кобыле. Он уверенно и непринужденно сидел в седле, с удовольствием ощущая коленями легкую дрожь животного. Джеральд очень живописно (так казалось Гудрун) смотрелся на изящной рыжей кобыле, чей длинный хвост развевался на ветру. Подъехав к переезду, он поздоровался с сестрами и, поглядывая в сторону, откуда должен был показаться состав, стал ждать, когда поднимут шлагбаум. Гудрун иронично улыбнулась при появлении гарцующего красавца, но ей было приятно смотреть на него. Джеральд был хорошо сложен, держался естественно, на загорелом лице четко выделялись светлые жесткие усы, в устремленных вдаль голубых глазах вспыхивали огоньки.

Пыхтение медленно приближавшегося, еще невидимого паровоза слышалось все отчетливее. Кобыле это не понравилось. Она попятилась назад, как будто неизвестный шум причинял ей боль. Джеральд заставил лошадь вернуться и встать у самого шлагбаума. Резкие свистки паровоза усугубили положение. Повторяющиеся громкие звуки непонятного происхождения пугали кобылу, ее трясло от испуга. Она отпрянула, как отпущенная пружина. На лице Джеральда появилось яростное, упрямое выражение. Он вновь заставил лошадь подчиниться.

Шум усиливался, паровозик уже показался, его железные буфера яростно лязгали. Кобыла подскочила, как капля воды на раскаленной сковородке. Урсула и Гудрун в страхе вжались в колючий кустарник. Однако Джеральд силой вернул лошадь на прежнее место. Казалось, он заставляет кобылу двигаться против воли, воздействуя на нее как магнитом.

— Вот болван! — громко крикнула Урсула. — Почему он не отъедет и не пропустит поезд?

Гудрун смотрела на Джеральда как завороженная, ее зрачки расширились. А он, яростно-возбужденный, упрямо боролся с вращавшейся на месте лошадью, которая хоть и крутилась волчком, не могла ни пойти против воли человека, ни справиться с ужасом, который вызывал в ней тяжелый стук колес медленно катившего по рельсам состава — одна товарная платформа за другой, одна за другой.

Локомотив вдруг резко затормозил, словно его заинтересовала эта сцена, и железные буфера продолжавших двигаться по инерции и наезжавших друг на друга платформ загремели, словно чудовищные цимбалы. Кобыла раскрыла пасть и медленно, как бы под действием сильного порыва ветра, поднялась на дыбы, суча копытами, будто отбивалась от страшного видения. Она вновь попятилась, и сестры непроизвольно прильнули друг к другу в страхе, что она может упасть на спину и раздавить всадника. Тот подался вперед, лицо его пылало от возбуждения. Наконец ему удалось заставить лошадь опуститься, он ее победил и вернул в прежнее состояние. Однако страх лошади не уступал воле всадника, и этот страх вновь отбросил ее от шлагбаума, и она опять закрутилась на задних ногах, будто угодила в водоворот. У Гудрун закружилась голова, она была в предобморочном состоянии, тошнота подкатывала к самому сердцу.

— Нет! Нет! Оставь ее! Оставь, ты, идиот! — закричала что есть силы Урсула, совершенно потеряв голову. Гудрун почувствовала прилив ненависти к сестре за то, что она вышла из себя. Голос Урсулы звучал слишком сильно и резко, это было просто невыносимо.

Лицо Джеральда приняло упрямое выражение. Казалось, он слился с лошадью, вновь вынудив ту вернуться. Тяжело дыша, она оглушительно ржала, ноздри ее — два раскаленных отверстия — были расширены, пасть широко раскрыта, глаза горели безумием — отталкивающее зрелище. Но человек почти с механическим упорством не ослаблял поводья и словно врос в животное. И всадник, и лошадь взмокли в этой ожесточенной схватке. Однако со стороны казалось, что Джеральд спокоен и холоден, как солнечный луч зимой.

А товарные платформы тем временем продолжали грохотать, медленно двигаясь одна за другой, одна за другой, и все напоминало дурной бесконечный сон. Буфера гремели и лязгали, лошадь уже по инерции била копытами и пятилась назад — сейчас, когда всадник показал свою силу, ее страх отступил; поднимаясь на дыбы, кобыла беспорядочно и жалко сучила ногами, а он, плотно обхватив ее ногами, так что они казались одним телом, заставлял ее опуститься.

— Она в крови! Она в крови! — кричала Урсула, почти обезумев от ненависти к Джеральду. Она одна, будучи полной противоположностью мужчине, понимала, что он делает.

Гудрун увидела струйки крови на боках лошади и побледнела как мел. И тут же блестящие шпоры безжалостно вонзились в кровавую рану. Все поплыло перед глазами Гудрун, сознание ее отключилось.

Когда она пришла в себя, душа ее была спокойна и холодна, будто окаменела. Состав все еще шел, грохоча, по путям, между лошадью и всадником продолжалась борьба. Но к Гудрун это уже не имело отношения, она была от всего отчуждена, стала жесткой, холодной и равнодушной.

Показался крытый вагон с охраной, грохот понемногу стихал, появилась надежда, что невыносимый шум прекратится. Находящееся в шоковом состоянии животное дышало тяжело и как бы бессознательно, человек же, похоже, обрел спокойную уверенность — воля его так и осталась несломленной. Вагон с охраной поравнялся с шлагбаумом, он двигался медленно, охранник с любопытством следил за сценой на дороге. Этот человек из крытого вагона помог Гудрун увидеть происходящее его глазами, увидеть как мимолетную живую картинку из вечности.

За уходящим составом, казалось, тянулся шлейф из благодатной, сладостной тишины. Как прекрасна тишина! Урсула с ненавистью провожала поезд взглядом. Сторож стоял в дверях домика, дожидаясь, когда можно будет открыть шлагбаум. Но Гудрун опередила его, бросилась к шлагбауму и, оказавшись перед борющимися всадником и лошадью, отодвинула засов и развела две части перекладины — одна отъехала в ту сторону, где стоял сторож, а с другой — Гудрун выбежала вперед. Неожиданно Джеральд ослабил поводья, и лошадь сделала большой прыжок к путям, чуть не сбив Гудрун. Но та не испугалась. Джеральд резко отдернул лошадь, и тогда Гудрун выкрикнула не своим, резким и пронзительным голосом — так кричат чайки или гадалки на обочине дороги:

— А вы гордец!

Ее слова прозвучали отчетливо и убежденно. Джеральд, борясь с танцующей на пятачке лошадью, удивленно и заинтересованно взглянул на молодую женщину. Но тут кобыла отбила копытами на шпалах чечетку и понесла всадника большими неровными прыжками по дороге.

Обе женщины смотрели им вслед. Сторож заковылял к шлагбауму, стуча деревянной ногой по шпалам. Он задвинул засов. Затем, повернувшись к женщинам, сказал:

— Молодой человек — хороший наездник, умеет добиться своего.

— Но почему он не отвел лошадь подальше, не подождал, пока не пройдет поезд? — выкрикнула с жаром Урсула. — Идиот, и упрямый к тому же. Неужели он думает, что мучить лошадь — проявление мужества? Ведь она живое существо, как можно над ней издеваться?

Воцарилось молчание. Сторож покачал головой и сказал:

— Да, кобыла что надо, просто красавица, настоящая красавица. Его отец никогда жестоко не обращался с животными, никогда. Они очень разные — Джеральд Крич и его отец, совсем разные.

Все опять замолкли.

— Но зачем он это делает? — не унималась Урсула. — Зачем? Неужели он считает, что поступает благородно, издеваясь над чутким животным, которое раз в десять тоньше чувствует, чем он?

Вновь воцарилось напряженное молчание. Сторож покачал головой, всем своим видом показывая, что знает больше, чем говорит.

— Думаю, он хочет приучить кобылу ко всему, — ответил он. — Чистокровная арабская лошадь не похожа на наших лошадей, совсем не похожа. Говорят, ее привезли из самого Константинополя.

— Вот как! — воскликнула Урсула. — Лучше бы ей остаться у турок. Не сомневаюсь, там с ней обращались бы лучше.

Мужчина вернулся в сторожку и сел пить чай из жестяной кружки, а женщины пошли дальше по тропинке, проложенной в мягкой черной пыли. В сознании Гудрун запечатлелся образ мужчины, как бы вросшего в живую плоть животного: сильные, властные бедра белокурого всадника сжимают трепещущие бока, не дают лошади воли; спокойная, неукротимая, магнетическая воля исходит от его чресл, бедер и икр, воля охватывающая, обволакивающая и заставляющая лошадь безусловно повиноваться, и это хладнокровно навязанное подчинение ужасно.

Сестры шли молча, по левую сторону от них высились шахты и копры; темневшая ниже железная дорога напоминала гавань, в которой стояли на якоре неподвижные вагоны.

Неподалеку от второго переезда, проходившего поверх переплетения множества блестящих рельсов, находилась ферма, она принадлежала угольному предприятию; на огороженном участке земли у дороги лежал огромный моток железной проволоки и большой ржавый котел идеально круглой формы. Рядом бродили куры, несколько цыплят пили, пытаясь сохранять равновесие, из кормушки, спугнув трясогузок, которые летали теперь над вагонами.

По другую сторону переезда, прямо у путей, насыпали горку сероватых камней для ремонта дороги, там же стояла телега, мужчина средних лет с бакенбардами, опершись на лопату, разговаривал с молодым человеком в крагах, стоящим рядом с лошадью. Оба смотрели в сторону переезда.

Мужчины видели приближавшихся женщин — маленькие фигурки, ярко освещенные лучами предзакатного солнца. На обеих были светлые летние одежды веселой расцветки. Урсула надела оранжевый вязаный жакет, Гудрун — бледно-желтый. На Урсуле были чулки канареечного цвета, на Гудрун — ярко-розовые. Фигурки женщин словно плыли, сверкая, по широкому простору переезда; белый, оранжевый, желтый и розовый цвета переливались в жарком воздухе, насыщенном угольной пылью.

Мужчины стояли неподвижно на жаре, наблюдая за женщинами. У того, что постарше, энергичного коротышки, было жесткое лицо, его собеседнику, молодому рабочему, было около двадцати трех лет. Они молча смотрели на приближавшихся сестер. Те подошли ближе, потом поравнялись с мужчинами и затем стали удаляться по той же пыльной дороге, по одну сторону которой стояли дома, а по другую — росла молодая, но уже запыленная пшеница.

Мужчина постарше, тот, что с бакенбардами, сказал похотливо молодому:

— А она ничего. Как думаешь, за сколько согласится?

— Ты про какую? — охотно отозвался молодой, посмеиваясь.

— Про ту, что в красных чулках. Что скажешь? Я отдал бы недельное жалованье за пять минут с ней — правда, всего за пять минут!

Молодой человек снова рассмеялся.

— Представляю, что скажет твоя женушка, — сказал он.

Гудрун повернулась и посмотрела на мужчин. Эти люди, которые стояли рядом с кучей серой гальки и пялились на нее, были ужасно убоги. Особенно противен был коротышка с бакенбардами.

— А ты девчонка что надо, — сказал коротышка как бы в пространство.

— Ты правда считаешь, что это стоит недельного жалованья? — не верил молодой.

— Считаю? Да я прямо сейчас выложил бы денежки…

Молодой парень оценивающе посмотрел вслед Гудрун и Урсуле, как бы прикидывая, можно ли пожертвовать ради одной из них недельным жалованьем, потом недоверчиво покачал головой.

— Да нет, — сказал он. — Думаю, дело того не стоит.

— Это ты зря, — возразил пожилой. — Клянусь Богом, я бы согласился.

И он возобновил работу лопатой.

Девушки шли теперь между домами из темного кирпича, с крышами из шифера. Насыщенный золотой цвет близкого заката сказочно раскрасил шахтерский поселок; уродство, побежденное красотой, действовало одурманивающе. Особенно колоритно роскошный свет преобразил черные от угольной пыли дороги; сияющий, конец дня сотворил волшебство с мерзостью запустения.

— Это место наделено отталкивающей красотой, — сказала Гудрун, явно сопротивляясь этому очарованию. — Ты ощущаешь ту же густую жаркую прелесть, что и я? Она дурманит меня.

Сестры шли по району шахтерских застроек. Кое-где на задних дворах можно было видеть шахтеров, которые в такой жаркий вечер мылись прямо на улице, их широкие молескиновые брюки держались на бедрах. Те шахтеры, что уже привели себя в порядок, сидели на корточках, привалившись к стенам; расслабившись после трудового дня, они болтали или молчали, наслаждаясь отдыхом. Их голоса звучали энергично и грубовато, местный говор как-то особенно ласкал слух, теплом окутывая Гудрун. Район был насыщен естеством занимающихся физическим трудом мужчин, притягательным сочетанием труда и мужественности. Сами обитатели этого не чувствовали, потому что ничего другого не знали.

Но Гудрун ощущала это отчетливо, хотя и с примесью отвращения. Она никогда не могла понять, в чем отличие Бельдовера от Лондона и Южной Англии, почему здесь иначе себя чувствуешь и будто живешь в другом измерении. Теперь она знала: тут мир сильных мужчин, которые работают под землей и большую часть жизни проводят во мраке. В их голосах она слышала волнующий, чувственный отзвук этого мрака, отзвук опасного и могущественного подземного мира, бесчеловечного и бездушного. Звучание этих голосов напоминало шум загадочных машин, тяжелых, густо смазанных механизмов. Чувственность тоже была какая-то механическая, холодная и жесткая.

Каждый вечер, возвращаясь домой, Гудрун ощущала одно и то же: ей казалось, что ее захлестывает мощная волна разрушительной силы, волну порождали тысячи энергичных, работавших под землей шахтеров-полуроботов, она била по разуму и сердцу, вызывая к жизни губительные и грубые желания.

Гудрун постоянно испытывала ностальгию по этому месту. Она ненавидела его, знала, что это Богом забытый уголок земли, жизнь в котором уродлива и тошнотворно бессмысленна. Иногда она спасалась бегством, как новоявленная Дафна[41], прячась, правда, не в дереве, а в автомобиле. Однако ностальгия преследовала ее. Она стремилась сродниться с духом этого места, мечтала, чтобы ей здесь было хорошо.

Вечерами Гудрун тянуло на главную улицу города, безобразную и как бы извечно существовавшую, на ней присутствовала особенно густая атмосфера агрессивной мрачной грубости. Там было много шахтеров. Они держались с достоинством, которое можно было назвать извращенным, в их поведении, при некоторой скованности, была своеобразная красота, бледные и подчас изможденные лица хранили рассеянно-отсутствующее выражение. То были жители другого мира, обладавшие особым очарованием, звук их голосов напоминал невыносимый шум работающего станка, от него можно сойти с ума быстрее, чем от пения древних сирен.

В пятницу вечером она вместе с простыми женщинами ходила на рынок: по пятницам шахтерам платили жалованье. Ни одна женщина не оставалась в этот вечер дома, мужчины тоже все были на улице, они делали покупки с женами или проводили время с приятелями. Тротуары были заполнены людьми, небольшой рынок на вершине холма и главная улица Бельдовера были черны от толп мужчин и женщин.

Когда темнело, на рынке включали керосиновые светильники, от них становилось жарко, они отбрасывали розоватый отблеск на суровые лица покупательниц и бледные, с отсутствующим выражением лица мужей. Воздух разрывался от криков и обрывков разговоров, густые людские потоки текли к рыночной толчее. Магазины раскалялись от бравших их приступом женщин, мужчины же — шахтеры самого разного возраста — заполняли улицы. Деньги тратились без счету.

Повозки застревали в этой толчее. Чтобы привлечь к себе внимание, кучеру приходилось кричать, тогда толпа расступалась. Повсюду, на проезжей части и на перекрестках, молодые люди из отдаленных районов болтали с девушками. Двери пивных были распахнуты, внутри горел яркий свет, мужчины постоянно сновали туда-сюда; они окликали друг друга, подходили, собирались в кружки и все время что-то обсуждали, горячо обсуждали. Нестройный шум ведущихся вполголоса споров — в основном об угольных разработках и политике — вибрировал в воздухе, как неотлаженный механизм. Эти голоса чуть не доводили Гудрун до обморока, пробуждая в ней болезненно-ностальгическое желание, почти одержимость, то, что невозможно утолить.

Вместе с другими девушками округи Гудрун ходила взад-вперед по ближайшей к рынку улице длиною двести пейсов[42]. Она знала, что это вульгарно и родители осудили бы ее, но ничего не могла с собой поделать: ее влекло туда, ей надо было находиться среди этих людей. Иногда она заходила в кинотеатр и сидела там в окружении простолюдинов — неотесанных, пошлых. Но ее почему-то тянуло к ним.

Как и у остальных местных девушек, у нее появился «ухажер». Он был электриком, одним из тех, кого пригласили на работу в соответствии с новыми идеями Джеральда. Это был серьезный, умный человек, ученый, увлекающийся социологией. Он снимал жилье в одном из коттеджей Уилли-Грин и жил там один. Это был благовоспитанный человек, настоящий джентльмен и хорошо обеспеченный к тому же. Его квартирная хозяйка рассказывала, что в его спальне стоит большая деревянная лохань; придя с работы, он ведро за ведром льет в нее воду и моется, надевает каждый день чистую рубашку, свежее белье и шелковые носки; в том, что касается гигиены и туалета, он был на высоте, но во всем остальном вполне зауряден и неинтересен.

Гудрун все это знала. До семейства Брэнгуэн слухи и сплетни доходили в обязательном порядке. Поначалу Палмер был приятелем Урсулы. На его бледном, утонченной, серьезном лице Гудрун заметила то ностальгическое выражение, которое так хорошо понимала. Его тоже тянуло бродить по улицам в пятницу вечером. Они стали гулять вместе — так между ними возникла дружба. Палмер не был влюблен в Гудрун, на самом деле ему нравилась Урсула, но по каким-то необъяснимым причинам будущего у них не было. С Гудрун ему нравилось проводить время: он видел в ней единомышленника. Она тоже не испытывала к мужчине никаких особых чувств. Он был ученый и потому нуждался в женщине, которая поддерживала бы его. Однако его отличала бесстрастность — его достоинства были сродни отлаженности превосходно работающего механизма. Он был слишком холоден, чтобы по-настоящему любить женщину, слишком эгоистичен. К мужчинам он относился неоднозначно. Каждого из них в отдельности он недолюбливал и презирал. Но в совокупности восхищался ими так же, как механизмами. Да они и казались ему еще одним видом машины — только непредсказуемым, ненадежным.

Гудрун бродила по улицам с Палмером или шла с ним в кино. Когда он отпускал насмешливо-язвительные колкости, его удлиненное, бледное, утонченное лицо загоралось. Так они и существовали — с одной стороны, два изощренных интеллектуала, а с другой — два существа, преданных людям, — ассоциирующих себя с измученными жизнью шахтерами. Казалось, души Гудрун, Палмера, молодых повес и пожилых людей с изможденными лицами хранят одну и ту же тайну. Все они сознавали свою скрытую мощь, потенциальную, разрушительную силу и роковую нерешительность, что-то вроде подпорченной воли.

Иногда Гудрун словно просыпалась, смотрела на свою жизнь новыми глазами и видела, что та ее засасывает. Тогда ею овладевали презрение и ярость. Она чувствовала, что становится похожей на остальных, смешивается с толпой, мертвеет. Это чувство было ужасным. Она задыхалась и, покинув Бельдовер, с головой уходила в работу. Но вскоре ей удавалось освободиться от этого жуткого чувства. И она вновь ехала домой — в мрачную и притягательную страну. И в очередной раз попадала под власть чар.

Глава десятая

Альбом для рисования

Как-то утром сестры писали этюды, устроившись в укромном уголке на берегу озера Уилли-Уотер. Гудрун добралась вброд до каменистой отмели и сидела там, как буддист, неотрывно глядя на водоросли, их сочная зелень покрывала весь илистый спуск. Она видела только ил, мягкий, сырой ил, из его разлагающейся прохлады росли водоросли — густые, мощные, мясистые, стройные, налившиеся соком; они выбрасывали листья под прямым углом, их цвета варьировались от темно-серого до темно-зеленого с темно-красными и бронзовыми разводами. Гудрун ощущала их сочную плоть своим чувственным зрением, она знала, как они прорастают из грязного ила, как растут дальше из самих себя, как им удается быть такими крепкими и сочными.

Урсула наблюдала за бабочками, они во множестве вились у воды: маленькие синие бабочки, внезапно возникнув из ничего, оказывались в сверкающем блеске мироздания; крупный черно-красный экземпляр, сидя на цветке, подрагивал нежными крылышками, подрагивал возбужденно, вдыхая чистый пьянящий утренний воздух; две белые бабочки затеяли возню низко над землей, их окружало сияние, ах, нет! — когда они подлетели ближе, стало видно, что никакого нимба не было — просто кончики крылышек были окрашены оранжевым, это и создавало иллюзию. Урсула встала и пошла куда глаза глядят, двигаясь так же свободно и неосознанно, как бабочки.

Гудрун, отрешившись от всего на свете, постигала тайну рождения водорослей; согнувшись над альбомом, она рисовала, подолгу не поднимая головы, но иногда, почти неосознанно, начинала вглядываться в прямые голые мясистые стебли. Она была боса, шляпка лежала на берегу напротив отмели.

Из состояния оцепенения ее вывели удары весел. Гудрун оглянулась и увидела лодку, яркий японский зонтик и мужчину в белом, сидящего на веслах. Женщина в лодке была Гермиона, а мужчина — Джеральд. Гудрун поняла это мгновенно, ее тут же охватила сильная frisson[43] предчувствия, кровь пульсировала в венах интенсивнее и яростнее, чем обычно.

Джеральд был ее спасением от депрессии, в которую ее повергали бледные обитатели подземелья, шахтеры-роботы. Он вырвался из грязного ила. Он был хозяином. Гудрун видела его спину, движение мускулов под белой рубашкой. Более того — подаваясь вперед при каждом взмахе весел, он, казалось, оставлял за собой белый след. Как будто к чему-то тянулся. Блестящие белокурые волосы электрическими разрядами сверкали на фоне неба.

— Здесь Гудрун, — отчетливо донесся голос Гермионы. Подплывем и поговорим с ней. Хорошо?

Оглянувшись, Джеральд увидел девушку, стоявшую у воды и смотревшую на него. Машинально, не думая о ней, он направил лодку в ту сторону. В его мире, мире его сознания Гудрун еще ничего не значила. Джеральд знал, что Гермионе доставляло особое удовольствие нарушать социальные условности, — по крайней мере, так это внешне выглядело, и он сделал то, что она просила.

— Здравствуй, Гудрун, — пропела Гермиона, называя девушку по имени, сейчас это было модно в ее кругу. — Что ты здесь делаешь?

— Здравствуй, Гермиона. Рисовала.

— Рисовала? — Лодка подошла еще ближе и уткнулась носом в песок. — Можно взглянуть? Мне бы очень хотелось.

Сопротивляться желанию Гермионы было невозможно.

— Видишь ли, — неохотно отозвалась Гудрун, она терпеть не могла показывать незаконченную работу, — пока тут нет ничего интересного.

— Вот как? И все же покажи, пожалуйста.

Гудрун протянула альбом. Джеральд потянулся за ним из лодки. В этот момент он вдруг вспомнил последние слова Гудрун, обращенные к нему у переезда, вспомнил взгляд, которым она смотрела на него, когда он сидел на непокорной лошади. Джеральд почувствовал прилив гордости: он знал, что в каком-то смысле она находится в его власти. Между ними протянулась живая нить, хотя они и не отдавали себе в этом отчета.

А Гудрун, словно очарованная, видела только его тело, таинственное и обманчивое, словно блуждающий огонек; оно тянулось к ней, впереди рука — как стебель. Чувственное волнение от его присутствия почти доводило ее до обморока, мысли путались. Мужчина покачивался в лодке, как луч света. Лодку немного снесло в сторону. Джеральд оглянулся и поднял весло, чтобы вернуть ее на место. Созерцание плавного движения лодки в мягко сопротивляющейся воде доставляло изысканное наслаждение, граничащее с экстазом.

— Так вот что ты нарисовала, — сказала Гермиона, вглядываясь в растения на берегу и сравнивая их с зарисовкой Гудрун. Та посмотрела в направлении, куда указывал длинный палец Гермионы. — Ты ведь их нарисовала, не так ли? — повторила Гермиона, требуя подтверждения.

— Да, — ответила автоматически Гудрун, не проявив особого внимания.

— Дай и мне, — попросил Джеральд, протягивая руку за альбомом. Гермиона словно не расслышала этих слов: ему не следует обращаться с подобной просьбой, пока она сама рассматривает рисунки. Но его воля не уступала по силе ее, и Джеральд решительно коснулся альбома. Гермиона испытала некоторый шок, непроизвольный прилив отвращения к мужчине. Она разжала державшие альбом пальцы прежде, чем Джеральд его ухватил, и альбом, ударившись о борт, упал в воду.

— Ну вот! — протянула Гермиона не без злорадного торжества. — Мне так жаль, ужасно жаль. Ты сможешь достать его, Джеральд?

Последние слова прозвучали откровенной насмешкой, вызвавшей у Джеральда острую неприязнь к Гермионе. Он свесился через борт и потянулся к воде, ощущая нелепость своей позы с задранным задом.

— Не стоит беспокоиться, — донесся до него резкий голос Гудрун. Похоже, ее слова были обращены к нему. Но он глубже погрузил руку в воду — лодку сильно качнуло. Гермиона, однако, сохраняла спокойствие. Наконец Джеральд поймал альбом и вытащил, с альбома стекала вода.

— Как мне жаль! Не могу передать, — повторила Гермиона. — Боюсь, это моя вина.

— Это пустяк, правда. Уверяю, совершенный пустяк, — громко, со значением произнесла Гудрун. Лицо ее пылало. Она нетерпеливо протянула руку, желая получить альбом и покончить с этим. Джеральд передал ей альбом. Он не вполне владел собой.

— Мне безумно жаль, — повторяла Гермиона, вызывая этим раздражение у Джеральда и Гудрун. — Может быть, можно что-то исправить?

— Каким образом? — поинтересовалась Гудрун с холодной иронией.

— Нельзя ли спасти рисунки?

Последовала небольшая пауза, которая должна была дать понять Гермионе всю неуместность ее настойчивости.

— Уверяю вас, — произнесла Гудрун нарочито отчетливо, — рисунки и сейчас подходят для той цели, с какой рисовались. Они нужны мне только для памяти.

— Но я могу хотя бы подарить тебе новый альбом? Прошу, разреши мне. Я так сожалею. Все случилось по моей вине.

— Насколько я могла видеть, — сказала Гудрун, — твоей вины здесь вообще нет. Если кто и виноват, то уж скорее мистер Крич. Впрочем, вся эта история — совершеннейшая чепуха, смешно даже говорить об этом.

Джеральд внимательно следил за Гудрун во время этого спора. В ней была скрытая сила. То, как он понимал ее, было похоже на ясновидение. Он ощущал в ней враждебность и угрозу, и они не уменьшались. Однако изысканно маскировались.

— Я рад, если не случилось ничего страшного, — сказал он, — и мы не причинили вам вреда.

Она посмотрела на него своими прекрасными голубыми глазами, взгляд которых проник ему в душу, и теперь, обращаясь уже только к нему, проговорила почти нежно:

— Да, ничего страшного действительно не случилось.

Ее взгляд, ее тон установили между ними связь. Она дала понять, что они принадлежат к одному типу людей, он и она, и что между ними существует что-то вроде сектантского взаимопонимания. Гудрун знала, что с этого времени она обладает над ним властью. Где бы они ни встретились, эта тайная связь будет существовать. И в их отношениях он будет зависимой стороной. Душа ее возликовала.

— До свидания! Я так рада, что ты простила меня. До сви-и-и-дания!

Произнеся нараспев слова прощания, Гермиона помахала рукой. Джеральд автоматически взялся за весла и оттолкнул лодку от берега. Он продолжал с восторженной улыбкой смотреть на Гудрун, которая стояла на насыпи и трясла мокрым альбомом. Она отвернулась, не обращая внимания на отплывающую лодку. Джеральд греб машинально, не понимая толком, что делает, и постоянно оглядывался, любуясь молодой женщиной.

— Мы не слишком отклонились влево? — пропела из-под цветного зонтика Гермиона; о ней Джеральд совсем позабыл.

Джеральд молча огляделся; на удерживаемых в равновесии веслах играло солнце.

— Да нет, все нормально, — добродушно отозвался он и снова стал грести. Мысли его по-прежнему были далеко. Гермиона ощущала это добродушное отчуждение и ненавидела за него мужчину: ведь ее не замечали.

Глава одиннадцатая

Остров

Урсула тем временем шла вдоль весело журчащего ручейка. Уилли-Уотер остался позади. Воздух звенел от пения жаворонков. По поросшим утесником солнечным склонам стелилась дымка. Ближе к воде зацветали незабудки. Природа оживала и сверкала на солнце.

Захваченная этим зрелищем Урсула шла вдоль ручья. Ей хотелось дойти до запруды у мельницы. Большой дом при мельнице пустовал, кроме кухни, где жили наемный работник и его жена. Урсула прошла через безлюдный двор и заросший сад и стала подниматься на крутой берег у шлюза. Взобравшись на самый верх, откуда была видна зеркальная гладь старого пруда, она заметила у воды мужчину, чинившего плоскодонку. Урсула узнала в нем Беркина, он увлеченно пилил, не разгибая спины.

Стоя у передней части шлюза, Урсула смотрела на Беркина, не замечавшего ее присутствия. Он был поглощен работой и чем-то напомнил ей дикого зверя — деятельного, увлеченного своим занятием. Урсула понимала, что ей следует уйти, — она была здесь лишней. Похоже, работа захватила мужчину. Но ей не хотелось уходить, и она медленно побрела вдоль берега, надеясь, что Беркин оторвется от работы и поднимет глаза.

Так вскоре и случилось. Увидев Урсулу, он тут же отложил инструменты и направился к ней со словами:

— Здравствуйте! А я тут чиню лодку. Как на ваш взгляд — я все сделал правильно?

Теперь они шли рядом.

— Ведь вы дочь своего отца и потому можете судить, — прибавил он.

Урсула наклонилась, разглядывая лодку.

— В том, что я дочь моего отца, у меня нет сомнений, — ответила она, не решаясь высказывать мнение о проделанной работе, — и все же я ничего не понимаю в плотницком ремесле. Впрочем, кажется, все в порядке. А вы сами что думаете?

— То же самое. Надеюсь, она не пойдет ко дну вместе со мной. Больше ничего от нее не требуется. А если и пойдет, тоже не страшно: отремонтирую заново. Пожалуйста, помогите мне спустить ее на воду.

Они вдвоем перевернули тяжелую лодку и дотащили ее до воды.

— Ну вот, — сказал Беркин. — Начинаю испытание, а вы наблюдайте. Если все пройдет успешно, могу отвезти вас на остров.

— Идет! — воскликнула она, с волнением следя за его действиями.

Пруд был большой, а его поверхность — идеально гладкой и темной, что всегда говорит о большой глубине. Ближе к середине выступали два маленьких островка, на них росли несколько деревьев и кустарник. Беркин оттолкнулся от берега и неловко повел лодку к одному из них. К счастью, лодка подошла к острову с той стороны, где низко росла ива; Беркин ухватился за ветку и притянул лодку к берегу.

— Здесь довольно густые заросли, но очень мило, — крикнул он Урсуле. — Сейчас поплыву за вами. Лодка только чуть протекает.

Он мигом вернулся к ней, и Урсула ступила в мокрую лодку.

— Она нас выдержит, — заверил ее Беркин и вновь погреб к острову.

Они высадились у ивы. Урсула отпрянула, увидев впереди буйные заросли — чуть ли не джунгли, и почувствовала одуряющий запах норичника и болиголова. Беркин же бесстрашно продирался сквозь кустарник.

— Нужно скосить этот бурьян, и здесь будет романтическое местечко, достойное Поля и Виржини[44].

— И тогда можно будет устраивать очаровательные пикники в духе Ватто, — воскликнула с энтузиазмом Урсула.

Лицо Беркина омрачилось.

— Не хочу никаких пикников в духе Ватто[45], — сказал он.

— Только Виржини, — рассмеялась она.

— Да, хватит одной Виржини, — насмешливо улыбнулся Беркин. — Впрочем, нет, ее тоже не надо.

Урсула внимательно посмотрела на него. Со времени их встречи в Бредэлби, она не видела Беркина. Он похудел, осунулся, на лице застыло страдальческое выражение.

— Вы ведь болели? — спросила она с некоторой брезгливостью.

— Да, — холодно ответил он.

Они сидели под ивой и смотрели из своего укрытия на пруд.

— Вас это испугало? — спросила Урсула.

— Что именно? — Беркин вопросительно посмотрел на нее. В нем было что-то холодное и жесткое, это беспокоило ее и выводило из себя.

— Наверное, страшно серьезно болеть? — сказала она.

— Скорее неприятно, — ответил он. — А вот боюсь я или нет смерти, еще для себя не решил. Иногда — совсем не боюсь, иногда — очень.

— А вам при этом не становится стыдно? Мне кажется, болезни стыдишься, болеть — это так унизительно, правда?

Он несколько минут размышлял.

— Возможно. Хотя человек и так знает: его жизнь изначально неправильна. Вот что унизительно. Поэтому я не думаю, что болезнь многое меняет. Человек болеет из-за того, что неправильно живет, а иначе он не может. Неумение жить достойно — источник и болезни, и унижения.

— Так вы живете неправильно? — спросила Урсула почти с насмешкой.

— Конечно. Не могу сказать, что многого добился за свою жизнь. Вечно расшибаешь нос о глухую стенку.

Урсула рассмеялась. Она испугалась, а когда ей становилось страшно, она всегда смеялась, притворяясь беспечной.

— Бедный нос! — сказала она, глядя на эту часть его лица.

— Неудивительно, что он такой уродливый.

Урсула немного помолчала, не желая поддаваться самообману. Она всегда инстинктивно стремилась себя обмануть.

— А вот я счастлива. Мне кажется, жизнь — ужасно занятная штука.

— Рад за вас, — ответил Беркин довольно холодно.

Урсула вытащила из кармана обертку из-под шоколадки и стала делать лодочку. Беркин бесстрастно наблюдал за ее действиями. Что-то удивительно трогательное и нежное было в неосознанных движениях ее пальцев, которые на самом деле передавали волнение и душевную смуту.

— Я действительно получаю удовольствие от жизни, а вы?

— Ну конечно! Меня просто бесит, что в самом главном я не развиваюсь гармонично. Я чувствую в себе путаницу, душевный беспорядок, не могу идти прямым путем. Не знаю, что надо делать. А ведь каждый должен это знать.

— А почему всегда нужно что-то делать? — возразила Урсула. — Это так по-плебейски. Мне кажется, лучше быть настоящим патрицием, то есть ничего не делать — быть просто самим собой, ходячим цветком.

— Полностью с вами согласен, но только в том случае, если цветок распустился. Мой же никак не зацветет. То ли он завял еще в бутоне, то ли на него напали вредители, то ли его не подкормили как следует. Черт подери, да он даже не бутон — просто клубок противоречий.

Урсула снова рассмеялась. Какой он раздраженный и взвинченный! Однако это волновало и озадачивало ее. Как человеку выпутаться из такой ситуации? Ведь должен быть выход.

Возникла пауза, и ей вдруг захотелось заплакать. Она достала еще одну шоколадную обертку и стала мастерить новый кораблик.

— Но почему, — после долгого молчания заговорила Урсула, — в жизни современного человека нет расцвета, нет достоинства?

— Сама эта идея мертва. Человечество заражено сухой гнилью. На древе мириады плодов, красивых и румяных на вид — кажется, здоровых молодых мужчин и женщин. Но это плоды Содома, плоды Мертвого моря, они пропитаны желчью. От них никакой пользы: внутри — одна гниль.

— Но есть же хорошие люди, — запротестовала Урсула.

— Они хороши только для нашего времени. Человечество — мертвое древо, на нем висят сплошные желчные пузыри.

Урсула внутренне напряглась, услышав этот яркий и категоричный вывод. Но ей хотелось знать, что Беркин скажет еще.

— Пусть так, но почему это случилось? — спросила она враждебно. Их противостояние становилось все более страстным.

— То есть почему люди — гнилые плоды? Да потому, что не падают с дерева, когда созреют. Висят и висят, пока не перезреют и не станут добычей червяков или жертвами сухой гнили.

Воцарилось долгое молчание. Последние слова Беркин произнес пылко и язвительно. Урсула была взволнована и озадачена, они оба, казалось, позабыли обо всем на свете, кроме этого спора.

— Но если все не правы, то в чем правы вы? — воскликнула она. — Чем вы лучше остальных?

— Я? Ничем, — отозвался Беркин. — Моя позиция лучше только тем, что я осознаю свое положение. Я ненавижу себя. Мне противно, что я человек. Человечество — одна огромная совокупная ложь, а огромная ложь меньше маленькой правды. Человечество меньше, намного меньше отдельной личности, потому что личность иногда способна на правду, человечество же — древо лжи. И они еще осмеливаются утверждать, что любовь — самое высокое, что есть на свете, без устали это повторяют, мерзкие лгуны, а сами что делают! Только подумайте, миллионы людей ежеминутно твердят, что выше любви ничего нет и выше милосердия ничего нет, но взгляните, чем они занимаются. По делам узнаем их, потому что эти грязные лгуны и трусы ни в коей мере не соответствуют своим декларациям.

— И все же, — печально произнесла Урсула, — это не может изменить тот факт, что любовь — действительно самое высокое, что есть на свете, разве не так? То, что они делают, не может исказить истину.

— Может. Будь их слова правдой, тут уж ничего не поделать. Но то, что они утверждают, ложь, и потому с ними не совладать. Сказать, что выше любви ничего нет, — ложь. Можно с тем же основанием утверждать, что нет ничего выше ненависти: ведь противоположности уравновешиваются. А именно к ненависти стремятся люди, к ненависти, и ничему другому. Прикрываясь словами о справедливости и любви, они полны ненависти. Из них сочится нитроглицерин. Ложь убивает. Если нам нужна ненависть, будем жить с ней — со смертью, убийством, пытками, разрушением. Пусть так, но не прикрываясь любовью. Лично я питаю отвращение к человечеству, мне хотелось бы, чтобы оно исчезло с лица земли. Случись это завтра, потери не будет. Реальность останется той же. Нет, станет лучше. Истинное древо жизни освободится от мерзких и тяжелых плодов Мертвого моря, невыносимого груза множества лже-людей, несметного количества вранья.

— Значит, вы хотите, чтобы все погибли? — спросила Урсула.

— Хочу.

— И в мире не осталось бы людей?

— Вот именно. Разве вы сами не видите чистоту и красоту этой мысли? Мир без людей… Только представьте, несмятая трава, заяц на задних лапах…

Искренность его голоса подкупала, и Урсула задумалась: а чего бы хотела она? Нарисованная им картина была привлекательной — чистый прекрасный мир без людей. Действительно, очень соблазнительная картина. В сердце ее закралось сомнение, воображение разыгралось. И все же она была им недовольна.

— Но ведь и вы тогда умрете, — возразила она. — Так какая вам от этого польза?

— Я охотно отдал бы жизнь за то, чтобы очистить землю от людей. Какая прекрасная и благородная цель! И тогда уже никогда не возродится гнусный человеческий род, способный осквернить вселенную.

— Не только он, — сказала Урсула. — Ничего не будет.

— Как это ничего? Только потому, что человечество сотрут с лица земли? Вы себе льстите. Останется все.

— Но как, без людей?

— Неужели вы полагаете, что идея творения сводится только к человеку? Ведь существуют еще деревья, трава и птицы. Мне нравится представлять, как жаворонок вьется в вышине над землей без человека. Человек — ошибка, он должен уйти. Останется трава, и зайцы, и змеи, и невидимые владыки — ангелы, которые станут чувствовать себя намного свободнее без грязного присутствия человеческого рода, — и веселые демоны. Замечательно!

Урсуле нравилось то, что говорил Беркин, очень нравилось, но как фантазия. Конечно же, то была красивая сказка. Она слишком хорошо знала, насколько уверенно обосновался человек в этом мире, уродливые следы его присутствия были повсюду. Она понимала, что человечество так легко и бесследно не исчезнет. Ему предстоит пройти еще долгий путь, долгий и страшный. Ее тонкая, женственная, чуткая душа хорошо это чувствовала.

— Если б человечество сгинуло, мироздание продолжало бы развиваться, мир обрел бы второе рождение — без человека. Человек — одна из ошибок творения, вроде ихтиозавра. И если б его не стало, только подумайте, какие удивительные существа могли бы занять освободившееся место!

— Но человечество никогда не исчезнет, — сказала Урсула, не веря в возможность гибели этого ужасного и живучего рода. — С его уходом мир рухнет.

— Вот уж нет, — возразил Беркин. — Я верю в существование наших предшественников — гордых ангелов и демонов. Они уничтожат нас: ведь мы не обладаем их гордым достоинством. Ихтиозавры тоже были его лишены — пресмыкались и совершали ошибки, как мы. Но взгляните на цветы бузины или колокольчика, даже на бабочек, и вам станет ясно, что чистое творение возможно. Человечеству же никогда не преодолеть стадию гусеницы — крыльев оно не достойно и сгниет в коконах. Оно противоречит самой идее творчества, как мартышки и павианы.

Во время монолога Беркина Урсула внимательно следила за ним. В нем были раздражение, ярость и одновременно радостное изумление перед жизнью и конечное приятие. Не ярость смущала ее, а именно эта терпимость. Она понимала: несмотря ни на что, он всегда будет пытаться спасти этот мир. Это знание, хотя оно до какой-то степени успокаивало ее сердце, вносило чувство удовлетворения и уверенности, в то же время заставляло ее испытывать к нему острое презрение и даже ненависть. Она хотела, чтобы он принадлежал ей одной, не был бы спасителем мира. Ей было трудно примириться с его разбросанностью и всеядностью. Ведь точно так же он держался бы, говорил, полностью отдавал себя любому оказавшемуся рядом человеку, любому, кто попросил бы его об участии. Такая позиция вызывала презрение как изощренная форма проституции.

— Пусть вы не верите в любовь к человечеству, — сказала она, — но в любовь между отдельными людьми вы верите?

— Я вообще не верю в любовь — скажем, не верю больше, чем в ненависть или в отчаяние. Любовь — всего лишь одно из чувств, и совсем не плохо это чувство испытать. Но я не понимаю, зачем абсолютизировать любовь. Она всего лишь одно из проявлений человеческих взаимоотношений, не более того. И непонятно, чем она лучше печали или радости. Любовь не непременное состояние — вы либо пребываете в нем, либо не пребываете — соответственно обстоятельствам.

— Но если вы не верите в любовь, почему вас вообще интересуют люди? Зачем беспокоиться о человечестве? — спросила Урсула.

— Зачем? Просто не могу отделаться от этих мыслей.

— Значит, вы любите людей.

Ее слова вызвали у него раздражение.

— Если вы правы, — сказал он, — то в этом моя болезнь.

— И от нее вам вовсе не хочется излечиться, — заключила Урсула с ледяной усмешкой.

Беркин молчал, чувствуя в ее словах желание его оскорбить.

— Но если вы не верите в любовь, то во что же верите? — насмешливо спросила Урсула. — Всего лишь в конец света и травку после него?

Беркин почувствовал себя дураком.

— Я верю в невидимых духовных руководителей, — ответил он.

— И больше ни во что? Ни во что другое, что можно видеть глазами, кроме травы и птичек? Ваш мир довольно унылый.

— Может, и так. — Почувствовав себя оскорбленным, Беркин принял холодный и высокомерный вид: теперь он держался отчужденно.

Урсула испытывала к мужчине неприязнь. И одновременно чувство утраты. Она посмотрела на него. Он сидел на корточках на берегу. В нем ощущалась некоторая педантичность резонера, отдающая воскресной школой. В то же время лепка лица и фигуры была живой и привлекательной, она говорила о большой внутренней свободе, это виделось в изломе бровей, очертаниях подбородка, во всем его облике — живом и непосредственном, несмотря на болезненный вид.

Именно эта двойственность порождала в Урсуле чуть ли не ненависть к нему — она прямо клокотала в молодой женщине. С одной стороны, подкупала его удивительная жизненная энергия — свойство, очень привлекавшее ее в мужчинах, а с другой стороны, отталкивали нелепые претензии на роль спасителя мира, делавшие его похожим на учителя воскресной школы, назойливого резонера.

Беркин поднял глаза на женщину. Ему показалось, что ее лицо светилось изнутри сильным и одновременно добрым огнем. Его душа замерла в изумлении. Он не сомневался, что ему открылся ее собственный живительный свет. Охваченный изумлением, повинуясь чистому прекрасному порыву, Беркин сделал несколько шагов к ней. Урсула сидела, как некая таинственная королева, а исходящее от нее мощное светлое излучение превращало ее почти в сверхъестественное существо.

— Что касается любви, — заговорил он, как только вновь обрел чувство реальности, — то мы испытываем отвращение к этому слову, ибо оно испохаблено. Нужно надолго запретить его произносить — пока оно не обретет новое, свежее значение.

Проблеск понимания возник между ними.

— Но оно всегда означает одно и то же, — сказала она.

— Бог мой, нет, только не это, — запротестовал он. — Пусть сгинут все прежние значения.

— И все же любовь остается любовью, — настаивала Урсула. В устремленных на него глазах горел насмешливый огонек.

Сбитый с толку, он задумался, права ли она.

— Нет, — ответил он, — это не так. То, что сегодня зовется любовью, — не любовь. Нельзя всуе произносить это слово.

— Хорошо, тогда в нужный момент не забудьте извлечь его из небытия, — пошутила Урсула.

Они вновь обменялись понимающими взглядами. Неожиданно Урсула вскочила на ноги и, повернувшись к Беркину спиной, отошла в сторону. Тот тоже неторопливо поднялся, подошел к самой кромке воды, присел на корточки, сорвал маргаритку и в задумчивости бросил ее в пруд. Стебель опустился в воду, став чем-то вроде якоря, а цветок, как миниатюрная водяная лилия, плавал на поверхности, подставив лепестки солнцу. Маргаритку понемногу сносило — она плавно вращалась, как дервиш в медленном танце.

Беркин проводил цветок взглядом, затем бросил в воду еще одну маргаритку, потом еще одну; он сидел на корточках у воды и следил за уплывающими цветами, прощаясь с ними весело и легко. Урсула повернула голову в его сторону. Ее охватило странное чувство — казалось, происходит что-то важное. Но это не поддавалось разгадке. Словно наложили запрет. Ей не дано было понять смысла происходящего — она могла только видеть прелестные маленькие цветки, медленно плывущие по темной блестящей воде. Небольшую флотилию сносило на солнечное место, вдали она превращалась в стайку белых пятнышек.

— Поедем за ними — на берег, — сказала Урсула, начиная чувствовать себя на острове, как в тюрьме. Оттолкнувшись, они поплыли в обратный путь.

Урсула с облегчением выбралась на берег. Она пошла к шлюзу. Маргаритки тем временем рассеялись на водной глади — крошечные сияющие точки, всплески экстаза там и тут. Почему они так сильно, мистически взволновали ее?

— Взгляните, — сказал Беркин, — ваш красный бумажный кораблик конвоируют лодки.

Несколько маргариток медленно и нерешительно подплыли к Урсуле — словно робко исполняли великолепный котильон на темной гладкой поверхности пруда. Когда они приблизились, милая непосредственность их танца так глубоко тронула Урсулу, что она чуть не расплакалась.

— Почему они так прекрасны? — воскликнула она. — Почему они кажутся мне такими прекрасными?

— Маргаритки — красивые цветы, — отозвался Беркин. Взволнованный тон Урсулы покоробил его. — Вам ли не знать, что маргаритка принадлежит к семейству сложноцветных — цветков много, но индивидуальность одна. Разве ботаники не ставят такие цветы выше остальных по развитию? Мне кажется, ставят.

— Сложноцветные? Думаю, да, — ответила Урсула, которая никогда ни в чем не была уверена. Иногда она сомневалась в вещах, о которых в другое время знала все.

— Это многое объясняет, — сказал Беркин. — Маргаритка — превосходный маленький пример демократии, именно поэтому она выше других цветов, отсюда ее очарование.

— Ну уж нет! — воскликнула Урсула. — Она совсем не демократка.

— Хорошо, — согласился он. — Тогда золотистая сердцевина — толпа пролетариев, окруженных белоснежным забором из праздных богачей.

— Как отвратительно! До чего отвратительны ваши классовые сравнения! — воскликнула она.

— Согласен. Она маргаритка, и этого достаточно.

— Вот именно. Пусть она останется темной лошадкой, — сказала Урсула. — Если что-то может быть для вас темной лошадкой, — насмешливо прибавила она.

Они чувствовали некоторую растерянность. Силы и сознание ослабели, словно после потрясения. Спор выбил их из колеи, спутав мысли и превратив спорщиков в две безликие силы, находящиеся, тем не менее, в контакте.

Беркин первым понял неловкость паузы. Ему захотелось перевести разговор на более земные темы.

— А знаете ли вы, что у меня на мельнице квартира? Мы могли бы там хорошо провести время.

— Вы здесь живете? — переспросила Урсула, оставив без внимания намек на возможность более близкого знакомства.

Беркин тут же перестроился и принял прежний суховатый тон.

— Знай я, что сумею прожить один, — продолжал он, — сразу оставил бы работу. Она мне осточертела. Я не возлагаю никаких надежд на человеческое сообщество, членом которого прикидываюсь, мне плевать на общественные идеалы, в соответствии с которыми я живу, претит мне и разлагающаяся форма общественного порядка, так что моя работа в сфере образования — сущая бессмыслица. Брошу ее, как только проясню ситуацию — может, даже завтра — и буду жить сам по себе.

— А денег вам хватит? — поинтересовалась Урсула.

— Хватит. Мой доход — четыреста фунтов в год, что существенно облегчит принятое решение.

Они помолчали.

— А как же Гермиона? — спросила Урсула.

— Мы расстались, и на этот раз окончательно. Наши отношения зашли в тупик — другого и быть не могло.

— Но вы по-прежнему общаетесь?

— Нельзя же притворяться, что мы не знакомы.

В молчании Урсулы чувствовалось упрямое несогласие с его доводом.

— Разве это не полумера? — задала она наконец вопрос.

— Я так не думаю, — ответил он. — Скажите мне, если я не прав.

Вновь воцарилось молчание, оно длилось несколько минут. Беркин задумался.

— Чтобы получить ту единственную вещь, которая нужна, человек должен отказаться от всего остального, совсем от всего, — произнес он.

— Что же это за вещь? — с вызовом спросила Урсула.

— Не знаю… свобода вдвоем, — ответил он.

Ей же хотелось, чтобы он сказал «любовь».

Невдалеке раздался собачий лай. Похоже, он вывел Беркина из душевного равновесия, но Урсула этого не заметила. Она только подумала, что у Беркина какой-то беспокойный вид.

— Кстати, — сказал он, понизив голос, — думаю, сюда идут Гермиона и Джеральд Крич. Гермиона хотела взглянуть на комнаты еще до меблировки.

— Ясно, — отозвалась Урсула. — Наверное, собирается проследить, чтобы все было сделано как надо.

— Возможно. Вы — против?

— Нет, отчего же… Хотя я ее не выношу. Мне она кажется лживой. А вам? Неужели вам нравится двойная игра? Ведь вы постоянно говорите об обратном. — Немного подумав, она выпалила: — Да, я против того, чтобы она занималась меблировкой ваших комнат. Мне это не нравится. Как и то, что вы держите ее при себе.

Он молчал и хмурился.

— Я не хочу, чтобы она занималась меблировкой комнат, и не держу ее при себе. Однако не считаю нужным быть грубым. В любом случае следует встретить их. Вы пойдете со мной?

— Не уверена, — ответила она холодно.

— Пойдемте. Прошу вас. Посмотрите квартиру. Решайтесь.

Глава двенадцатая

Подборка ковров

Беркин шел по берегу, Урсула неохотно следовала за ним. Ей не хотелось оставаться в стороне от событий.

— Мы уже хорошо знаем друг друга, — сказал ей Беркин. Урсула ничего не ответила.

На мельнице, в большой темной кухне жена работника что-то громко говорила Гермионе и Джеральду, одежда которых (его — из белой ткани, ее — из блестящего голубого фуляра) казалась в полумраке особенно светлой; со стен из дюжины, а то и больше, клеток неслось звонкое пение канареек. Клетки висели в глубине комнаты по обеим сторонам квадратного окошка, откуда проникал солнечный свет — нежный луч, с трудом пробивающийся сквозь листву дерева за окном. Миссис Салмон изо всех сил старалась перекричать птиц, но те от этого заводились еще больше, выводя оглушительные ликующие трели; женщина, в свою очередь, вновь повышала голос, на что птицы с воодушевлением отвечали.

— А вот и Руперт! — прорвался сквозь шум голос Джеральда. У него был тонкий слух, и он очень страдал от этого гвалта.

— Ох уж эти птицы, ничего не слышно! — выкрикнула с негодованием жена работника. — Сейчас их закрою!

И она заметалась между клетками, набрасывая на них тряпки, фартуки, полотенца, салфетки.

— Теперь — молчок, дайте и другим поговорить, — сказала она все еще слишком громко.

Остальные следили за ее действиями. Вскоре все клетки были накрыты, обретя неожиданно почти траурный вид. Из-под тряпок все еще доносилось посвистывание и воркование не желающих сдаваться птиц.

— Скоро угомонятся, — успокоила присутствующих миссис Салмон. — Теперь они заснут.

— Вот как? — вежливо отозвалась Гермиона.

— Они действительно заснут, — подтвердил Джеральд. — Заснут автоматически, ведь создана иллюзия ночи.

— Неужели их так легко обмануть? — воскликнула Урсула.

— О да! — отозвался Джеральд. — Помните, как Фабр[46] в детстве засунул курице под крыло ее голову и она сразу же заснула? Так всегда бывает.

— Может, этот случай и вызвал в нем страсть естествоиспытателя? — предположил Беркин.

— Возможно, — согласился Джеральд.

Урсула приподняла тряпку. В углу клетки сидел нахохлившийся сонный кенар.

— Как смешно! — воскликнула Урсула. — Он и правда решил, что пришла ночь. Какая нелепость! Ну как можно уважать существо, которое так легко обмануть!

— Да-а, — протянула Гермиона и тоже подошла к клетке. Положив руку на плечо Урсулы, она тихо рассмеялась: — Какой у него смешной вид! Как у глупого мужа.

Все еще держа руку на плече Урсулы, она слегка отстранила ее и мягко произнесла нараспев:

— Как ты здесь оказалась? Гудрун мы тоже видели.

— Пошла взглянуть на пруд и встретила там мистера Беркина, — ответила Урсула.

— Вот как! Ведь здесь земля Брэнгуэнов, правда?

— Надеюсь, что так, — сказала Урсула. — Увидев вас на озере, я прибежала сюда, чтобы не мешать.

— А мы загнали тебя в нору.

В том, как Гермиона подняла веки, можно было видеть заинтересованность и одновременно усталость. Она сохраняла характерный для нее странный, восторженный взгляд — неестественный, почти безумный.

— Я шла… Мистер Беркин увидел меня и предложил посмотреть его комнаты. Жить здесь — просто замечательно. Чудесно!

— Да, — рассеянно согласилась Гермиона и, отвернувшись от Урсулы, тут же забыла о ее существовании.

— Как ты себя чувствуешь, Руперт? — пропела она необычно ласковым голосом.

— Отлично, — ответил он.

— Тебе здесь удобно? — Взгляд ее был странным, зловещим, восторженным, грудь конвульсивно сотрясалась; казалось, она вот-вот впадет в транс.

— Вполне удобно, — ответил он.

Воцарилось долгое молчание, и все это время Гермиона смотрела на Беркина из-под тяжелых, набрякших век.

— Как ты думаешь, тебе будет здесь хорошо? — спросила она наконец.

— Уверен в этом.

— Не сомневайтесь, я буду хорошо о нем заботиться, — пообещала жена работника. — И наш хозяин тоже. Так что надеюсь, ему будет здесь хорошо.

Гермиона повернулась и окинула ее долгим взглядом.

— Большое спасибо, — сказала она и снова отвернулась. Приняв прежнее положение, она подняла глаза на Беркина и произнесла, обращаясь подчеркнуто только к нему: — Ты измерил комнаты?

— Нет, — ответил он. — Я чинил лодку.

— Тогда давай сделаем это сейчас, — спокойно и бесстрастно проговорила она.

— У вас есть сантиметр, миссис Салмон? — спросил Беркин, поворачиваясь к женщине.

— Да, сэр, думаю, найдется, — ответила та и заторопилась к корзине. — Не знаю, подойдет ли, но другого у меня нет.

Гермиона взяла сантиметр, хотя женщина протягивала его Беркину.

— Большое спасибо, — сказала она. — Он то, что нам надо. Большое спасибо. — И, обращаясь к Беркину, произнесла, сопровождая свои слова веселой жестикуляцией: — Начнем, Руперт?

— А как же остальные? Им будет скучно, — неохотно отозвался он.

— Вы против? — небрежно обратилась Гермиона к Урсуле и Джеральду.

— Вовсе нет, — был их ответ.

— С какой комнаты начнем? — спросила она, опять поворачиваясь к Беркину и сохраняя все тот же веселый вид: ведь теперь им предстояло заниматься делами вместе.

— Пойдем подряд — от одной к другой, — ответил он.

— Может быть, пока суд да дело, приготовить чай? — предложила жена работника тоже с веселой интонацией: и ей нашлось занятие.

— Если вам не трудно. — Гермиона произнесла это, поворачиваясь к женщине как-то особенно интимно: она словно обволакивала ее своим вниманием, прижимала к груди, полностью выключая всех остальных из этой ситуации. — Мне будет приятно. Где мы устроимся?

— А где бы вы хотели? Можно здесь, можно на дворе.

— Где будем пить чай? — обратилась Гермиона ко всем присутствующим.

— На берегу пруда. Мы сами все перенесем, миссис Салмон, вы только приготовьте чай, — сказал Беркин.

— Хорошо, — согласилась польщенная женщина.

Вся компания перешла через коридор в ближайшую комнату — чистую, солнечную, но без мебели. За окном был виден запущенный сад.

— Это столовая, — объявила Гермиона. — Будем ее измерять. Руперт, иди туда…

— Я могу помочь, — сказал Джеральд, протягивая руку, чтобы взять конец сантиметра.

— Спасибо, не надо, — отказалась Гермиона, склоняясь до пола в своем блестящем синем фуляровом платье. Она испытывала огромную радость от сознания, что она работает вместе с Беркиным и, более того, говорит ему, что делать. Беркин повиновался ей беспрекословно. Урсула и Джеральд наблюдали за ними. У Гермионы была одна особенность: она приближала к себе то одного, то другого человека, забывая об остальных, которые автоматически переходили в разряд наблюдателей. Так она всегда оставалась на высоте.

Они измеряли столовую, обсуждая детали; Гермиона придумала, как можно украсить пол. Любое сопротивление вызывало у нее приступ неконтролируемой ярости. Беркин всегда в такой момент уступал ей.

Они прошли по коридору в следующую комнату, она была меньше.

— Это кабинет, — сказала Гермиона. — Руперт, у меня есть ковер, который так и просится сюда. Позволь подарить его тебе. Пожалуйста… Мне очень хочется.

— Что еще за ковер? — спросил он довольно грубо.

— Ты его не видел. В окраске преобладает насыщенный розовый цвет, а также голубой с металлическим отливом и темно-синий. Думаю, тебе понравится. Как ты думаешь?

— Звучит неплохо, — ответил Беркин. — Откуда он? С Востока? Шерстяной?

— Персидский ковер из верблюжьей шерсти, бархатистый на ощупь. Кажется, их называют бергамскими. Размер — двенадцать на семь. Подойдет?

— Естественно, подойдет, — сказал он. — Только зачем тебе дарить мне такой дорогой ковер? Меня устроит и мой старый турецкий.

— Разреши прислать его тебе. Ну, пожалуйста.

— Сколько он стоит?

Она подняла на него глаза и ответила:

— Не помню. Он довольно дешевый.

Беркин встретил ее взгляд с каменным лицом.

— Я не приму его, Гермиона, — сказал он.

— Прошу, разреши украсить им твое жилище, — умоляюще просила она, положив руку ему на плечо. — Не делай мне больно.

— Ты ведь знаешь, я не люблю, когда ты даришь мне вещи, — беспомощно повторил он.

— Я не собираюсь дарить тебе вещи, — капризно произнесла Гермиона. — Возьми только ковер.

— Хорошо, — согласился он, уступая ее просьбе. Гермиона не скрывала своего торжества.

Все поднялись на второй этаж. Там располагались две спальни — таких же размеров, как комнаты внизу. Одна была наполовину обставлена, в ней явно уже ночевал Беркин. Гермиона обошла комнату, внимательно ко всему присматриваясь, будто искала свидетельства его пребывания там. Потрогала кровать и осмотрела одеяла.

— Ты уверен, что тебе здесь удобно? — спросила она, проверяя подушку.

— Абсолютно, — ответил он холодно.

— Ты не мерзнешь? У тебя нет пухового одеяла. Думаю, без него не обойтись. Оно легкое и теплое.

— Есть у меня пуховое одеяло, — сказал Беркин. — Оно внизу.

Они измерили комнаты и все обсудили. Стоя у окна, Урсула смотрела, как жена работника переносит на берег пруда чайные принадлежности. Ей до смерти наскучила болтовня Гермионы — хотелось чаю, хотелось уйти от этой суеты и видимости деятельности.

Наконец все поднялись на зеленый берег, где должен был состояться пикник. Гермиона разливала чай. Она словно не замечала Урсулу. А Урсула, поборов в себе дурное настроение, обратилась к Джеральду со словами:

— Как же я ненавидела вас недавно, мистер Крич!

— За что? — удивился Джеральд, слегка вздрогнув.

— Вы жестоко обращались с лошадью. Как же я вас ненавидела тогда!

— Что он еще натворил? — нараспев произнесла Гермиона.

— Он заставил свою великолепную нервную арабскую кобылу стоять на переезде, когда мимо с грохотом двигался бесконечный товарный состав; бедное животное чуть не помешалось от страха. Трудно представить более страшное зрелище!

— Почему ты это сделал, Джеральд? — спросила Гермиона с бесстрастным видом.

— Она должна уметь стоять как вкопанная. Какой мне от нее здесь толк, если она станет шарахаться от каждого паровозного гудка?

— Но к чему ненужная жестокость? — не унималась Урсула. — Зачем заставлять ее стоять у шлагбаума? Можно было немного отъехать и дать ей избежать этого кошмара. У нее все бока были до крови исколоты шпорами. Ужасное зрелище!

Джеральд принял холодный вид.

— Я хочу ездить на этой лошади и потому должен быть в ней уверен, — сказал он. — Следовательно, ей придется научиться переносить любой шум.

— А почему, собственно? — выпалила Урсула в негодовании. — Она живое существо. Почему она должна выносить все только потому, что ее купили? У нее столько же естественных прав, сколько и у вас.

— А вот с этим я категорически не согласен, — возразил Джеральд. — Кобыла должна служить мне. И не только потому, что я заплатил за нее деньги, но и потому, что так устроен мир. Для человека более естественно приобрести коня и пользоваться им по своему усмотрению, чем пасть перед ним на колени, умоляя того делать, что он хочет, чтобы исполнить свое высокое назначение.

Урсула не успела еще открыть рот, как Гермиона уже подняла лицо к небу и протяжно завела:

— Мне кажется… мне действительно так кажется, что людям надо иметь мужество, чтобы использовать низших животных для своих целей. Думаю, неправильно видеть во всяком живом существе себе подобного. И полагаю, будет ошибкой приписывать собственные переживания каждому из них. В этом полностью отсутствует элемент различия, критический отбор.

— Вот именно, — резко произнес Беркин. — Нет ничего более отвратительного, чем сентиментальное приписывание человеческих чувств и мыслей животным.

— Да, — устало подтвердила Гермиона. — Надо определиться: или мы используем животных, или они — нас.

— Это факт, — сказал Джеральд. — У лошади, как и у человека, есть воля, но нет, строго говоря, разума. И если воля человека слаба, лошадь станет его хозяином. Лично мне это не подходит. Лошадь должна подчиняться.

— Если б мы могли научиться управлять нашей волей, нам все было бы подвластно, — сказала Гермиона. — Воля может исцелять и приводить в порядок. Я в этом не сомневаюсь… Надо только правильно, с умом ею пользоваться.

— Что значит правильно пользоваться? — поинтересовался Беркин.

— Один по-настоящему великий врач научил меня этому, — ответила Гермиона, обращаясь больше к Урсуле и Джеральду. — Он, например, говорил: если собираешься отучиться от вредной привычки, заставляй себя следовать ей — даже когда тебе этого не хочется, заставляй снова и снова, и привычка исчезнет.

— Каким образом? — спросил Джеральд.

— Предположим, ты грызешь ногти. Грызи их постоянно, даже когда нет потребности, заставляй себя их грызть. И со временем привычка отомрет.

— Это правда?

— Да. Мне это часто помогало. Я была странной, нервной девушкой, но, научившись управлять волей, изменилась в лучшую сторону.

Урсула следила за Гермионой, пока та медленно вещала своим бесстрастным голосом, в котором, однако, ощущалось некое скрытое напряжение. Дрожь пробежала по телу молодой женщины. В Гермионе была особенная скрытая темная энергетика — она и привлекала, и отталкивала.

— Опасно в таких случаях использовать волю, — резко выкрикнул Беркин, — опасно и отвратительно. Воля тогда граничит с непристойностью.

Гермиона посмотрела на него долгим взглядом из-под тяжелых приспущенных век. Кожа на ее лице была вялой, бледной и такой тонкой, что, казалось, просвечивала, подбородок — худым.

— Уверена, что это не так, — произнесла она, выдержав паузу. Слова и мысли Гермионы всегда странным образом отставали от ее чувств и переживаний. В конце концов она улавливала мысль на гребне хаотически бурлящих бессознательных эмоций и реакций, и Беркина всегда бесило, как безошибочно она это делает — воля никогда ее не подводила. Ее голос всегда звучал бесстрастно, но в нем присутствовало скрытое напряжение и самоуверенность. Сама она, однако, содрогалась от тошнотворного чувства, схожего с морской болезнью, что могло угрожать разуму. И все же ее разум оставался на высоте, а сила воли — незыблемой. Это доводило Беркина чуть ли не до безумия. Но он никогда, никогда не осмелился бы сломить ее волю, выпустить на свободу поток подсознательного и увидеть ее в состоянии крайнего помешательства. Но подкалывал он ее постоянно.

— У лошадей, естественно, нет той воли, какой обладают люди. V них нет одной целенаправленной воли. Строго говоря, у лошадей их две. С одной стороны, они хотят подчиниться человеку, а с другой — быть свободными. Эти две воли иногда смыкаются — и тогда случается то, о чем говорят «лошадь понесла», это известно почти каждому наезднику.

— У меня был такой случай, — сказал Джеральд, — но тогда я не почувствовал наличия у лошади двух воль. Я понял только, что она испугалась.

— А с чего бы лошади хотеть повиноваться человеку? — спросила Урсула. — Мне это непонятно. Не верится, чтобы у нее было такое желание.

— Нет, есть. Это, возможно, самое последнее и глубочайшее проявление любви — отказаться от своей воли перед лицом высшего существа, — сказал Беркин.

— Странное же у вас понятие о любви, — усмехнулась Урсула.

— У женщины, как и у лошади, две разнонаправленные воли. С одной стороны, она стремится полностью отказаться от себя, а с другой — скинуть наездника и обречь того на гибель.

— Тогда я принадлежу ко второму типу, — расхохоталась Урсула.

— Приручать лошадей, не говоря уж о женщинах, — дело опасное, — продолжал Беркин. — Бывает, хотя и редко, что первая воля отсутствует.

— Тоже неплохо, — заметила Урсула.

— О да! — поддержал ее Джеральд с улыбкой. — Тем занятнее.

Гермионе все это надоело. Она встала, непринужденно проговорив нараспев:

— Не правда ли, восхитительный вечер! Иногда чувство прекрасного так переполняет меня, что я с трудом могу это вынести.

Урсула, к которой она обращалась, поднялась вместе с ней и словно обрела беспристрастную объективность. Беркин представился ей почти чудовищем, высокомерным и ненавистным. Она прохаживалась с Гермионой вдоль берега, беседуя о мирных вещах и собирая первоцвет.

— Тебе хотелось бы иметь платье такого вот желтого цвета в оранжевую крапинку — ситцевое платье? — спросила Урсула.

— Да, — сказала Гермиона; она наклонилась и глядела на цветок, позволив этой мысли войти в сознание и успокоить ее. — Очень красиво. Да, я хотела бы такое платье.

Улыбаясь, она повернулась к Урсуле с чувством искренней симпатии.

Джеральд остался в доме с Беркиным, решив дойти до конца и узнать, что тот имел в виду, говоря о двойной воле у лошадей. На его лице отражался неподдельный интерес.

А Гермиона и Урсула брели по берегу, испытывая неожиданную близость и нежность друг к другу.

— Я не хочу, чтобы меня заставляли критиковать и анализировать жизнь. Чего я хочу — так это видеть вещи в их цельности, видеть их ненарушенную красоту, естественную непорочность. Разве ты не чувствуешь того же, разве не чувствуешь, что не можешь позволить, чтобы в тебя и дальше насильно впихивали знания? — спрашивала Гермиона. Остановившись перед Урсулой, она повернулась к ней, сжимая руки в кулаки.

— Да, — ответила Урсула. — Я чувствую то же самое. Меня тошнит от разных наставлений и поучений.

— Я так этому рада. — Гермиона вновь замедлила шаг и обратилась к Урсуле: — Иногда я задаю себе вопрос, не следует ли мне подчиниться и признать общепринятый взгляд на вещи, не слишком ли я слаба, чтобы сопротивляться. Но я понимаю, что просто не могу этого сделать, не могу. Мне кажется, что тогда все разрушится. Красота и… истинная святость… А я не могу без них жить.

— Жить без них просто неправильно, — воскликнула Урсула. — Непристойно считать, что все нужно пропускать через разум. Что-то должно оставаться в тайне — у Бога, так есть и так будет.

— Не правда ли? — проговорила Гермиона голосом успокоенного ребенка. — А Руперт, — она подняла лицо к небу, — он может только все расчленять. Он похож на мальчишку, который все разбирает, чтобы узнать, как оно устроено. Не думаю, что так следует поступать: ты верно сказала — это выглядит непристойно.

— Все равно что вскрыть раньше времени бутон, чтобы увидеть, каков будет цветок, — сказала Урсула.

— Вот именно. И это равносильно убийству. Такой бутон уже не распустится.

— Конечно, нет, — подтвердила Урсула. — Это тупик.

— Ведь правда?

Гермиона надолго остановила на Урсуле свой взгляд, она словно впитывала подтверждение своим мыслям. Обе женщины молчали. Теперь, придя к согласию, они перестали доверять друг другу. Помимо воли Урсула внутренне отстранилась от Гермионы. Только так могла она сдержать нарастающее отвращение.

К мужчинам они вернулись как два заговорщика, которые уединились, чтобы достичь соглашения. Беркин внимательно посмотрел на них. Урсула готова была возненавидеть его за этот холодный, оценивающий взгляд. Впрочем, он промолчал.

— Не пора ли нам? — спросила Гермиона. — Руперт, ты пойдешь обедать в Шортлендз? Прямо сейчас, с нами?

— Я не одет, — ответил Беркин. — А как тебе известно, Джеральд чтит условности.

— Я вовсе не раб условностей, — возразил Джеральд. — Но если б ты устал, как я, от шумной безалаберности моего семейства, то, полагаю, тоже приветствовал хотя бы за общим столом возвращение к благопристойным традициям.

— Я приду, — сказал Беркин.

— Мы подождем, пока ты переоденешься, — настаивала Гермиона.

— Как хотите.

Беркин поднялся, чтобы идти в свою комнату. Урсула сказала, что ей пора уходить.

— Я только хочу сказать, — обратилась она к Джеральду, — что даже если считать человека господином зверей и птиц небесных, то и тогда не думаю, что у него есть право мучить тех, кто слабее его. Я по-прежнему считаю, что вы поступили бы разумнее и добрее, если б отъехали и пропустили состав.

— Хорошо, — сказал Джеральд, улыбаясь, но в голосе его чувствовалось раздражение. — В следующий раз буду умнее.

«Они все считают, что я лезу не в свое дело», — думала Урсула, уходя. Но к борьбе была готова.

По дороге домой Урсулу одолевали разные мысли. В этот раз ее растрогала Гермиона, они нашли общий язык, между ними даже возникло нечто вроде союза. В то же время Урсула ее не выносила, хотя сейчас и старалась гнать от себя эту мысль. «На самом деле она хорошая, — говорила себе Урсула. — И стремится к справедливости». Она изо всех сил старалась быть на стороне Гермионы, отдаляясь от Беркина и испытывая к нему враждебность. И одновременно ощущала некую глубинную связь с ним. Последнее раздражало и успокаивало ее.

Но порой Урсулу охватывала дрожь, идущая откуда-то из подсознания, и она понимала: это связано с тем, что она бросила вызов Беркину, а он — сознательно или бессознательно — его принял. Эта битва должна была привести к смерти или к возрождению, хотя суть конфликта никто бы не назвал.

Глава тринадцатая

Мино

Дни шли, а Урсула не получала никаких известий. Может, Беркин решил не замечать ее, может, его больше не интересовала заключенная в ней тайна. Тяжелым грузом навалились тревога и горькая обида. И все же в глубине души она знала, что ошибается и он обязательно объявится. Об их отношениях она никому и словом не обмолвилась.

И вот наконец это случилось. Она получила от Беркина записку, в ней он приглашал ее и Гудрун в свою городскую квартиру на чай.

«При чем здесь Гудрун? — недоумевала Урсула. — Хочет на всякий случай застраховаться или боится, что одна я не пойду?»

Мысль, что Беркин хочет застраховаться, была мучительна, но в конце концов она сказала себе следующее:

«Я не хочу, чтобы Гудрун шла со мной, потому что жду слов, обращенных только ко мне. Следовательно, я ничего не скажу Гудрун о приглашении и пойду одна. Тогда мне все станет ясно».

И вот она уже сидела в трамвае, который медленно катился в гору, за пределы города — на окраину, где Беркин снимал квартиру. Урсуле казалось, что она утратила контакт с реальностью и перенеслась в царство грез. Словно некий дух, взирала она на остававшиеся позади грязные городские улицы. Какое отношение все это имеет к ней? Теперь она, трепещущая и бесплотная, обреталась в мире духа. Урсулу уже не волновало, что о ней скажут или подумают. Люди остались позади, она была полностью свободна. Урсула как-то незаметно выпала из материальной жизни, подобно ягоде, падающей с куста — единственного известного ей места — в неизвестность.

Беркин стоял посредине комнаты, когда хозяйка ввела Урсулу. Он тоже был не в себе. Урсула видела, что он взволнован и возбужден; его хрупкое тело, казалось, излучало некую могучую силу, и Урсула, ощутив на себе ее воздействие, чуть не упала в обморок.

— Вы одна? — спросил Беркин.

— Да. Гудрун не смогла пойти.

Он тотчас догадался о ее хитрости.

Они молча сидели, ощущая страшное напряжение вокруг себя. Урсула сознавала, что находится в красивой комнате, светлой и уютной, здесь росло деревце фуксии, все в красно-лиловых висячих цветках.

— Как красивы цветы фуксии, — сказала Урсула, желая нарушить молчание.

— Да? Думаете, я забыл, о чем говорил?

У Урсулы все поплыло перед глазами.

— Я не хочу, чтобы вы вспоминали… если только вы сами на этом не настаиваете, — проговорила она, борясь с предобморочным состоянием.

Ненадолго воцарилось молчание.

— Не в этом дело, — сказал Беркин. — Но если мы действительно собираемся узнать друг друга, нам нужно предельно открыться. В установлении отношений, пусть только дружественных, надо нацеливаться на нечто окончательное и бесповоротное.

В его голосе звучало недоверие и чуть ли не гнев. Урсула молчала. Ее сердце сильно билось. Она не могла вымолвить ни слова.

Видя, что женщина не намерена отвечать, Беркин почти с яростью заговорил снова:

— Не буду утверждать, что готов предложить любовь, — она не то, к чему я стремлюсь. Я стремлюсь к состоянию более объективному, более прочному и более редкому.

Последовало молчание, потом раздался голос Урсулы:

— Вы хотите сказать, что не любите меня?

Ей стоило большого труда выговорить это.

— Можно сказать и так. Хотя, возможно, это неправда. Не знаю. Во всяком случае, я не испытываю к вам любовного чувства… да и не хочу. Любовь ведь всегда кончается.

— Всегда кончается? — повторила Урсула онемевшими губами.

— Разумеется. В конечном счете, каждый остается один, вне досягаемости любви. Есть некая подлинная сущность, которая выше любви, выше любых эмоциональных отношений. И во мне она есть, и в вас. Мы обманываем себя, когда говорим, что в основе всего — любовь. Любовь не корень — она лишь ветви. Корень же находится вне любви, он — символ одиночества, изолированного «я», находящегося вне встреч и союзов.

Урсула смотрела на него расширенными, полными тревоги глазами. Его пылающее лицо было серьезным.

— Значит, вы не способны любить? — спросила она в тревоге.

— Можно сказать и так. Я любил. Но есть нечто большее, другой мир, где любви нет.

С этим Урсула не могла смириться. Голова ее по-прежнему кружилась, но она не хотела сдаваться.

— Какое право вы имеете так говорить, если никогда по-настоящему не любили? — спросила она.

— Но все, что я говорю, — правда. И вы, и я способны на нечто большее, чем любовь, — это как те звезды, которые не увидишь невооруженным глазом.

— По-вашему, любви вообще нет! — воскликнула Урсула.

— По большому счету, нет — есть что-то другое. Да, можно сказать, что любви нет.

Урсула некоторое время обдумывала его слова, затем, приподнявшись со стула, решительно заявила:

— В таком случае мне лучше уйти. Что мне здесь делать?

— Вот дверь, — сказал Беркин. — Вы свободны.

Он позволил себе прибегнуть к крайним мерам. Урсула раздумывала несколько секунд, потом снова опустилась на стул.

— Предположим, любви нет, а что есть? — насмешливо поинтересовалась она.

— Что-то, — ответил Беркин, глядя на молодую женщину и изо всех сил сопротивляясь естественному влечению души.

— Что же?

Он долго молчал, ему не хотелось вести диалог, пока ее внутреннее сопротивление настолько сильно.

— Есть, — заговорил он бесстрастно, — некое сущностное «я» — очищенное от всего второстепенного, бесстрастное, лишенное всяческих обязательств. И в вас есть такая сущность. Вот на этом уровне мне и хотелось бы общаться с вами — не на эмоциональном, любовном, но на более высоком, где не говорят и не договариваются. Там мы будем совершенно не знакомыми друг для друга существами, мне захочется приблизиться к вам, вам — ко мне. Там нет обязательств — ведь на этом уровне нет никаких норм поведения и рассудок не присутствует в отношениях. Это нечеловеческий мир, и потому отношения там ни в какой форме не регистрируются — никто ничего никому не предлагает и не принимает. Там следуют только порыву, берут то, что идет само в руки, ни за что не отвечают, ничего не просят, ничего не дают, удовлетворяют только самые основные желания.

То, что говорил Беркин, было так неожиданно для Урсулы и так неприятно, что ее разум отказывался в это верить.

— Это чистейший эгоизм, — сказала она.

— Чистейший, да, но вовсе не эгоизм. Ведь я не знаю, чего от вас хочу. Я переношусь в неведомое и подхожу к вам полностью беззащитным и обнаженным. Единственный приносимый там зарок — отречься от всего, отречься даже от самих себя, перестать существовать, чтобы наши подлинные сущности смогли занять свое место.

Урсула обдумывала собственную тактику.

— Но ведь я нужна вам, потому что вы меня любите? — настаивала она.

— Нет, не потому. Я просто верю в вас — если я действительно верю.

— Выходит, вы до конца не уверены? — рассмеялась Урсула, неожиданно почувствовав себя уязвленной.

Беркин пристально смотрел на нее и вряд ли многое слышал из того, что она говорила.

— Я должен верить в вас, иначе не стоял бы здесь и не говорил бы этого, — сказал он. — Других доказательств у меня нет. И вообще в настоящий момент я не очень способен во что-то верить.

Этот неожиданный рецидив усталости и безверия был Урсуле не по душе.

— А красивой вы меня не находите? — насмешливо спросила она.

Беркин взглянул на нее, как бы проверяя, считает ли он ее красивой.

— Я не вижу, что вы красивы, — ответил он.

— И даже привлекательной? — съязвила она.

Почувствовав внезапное раздражение, Беркин нахмурил брови.

— Неужели вы не понимаете, что дело тут не в визуальной оценке, — воскликнул он. — Я не хочу вас видеть. Я видел много женщин и устал от их созерцания. Мне нужна женщина, которую бы я не видел.

— Боюсь, не могу обещать, что превращусь в невидимку, — рассмеялась Урсула.

— Вы останетесь невидимы, если не заставите меня вас видеть. Мне же не нужно ни видеть, ни слышать вас.

— Зачем же тогда приглашать меня на чай? — насмешливо спросила она.

Но Беркин не обратил на ее слова внимания — он говорил сам с собой.

— Я хочу отыскать в вас «ту», которую вы не знаете и даже не догадываетесь о ее существовании. Мне не нужна ваша красота, не нужны ваши женские чувства, ваши мысли, мнения, идеи — все это пустяки.

— Вы очень самодовольны, месье, — пошутила Урсула. — Что можете вы знать о моих женских чувствах, мыслях или идеях? Вы даже не знаете, что я сейчас думаю о вас.

— Мне все равно.

— По-моему, вы ведете себя глупо. Хотите сказать, что влюблены в меня, а сами ходите вокруг да около.

— Ну хорошо, — сказал он, глядя на нее с раздражением. — А теперь уходите и оставьте меня в покое. Я сыт по горло вашими дешевыми шуточками.

— Какие уж тут шуточки! — Урсула удовлетворенно рассмеялась. Она понимала, что Беркин по сути объяснился ей в любви. Но до чего нелепо он это сделал!

Несколько минут оба молчали. Окрыленная победой Урсула радовалась, как ребенок. Что касается Беркина, он потерял интерес к развиваемой мысли и теперь смотрел на женщину естественно и просто.

— Мне хотелось бы необычного союза с тобой, — тихо вымолвил он, — не встреч с постепенной взаимной диффузией — ты права, — а равновесия, абсолютного равновесия двух отдельных существ — так звезды уравновешивают друг друга.

Урсула подняла на него глаза. Беркин был очень серьезен, а серьезное выражение лица всегда казалось Урсуле смешным и неинтересным. От этого ей стало не по себе. И все же он ей очень нравился. Но при чем тут звезды?

— Довольно неожиданное предложение, — шутливо заметила она.

Беркин расхохотался.

— Всегда лучше прочесть условия контракта, прежде чем его подписывать, — сказал он.

Спящий до этого времени на диване молодой серый кот спрыгнул на пол, высоко потянулся, выгнув спину, и сел, застыв в царственной позе. Потом стрелой метнулся из комнаты через открытую на веранду дверь и исчез в саду.

— Кого это он увидел? — Беркин с интересом поднялся со своего места.

Кот важно шел по дорожке, помахивая хвостом. Обычный кот тигровой окраски, лапы белые, стройный, молодой кот. Пушистая серо-коричневая кошечка осторожно кралась вдоль забора. Мино, не теряя царственной осанки, по-мужски бесцеремонно направился к ней. Кошечка вся сжалась и униженно припала к земле — бездомный пушистый комочек, она подняла на Мино затравленный взгляд зеленых, прекрасных, как драгоценные камни, глаз. Кот небрежно смотрел на кошку сверху вниз. Она отползла немного в сторону, двигаясь, как и прежде, в направлении черного хода и всем своим видом изображая полную покорность.

Мино не оставлял ее, шел следом на стройных лапах, но вдруг, скорее всего от избытка жизненных сил, легонько ударил лапой по мордочке. Словно подхваченный ветром лист, кошка метнулась в сторону и снова припала к земле, внимательно и приниженно ожидая, что последует дальше. Мино притворился, что потерял к ней интерес, и, щурясь, высокомерно оглядывал свои владения. Прошла минута. Собравшись с духом, кошка — пушистый серо-коричневый комочек — снова пустилась в путь и осторожно сделала несколько шагов. Постепенно она убыстряла шаг, уже готовясь улизнуть, но тут юный лорд в серой шубке прыгнул впереди на тропинку и снова влепил ей легкую оплеуху. Кошечка тут же смирилась и приняла покорный вид.

— Это бродячая кошка, — сказал Беркин. — Она пришла из леса.

Кошка подняла голову на голос, и глаза ее полыхнули зеленым огнем. Через мгновение она бесшумными прыжками перенеслась в центр сада. Там замерла и огляделась. Мино повернул голову, горделиво, с сознанием своего превосходства, посмотрел на хозяина и, зажмурив глаза, застыл прекрасным изваянием. Круглые зеленые глаза кошки, не знающей, чего ей ждать, горели зловещим огнем. Через мгновение она легкой тенью скользнула к кухне.

В красивом прыжке Мино настиг ее и дважды хватил по спине белой мягкой лапой. Кошка прижалась к земле и послушно повернула назад. Мино шел сзади и лениво подгонял ее легкими ударами своих очаровательных белых подушечек.

— Что он себе позволяет? — воскликнула Урсула в негодовании.

— У них близкие отношения, — сказал Беркин.

— И потому он ее так колотит?

— Вот именно, — рассмеялся Беркин. — Думаю, Мино хочет, чтобы она этого не забывала.

— Как гадко с его стороны! — Урсула вышла в сад и крикнула коту: — Перестань сейчас же! Не приставай к ней!

Бродячую кошку словно ветром сдуло. Мино посмотрел презрительно на Урсулу и перевел взгляд на хозяина.

— Ведь ты не бандит, Мино? — обратился к коту Беркин.

Красавец кот прищурился, глядя куда-то в даль сада; он, казалось, совсем забыл о пристававших к нему людях.

— Мино, ты мне не нравишься. Ты грубиян, как и все остальные представители мужского пола, — сказала Урсула.

— Нет, — запротестовал Беркин, — он по-своему прав. Мино не обидчик. Он просто хочет, чтобы бедная бродяжка привыкла видеть в нем свою судьбу, свою единственную судьбу: ведь она такая пушистая и своевольная, он боится ее потерять. Я его понимаю. Ему хочется основательности и стабильности.

— Ясно! — воскликнула Урсула. — Ему надо, чтобы все было как он хочет. И твои прекрасные слова преследуют ту же цель — командовать, вот как я это называю — командовать!

Кот снова посмотрел на Беркина, в его взгляде читалось презрение к этой шумной женщине.

— Полностью согласен с тобой, Мино, — сказал Беркин коту. — Дорожи мужским достоинством и интеллектом.

Мино вновь сощурился, точно смотрел на солнце. И неожиданно, словно решив не иметь с этими двумя никаких дел, пошел прочь с самодовольным, веселым видом — хвост трубой, белые носочки задорно сверкают.

— Теперь он еще раз встретится с belles sauvages[47] и доставит ей удовольствие своей высшей мудростью, — рассмеялся Беркин.

Урсула посмотрела на него в саду — его волосы растрепались на ветру, в смеющихся глазах плясали чертики — и воскликнула:

— Меня просто бесит, когда говорят о мужском превосходстве! Какая гнусная ложь! Будь этому хоть какое-то подтверждение…

— Бродячая кошка ничего не имеет против мужского превосходства, — сказал Беркин. — Она чувствует, что оно имеет основание.

— Вот как! — воскликнула Урсула. — Расскажи это своей бабушке!

— А почему бы и нет?

— У них — то же противостояние, что у Джеральда Крича и кобылы, — жажда самоутверждения, Wille zur Macht[48] — низкое и ничтожное.

— Не спорю, Wille zur Macht — низменное чувство. Но у Мино оно выражается всего лишь в желании достичь с этой кошкой устойчивой, сбалансированной, единственной и исключительной rapport[49]. Не будь его, она так и осталась бы пушистой очаровательной подзаборницей с беспорядочными связями. Это скорее volonté de pouvoir, стремление к действию, в этом случае pouvoir[50] мы используем как глагол.

— Ага! Пошли софизмы. Вспомним ветхозаветного Адама.

— Верно. Адам удерживал Еву в вечном раю — одну-единственную, как звезду на орбите.

— Вот-вот! — воскликнула Урсула, тыча в Беркина пальцем. — Ты и проговорился — именно как звезду на орбите! Спутницей… спутницей Марса — вот кем предназначалось ей быть! Ты выдал себя! Всем вам нужна свита! Марс и его спутница! Ты сам это сказал… сам сказал… ты проболтался!

Беркин стоял и улыбался — сокрушенно, весело, разгневанно, восхищенно и любовно. Как задорный огонек, женщина искрилась остроумием, точно и находчиво наносила меткие удары.

— Я совсем не то имел в виду, — оправдывался он, — но ты не даешь мне и слова сказать.

— И не дам, — заявила Урсула. — Все уже сказано — спутник на орбите, тебе не выкрутиться.

— Теперь ты никогда не поверишь, что я не то имел в виду, — сказал он. — Я не подразумевал, не заявлял, не упоминал ни о каких спутниках и даже не собирался этого делать — ничего такого не было.

— Не увиливай! — воскликнула она с нескрываемым возмущением.

— Чай готов, сэр, — объявила появившаяся в дверях хозяйка.

Оба посмотрели на нее взглядом, похожим на тот, каким совсем недавно на них смотрели кошки.

— Благодарю вас, миссис Дейкин.

Эти слова разорвали повисшее было молчание.

— Пойдем выпьем чаю, — пригласил Беркин.

— С удовольствием, — сказала Урсула, беря себя в руки.

За чайным столиком они сели напротив друг друга.

— Я действительно говорил не о спутниках, а о двух равноценных звездах, находящихся в уравновешенном взаимодействии…

— Нет, ты проговорился, выболтал свой секрет, — повторила Урсула, сразу же принимаясь за еду. Видя, что она глуха ко всем его доводам, Беркин стал разливать чай.

— Как вкусно! — объявила она.

— Сахар положи сама, по вкусу, — сказал Беркин, передавая чашку.

Все в его доме было красивым. Очаровательные розовато-лиловые и зеленые чашки и блюдца, изящной формы вазы, стеклянные тарелки, старинные ложечки — и все это на тканой скатерти в серых, черных и алых тонах. Богатый, изысканный стиль. Урсула понимала: без Гермионы тут не обошлось.

— У тебя здесь очень красиво, — отметила Урсула почти сердито.

— Люблю красивые вещи. Мне доставляет подлинное наслаждение пользоваться в быту предметами, которые хороши сами по себе. Но и миссис Дейкин — чудо! Она считает, что я достоин самого лучшего.

— В наше время квартирные хозяйки нужнее жен, — сказала Урсула. — Они заботятся о мужчинах гораздо лучше. Будь ты женат, тут было бы далеко не так красиво.

— А как насчет душевной пустоты? — засмеялся Беркин.

— Не хочу об этом думать. Завидно, что у мужчин бывают такие замечательные квартирные хозяйки и такое великолепное жилье. Им нечего больше желать.

— По части быта — действительно нечего. Но жениться только ради улучшения быта — отвратительно.

— И все же теперь мужчина гораздо меньше нуждается в женщине, чем раньше, ведь так? — настаивала Урсула.

— Внешне — возможно и так, хотя женщина по-прежнему делит с мужчиной постель и носит его детей. Но в сущностном — потребность остается той же. Однако никто не стремится соответствовать этой сущности.

— Какой сущности? — спросила она.

— Я думаю, что мир держится на мистическом соединении, высшей гармонии между людьми — это цементирующие узы. И самые естественные — между мужчиной и женщиной.

— Старая песня, — протянула Урсула. — Почему любовь должна ассоциироваться с узами? Я не согласна.

— Если пойдешь на запад, — сказал Беркин, — потеряешь шанс пойти на север, восток и юг. Если признаешь гармонию, позабудешь о хаосе.

— Но любовь — это свобода, — заявила она.

— Не надо повторять прописные истины, — отрезал он. — Любовь — направление, исключающее все прочие. Это свобода вдвоем, если угодно.

— Нет, любовь всеобъемлюща, — не соглашалась она.

— Сентиментальная чушь, — возразил Беркин. — Ты просто тяготеешь к хаосу, вот и все. Эти разговоры о свободной любви, о том, что свобода — это любовь, а любовь — свобода, есть чистейший нигилизм. Между прочим, если вступаешь в чистый союз, это уже навсегда: союз нельзя назвать чистым, если он не окончательный. А при чистом союзе есть только один путь — как у звезды.

— Ха! — воскликнула Урсула раздраженно. — Это уже из области допотопной морали.

— Вовсе нет, — ответил он. — Таков закон природы. Один всегда обречен. Необходимо вступить в союз с другим — навсегда. И это не означает потерю личности — ты сохраняешь себя, находясь в мистическом равновесии и цельности по отношению к другому — как звезды.

— Постоянные сравнения со звездами вызывают у меня недоверие, — сказала Урсула. — Если твои слова правдивы, зачем искать параллели так далеко?

— Ты не обязана мне верить, — сказал Беркин сердито. — Достаточно того, что я сам себе верю.

— Опять ошибаешься, — отозвалась она. — Ты не веришь себе. Не веришь всему, что говоришь. И не очень-то стремишься к такому союзу, иначе не говорил бы о нем так много, а уже состоял в нем.

Беркин молчал, пораженный.

— Каким образом? — спросил он.

— Полюбив, — ответила она с вызовом.

Он вспыхнул от гнева, потом, взяв себя в руки, продолжил:

— Как я уже говорил, я не верю в такую любовь. Любовь нужна тебе, чтобы потакать твоему эгоизму, быть на посылках. Для тебя и всех остальных любовь — это процесс подчинения. Мне это ненавистно.

— Неправда, — воскликнула Урсула, откидывая голову назад движением кобры. Глаза ее пылали. — Это процесс расцвета… я хочу испытывать гордость…

— Вот-вот, один гордый, другой смиренный, затем смиренный подчиняется гордому… знаю я таких, знаю и то, как они умеют любить. Тик-так, тик-так — вечный танец противоположностей, — сухо отозвался он.

— Ты уверен, что знаешь, как я могу любить? — спросила она с недоброй усмешкой.

— Да, уверен, — ответил Беркин.

— Какая самонадеянность! — сказала Урсула. — Такая самонадеянность застит глаза. И она же говорит о том, что ты не прав.

Он огорченно молчал.

Они спорили до тех пор, пока оба не почувствовали, что силы иссякли.

— Расскажи мне о себе и своей семье, — попросил Беркин.

Урсула стала рассказывать о Брэнгуэнах, о матери, о Скребенском — ее первой любви и о последующих встречах. Она говорила, а он сидел, боясь пошевелиться, и слушал. Слушал с благоговением. Она рассказывала о том, что ее мучило или ставило в тупик, ее лицо было красиво и полно недоумения, и казалось, его душа от ее рассказов наполняется светом и покоем, согревается теплом этой прекрасной натуры.

«Ах, если б она и в самом деле могла отдать себя полностью мужчине», — думал Беркин страстно и безнадежно. И в то же время у него появилось желание пошутить.

— Мы все ужасно страдали, — насмешливо сказал он.

Урсула взглянула на него, лицо ее вдруг осветила вспышка радости, в глазах зажегся озорной огонек.

— А ведь правда! — беспечно воскликнула она. — Как это глупо!

— Глупее не бывает, — согласился он. — Страдание мне наскучило.

— И мне тоже.

Его почти пугала безрассудная отвага ее прелестного лица. Перед ним была женщина, которая могла дойти во всем до конца — и в аду, и в раю. Но он ей не доверял — он боялся женщин, способных на такую импульсивность, обладающих такой опасной разрушительной силой. И при этом внутренне ликовал.

Урсула подошла к нему, положила руку на плечо, остановила на нем взгляд своих удивительных золотистых глаз, в них была нежность, но в глубине плясали чертенята.

— Скажи, что любишь меня, назови любимой, — попросила она.

Он тоже заглянул ей в глаза, все понял, и на его лице заиграла сардоническая усмешка.

— Я достаточно сильно люблю тебя, — сказал он решительно. — Но мне хочется другого.

— Но почему? Почему? — настаивала она, склоняя к нему прелестное светлое лицо. — Разве этого недостаточно?

— Потому что мы можем пойти дальше, — ответил Беркин, обнимая ее.

— Нет, не можем, — проговорила Урсула томным, слабеющим голосом. — Мы можем только любить друг друга. Скажи мне «любимая».

Она обвила руками его шею. Беркин заключил ее в объятия и, покрывая нежными поцелуями, шептал голосом, в котором смешались любовь, ирония и покорность:

— Да, любимая… да, любовь моя. Пусть будет только любовь. Я люблю тебя. Все остальное мне до смерти надоело.

— Вот и хорошо, — прошептала она, прижимаясь к нему все нежнее.

Глава четырнадцатая

Праздник на воде

Каждый год мистер Крич устраивал праздник на озере. На воду спускали яхту и несколько гребных шлюпок, для гостей устраивали чай под тентом рядом с господским домом или пикник в тени раскидистого орехового дерева, растущего на берегу, неподалеку от эллинга. В этом году среди приглашенных были учителя средней школы и ведущие сотрудники компании. Джеральд и молодое поколение Кричей относились к мероприятию без энтузиазма, однако отцу праздник нравился, он настаивал на соблюдении этой традиции: ведь праздник был для него единственной возможностью встретиться с местными жителями в неформальной, праздничной обстановке. Ему доставляло удовольствие приносить радость подчиненным и людям с меньшим, чем у него, достатком. Однако его дети предпочитали общаться с людьми своего круга. Им была неприятна застенчивость бедняков, их неловкость, угодливая благодарность.

И все же молодежь собиралась присутствовать на празднике, который помнила чуть ли не с детства, — тем более теперь, когда отцу нездоровилось, они чувствовали себя виноватыми и не хотели ему перечить. Лора охотно согласилась заменить мать и стать хозяйкой праздника, Джеральд взял на себя ответственность за развлечения на воде.

Беркин написал Урсуле, что надеется увидеть ее на празднике, да и Гудрун, хоть и относилась с презрением к филантропической акции Кричей, собиралась, если погода будет хорошей, сопровождать отца и мать.

День выдался дивный — солнечный, чуть ветреный. Сестры надели белые креповые платья и соломенные шляпки. Талию Гудрун охватывал широкий черно-розово-желтый пояс, шелковые розовые чулки обтягивали ноги, слегка приспущенные поля шляпки были также черно-розово-желтые. Она набросила на плечи шелковый желтый жакет и выглядела так, словно сошла с картины из Салона[51]. Ее вид ужасно раздражал отца.

— Тебе не кажется, что ты похожа на рождественскую елку? — сердито спросил он.

Но ослепительно прекрасная Гудрун без тени смущения шла по улице в своем экстравагантном наряде. На нее пялились и хихикали, а она громко говорила Урсуле: «Regarde, regarde ces gens-la! Ne sont-ils pas de hiboux incroyables?»[52] Произнося эти французские слова, она окидывала презрительным взглядом насмешников.

— Нет, это просто невыносимо! — отчетливо произносила Урсула. Так сестры разделывались со своими обидчиками. Однако отец все больше наливался гневом.

Урсула оделась во все снежно-белое, исключение составили розовая шляпка без всякой отделки и темно-красные туфли, она еще захватила с собой оранжевый жакет. В таких нарядах они проделали весь путь до Шортлендза, отец и мать шли впереди.

Сестры посмеивались над матерью — та в летнем платье в черно-красную полоску и красной соломенной шляпке шла робко и взволнованно, словно юная девушка; она скромно держалась рядом с мужем, лучший костюм которого выглядел, как всегда, мятым, будто он был молодым отцом и смял костюм, держа малыша на руках, пока жена одевалась.

— Только взгляни на этих молодых, — сказала тихо Гудрун.

Урсула посмотрела на мать и отца и вдруг залилась безудержным смехом. Сестры стояли посреди дороги и хохотали — зрелище идущих впереди робких, несовременных людей — их родителей — рассмешило их до слез.

— Мы смеемся над тобой, мама, — громко сказала Урсула, пытаясь нагнать родителей.

Миссис Брэнгуэн обернулась, выражение ее лица было удивленным.

— Да ну! — сказала она. — И что во мне такого смешного, хотела бы я знать?

У матери не укладывалось в голове, что ее внешний вид может вызвать такие бурные чувства. Она была поразительно уверена в себе, ее отличали и самодостаточность и полное пренебрежение к критике. Одевалась она довольно необычно и несколько небрежно, однако никогда не испытывала по этому поводу комплексов и носила одежду с видимым удовольствием. Если платье опрятное, считала она, значит, все в порядке, — что ж, это весьма аристократическая черта.

— Ты такая величественная, прямо баронесса, — сказала Урсула. Наивное удивление матери рассмешило ее, но в смехе сквозила нежность.

— Именно баронесса! — поддержала сестру Гудрун. От этих комплиментов естественная самоуверенность матери сменилась застенчивостью, и девушки снова залились смехом.

— Шли бы вы лучше домой, дурочки, вам палец покажи — и то будете смеяться, — повысил голос отец, он уже кипел от возмущения.

— Ну, ми-и-стер, — протянула Урсула, состроив недовольную гримасу.

Глаза отца зажглись неподдельным гневом — он яростно подался вперед.

— Да не обращай ты внимания на этих великовозрастных дурочек, — урезонивала мужа миссис Брэнгуэн.

— У меня нет желания идти на праздник в сопровождении двух хихикающих нахалок, — сердито воскликнул он.

Ярость отца только подлила масла в огонь — остановившись на дороге у живой изгороди, сестры прямо покатывались от смеха.

— Я смотрю, ты не умнее своих дочерей, раз обращаешь на них внимание. — Видя, как завелся муж, миссис Брэнгуэн сама стала сердиться.

— Папа, сюда идут, — насмешливо предупредила отца Урсула. Тот быстро оглянулся и поспешил снова двинуться в путь рядом с женой. Но по его прямой и напряженной спине можно было понять, что он все еще пребывает в гневе. Ослабевшие от смеха сестры последовали за родителями.

Когда люди прошли, Брэнгуэн сказал громко и раздраженно:

— Если так будет продолжаться, я вернусь домой. Не допущу, черт подери, чтобы меня на людях выставляли дураком.

Он действительно был очень сердит. Голос его звучал так злобно, что сестры перестали смеяться, — смех сменился презрением. Выражение «на людях» вызвало у них отвращение. Почему их должно волновать, что думают другие? Однако Гудрун была настроена миролюбиво.

— Мы не хотели обидеть вас, — воскликнула она необычно доброжелательно для себя, отчего родители испытали некоторую неловкость. — Мы смеялись, потому что любим вас.

— Давай пойдем впереди, если уж они такие чувствительные, — сердито сказала Урсула. Так они дошли до открывшегося перед ними озера — ярко-голубого и очень живописного. Залитый солнцем пологий берег был сплошным лугом, противоположный обрывистый — порос густым темным лесом. От берега отчаливал пароходик, народ, толпился на нем, гремела музыка, слышался шум лопастей. Нарядная толпа, собравшаяся у эллинга, казалась издали сборищем лилипутов. С верхней дороги простолюдины смотрели на веселье внизу с завистью, словно не удостоенные рая души.

— Подумать только! — прошептала Гудрун, глядя на пестрое сборище гостей. — Сколько их! Неужели мы тоже окажемся в этой толпе?

Ужас, испытываемый Гудрун перед большим стечением народа, передался Урсуле.

— Жуткое зрелище, — сказала она с тревогой.

— Только представь, какие они вблизи, представь! — Гудрун говорила все тем же нервным шепотком, но продолжала идти вперед.

— Мы можем держаться в стороне, — занервничала Урсула.

— Если это не удастся, мы здорово влипли, — заключила Гудрун. Урсуле были невыносимы отвращение и тревога Гудрун, смешанные с иронией.

— Можем не оставаться здесь, — сказала она.

— Да я и пяти минут не вынесу, — отозвалась Гудрун. Они подошли ближе, у ворот стояли полицейские.

— Их поставили, чтобы гости не разбежались, — сказала Гудрун. — Ну и история!

— Надо бы подождать папу и маму. — Урсула не на шутку разволновалась.

— Мама с легкостью выдержит этот праздник в узком кругу, — сказала презрительно Гудрун.

На душе у Урсулы кошки скребли: она понимала, что отец злится и страдает. Сестры подождали родителей у ворот. Высокий худой мужчина в мятом костюме — их отец — нервничал и волновался, как мальчишка, боясь, как бы не сплоховать на празднике. Он не ощущал себя джентльменом, он вообще ничего не ощущал, кроме раздражения.

Урсула взяла отца под руку, они вручили билеты полицейскому и вошли, держась рядом, — все четверо: высокий, раскрасневшийся от волнения мужчина, по-мальчишески насупивший тонкие брови; спокойная женщина с моложавым лицом, не выказывающая и тени смущения, хотя ее волосы сбились на одну сторону; Гудрун — ее глаза округлились, потемнели и расширились, выражение округлого, нежного лица было бесстрастным, едва ли не угрюмым, — такое впечатление, что она готова хоть сейчас повернуть назад, несмотря на то, что продолжала идти вместе с другими; и Урсула, на лице которой застыло выражение глубокого изумления — оно возникало всякий раз, когда она оказывалась в неловкой ситуации.

Помощь подоспела в лице Беркина. Он подошел к ним, улыбаясь, держал он себя, по своему обыкновению, исключительно любезно, что ему почему-то всегда не совсем удавалось. Однако он снял шляпу и улыбался так искренне, что волнение Брэнгуэна поубавилось, и он сердечно приветствовал его:

— Здравствуйте! Вам уже лучше?

— Да, гораздо. Здравствуйте, миссис Брэнгуэн. Я знаком с Гудрун и Урсулой.

Его глаза излучали непритворное дружелюбие. Общаясь с женщинами, особенно с пожилыми, Беркин всегда был подчеркнуто внимателен и любезен.

— Мне это известно, — сказала миссис Брэнгуэн холодным тоном, однако с явным удовлетворением. — Я довольно часто слышу, как они о вас говорят.

Беркин рассмеялся. Гудрун отвернулась, чувствуя себя униженной. Люди стояли, разбившись на группки, кое-кто из женщин пил чай в тени орехового дерева, официант во фраке сновал между гостями, некоторые девушки кокетливо укрылись под зонтиками, молодые люди после гребной гонки сидели на траве, поджав по-турецки ноги, они сняли пиджаки, закатали по-мужски рукава рубашек, руки положили на колени, обтянутые белыми фланелевыми брюками, пестрые галстуки болтались у них на шеях, молодые люди весело смеялись и старались рассмешить девушек.

«Ну почему, — подумала Гудрун со злостью, — эти юнцы настолько невоспитанны, что сняли пиджаки и так бесцеремонно ведут себя?»

Она питала отвращение к среднестатистическому молодому человеку с зализанными, напомаженными волосами, панибратски общающемуся с людьми.

К ним подошла Гермиона Роддайс в красивом белом кружевном платье, поверх которого она набросила длинную шелковую шаль с вышивкой в виде крупных цветов, на голове у нее была большая одноцветная шляпа без украшений. Гермиона выглядела поразительно, потрясающе, почти пугающе — высокая фигура, за которой по земле тянулся край огромной кремовой шали с яркими цветными пятнами, густые волосы падали на глаза; удлиненное, бледное, загадочное лицо, яркие блики света вокруг.

— Ну и странная же она! — Гудрун слышала, как девушки хихикают за спиной Гермионы, и была готова их убить.

— Добрый день! — протянула Гермиона, окидывая родителей сестер доброжелательным, медленным взглядом. Для Гудрун это было большим испытанием. Гермиона настолько верила в превосходство своего класса, что могла подойти и вступить с человеком в беседу из чистого любопытства, словно тот был экспонатом на выставке, Гудрун тоже могла так поступить, но ей претило самой оказаться в положении экспоната.

Гермиона оказала большую честь Брэнгуэнам — лично подвела их к тому месту, где Лора Крич приветствовала гостей.

— Это миссис Брэнгуэн, — пропела Гермиона, и Лора в накрахмаленном, украшенном вышивкой полотняном платье пожала женщине руку, сказав, что рада ее видеть. Подошел Джеральд в белоснежной сорочке и черно-коричневом блейзере, выглядел он потрясающе. Его тоже познакомили со старшими Брэнгуэнами, и он сразу же заговорил с миссис Брэнгуэн как с леди, а с ее мужем — как с человеком низкого звания, не джентльменом. У него это выходило абсолютно естественно. Ему приходилось протягивать для рукопожатия левую руку: правую, забинтованную, он держал в кармане пиджака. Гудрун была очень рада, что никто из родных не стал спрашивать, что у него с рукой.

Пароходик причаливал к берегу, люди на борту надсаживались изо всех сил — старались перекричать громко играющую музыку. Джеральд пошел проследить за высадкой на берег. Беркин отправился за чаем для миссис Брэнгуэн, сам Брэнгуэн присоединился к группе учителей, Гермиона сидела рядом с миссис Брэнгуэн, а сестры спустились к пристани — посмотреть, как причаливает пароход.

Пароход все приближался, он весело гудел и свистел, потом шум лопастей стих, выбросили концы, прогулочное суденышко глухо стукнулось о помост. Пассажиры мигом столпились у борта, торопясь сойти на берег.

— Подождите, не спешите! — крикнул повелительно Джеральд.

Оставалось еще привязать канаты и положить сходни. После того как все было закончено, живой поток устремился на берег, люди испускали восторженные крики, словно побывали в Америке.

— Чудо, а не прогулка! — восклицали молоденькие девицы. — Просто прелесть!

Находившиеся на борту официанты спешили с корзинами к эллингу, капитан остался отдыхать на мостике. Убедившись, что все в порядке, Джеральд подошел к Гудрун и Урсуле.

— Хотите стать пассажирками следующего рейса и выпить чаю на борту парохода? — спросил он.

— Спасибо, нет, — сухо ответила Гудрун.

— Вы не любите воду?

— Воду? Нет, отчего же, люблю.

Он посмотрел на нее испытующим взглядом.

— Значит, вы против самой прогулки?

Гудрун помедлила с ответом, потом неспешно сказала:

— Нет, и этого не скажу. — Лицо женщины пылало, казалось, ее что-то рассердило.

— Un peu trop de monde[53], — объяснила Урсула.

— Что? Trop de monde! — Джеральд издал короткий смешок. — Действительно, многовато.

Гудрун повернулась к нему.

— Вам когда-нибудь приходилось плыть по Темзе на прогулочном катере от Вестминстерского моста до Ричмонда? — спросила она, голос ее срывался на крик.

— Нет, не приходилось, — ответил Джеральд.

— Так вот эта поездка стала одним из самых отвратительных впечатлений моей жизни. — Гудрун говорила быстро и взволнованно, щеки ее раскраснелись. — На катере не было ни одного свободного местечка — ни одного; человек, сидевший как раз надо мной, слепой с шарманкой, всю дорогу распевал «На морских волнах», надеясь на подаяние, — представляете себе эту обстановку? Из трюма поднимались в клубах отработанного пара неаппетитные кулинарные запахи. Путешествие длилось много часов, и все это время за нами вдоль берега бежали чумазые мальчишки, бежали не одну милю, ужасная грязь у берегов Темзы иногда доходила им до пояса — они закатывали штанины, утопая в той чудовищной грязи, какую можно найти только в Темзе, лица их были постоянно обращены к катеру, они визжали как резаные: «Сэр, подайте денежку, пожалуйста, подайте, пожалуйста, подайте, сэр», — ну прямо как резаные, — это было отвратительно, настоящие паразиты, — а отцы семейств смотрели на стоящих в жуткой грязи мальчишек, посмеивались и бросали им мелкие монетки. Видели бы вы напряженные лица этих мальцов и то, как решительно бросались они в грязь за монетками, — ни гриф, ни шакал даже не приблизились бы к ним — побрезговали, такие грязные и вонючие были эти мальчишки. Теперь я никогда не ступлю на борт прогулочного катера, никогда.

Джеральд не сводил с Гудрун взгляда, пока она говорила, глаза его блестели от возбуждения. Его тронул не столько ее рассказ, сколько она сама, — она возбудила его, и он отчетливо ощущал легкое покалывание в теле.

— Что ж, каждый цивилизованный человек обречен жить с паразитами, — заключил он.

— С какой стати? — воскликнула Урсула. — Я с ними не живу.

— Дело не только в этом, а в целой картине — отцы смеются, воспринимают происходящее как забаву, бросают монетки; матери сидят, расставив жирные ноги, и едят, все время едят… — прибавила Гудрун.

— Согласна, — сказала Урсула. — Паразиты — не столько эти мальчишки, сколько остальные люди, все общество.

Джеральд рассмеялся.

— Не беспокойтесь. Никто не заставляет вас садиться на пароход.

Гудрун мгновенно залилась краской, уловив в его словах упрек.

Воцарилось молчание. Джеральд стоял и, подобно работнику береговой охраны, следил, как гости поднимаются на борт. Он был очень красив, держался независимо, однако напряженность, с какой он следил за посадкой, портила впечатление.

— Где будете пить чай? Здесь или на лужайке у дома, под тентом? — спросил Джеральд.

— А нельзя ли нам раздобыть лодку и уплыть куда-нибудь подальше? — сказала Урсула, она всегда брала быка за рога.

— Уплыть подальше? — с улыбкой переспросил Джеральд.

— Видите ли, — вмешалась Гудрун, покраснев от грубости Урсулы, — мы здесь почти никого не знаем и потому ощущаем себя посторонними.

— Я сейчас же познакомлю вас кое с кем. Нет ничего проще, — беспечно сказал Джеральд.

Гудрун внимательно посмотрела на мужчину — нет ли в его словах подвоха, потом улыбнулась.

— Вы, конечно, понимаете, что мы имеем в виду, — сказала она. — Нам хотелось бы осмотреть вон то местечко. — Гудрун указала на рощицу на противоположном берегу. — Выглядит прелестно. Мы могли бы там даже искупаться. Не правда ли, дивное зрелище — особенно при этом освещении. Мне кажется, так может выглядеть излучина Нила.

Джеральда позабавил ее наигранный восторг и сравнение со столь далекой рекой, он улыбнулся.

— Если только это местечко достаточно далеко для вас, — съязвил он, поспешив прибавить: — Разумеется, это можно устроить, надо только найти лодку. Похоже, их все разобрали.

Глядя на озеро, он мысленно пересчитывал лодки с отдыхающими.

— Это было бы замечательно! — воскликнула мечтательно Урсула.

— А чаю не хотите? — спросил Джеральд.

— Ну, мы могли бы выпить по чашечке и тут же отплыть, — сказала Гудрун.

Джеральд переводил взгляд с одной сестры на другую, продолжая улыбаться. Он был немного задет и одновременно заинтригован.

— А с управлением вы справитесь? — спросил он.

— С легкостью, — сухо ответила Гудрун. — Мы умеем грести.

— Не сомневайтесь! — воскликнула Урсула. — Мы обе дадим сто очков вперед водяному пауку.

— Вот как? У меня есть каноэ, я его никому не даю — боюсь несчастного случая. Как вам кажется, вы с ним справитесь?

— Конечно, — ответила Гудрун.

— Вы просто ангел! — воскликнула Урсула.

— Только, умоляю, будьте осторожней — хотя бы ради меня: ведь я отвечаю за все, что происходит на воде.

— Не сомневайтесь, — заверила его Гудрун.

— Кроме того, мы обе прекрасно плаваем, — прибавила Урсула.

— Тогда я прикажу собрать корзину со всем необходимым, и вы устроите пикник на острове — как вам такая идея?

— Просто потрясающе! Как мило с вашей стороны! — воскликнула Гудрун и снова густо покраснела. Нежность и благодарность, сквозившие в голосе женщины, заставили кровь вскипеть в его жилах.

— Где Беркин? — спросил Джеральд с горящими глазами. — Он поможет мне спустить каноэ на воду.

— А как ваша рука? Не болит? — Гудрун задала этот вопрос довольно тихо, чтобы не привлекать излишнего внимания. О травме упомянули впервые, и то, как деликатно она это сделала, захлестнуло Джеральда нежностью. Он вынул из кармана забинтованную руку, посмотрел на нее и снова сунул в карман. Гудрун вздрогнула при виде белой повязки.

— Управлюсь и одной рукой. Каноэ легкое, как перышко, — сказал Джеральд. — А вот и Руперт! Руперт!

Беркин оторвался от светской беседы и подошел к ним.

— А что с рукой? — поинтересовалась Урсула, последние полчаса она с трудом сдерживала себя, чтобы не задать этот вопрос.

— С рукой? — переспросил Джеральд. — Повредил инструментами.

— Очень болело? — спросила Урсула.

— Да. Особенно поначалу. Теперь уже лучше. Раздробило пальцы.

— Ох! — выдохнула Урсула, болезненно морщась. — Не выношу, когда калечат себя. Боль передается мне. — И она покачала головой.

— Чем могу помочь? — спросил Беркин.

Мужчины вынесли легкую коричневую лодочку и спустили ее на воду.

— Вы уверены, что с вами ничего не случится? — спросил Джеральд.

— Совершенно уверены, — ответила Гудрун. — Будь хоть малейшее сомнение, я никогда не стала бы впутывать в это вас. Но у меня в Аранделе было каноэ, и я прекрасно с ним управлялась.

Итак, дав слово, что ничего не случится, как это сделал бы мужчина, Гудрун и Урсула ступили в хрупкую лодочку и осторожно оттолкнулись от берега. Мужчины стояли и следили за ними. Гудрун работала веслом. Она знала, что мужчины наблюдают, и от этого ее движения были замедленными и неловкими. Ее лицо пылало огнем.

— Большое спасибо! — крикнула она Джеральду, когда каноэ заскользило по воде. — Такое приятное ощущение — будто сидишь на листе.

Эта фантазия рассмешила его. На расстоянии голос Гудрун звучал необычно и резко. Джеральд следил, как она гребет. В ее облике было что-то детское — выражение лица доверчивое и почтительное, как у ребенка. Он не спускал с нее глаз. Гудрун испытывала ни с чем не сравнимое наслаждение оттого, что кажется юной и нежной стоящему на причале красивому и сильному мужчине в белом костюме — сейчас самому важному для нее на свете. Она не обращала ни малейшего внимания на неясную, расплывшуюся на солнце фигуру стоявшего рядом Беркина. Она видела только одного человека.

Каноэ с легким плеском рассекало воду. На краю лужайки в обрамлении ив виднелись полосатые навесы для купальщиков, каноэ миновало их и поплыло дальше, вдоль открытого берега, лугов, позолоченных послеполуденным солнцем. Большинство лодок укрылось в тени поросшего лесом противоположного берега, оттуда доносились голоса и смех. Гудрун направила каноэ к облюбованной ранее рощице — та утопала в солнце и манила их издали.

Подплыв ближе, сестры увидели ручеек, втекающий в озеро, там рос камыш и розовый кипрей, а немного в стороне был песчаный пляж Туда они и подвели осторожно каноэ и, предварительно сняв чулки и туфли, прошли по краю воды на поросший травой берег. Чистая и теплая вода ласково омывала ноги. Сестры внесли лодку на сухое место и радостно огляделись вокруг. Они были одни здесь. В озеро впадал затерявшийся в траве ручеек, а позади, на холме, густо росли деревья.

— Можно искупаться, а потом выпить чаю, — предложила Урсула.

Они огляделись. Здесь их никто не мог увидеть, незаметно подплыть тоже было невозможно. Урсула мигом сбросила с себя всю одежду, скользнула в воду и поплыла. Гудрун поспешила присоединиться к ней. Некоторое время они медленно кружили в воде неподалеку от места впадения ручейка, испытывая сказочное блаженство. Выйдя на берег, они, подобно нимфам, побежали в рощу.

— Как прекрасно быть свободной! — говорила Урсула; нагая, с развевающимися волосами, она стремительно носилась между деревьями. Здесь росли величественные, роскошные буковые деревья, на серо-стальной основе из стволов и сучьев тут и там пробивалась густая, сочная зелень, — только северная сторона все еще оставалась голой, потому ничто не заслоняло отсюда вида вдаль.

Обсохнув на бегу, девушки быстро оделись и сели пить ароматный чай. Они устроились к северу от рощицы, на залитом солнцем склоне — одни в своем первобытном мирке. Кроме горячего и ароматного чая в корзине отыскались сандвичи с икрой и огурцом и пирожные, пропитанные ромом.

— Ты счастлива, Рун? — восторженно воскликнула Урсула, поднимая глаза на сестру.

— Очень, Урсула, — серьезно ответила Гудрун, глядя на заходящее солнце.

— И я тоже.

Когда сестры были вдвоем и делали то, что им нравилось, они находились в гармонии с окружением и были счастливы. Сейчас они как раз переживали те ни с чем не сравнимые мгновения свободы и наслаждения, которые знакомы только детям, — когда все воспринимается как сказочное, необыкновенное приключение.

Девушки выпили чаю, но продолжали сидеть на том же месте — молчаливые и сосредоточенные. Потом Урсула, у который был красивый сильный голос, негромко запела: «Annchen von Tharau»[54]. Сидя под деревом, Гудрун слушала пение сестры, и вдруг острая тоска пронзила ее сердце. Рассеянно мурлыча песенку, Урсула выглядела такой спокойной и самодостаточной — царица в центре собственной вселенной. Гудрун почувствовала себя лишней. Тягостное ощущение собственного одиночества, вычеркнутости из жизни, положение наблюдателя в то время как Урсула была деятелем, всегда заставляло Гудрун страдать и добиваться того, чтобы сестра вспомнила о ней и тогда между ними снова воцарилась прежняя связь.

— Ты не возражаешь, если я под твое пение займусь Далькрозом[55]? — спросила она необычно тихим голосом, еле шевеля губами.

— Что ты сказала? — спросила Урсула, удивленно поднимая глаза.

— Ты будешь петь, пока я стану делать ритмическую гимнастику? — Для Гудрун было мучительно еще раз задать тот же вопрос.

Урсула немного помолчала, собираясь с мыслями.

— Пока ты станешь делать?.. — рассеянно переспросила она.

— Гимнастику Далькроза, — ответила Гудрун, переживая муки стыда, несмотря на то, что говорила с сестрой.

— Ах, гимнастику Далькроза! Я не расслышала. Конечно! С удовольствием буду смотреть! — воскликнула Урсула с детской радостью. — А что мне петь?

— Пой что хочешь, — я подстроюсь.

Но Урсула никак не могла придумать, что ей петь. Наконец она затянула песню, в голосе ее сквозило озорство:

Моя милая — знатная дама…

Гудрун неспешно, словно невидимые цепи сковывали ей руки и ноги, задвигалась в такт пению, она ритмически притоптывала или взмахивала ногами, совершала замедленные, симметричные движения руками и плечами — разводила руки в стороны, вздымала их над головой, внезапно отбрасывала назад, поднимая высоко подбородок, и при этом ни на секунду не забывала отбивать ритм ногами, словно свершала странный колдовской обряд; белое, охваченное экстазом тело будто танцевало странную, сотканную из контрастов рапсодию, — оно металось то в одну, то в другую сторону и, казалось, временами воспаряло, подхваченное волшебным порывом, исходя судорогой.

Урсула сидела на траве и распевала, широко раскрывая рот, ее глаза смеялись, словно она считала все происходящее забавной шуткой, но они вспыхнули, как желтый свет светофора, когда она уловила намек на ритуальные действия в подрагиваниях, покачиваниях, метаниях белого тела сестры, находящегося во власти примитивного, рваного ритма и внутренней энергии, сходной с гипнозом.

Моя милая — знатная дама,

И она скорее упряма, —

звучала озорная песенка Урсулы; танец Гудрун становился все более энергичным и страстным, она яростно топала ножкой, словно желала сбросить невидимые оковы, стремительно взмахивала руками, снова топала, потом тянула к небу лицо и прекрасную, полную шею, полуприкрытые глаза ее ничего не видели. Солнце опустилось низко, разлив повсюду желтый свет, оно садилось, и на небе уже наметился тонкий силуэт тусклой луны.

Урсула увлеченно пела, но Гудрун неожиданно прекратила танцевать и произнесла со спокойной иронией:

— Урсула!

— Что? — Урсула открыла глаза, выйдя из состояния, близкого к трансу.

Гудрун стояла неподвижно и указывала налево, на ее лице играла насмешливая улыбка.

— Ой! — испуганно выкрикнула Урсула, вскакивая на ноги.

— Какие красавцы! — раздался иронический голос Гудрун.

Она говорила о бычках горной породы, небольшое стадо этих мохнатых, живописно раскрашенных вечерним солнцем животных пришло на шум — узнать, что здесь творится, — они вытягивали любопытные морды и выставляли рога. Бычки раздували ноздри, сквозь спутанную шерсть сверкали злые глазки.

— Они не нападут на нас? — испуганно воскликнула Урсула.

Гудрун, которая боялась рогатого скота, слабо улыбнулась и покачала головой — жест получился странный: в нем были и сомнение, и насмешка.

— Разве они не прелестны, Урсула? — Голос Гудрун прозвучал пронзительно и резко, словно прокричала чайка.

— Прелестны, — подтвердила Урсула, трепеща от страха. — А ты уверена, что они не набросятся на нас?

Гудрун снова загадочно улыбнулась и покачала головой.

— Уверена, — ответила она. Ответ прозвучал так, словно она хотела убедить себя в их безопасности, и еще как будто знала в себе некую силу и хотела проверить ее на прочность. — Сядь и продолжай петь.

— Я боюсь, — жалобно сказала Урсула. Она не спускала тревожного взгляда с крепких низкорослых животных, которые не двигались с места и следили за сестрами темными злыми глазами из-под спутанных челок. Но она все же села и приняла прежнее положение.

— Они совершенно безопасны, — прозвучал высокий голос Гудрун. — Пой же, тебе нужно всего лишь петь.

Было очевидно, что она одержима странным желанием танцевать перед этими сильными и по-своему красивыми животными.

Урсула запела дрожащим голосом:

Где-то в Теннесси…

Она явно волновалась, Гудрун же, раскинув руки и запрокинув лицо, направилась странной танцующей походкой к стаду — она, как зачарованная, несла свое тело, ноги ее дрожали, словно девушку охватил неистовый, бессознательный порыв, плечи, запястья, кисти тянулись вперед, вздымались и падали, тянулись, тянулись и падали. Она незаметно приближалась, белая беззащитная фигурка, охваченная экстазом, приближалась, ее грудь колыхалась, шея сладострастно изгибалась. Все это привело стадо в состояние замешательства, животные замерли, слегка понурив головы, они не сводили с девушки глаз и словно находились под гипнозом, их рога четко вырисовывались на фоне неба, а белая фигурка все приближалась и приближалась к ним в медленных гипнотизирующих конвульсиях танца. Гудрун всем телом ощущала присутствие животных перед собой — между ними будто установилась магнетическая связь. Вот-вот она коснется их, физически коснется. Ее пронзила судорога наслаждения и страха. А Урсула, как завороженная, все пела высоким, тонким голосом неуместную песню, звучавшую в вечернем воздухе как заклинание.

Гудрун слышала яростное сопение скота — в животных говорил страх, смешанный с восхищением. Они держались что надо, эти дикие шотландские бычки, косматые и своенравные. Неожиданно один из них фыркнул, опустил голову и стал пятиться.

— А ну, пошли прочь! — донесся громкий крик с берега. Ряды животных дрогнули, они отступили, хаотично побежали вверх по холму, их космы метались на бегу, как языки пламени. Гудрун застыла в танце на траве, Урсула вскочила на ноги.

Это были Джеральд и Беркин, они приплыли за сестрами. Джеральд криком отогнал скот.

— Чем это вы тут занимаетесь? — громко выкрикнул он, не пытаясь скрыть раздражение.

— Зачем вы приехали? — раздался гневный возглас Гудрун.

— Чем это вы тут занимаетесь? — механически повторил Джеральд свой вопрос.

— Ритмической гимнастикой, — со смехом ответила Урсула, но голос ее дрожал.

Некоторое время Гудрун стояла неподвижно, глядя на мужчин большими темными глазами, — они так и пылали негодованием. А потом пошла по склону холма наверх — туда, где, сбившись в кучку, стояло испуганное стадо.

— Куда вы? — крикнул ей вслед Джеральд и, не получив ответа, пошел за женщиной. Солнце скрылось за холмом, по земле стелились тени, небо постоянно меняло окраску.

— Не очень-то подходящая песня для танца, — сказал Беркин, остановившись рядом с Урсулой. На его лице играла ироничная улыбка. А в следующую минуту он, тихо напевая себе под нос, уже изображал пародию на степ — трясся всем телом, сохраняя неподвижным насмешливое лицо, ноги его ходили ходуном, отбивая веселую чечетку, он мелькал перед ней призрачной тенью.

— Кажется, мы все тут с ума посходили, — рассмеялась Урсула деланым смехом, в котором слышался испуг.

— Жаль, что это сумасшествие не прогрессирует, — сказал Беркин, не прекращая отплясывать. Потом вдруг наклонился к девушке, нежно поцеловал ей пальцы, прижался своим лицом к ее лицу и заглянул в глаза, слабо улыбаясь. Она сделала шаг назад, почувствовав себя униженной.

— Обиделась? — насмешливо спросил Беркин, мгновенно преобразившись, — теперь он был снова спокойным и сдержанным. — А я думал, тебе нравится легкий гротеск.

— Не такого рода, — ответила Урсула. Ее охватило смущение, замешательство, она ощущала себя едва ли не оскорбленной. В глубине души ее пленил вид раскованного, вибрирующего тела, самозабвенно отдающегося танцу, бледного, насмешливого лица. Однако она автоматически приняла холодный вид, не одобрив такого поведения. Для человека, который обычно говорит очень серьезные вещи, оно было просто неприличным.

— А почему не такого? — Беркин явно насмехался. И тут же снова пустился в сумасшедший пляс, вихляя телом и злорадно глядя на нее. Не прекращая быстрых движений, он все приближался, а потом потянулся к ней с насмешливым выражением сатира и непременно поцеловал бы снова, если б она не поспешила отпрянуть.

— Нет! Не надо! — воскликнула она, уже по-настоящему испугавшись.

— Значит, мы имеем дело с Корделией![56] — сказал он насмешливо. Эти слова больно ранили ее, словно в них крылось оскорбление. Она понимала, что Беркин хотел ее обидеть, и это сбивало ее с толку.

— Почему у вас что на уме, то и на языке? — возмутилась Урсула.

— Не люблю ничего держать в себе, — сказал Беркин, довольный своим ответом.

Джеральд Крич быстро и сосредоточенно взбирался на холм вслед за Гудрун. Стадо сгрудилось на краю холма — наблюдало за тем, что происходит внизу, где мужчины в светлой одежде суетились рядом с белеющими силуэтами женщин; их особенное внимание привлекала Гудрун — она медленно приближалась к ним. Вот она остановилась, оглянулась на Джеральда и перевела глаза на животных.

Неожиданно она воздела руки и устремилась прямо на длиннорогих бычков, она бежала, содрогаясь всем телом, бежала и останавливалась, замирала на секунду, смотрела на животных, снова воздевала руки и бежала вперед, повинуясь необъяснимому порыву, пока те не сдались, перестали бить копытами землю и расступились, храпя от страха. Вскинув головы, бычки пустились наутек, топот гулко разносился по вечернему лесу, они бежали не останавливаясь так долго, что их силуэты стали казаться крошечными.

Гудрун смотрела вслед стаду, лицо ее напоминало маску, дерзкое выражение застыло на нем.

— Почему вам так хочется свести их с ума? — спросил Джеральд, подходя к ней.

Она не обратила на него никакого внимания — только отвернулась.

— Это небезопасно, — продолжал Джеральд. — Они бывают свирепы.

— Когда убегают? — громко и насмешливо поинтересовалась Гудрун.

— Нет. Когда нападают, — ответил он.

— На меня? — Голос ее звучал саркастически.

Джеральд не нашелся, что ответить.

— Хочу довести до вашего сведения, что они до смерти забодали корову здешнего фермера.

— Какое мне до этого дело? — фыркнула она.

— А вот мне есть до этого дело, — сказал Джеральд. — Ведь это мой скот.

— Как это ваш?! Вы что, его проглотили? Можете сейчас подарить мне одного из них?

— Вы же видите, куда они убежали, — сказал он, показывая рукой. — Если хотите, вам доставят бычка позже.

Она окинула его внимательным взглядом.

— Вы что, думаете, я боюсь вас и ваших животных? — спросила она.

Глаза Джеральда угрожающе сузились, он улыбнулся несколько высокомерно.

— Почему я должен так думать? — сказал он.

Гудрун пристально смотрела на мужчину потемневшими, широко открытыми глазами. Потом подалась вперед, размахнулась и легонько ударила его по щеке тыльной стороной руки.

— Вот почему, — сказала она с явной насмешкой.

В душе она испытывала непреодолимое желание сделать ему больно. Со страхом и отчаянием, таящимися в ее сознании, теперь было покончено. Она сделала то, что хотела, — больше никаких уступок страху.

Почувствовав легкую боль, Джеральд отшатнулся, страшно побледнел, глаза его потемнели от гнева. Он не мог говорить, легкие его наполнились кровью, сердце, казалось, вот-вот разорвется от переполнявших его невыносимых эмоций. Как будто внутри лопнул сосуд с черной кровью и затопил все вокруг.

— Вы нанесли первый удар, — заставил он себя заговорить. Голос прозвучал очень тихо, и Гудрун показалось, что она услышала его не наяву, а во сне.

— Последний нанесу тоже я, — вырвалось у нее. Эти слова прозвучали так убедительно, что Джеральд даже не пытался спорить, — он просто молчал.

Гудрун стояла, напустив на себя беспечный вид, и глядела вдаль. Где-то, почти в подсознании, вертелся вопрос: «Ну почему ты ведешь себя так ужасно, так нелепо?» Но она молчала, стараясь вытеснить этот вопрос, однако он оставался, и от этого она чувствовала себя неловко.

Смертельно бледный Джеральд не спускал с нее глаз, во взгляде светилась решимость. Женщина резко повернулась к нему.

— Это из-за вас я так веду себя, — неожиданно заявила Гудрун, как бы намекая на что-то.

— Из-за меня? Почему? — удивился он.

Но она уже отвернулась и пошла к берегу. Внизу, на озере, зажглись огни, теплый свет разлился вокруг, разрывая наступающие сумерки. Землю, словно лаком, покрыл мрак, небо над головой окрасилось в лимонный цвет, вода в озере с одной стороны обрела молочную окраску. Сам причал был освещен, на затягивающемся сумерками деревянном помосте играли цветные световые пятнышки. Растущие же неподалеку деревья утопали во мраке.

Джеральд, похожий в белом летнем костюме на привидение, спускался по открытому, поросшему травой склону. Гудрун ждала его внизу. Когда он подошел, она вытянула руку и, коснувшись его, тихо сказала:

— Не сердитесь на меня.

Джеральда обдало жаром, он ничего не понимал.

— Я не сержусь, я вас люблю, — проговорил он запинаясь.

Он чувствовал, что теряет рассудок, и пытался сохранить хотя бы признаки внешнего самообладания. Гудрун рассмеялась серебристым смехом — насмешливо и в то же время невыносимо нежно.

— Можно сказать и так, — отозвалась она.

Эта ужасная тяжесть в голове, полуобморочное состояние, полная потеря контроля над собой были выше его сил. Джеральд схватил Гудрун за плечо железной хваткой.

— Значит, все в порядке? — спросил он, не отпуская руку.

Гудрун взглянула в лицо мужчины перед собой, увидела напряженный, остановившийся взгляд, и кровь застыла у нее в жилах.

— Да, все в порядке, — ответила она тихо, словно одурманенная наркотиком; голос ее звучал проникновенно и чарующе.

Джеральд шел рядом с ней совершенно опустошенный — в голове ни единой мысли. Понемногу он приходил в себя, но страдал ужасно. В детстве он убил брата и потому стал изгоем, как Каин.

Беркина и Урсулу они нашли на берегу, те сидели неподалеку от лодок, болтали и смеялись. Беркин дразнил Урсулу.

— Пахнет болотом. Чуешь? — спросил он, принюхиваясь. Беркин был очень чуток к запахам и умел быстро их определять.

— Довольно приятный запах, — сказала она.

— Нет, — возразил он. — Тревожный.

— Почему тревожный? — засмеялась Урсула.

— Река тьмы кипит, бурлит, — сказал Беркин, — выбрасывает из себя лилии, змей, ignis fatuus[57], все время пребывает в движении. Мы никогда не задумываемся над тем, что она несется вперед.

— Кто?

— Черная река. Мы всегда говорим только об одной — серебристой реке жизни, которая катит воды свои, внося в мир блеск и великолепие, катит их вперед и вперед, приближаясь к раю, и впадает в прекрасное, извечно существующее море, над которым кружат ангелы. Но наша настоящая жизнь — другая река…

— Но какая? Я не знаю другой, — сказала Урсула.

— И тем не менее, та действительность, в которой ты живешь, — темная река смерти. Она струится в наших жилах, как и еще одна — черная река распада. С ней связано то, что мы называем в нашей жизни красотой, — рожденная морем Афродита, белая, фосфоресцирующая красота прекрасного тела, весь наш современный мир.

— Ты хочешь сказать, что Афродита[58] на самом деле — символ смерти? — спросила Урсула.

— Я хочу сказать, что она — прекрасная тайна умирания, — ответил Беркин. — Когда созидательное творение мира заканчивается, мы все становимся частью противоположного процесса — разрушительного. Рождение Афродиты — первая конвульсия на пути к всемирному разложению. А змеи, лебеди, лотос, болотные цветы, Гудрун и Джеральд — все они рождены в процессе разрушительного творчества.

— А мы с тобой? — спросила Урсула.

— Возможно, — ответил он. — По отдельности, несомненно. А можно ли говорить о нас как о целом, я пока не знаю.

— Выходит, мы — цветы зла[59], fleurs du mal? Я себя так не ощущаю, — возразила она.

Беркин помолчал.

— Я тоже, — признался он. — Некоторые люди — само воплощение цветов порока — лилий. Но ведь есть еще и розы — горячие, пламенные. Гераклит сказал: «Сухая душа — лучше всего». Я понимаю, что это значит. А ты?

— Не знаю, — ответила Урсула. — Но если считать, что все люди — цветы смерти, раз уж они цветы, — то в чем тогда разница?

— Ни в чем — и во всем. Распад идет по тем же законам, что и репродуцирование, — сказал Беркин. — Это прогрессирующий процесс, и когда он закончится, воцарится ничто, это будет конец мира, если желаешь. Но разве конец мира хуже его начала?

— Думаю, да. — Урсула явно сердилась.

— В конечном счете — не хуже. Он означает начало нового цикла творения — но уже без нас. Если дело идет к концу, тогда мы принадлежим ему — fleurs du mal, как ты говоришь. Но, будучи fleurs du mal, мы не можем быть розами счастья, вот ведь как.

— А я могу, — сказала Урсула. — Думаю, я как раз и есть роза счастья.

— Искусственная? — спросил Беркин не без иронии.

— Нет, живая. — Его слова уязвили ее.

— Если мы — конец, то не можем быть началом, — сказал он.

— Можем. Начало рождается из конца.

— Не из конца, а после конца. После нас, а не из нас.

— Да ты просто дьявол, в самом деле, — возмутилась Урсула. — Ты хочешь лишить нас надежды. Хочешь отдать смерти.

— Нет, — сказал Беркин. — Просто хочу, чтобы мы знали, кто мы есть.

— Как бы не так! — воскликнула в ярости Урсула. — Ты хочешь, чтобы мы знали только смерть.

— Точно сказано, — донесся из темноты тихий голос Джеральда.

Беркин встал. Подошли Джеральд и Гудрун. Все молча закурили. Беркин каждому подносил спичку, ее огонь мерцал в сумерках. Они курили, мирно сидя у воды. Озеро тускло светилось, излучая свет в опустившемся на землю мраке. Все вокруг было призрачным, звуки банджо или другого схожего инструмента звучали тоже нереально.

По мере того как на небе мерк золотой свет, луна разгоралась все ярче, с улыбкой принимая на себя властные полномочия. Темный лес на противоположной стороне растворился во мраке. Но в этот мрак кое-где насильственно вторгались огни. В дальнем конце озера рассыпалась огненными бусами фантастическая цепочка светлых огоньков — зеленых, красных, желтых. Музыка стала прерываться и доноситься порывами: залитый огнями пароходик поменял направление и углубился во тьму, о его существовании говорили только бледные огоньки, обозначавшие контур.

И тут повсюду стали загораться огни. Здесь и там, поблизости и в отдалении, где смутно белела вода под прощальным светом небес и куда мрак еще не пришел, — повсюду в невидимых лодках вспыхивали одинокие, слабые огоньки фонарей. Слышалось постукивание весел, плеск воды, и вот какая-нибудь из лодок переходила из сумерек во тьму, где ее фонари вдруг ярко вспыхивали, превращаясь в красивые красные шары. Свет фонарей, отражаясь от воды, окружал лодку призрачным розоватым мерцанием. Повсюду над водой бесшумно скользили красные огненные шары, рождая еле заметные, слабые отблески.

Беркин принес из большой лодки фонари, и четыре призрачно-белые фигурки собрались в кружок, чтобы их зажечь. Урсула держала первый, Беркин опустил внутрь фонаря горящую спичку — она осветила его ладонь розоватым пламенем. Вспыхнул огонек. Все немного отступили назад, чтобы полюбоваться сияющей голубой луной, которая свисала с руки Урсулы, отбрасывая причудливый отблеск на ее лицо. Пламя замигало, и Беркин согнулся над ним. В сиянии лицо его стало призрачным, оно утратило следы мысли и обрело демонизм. Стоявшая рядом Урсула осталась в тени.

— Теперь все в порядке, — послышался его тихий голос.

Урсула подняла фонарь. Нарисованные на стекле аисты летели вереницей по бирюзовому небу над темной землей.

— Как красиво! — сказала она.

— Просто чудо! — вырвалось у Гудрун. Ей тоже захотелось держать в руке красивый фонарь.

— Зажгите вот этот для меня, — попросила она. Джеральд стоял подле нее, но чувствовал себя ни на что не способным. Беркин зажег фонарь, она подняла его. Сердце ее беспокойно забилось: будет ли узор красивым? Фон был бледно-желтым, длинные темные цветы тянулись из темных листьев навстречу солнечному дню, над ними в прозрачном воздухе носились бабочки.

Гудрун издала восторженный крик восхищения.

— Разве он не прекрасен? Разве не прекрасен?

Красота пронзила ее душу, она словно вознеслась на небеса. Джеральд склонился, чтобы при свете лучше разглядеть рисунок. Он стоял совсем близко, касаясь Гудрун, и глядел вместе с ней на светящийся желтый шар. Она обратила к нему мерцающее в свете фонаря лицо; они стояли рядом, образуя сверкающий союз, стояли в кольце света, оставив остальных за ним.

Беркин огляделся и пошел зажигать для Урсулы второй фонарь. Осветилось красноватое морское дно, по нему ползали черные крабы, в прозрачной воде мерно колыхались спутанные морские водоросли, а над поверхностью моря пламенел солнечный день.

— У тебя здесь и небеса, и подземные воды, — сказал Беркин.

— Да, не хватает только самой земли, — рассмеялась Урсула, она следила за его деятельными руками, готовыми в любой момент продолжить работу.

— Мне не терпится увидеть мой второй фонарь, — воскликнула Гудрун резким вибрирующим голосом, вряд ли доставившим удовольствие остальным.

Беркин зажег очередной фонарь. Он был приятного темно-синего цвета; на красно-коричневом дне сидела мягко омываемая серебристым водяным потоком каракатица. Моллюск, казалось, осознанно и хладнокровно пялился на них из фонаря.

— Какое кошмарное зрелище! — воскликнула в ужасе Гудрун.

Стоящий рядом Джеральд тихо рассмеялся.

— Но зрелище действительно страшное! — повторила Гудрун в смятении.

Джеральд снова рассмеялся.

— Можно попробовать поменяться с Урсулой на краба, — посоветовал он.

Гудрун помолчала.

— Урсула, ты способна вынести вид этой твари? — спросила она.

— Цвет рисунка хорош, — отозвалась Урсула.

— Согласна, — сказала Гудрун. — Но хочешь ли ты, чтобы этот фонарь висел в твоей лодке? У тебя не возникает желания его уничтожить?

— О нет, совсем не возникает.

— Тогда, может, возьмешь его, а мне отдашь крабов? Если ты уверена, что тебе не противно.

Гудрун пошла к ней, протягивая фонарь.

— Конечно, — согласилась Урсула, отдавая фонарь с крабами и получая каракатицу.

Но в глубине души ее уязвило, как Гудрун и Джеральд обошлись с ней: просто отодвинули на второй план.

— Пойдем, — позвал ее Беркин. — Отнесем их в лодку.

Он и Урсула пошли к большой лодке.

— Надеюсь, ты и обратно меня отвезешь, Руперт, — послышался из вечернего полумрака голос Джеральда.

— А ты разве не сядешь с Гудрун в каноэ? — спросил Беркин. — Это будет куда приятнее.

Воцарилось молчание. Силуэты Беркина и Урсулы, покачивающиеся фонари неясно вырисовывались у воды. Мир казался нереальным.

— Вы согласны? — спросила Джеральда Гудрун.

— Конечно, согласен. Но ведь вам придется грести? Не вижу причин, по которым вы обязаны доставить меня на берег.

— Почему бы и нет? — сказала Гудрун. — Я могу перевезти вас, как раньше Урсулу.

По ее тону Джеральд понял, что Гудрун хочется оказаться с ним в одной лодке, — тем более, что таким образом она как бы обретала над ним власть. Он подчинился женщине, и это странным образом волновало его.

Гудрун передала ему фонари, а сама пошла прикреплять камыш к носу каноэ. Джеральд последовал за ней и встал рядом, фонари покачивались у него в руках, освещая белые фланелевые брюки и подчеркивая густые сумерки вокруг.

— Поцелуйте меня, прежде чем мы отплывем, — послышался в темноте его тихий голос.

Гудрун прекратила работать и застыла в неподдельном изумлении.

— Зачем? — В ее возгласе было искреннее недоумение.

— Зачем? — насмешливо повторил он.

Пристально посмотрев на мужчину, она подалась вперед и поцеловала его в губы долгим сладким поцелуем. Потом забрала фонари, оставив Джеральда в состоянии, близком к обмороку, — огонь сжигал его тело.

Они внесли каноэ в воду. Гудрун заняла свое место, Джеральд оттолкнул лодку от берега.

— Вы уверены, что это не повредит руке? — участливо спросила Гудрун. — Я прекрасно бы справилась одна.

— Мне не больно, — сказал Джеральд тихим и мягким голосом, ласкавшим ее слух невыразимой красотой.

Гудрун не спускала с него глаз. Джеральд сидел на корме — близко, очень близко — ноги вытянуты в ее сторону, их ступни соприкасались. Гудрун мягко и неспешно отталкивалась веслом, ей ужасно хотелось, чтобы Джеральд сказал сейчас что-нибудь значительное. Но он хранил молчание.

— Вам хорошо? — спросила она ласковым заботливым голосом.

Он отрывисто рассмеялся.

— Между нами существует дистанция, — сказал он все тем же тихим, бесстрастным голосом, как будто кто-то говорил за него. И ей чудесным образом передалось его ощущение — они находятся в лодке как бы каждый сам по себе. Она с удовольствием подхватила эту тему.

— Но ведь я рядом, — сказала она, голос ее звучал нежно и весело.

— И все же далеко, — возразил Джеральд.

Она помолчала, переживая радостное чувство, потом заговорила, с трудом сдерживая волнение:

— Думаю, пока мы на воде, ничего измениться не может. — Гудрун говорила нежно и загадочно, и Джеральд чувствовал себя полностью в ее власти.

Розовые и желтые фонари, укрепленные на десятке или более лодок, покачивались у самой воды, раскрашивая ее яркими огнями. Вдали пыхтел и свистел пароход, его лопасти с плеском переворачивали воду, он двигался вперед в сиянии гирлянд, время от времени с палубы взлетали ракеты, освещая все вокруг пламенем фейерверка, — он рассыпался римскими свечами, звездами и прочими фигурами, в ярком свете отчетливо проступали те лодки, что плыли неподалеку. После очередного фейерверка сумерки вновь ласково окутывали озеро, мягко светили фонари и натянутые гирлянды, тихо плескалась вода под веслами, нежно звучала музыка.

Гудрун гребла почти бесшумно. Впереди, невдалеке от них, Джеральд видел ярко-синий и розовый шары — фонари Урсулы, они мерно покачивались в такт движениям Беркина, оставляя позади недолговечный радужный отблеск. Джеральд знал, что их фонари тоже оставляют за лодкой такой же нежный след.

Гудрун перестала грести и огляделась. Каноэ мягко покачивалось на воде. Колени Джеральда, обтянутые белыми брюками, были почти рядом.

— Как красиво! — почти благоговейно произнесла она и посмотрела на Джеральда.

Джеральд сидел откинувшись, свет фонарей за спиной окружал его бледным ореолом. Гудрун видела его лицо (хотя оно было в тени), но отдельных черт не различала. Ее грудь переполняла страсть к нему: молчание и загадочность делали его еще прекраснее. Мягкие очертания этого великолепного тела, источавшего мужественность, словно сладостный аромат, все его совершенство приводило ее в восхищение, кружило голову. Ей было приятно смотреть на него. Пока ей хватало и этого, не было нужды прикасаться к этому телу, узнавать, что еще оно может сулить. Он был рядом, но совершенно непостижим. Ее руки отдыхали на весле, ей хотелось только одного — смотреть на его смутную фигуру, ощущать значительность его присутствия.

— Да, — тихо отозвался Джеральд, — очень красиво.

Он прислушивался к слабым звукам вокруг — плеску воды, стекающей с весел, легкому постукиванию фонарей за спиной, шелесту юбки Гудрун, к отголоскам чужой жизни на берегу. Разум его почти бездействовал, он словно вышел из своего тела, впервые в жизни его поглотило то, что не имело к нему непосредственного отношения. А ведь он был всегда такой собранный, внимательный, неподатливый, упрямый. Сейчас же он расслабился, незаметно растворяясь в окружении. Это было похоже на самый настоящий сон, лучший сон в его жизни. Он всегда был такой осторожный, такой предусмотрительный. А сейчас в его душе был мир, покой и полное забвение жизненных принципов.

— Куда грести? К пристани? — спросила задумчиво Гудрун.

— Куда угодно, — ответил Джеральд. — Можно просто плыть по течению.

— Предупредите меня, если перед нами что-то окажется, — сказала Гудрун; выражение, с каким она произнесла эти слова, было спокойным, мягким, почти интимным.

— Увидим фонари, — отозвался он.

Течение несло их, оба молчали. Он наслаждался тишиной — такой полной, совершенной. Она же чувствовала себя неуверенно, ей хотелось слов, подтверждения, что все хорошо.

— Вас никто не ждет? — спросила Гудрун, желая узнать о нем больше.

— Меня? Нет. С какой стати?

— Я подумала: вдруг кто-то ищет.

— Зачем кому-то меня искать? — Тут он вспомнил о манерах. — Возможно, вам самой нужно возвращаться, — прибавил он изменившимся голосом.

— Совсем нет. Уверяю вас, — ответила Гудрун.

— Это правда?

— Конечно.

И они снова замолчали. Пароход пыхтел и свистел, на палубе пели. И вдруг вечер словно взорвался, кто-то отчаянно закричал, послышались еще крики, борьба на воде, жуткий шум лопастей парохода, дающего задний ход.

Джеральд выпрямился. Гудрун с испугом смотрела на него.

— Кто-то упал в воду, — сказал он, зорко всматриваясь в темноту. Голос его прозвучал сердито и беспокойно. — Вы не могли бы подойти поближе?

— Куда? К пароходу? — спросила Гудрун, охваченная нервной паникой.

— Да.

— Поправьте, если я начну уклоняться от курса, — прибавила в волнении она.

— Направление правильное, сказал он, и каноэ быстро заскользило по воде.

Шум и крики не смолкали; особенно страшно они звучали из-за темноты над водой.

— А ведь это можно было предвидеть, — сказала Гудрун с горькой иронией, но Джеральд ее вряд ли слышал. Она уточняла направление, глядя поверх его плеча. На темной воде весело играли разноцветные блики — пароход был уже недалеко. Залитый огнями, он покачивался на воде. Гудрун старалась грести как можно быстрее, но ей мешало сознание того, насколько все может быть серьезным, из-за этого ее движения были неуверенными и неловкими, грести становилось все труднее. Она взглянула на Джеральда. Он упорно вглядывался в темноту — напряженный, собранный. Сердце у нее упало, ей показалось, что она умерла. «Никто не утонет, — говорила она себе, — конечно же, никто. Это было бы слишком театрально. Такого не бывает». Но слова не приносили успокоения: слишком суровым и бесстрастным было лицо Джеральда. Будто он изначально связан с катастрофой и ужасом, будто он снова стал самим собой.

Вдруг темноту прорезал детский крик — кричала девочка, кричала высоко и пронзительно: «Ди! Ди… Ди… О, Ди… Ди… Ди…»

Гудрун похолодела.

— Значит, Дайана, — пробормотал Джеральд. — Эта маленькая обезьянка всегда готова напроказничать.

Он снова посмотрел на весло, ему казалось, что лодка движется слишком медленно. Гудрун сразу занервничала и от этого стала хуже грести, хотя и отчаянно старалась. Крики продолжались.

— Где? Где? Там, где ты находишься. Тут? Нет! Н-е-ет! Черт подери, здесь, здесь… — Со всех сторон к пароходу неслись лодки, разноцветные фонари качались у самой воды, оставляя за собой бегущие отблески. По непонятной причине вновь раздался пароходный гудок. Лодка Гудрун шла стремительно, фонари за спиной Джеральда мерно колыхались.

И тут вновь раздался пронзительный детский голос, теперь в нем слышались страх и подкатывающие к горлу слезы:

— Ди… О, Ди… Ди… Ди…

В темноте этот плачущий детский голосок производил жуткое впечатление.

— Тебе бы лучше лежать в постельке, Уинни, — пробормотал Джеральд.

Он наклонился, расшнуровал туфли, потом снял их. Бросил на дно лодки мягкую шляпу.

— Нельзя лезть в воду с больной рукой, — тихо сказала Гудрун; она задыхалась, в голосе сквозил ужас.

— Ерунда. Не повредит.

Джеральд высвободился из пиджака и бросил его у ног. Он сидел весь в белом, с голыми ногами, ощущая ремень на бедрах. Каноэ было уже рядом с пароходом. Тот возвышался над ними, множество фонарей рассылали вокруг сверкающие стрелы, по гладкой темной поверхности воды разбегались красные, зеленые и желтые огненные языки.

— Спасите ее! Ди, дорогая! Вытащите ее! Папа! Папа! — не успокаивалась обезумевшая девочка. Кто-то плавал, надев спасательный жилет. У парохода кружили две лодки, их фонари ярко светили, но в воде никого не было видно.

— Эй, там! Рокли! Эй, там!

— Мистер Джеральд! — послышался испуганный голос капитана. — Мисс Дайана упала за борт.

— Кто-нибудь прыгнул за ней? — Голос Джеральда прозвучал резко.

— Молодой доктор Бринделл, сэр.

— Где они?

— Их не видно. Ищут, но пока результатов нет.

Воцарилась зловещая пауза.

— Куда она упала?

— Мне кажется, вон туда, где лодка с красным и зеленым фонарями, — последовал неуверенный ответ капитана.

— Гребите туда, — тихо сказал Джеральд Гудрун.

— Спаси ее, Джеральд, спаси, — раздался плачущий детский голосок. Джеральд не обратил на это никакого внимания.

— Наклонитесь в ту сторону, — попросил Джеральд, вставая в полный рост в шаткой лодке. — Она не перевернется.

Еще мгновение — и он уже летел ласточкой в воду. Гудрун сильно качнуло, по встревоженной воде побежали радужные блики; девушка вдруг осознала, что луна еле светит, а Джеральд исчез. Получалось, что человек может вот так навсегда исчезнуть. Ужасное предчувствие неминуемой трагедии вытеснило из ее сознания все остальные мысли и чувства. Она понимала, что отсутствие Джеральда делает мир другим — без него мир уже не тот. Ночь казалась бесконечной и пустой. Тут и там покачивались фонари, люди тихо переговаривались на пароходе и в лодках. Гудрун слышала жалобные стоны Уинифред: «Найди ее, Джеральд, найди ее!» Кто-то пытался ее утешать. Гудрун бессмысленно кружила на одном месте. Жуткая, плотная, холодная, бесконечная поверхность воды пугала ее. Почему он не всплывает? Она чувствовала, что тоже должна прыгнуть в воду, чтобы испытать весь ужас.

Гудрун услышала, как кто-то сказал: «Вот он», и вздрогнула. Джеральд плыл легко — не хуже выхухоли. Она непроизвольно направила каноэ к нему. Но он был ближе к другой — большой — лодке. И все же она гребла туда, чувствуя, что должна быть рядом. Она не сводила с него глаз — он был похож на тюленя. Он был похож на тюленя, когда перекидывал ногу через борт другой лодки. Белокурые волосы прилипли к круглой голове, лицо блестело. Она слышала, как тяжело он дышит.

Наконец он забрался в лодку. Как красива была его спина, когда он перелезал через борт, — белая, тускло мерцающая. Глядя на нее, Гудрун хотелось умереть, да, умереть. Красота этой слабо поблескивающей спины, округлые, упругие ягодицы — такое зрелище трудно вынести, слишком оно совершенно. Она понимала, что здесь таится ее погибель. Такая красота ничего хорошего ей не сулит.

Для нее он был не мужчиной, а божеством, великим явлением в ее жизни. Она видела, как он утирает воду с лица и поглядывает на забинтованную руку. Она понимала, что ничего хорошего из этого не выйдет, понимала также, что никогда больше не испытает ничего подобного, это высший взлет.

— Потушите огни — будет лучше видно, — внезапно раздался его ровный и вполне земной голос. Гудрун с трудом верилось, что она пребывает в земной реальности. Наклонившись, она погасила фонари. Это оказалось не таким уж простым делом. В других лодках тоже потушили фонари, теперь огни горели только на борту парохода. Серо-голубые сумерки окутали озеро, светила луна, вокруг скользили тени лодок.

Послышался всплеск — Джеральд снова нырнул. Гудрун села, ее подташнивало от страха: так пугающе выглядела ровная бесконечная водная гладь, мрачная и безжалостная. Посреди однообразного водного пространства она чувствовала себя очень одинокой. Это было не добровольное уединение, а скорее жуткое, холодное заточение, полное неизвестности. Она находилась на поверхности чужого страшного мира, ожидая момента, когда тоже исчезнет в его глубинах.

По возбужденным голосам Гудрун догадалась, что Джеральд снова вынырнул и забрался в лодку. Ее непреодолимо тянуло к нему. Всей душой стремилась она к нему через незримые воды озера, сердце ее продолжало страдать от невыносимого одиночества, и ничто не могло ей помочь.

— Отведите пароход к берегу. Он здесь не нужен. Приготовьте трал для поиска, — слышался решительный, энергичный голос.

Лопасти парохода потихоньку заработали.

— Джеральд! Джеральд! — истошно звала брата Уинифред. Он не отвечал. Пароход медленно, неуклюже развернулся и двинулся к берегу, быстро растворяясь во мраке. Попутная струя от лопастей становилась все более тусклой. Гудрун покачивалась в легкой лодочке, слегка удерживая веслом равновесие.

— Гудрун! — позвала ее Урсула.

— Урсула!

Лодки сестер сблизились.

— Где Джеральд? — спросила Гудрун.

— Он снова нырнул, — горестно сказала Урсула. — А ведь ему с больной рукой не следовало бы.

— Я заберу его домой, — сказал Беркин.

Кильватерная струя снова качнула лодки. Гудрун и Урсула высматривали Джеральда.

— Вон он! — крикнула Урсула, у нее зрение было острее. На этот раз Джеральд меньше задержался под водой. Беркин стал грести к нему, Гудрун следовала за Беркиным. Джеральд плыл с трудом. Подплыв к лодке, ухватился за борт больной рукой. Рука соскользнула, он снова погрузился в воду.

— Почему ты не поможешь ему? — возмутилась Урсула.

Джеральд вынырнул снова, и Беркин, склонившись над водой, помог ему влезть в лодку. На этот раз Джеральд делал все гораздо медленнее, тяжелее, движения его напоминали неуклюжие повадки земноводных. Лунный свет, как и раньше, мягко заливал белую влажную фигуру, освещая склоненную спину и крутые ягодицы, но теперь мужчина выглядел побежденным — его попытка залезть в лодку и последующее падение были неловкими и нескладными. Он тяжело дышал, как больное животное. Измученный, сидел он неподвижно в лодке, голова его напоминала тюленью, да и во всем его новом облике не было ничего знакомого, человечьего. Гудрун механически гребла за ними, ее била дрожь. Не говоря ни слова, Беркин повернул к пристани.

— Ты куда? — встрепенулся Джеральд.

— Домой, — ответил Беркин.

— Это невозможно! — властно заявил Джеральд. — Нельзя возвращаться, пока их не нашли. Поверни назад. Я должен их отыскать. — Голос его звучал повелительно, жестко, в нем появились почти безумные нотки, возражать ему было бессмысленно, и женщины испугались.

— Нет, тебе больше нельзя, — сказал Беркин. Чувствовалось, что он с трудом произнес эти слова. Джеральд молчал, но вид у него был такой, что казалось — он может убить. А Беркин ритмично греб, не сбиваясь с курса, с твердой решимостью достичь берега.

— Почему ты лезешь не в свое дело? — сказал Джеральд, в его голосе звучала ненависть.

Беркин не отвечал. Он греб к берегу. Джеральд сидел, не говоря ни слова, он был похож на оцепеневшее животное, тяжело дышал, стучал зубами от холода, плечи его ссутулились, голова напоминала тюленью.

Они причалили к пристани. Насквозь промокший Джеральд поднялся по ступенькам, он выглядел беззащитным. В ночном мраке он разглядел отца.

— Отец! — позвал он.

— Да, мой мальчик? Ступай домой и переоденься.

— Нам их не спасти, отец, — сказал Джеральд.

— Надежда еще есть, мой мальчик.

— Боюсь, что нет. Мы не знаем, где они. Их нельзя отыскать. И вода холодная, как лед.

— Мы спустим воду, — сказал отец. — Иди домой и позаботься о себе. Присмотри за ним, Руперт, — попросил он безжизненным голосом.

— Отец, прости меня. Прости. Боюсь, тут моя вина. Но ничего не поделаешь. Я сделал все, что мог. Конечно, я мог бы еще какое-то время нырять… но недолго… и без особой пользы…

Он пошел босиком по дощатому помосту. И тут же наступил на что-то острое.

— Немудрено — у тебя на ногах ничего нет, — сказал Беркин.

— Его обувь здесь! — крикнула снизу Гудрун. Она закрепила каноэ.

Джеральд ждал туфли. Гудрун принесла их. Он надел туфли на ноги.

— Если ты умираешь, — сказал он, — то с наступлением смерти все заканчивается. Зачем снова возвращаться к жизни? Под водой хватит места для многих тысяч.

— Достаточно и для двух, — пробормотала она.

Джеральд натянул вторую туфлю. Когда он заговорил, у него тряслась челюсть — так он дрожал.

— Это правда, — сказал он, — возможно, правда. Удивительно, какой простор там, внизу, целая вселенная, но холод смертельный — чувствуешь себя таким беспомощным, словно у тебя головы на плечах нет. — Его так отчаянно трясло, что он с трудом выговаривал слова. — У нашей семьи есть одна особенность, — продолжал он. — Если что-то идет не так, поправить невозможно. Я сталкиваюсь с этим всю жизнь — нам не удается исправить то, что вышло из строя.

Они пересекли дорогу и пошли к дому.

— Под водой, в глубине, так холодно, там такой бесконечный простор, все совсем не похоже на наш здешний мир, и потому поневоле задумываешься: почему живых так много, почему мы все здесь, наверху? Вы домой? Скоро увидимся, хорошо? Спокойной ночи и спасибо. Большое спасибо.

Сестры постояли еще на берегу, надеясь на чудо. Луна светила на небе с почти вызывающей яркостью, темные лодочки держались вместе на воде, слышались голоса и приглушенные крики. Но чуда не было. Когда Беркин вернулся, Гудрун пошла домой.

Беркину поручили спустить воду из озера, открыв шлюз, который был прорыт недалеко от большой дороги, — там устроили водохранилище, чтобы в случае необходимости брать оттуда воду для отдаленных шахт. «Пойдем со мной, — предложил он Урсуле, — а потом, когда я закончу, вместе вернемся домой».

Беркин зашел в домик сторожа и взял ключ от шлюза. Вместе с Урсулой он прошел через ворота, отделяющие дорогу от территории водохранилища, где находился огромный каменный резервуар, куда поступал избыток воды, каменные ступени вели вниз. Наверху лестницы был затвор.

Ночь выдалась великолепная, все вокруг было окрашено в серебристо-серый цвет, тишину нарушал только непрекращающийся шум голосов. Лунный свет поблескивал на поверхности озера, темные лодки с плеском кружили по воде. Но сознание Урсулы отключилось, все стало неважным и нереальным.

Беркин установил в нужном положении железную ручку шлюза и повернул ее с помощью гаечного ключа. Зубцы стали медленно вращаться. Беркин продолжал трудиться, его фигура отчетливо белела на лестнице. Урсула отвернулась. Ей был невыносим вид Беркина, с трудом вращающего ручку: он механически наклонялся и выпрямлялся, как работающий по принуждению раб.

Но настоящим шоком для нее стал донесшийся из темной рощицы за дорогой громкий плеск, этот плеск быстро усиливался, нарастал и вскоре превратился в мощный гул — это в резервуар непрерывно падала огромная масса воды. Этот шум вытеснил все ночные звуки, они утонули в нем, утонули и сгинули. Похоже, Урсуле надо было спасаться. Она закрыла руками уши и посмотрела на уже высоко поднявшуюся в небе луну.

— Теперь мы можем идти? — крикнула она Беркину. Он, как завороженный, смотрел на воду, бежавшую вниз по каменным ступеням, не в силах оторваться от этого зрелища. Потом взглянул на Урсулу и кивнул.

Лодки подплыли ближе к берегу, у дороги вдоль живой изгороди толпились люди, вглядываясь в темноту. Беркин и Урсула отнесли в сторожку ключ и пошли прочь от озера. Урсула старалась идти как можно быстрее. Ей был невыносим ужасный гул рвущейся в открытый шлюз воды.

— Ты думаешь, они погибли? — громко, чтобы услышал Беркин, прокричала она.

— Да, — ответил он.

— Но это ужасно!

Он оставил ее слова без внимания. Они взбирались на холм, шум воды понемногу стихал.

— Ты не согласен? — спросила Урсула.

— Ничего не имею против мертвых, если они действительно мертвы. Плохо, когда они цепляются к живым и не дают им жить.

Урсула немного подумала.

— Понимаю, — сказала она. — Сам факт смерти не так уж и важен.

— Вот именно, — отозвался он. — Какое имеет значение, жива Дайана Крич или мертва?

— Разве не имеет? — Урсулу шокировали его слова.

— А чему ты удивляешься? Ей лучше быть мертвой — тогда она подлинна. Ее смерть достовернее ее жизни, в которой она была пустым местом.

— Ты просто чудовище! — пробормотала Урсула.

— Вовсе нет! Дайана Крич мне больше нравится мертвой. Ее жизнь была никакой. Что до этого бедняги, молодого человека, он просто быстро отсюда выбрался. Ведь смерть прекрасна, в ней нет ничего страшного.

— Однако сам ты не стремишься умереть, — с вызовом заявила Урсула.

Некоторое время он молчал. А когда заговорил, ее испугало, насколько изменился его голос:

— Мне хотелось бы покончить с этим, хотелось бы пройти через процесс умирания.

— А ты еще жив? — спросила нервно Урсула.

Они молча шли по роще. Потом он продолжил разговор, голос его звучал несколько испуганно:

— Есть жизнь, которая по сути своей — смерть, а есть жизнь, которая смертью не является. От первой жизни — той, какой живем все мы, — устаешь. Кончится ли она, Бог знает. Мне нужна любовь, похожая на сон, когда кажется, что родился заново, такой же уязвимый, как и ребенок, приходящий в наш мир.

Урсула слушала его вполуха, что-то улавливала, что-то пропускала. То она следила за его мыслью, то отвлекалась. Ей хотелось его слушать, но не хотелось, чтобы он искал в ней единомышленницу. Ей не хотелось соглашаться с ним, прикидываться, что и она думает так же.

— Почему любовь должна быть похожа на сон? — спросила она, и в ее голосе сквозила печаль.

— Не знаю. Может, потому, что сон схож со смертью (я действительно предпочел бы умереть, а не жить нашей жизнью) и в то же время больше самой жизни. В нем мы оказываемся на положении новорожденных, все, что окружало и защищало нас прежде, исчезло вместе с прежним обликом, мы вдыхаем новый воздух, которым никогда не дышали прежде.

Урсула слушала, стараясь уяснить смысл сказанного. Она знала, как и Беркин, что одни слова не передают значения полностью, они — всего лишь жесты, пантомима, как и все остальное. Эти его жесты трогали ее до глубины души, и хотя инстинктивным желанием было устремиться ему навстречу, она упиралась.

— Но разве ты не говорил, что тебе нужна не любовь, а нечто большее?

Он повернулся к ней в замешательстве. В общении всегда возникают недоразумения. Но говорить необходимо. В какую бы сторону ты ни шел, если хочешь продвигаться вперед, нужно пробивать себе дорогу. А чтобы понять, чтобы суметь выразить словами мысль, необходимо вырваться из тюремных застенков, подобно ребенку, который во время родов изо всех сил старается покинуть матку. Ничего нового не возникнет, если не выбраться из старой оболочки, но сделать это надо сознательно, преодолев сопротивление инерции.

— Мне не нужна любовь, — сказал Беркин. — И тебя знать мне не нужно. Я хочу, чтобы мы утратили себя, вышли за свои пределы — стали другими. Усталый и несчастный человек должен молчать. Когда принимаешь гамлетовский тон, почти всегда лжешь. Верь мне только в том случае, если видишь, что во мне кипит здоровая гордость и я беззаботен. Ненавижу себя серьезным.

— А почему нельзя быть серьезным? — спросила Урсула.

Он немного помолчал и сердито ответил:

— Не знаю. — Они шли молча, как будто были в ссоре. Беркин выглядел потерянным и смущенным.

— Разве не странно, — заговорила Урсула, как бы невзначай ласково кладя руку на его плечо, — что мы всегда ведем такие разговоры? Думаю, мы действительно по-своему любим друг друга.

— Конечно, — согласился он. — И очень сильно.

Она рассмеялась почти радостно.

— Тебе все нужно проверить самому, правда? — поддразнивала его Урсула. — Ты ничего не принимаешь на веру.

Смущение слетело с его лица, он весело рассмеялся и неожиданно заключил ее в объятия прямо посреди дороги.

— Да, — тихо сказал он.

Он целовал ее лицо, лоб, целовал медленно, нежно, его поцелуи говорили о переживаемом им трогательном счастье; это удивило ее до такой степени, что она никак не реагировала на происходящее. Поцелуи были нежными, легкими и очень спокойными. И все же она не отвечала на них. Казалось, необыкновенные мотыльки, легкие и бесшумные, садились на нее, вылетев из глубин его души. Ей стало не по себе. Она отстранилась.

— Кажется, кто-то идет, — сказала Урсула.

Посмотрев на темную дорогу, они продолжили свой путь в Бельдовер. Но тут, как бы желая доказать Беркину, что она не боится пустых сплетен, Урсула сама остановилась, крепко прижала мужчину к себе, покрывая его лицо пламенными, страстными поцелуями, и тем самым круто изменила его состояние: кровь вскипела в Беркине, как бывало раньше.

— Не надо, не надо, — уговаривал он себя, чувствуя, что его покидает идеальное состояние нежности и спокойной влюбленности, его сметал порыв страсти, охвативший все его существо, когда Урсула прижалась к нему. Какое-то время в бушующем пламени еще оставалось местечко, где сохранялось, не сдавая позиции, прежнее чувство. Но вскоре и оно улетучилось. Он желал Урсулу, желал страстно, и желание это было сильно, как смерть.

Беркин возвращался домой удовлетворенный и потрясенный, разрушенный и обретший цельность, он брел в темноте, заново переживая вспышку страсти. Издалека доносилось горестное стенание. Но что ему до этого? Разве что-нибудь могло теперь иметь значение, кроме этого бурного и победоносного взрыва физической страсти? Жизнь вновь околдовывала его, властно звала. «Последнее время я был каким-то вялым — книжный червь, да и только», — сказал он себе, торжествуя победу и с презрением относясь к прежним мыслям. И все же они таились где-то в глубине души.

Когда Беркин подошел к озеру, из него продолжали спускать воду. Стоя на берегу, он слышал голос Джеральда. В ночном воздухе все так же звучал гул воды; ярко светила луна; на противоположном берегу смутно угадывались силуэты холмов. Озеро опускалось. В ночном воздухе остро пахло водорослями.

В Шортлендзе во всех окнах горел свет — видимо, никто не ложился. На причале стоял старый доктор — отец пропавшего молодого человека. Он молча ждал. Беркин встал рядом, вглядываясь во тьму. Подплыл Джеральд на лодке.

— Ты все еще здесь, Руперт? — сказал он. — Мы не можем их найти. Очень крутой спуск. К тому же на дне много небольших впадин. — Бог знает, куда занесет поток. Будь дно ровным — другое дело. А здесь каждый раз не знаешь, где находишься.

— А какая необходимость работать тебе? — спросил Беркин. — Не лучше ли пойти и лечь в постель?

— В постель? Господи, неужели ты думаешь, что я смогу спать? Я не уйду отсюда до тех пор, пока их не найдут.

— Но поиски могут идти и без тебя.

Джеральд поднял на Беркина глаза и, положив с выражением признательности руку на его плечо, сказал:

— Не волнуйся за меня, Руперт. Лучше подумай о своем здоровье. Как ты себя чувствуешь?

— Отлично. А вот ты портишь себе жизнь, растрачиваешь лучшее, что в тебе есть.

Джеральд немного помолчал, а потом сказал:

— Растрачиваю? А что еще прикажешь делать?

— Да прекратить это. Ты вникаешь во все несчастья, на твоей шее тяжелым жерновом висят страшные воспоминания. С этим пора кончать.

— Тяжелый жернов страшных воспоминаний! — повторил Джеральд и снова ласково положил руку на плечо Беркина. — Ну и образное же у тебя мышление, Руперт.

Беркин сник. Слова Джеральда рассердили его, да и сам он устал от своего так называемого образного мышления.

— Разве ты не можешь уйти? Пойдем ко мне! — настойчиво уговаривал он Джеральда, как уговаривают пьяного.

— Нет, — вежливо, но твердо отказался Джеральд, обнимая за плечи друга. — Большое спасибо, Руперт. Если получится, с радостью навещу тебя завтра. Ты ведь понимаешь меня, правда? Мне нужно пройти это до конца. А вот завтра я приду. Поверь, мне будет приятнее поболтать с тобой, чем заниматься чем-то другим. Это правда. Ты много значишь для меня, Руперт, больше, чем ты думаешь.

— Что же я такое значу? — с некоторым раздражением спросил Беркин, остро ощущая руку Джеральда на своем плече. Ему претила мысль о споре, он просто хотел, чтобы Джеральд перестал страдать.

— Это я скажу тебе в следующий раз, — ласково ответил Джеральд.

— Пойдем со мной сейчас, прошу тебя, — настаивал Беркин.

Воцарилось напряженное, живое молчание. Беркин не понимал, отчего у него так сильно бьется сердце. Пальцы Джеральда дружески сжали его плечо.

— Нет, Руперт, я останусь здесь до конца. Спасибо. Я понимаю тебя. У нас с тобой все в порядке.

— У меня, может быть, и в порядке, а вот у тебя не очень. Зачем торчать здесь без толку? — сказал Беркин и ушел домой.

Тела нашли ближе к рассвету. Дайана крепко обхватила шею молодого человека и тем самым задушила его.

— Она его убила, — сказал Джеральд.

Луна опускалась все ниже и наконец скрылась за горизонтом. Вода в озере сократилась на три четверти, обнажились уродливые глинистые берега, от них исходил сырой гнилостный запах. Розовые лучи рассвета окрасили восточный холм. Вода продолжала с грохотом идти через шлюз.

Птицы заливались веселым пением, приветствуя новое утро, вершины холмов за оскверненным озером затянула радужная дымка; в это время к Шортлендзу двигалась беспорядочно растянувшаяся процессия, несколько мужчин несли на носилках тела утопленников. Джеральд шел рядом с носилками, оба седобородых отца молча следовали сзади. В доме ждали родные, никто не ложился спать. Кто-то должен был оповестить о случившемся мать. Пока у доктора не иссякли силы, он тщетно пытался вернуть к жизни сына.

Из-за ужасных событий весь поселок в это воскресное утро был охвачен волнением. У шахтеров было ощущение, что трагедия произошла непосредственно с ними, они вряд ли переживали бы сильнее, если б погиб кто-то из близких им людей. Какое горе для обитателей Шортлендза, самого знатного семейства района! Одна из юных дочерей, без устали танцевавшая на палубе, никого не слушавшая упрямица, утонула в самый разгар праздника вместе с сыном доктора! В это воскресное утро шахтеры повсюду говорили только об этом несчастье. За каждым обеденным столом чувствовалось чье-то постороннее присутствие. Как будто ангел смерти витал над местностью! В самой атмосфере ощущалось нечто сверхъестественное. Мужчины были возбуждены и испуганы, у женщин были серьезные лица, некоторые из них плакали. Что до детей, то они поначалу были приятно возбуждены. Ведь в воздухе появилась напряженность, почти магическая. Щекотало ли это всем нервы? Получают ли люди удовольствие от нервного возбуждения?

Гудрун приходили в голову разные сумасбродные идеи — ей хотелось броситься утешать Джеральда, и она ломала голову, как это лучше сделать, какие ободряющие слова найти. Она была потрясена и испугана, но старалась справиться со своими чувствами, думая только о том, как вести себя с Джеральдом, как лучше сыграть свою роль. Вот что волновало ее по-настоящему: как надо вести себя.

Урсула глубоко и страстно влюбилась в Беркина, и ни на что другое ее не хватало. Все разговоры о несчастном случае оставляли ее равнодушной, но ее отрешенный вид люди принимали как свидетельство сострадания. Она старалась больше времени проводить дома, в одиночестве и мечтала о новой встрече с Беркином. Ей хотелось, чтобы он пришел к ней домой, — вот чего она хотела. Он должен был прийти. Она ждала его. Целые дни она проводила в четырех стенах, ожидая, что он постучит в дверь, то и дело поглядывала в окно. Он должен был появиться.

Глава пятнадцатая

Воскресный вечер

По мере того как дни шли, жизненные силы покидали Урсулу, а образовавшуюся пустоту заполняло мрачное отчаяние. Страсть ее, похоже, изошла кровью, ничего после себя не оставив. Урсула стала ощущать себя чем-то вроде пустого места, а это состояние хуже самой смерти.

«Если в ближайшее время ничего не произойдет, — сказала она себе в момент глубочайшего страдания, — я умру. Я подошла к концу жизненного пути».

Раздавленная, уничтоженная, она пребывала в темноте, граничившей со смертью. Ей было ясно, что всю свою жизнь она медленно приближалась к этой черте, здесь не было даже утеса, откуда она, подобно Сапфо, могла бы прыгнуть в неизвестность. Знание о неизбежности смерти было как лекарство. Она интуитивно чувствовала, что близка к смерти. Всю жизнь она к этому шла и теперь находилась у самой границы. Она узнала все, что ей предназначалось узнать, она испытала все, что ей суждено было испытать, она созрела, и теперь ей, горькому плоду, оставалось только упасть с дерева и умереть. Каждому нужно дойти в своем развитии до конца, довести сюжет до завершения. Следующий шаг выводил ее за черту — в смерть. Значит, так тому и быть! В осознании неизбежности был определенный покой.

В конце концов, тот, кто выполнил свое предназначение, с радостью принимает смерть и падает, как созревший плод. Смерть — великий итог, завершенный опыт. По сравнению с жизнью она шаг вперед. Это мы знаем еще при жизни. Зачем в таком случае думать о дальнейшем? Дальше конца все равно ничего не увидишь. Довольно и того, что смерть — великий последний опыт. Как можно задаваться вопросом, что будет дальше, когда мы его еще не пережили? Давайте сначала умрем, ведь это великое переживание, смерть, последует после всего, что мы испытали здесь, это второе великое событие после рождения. Если же будем выжидать, если упустим шанс, то станем торчать у ворот, испытывая неловкость. Ведь перед нами, как в свое время перед Сапфо[60], — безграничное пространство. Путь ведет туда. Неужели у нас не хватит смелости продолжить путешествие, неужели у нас вырвется: «Я боюсь!» Нет, мы пойдем дальше и примем смерть, что бы она ни значила! Если известен следующий шаг, какой смысл бояться того, который последует за ним? Зачем задумываться о нем? Очередной шаг нам известен. Это шаг в смерть.

«Я умру, я скоро умру», — повторяла, словно в трансе, Урсула, она повторяла это отчетливо, спокойно и уверенно, и в этой уверенности уже не было ничего человеческого. Но казалось, где-то позади кто-то горько плачет, там таилось отчаяние. Однако стоит ли на это обращать внимание. Нужно идти туда, куда ведет тебя стойкий, несгибаемый дух, нельзя упускать шанс из-за страха. Нельзя упускать шанс, нельзя прислушиваться к мелким внутренним голосам. Если сейчас больше всего хочется ступить в неведомое пространство смерти, стоит ли отказываться от глубочайшей истины ради дешевой подделки?

«Тогда пусть все кончится», — сказала себе Урсула. Она приняла решение. Нет, она не собралась наложить на себя руки, — такого она никогда бы не сделала, это слишком отвратительно, слишком дико. Главное: она знала следующий шаг. Он приводил ее в пространство смерти. Приводил? Или шаг уже сделан?

Урсула сидела у камина, словно погруженная в сон, мысли ее путались и теряли нить. Но вот прежняя мысль вернулась. Пространство смерти! Может ли она перейти в него? Ах, да… это сон. Хватит, с нее достаточно. До сих пор она старалась держаться, сопротивлялась как могла. Теперь пришло время прекратить сопротивление и сдаться.

Почти в духовном трансе Урсула поддалась соблазну, уступила и оказалась в темноте. В этой темноте она остро чувствовала свое тело, переживала невыносимые смертные муки — единственные, которые нельзя вытерпеть, и уже начинала ощущать сопутствующую смерти тошноту.

«Неужели плоть так быстро реагирует на проблемы духа?» — спрашивала она себя. И в духовном озарении получила ответ плоть — единственное воплощение духа, любое изменение духа ведет к изменению плоти. Разве только я, собрав волю в кулак, отрешусь от всех жизненных ритмов, стану пребывать в неподвижности, порву все связи с жизнью. Однако лучше умереть, чем жить механически, проживать жизнь, которая — повторение повторений. Умереть — шагнуть в неведомое. Умереть — это радость от встречи с тем, что является бо́льшим по сравнению с тем, что уже известно тебе, по сути — просто неизвестным. Это радость. Жить же чисто механически, быть заключенной по своей воле в духовную тюрьму, жить как существо, которому недоступно познание неведомого, постыдно и недостойно. В смерти нет ничего позорного. Но ничем не заполненная, механическая жизнь позорна. Она может быть позорной, постыдной для души. А вот смерть — не постыдна. Смерть, это безграничное пространство, выше наших убогих суждений.

Завтра понедельник. Понедельник, начало новой школьной недели. Еще одна убогая и пустая неделя, заполненная механической, рутинной работой. Разве такое грандиозное приключение как смерть не интересней? Разве смерть не бесконечно более привлекательна и благородна, чем такая жизнь? Пустая, лишенная внутреннего содержания, подлинного значения. Как отвратительна она, как унизительно для души жить в наше время. Насколько благороднее и достойнее быть мертвым. Невозможно более терпеть это убогое существование, пребывать в состоянии ничтожества. Можно достичь расцвета в смерти. С нее хватит. Где найдешь сейчас проявления жизни? Цветы не распускаются на вечно работающих машинах, над рутинной деятельностью нет неба, вращательное движение не нуждается в космосе. Теперь вся жизнь — сплошная круговерть, механизированная, оторванная от природы. Искать что-то в других странах, у других народов бессмысленно: всюду одно и то же. Единственное окно — ведет в смерть. Из этого окна можно глядеть на темное безграничное небо смерти с тем же волнением, с каким глядишь в детстве из класса на улицу — это символ свободы. Теперь, расставшись с детством, знаешь, что душа — пленница в этом большом и уродливом здании жизни, откуда один только выход — смерть.

Зато какая радость! Какая радость знать, что как человечество ни старалось, ему не удалось покорить царство смерти, уничтожить его. В море проложили гибельный путь и грязную торговую тропу, споря за каждый его дюйм, как и в городе. И на небо наложили грязную лапу и его поделили, раздробив на части и разделив между разными собственниками, а теперь затевают передел. Все, что смогли, уже отобрали, окружили стенами с шипами, так что по лабиринту жизни приходится униженно красться, лавируя между шипами.

Но перед огромным темным царством смерти человечество пасует. Многого могут добиться на земле эти маленькие божки. Перед лицом смерти они вызывают лишь презрение, вся их вульгарность, вся их глупость проступает наружу.

Как прекрасна, величественна и совершенна смерть, как сладостно ждать ее! Она — чудесный источник чистоты и отдыха — смоет ложь, позор, грязь, обретенные на земле, и мы сможем идти дальше никому не известные, не подвергнутые допросу, не униженные. В конце концов, каждый из нас богат — ведь смерть у нас никому не отнять. Это высшая радость — ждать совершенно неведомого явления смерти.

Какой бы ни была жизнь, она не может отменить смерть, это исключительное трансцендентное явление в судьбе человека. Давайте не будем задаваться вопросом, чем она является и чем не является. Знание — человеческая категория, а умирая, мы перестаем быть людьми. И радость от сознания этого компенсирует всю горечь знания и ничтожество нашей человеческой природы. После смерти мы не будем людьми и не будем ничего осознавать. Такая перспектива — наше наследство, и мы как наследники с нетерпением ожидаем момента вступления в наследство.

Урсула сидела одна у камина в гостиной, одинокая и всеми покинутая. Дети играли на кухне, взрослые ушли в церковь. А она погрузилась в темные глубины своей души.

Она вздрогнула, услышав звонок в дверь; с шумом промчавшись по коридору, дети в радостном возбуждении прибежали из кухни.

— Урсула, кто-то пришел!

— Слышу. Не галдите! — сказала Урсула. Но она и сама была поражена, почти испугана. И еле заставила себя подойти к двери.

На пороге стоял Беркин, воротник его плаща был высоко поднят. Он пришел только теперь, когда она уже ушла так далеко. Она осознавала, что за его спиной в вечернем сумраке льет дождь.

— Это ты? — сказала она.

— Я рад, что ты дома, — тихо сказал Беркин и вошел в дом.

— Все в церкви.

Беркин снял плащ и повесил на вешалку. Дети подглядывали за ним из-за угла.

— А ну-ка, Билли и Дора, быстро раздевайтесь и — в постель. Скоро придет мама, и она очень расстроится, если вы еще не ляжете.

Дети, в ангельском порыве послушания, безропотно удалились. Беркин и Урсула прошли в гостиную. В камине догорал огонь. Беркин взглянул на женщину, его поразила сияющая нежность ее красоты, блеск широко раскрытых глаз. С волнением в сердце смотрел он на нее, не подходя близко, свет преобразил Урсулу, сделал ее еще прекраснее.

— Чем ты сегодня занималась? — спросил он.

— Да ничем. Просто сидела, — сказала она.

Беркин внимательно посмотрел на нее. В Урсуле произошла какая-то перемена. Девушка отдалилась от него, существовала отдельно в некоем сиянии. Они молча сидели при слабом свете лампы. Беркин понимал, что ему лучше уйти — наверное, вообще не следовало сегодня приходить. Но у него не хватало решимости встать и удалиться. Он был здесь de trop[61], Урсула пребывала в отчужденном и рассеянном состоянии.

За дверью послышались голоса двух детей, они звали сестру просительно и робко:

— Урсула! Урсула!

Она встала и открыла дверь. Дети стояли на пороге в длинных ночных рубашках — ангельские личики, широко раскрытые глаза. Они очень достоверно изображали послушных детей и были чудо как милы.

— Ты отведешь нас в спальню? — произнес Билли громким шепотом.

— Какие вы сегодня молодцы! — мягко сказала Урсула. — Подойдите к мистеру Беркину и пожелайте ему спокойной ночи.

Дети робко протиснулись босиком в комнату. Лицо Билли расплылось в широкую улыбку, круглые голубые глаза торжественно обещали быть хорошим. Дора, следя за происходящим сквозь упавшие на глаза пушистые белокурые волосы, робко держалась позади, как крошечная дриада, у которой нет своей воли.

— Так вы пожелаете мне спокойной ночи? — спросил Беркин необычно ровным и мягким голосом. Дора тут же метнулась назад, как листок, подхваченный ветром. А вот Билли спокойно двинулся вперед — медленно и охотно, протягивая для поцелуя плотно сжатые губки. Урсула наблюдала, как мужчина нежно, очень нежно коснулся своими губами губ мальчика и любовно провел рукой по пухлой щечке. Никто из них не произнес ни слова. Билли был похож на херувима или мальчика-прислужника в алтаре, а Беркин — на высокого сурового ангела, взирающего на него сверху.

— А ты хочешь, чтобы тебя поцеловали? — обратилась Урсула к девочке. Дора медленно отступила — маленькая дриада, которая не хочет, чтобы к ней прикасались.

— Ты что, не пожелаешь мистеру Беркину спокойной ночи? Иди, он ждет тебя, — сказала Урсула.

Но девочка опять отступила.

— Глупышка Дора! Глупышка Дора! — сказала Урсула.

Беркин чувствовал в малышке недоверие и вражду и не мог понять причину.

— Тогда пошли, — позвала детей Урсула. — Надо лечь до прихода мамы.

— А кто послушает, как мы читаем молитвы? — спросил с беспокойством Билли.

— Кого бы ты хотел?

— Ты можешь?

— С радостью.

— Урсула?

— Что, Билли?

— А что такое «кого»?

— Родительный падеж от вопросительного местоимения «кто».

После недолгого размышления — с доверчивой улыбкой:

— Правда?

Сидя в одиночестве у камина, Беркин улыбался. Когда Урсула вернулась, он сидел неподвижно, положив руки на колени. Мужчина показался ей древним идолом, божеством неведомой религии. Он повернулся к ней: неестественно бледное лицо едва ли не фосфоресцировало.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила Урсула, испытывая к нему почти отвращение.

— Не думал об этом.

— А разве для этого надо думать?

Темные глаза Беркина скользнули по лицу девушки, ее отвращение не скрылось от него. Вопрос он оставил без ответа.

— Неужели ты не можешь сказать, как себя чувствуешь, не подумав предварительно об этом? — настаивала Урсула.

— Не всегда, — ответил он холодно.

— А тебе не кажется это отвратительным?

— Отвратительным?

— Да. Думаю, преступно до такой степени не чувствовать своего тела, чтобы не понимать, болен ты или нет.

Беркин угрюмо взглянул на нее.

— Пожалуй.

— Почему ты не лежишь в постели, когда нездоров? Ты плохо выглядишь.

— Так плохо, что смотреть неприятно? — спросил он насмешливо.

— Да, неприятно. Зрелище отталкивающее.

— Ага! Жаль!

— Идет дождь, вечер ужасный. Непростительно так относиться к себе; человек, который плохо заботится о своем теле, неминуемо будет страдать.

— …который плохо заботится о своем теле, — машинально повторил Беркин.

Это заставило ее замолчать. Воцарилась тишина.

Родные вернулись из церкви. Сначала вошли девочки, потом мать с Гудрун и отец с сыном.

— Добрый вечер, — приветствовал Беркина слегка удивленный Брэнгуэн. — Вы ко мне?

— Нет, — ответил Беркин, — не могу сказать, чтобы специально к вам. Просто день такой унылый, и я подумал: может, вы будете не против моего визита.

— День действительно не из лучших, — доброжелательно отозвалась миссис Брэнгуэн. В этот момент сверху послышались детские голоса: «Мама! Мама!» Миссис Брэнгуэн подняла голову и спокойным голосом сказала: — Сию минуту поднимусь к вам, Дойси. — И снова обратилась к Беркину: — Как там в Шортлендзе? Надеюсь, ничего больше не случилось? Ох, — вздохнула она, — бедные люди, ужасное горе.

— Вы, наверное, были у них сегодня? — спросил отец.

— Джеральд приходил ко мне, мы пили чай, потом я проводил его. Все в доме крайне возбуждены — не в себе, можно сказать.

— Мне кажется, члены этой семьи не умеют сдерживать своих чувств, — сказала Гудрун.

— Совсем не умеют, — ответил Беркин.

— Я в этом не сомневалась, — едва ли не ехидно произнесла Гудрун.

— Они чувствуют, что должны вести себя как-то особенно. В прежние времена люди поступали куда лучше: когда у них случалось горе, они закрывали лицо и уединялись.

— Вот именно! — воскликнула Гудрун, вспыхнув и залившись краской. — Что может быть отвратительнее проявлений горя на публике, это так уродливо, так фальшиво! Если скорбь не прячут от чужих глаз, то грош ей цена.

— Согласен с тобой, — сказал Беркин. — Когда я увидел, что все бродят по дому со скорбно-фальшивым видом, мне стало стыдно за них. Они боятся вести себя естественно.

— Однако с таким горем справиться нелегко, — осадила их миссис Брэнгуэн, шокированная подобной критикой.

Произнеся эти слова, она пошла наверх к детям.

Беркин задержался еще на несколько минут, потом откланялся. Когда он ушел, Урсула испытала такой острый прилив неприязни к нему, что ее сознание, казалось, превратилось в сплошной сгусток ненависти. Все ее естество словно заострилось, как пропитанная ядом стрела. Она не понимала, что с ней. Острая, сильная ненависть — неподдельная, подлинная, неосознанная — завладела ею. Думать об этом она не могла, все происходило помимо ее воли. Это было как одержимость. Урсула и чувствовала себя одержимой. В течение нескольких дней она пребывала в состоянии неодолимой ненависти к Беркину. Ничего подобного раньше она не знала, это чувство словно переносило ее из знакомого мира в какое-то ужасное место, где не действовали законы ее прежнего существования. Она бродила, как потерянная, утратив вкус к жизни.

Все было так туманно и необъяснимо. Она не знала, почему ненавидит Беркина, ее ненависть была совершенно непонятной. Урсула только осознала, испытав при этом потрясение, что совершенно неожиданно он превратился в ее злейшего врага, стал своего рода квинтэссенцией всего худшего, что есть на земле.

Она вспоминала его бледное, нервное лицо, темные глаза, в которых всегда горело желание убедить собеседника, и непроизвольно касалась лба: в своем ли она уме — с такой силой ее захлестнуло пламя жгучей ненависти.

Ее ненависть не была преходящей, она не могла определить, за что именно его ненавидит; она просто не хотела иметь с ним дела, быть чем-то с ним связанной. Ее отношение было бесповоротным и не поддавалось объяснению, ненависть была чистой, как драгоценный камень. Будто он был лучом чистого зла — не просто ее уничтожал, а отрицал полностью, объявлял недействительным весь ее мир. Она воспринимала его как полного антипода, странное создание, чье полноценное существование отрицало ее собственное не-существование. Когда она узнала, что он вновь заболел, ее ненависть только усилилась, если это еще было возможно. Подобное состояние поражало и разрушало ее, но выхода не было. Она ничего не могла с этим поделать.

Глава шестнадцатая

Мужчины наедине

Беркин лежал больной и недвижимый, чувствуя, что все против него. Он знал, как легко сейчас может треснуть сосуд, в котором заключена его жизнь. Знал он и то, насколько этот сосуд прочен сам по себе. И он не волновался. Лучше один раз умереть, чем жить той жизнью, которая тебе опостылела. А еще лучше упорно стоять на своем, сопротивляться и сопротивляться до тех пор, пока не добьешься желаемого.

Он знал, что ему нужно пересмотреть отношения с Урсулой. Знал также, что его жизнь зависит от нее. Однако предпочитал скорее умереть, чем принять ту любовь, которую она предлагала. Обычная любовь казалась ему чуть ли не рабством, чем-то вроде воинской повинности. С чем это было связано, он не знал, но мысль о любви, браке, детях, ужасной тайне совместной жизни в домашнем и супружеском благоденствии была ему отвратительна. Ему хотелось чего-то более свободного, открытого, более свежего. Чувственная зацикленность мужа и жены друг на друге была ему неприятна. То, как женатые пары скрывались за закрытыми дверями, устанавливали особые, исключительные отношения — пусть даже в любви, вызывало у него отвращение. Вокруг было множество таких неприятных пар, уединившихся в отдельных домах или отдельных комнатах, всегда только вдвоем, — и никакой другой жизни, никаких других бескорыстных отношений: калейдоскоп пар, разобщенных, бессмысленных союзов. Однако неразборчивость в любовных связях была еще противнее супружеского союза, такая связь являлась всего лишь еще одной разновидностью спаривания, противостоящей законному браку. Это было даже скучнее.

В целом он ненавидел секс — слишком много ограничений. Именно секс превратил мужчину в одну отколотую половину, а женщину — в другую. Беркин же стремился быть цельным сам по себе и женщину тоже хотел видеть цельной. Он хотел, чтобы сексуальное влечение приравняли к другим инстинктивным потребностям, чтобы секс рассматривали как функциональный процесс, а не конечную цель. Он допускал, что секс — важный элемент в браке, но хотел более совершенного союза, в котором и мужчина, и женщина остаются независимыми и уравновешивают друг друга, как два полюса одной силы, два ангела или два демона.

Ему так хотелось быть свободным, равно избежать и необходимости тесного слияния, и мук неудовлетворенного желания. Человеческое желание должно находить свой объект без тех страданий, которые сопутствуют этому сейчас; в мире, где много воды, обычную жажду просто не замечают — ее удовлетворяют автоматически. Ему хотелось быть с Урсулой таким же свободным, как и без нее — цельным, свободным и спокойным — и в то же время соотноситься, уравновешиваться с ней. Слияние, взаимопроникновение, соединение в любви стало для него совершенно неприемлемо.

Он не сомневался, что женщина всегда была жуткой собственницей, всегда жадно стремилась к обладанию, к самоутверждению в любовных отношениях. Она хотела иметь, владеть, контролировать, господствовать. Она, Женщина, Великая мать всего сущего, из нее все вышло и к ней же должно вернуться.

Это нескромное утверждение о Magna Mater[62], которой все принадлежит по причине того, что рождено ею, приводило его в ярость. Мужчина тоже принадлежал ей: ведь она его родила. Она родила его как Mater Dolorosa[63], а в качестве Magna Mater предъявила права на его тело и душу, на его половую жизнь, на его сущность. Беркин испытывал ужас перед Magna Mater, она была ему отвратительна.

Теперь женщина, Великая мать, вновь подняла голову. Это он понял на примере Гермионы. Разве она, смиренная, по-рабски услужливая, не была Mater Dolorosa и при всем ее смирении не требовала с коварным высокомерием и женским деспотизмом вернуть рожденного в муках мужчину? Страданием и смирением, этими цепями — опутала она своего сына и держала при себе как вечного узника.

А Урсула, что ж, Урсула такая же — или, скорее, с противоположным знаком. Тоже внушающая благоговение, самоуверенная царица жизни — пчелиная матка, от которой зависят все остальные. Он видел золотистые сполохи в ее глазах, знал, насколько развито в ней чувство превосходства. Сама она об этом и не подозревала. Она была готова склонить голову перед мужчиной, но только перед тем, в ком была уверена, кого могла любить, как своего ребенка, и, как ребенком, владеть.

Сознание того, что ты игрушка в руках женщины, невыносимо. Мужчину постоянно считают отделенной частью единого целого, и секс — это все еще ноющий шрам старой раны. Мужчина должен соединиться с женщиной, чтобы почувствовать себя цельным существом.

Но почему? Почему все мы, мужчины и женщины, должны считать себя фрагментами? Это не так. Мы не фрагменты. Скорее уж мы становимся самостоятельными существами, выделяясь из общей массы. И пол — то, что остается в нас неразделенного, неразрешимого. Только страсть вносит в эту смесь окончательный порядок, и тогда из мужской субстанции созидается мужчина, из женской — женщина, и это длится до тех пор, пока оба не станут свободными и невинными, как ангелы, а это означает, что мешанина полов преодолена и два независимых существа образовали созвездие из двух звезд.

Давным-давно, еще до возникновения полов, каждый из людей был частью общей массы. Процесс выделения личностей привел к сильной поляризации полей. Женское начало переместилось к одному полюсу, мужское — к другому. Но даже тогда полного разделения не произошло. Поэтому процесс идет по сей день. Но наступит день, когда он закончится, и тогда мужчина будет настоящим мужчиной, женщина — настоящей женщиной. Не будет больше ужасных союзов, требующих самоотречения. Будет четкое разделение полов, без вредной примеси признаков другого пола. Главным будет индивидуальность, пол будет занимать подчиненное положение — непременно четко определенное. Каждый человек будет вести независимое существование, следуя собственным законам. Мужчина будет свободен, женщина тоже. Все признают совершенство такого принципа. Каждый уважает уникальную личность в другом.

Такие вот мысли преследовали Беркина во время болезни. Ему даже нравилось оставаться в кровати, когда он серьезно заболевал. Тогда он быстро выздоравливал и ясно, уверенно мыслил.

Во время болезни его навестил Джеральд. Эти двое испытывали друг к другу глубокие и сложные чувства. Глаза Джеральда тревожно бегали по сторонам, он был напряжен и, казалось, очень волновался. Как и положено, он был во всем черном, держался строго — очень красивый и comme il faut. Светлые, почти белые волосы блестели, как на солнце, румяное, энергичное лицо, да и все его тело, казалось, наполняла нордическая энергия.

Джеральд действительно любил Беркина, хотя никогда не принимал его до конца всерьез. Беркин был не от мира сего — умный, эксцентричный, удивительный, но недостаточно практичный. Джеральд чувствовал, что его разум более основательный и надежный. Беркин — замечательный, превосходный человек, но к нему невозможно относиться серьезно, считать настоящим мужчиной.

— Что это ты опять слег? — спросил участливо Джеральд, слегка пожимая руку больного. Такое отношение было характерно для Джеральда — он всегда был готов прийти на выручку, подставить сильное плечо.

— Думаю, расплачиваюсь за грехи, — насмешливо улыбнулся Беркин.

— За грехи? Что ж, может, и так. Надо поменьше грешить, тогда и со здоровьем будет лучше.

— Давай, поучи меня.

Беркин озорно взглянул на Джеральда.

— Как у тебя дела? — спросил он.

— У меня? — Джеральд с сомнением посмотрел на Беркина, увидел, что тот говорит серьезно, и глаза его потеплели.

— Никаких перемен. Да и откуда им быть? Ничего не может измениться.

— Думаю, с делами ты управляешься превосходно, как всегда, а требования души оставляешь без внимания.

— Все верно, — сказал Джеральд. — По крайней мере, в отношении бизнеса. А вот насчет души — сказать не могу.

— Понимаю.

— Ты ведь не думаешь, что я буду об этом говорить? — рассмеялся Джеральд.

— Нет. И все же, как идет твоя жизнь — помимо бизнеса?

— Какая жизнь? О чем ты? Не знаю, что тебе ответить, не понимаю, что ты имеешь в виду.

— Прекрасно понимаешь. Ты весел или печален? И как обстоят дела с Гудрун Брэнгуэн.

— С Гудрун? — Джеральд явно смутился. — Даже не знаю. Могу только сказать, что когда я видел ее в последний раз, она закатила мне пощечину.

— Пощечину? За что?

— Этого я тоже не знаю.

— Вот как! А когда это случилось?

— Во время праздника — когда утонула Дайана. Помнишь, она еще погнала скот на холм, а я пошел за ней?

— Помню. Но что ее толкнуло на это? Думаю, сам ты не просил?

— Я? Насколько помню, нет. Предупредил только, что бычки могут быть опасны, — вот и все. Она повернулась ко мне — вот так — и сказала: «Вы что, думаете, я боюсь вас и ваших бычков»? — «С чего это вы взяли?» — спросил я и вместо ответа получил пощечину.

Беркин расхохотался, как будто рассказ доставил ему удовольствие. Джеральд удивленно взглянул на него, а потом, тоже рассмеявшись, прибавил:

— В то время мне было не до смеха, поверь. Такого со мной никогда не было.

— И ты не рассердился?

— Не рассердился? Да я был в ярости. Так и убил бы ее.

— Гм, — вырвалось у Беркина. — Бедняжка Гудрун, представляю, как она мучилась потом, что не сдержалась. — Этот случай его ужасно развеселил.

— Мучилась? — спросил Джеральд, он тоже пришел в веселое настроение.

Оба улыбались коварно и озорно.

— Зная ее застенчивость, думаю — ужасно.

— Она еще и застенчива? Тогда что заставило ее так поступить? Ее действия были совершенно неадекватны и неоправданны.

— Наверное, уступила порыву.

— Хорошо, но откуда он взялся? Ничего плохого я ей не сделал.

Беркин покачал головой.

— Думаю, в ней внезапно проснулась амазонка, — сказал он.

— Лучше бы Ориноко[64], — сострил Джеральд.

Друзья посмеялись нехитрой шутке. Джеральд вспомнил слова Гудрун, что последний удар тоже останется за ней. Но сдержался и ничего не сказал Беркину.

— Ты обиделся? — спросил Беркин.

— Да нет. В сущности, мне безразлично. — Джеральд помолчал и со смехом прибавил: — Как-нибудь переживу. Да она сразу же и раскаялась.

— Раскаялась? Ты с ней виделся после той ночи?

Джеральд помрачнел.

— Нет, — ответил он. — У нас… ну, ты сам можешь представить, что у нас творилось после той беды.

— Понимаю. Сейчас немного улеглось?

— Трудно сказать. Был страшный шок. Однако не думаю, чтобы мама очень переживала. Не уверен, что она вообще что-то заметила. И что всего удивительнее — ведь она была замечательной матерью: одни только дети, ее дети занимали её. А сейчас мы для нее значим не больше слуг.

— Вот как? А тебя этот несчастный случай очень потряс?

— Я испытал потрясение. Но не могу сказать, что сейчас глубоко переживаю. Не вижу особой причины. Всем суждено умереть — так какая разница, когда это случится. Горя я не ощущаю. Смерть оставляет меня равнодушным. Помимо моей воли.

— Выходит, тебе все равно, умрешь ты или нет? — спросил Беркин.

Джеральд смотрел на него своими голубыми глазами — холодными, как сталь. Он чувствовал себя неловко. Совсем не все равно — он ужасно боялся смерти.

— Умирать я, конечно, не хочу, — сказал он. — С какой стати? Но об этом не думаю. Не могу сказать, чтобы этот вопрос меня постоянно занимал. Он мне не интересен.

— Timor mortis conturbat me[65], — процитировал Беркин и прибавил: — Да, теперь смерть не является чем-то важным. Странно, но она меня вообще не занимает. Банальное событие — оно непременно произойдет в будущем.

Джеральд внимательно посмотрел на друга. Их глаза встретились — они поняли друг друга без слов.

Джеральд прищурился, лицо его приняло холодное и равнодушное выражение, он смотрел на Беркина отчужденным взглядом — одновременно напряженным и невидящим.

— Если смерть не так уж и важна, — сказал он бесстрастным, холодным голосом, — что же тогда важно? — По его тону можно было заключить, что ему самому это известно.

— Что важно? — переспросил Беркин. Последовала ироническая пауза.

— После физической смерти происходит много чего, прежде чем мы исчезаем с лица земли, — сказал Беркин.

— Пусть так… Но чего? — Казалось, Джеральд хочет заставить другого мужчину сказать то, что сам прекрасно знает.

— Идет постепенное вырождение — мистическое, повсеместное вырождение. За нашу жизнь мы проходим много этапов вырождения. Мы живем и после смерти, продолжая деградировать.

Джеральд слушал, и с его лица не сходила слабая улыбка, словно он знал обо всем этом больше Беркина и знание его было непосредственнее, более личным — как говорится, из первых рук, — в то время как Беркин пришел к этому знанию путем раздумий и умозаключений — не совсем попал в десятку, хотя угадал довольно точно. Но Джеральд не собирался себя выдавать. Если Беркин хочет докопаться до истины — его дело. Он, Джеральд, тут ему не помощник. Он будет молчать до конца.

— Больше всех переживает, конечно, отец, — неожиданно резко сменил тему Джеральд. — Эта история доконает его. В его представлении мир рушится. Теперь все его мысли только об Уинни — он должен ее спасти. Говорит, что девочку нужно отослать в школу, но она и слышать об этом не хочет, так что этого не будет. Конечно, она действительно в сложном положении. Все мы совершенно не умеем жить. Умеем работать, но жить не умеем. Вот такой семейный недостаток.

— Не надо ее отправлять в школу, — сказал Беркин, у него родилась одна мысль.

— Не надо? Почему?

— Она необычный ребенок — странная, даже более странная, чем ты. Таких детей нельзя отсылать в школу. Там могут учиться только обычные дети — таково мое мнение.

— А вот я считаю как раз обратное. Если она уедет отсюда, сойдется с другими детьми, это может сделать ее нормальной.

— Она не сойдется, вот увидишь. Ты ведь так и не сошелся, не так ли? А она и притворяться даже не будет. Уинни гордая, держится обособленно, и это для нее естественно. Если она одинока по своей природе, зачем делать из нее стадное животное?

— Ничего я не собираюсь делать. Но думаю, школа пойдет ей на пользу.

— А тебе пошла?

Джеральд раздраженно прищурился. Школа была для него каторгой. И все же он не подвергал сомнению необходимость подобной пытки. Казалось, он верил, что образование можно получить только через подчинение и муки.

— Я ее ненавидел, но теперь понимаю, что все было правильно, — сказал он. — Она научила меня хоть как-то считаться с общепринятыми нормами, а без этого, согласись, невозможно жить.

— Напротив, я полагаю, что жить невозможно, если с ними считаться, — сказал Беркин. — Пытаться идти со всеми в ногу, когда ты только и думаешь, как выйти из строя, — безумие. Уинни — уникальная личность, таким надо жить в особом мире.

— А где такой взять? — спросил Джеральд.

— Создать искусственно. Вместо того чтобы подгонять себя под этот мир, надо мир подогнать под себя.

К слову сказать, две исключительные личности уже создают свой мир. Ты и я — вот тебе и отдельный мир. Тебе ведь не нужно такое существование, какое ведут твои зятья. Ты придаешь значение другим ценностям. Разве ты действительно хочешь быть нормальным, заурядным человеком? Это ложь. Ты стремишься быть свободным и неповторимым в свободном мире, не похожем на наш.

Джеральд смотрел на Беркина, в его глазах было понимание. Однако он никогда не признался бы открыто в своих чувствах. Кое в чем он разбирался лучше Беркина, гораздо лучше. И это рождало в нем нежность к другому мужчине, словно Беркин был моложе и наивнее его — сущее дитя; как умудряется он быть таким поразительно умным и таким безнадежно наивным?

— Однако ты, как последний обыватель, считаешь меня просто чудаком, — заметил многозначительно Беркин.

— Чудаком? — изумился Джеральд. В его лице вдруг проступило простодушие — словно раскрылся цветок. — Нет, чудаком я тебя никогда не считал. — Он смотрел на Беркина странным взглядом, который тот не мог понять. — Я знаю, — продолжал Джеральд, — что у тебя быстро сменяются настроения, — думаю, ты сам об этом знаешь. Я в тебе не уверен. Ты можешь легко меняться, будто у тебя сто лиц.

Джеральд смотрел на Беркина так, словно видел его насквозь. Беркин был поражен. Ему казалось, что уж он-то достаточно сложившийся человек. Он застыл в изумлении. И Джеральд, глядя на Беркина, видел это изумление в прекрасных, излучающих доброту глазах друга; живая, непосредственная доброта бесконечно привлекала его, но и вызывала досаду: ведь он не доверял ей. Он знал, что Беркин может прекрасно обойтись без него — забыть и не страдать. Джеральд всегда помнил об этом — именно тут таились истоки его недоверия: ведь Беркин мог естественно, как животное, неожиданно устраниться. Как удавалось Беркину говорить так глубоко и серьезно? Иногда — нет, часто это казалось лицемерием или даже ложью.

Беркин же думал совсем о другом. Неожиданно он понял, что ему нужно решить еще одну проблему: возможны ли любовь и вечный союз между двумя мужчинами. Решить ее было необходимо: ведь всю свою жизнь он чувствовал потребность в любви к мужчине, чистой и полноценной. Конечно же, все это время он любил Джеральда, не сознаваясь себе в этом.

Он лежал в постели и размышлял по этому поводу, а его друг сидел рядом, задумавшись о своем. Оба ушли в свои мысли.

— Известно ли тебе, что в прежние времена у немецких рыцарей был обычай Blutbrüderschaft[66], — сказал он Джеральду, и его глаза радостно засветились от новой мысли.

— Это когда надрезают руки и смешивают кровь? — спросил Джеральд.

— Да, и клянутся в верности до гробовой доски. Надо и нам так поступить. Нет, резать руки не будем, это устарело. Но мы должны поклясться любить друг друга, ты и я, любить слепо, безоговорочно, вечно — без всяких шатаний и отступлений.

Он глядел на Джеральда чистым, счастливым взглядом первооткрывателя. Джеральд взглянул на друга с интересом, чувствуя, что не в силах сопротивляться его обаянию, — оно было так сильно, что он сразу же ощутил прилив недоверия, возненавидев и свой интерес, и свою зависимость.

— Когда-нибудь мы тоже принесем друг другу клятвы, хорошо? — не унимался Беркин. — Поклянемся, что будем поддерживать друг друга, будем верны принесенным клятвам — до конца… без всяких колебаний… с естественной готовностью всем пожертвовать за друга, ничего не требуя взамен.

Беркин мучительно подыскивал слова, чтобы точнее выразить свою мысль. Но Джеральд почти не слушал его. Лицо его светилось радостью. Ему было приятно. Однако он сдерживал свои эмоции и не торопился.

— Так мы принесем когда-нибудь друг другу клятвы? — спросил Беркин, протягивая Джеральду руку.

Джеральд лишь слегка коснулся этой красивой, с неподдельной искренностью протянутой руки — как будто чего-то боялся.

— Давай отложим до того времени, когда я лучше пойму все это, — произнес он извиняющимся тоном.

Беркин внимательно посмотрел на него. В сердце больно кольнуло — разочарование с толикой презрения.

— Хорошо, — согласился он. — Поговорим, когда ты будешь готов. Ты ведь понял, что я предлагаю? Не слезливую дружбу. А союз, при котором каждый сохраняет свободу.

Оба погрузились в молчание. Беркин неотрывно смотрел на Джеральда. Казалось, он теперь видел в Джеральде не плотского человека животного типа, который ему всегда нравился, а того, каким тот был на самом деле, — Джеральду словно сама судьба определила быть обреченным и в каком-то смысле ограниченным. После экзальтации первых минут Беркин всегда ощущал ограниченность друга: тот как будто понимал только одну форму существования, одно знание, одну деятельность, и эту свою половинчатость принимал за полноту, завершенность. Тогда нечто вроде презрения закрадывалось в душу Беркина, и ему становилось скучно. Беркина раздражала эта односторонность. Джеральд никогда не мог забыться, впасть в состояние безрассудной веселости. Он нес тяжелое бремя мономании.

Некоторое время оба молчали. Потом Беркин, желая снять напряжение предыдущего разговора, сказал тоном почти легкомысленным:

— А вы не хотите найти для Уинифред хорошую гувернантку? Какую-нибудь незаурядную личность?

— Гермиона Роддайс посоветовала нам просить Гудрун позаниматься с Уинни рисованием и лепкой. Уинни из пластилина творит чудеса. Гермиона считает ее прирожденной художницей. — Голос Джеральда звучал легко и непринужденно, как будто ничего необычного не произошло. Беркину это не вполне удавалось.

— Вот как! Я этого не знал. Что ж, если Гудрун захочет заниматься с ней, это будет великолепно. Лучше не придумаешь — при условии, что Уинифред художественная натура. Потому что Гудрун — настоящий художник. А каждый художник — спасение для собрата.

— Мне казалось, они плохо ладят между собой.

— Да, бывает. Но только художники способны создать среду, в которой можно жить. Если тебе удастся устроить это для Уинифред, будет просто замечательно.

— Ты думаешь, Гудрун может не согласиться?

— Не знаю. Гудрун — женщина с большим самомнением. Она высоко себя ценит. Ну а если где-то даст маху, то вовремя спохватывается. Поэтому трудно сказать, снизойдет ли она до частных уроков — особенно здесь, в Бельдовере. Но это как раз то, что вам надо. Уинифред — особая личность. И если вы поможете ей достичь независимости, лучшего и желать нельзя. Она никогда не приспособится к обычной жизни. Ты ее сам с трудом выносишь, а у твоей сестры кожа в несколько раз тоньше. Страшно подумать, какой будет ее жизнь, если она не найдет способ выразить себя, реализовать. Сам знаешь, на случай полагаться нельзя. И на брак — тоже: вспомни свою мать.

— Ты считаешь мать ненормальной?

— Нет! Но мне кажется, она ждала от жизни большего — во всяком случае, не рутинного существования. А не получив ожидаемого, возможно, сломалась.

— После того, как произвела на свет выводок ненормальных детей.

— Не более ненормальных, чем все мы, — возразил Беркин. — У так называемых нормальных людей самое грязное подсознание.

— Иногда мне кажется, что жизнь — сущая мука, — произнес вдруг Джеральд с бессильным гневом.

— А почему бы и нет! — отозвался Беркин. — Иногда жить невыносимо, в другое время — все наоборот. В жизни много интересного.

— Меньше, чем хотелось бы, — сказал Джеральд и посмотрел на другого мужчину взглядом, в котором была пустота.

Воцарилась пауза; каждый думал о своем.

— Не вижу принципиальной разницы — преподавать в средней школе или учить Уинни, — сказал Джеральд.

— Одно — общественное служение, другое — работа по найму, вот в чем разница. Сейчас общество, и только общество — и дворянство, и король, и аристократия. Обществу ты служишь с радостью, а быть кем-то вроде репетитора…

— Я вот никому не хочу служить…

— Думаю, Гудрун тоже.

Джеральд подумал несколько минут, а потом сказал:

— Не сомневаюсь, отец сделает все, чтобы она не чувствовала, что находится в услужении. Он проявит такт и щедрость.

— Так и надо. Всем вам следует соответственно вести себя. Неужели ты думаешь, что такую женщину как Гудрун Брэнгуэн можно нанять за деньги? Она ни в чем не уступает вам — возможно, даже превосходит.

— Вот как?

— Да, и если ты этого еще не понял, надеюсь, она не станет иметь с тобой дела.

— И все же, — сказал Джеральд, — если она мне ровня, я предпочел бы, чтоб она не была учительницей: не думаю, что обычные учителя ни в чем мне не уступают.

— Согласен, черт подери! Но разве я учитель, потому что учу? Или священник, потому что произношу проповеди?

Джеральд рассмеялся. В таких разговорах он всегда пасовал. Ему не хотелось требовать признания превосходства своего класса, однако он никогда не согласился бы исходить при оценке только из внутренних достоинств личности — такие критерии его не устраивали. Поэтому в глубине души он верил в социальную иерархию. А Беркин призывал его признать то, что люди отличаются друг от друга только личными качествами. С этим Джеральд согласиться не мог. Такой подход противоречил его сословной чести, его принципам. Он встал, чтобы уйти.

— Совсем позабыл о делах, — сказал он, улыбаясь.

— Мне следовало бы напомнить тебе раньше, — насмешливо отозвался Беркин.

— Так и знал, что ты скажешь что-нибудь вроде этого, — рассмеялся Джеральд, но смех звучал довольно натянуто.

— Да ну?

— Правда, Руперт. Не всем же быть такими, как ты — в этом случае мы скоро оказались бы в очень затруднительном положении. Когда мысли устремляются ввысь, я забываю обо всех делах.

— Но ведь сейчас у нас все в порядке, — сказал Беркин не без иронии.

— Как видишь. Во всяком случае, еды и питья достаточно…

— …чтобы радоваться жизни, — прибавил Беркин.

Джеральд подошел ближе к кровати и стоял, глядя на друга. Шея Беркина была обнажена, волосы живописно падали на разгоряченный лоб, почти закрывая глаза, — они казались особенно кроткими и спокойными на насмешливом лице. Великолепно сложенный, бурлящий энергией Джеральд стоял, не желая уходить: его удерживало присутствие другого мужчины. Ему не хватало решимости уйти.

— Ладно, — сказал Беркин. — Пока. — Он вытащил из-под одеяла руку, сияя улыбкой.

— Пока, — ответил Джеральд и крепко пожал горячую руку друга. — Я зайду снова. Мне будет недоставать тебя в доме у мельницы.

— Я появлюсь там через несколько дней, — пообещал Беркин.

Глаза мужчин снова встретились. Глаза Джеральда, зоркие, как у сокола, лучились теперь теплым светом и невысказанной любовью. Взгляд Беркина, как бы устремленный на друга из темноты, глубокий и незнакомый, был полон, тем не менее, теплом — оно окутало Джеральда, как благодатный сон.

— Тогда до свидания. Могу я что-то сделать для тебя?

— Ничего, спасибо.

Беркин следил взглядом, как мужчина в темной одежде вышел, белокурая голова скрылась за дверью. Тогда Беркин повернулся на другой бок и заснул.

Глава семнадцатая

Промышленный магнат

В жизни Урсулы и Гудрун воцарилось что-то вроде затишья. Похоже, Беркин на время покинул мысли Урсулы, перестал так много значить и почти не занимал ее воображения. У нее были ее друзья, работа, ее жизнь. Она с живым интересом вернулась к прежнему существованию — без него.

И Гудрун, пережив время, когда каждая клеточка ее тела постоянно помнила о Джеральде Криче, теперь почти равнодушно думала о нем. Она вынашивала мысль уехать из Бельдовера и начать новую жизнь. Что-то в ней сопротивлялось установлению более близких отношений с Джеральдом. Она чувствовала, что лучше и мудрее быть просто его знакомой.

У нее был план поехать в Санкт-Петербург к подруге, тоже скульптору, та жила с русским богачом, увлекавшимся ювелирным делом. Беспорядочная, основанная на чувствах жизнь русских привлекала Гудрун. В Париж она ехать не хотела. Париж был эмоционально холодный и по сути скучный город. Она предпочла бы поехать в Рим, Мюнхен, Вену, или в Санкт-Петербург, или в Москву. И в Санкт-Петербурге, и в Мюнхене у нее были друзья. Она написала им, спрашивая, можно ли там снять квартиру.

У Гудрун была некоторая сумма денег. Домой она вернулась, чтобы подкопить деньжат, и за это время уже продала несколько выставочных работ, получивших высокую оценку. Она знала, что в Лондоне ее ждет успех. Но Лондон был ей хорошо знаком — хотелось побывать еще где-нибудь. Гудрун отложила семьдесят фунтов, о которых никто не знал. Как только придут ответы от друзей, она тут же отправится в дорогу. Несмотря на то, что с виду Гудрун казалась спокойной и безмятежной, она была большой непоседой.

В один из дней сестры посетили Уилли-Грин и там купили мед. Миссис Керк, бледная, рыхлая женщина с заостренным носом, хитрая, льстивая, в повадках которой было что-то кошачье, привела девушек на свою чистенькую, уютную кухоньку. Там все было вылизано до блеска.

— Ну и как, мисс Брэнгуэн, нравится вам дома? — спросила хозяйка слегка хныкающим, вкрадчивым голосом.

Она обращалась к Гудрун, и та сразу же ее возненавидела.

— Мне все равно, где жить, — отрезала она.

— Все равно? Думаю, вам непривычно здесь после Лондона. Вы любите общество, любите находиться в центре событий. Нам же приходится довольствоваться такими местечками как Уилли-Грин или Бельдовер. А что вы думаете о нашей школе — о ней так много говорят?

— Что я о ней думаю? — Гудрун неспешно повернулась к хозяйке. — Вас интересует, считаю ли я ее хорошей?

— Да. Каково ваше мнение?

— Нет сомнений — школа хорошая.

Гудрун держалась сдержанно и холодно. Она знала, что обыватели недолюбливают школу.

— Значит, хорошая? Я слышала разные мнения. Но ваше особенно ценно — оно не со стороны. А так всякое говорят. Мистер Крич от нее в восторге. Боюсь, бедняга долго не протянет. Очень плох.

— Ему хуже? — спросила Урсула.

— Да, после гибели мисс Дайаны. Он превратился в тень. Несчастный человек, сколько горя на него свалилось.

— Что вы говорите! — с легкой иронией отозвалась Гудрун.

— Да, много горя. А ведь какой милый и обходительный джентльмен. Дети — не в него.

— Наверное, в мать? — предположила Урсула.

— Во многом. — Миссис Керк слегка понизила голос. — Какой гордой и высокомерной леди она приехала в наши края! Клянусь Богом! Поговорить с ней просто так было нельзя, да и взглянуть — тоже. — Женщина скорчила хитрую физиономию.

— А вы ее знали, когда она выходила замуж?

— Знала. Я вынянчила трех ее детей. А уж какие бедовые были, сущие дьяволята, особенно Джеральд, — тот уже в шесть месяцев был самый настоящий чертенок. — В голосе женщины зазвучали злобные нотки.

— Что вы говорите! — сказала Гудрун.

— Упрямый, своевольный — больше шести месяцев ни одна нянька его не могла вынести. Брыкался, визжал и дрался, как черт. Я еще носила его на руках и уже шлепала по попке. Почаще бы надо — было бы больше толку. Но мать не желала их воспитывать — нет, и слышать не хотела. Помню, какие скандалы она из-за этого закатывала мистеру Кричу. Когда дети доводили хозяина до того, что он уже не мог терпеть, он запирал дверь кабинета и задавал им хорошую трепку. А она ходила под дверью взад-вперед, как тигрица, с перекошенным от злости лицом. Казалось, убить может. Как только дверь открывалась, вбегала туда с воздетыми руками: «Что ты сделал с моими детьми, ты, трус?» Прямо как безумная. Думаю, муж боялся ее: только рассвирепев, поднимал на детей руку. Но как же тогда радовались слуги! Когда кому-то из детей влетало, мы были на седьмом небе! Не дети, а мучители!

— Что вы говорите! — сказала Гудрун.

— Чего только они не вытворяли! Если им не разрешали бить со всей силой кружками по столу или, завязав на шее котенка веревку, тащить за собой, если им не давали того, чего они просили, а это могло быть что угодно, — тогда начинался вой и появлялась сама мать со словами: «Что случилось? Что вы ему такое сделали? Что с тобой, дорогой?» Казалось, сейчас растопчет вас. Но со мной она такого не позволяла. Я единственная, кому разрешалось делать все с ее чертенятами — не могла же она сама возиться с ними. Нет, она себя берегла. А им можно было делать все, и одергивать их запрещалось. А молодой хозяин Джеральд был красавчик хоть куда. Я ушла из дома, когда ему было полтора года — не могла больше вынести. Но по попке успела не раз его как следует отшлепать и не жалею об этом…

Гудрун покинула дом миссис Керк в ярости — отвращение переполняло ее. Слова «я шлепала его по попке» вызывали холодное негодование. Она не могла с ними смириться — ей хотелось задушить женщину. И все же эта фраза отложилась в памяти, теперь она ее никогда не забудет. Гудрун знала: наступит момент, и она передаст эти слова Джеральду, чтобы увидеть его реакцию. При этой мысли в ней поднималась волна отвращения к себе.

А в Шортлендзе подходила к концу длившаяся всю жизнь борьба. Отец медленно умирал. Мучительная боль отнимала у него все силы. Он почти ничего не сознавал, все больше молчал, лишь смутно отдавая себе отчет в том, что его окружает. Боль забрала всю его энергию. Он никогда не забывал о боли, зная, что, ненадолго отступив, она снова вернется. Боль была чем-то, что таилось во мраке внутри него. У него не было ни сил, ни воли, чтобы отыскать ее и понять, что же это такое. Так эта страшная боль и оставалась в темноте, временами мучительно терзая его и лишь ненадолго отпуская. Когда боль наступала, он молча покорялся, когда же отступала, он старался о ней забыть: пусть таится себе во мраке. Он никогда не говорил об этой боли вслух — лишь где-то глубоко в подсознании, там, где скопились его тайные страхи и секреты, признавал он ее существование. Короче говоря, он испытывал боль, потом она отступала, и все это не имело никакого значения. Она его даже стимулировала, возбуждала.

Тем не менее, боль постепенно поглотила его жизнь. Она забрала его силы, она отлучила его от жизни и тянула за собой во мрак. Теперь он мало что различал в сгущавшемся вокруг сумраке. Его бизнес, его работа перестали для него существовать. Куда-то канули и общественные интересы, словно их вообще никогда не было. Даже семья стала ему чужой, только в какой-то незначительной части его существа он смутно помнил, что эти люди — его дети. Однако это уже не составляло жизненного интереса и относилось скорее к истории. Ему приходилось делать над собой усилие, чтобы понять, какое отношение они имеют к нему. Даже жена почти перестала для него существовать. Она перешла в разряд тьмы — как боль внутри. По странному стечению обстоятельств, темнота, где жила боль, и темнота, где пребывала жена, были идентичны. Все его мысли и представления стерлись и слились воедино, и теперь жена и всепоглощающая боль стали одной и той же тайной силой, направленной против него, которую он упорно старался не замечать. Он никогда не пытался вытащить этот кошмар на свет Божий и только знал, что существует внутри него некое темное место, где укрылось нечто, что время от времени иногда выходит оттуда и не дает ему жить. Но он ни разу не осмелился взглянуть в глаза этому чудовищу, предпочитая игнорировать его существование. Он смутно ассоциировал его с женой, разрушительницей — боль, крах, темнота были одновременно и ею.

Он очень редко видел жену. Она почти все время проводила в своей комнате, выходила оттуда не часто и тогда, вытянув шею, спрашивала у мужа тихим, равнодушным голосом, как он себя чувствует. И он отвечал ей так, как привык отвечать последние тридцать лет: «Не хуже, чем обычно, дорогая». Однако, несмотря на эту защиту в виде стереотипа, он боялся ее, до смерти боялся.

Всю жизнь он был верен своим принципам и никогда не терял самообладания. И сейчас предпочел бы скорее умереть, чем потерпеть открыто поражение, предпочел бы умереть, так и не узнав, каковы были его истинные чувства к жене. Всю жизнь он повторял: «Бедняжка Кристиана, она так вспыльчива». Подобное отношение он сохранил и сейчас, воля его не была сломлена, он испытывал к жене жалость, а не враждебность: жалость была его щитом и охраной, его верным оружием. Ему и на самом деле было жаль жену — такую горячую и вспыльчивую.

Правда, теперь жалость, по мере того как уходила жизнь, ослабевала, и на первое место выдвигался страх, больше похожий на ужас. Но он знал, что умрет раньше, чем расколется броня из его жалости, он умрет как насекомое, которое погибает, когда треснет панцирь. В этом его шанс. Другие будут жить и узнают смерть и последующий процесс безнадежного хаоса еще при жизни. Его среди них не будет. Он вырвет у смерти победу.

Он всегда был верен своим взглядам, верен принципу милосердия и любви к ближним. Возможно, он даже любил ближних больше себя, пойдя дальше того, что требует заповедь. Пламя этой любви горело в его сердце и поддерживало в трудную минуту. На него работало много людей, он был крупный шахтовладелец. И никогда не забывал, что как христианин он ничем не выше своих рабочих. Нет, он считал себя даже ниже, словно бедность и тяжелый труд приближали к Богу. Он был глубоко убежден, что именно рабочие, шахтеры имели шансы спасти свои души. Чтобы быть ближе к Богу, надо быть ближе к шахтерам, его жизнь должна походить на их жизнь. Подсознательно он почитал их за кумиров, за воплощенную волю Бога. В них он боготворил высокую, великую, полную сочувствия и одновременно легкомыслия божественную природу человечества.

И все это время жена противостояла ему, подобно одному из великих демонов ада. Холодная, похожая на хищную птицу, с завораживающей красотой и сдержанностью сокола, она билась о прутья его филантропии, как посаженный в клетку сокол, и так же, как сокол, ушла в себя. В силу обстоятельств, так как весь мир объединился, чтобы сделать клетку непробиваемой, она стала его пленницей — он оказался сильнее. То, что она была пленницей, только усиливало его страсть. Он всегда любил ее, любил так сильно, как только мог. В клетке ей ни в чем не было отказа, ей все позволялось.

Но она почти впала в безумие. Страстная, надменная натура не могла смириться с унизительной, граничащей с заискиванием, тотальной добротой мужа. Он, однако, не обманывался на счет бедняков, понимая, что те приходят и жалуются на жизнь, чтобы «доить» его самым бессовестным образом. К счастью, многие шахтеры были слишком гордыми, чтобы обращаться за помощью, слишком независимыми, чтобы клянчить милостыню у его дверей. И все же в Бельдовере, как и везде, хватало ноющих бездельников, готовых на брюхе ползти за подачкой, тех, что подобно вшам паразитируют на теле общества. Когда Кристиана Крич видела, как по дороге к дому плетутся с похоронными лицами две очередные женщины в черных одеяниях, в ней пламенем вспыхивал гнев. У нее возникало желание спустить на них собак: «Ату, Рип! Ату, Ринч! Рейнджер! А ну-ка, мальчики, гоните этих попрошаек прочь!» Но все слуги во главе с дворецким Краутером были преданы мистеру Кричу. Когда же муж отсутствовал, она сбегала вниз и тигром набрасывалась на униженных просителей: «Что вам надо? Ничего вы здесь не получите. Тут вам делать нечего. Симпсон, прогони их и закрой ворота».

Слугам приходилось повиноваться. А она стояла и неотрывно смотрела, как слуга сконфуженно гонит прочь людей в темных одеждах, словно те были курами, забредшими на чужой двор.

Но просители узнавали через сторожа, когда мистер Крич бывает дома, и приурочивали к этому времени свои посещения. Не счесть, сколько раз в первые годы супружеской жизни Краутер осторожно стучался в дверь:

— К вам пришли, сэр.

— Кто?

— Грококи, сэр.

— Что им нужно? — В голосе мужа звучало не только раздражение, но и удовольствие. Он любил, когда к нему обращались за помощью.

— Что-то с ребенком, сэр.

— Проводи их в библиотеку и скажи, чтобы после одиннадцати утра не приходили.

— Почему ты не можешь спокойно поесть? Прогони их! — требовала жена.

— Ну что ты! Мне нетрудно их выслушать.

— Сколько еще бездельников придет сегодня? Почему бы им вообще здесь не поселиться? Они скоро вытеснят меня с детьми.

— Дорогая, ну что мне стоит послушать, что они скажут. Если случилась беда, мой долг помочь.

— Ну, конечно… Твой долг — звать сюда этих крыс, которые только и ждут, чтобы вцепиться тебе в горло.

— Кристиана, что ты говоришь! Не будь такой жестокой!

Тут она неожиданно выходила из комнаты и шла прямиком в кабинет. Там, словно в приемной у врача, сидели жалкие просители.

— Мистер Крич не может к вам выйти. В это время дня он не принимает. Вы что, считаете его своей собственностью, раз являетесь когда вам угодно? Придется уйти — ждать вам нечего.

Несчастные люди вставали в смущении. Но за женой в кабинет входил бледный, чернобородый мистер Крич, который подтверждал:

— Да, я не люблю, когда приходят не вовремя. Утром я выслушаю вас всех, но днем у меня много дел. Так что же случилось, Джиттенз? Как там твоя женушка?

— Совсем ослабела, мистер Крич. Чуть жива, она…

Иногда миссис Крич думала, что ее муж, как диковинная траурная птица, кормится несчастьями других. Ей казалось, что он не может успокоиться, пока на него не выльют очередные отвратительные помои, которые он проглатывал с сочувствующим и довольным видом. Если б не несчастья, постоянно случавшиеся в мире, он потерял бы raison d’être[67], как потерял бы его гробовщик, если б прекратили хоронить людей.

Миссис Крич замкнулась в себе, она отдалилась от этого мира, где царила убогая демократия. Зловещий обруч плотно стянул сердце, ее изоляция была тяжелой и мучительной, сопротивление — пассивным, но упорным, как у посаженного в клетку сокола. Шли годы, она все больше теряла связь с миром, была рассеянна и, казалось, погружена в некую абстрактную реальность, не имевшую отношения к действительности. Она бродила по дому и окрестностям, во все старательно вглядывалась, но ничего не видела. Говорила она мало, плохо ощущая связь с окружением. Она даже не думала, целиком поглощенная противостоянием, как отрицательный полюс магнита.

Она родила много детей, перестав с течением времени противиться мужу — и на словах, и в поступках. Не обращая на него внимания, она, однако, подчинялась ему, позволяя делать с собой что он хочет. Она и тут была похожа на сокола, угрюмо мирившегося с неизбежным. В отношениях ее с мужем, молчаливых отношениях незнакомцев, была внушающая благоговение тайна и стремление к взаимному разрушению. Муж, преуспевающий в мирских делах, все больше утрачивал жизненную силу, она изливалась из него, как при кровоизлиянии. А у нее, нахохлившейся, как сокол в неволе, сердце оставалось все таким же горячим и пылким, хотя сознание было вконец расстроенным.

Итак, пока силы совсем его не покинули, он приходил к жене и обнимал ее. Внушающий ужас бесстрастный, разрушительный огонь, горевший в ее глазах, только возбуждал его. Так было, пока из него не вытекла вся жизненная сила, а потом он стал бояться ее больше всего на свете. И в то же время постоянно внушал себе, как ему повезло, как сильно и целомудренно любит он жену с того самого дня, как впервые ее увидел. Она представлялась ему чистой и непорочной, холодным пламенем, открывшимся только ему, пламенем пола, который в его сознании был цветком из снега, снежинкой. Этот прекрасный снежный цветок он желал бесконечно. А сейчас он умирал, и все его мысли и толкования остались без изменений. Они умрут вместе с ним. А до тех пор будут для него непреложной истиной. Только смерть обнаружит великолепное совершенство этой лжи. А пока жена будет его Белоснежкой. Он подчинил ее себе, и эта покорность — свидетельство бесконечной чистоты, ненарушенной девственности, которой он не сумел ее лишить.

Жена не ориентировалась во внешнем мире, но ее внутренний мир был цельным и не пострадавшим. Просто она сидела в своей комнате, как вялый, взъерошенный сокол, сидела неподвижно, ни о чем не думая. Ее дети, которых она так судорожно любила раньше, почти ничего для нее не значили. Все прежнее ушло, теперь она была совсем одна. Только ослепительную красоту Джеральда она еще как-то замечала. Однако в последнее время, когда он встал во главе семейного бизнеса, мать и на него перестала обращать внимание. Отец же, находясь при смерти, стал относиться к нему с особым участием. Прежде они враждовали. Джеральд боялся и презирал отца, в детские и юношеские годы он старательно его избегал. Отец часто чувствовал настоящую неприязнь к старшему сыну, хотя никогда этого не показывал. Он старался не замечать Джеральда, подолгу оставляя его одного.

Однако когда Джеральд вернулся домой и стал работать в компании, показав себя блестящим руководителем, отец, усталый и измученный насущными делами, передоверил их сыну полностью, поставив себя в трогательную зависимость от молодого соперника. Это сразу же пробудило острую жалость и преданность в сердце Джеральда, в котором раньше пребывали лишь презрение и скрытая враждебность. Джеральд был противником благотворительности и одновременно находился под влиянием этой идеи — она занимала господствующее место в его духовном мире, и ему никак не удавалось доказать ее несостоятельность. Можно сказать, он и сочувствовал в этом отцу, и одновременно находился в оппозиции. Сейчас он ничего не мог поделать: его переполняли жалость, печаль и нежность к родителю, они перекрывали более глубокие пласты застарелой враждебности.

Сочувствие Джеральда давало отцу защиту. Любовь же он черпал от Уинифред, младшей дочери, единственной из всех детей, кого он по-настоящему любил. Он дарил ей всю силу любви умирающего человека. Ему хотелось защитить ее, уберечь от всех напастей, укутать теплом, любовью и заботой. Если б он мог, она никогда бы не знала боли, горя, страданий. Он всегда вел правильную жизнь, старался творить добрые дела. Любовь к Уинифред была его последним добрым делом, в него он вложил всю душу. Мало что волновало его теперь. По мере того как он слабел, жизнь отступала. Не было больше бедных, больных и униженных, которых он защищал и поддерживал. Они были потеряны для него. Не было сыновей и дочерей, за которых он волновался и нес огромную ответственность. И это ушло из его жизни. Он был свободен: все это не лежало теперь на его плечах.

Оставались, правда, затаенные страхи и тревога за жену, которая сидела в своей комнате, отчужденная и рассеянная, или выходила оттуда и медленно шла по дому, вытянув вперед шею. Но он старался отогнать тревогу. Даже добродетельная жизнь не освобождала от внутренних страхов. Но все же ему удавалось держать их в узде. Им не удастся вырваться наружу: смерть их опередит.

Но существовала Уинифред! Если б только он мог быть уверен, что с ней все будет хорошо, если б мог! После смерти Дайаны болезнь прогрессировала, а потребность быть уверенным в будущем Уинифред превратилась в навязчивую идею. Даже в преддверии смерти сердце его не покидали тревога, обязательства любви и милосердия.

Уинифред была странным, чувствительным, легковозбудимым ребенком. От отца она унаследовала темные волосы и мягкость характера, однако была более отчужденной и неуравновешенной. В ней было что-то от сказочного эльфа: иногда она казалась даже бесчувственной. В другое время Уинифред могла болтать и резвиться так, что, казалось, нет на свете ребенка радостнее ее. А как нежно она была привязана к отцу и еще — к своим любимым животным! Однако услышав, что ее любимца, котенка Лео, задавила машина, она спросила, склонив голову на плечо, — лицо ее при этом слегка скривилось от обиды: «Правда?» Больше вопросов она не задавала, но служанку, принесшую дурное известие, невзлюбила и хотела, чтобы ту наказали. Она предпочитала не знать плохие вещи. Уинифред избегала общества матери и большинства домочадцев. Отца она любила, потому что он желал ей счастья и старался в ее присутствии казаться моложе и безответственнее. Ей нравился Джеральд — сдержанный и самодостаточный. Она любила людей, которые умели превращать ее жизнь в игру. У нее были поразительные врожденные критические способности; она была в одно и то же время и законченной анархисткой, и законченной аристократкой. Она могла найти равных себе по духу в любой среде и небрежительно относилась к низшим — кем бы они ни являлись: братьями и сестрами, богатыми гостями, простыми людьми или слугами. Она была сама по себе, ни на кого не похожа. Для нее как будто не существовали причины и следствия — вся ее жизнь составляла лишь череду мгновений.

Отцу, находящемуся во власти последней иллюзии, казалось, что вся его жизнь зависит от того, насколько он сумеет обеспечить счастье Уинифред. Именно она была предметом его последних неусыпных забот — она, которая никогда не стала бы страдать, потому что не умела завязывать серьезные отношения; она, которая могла потерять то, что любила, и на следующий день быть такой же, как всегда, будто ничего и не было; она, чья воля была такой свободной, анархической, почти нигилистической; она, которая порхала легкомысленной птичкой, считаясь только с собственными желаниями и не чувствуя ни привязанности, ни ответственности; она, которая с легкостью обрывала завязавшиеся серьезные отношения, делая это небрежно, походя.

Когда мистер Крич узнал, что Гудрун Брэнгуэн могла бы давать Уинифред уроки рисования и лепки, он увидел в этом путь к спасению дочери. Он верил в талант Уинифред, был знаком с Гудрун и не сомневался, что та — выдающийся человек. Он готовился передать Уинифред в ее руки. Так его дочь получала направление и положительное влияние — он не хотел оставить ее одну, без защиты. Если он сумеет перед смертью доверить судьбу дочери значительной личности, его долг будет исполнен. И вот появился шанс. И он без колебаний обратился с просьбой к Гудрун.

В то время как отец медленно расставался с жизнью, Джеральда все чаще посещало чувство, что перед ним разверзлась пропасть. Отец символизировал для него весь мир. Пока тот жил, Джеральду не надо было отвечать за окружающее. Теперь же отец умирал, и Джеральд чувствовал себя уязвимым и беззащитным перед сложностями жизни, словно взбунтовавшийся первый помощник, который, оставшись без капитана, видит впереди один только бесконечный хаос. Он не унаследовал порядок и яркую идею. Казалось, с отцом погибнет идея единства человечества, исчезнет центростремительная сила, сдерживающая мироздание, и начнется ужасный распад всего. Джеральд словно находился на палубе, уходившей у него из-под ног, он командовал судном, у которого разваливались опорные балки.

Он сознавал, что до того постоянно пытался раскачать каркас жизни, и теперь, как охваченный ужасом ребенок, понимал, что пожинает плоды своей преступной деятельности. А за последние месяцы под влиянием смерти в семье, бесед с Беркином и трепетной сущности Гудрун он полностью утратил ту механическую веру, которая была его завоеванием. Иногда его, охватывала ненависть к Беркину, Гудрун и им подобным. Тогда ему хотелось вернуться к тупому консерватизму, к недалеким, традиционно мыслящим людям. Хотелось вновь исповедовать строгие догматы торизма. Но это желание угасало прежде, чем он предпринимал какие-то действия.

В детстве и юности он мечтал жить в Древнем мире. Время Гомера представлялось ему идеальным: тогда мужчина мог стоять во главе армии героев или проводить годы в восхитительной Одиссее. Джеральд так страстно ненавидел собственное окружение, что никогда по-настоящему не видел Бельдовер и рудники, он навсегда отвернулся от темного района горных разработок, тянувшихся направо от Шортлендза, и обратил свой взор к лугам и лесам за озером Уилли-Уотер. Конечно, пыхтение и грохот работающих машин были постоянно слышны в Шортлендзе, но Джеральд уже в раннем детстве приучился не обращать на них внимание. Он игнорировал промышленное море за окнами, черные от угля волны которого подкатывались к дому. На самом деле мир был диким, первобытным местом, где человек охотился, плавал и скакал верхом. Всякая власть вызывала у Джеральда неприятие. Жизнь для него означала состояние первобытной свободы.

Его отправили учиться, что было для него хуже смерти. Ехать в Оксфорд он отказался — предпочел университет в Германии. Некоторое время он провел в Бонне, затем переехал в Берлин, оттуда во Франкфурт. Там им овладело любопытство. Ему захотелось многое увидеть и узнать, но отношение его к увиденному было странным — казалось, все его только забавляет. Он считал, что должен побывать на войне. И еще — в местах, где живут дикари, чья жизнь так его привлекала.

В конце концов он понял, что люди всюду одинаковы, а для человека с таким изощренным и холодным рассудком, как у него, дикарь еще скучнее европейца. Тогда он ознакомился с разного рода социологическими и реформаторскими идеями. Однако все они были поверхностными — всего лишь развлечение для ума. Главным в них был протест против существующего порядка, разрушительный протест.

Настоящее увлечение он неожиданно нашел в угольных копях. Отец попросил помочь ему в делах компании. Джеральд учился горному делу, но никогда не проявлял к нему интереса, а тут вдруг с восторгом приобщился к новому миру.

Крупное промышленное производство фотографически отложилось в его сознании. И вдруг оно стало реальным, а он — его частью. Вдоль долины тянулась местная железная дорога, соединявшая шахты между собой. По дороге шли составы — короткие, из тяжело груженных вагонов, и длинные — из пустых, и на каждом вагоне — крупные белые инициалы: «К.Б. и К°».

Белые буквы на вагонах он видел еще ребенком, но плохо запомнил: так мало обращал на них внимания. Теперь же он осознал: это его имя написано на вагонах. Так наглядно выглядела власть.

Составы с его инициалами разъезжали по всей стране. Он встречал их по дороге в Лондон, видел в Дувре. Его власть все более разветвлялась. Бельдовер, Селби, Уотмор, Летли-Бэнк — эти крупные шахтерские поселки выросли подле его шахт. Отвратительные и убогие — в детстве их вид ранил его душу. Сейчас же он гордился ими. Четыре новых городка и множество уродливых промышленных деревушек, построенных поблизости друг от друга, зависели от него. В конце дня он видел, как поток шахтеров — тысячи сутулых людей с черными лицами — двигался по насыпной дороге, и все они повиновались ему. В пятницу вечером он обычно медленно объезжал на своем автомобиле рынок в Бельдовере, где его рабочие делали покупки на заработанные за неделю деньги. Все они подчинялись ему. Некрасивые, грубоватые — они были орудиями в его руках. Для них он был сам Господь Бог. И они автоматически расступались, давая дорогу автомобилю.

Его не волновало, поступают они так с готовностью или нехотя, как не волновало и то, что они о нем думают. Его представления о жизни приняли к этому времени определенную форму. Он постиг, как функционирует человечество. В мире слишком много филантропии, слишком много разговоров о чувствах и страдании. Все это казалось ему смехотворным. Страдания и чувства людей ничего не значат — это просто условия существования, вроде погоды. Важно лишь то, как человек функционирует. Тот же подход, что и к ножу: хорошо он режет? Остальное не имеет значения.

Все в этом мире для чего-то существует; вещь или человек считаются хорошими или плохими, исходя из того, насколько точно исполняют они свою задачу. Этот шахтер работает хорошо? Если хорошо, значит, он выполняет свое предназначение. Этот управляющий справляется с работой? Если да, этого достаточно. А Джеральд, отвечающий за все производство, хороший ли он руководитель? Если хороший, тогда его жизнь состоялась. Все остальное не так важно.

Рудники были старые. Запасы угля в них иссякали. Дальнейшая разработка шахт не окупалась. Поговаривали, что надо закрыть одну или две из них. Вот тогда Джеральд и приехал, чтобы посмотреть все на месте.

Он огляделся. Его окружали шахты. Древние, допотопные. Похожие на старых львов, от которых нет больше толку. Джеральд еще раз взглянул на них. Тьфу! Шахты были всего лишь уродливыми порождениями грязного сознания. Выкидыши недоучек. Нужно забыть о них. Он очистил свое сознание от этих уродцев, теперь он думал только об угле под землей. Сколько его там?

Угля было много. Но при старых методах эксплуатации его нельзя извлечь. Значит, к черту старые методы! Здесь есть угольные пласты, пусть и не очень мощные. Здесь лежит уголь, инертная материя, и лежит он здесь еще с сотворения мира, ожидая, когда за ним придет человек. Решающий фактор — человеческая воля. Человек — главный бог на земле. Его ум обязан служить его воле. Человеческая воля — абсолют, единственный абсолют.

Его воля должна подчинить материю, приспособить ее для своих целей. Само подчинение было сутью, борьба — самым главным, а плоды победы — всего лишь простым результатом. Не ради денег Джеральд встал во главе компании. Сами деньги его не интересовали. Он не был расточителен, не стремился к показной роскоши, не волновало его и социальное положение. Ему хотелось одного — чтобы воля восторжествовала в борьбе с естественными условиями. Сейчас его воля была нацелена на то, чтобы извлечь уголь из-под земли, извлечь и получить прибыль. Но прибыль была только условием победы, победа же заключалась в самом подвиге. При мысли о предстоящем испытании его охватывала нервная дрожь. Эти дни он проводил на ногах, все проверял на месте, проводил испытания, советовался с экспертами, и постепенно в его сознании сложилась цельная картина — так генерал готовит заранее план сражения.

Нужна была коренная перестройка. Шахты эксплуатировались по старинке, устаревшим методом. Изначальная идея заключалась в том, чтобы извлечь из богатств земли наибольшую прибыль, это обогатило бы хозяев, что позволило бы им, в свою очередь, увеличить жалованье рабочих и создать тем самым хорошие условия жизни, а это, в конечном счете, способствовало бы росту богатства страны. Отец Джеральда, представитель второго поколения предпринимателей, имевший солидное состояние, думал только о своих рабочих. Шахты были для него в первую очередь богатым угольным месторождением, которое позволяло обеспечить хлебом и всем необходимым сотни работавших на него людей. Ради благополучия своих рабочих ему приходилось иногда вступать в противоречия с другими предпринимателями. И шахтеры действительно жили неплохо. Бедняков и живущих в нужде было мало. Всего хватало: ведь шахты еще не истощились, и уголь добывали без особого труда. В те дни шахтеры радовались и ликовали, потому что платили им хорошо. Свое положение они считали процветающим и благословляли судьбу, помня, как голодали и страдали их отцы, они на себе ощутили, что пришли новые времена. Шахтеры были благодарны тем первопроходцам, новым собственникам, которые открыли шахты и тем самым проложили путь к источнику изобилия.

Но человек никогда не бывает удовлетворен, и постепенно благодарность к хозяевам сменилась ропотом. Они уже не считали себя обеспеченными людьми, им хотелось большего. Почему хозяин намного богаче их?

Джеральд еще был мальчиком, когда в горном производстве возник серьезный кризис. Федерация промышленников закрыла шахты, потому что шахтеры не соглашались на сокращение производства. Этот локаут показал Томасу Кричу, что наступили новые времена. Он тоже являлся членом Федерации и потому был обязан пойти против рабочих и закрыть шахты. Он, их отец, патриарх, был вынужден оставить без средств к существованию своих сыновей, своих людей. Он, богатый человек, которому и так трудно попасть в царствие небесное из-за богатства, должен теперь пойти против бедных, тех, кто ближе к Христу, кто унижен, презираем, но более совершенен, чем он, кто мужественно и благородно несет свою ношу, и должен им сказать: «Теперь у вас не будет ни работы, ни хлеба».

Это начавшееся состояние войны разрывало его сердце. Он всегда стремился, чтобы производство велось по законам любви. Да, он хотел, чтобы даже в шахтах любовь была движущей силой. Теперь же из-под плаща любви цинично выглядывал меч — орудие механической целесообразности.

Сердце его разрывалось. Иллюзия была ему необходима как воздух, а ее разрушили. Рабочие не выступали конкретно против него, они выступали против хозяев. Началось открытое противостояние, и он сознавал, что оказался не На той стороне. Охваченные новым, почти религиозным порывом, шахтеры устраивали ежедневно бурные митинги. В их головах прочно засела мысль: «Все люди равны», и они намеревались осуществить ее на практике. В конце концов, разве не этому учил Христос? И что такое идея, если не зародыш действия, прорастающий из по-настоящему значительных слов? «Все люди равны, все они сыновья Божии. Тогда откуда такое очевидное неравенство?» Религиозная идея вела к материалистическому выводу. Томас Крич не мог ответить на этот вопрос. Он мог только согласиться, в соответствии со своими искренними убеждениями, что неравенство — это плохо. Однако не мог отказаться от своего имущества — материального воплощения неравенства. И рабочие продолжали бороться за свои права. Их вдохновляли отголоски последнего религиозного порыва на земле — стремления к равенству людей.

Возбужденные толпы выходили на демонстрации, лица горели священным огнем, к которому, однако, примешивался и алчный блеск. Как отделить стремление к равенству от алчности, если дело доходит до требования дележа собственности? Богом теперь стала машина. Люди требовали равенства перед ликом божественной и великой производственной машины, ведь все они в равной мере — части этого божества. Но в глубине души Томас Крич понимал, что они не правы. Когда машина обожествляется, когда производство или работа становятся культом, тогда человек, наделенный совершенным механическим разумом, становится представителем Бога на земле. Остальные же, в той или иной степени, подчиняются ему.

Начались бунты. В Уотморе, самой дальней шахте, у леса, пылало надшахтное здание. Прибыли войска. В тот роковой день из окон Шортлендза можно было видеть на небе отблески пламени; маленький поезд, обычно доставлявший шахтеров на отдаленный Уотмор, теперь пересекал долину до отказа набитый солдатами в красных шинелях. Через какое-то время вдали послышалась стрельба; позже поступили сообщения: бунт подавлен, один человек убит, пожар ликвидирован.

Джеральда, который тогда был еще мальчишкой, эти события привели в дикий восторг. Он мечтал поехать с солдатами усмирять бунтовщиков, но ему не разрешили выходить за ворота. У ворот стояли охранники с ружьями. Джеральд встал рядом и застыл в немом восхищении, а за воротами толпы шахтеров ходили по дорожкам, скалили зубы и выкрикивали:

— Что ж, смельчаки, посмотрим, как вы умеете стрелять из ваших пушек. — На стенах и заборах были написаны мелом всякие оскорбления, их никто не стирал — слуги ушли.

И все это время Томас Крич, сердце которого разрывалось от боли, занимался благотворительностью, жертвуя сотни фунтов. Повсюду бесплатно раздавалась еда — в большом количестве. Всегда можно было достать хлеб, большой каравай стоил всего полтора пенса. Каждый день устраивался благотворительный чай, дети никогда не получали столько сладостей. По пятницам огромные корзины с булочками и кексами и большие кувшины с молоком приносили в школы, школьники просто объедались. От сладостей и молока у них болели животы.

А потом бунт кончился — шахтеры вернулись на работу. Но все теперь было иначе. Возникла новая ситуация, воцарилась новая идея. Считалось, что даже внутри машины должно быть равенство. Ни одна часть не должна быть второстепенной — равны все. Было налицо инстинктивное стремление к хаосу. Мистическое равенство заключается в абстракции — не в деле или во владении чем-то: ведь последние связаны с процессом. В работе и в развитии человек или деталь машины подчинены другому человеку или другой детали по необходимости. Это непременное условие существования. Но в народе пробудилась тяга к беспорядку, механическое равенство стало орудием раскола, выразившего волю людей, возжелавших хаоса.

Во время бунта Джеральд, еще ребенок, ничего не желал так сильно, как быть взрослым мужчиной и бороться с бунтовщиками. Отец же разрывался между двумя полуправдами, и это сломило его. Ему хотелось быть настоящим христианином, иметь одни права с рабочими. Он предпочел бы расстаться со всем, что имел, и стать бедняком. Но как крупный промышленник он отчетливо сознавал свою обязанность сохранять и преумножать капитал, не выпускать из рук власть. Эта обязанность была столь же от Бога, как и потребность сбросить иго богатства, и даже более божественной: ведь он исполнял именно ее. Однако другой идеал манил его сильнее — видимо, потому, что он не следовал ему; и он страшно огорчался, что теряет на него право. Он стремился быть любящим и добрым отцом, щедрым благодетелем. Шахтеры же кричали, что он ежегодно обкрадывает их на тысячи фунтов. Им не хотелось быть обманутыми.

Когда Джеральд вырос и стал взрослым мужчиной, у него выработалась другая точка зрения. На равенство ему было наплевать, как и на христианскую ахинею о любви к ближнему и самопожертвовании. Он знал, что положение и власть — именно те вещи, которые нужны в нашем мире, и выступать против них бессмысленно. Бессмысленно хотя бы по той простой причине, что они функционально необходимы. Не то чтобы эти вещи — тоже своего рода части машины — были самым важным в жизни. Так случилось, что он оказался в центре управления и осуществлял контроль над множеством людей, которые несли менее существенную функцию. Вот так все просто. Не станем же мы возмущаться тем, что центральное колесо управляет сотней дальних колес, или тем, что планеты вращаются вокруг Солнца. В конце концов, будет явной глупостью утверждать, что Луна, Земля или Сатурн, Юпитер и Венера имеют такое же право быть центром нашей Солнечной системы, как Солнце. Такие утверждения несут в себе одно лишь желание создать путаницу. Не стремясь ни к каким обобщениям, Джеральд, тем не менее, пришел к определенным выводам. Теории о демократическом равенстве он определил для себя как полную ерунду. Что на самом деле имеет значение — так это огромная социально-производственная машина. Пусть она работает эффективно, пусть производит всего в избытке, пусть каждый человек получит часть национального богатства — больше или меньше, в соответствии со своей функцией или положением, — когда же он обеспечен всем необходимым, пусть делает что хочет, пусть находит себе развлечения по вкусу, единственное ограничение — не мешать другим.

Итак, Джеральд взялся за работу, решив привести в порядок крупное производство. Из путешествий и книг он вынес одно: в основе жизни лежит гармония. Он не сумел бы четко определить, что это значит. Но слово ему нравилось, он чувствовал, что обрел собственное представление о природе вещей. И Джеральд стал проводить свою философию в жизнь, он привносил порядок в окружающий мир, повенчав таинственное слово «гармония» с практическим — «организация».

Увидев производство, Джеральд сразу понял, что может сделать. Ему предстояла борьба с Материей, землей и углем, сокрытым в ней. Единственной его мыслью было подчинить своей воле неодушевленную материю земли. Для этой борьбы нужно было иметь совершенные орудия производства, механизм, работающий так искусно и гармонично, как человеческий разум; такой механизм, непрестанно повторяя определенные движения, добьется нужной цели, добьется непременно, действуя жестко и безжалостно. Именно этот бесчеловечный принцип в механизме, который намеревался создать Джеральд, воодушевлял его, доводя до почти религиозной экзальтации. Он, человек, мог поместить между собой и материей, которую намеревался покорить, совершенного, неизменного, богоподобного посредника. Его воля и сопротивляющаяся материя земли были антагонистами. И между ними он мог установить непосредственное выражение его воли, воплощение его силы, могучую и совершенную машину, систему, упорядоченную деятельность, механическое повторение, повторение ad infinitum[68], то есть вечное и бесконечное. Он нашел свое вечное и бесконечное в строгом механическом принципе полной согласованности, выливающемся в безупречное, сложное, бесконечно повторяющееся движение, подобное вращению колеса — вращению продуктивному в том смысле, в каком может быть названо продуктивным вращение вселенной, — продуктивное повторение в вечности, до бесконечности. Это продуктивное повторение ad infinitum — божественное движение. А Джеральд был богом машины, Deus ex Machina[69]. Деятельная воля человека была Богом.

Теперь у Джеральда появилось дело жизни — установить на земле великую и совершенную систему, управляемую волей человека, управляемую спокойно, твердо, постоянно, как подобает божеству. И начать предстояло с шахт. Условия были известны: во-первых, сопротивление земной материи; во-вторых, потребность в орудиях труда — машинах, рабочей силе; и в-третьих, его железная воля, его разум. Не обойтись без согласованной работы множества составляющих — людей, животных, механизмов металлических, кинетических, динамических; чудесного соединения множества мелких сил в одно могучее, безупречно работающее целое. И тогда идеал будет достигнут, будет в полной мере исполнена воля высших сил и осуществлена мечта человечества; ведь разве человечество неким мистическим образом не противопоставлено неодушевленной материи, разве история человечества не является историей покорения этой материи?

Шахтеров перехитрили. В то время как они путано повторяли тезис о божественном равенстве людей, Джеральд пошел дальше и, признавая их позицию справедливой, стремился реализовать желания всего человечества. Он представлял тех же шахтеров, но уже на более высоком уровне, когда понял, что единственный способ наилучшим образом исполнить волю человечества — это создать совершенный бездушный механизм. Впрочем, от имени шахтеров он выступал довольно абстрактно: те остались далеко позади, идея материального равенства безнадежно устарела. Их потребности были преобразованы в новое и более возвышенное желание иметь совершенный механизм, способный осуществлять посредничество между человеком и материей, желание вдохнуть в этот механизм Божью волю.

Стоило Джеральду прийти в фирму, как старую систему стали сотрясать предсмертные конвульсии. Всю жизнь Джеральда мучил яростный демон разрушения, доводивший его подчас до безумия. Теперь он, словно вирус, проник в фирму, вызвав серию болезненных вспышек. Джеральд бесцеремонно совал нос во все, для него не было ничего запретного, он сокрушал все представления об этике. Он провел своеобразную ревизию старым, убеленным сединами менеджерам, седовласым служащим, выжившим из ума пенсионерам и всех поголовно выбросил из фирмы, как старый хлам. При ближайшем рассмотрении фирма выглядела как богадельня для престарелых служащих. Увольняя их, Джеральд не испытывал угрызений совести. Он оформил старым служащим соответствующие пенсии и тут же стал искать им надежную замену, а найдя, сажал новичков на место уволенных стариков.

— Я получил жалобное письмо от Летерингтона, — говорил его отец тоном, в котором одновременно слышались осуждение и мольба. — Может, дать бедняге еще немного поработать? Мне всегда казалось, что он неплохо справляется со своей работой.

— Я уже взял человека на его место, отец. Поверь, ему будет только лучше. Ты удовлетворен размером его пенсии?

— Но бедняге нужно совсем не это. Он тяжело переживает то, что его считают старым. Говорит, у него хватит сил еще на двадцать лет работы.

— Не той, что мне надо. Он просто не понимает.

Отец вздыхал. Ему не хотелось вдаваться в подробности. Он понимал, что если они хотят сохранить производство, его нужно основательно перестроить. Всем будет хуже, если придется закрыться. Поэтому он ничем не мог помочь старым верным служащим и только повторял: «Как скажет Джеральд».

Отец все больше отходил от дел. Реальная жизнь предстала перед ним в искаженном виде. Он жил в соответствии со своими принципами — их дала ему великая религия. Но, похоже, они устарели, и их нужно заменить. Этого он не мог понять — просто ушел в себя и замолчал. Прекрасные свечи веры, не освещавшие более мир, продолжали тихо и сладостно гореть в его душе.

Джеральд стремительно реформировал фирму, начав с конторы. Чтобы стали возможны те крупные изменения, которых он желал, нужно было значительно сократить расходы.

— Что это за уголь вдов? — спрашивал он.

— Его бесплатно отгружают каждые три месяца вдовам рабочих, служивших в компании.

— Теперь им придется платить. Компания не благотворительная организация, как многие думают.

Джеральд с неприязнью думал о вдовах, этих столпах сентиментальной благотворительности. Они были ему едва ли не отвратительны. Почему бы им не принести себя в жертву и не сгореть в погребальном костре вместе с покойными супругами, как поступают вдовы в Индии?[70] Или пусть за уголь платят.

Джеральд сократил расходы на чем только смог и так ловко, что этого практически не заметили. Теперь шахтеры должны были платить за перевозку угля, за пользование инструментом, за обточку, за лампы и за множество других мелочей, так что каждый рабочий еженедельно выкладывал около шиллинга. На кармане не очень отражалось, но рабочие были недовольны. Фирма же экономила на поборах сотни фунтов.

Постепенно Джеральд все прибрал к рукам. Тогда же и начались коренные преобразования. Каждый отдел усилили высококвалифицированными инженерами-специалистами. Установили мощную электроустановку, которая не только давала свет, но и обеспечивала транспортировку вагонеток в шахтах. Ко всем шахтам подвели электричество. Из Америки доставили новое оборудование, такого шахтеры еще не видели и окрестили импортные угольные комбайны с необычными приспособлениями «железными великанами». Принцип эксплуатации шахт был полностью изменен, шахтеры лишились всякого контроля над рабочим процессом, отменили должности десятников. Теперь работа велась на точной научной основе, ее контролировали образованные и квалифицированные специалисты, шахтеры же превратились в придатки к машинам. Им приходилось трудиться еще больше, гораздо интенсивнее, чем прежде, сама же работа стала механической и нудной.

Но рабочие смирились. Радость ушла из их жизни, и по мере того как существование становилось механизированным, меркла надежда. И все же они приняли новые условия и даже испытывали некоторое удовлетворение. Вначале они возненавидели Джеральда Крича, клялись, что этого так не оставят, что убьют его. Но время шло, и рабочие смирились со всем, приняв настоящее положение как своего рода расплату. Джеральд стал их верховным жрецом, он дал им новую религию. Его отца успели забыть. Мир стал другим, воцарился новый порядок — строгий, внушающий страх, бесчеловечный, однако люди считали, что так и нужно, и смирялись с его разрушительным действием. Они гордились тем, что служат гигантской и великолепной машине, и не роптали даже когда она перемалывала их. Куда они без нее? Она была выше всего, что когда-либо создавал человек, — великолепная, сверхчеловеческая. Великое это чувство — быть частью огромной, сверхчеловеческой системы, лежащей за пределами сердца и разума, где-то уже в области божественного. Сердца их потухли, но в душах поселилось удовлетворение. Все идет как надо. Благодаря этим людям Джеральд и преуспел в своих начинаниях. Он просто предугадал их желания: они мечтали о великой и совершенной системе, которая свела бы жизнь к одним лишь математическим законам. Тут тоже была своя свобода, именно та, какую они хотели. Это был первый серьезный шаг к гибели, первая стадия хаоса — замена органического принципа развития механическим, разрушение органической цели, органического единства, подчинение всех органических элементов великой механической цели. Органические узы распались, восторжествовал мертвый механический принцип — первая и последняя ступень хаоса.

А Джеральд был доволен. До него доходили слухи, что шахтеры ненавидят его. Сам же он давно перестал испытывать к ним ненависть. Когда вечером шахтеры длинным потоком шли мимо, устало шаркая башмаками по тротуару и понурив плечи, они не обращали на него никакого внимания, никак не приветствовали, а просто шли грязно-серым потоком без всяких эмоций на лицах. Они интересовали его только как производственные инструменты, он их — как высший инструмент контроля. Они были для него только шахтерами, он для них — хозяином. Он восхищался их способностями, но как личности они его не интересовали, ассоциируясь с чем-то случайным и незначительным. И шахтеры молча принимали такое отношение. Ведь Джеральд и к себе относился так же.

Он победил. Под его руководством производство достигло небывалых успехов. Угля добывали гораздо больше, чем раньше, великолепно отлаженная система работала, как часы. В компании трудились отличные горные инженеры и инженеры-электрики — и не за большие деньги. Хорошо образованный профессионал стоил не намного больше рабочего. Менеджеры, все люди выдающиеся, получали такое же жалованье, как и работавшие при отце старые недоумки без всякого образования, выдвинутые из самих шахтеров. На главном управляющем, получавшем двенадцать сотен в год, ежегодно экономили не менее пяти тысяч. Новая система работала так отлажено, что вмешательства Джеральда уже не требовалось.

Все шло так хорошо, что временами Джеральда охватывал необъяснимый страх, и он не знал, что делать. Ведь несколько лет он провел в состоянии непрерывной активности. Работал на пределе сил, сам был едва ли не божеством, символом чистой и возвышенной деятельности.

И вот он добился своего — наконец добился. Теперь, оставаясь один по вечерам и не зная, чем себя занять, он неожиданно вставал в ужасе и подходил к зеркалу, чтобы понять, кто же он такой. Он подолгу всматривался в свое отражение, вглядывался в глаза, пытаясь что-то увидеть. Его охватывал смертельный ужас, но понять, чего именно он боится, Джеральд не мог. Он изучал свое лицо. Оно было все тем же — здоровым и округлым, но каким-то ненастоящим, как маска. Он боялся прикоснуться к нему из страха, что ощутит под пальцами муляж. Глаза были такими же голубыми, взгляд — проницательным и твердым. Однако он сомневался: а вдруг они всего лишь голубые пузыри, которым ничего не стоит в любую минуту лопнуть? Он видел, как из них поднимается мрак, словно там бурлит тьма. Джеральд боялся, что наступит такой день, когда он не выдержит, сломается и будет бродить в темноте, как утративший разум безумец.

Но воля его еще тверда, он может ездить куда хочет, читать, думать о разных вещах. Ему нравятся книги о первобытных людях, книги по антропологии и философии. У него очень подвижный ум, но он — как плавающий в темноте пузырь: в любой момент тот может лопнуть и оставить его посреди хаоса. Он не умрет. Это он знал. Он будет жить, однако сознание покинет его, божественный разум уйдет. Он испытывал страх, но какой-то отстраненный. Даже на страх он не мог реагировать в полной мере. Такое ощущение, что у него иссякли центры, которые заведуют чувствами. Он сохранял спокойствие, здравый смысл, здоровый вид и осмотрительность даже в те минуты, когда чувствовал, переживая прилив отстраненного страха, что его мистический разум разрушается, гибнет на этом поворотном этапе его судьбы.

Он был в страшном напряжении. Никакого душевного равновесия. Ему приходилось где-то искать утешения. Только Беркину с его необычной подвижностью, непостоянством, в которых, казалось, был некий глубинный смысл, удавалось отогнать от Джеральда страх, примирить с жизнью. Но Джеральд каждый раз уходил от Беркина как с церковной службы в реальную жизнь, возвращался к работе. Там же все оставалось по-старому, и высокие слова оказывались пустыми. Ему приходилось считаться с материальным миром, хотя это становилось все труднее: Джеральд ощущал на себе странное давление, словно внутри него была пустота, а сверху давил страшный груз.

Лучше всего снимали напряжение женщины. Проведя вечер с какой-нибудь распутницей, он чувствовал себя ненадолго освободившимся от привычной ноши. Плохо было то, что в последнее время ему не удавалось поддерживать интерес к женщинам. Они перестали его волновать. Кокетка по-своему хороша, но это особый тип, и даже он его не очень трогал. Нет, женщины, в том смысле, в каком они интересовали его раньше, уже не приносили той радости. Джеральд знал: толчок к сильному физическому возбуждению должен зародиться в сознании.

Глава восемнадцатая

Кролик

Гудрун знала, что посещение Шортлендза — решающее событие для нее. Оно подразумевало, что Джеральд Крич станет ее любовником. И хотя она упиралась, не желая принимать такое условие, но в душе знала, что пойдет. Гудрун тянула время. Вспоминая с болью в душе пощечину и поцелуй, она говорила себе: «В конце концов, что в этом такого? Пусть поцелуй. Пусть даже пощечина. Что за дело? Все это мгновения — промелькнули, и нет их. Я могу перед отъездом посетить Шортлендз, хотя бы для того, чтобы увидеть дом собственными глазами». В ней жило ненасытное любопытство — ей хотелось все знать и видеть самой.

Хотелось также взглянуть на Уинифред. Услышав в ту ночь голос девочки с парохода, она почувствовала мистическую связь с ней.

Гудрун беседовала с отцом девочки в библиотеке. Потом он послал за дочерью. Она пришла в сопровождении гувернантки.

— Уинни, это мисс Брэнгуэн, она любезно согласилась давать тебе уроки рисования и лепки — будешь лепить своих любимых животных, — сказал отец.

Девочка взглянула с интересом на Гудрун, потом сделала шаг вперед и, не глядя в лицо, протянула руку. Под детской сдержанностью скрывалось абсолютное sang froid[71] и равнодушие, даже некоторая безотчетная грубость.

— Здравствуйте! — сказала девочка, не поднимая глаз.

— Здравствуй! — сказала Гудрун.

Уинифред отступила, и Гудрун представили гувернантку-француженку.

— Прекрасный день для прогулки, — весело сказала гувернантка.

— Просто замечательный, — отозвалась Гудрун.

Уинифред наблюдала за ними со стороны. Новое знакомство ее забавляло, но пока оставалось неясным, что представляет собой гостья. Девочка знала многих людей, но мало кто что-то значил для нее. К гувернантке Уинифред относилась как к пустому месту, она просто мирилась с ее пребыванием в доме и с легким презрением, с равнодушием высокомерного ребенка соглашалась терпеть ее минимальную власть над собой.

— Что скажешь, Уинифред? — спросил отец. — Разве ты не рада мисс Брэнгуэн? Она делает деревянные и глиняные фигурки животных и птиц. Они так хороши, что о них пишут в газетах и превозносят до небес.

Уинифред слабо улыбнулась.

— Кто тебе это сказал, папочка? — спросила она.

— Кто сказал? Гермиона сказала и Руперт Беркин.

— Вы их знаете? — спросила Уинифред, не без вызова поворачиваясь к Гудрун.

— Знаю, — ответила та.

Уинифред немного перестроилась. Она была готова относиться к Гудрун как к одной из прислужниц. Теперь ей стало ясно, что их отношения будут скорее дружественными. Это ее обрадовало. Слишком много было вокруг людей, занимавших по отношению к ней более низкое положение. С ними девочка держалась снисходительно, с добродушным юмором.

Гудрун была совершенно спокойна. Она не придавала большого значения этому визиту и относилась к нему скорее как к театральному зрелищу. Однако Уинифред была независимым, ироничным ребенком, и Гудрун понимала, что той в жизни придется трудно. Девочка понравилась ей и заинтересовала. При первой встрече обе чувствовали себя неловко. Ни Уинифред, ни ее будущая учительница не обладали светским тактом.

Однако вскоре они встретились в мире игры и фантазии. Уинифред признавала только похожих на себя людей — веселых и насмешливых. К любимым животным она относилась серьезно, все же остальное вызывало у нее веселую иронию. Что до питомцев, то на них она выплескивала всю нежность и дружеское участие, — прочие отношения принимала как скучную неизбежность.

У нее была собака — пекинес по кличке Лулу, девочка его очень любила.

— Давай нарисуем Лулу, — предложила Гудрун, — и постараемся показать, что есть в нем такого, чего нет в других собаках.

— Лапочка! — воскликнула Уинифред и, бросившись к собаке, сидевшей с задумчивым видом на каминной плите, покрыла поцелуями ее пучеглазую мордочку. — Милый, хочешь, тебя нарисуют? Хочешь, мамочка нарисует твой портрет? — Она радостно засмеялась, повернулась к Гудрун и сказала: — Давайте!

Они взяли карандаши, бумагу и приготовились рисовать.

— Красавец мой! — воскликнула Уинифред, тиская собаку. — Сиди смирно, а мамочка нарисует тебя. — Пучеглазая собака смотрела на девчушку с печальным смирением. Уинифред горячо расцеловала Лулу и сказала: — Интересно, что у меня получится? Уверена, ничего хорошего.

Рисуя, она тихо хихикала, иногда у нее вырывалось:

— Радость моя, какой же ты красивый!

Со смехом Уинифред бросалась обнимать пекинеса, она выглядела при этом виноватой, как будто обижала его. Песик сидел не шевелясь, с выражением вынужденной старческой покорности на темной плюшевой мордочке. Уинифред рисовала неторопливо, склонив голову набок; напряженная тишина обволакивала ее, в глазах застыло озорное выражение. Казалось, она колдует. Но вот девочка закончила рисовать, перевела взгляд с собаки на рисунок и воскликнула с неподдельным сожалением и одновременно с озорным лукавством:

— Красавец мой, зачем это все?

Она сунула рисунок собаке под нос. Лулу отвел мордочку в сторону, как бы переживая чувство обиды и разочарования, а девочка порывисто расцеловала выпуклый лобик.

— Это Лулу! Это малыш Лулу! Взгляни на рисунок, дорогой! Взгляни на свой портрет — его нарисовала мамочка!

Уинифред сама бросила взгляд на рисунок и засмеялась. Потом еще раз поцеловала собаку и со скорбным видом направилась к Гудрун, чтобы теперь показать рисунок ей.

На бумаге было гротескное изображение смешного зверька. Рисунок был настолько живой и комичный, что Гудрун не могла не улыбнуться. Стоя рядом, Уинифред радостно хихикала и говорила:

— Совсем не похоже, правда? Он гораздо красивее. Он так прекрасен, Лулу, прелесть моя. — И она опять бросилась обнимать погрустневшую собаку. Пекинес смотрел на маленькую хозяйку печальными глазами, укоризна во взгляде несколько смягчалась его преклонным возрастом. Девочка порхнула назад к рисунку и засмеялась от удовольствия.

— Совсем не похоже, правда? — сказала она Гудрун.

— Нет, очень похоже, — ответила Гудрун.

Девочка бережно держала в руках рисунок, всюду носила его с собой и смущенно предлагала всем посмотреть.

— Посмотри! — сказала она и сунула отцу рисунок.

— Да это же Лулу! — воскликнул он, с удивлением рассматривая изображение. Его дочь, стоя рядом, издала довольный смешок.

Когда Гудрун впервые пришла в Шортлендз, Джеральд был в отъезде. Но в первое же утро после возвращения он ждал ее прихода. Утро было теплое и солнечное. Джеральд бродил по саду, разглядывая цветы, которые проклюнулись в его отсутствие. Он был, как всегда, подтянут, чисто выбрит, белокурые волосы, вспыхивающие золотом на солнце, тщательно причесаны на косой пробор, короткие светлые усики аккуратно подстрижены, в глазах — добрая озорная усмешка, которая многих вводила в заблуждение. Он был в трауре, одежда хорошо сидела на его плотном теле. Однако когда он останавливался перед клумбами, любуясь цветами, отчуждение и тревога обволакивали его, словно ему чего-то не хватало.

Джеральд не заметил, как подошла Гудрун. На ней было синее платье и желтые шерстяные чулки, как у детей из сиротского приюта. Джеральд смотрел на нее с удивлением. Ее чулки всегда приводили его в замешательство. Бледно-желтые чулки и тяжелые черные туфли. Уинифред — она играла в саду с гувернанткой и собаками — мигом подлетела к Гудрун. На девочке было платье в черно-белую полоску. Волосы были подстрижены довольно коротко и доходили полукругом до плеч.

— Сегодня мы будем рисовать Бисмарка, да? — спросила она, беря Гудрун под руку.

— Хорошо. Тебе этого хочется?

— Да! Очень! Просто ужасно! Сегодня Бисмарк чудо как хорош — такой энергичный. А какой большой — прямо лев! — Девочка насмешливо захихикала над таким преувеличением. — Настоящий царь зверей.

— Bonjour, Mademoiselle[72], — приветствовала Гудрун француженка, изогнувшись в легком поклоне, такие поклоны Гудрун терпеть не могла.

— Winifred veut tant faire le portrait de Bismarck! Oh, mais toute la matinée… «Сегодня утром мы будем рисовать Бисмарка!» — говорит она. С est un lapin, n’est-ce pas, mademoiselle[73]?

— Oui, c’est un grand lapin blanc et noir. Vous ne l’avez par vu[74]? — спросила Гудрун на хорошем, но несколько тяжеловатом французском.

— Non, mademoiselle, Winifred n’a jamais voulu me le faire voir. Tant de fois je lui ai demandé, «Qu’est-ce donc que ce Bismarck, Winifred?» Mais elle n’a pas voulu me le dire. Son Bismarck, c’était un mystère[75].

— Oui, c’est un mystère! Мисс Брэнгуэн, подтвердите, что Бисмарк — загадка, — воскликнула Уинифред.

— Бисмарк — загадка, Bismarck, c’est un mystère, der Bismarck, er ist ein Wunder[76] — Эти слова Гудрун произнесла как магическую формулу.

— Ja, er ist ein Wunder, — повторила Уинифред с наигранной серьезностью, из-под которой так и рвался озорной смех.

— Ist er auch ein Wunder?[77] — с легкой насмешкой спросила гувернантка.

— Doch[78]! — равнодушно отрезала Уинифред.

— Doch ist er nicht ein König[79]. Бисмарк не был королем, Уинифред. Он был всего лишь… il n’était que chancelier[80].

— Qu’est-ce qu’un chancelier?[81] — поинтересовалась Уинифред, и в голосе ее сквозил налет презрительного равнодушия.

— A chancelier — это канцлер, что-то вроде судьи, — сказал Джеральд, подходя и пожимая руку Гудрун. — Скоро вы сложите о Бисмарке песню, — прибавил он.

Гувернантка немного выждала и сделала осторожный поклон, приветствуя хозяина.

— Выходит, вам не показывают Бисмарка, мадемуазель? — сказал Джеральд.

— Non, Monsieur[82].

— Очень плохо с их стороны. Что вы собираетесь с ним сделать, мисс Брэнгуэн? Предлагаю отнести его на кухню и зажарить.

— Не надо! — воскликнула Уинифред.

— Мы будем его рисовать. Надо только его найти, — сказала Гудрун.

— Найти, четвертовать, приготовить и подать к столу, — продолжал дурачиться Джеральд.

— Нет, ни за что! — выкрикнула Уинифред с хохотом.

Гудрун отозвалась на шутку — она подняла на Джеральда глаза и улыбнулась. Тело его расслабилось, согрелось от ее улыбки. Они обменялись взглядами, понятными без слов.

— Вам понравился Шортлендз? — спросил он.

— Очень, — небрежно ответила Гудрун.

— Рад этому. Вы обратили внимание на цветы?

Он повел ее за собой по тропе. Она послушно шла. Уинифред тоже увязалась, шествие замыкала гувернантка. Они остановились перед блестящими с прожилками цветами.

— Как они прекрасны! — вырвалось у Гудрун. Она не могла отвести от цветов взгляда. Странно, но ее благоговейное, почти экстатическое восхищение цветами успокоило Джеральда. Гудрун наклонилась, нежно и бережно коснулась цветка. Ему было легко и радостно смотреть на нее. Она распрямилась и взглянула на него своими впитавшими яркую красоту цветов глазами.

— Что это за цветы? — спросила она.

— Кажется, разновидность петуний, — ответил он. — Точно не знаю.

— Я их впервые вижу, — сказала Гудрун.

Они стояли, остро ощущая связь между собой. Он знал, что влюблен в нее.

Гудрун помнила о стоявшей рядом француженке, чем-то напоминающей жука, она все замечала и делала выводы. Гувернантка сказала Уинифред, что надо найти Бисмарка, и они удалились.

Джеральд смотрел им вслед, не упуская, однако, из поля зрения великолепную Гудрун, неподвижно стоявшую на тропе в щелковистом кашемировом платье. Какое, должно быть, нежное и упругое у нее тело! Картины одна соблазнительнее другой возникли в его сознании, она казалась ему всех желаннее, всех прекраснее. Ему хотелось лишь приблизиться к ней — ничего больше. Ой уже был не он, а существо, которое должно подойти к ней и вручить себя.

Одновременно он отметил хрупкую, изящную фигурку гувернантки, похожую на элегантного жука, — тонкие лодыжки, туфли на высоких каблуках, отлично сидящее платье из черной блестящей ткани, высоко и красиво убранные волосы. Как отвратительна эта ее ухоженность! Просто омерзительно!

И все же он восхищался гувернанткой. Она полностью соответствовала общепризнанным стандартам. Его не могло не раздражать, что Гудрун, зная, что в семье траур, пришла в одежде яркой, кричащей окраски. Как попугай! В точности — попугай! Он следил, как она медленно отрывает ноги от земли. Бледно-желтые чулки, темно-синее платье. Но это ему нравилось. Очень нравилось. В ее одежде он чувствовал вызов, она бросала вызов всему миру. И он улыбнулся, словно при звуке трубы.

Гудрун и Уинифред прошли через дом и вышли на задний двор, где располагались конюшни и постройки, стоявшие отдельно от главного здания. Было тихо и пустынно. Мистер Крич ушел на прогулку, конюх провел мимо них коня Джеральда. Гудрун и девочка подошли к стоявшей в углу клетке, где сидел крупный черно-белый кролик.

— Правда, красивый? Только посмотрите, как он слушает! Какой у него глупый вид! — рассмеялась Уинифред и прибавила: — Дадим ему послушать, пусть послушает, он так сосредоточенно это делает, правда, дорогой Бисмарк?

— Его можно оттуда вынуть? — спросила Гудрун.

— Он очень сильный. Невероятно сильный. — Склонив голову, девочка смотрела на Гудрун, как бы прикидывая, по плечу ли ей справиться с кроликом.

— Но попробовать можно?

— Как хотите. Только он ужасно брыкается.

Они взяли ключ, чтобы отпереть клетку. Кролик сорвался с места и стал носиться кругами, как полоумный.

— Иногда он жутко царапается, — воскликнула Уинифред в волнении. — Ой, только взгляните, разве он не чудо? — Кролик в страшном волнении бросался из стороны в сторону. — Бисмарк! — позвала девочка, возбуждение ее нарастало. — Какой ты плохой! Просто гадкий! — Уинифред подняла глаза на Гудрун, стесняясь своей реакции. Гудрун насмешливо улыбнулась. Уинифред издала странный низкий звук, говорящий о крайнем волнении. — Он успокоился! — воскликнула она, увидев, что кролик замер в дальнем углу клетки. — Теперь мы его поймаем? — взволнованным, завороженным голосом прошептала девочка, она во все глаза глядела на Гудрун и подходила все ближе. — Теперь мы его поймаем, — с веселым смехом пообещала она себе.

Открыли дверцу клетки, Гудрун просунула внутрь руку и ухватила за длинные уши большого пушистого кролика — тот все еще сидел, припав к полу клетки. Кролик упирался, все плотнее прижимаясь к доскам. Когда Гудрун его вытаскивала, кролик царапал пол, пытаясь удержаться. Но вот он повис в воздухе, отчаянно брыкаясь, крупное сильное тело яростно сжималось и распрямлялось, как пружина. Гудрун держала этот черно-белый вихрь на расстоянии вытянутой руки, отвернув в сторону лицо. Кролик был так фантастически силен, что Гудрун ничего не могла с ним сделать и только с трудом удерживала в таком положении. Она теряла терпение.

— Бисмарк, Бисмарк, как плохо ты себя ведешь, — испуганно говорила Уинифред. — Бросьте его, он негодник.

Гудрун такого не ожидала: в ее руках оказался ураган — не меньше. Лицо ее стало багровым, она чуть не тряслась от ярости. Гнев пронзил ее, как молния пронзает дом, она не знала, что делать. Глупость животного, его бессмысленное поведение ужасно ее злили; острыми когтями кролик исцарапал ей запястья, и теперь в Гудрун не осталось никакой жалости к зверьку.

Джеральд появился на заднем дворе, когда она пыталась засунуть кролика под мышку. Он подсознательно почувствовал ее ярость.

— Надо было поручить это слугам, — сказал он, торопливо подходя к Гудрун.

— Он такой ужасный! — Уинифред тоже была почти не в себе.

Крепкими, мускулистыми руками Джеральд взял кролика за уши и освободил Гудрун.

— Он просто чудовищно силен! — с ненавистью выкрикнула Гудрун высоким неестественным голосом, похожим на крик чайки.

Кролик свернулся клубком и, неожиданно распрямившись, постарался лягнуть Джеральда. Ход был просто гениальным. Гудрун видела, как напрягся Джеральд, в его глазах блеснула ярость.

— Я давно знаком с этими мерзавцами, — сказал он.

Неутомимый зверек снова с силой взбрыкнул, распластавшись на мгновение в воздухе, как летящий дракон, затем опять свернулся, затаив свою невероятную силу и взрывную мощь. Державший кролика Джеральд выдержал повторный натиск, только покачнулся и побелел от внезапной вспышки гнева. В мгновение ока он схватил свободной рукой кролика за горло и стал душить. Зверек издал пронзительный, полный предсмертного ужаса визг. Он конвульсивно бился в руках Джеральда, судорожно царапал его запястья и рукава, неистово сучил лапками, раскрыв белоснежное брюшко, но тут Джеральд решительным движением сунул его под мышку. Кролик сник и съежился. Лицо Джеральда осветилось улыбкой.

— Трудно представить, что кролик может быть таким сильным, — сказал Джеральд, глядя на Гудрун. Глаза ее были темнее ночи, отчего лицо казалось особенно бледным, — сущий призрак. Похоже, ее сознание помутилось от жуткого визга кролика во время короткой схватки. Джеральд смотрел на нее, и лицо его все ярче мерцало беловатым сиянием.

— Не очень он мне и нравится, — протянула Уинифред. — Лузи я люблю больше. Бисмарк противный.

По лицу Гудрун пробежала улыбка — ей стало лучше. Но она понимала, что раскрыла себя.

— Какой жуткий визг они издают, — воскликнула она тем высоким голосом, который так похож на крик чайки.

— Отвратительный.

— Не надо было глупить, когда тебя собирались вытащить, — говорила Уинифред, протягивая руку и осторожно касаясь кролика, безжизненно торчащего под мышкой у Джеральда, — она хотела убедиться, жив ли зверек.

— Он ведь не сдох, правда, Джеральд? — спросила она.

— Нет, хотя заслуживает смерти, — ответил он.

— Еще как заслуживает! — воскликнула девочка, его слова ее очень рассмешили. Теперь она увереннее дотронулась до кролика. — Как часто бьется его сердечко. Разве он не смешной? Ужасно смешной.

— Куда его отнести? — спросил Джеральд.

— В садик, — сказала Уинифред.

Гудрун смотрела на Джеральда потемневшими глазами, этот странный взгляд был полон тайного знания, он о чем-то молил, это был взгляд существа, целиком пребывавшего в его власти, хотя со временем положение могло измениться. Джеральд не знал, что сказать. Он чувствовал это взаимное дьявольское узнавание и понимал: надо как-то скрыть свои чувства. В его жилах скопилась бешеная энергия, женщина же выглядела слишком хрупкой, чтобы совладать с его чудовищным по силе, таинственным бледным огнем. Джеральд ощущал неуверенность, он испытывал приступы страха.

— Он сделал вам больно? — спросил Джеральд.

— Нет, — ответила она.

— Глупое животное, — сказал Джеральд и отвернулся.

Они пришли в маленький дворик, окруженный кирпичным потрескавшимся забором, в расщелинах которого росла желтофиоль. Мягкая, тонкая прошлогодняя трава устилала землю ковром, над головой сияло голубое небо. Джеральд швырнул кролика на землю. Тот не двигался. Гудрун с испугом смотрела на кролика.

— Почему он сидит неподвижно? — воскликнула она.

— Затаился, — ответил Джеральд.

Гудрун подняла на него глаза, по ее бледному лицу пробежала презрительная усмешка.

— Ну не болван ли он? — воскликнула она. — Законченный болван! — От ее недоброй насмешливости у Джеральда закружилась голова. Она глядела снизу вверх на него, и он в очередной раз прочел в ее глазах насмешливое узнавание. Между ними существовала связь, неприятная для них обоих. Отвратительные, порочные тайны связывали их.

— Сильно этот негодяй вас поцарапал? — спросил Джеральд. Он обнажил белую мускулистую руку, на ней краснели глубокие порезы.

— Какой кошмар! — воскликнула Гудрун, залившись краской при виде ужасного зрелища. — По сравнению с этим у меня сущие пустяки.

Она подняла руку и показала глубокую царапину на шелковистой белой коже.

— Ну и дьявол! — не удержался Джеральд. Увидев длинную багровую царапину на нежной коже, он, казалось, многое узнал о женщине. Ему не хотелось прикасаться к ней. Сначала надо как следует подумать. Похоже, длинный кровоточащий порез прошел через его мозг и, разорвав сознание, ворвался в немыслимо алый эфир подсознания, где таились непристойные желания.

— Вам не очень больно? — спросил он, в его голосе сквозила забота.

— Совсем не больно, — отозвалась она.

Кролик, который до сих пор сидел неподвижно, прижавшись к земле, — пушистый комочек, похожий на цветок, — вдруг пробудился к жизни. Словно пуля, выпущенная из ружья, он понесся кругами — этот меховой метеорит раз за разом совершал облет дворика, застав всех врасплох. Люди стояли пораженные, опасливо посмеиваясь, словно кролик действовал по внушению неизвестной волшебной силы. Вихрем носился он по траве у старой кирпичной стены — круг за кругом.

И вдруг он замедлил бег, заковылял, путаясь в траве, и наконец замер, размышляя, что делать дальше, — его нос подрагивал, как пух на ветру. Немного выждав, пушистый комок, следя за ними черным глазком, — хотя, может быть, им это просто казалось, — опять заковылял вперед и вскоре, остановившись, принялся с обычной кроличьей жадностью щипать траву.

— Да он просто псих, — сказала Гудрун. — Совсем свихнулся.

Джеральд рассмеялся.

— Вопрос в том, что есть безумие, — сказал он. — Не думаю, что у кроликов такое поведение считается ненормальным.

— Значит, вы не считаете его психом? — спросила она.

— Нет. Он просто кролик.

По его лицу пробежала странная улыбка, в ней было что-то непристойное. Глядя на него, Гудрун понимала, что и он, и она знают нечто, известное только им. На какое-то мгновение она ощутила смущение.

— Слава богу, что мы не кролики, — пронзительным высоким голосом чуть ли не выкрикнула она.

Улыбка сильнее обозначилась на его лице.

— Не кролики? — переспросил он, не спуская с нее глаз.

Ее лицо медленно расплылось в столь же непристойную улыбку.

— Ах, Джеральд, — отозвалась Гудрун резко, почти по-мужски, — мы те же кролики и даже хуже. — В ее взгляде была шокирующая беспечность.

Он почувствовал себя так же, как в тот раз, когда она ударила его по лицу, или скорее как если бы разрывала грудь — методично, неумолимо. Джеральд отвернулся.

— Ешь, ешь, мой милый, — приговаривала Уинифред, подкрадываясь к зверьку, чтобы его погладить. Он неспешно заковылял от нее. — Дай мамочке погладить твою пушистую спинку, дорогой, она просто волшебная на ощупь…

Глава девятнадцатая

В лунном свете

После болезни Беркин уехал на юг Франции. Он никому не писал, и никто ничего о нем не знал. Урсула осталась в одиночестве, ей казалось, что жизнь кончилась. Из мира словно ушла вся надежда. Каждый человек был как маленький утес, и волны пустоты поднимались с приливом все выше. Только одна она была настоящей — скала, омываемая морской водой. Все остальное не существовало. Она же была вся в себе — несгибаемая и равнодушная.

Это презрительное стойкое равнодушие — все, что ей осталось. Мир стал серым местом, где не происходило ничего интересного. Она ни с кем не виделась, ни с кем не вступала в контакт. Все вокруг вызывало у нее отторжение и презрение. Всей душой, всем сердцем чувствовала она отвращение, неприязнь к людям — взрослым людям. Только дети и животные рождали у нее добрые чувства. Детей она любила пылко, но снисходительно. Их хотелось тискать, защищать, давать им жизнь. Однако такая любовь, в основе которой лежали жалость и безысходность, воспринималась ею как источник рабства и боли. Больше всего на свете она любила животных: ведь они, как и она, были одинокими по самой природе. Урсула любила смотреть на пасущихся в лугах лошадей и коров. Там каждый был самодостаточным, таинственным и одиноким. Их не касались отвратительные нормы и правила, существующие в обществе. Они не были способны на сентиментальные чувства и трагедии — то, что терпеть не могла Урсула.

С людьми, которых ей приходилось встречать, Урсула вела себя приветливо и учтиво, почти услужливо, но никого не могла этим обмануть. Каждый или каждая инстинктивно ощущали насмешливое презрение к себе. Она имела зуб против человечества. Слова с корнем «человек» были ей глубоко отвратительны.

Презрительное, безотчетно-ироничное отношение ко всему невидимой броней окружало ее сердце.

Она думала, что любит, думала, что любовь переполняет ее. Такой она себя видела. Но необычная живость поведения, удивительное, идущее изнутри сияние, говорящее о внутренней силе, были лишь признаками высшего отречения, и ничем больше.

Порой она смягчалась и шла на уступки — тогда ей хотелось чистой любви, одной только чистой любви. Состояние непрерывного отречения было большим напряжением, можно сказать, страданием. Безумное желание обрести чистую любовь захлестывало ее в очередной раз.

Однажды вечером Урсула, не в силах больше выносить ставшее уже привычным страдание, вышла из дома. Тот, кто запрограммирован на разрушение, должен умереть. Это знание окончательно сложилось в ее сознании. И определенность принесла освобождение. Если сама судьба решает, чей час пробил, то чего беспокоиться ей, зачем ставить на себе крест. Она совершенно свободна и вольна искать спутника где-нибудь в другом месте.

Урсула направилась к мельнице. Она подошла к озеру Уилли-Уотер, которое за прошедшее после несчастного случая время снова наполнилось, повернула и пошла лесом. Близился вечер, сгущались сумерки. Но она и не думала бояться, хотя у нее были все основания для этого. Здесь, среди деревьев, далеко от людей, царил поистине волшебный покой. Там, где находишь полное одиночество, где нет намека на пребывание людей, лучше всего себя чувствуешь. Урсулу пугала сама жизнь, ужасали люди.

Она вздрогнула: ей привиделось что-то справа между стволами. Казалось, кто-то таинственный следит за ней, прячась в лесу. Ей стало жутко. Но это была всего лишь луна, она вставала за редкими деревьями. Бледная, мертвенная улыбка делала луну особенно загадочной. От нее нельзя скрыться. Никому — ни ночью, ни днем не скрыться от такого вот зловещего лика — высокомерно улыбающегося, победного и ликующего. Урсула прибавила шаг, съежившись под лучами бледного светила. Но прежде чем повернуть домой, она собиралась взглянуть на пруд у мельницы.

Урсула не хотела идти через двор, боясь потревожить собак, и потому пошла вдоль холма, чтобы потом спуститься по склону к пруду. Луна в полную силу сияла на открытом небе — в ее свете Урсуле было не по себе. На земле поблескивали шкурки пробегавших кроликов. Вечер был прозрачный, как хрусталь, и очень тихий. Вдали послышалось блеяние овцы.

Она свернула к высокому, заросшему ольхой берегу, с радостью укрывшись в тени от преследовавшего ее лунного света. Стоя на крутом берегу, она облокотилась на шершавый ствол дерева и смотрела на пруд, мирно серебрившийся в свете луны. Однако по непонятной причине зрелище не доставляло ей радости и ничего не давало душе. Она слышала шум воды в шлюзе. Ей хотелось чего-то еще, совсем другого вечера без этого жесткого, холодного лунного света. Ей казалось, что она слышит, как стенает ее душа, как горько она жалуется.

У воды мелькнула тень. Наверное, Беркин. Выходит, он неожиданно вернулся. Урсула приняла это как должное, его приезд не имел для нее значения. Она села среди молодой поросли ольхи, смутно вырисовывающейся в темноте, шум воды в шлюзе не прекращался — казалось, это образуется вечерняя роса. Островки были едва видны, тьма скрыла и береговой камыш — лишь изредка отблеск лунного света слабо освещал отдельные растения. Вот выпрыгнула из воды, сверкнув чешуей, рыбка. То и дело вспыхивающий в ночной прохладе свет раздражал Урсулу. Ей хотелось, чтобы вокруг был полный мрак, тишина и покой. Темная, казавшаяся маленькой фигура Беркина приближалась, лунный свет играл в его волосах. Он был совсем близко, но это ее не трогало. Он не знал, что она находится рядом. А что, если он станет делать что-то, не предназначенное для чужих глаз, — ведь он думает, что тут один? Впрочем, какое это имеет значение? Разве важно, что он будет делать? Какие могут быть секреты — мы все одинаковы. О каких тайнах можно говорить, когда все всем известно?

Идя по берегу, Беркин машинально трогал высохшие стебли цветов и бессвязно что-то бормотал.

— Уйти некуда, — говорил он. — Нет такого места. Можно уйти только в себя.

Он бросил в воду засохший стебель.

— Антифон…[83] Вам лгут, а вы отвечаете. Не будь на свете лжи, зачем тогда правда? Ничего не пришлось бы доказывать…

Беркин стоял неподвижно, смотрел на воду и бросал в нее сухие стебли.

— Кибела… будь ты проклята! Ненавистная Syria Dea[84]! Никто ей не завидует! А что еще есть?..

При звуках его голоса, одиноко звучавшего в тишине, Урсуле захотелось громко, истерически захохотать. Как это смешно!

Беркин стоял и смотрел на воду. Потом наклонился, поднял камень и резким движением швырнул его в пруд. Урсула видела, как вздрогнуло и закачалось на воде яркое отражение луны, как оно исказилось — словно каракатица выбросила при виде опасности облачко жидкости или фосфоресцирующий полип пульсировал перед глазами.

Смутный силуэт застыл у воды; некоторое время мужчина вглядывался в даль, затем наклонился и стал шарить на земле. Последовал новый всплеск, взрыв света, луна в воде разорвалась на кусочки — огненные хлопья разлетелись во все стороны. И тут же огоньки белыми птичками беспорядочно побежали по воде навстречу стерегущим их темным волнам. Те, которым удалось пробиться, искали прибежище на берегу, темные же волны устремились к середине пруда. Там, в самом центре, сверкало и колыхалось частично разрушенное лунное отражение — огненное пятно дрожало, яростно сопротивляясь распаду, и потому сохраняло свою целостность. Казалось, оно удерживает ее путем мучительных усилий. Отражение становилось все четче, оно восстанавливалось, вечная, незыблемая луна победила. Разлетевшийся по воде свет возвращался тонкими лучиками назад к возродившейся луне, она же покачивалась на воде с горделивым видом.

Беркин стоял и наблюдал, пока пруд не успокоился и луна не стала вновь безмятежно смотреться в него. Тогда с чувством удовлетворения он стал искать новые камни. Урсуле не надо было видеть Беркина, чтобы почувствовать его решимость. После очередного броска ее ослепили разорванные вспышки света, и почти сразу же полетел второй камень. Лунное отражение дрогнуло и разорвалось. Вспышки света огненными стрелами разлетелись в разные стороны, посредине воцарился мрак. Луна исчезла, оставив на поле сражения лишь отдельные пульсирующие блики и тени. Темные, мрачные волны колыхались на том месте, где раньше была луна, стирая даже память о ней. Светлые блики, словно яркие лепестки розы, разнесенные ветром, плясали на воде, не зная, куда устремиться на этот раз.

И все же они вновь упорно потянулись к центру, с завидным постоянством отыскивая путь на старое место. Беркин и Урсула были свидетелями того, как и на этот раз все успокоилось. Слышался только плеск набегавшей на берег воды. Беркин видел, как луна коварно восстанавливает свое отражение, видел, как сердцевина лунной розы крепко сбивается, притягивая к себе разбросанные лепестки, упорно возвращает их на прежнее место.

Но Беркин все не мог успокоиться. Как безумный, он опять принялся за свое. На этот раз он выбрал камни побольше и бросал их, один за другим, прямо в сердцевину бледной луны, пока вода глухо не заклокотала, а луна не исчезла, оставив всего лишь несколько разбросанных на поверхности бликов — без цели и смысла, точь-в-точь черно-белый калейдоскоп, возникший по чистой случайности. Ночной воздух рокотал от резких звуков, со стороны шлюза тоже доносился постоянный шум. Вспышки света возникали в самых необычных местах — вроде заводи у острова, в тени плакучих ив. Беркин стоял и слушал — теперь он был доволен.

Урсула оцепенела, разум покинул ее. Ей казалось, что она упала и излилась на землю, как вода. Опустошенная и недвижимая, она оставалась во тьме. Но и теперь знала, хоть и не видела этого, что в темноте беспорядочно пляшут редкие световые блики, тайно сплетаясь и оставаясь вместе. Они уже составили ядро — значит, опять станут одним целым. Постепенно все они сольются воедино, кружась, вибрируя, отступая, снова возвращаясь, делая вид, что им это вовсе не нужно; впрочем, каждый раз они все ближе к цели, с каждым новым лучиком ядро растет и дает больше света — наконец на воде появляется, покачиваясь, что-то вроде растерзанной розы. Неровная, потрепанная луна, вновь собранная воедино и восстановленная, пытается оправиться от потрясения, вновь обрести красивую форму и спокойствие, вновь стать цельной, величественной — в мире с собой и окружением.

Беркин медлил, не отходил от воды. Урсуле стало страшно при мысли, что он вновь станет бросать камни в луну. Она тихо спустилась вниз и подошла к нему со словами:

— Ты ведь не будешь больше кидать в нее камни?

— Ты давно здесь?

— Все это время. Так ты не будешь?

— Мне хотелось знать, сумею ли я навсегда прогнать ее отсюда, — сказал он.

— Это было ужасно, просто ужасно. Почему ты так ненавидишь луну? Она не сделала тебе ничего плохого.

— Разве это ненависть? — спросил он.

Они немного помолчали.

— Когда ты вернулся? — спросила Урсула.

— Сегодня.

— Почему не писал?

— Нечего было писать.

— Почему нечего?

— Не знаю. А что, нарциссы сейчас не цветут?

— Не цветут.

Снова воцарилось молчание. Урсула взглянула на отражение луны. Оно покачивалось, полностью восстановившись.

— Тебе помогло то, что ты был один? — спросила Урсула.

— Наверное. Точно не знаю. Но я оправился от болезни. А в твоей жизни было что-нибудь важное?

— Нет. Я думала об Англии и решила, что с меня хватит.

— Почему ты выбрала именно Англию? — удивился Беркин.

— Не знаю. Так вышло.

— Дело не в стране, — сказал он. — Франция еще хуже.

— Да, знаю. Но чувствую, что тут больше не могу.

Они отошли от берега и сели на выступающие корни деревьев. В этом молчании ему вдруг припомнилась красота ее глаз, иногда их наполнял свет, — он, как весна, сулил чудесные надежды. И Беркин медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, произнес:

— В тебе есть золотой свет, и я хочу, чтобы ты поделилась им со мной. — Его слова прозвучали так, словно он давно их обдумал.

Она изумилась и, казалось, отдалилась от него. Но сказанное было приятно.

— Что за свет? — спросила она.

Но он почувствовал робость и больше ничего не прибавил. Момент был упущен. К Урсуле подкралась печаль.

— Моя жизнь не состоялась, — заявила она.

— А-а, — отозвался он коротко, не желая это слушать.

— Такое чувство, будто никто меня никогда не любил, — продолжала она.

Он молчал.

— Ты, наверное, думаешь, — медленно произнесла она, — что я имею в виду физическую сторону любви? Это не так. Я хочу духовной близости с тобой.

— Понимаю. Тебя не устроит одна физическая близость. Я же хочу, чтобы ты передала мне свой дух — этот золотой свет, настоящую себя, какую ты не знаешь, дай мне этот свет…

Немного помолчав, Урсула ответила:

— Как это возможно? Ведь ты не любишь меня! Ты думаешь только о себе. Ты не хочешь помочь мне, однако хочешь, чтобы я помогла тебе. Весьма эгоистично.

Разговор требовал больших усилий со стороны Беркина, особенно тяжело ему было настаивать на том, чтобы она отказалась от себя.

— Тут другое, — сказал он. — Я помогаю тебе иначе, не через тебя, а каким-то другим образом. Мне хочется, чтобы мы были вместе и каждый позабыл о себе, чтобы мы были по-настоящему вместе, а это значит, что мы иначе просто не можем и нам не нужно удерживать друг друга.

— Нет, — не согласилась Урсула, немного подумав. — Ты эгоцентричен. Ты никогда не проявлял активности, никогда не сходил по мне с ума. На самом деле ты думаешь только о себе и своих делах. А я нужна тебе только для твоего удобства.

Ее слова охладили его пыл.

— Да что говорить! — сказал он. — Слова ничего не значат. Чувство либо есть, либо его нет.

— Ты меня даже не любишь, — воскликнула Урсула.

— Нет, люблю, — сердито возразил Беркин. — Но я хочу… — И словно заглянув в волшебное окно, он вдруг снова увидел в воображении этот дивный золотой весенний свет в ее глазах. Ему захотелось, чтобы они вместе оказались там, в этом мире великолепной безмятежности. Но какой смысл говорить ей, что он хотел бы, чтобы они оказались там? Право, какой смысл? Это должно происходить без всяких слов. Пытаться убеждать — поражение. Райскую птичку не поймать в сети, она сама должна свить в сердце гнездышко.

— Я всегда думала, что буду любимой, — и вот меня настигло разочарование. Ты не любишь меня. Не хочешь отказаться от себя ради меня. Ты сосредоточен только на себе.

Беркина охватила ярость при этих словах: «Не хочешь отказаться от себя». Мысли о райской птичке как пришли, так и ушли.

— Да, я не хочу отказываться от себя, потому что не вижу серьезной причины. Ведь тебе это нужно только ради удовлетворения женского тщеславия. Даже не ради себя самой. А мне наплевать на твое женское тщеславие, оно в моих глазах и гроша не стоит.

— Ха-ха! — рассмеялась Урсула. — Вот, значит, как ты меня воспринимаешь! И при этом у тебя хватает бесстыдства утверждать, что ты любишь!

Она поднялась в ярости, полная решимости идти домой.

— Ты хочешь пребывать в райском неведении, — сказала она, поворачиваясь к Беркину, наполовину скрытому в тени дерева. — Я поняла тебя. Ты хотел бы, чтобы я была твоей вещью, никогда бы не спорила, не высказывала своего мнения. Ты хочешь видеть меня просто вещью! Если именно это тебе надо, то найдется много женщин, согласных на подобную роль. Многие позволят топтать себя — иди к ним, если хочешь, иди!

— Нет, — в гневе возразил Беркин. — Я хочу другого. Хочу, чтобы ты избавилась от агрессивного самоутверждения, от тревоги и стремления настоять на своем, вот чего я хочу. Хочу, чтобы ты доверяла себе и дала волю своим чувствам.

— Дала волю своим чувствам! — насмешливо повторила Урсула. — Для меня это не проблема. Вот ты действительно не даешь волю чувствам, замкнулся и ощущаешь себя пупом вселенной. Ты… ты — как учитель в воскресной школе. Ты… ты проповедник.

В этом была доля истины, и потому Беркин заговорил жестко, не заботясь о чувствах девушки:

— Я имел в виду не чувства в дионисийском, экстатическом смысле, — сказал он. — Не сомневаюсь, на это ты способна. Но экстаз — дионисийский или любой другой — мне глубоко отвратителен. Не хочу уподобиться бегающей в клетке белке. Хочется, чтобы ты забыла о себе и просто жила, ни с кем не сражаясь, была бы радостной, уверенной и безмятежной.

— Это кто сражается? — насмешливо переспросила Урсула. — Кто постоянно настаивает на своем? Только не я!

В ее голосе слышалась не только насмешка, но усталость и горечь. Беркин немного помолчал.

— Хорошо, — сказал он. — Все мы не правы, когда настаиваем на своем. Так никогда не достичь согласия.

Они сидели под сенью деревьев недалеко от берега. Там, под листвой, было темнее, чем снаружи, но они этого не сознавали.

Постепенно пришло спокойствие, в их душах воцарился мир. Урсула неуверенно коснулась руки Беркина. Их руки сомкнулись в нежном пожатии, не требующем слов.

— Ты действительно любишь меня? — спросила она.

Он рассмеялся.

— Я бы назвал эти слова твоим боевым кличем, — сказал он, развеселившись.

— Почему? — воскликнула она весело, с живым интересом.

— Этот твой напор… Похоже на боевой клич воинов. «Ты любишь меня? Сдавайся или умри».

— Ничего похожего, — жалобно проговорила она. — Совсем ничего. Разве я не должна знать, любишь ли ты меня?

— Тогда узнай, и покончим с этим.

— Значит, любишь?

— Да. Я люблю тебя и знаю, что это навсегда. А раз навсегда, то зачем об этом говорить.

Урсула молчала, охваченная восторгом и сомнениями.

— Ты уверен? — спросила она счастливым голосом, теснее прижимаясь к нему.

— Абсолютно, так что теперь покончим с этим. Поверь мне, и покончим с этим наконец.

— С чем? — прошептала она все тем же счастливым голосом.

— С волнениями, — ответил Беркин.

Она еще теснее прижалась к нему. Он крепко обнимал ее и целовал нежно, ласково. Держать ее в объятиях, нежно целовать и ни о чем не думать, не иметь никаких желаний, не испытывать порывов — какой в этом покой, какая божественная свобода! Просто тихо сидеть рядом, сидеть вместе в мире и спокойствии — и это не сон, а растворенность в блаженстве. Это сладостное состояние, когда у тебя нет никаких желаний, когда ты не испытываешь никакого давления и тихо сидишь рядом с любимой, — и есть рай.

Прошло много времени, а она все сидела, прижавшись к нему, он же покрывал нежными поцелуями ее волосы, лицо, уши, такими нежными и легкими поцелуями, что ей казалось, будто это капельки росы. Теплое дыхание на ее шее растревожило Урсулу и вновь разожгло прежние страхи. Она приникла к нему, и Беркин почувствовал, как кровь быстрее забилась в ее жилах.

— Давай еще посидим, хорошо? — сказал он.

— Хорошо, — покорно согласилась она.

Она не отстранилась от него.

Потом все же отодвинулась и посмотрела на него.

— Нужно возвращаться домой, — сказала она.

— Нужно… как грустно, — отозвался он.

Урсула подалась вперед, подставляя губы для поцелуя.

— Правда, грустно? — шепнула она с улыбкой.

— Да, — ответил Беркин. — Хотелось бы вечно так сидеть.

— Вечно! Ты хочешь? — прошептала она, когда он ее целовал. И вдруг жарко забормотала: «Целуй меня, целуй!» — страстно прижимаясь к нему. Беркин целовал девушку, не забывая, однако, о своей идее, о своей цели. Ему хотелось нежного союза, и ничего другого — никакой страсти. И тогда Урсула высвободилась из его объятий, надела шляпку и пошла домой.

На следующий день Беркин ощущал тоску и неопределенное томление. Возможно, он был не прав. Возможно, не стоило раскрывать Урсуле свою цель, говорить, чего он от нее хочет. Была это всего лишь идея или проявление подлинного стремления? Если последнее, то почему он всегда говорил о необходимости чувственного удовлетворения? Одно не сходилось с другим.

Неожиданно он оказался перед выбором, который мог оказаться роковым. С одной стороны, он твердо знал, что не хочет дальнейших поисков в сфере чувственного, не хочет ничего таинственного и темного, чего не найти в обычной жизни. Ему вспомнились африканские культовые фигурки, которые он видел у Холлидея, — особенно одна из Западной Африки, высотой около двух футов, стройная, грациозная, выточенная из черного дерева, блестящая и изысканная. Высоко убранные волосы женщины формой напоминали дыню. Беркин прекрасно ее помнил: она была одной из его любимиц — длинное, изящное тело и маленькая, как у жука, головка, на шее круглые тяжелые обручи, словно голова — шест для метания. Он мысленно отметил художественную изысканность статуэтки, миниатюрную жучью головку, поразительно длинное изящное тело на коротких уродливых ногах, выпирающие ягодицы, слишком тяжелые для удлиненного, гибкого торса. Она знала то, чего не знал он. За ней стояли тысячи лет исключительно чувственного знания, полностью лишенного духовного начала. Тысячелетия прошли с тех пор, как таинственным образом сгинула ее раса, когда связь между чувствами и выраженной словами мыслью распалась, они ушли, оставив после себя лишь одно знание — чувственное. Тысячи лет назад то, что грозит ему сейчас, должно быть, случилось с этими африканцами: добродетель, святость, стремление к творчеству, радость труда — все это угасло, остался интерес только к знанию, получаемому через ощущения, сосредоточенному в одних только ощущениях, мистическому знанию распада и смерти, знанию, которым владеют жуки, живущие непосредственно в мире гниения и трупного разложения. Вот почему у статуэтки была жучья голова, вот почему египтяне обожествляли скарабеев[85], катавших перед собой шарики, — все по той же причине интереса к разложению и распаду.

Мы проходим долгий путь после смерти, начиная с того момента, когда душа, тяжко страдая, покидает тело, оставляет органическую оболочку, как падающий с дерева лист. Мы расстаемся с жизнью и надеждой, уходим от мира, творчества и свободы, вступаем на долгий африканский путь одного лишь чувственного познания — познания тайны смерти.

Беркин понимал теперь, что процесс этот очень долог: тысячелетия проходят после гибели творческого духа. Он понимал также, что не раскрыты еще величайшие тайны, плотские, безрассудные, отвратительные тайны, более темные, чем фаллический культ. Насколько дальше фаллического знания пошли в своей извращенной культуре жители Западной Африки? Намного дальше. Беркин вновь мысленно увидел женскую фигурку — вытянутое, длинное, очень длинное тело, неестественно тяжелые ягодицы, длинную, скованную обручами шею, жучье, с мелкими чертами лицо. Она находилась далеко за пределами фаллического знания — эта еле уловимая чувственная реальность, непостижимая в рамках фаллического культа.

Так что оставался этот внушающий ужас африканский путь, и его надо пройти. Но у белых народов он был другим. Белым народам, живущим ближе к арктическому северу, просторной абстракции из снега и льда, суждено постичь тайну смерти во льдах, в белой абстракции снега. Что же до жителей Западной Африки, находившихся во власти раскаленных песков смертоносной Сахары, то им было уготовано познать разрушительную силу солнца, тайну гниения под солнечными лучами.

Неужели оставалось только это? Значит, пришло время покончить со счастливым творческим существованием, выходит, настал этот момент? И творческий период закончился? И остался только этот непонятный, жуткий эпилог — познание разрушения, смерти, африканское знание, перенесенное в наш мир — светловолосых, голубоглазых северян?

Беркин подумал о Джеральде — одном из удивительных белокожих демонов севера, рожденных в тайне гибельного холода. Выходит, ему суждено и умереть в этой тайне — смерти от полного холода. Не был ли он вестником, знамением того, что весь мир растворится в снежной белизне?

Беркин почувствовал страх. Кроме страха, после всех этих размышлений он испытывал еще и усталость. Внезапно напряженная сосредоточенность ушла, он не мог больше думать об этих тайнах. Существовал еще один путь — свободы. Можно было войти в рай независимого существования, стать личностью, отдающей предпочтение свободе перед любовью и стремлением к брачному союзу, личностью, побеждающей взрывы эмоций; это восхитительное состояние гордого одиночества позволяет принимать на себя долгосрочные обязательства перед другими или другой, не сопротивляться узам любви, однако никогда не отказываться от своей независимости, как бы ни было сильно чувство.

Другой путь был. И следовало выбрать именно его. Но Беркин подумал об Урсуле. Какая она нежная и чувствительная, какая гладкая, почти атласная у нее кожа! Она на самом деле очень деликатная и впечатлительная. Почему он забыл об этом? Нужно немедленно идти к ней. Он должен просить ее стать его женой. Им нужно пожениться как можно скорее — взять на себя определенные обязательства, вступить в определенные отношения. Нужно тут же идти к ней и делать предложение. Нельзя терять ни минуты.

Беркин поспешил в Бельдовер, не чуя под собой ног. Вместо поселка, беспорядочно разбросанного на склоне холма, он вдруг увидел городок, как бы обнесенный крепостной стеной, а в нем прямые красивые улицы с шахтерскими домами. Беркин даже подумал, что городок похож на Иерусалим. Мир стал каким-то нереальным.

Розалинда открыла ему дверь. От неожиданности девочка вздрогнула, потом сказала:

— Сейчас позову отца.

С этими словами она удалилась, оставив Беркина в холле. Он стал разглядывать репродукции Пикассо[86], их недавно развесила здесь Гудрун. Когда вошел Уилл Брэнгуэн, опуская на ходу закатанные рукава рубашки, Беркин любовался видом земли на рисунках — под кистью художника она обрела колдовскую, чувственную плоть.

— Одну минуту, — сказал Брэнгуэн. — Сейчас надену пиджак. — И он ненадолго исчез. Вскоре вернулся и, приглашая гостя в гостиную, сказал:

— Прошу меня извинить. Я работал в сарае. Прошу пожаловать.

Беркин вошел в гостиную и сел. Он видел перед собой бодрого краснощекого мужчину с узким лбом и блестящими глазами, над чувственными, полными губами темнели аккуратно подстриженные усы. Как странно, что это человеческое существо! Что бы ни думал о себе сам Брэнгуэн, как бы ни красовался, это не имело значения. Беркин не мог разглядеть в нем ничего, кроме непонятной, лишенной смысла мешанины из страстей, желаний, в том числе подавленных, традиционных представлений и механических идей — все они сосуществовали в этом худощавом человеке с бодрым, оптимистическим выражением лица. Он почти достиг пятидесятилетия, а у него и сейчас в голове была та же путаница, что в двадцать лет. Как мог он быть отцом Урсулы, когда сам не состоялся как человек? Ему не дано быть настоящим родителем. Он мог передать по наследству только плоть, но не дух. Дух пришел к ней не от предков, а неведомо откуда. Ребенок — дитя тайны, в противном случае он остается неполноценным.

— А погодка вроде улучшается, — сказал Брэнгуэн после недолгой паузы. Между мужчинами не было ничего общего.

— Да, — согласился Беркин. — Два дня назад было полнолуние.

— Ага. Значит, вы верите, что луна влияет на погоду?

— Да нет. Я мало в этом смыслю.

— Знаете, что говорят? Луна и погода могут меняться одновременно, но сами изменения луны на погоду никак не влияют.

— Вот как? — отозвался Беркин. — Я этого не слышал.

Воцарилось молчание. Потом Беркин сказал:

— Наверное, я вам помешал? На самом деле я пришел к Урсуле. Она дома?

— Кажется, нет. По-моему, ушла в библиотеку. Пойду взгляну.

Беркин слышал, как он наводит справки в столовой.

— Ее нет, — сказал Брэнгуэн, вернувшись в гостиную. — Но она скоро придет. Вы хотели поговорить с ней?

Беркин взглянул на отца Урсулы ясным, удивительно спокойным взглядом.

— По правде сказать, я пришел сделать ей предложение.

В золотисто-карих глазах пожилого мужчины вспыхнул огонек.

— О? — только и произнес он и опустил глаза, не выдержав спокойного, твердого взгляда Беркина. — Так она ждала вас?

— Не думаю, — ответил Беркин.

— Нет? А я и не предполагал такого развития событий. — Брэнгуэн сделал неловкую попытку улыбнуться.

При чем тут «развитие событий», подумал Беркин, а вслух сказал:

— Пожалуй, это и в самом деле довольно неожиданно. — Но его отношения с Урсулой были так необычны, что он тут же прибавил: — Хотя не знаю…

— Значит, неожиданно? Вот как? — В голосе Брэнгуэна сквозило недоумение и даже досада.

— Только в каком-то смысле, — поправился Беркин.

Мужчины помолчали, а потом Брэнгуэн сказал:

— Она поступает как хочет.

— Я знаю, — спокойно отозвался Беркин.

Брэнгуэн снова заговорил, его громкий голос дрогнул от волнения:

— Хотя я предпочел бы, чтобы она в этом деле не спешила. Потом будет поздно локти кусать.

— Это никогда не поздно, — возразил Беркин.

— Что вы имеете в виду? — спросил отец Урсулы.

— Если один из супругов сожалеет, что вступил в брак, супружеству конец, — сказал Беркин.

— Вы так думаете?

— Да.

— Ну, что ж, это ваш взгляд на вещи.

«Возможно, и так. Что до вашего взгляда, Уильям Брэнгуэн, то он требует объяснений», — подумал про себя Беркин.

— Думаю, вы знаете, что мы за люди? И какое воспитание она получила?

«Не сомневаюсь, что ей здорово от тебя доставалось», — подумал Беркин, вспомнив, как наказывали в детстве его самого, а вслух повторил: — Знаю ли я, какое воспитание она получила?

Казалось, он нарочно злит Брэнгуэна.

— Уверяю, мы дали ей все, что нужно для девушки, все, что было в наших силах, — сказал Брэнгуэн.

— Нисколько не сомневаюсь, — заверил его Беркин.

Воцарилось опасное молчание. В отце Урсулы нарастало раздражение. Само присутствие Беркина было для него естественным раздражителем.

— И мне не хочется, чтобы она изменила заложенным в нее принципам, — сказал он изменившимся голосом.

— Что? — переспросил Беркин.

Односложное слово бомбой взорвалось в мозгу Брэнгуэна.

— Что! Да не верю я во все ваши новшества и новомодные идеи — суетитесь, прыгаете, как лягушки в банке. Мне это не нравится.

Беркин смотрел на него спокойным, ясным взглядом. Противостояние между мужчинами усиливалось.

— Но разве стиль моей жизни и мои идеи можно назвать новомодными? — спросил Беркин.

— Ваши идеи? — Брэнгуэн почувствовал, что попался. — Я не имел в виду конкретно вас, — поправился он. — Я просто хотел сказать, что мои дети воспитаны в соответствии с религиозными убеждениями, которых придерживаюсь я сам, и мне не хочется, чтобы они от них отходили.

Вновь наступило напряженное молчание.

— А если они пойдут дальше? — спросил Беркин.

Отец колебался, чувствуя, что попал в затруднительное положение.

— Что вы имеете в виду? Я хочу сказать всего лишь, что моя дочь… — И замолк, поняв тщетность своих усилий. Он видел, что запутался.

— Понимаю, — сказал Беркин. — Я никому не желаю зла и давить ни на кого не собираюсь. Урсула вольна делать что хочет.

Найти понимание не удалось, и на этот раз молчание воцарилось надолго. Беркину стало скучно. Отец Урсулы не умел мыслить логически, он повторял навязшие в ушах прописные истины. Глаза молодого человека остановились на лице пожилого мужчины. Брэнгуэн поднял голову и увидел, что Беркин смотрит на него. На лице отца отразились немой гнев, унижение и комплекс неполноценности.

— Вера — это одно, — сказал он. — Но я скорее предпочту увидеть дочерей мертвыми, чем в подчинении у первого мужчины, который их пожелает.

Недобрый огонек вспыхнул в глазах Беркина.

— На это я могу вам сказать только одно: если кто и будет в подчинении, то я, а не ваша дочь.

Опять возникла пауза. Отец пребывал в явном замешательстве.

— Да, конечно, она любит поступать по-своему, — сказал он. — Так всегда было. Я делал для них все, но кто это помнит? Они думают только о себе. Но она должна считаться и с нами — с матерью и со мной…

Брэнгуэн задумался.

— Вот что я вам скажу. Я предпочел бы скорее сам зарыть их в землю, чем видеть, что они живут той беспутной жизнью, какую многие ведут в наше время. Скорее сам зарыл бы…

— Но, видите ли, — медленно произнес Беркин, голос его звучал довольно устало: новый поворот в разговоре его не интересовал, — они вряд ли дадут вам или мне себя похоронить. Это невозможно.

Брэнгуэн смотрел на него с выражением бессильной ярости.

— Я не знаю, зачем вы пришли к нам, мистер Беркин, — сказал он, — не знаю, чего вам надо. Но мои дочери — это мои дочери, и мой долг — приглядывать за ними по мере сил.

Беркин нахмурился, в глазах появилась насмешка. Однако ему удалось сохранить выдержку. Мужчины помолчали.

— У меня нет возражений против вашего брака с Урсулой, — сказал наконец Брэнгуэн. — Я вообще ничего не решаю — как она сама захочет, так и будет.

Беркин отвернулся, он смотрел в окно, стараясь ни о чем не думать. К чему вообще этот разговор? Бессмысленно его поддерживать. Надо дождаться прихода Урсулы, поговорить с ней и уйти. Он не станет препираться с ее отцом. В этом нет необходимости, и сам он ни в коем случае не будет провоцировать ссору.

Мужчины сидели в полном молчании. Беркин с трудом осознавал, где находится. Он пришел, чтобы сделать предложение, — что ж, значит, он дождется Урсулы и все ей выложит. Каков будет ее ответ? Об этом Беркин не думал. Он скажет то, ради чего пришел сюда, — о том, что будет дальше, он не думал. Окружению, в которое попал, он не придавал никакого значения. Казалось, все предопределено. Сейчас Беркин мог думать только об одном. Все остальное отступило на задний план. Решение его проблемы зависело от случая.

Через какое-то время они услышали стук калитки и увидели, как Урсула поднимается по ступеням с книгами под мышкой. Выражение ее лица было, как обычно, безмятежным и рассеянным, это рассеянное выражение всегда выводило отца из себя: дочь словно была в другом месте, не участвуя в жизни семейства. Его сводила с ума ее способность созидать собственный духовный свет, не имеющий ничего общего с реальностью, и сиять в нем, словно ее освещало настоящее солнце.

Было слышно, как Урсула прошла в столовую и положила книги на стол.

— Ты принесла мне книгу для девушек? — спросила Розалинда.

— Принесла. Но я забыла, какую именно ты просила.

— Вот так ты всегда! — сердито воскликнула Розалинда. — Но как ни странно, ты принесла именно ту, что надо.

Следующую фразу она произнесла так тихо, что мужчины ее не расслышали.

— Где? — повысила голос Урсула.

Сестра снова что-то прошептала.

Брэнгуэн открыл дверь и позвал дочь сильным, грубоватым голосом:

— Урсула!

Она явилась на зов, еще не сняв шляпки.

— И вы здесь! Привет! — воскликнула она при виде Беркина, прикинувшись удивленной. Но он-то знал, что ей уже сообщили о его визите, и был поражен ее лукавством. От нее исходил все тот же необыкновенный лучистый свет, казалось, что действительность смущает ее, представляется нереальной, ведь она сама была целым сияющим миром.

— Наверное, я нарушила вашу беседу? — спросила она.

— Нет, всего лишь затянувшееся молчание, — сказал Беркин.

— Да ну? — рассеянно произнесла Урсула. Присутствие мужчин было для нее чем-то случайным, она думала о своем, а их просто не замечала. Это было завуалированным оскорблением, и отца оно всегда бесило.

— Мистер Беркин пришел не ко мне, а к тебе, — сказал отец.

— Правда? — воскликнула она все с тем же рассеянным видом, как будто слова отца относились не к ней. Затем, опомнившись, повернулась к Беркину и, глядя на него приветливо, хотя и несколько снисходительно, спросила: — Что-нибудь важное?

— Надеюсь, — шутливо отозвался Беркин.

— Он пришел сделать тебе предложение по всем правилам, — вмешался отец.

— О! — только и сказала Урсула.

— О! — передразнил ее отец. — Тебе больше нечего сказать?

Урсула поморщилась, словно от боли.

— Ты действительно пришел свататься? — спросила она Беркина, как бы принимая сказанное за шутку.

— Да, — сказал он. — Полагаю, я пришел сделать тебе предложение. — Произнося последнее слово, он почувствовал робость.

— Правда? — воскликнула она все так же рассеянно. Беркин понял, что мог с тем же успехом сказать что угодно. И все-таки она выглядела довольной.

— Да, — повторил он. — Я хотел… я хотел, чтобы ты согласилась стать моей женой.

Урсула взглянула на Беркина. В его глазах она прочла, что он хотел и не хотел этого. Урсула непроизвольно сжалась, словно Беркин видел ее насквозь и этим делал ей больно. Душа ее омрачилась, и она хмуро отвернулась, почувствовав себя изгнанной из своего лучезарного, уникального мира. Когда она пребывала в нем, любые контакты были для нее невыносимы.

— Вот как, — рассеянно отозвалась она, в ее голосе сквозили нерешительность и сомнение.

Сердце Беркина екнуло, его словно обдало огнем горечи. Его слова оставили ее равнодушной. Он снова ошибся. Она жила в своем самодостаточном мире. Он и его надежды только мешали ей. К этому времени отец Урсулы раскалился от бешенства. Всю жизнь ему приходилось мириться с таким ее отношением.

— Так что ты говоришь? — рявкнул он.

Дочь вздрогнула. Потом с некоторым испугом посмотрела на отца и сказала:

— Кажется, я ничего не говорила. — Она как будто боялась, что успела связать себя словом.

— Вот именно — ничего, — подтвердил разгневанный отец. — Не надо строить из себя идиотку. У тебя есть голова на плечах.

Урсула отшатнулась — выражение лица стало враждебным.

— У меня есть голова на плечах — что ты хочешь этим сказать? — повторила она сердитым голосом, в котором ощущалась затаенная неприязнь.

— Ты ведь слышала, о чем тебя спрашивают? — повысил гневно голос отец.

— Конечно, слышала.

— Ну, тогда отвечай! — гремел отец.

— Разве я обязана отвечать?

От такой наглости отец оцепенел, но промолчал, оставив слова дочери без комментариев.

— Нет никакой необходимости отвечать сразу, — попытался спасти положение Беркин. — Ответишь когда захочешь.

Ее глаза ярко вспыхнули.

— Почему я вообще должна что-то говорить? — воскликнула Урсула. — Ты решил это самостоятельно — ко мне твое решение не имеет никакого отношения. А теперь вы на пару запугиваете меня.

— Запугиваем тебя! Запугиваем тебя! — орал отец в бешенстве. — Как же, тебя запугаешь! А жаль, испугавшись, ты, может быть, стала бы вести себя приличнее. Запугиваем тебя! Как бы не так, упрямая эгоистка!

Урсула застыла посреди комнаты, лицо ее выдавало степень крайнего раздражения. Она готовилась дать отпор. Беркин посмотрел на нее. Он тоже был зол.

— Никто тебя не запугивает, — сказал он, в голосе сквозили нотки легкой досады.

— Еще как запугивает! — воскликнула она. — Вы оба на меня давите.

— Тебе так кажется, — сказал Беркин с иронией.

— Кажется! — завопил отец. — Да она просто самовлюбленная дура!

— Предлагаю отложить этот вопрос на неопределенное время, — сказал Беркин, поднимаясь со своего места.

И не дожидаясь ответа, вышел из дома.

— Дура! Дура! — зло кричал на Урсулу отец. Она вышла из комнаты и пошла вверх по лестнице, напевая про себя, хотя ее била дрожь, как после ожесточенной схватки. Из своего окна она видела, как Беркин идет по дороге. Ее удивила вспышка его гнева. Он был смешон, но она его боялась. Ей казалось, что она избежала опасности.

Отец остался сидеть внизу, с досадой и болью переживая свою беспомощность и унижение. После таких вот необъяснимых стычек с Урсулой ему казалось, что он находится во власти всех демонов разом. Он так ненавидел дочь, что ненависть поглощала его целиком. В его сердце царил ад. Брэнгуэн ушел из дома, чтобы хоть немного отключиться. Он понимал, что ему не избежать отчаяния, и потому незачем бороться, лучше уступить и пережить горькие минуты. Так он и сделал.

Урсула сохраняла спокойствие — она показала всем, чего стоит. Это повлияло на ее характер, она стала твердой и самодостаточной, как драгоценный камень. И еще радостной и неуязвимой, свободной и счастливой, — она полностью владела собой. Отцу предстояло научиться не замечать ее блаженную рассеянность, иначе он мог двинуться рассудком. Она так и светилась от радости, что имеет в распоряжении все, что нужно для ведения военных действий.

День за днем проводила она в этом радостном и естественном для нее состоянии, ни о ком не думая, кроме себя, — свои же интересы удовлетворяла легко и быстро. Мужчине трудно было находиться в это время подле нее, и отец проклинал свое отцовство. Он должен был заставлять себя не видеть ее, не обращать внимания на проявления ее новой натуры.

Впадая в подобное состояние, она пребывала в постоянном, стабильном сопротивлении; открытое противостояние делало ее радостной, она сияла и была очень привлекательна, однако никто не верил в искренность ее поведения, никому оно не нравилось. Сам ее голос, неестественно звонкий и потому неприятный, отталкивал от нее людей. Только Гудрун поддерживала ее. Именно в такие периоды сестры становились особенно близки, словно у них был один разум на двоих. Они ощущали прочную связь друг с другом, ничто не могло сравниться с ней. В такие дни, когда дочери были рассеянны и поглощены только собой, отец, казалось, испытывал смертные муки, как если бы его поразила тяжелая болезнь. Он не знал ни минуты покоя, то и дело выходил из себя — дочери убивали его. В споре с ними он был беспомощен и всегда проигрывал. Они вынуждали его чувствовать себя ни на что не годным. В душе он проклинал их и мечтал, чтобы они жили от него подальше.

А дочери излучали свет, сияли, демонстрируя женское превосходство, на них было приятно смотреть. Они поверяли друг другу тайны, были предельно откровенны, не утаив ни одного секрета; рассказывали все, ничего не скрывая, пока не перешли границы дозволенного. Так они вооружали друг друга знанием, они вкусили сполна от пресловутого яблока. И любопытнее всего, что каждая дополняла познания другой.

Урсула относилась к своим возлюбленным как к сыновьям, сострадала им, восхищалась их мужеством, взирала на них с благоговением, как мать на своих детей. Для Гудрун же они были врагами. Она боялась, презирала их и одновременно слишком высоко оценивала результаты их деятельности.

— В Беркине есть одно замечательное качество, — сказала как-то беззаботно Гудрун. — В нем бьет ключом жизнь; то, как он отдается всему, просто поразительно. Однако многого он не знает. Возможно, даже не догадывается о существовании этих вещей, а может быть, отмахивается от них, считая слишком ничтожными, а ведь они представляют исключительную важность для других. В каком-то смысле его нельзя назвать умным, но он силен в частностях.

— Да, — воскликнула Урсула, — в нем слишком много от проповедника. По своей сути он священник.

— Точно! Он не слышит другого человека — просто не может слышать. Его собственный голос заглушает все.

— Да. Он заставляет тебя умолкнуть.

— Заставляет умолкнуть, — повторила Гудрун. — По существу, это насилие. Но тут рассчитывать не на что. Насилием никого не убедишь. Поэтому с ним невозможно разговаривать; думаю, и жить с ним невозможно.

— Ты полагаешь, с ним нельзя ужиться? — спросила Урсула.

— Думаю, это слишком трудно, слишком утомительно. Всякий раз он будет настаивать на своем, не предоставляя тебе никакого выбора. Захочет установить над тобой полный контроль. Не допустит никакого другого мнения, кроме своего. Но основной недостаток его ума — неспособность к самокритике. На мой взгляд, жить с ним невыносимо.

— Да, — рассеянно кивнула Урсула. Она соглашалась с Гудрун лишь наполовину. — Неприятно то, что почти каждый мужчина через две недели знакомства кажется невыносимым.

— Ужасно, — сказала Гудрун. — Но Беркин… слишком самоуверенный. Он не перенесет, если ты будешь считать свою душу своей. Это в точности про него.

— Правильно, — согласилась Урсула. — Нужно иметь его душу.

— Вот именно! Что может быть ужаснее? — Слова сестры были такими верными, что Урсула почувствовала к Беркину непреодолимое отвращение.

Она продолжала жить в разладе и тревоге, ощущая себя пустой и несчастной.

Потом началось ее отторжение от Гудрун. Та методично разрушала жизнь, под влиянием ее суждений все вокруг казалось Урсуле уродливым и беспросветным. Даже если признать, что все, сказанное Гудрун о Беркине, было справедливым, оставалось ведь и еще что-то, о чем она молчала. Гудрун подвела под ним жирную черту и вычеркнула, как оплаченный счет. Беркина оценили, расплатились — словом, с ним было покончено. Но это было ложью. Резкость суждений Гудрун, то, что она одним предложением могла расправиться с кем или с чем угодно, — все это было ложью. И Урсула восстала против сестры.

Однажды они шли по тропинке между живыми изгородями и увидели на верхней ветке куста дрозда, он звонко распевал свою песню. Сестры остановились посмотреть на него. Ироничная улыбка пробежала по лицу Гудрун.

— Каким важным он себя ощущает, — рассмеялась она.

— Правда! — воскликнула Урсула, насмешливо улыбаясь. — Разве он не похож на маленького Ллойд Джорджа с крылышками?

— Точно! Маленький Ллойд Джордж[87] с крылышками! Все они такие! — с восторгом поддержала ее Гудрун. И Урсула в течение многих дней видела в бесцеремонно заливавшихся птицах вещавших с трибун дородных коротышек-политиков, желавших, чтобы их обязательно услышали.

Но даже это стало поводом к протесту. Как-то раз несколько овсянок внезапно взлетели перед ней на дороге. Они показались ей необыкновенными, сверхъестественными созданиями, в них так же мало было сходства с человеком, как в ярких желтых колючках, летящих в воздухе по каким-то своим неотложным делам. И тогда Урсула сказала себе: «Просто бессовестно называть птах маленькими ллойд джорджами. Мы их совсем не знаем, они для нас тайна за семью печатями. Грубая ошибка сравнивать их с людьми. Они принадлежат другому миру. Антропоморфизм — глупое понятие. Гудрун просто самоуверенная, дерзкая девчонка — она слишком много на себя берет. Руперт прав: люди скучны, они хотят всю вселенную наделить человеческими свойствами. Но вселенная, слава богу, не слепок с человечества». Видеть в птицах маленьких ллойд джорджей теперь казалось Урсуле неуважением к ним, преступлением против истины. Какая клевета на дроздов, какая ложь! И она сама ее высказала. Правда, под влиянием Гудрун — оправдывала себя Урсула.

Итак, она отошла от Гудрун и от тех идей, что та защищала, и снова потянулась к Беркину. Она не видела его с того самого дня, когда он так неудачно сделал ей предложение. К встрече с ним она не стремилась — не хотела, чтобы вновь встал вопрос о замужестве. Она понимала, что имел в виду Беркин, делая предложение, — пусть смутно, не умея оформить в слова, но все же понимала. Понимала, какой любви, каких уступок он ждет, и не была уверена, что хочет того же. Урсула сомневалась, что союз, при котором каждый является самостоятельной личностью, — то, что ей надо. Ей хотелось полного слияния. Она хотела, чтобы он полностью принадлежал ей, чтобы они растворились друг в друге. Выпить его до последней капли, как жизненный эликсир, — вот чего она хотела. Она клялась себе, что готова согревать его ноги между своими грудями, как в тошнотворном стихотворении Мередита. Но только при условии, что он, ее возлюбленный, любит ее всей душой, самозабвенно. Надо отдать должное ее проницательности, Урсула понимала, что Беркин никогда не откажется полностью от себя ради нее. Он не верил в полную самоотдачу и прямо об этом говорил. Это был вызов. И Урсула собиралась отстаивать свою позицию: ведь она верила в то, что любви надо отдаваться целиком. Любовь намного больше личности, считала она. Беркин же, напротив, утверждал, что личность больше любви и вообще всех человеческих отношений. Для прекрасной, цельной души, говорил он, любовь — лишь одно из условий ее безмятежного существования. Нет, любовь — все, считала Урсула. Мужчине нужно выбросить перед ней белый флаг. Она, Урсула, должна завладеть им целиком. Пусть он станет полностью ее мужчиной и тогда увидит в ней смиренную рабыню, — хочет она того или нет.

Глава двадцатая

Схватка

После неудачного сватовства охваченный яростью, ничего не замечающий вокруг Беркин поспешил покинуть Бельдовер. Он понимал, что выставил себя полным дураком и вся сцена предложения была фарсом чистой воды. Но не это бесило Беркина. Его до глубины души возмущало то, что Урсула по-прежнему твердит: «Почему ты давишь на меня?» — и пребывает все в том же рассеянно-безмятежном, высокомерном настроении.

Путь Беркина лежал в Шортлендз. Там, в библиотеке, он разыскал Джеральда, тот стоял спиной к камину и словно застыл в этой позе, производя впечатление полностью опустошенного человека. Он довел до конца задуманное и теперь маялся без дела. Конечно, он мог бы сесть в машину и рвануть в город, но ему не хотелось садиться в машину, не хотелось в город. Он пребывал в каком-то подвешенном состоянии, находясь во власти мучительной инерции, словно машина без двигателя.

Такое состояние было крайне неприятно Джеральду, ведь он не знал скуки, переходя от одного дела к другому, и никогда не оказывался в таком ущербном положении. И теперь, казалось, постепенно что-то терял. Его стало трудно увлечь новым делом. Что-то омертвело в нем, отказываясь реагировать на новые предложения. Он ломал голову, что могло бы спасти его от опасного погружения в безделье, снять напряжение от внутренней пустоты. И решил, что только три вещи, только они могли пробудить его к жизни. Во-первых, вино или гашиш, во-вторых, откровенный, начистоту разговор с Беркином и в-третьих — женщины. Но выпить было не с кем. Женщины тоже не было. Беркин находился в отъезде. Оставалось мириться с этим непривычным состоянием.

При виде друга его лицо мгновенно озарилось чудесной улыбкой.

— Представь, Руперт, — сказал он, — я только что пришел к выводу: главное в жизни — когда есть с кем разделить одиночество, — не просто с кем попало, а с тем, кто тебя поймет.

Джеральд смотрел на вошедшего мужчину, улыбаясь непривычной для себя улыбкой, в ней светилось облегчение. Лицо же было бледным и даже измученным.

— Полагаю, ты говоришь о женщине, — презрительно буркнул Беркин.

— Женщина — неплохо. Но когда ее нет, сойдет и мужчина, если он не зануда.

Джеральд проговорил это со смехом. Беркин сел ближе к огню.

— Чем ты занимаешься? — спросил он.

— Я? Да ничем. Я в плохой форме, все действует мне на нервы, не могу ни работать, ни развлекаться. Может, старею?

— Хочешь сказать, тебе все наскучило?

— Наскучило? Не знаю. Ничем не могу заняться. То работаю за двоих, а то все из рук валится.

Беркин поднял голову и заглянул Джеральду в глаза.

— Постарайся чем-то увлечься, — посоветовал он.

Джеральд улыбнулся.

— Пожалуй. Если дело того стоит.

— Безусловно, — поддержал его Беркин своим тихим голосом. Последовало долгое молчание, во время которого каждый остро ощущал присутствие другого.

— Надо уметь ждать, — нарушил молчание Беркин.

— Вот как! Ждать! Чего же?

— Кто-то говорил, что от ennui[88] есть три лекарства: сон, вино и путешествие, — сказал Беркин.

— Устарело, — возразил Джеральд. — Когда спишь, видишь сны, напившись — ругаешься, в путешествии — кричишь на носильщика. Нет, спасение только в работе и в любви. Нет работы — надо влюбиться.

— За чем же дело стало? Влюбись, — отозвался Беркин.

— Не в кого. Такая возможность практически не существует.

— Не существует? И что тогда?

— Остается только умереть, — сказал Джеральд.

— Похоже, так. — Беркин не спорил с другом.

— Не знаю, — произнес Джеральд. Он вынул руки из карманов брюк и взял сигарету. В его движениях ощущались напряженность и нервозность. Наклонившись, он прикурил от лампы, мерно затягиваясь. Хотя он никого не ждал к обеду, но по привычке переоделся.

— К твоим двум палочкам-выручалочкам можно прибавить еще одну, — сказал Беркин. — Работа, любовь и драка. Ты забыл о хорошей драке.

— Может, и так. Ты когда-нибудь боксировал?

— Не думаю, — задумчиво протянул Беркин.

— Жаль. — Джеральд запрокинул голову и медленно выпустил дым.

— Почему? — удивился Беркин.

— Неважно. Просто я подумал, не побоксировать ли нам раунд-другой. Может, мне и правда надо кого-то поколотить. Это только предположение.

— И ты решил поколотить меня? — поинтересовался Беркин.

— Тебя? Как сказать… Может быть. Конечно, по-дружески.

— Понятно, — язвительно отозвался Беркин.

Джеральд стоял, привалившись к камину. Он смотрел на Беркина сверху вниз, и в его глазах промелькнул ужас, какой бывает в налитых кровью, измученных глазах жеребца, когда тот, охваченный страхом, оглядывается назад.

— У меня такое чувство, что если я не буду крепко держать себя в руках, то сделаю какую-нибудь глупость, — сказал он.

— Ну и что? — холодно спросил Беркин.

Продолжая все так же смотреть на Беркина сверху вниз, Джеральд слушал друга с легкой досадой — он словно ждал от него чего-то.

— Когда-то я занимался японской борьбой, — сказал Беркин. — В Гейдельберге в одном доме со мной жил японец, он-то и научил меня кое-чему. Однако, признаюсь, я не особенно в этом преуспел.

— Великолепно! — воскликнул Джеральд. — Никогда не видел японскую борьбу. Ты, наверное, говоришь о джиу-джитсу?

— Да. Но я неважный борец, эти вещи меня мало интересуют.

— Правда? А меня очень. С чего там начинается схватка?

— Если хочешь, могу показать, что знаю, — предложил Беркин.

— Показать? — странная, натянутая улыбка промелькнула на лице Джеральда. — Что ж, буду рад.

— Значит — джиу-джитсу. Только в накрахмаленной сорочке у тебя мало что получится.

— Тогда разденемся — чтобы все было по правилам. Подожди минуту… — Джеральд позвонил, вызывая лакея. — Принеси пару сандвичей и сифон с минералкой, — приказал он, — и больше не беспокой меня сегодня. Проследи, чтоб никто не беспокоил.

Лакей вышел. Джеральд повернулся к Беркину, глаза его горели.

— Ты ведь боролся с японцем? — спросил он. — Вы раздевались?

— Иногда.

— Ага! Он был хорошим борцом?

— Полагаю, хорошим. Впрочем, мне трудно судить. Очень быстрый. Увертливый. Весь наэлектризованный. Любопытно — в восточных людях есть какая-то своеобразная вязкая сила; кажется, тебя обхватывает не человек, а полип.

Джеральд понимающе кивнул.

— Могу представить — стоит только взглянуть на них. У меня тут же рождается отвращение.

— Скорее отвращение, смешанное с влечением. Неприветливые и усталые — они действительно вызывают неприязнь. Но все меняется, если их охватывает азарт, разгоряченные, они становятся по-своему привлекательны. От них бьет электричеством, как… от угрей.

— Что ж, возможно.

Лакей внес поднос и поставил на стол.

— Не беспокой меня больше, — сказал Джеральд.

Дверь закрылась.

— В таком случае давай разденемся и приступим? Или хочешь сначала выпить? — спросил Джеральд.

— Не хочу.

— Я тоже.

Джеральд запер дверь и освободил от лишних вещей середину комнаты. В комнате было много места, на полу лежал толстый ковер. Джеральд быстро сбросил с себя одежду и ждал, когда то же самое сделает Беркин. Наконец тот встал перед ним — худой, с бледной кожей, он был похож скорее на призрак, чем на живого человека. Джеральд так и воспринимал его — больше как духовную, чем физическую субстанцию. Тело самого Джеральда, вполне плотское и осязаемое, было почти совершенным.

— Сейчас, — начал Беркин, — я покажу тебе все, чему научился и что не успел забыть. Позволь… — Он обхватил руками обнаженное тело стоящего перед ним мужчины и легко перевернул его, удерживая на колене головой вниз. Когда Беркин ослабил хватку, Джеральд вскочил на ноги, глаза его пылали.

— Здорово! — воскликнул он. — Попробуем еще разок!

И мужчины принялись бороться. Они были совсем разные. Беркин — высокий, худой, костяк тонкий, изящный. Джеральд — гораздо плотнее и пластичнее. Крепкое сложение, хорошо развитая мускулатура, красивые, можно сказать совершенные, линии тела. При взгляде на него становилось ясно, что он твердо и прочно стоит на земле, в то время как у Беркина центр притяжения, казалось, находился где-то внутри него самого. Джеральд обладал мощным захватом, силой несколько механической, но стремительной и неодолимой, однако Беркин из-за своей призрачной телесности был почти неуловим. Невидимкой налетал он на противника и, казалось, едва касался его, но вдруг так цепко и сильно обхватывал, что лишал того возможности двигаться.

Они делали перерывы, обсуждали методы ведения борьбы, отрабатывали зажимы и броски, привыкали друг к другу, улавливали ритм каждого, достигали взаимного физического понимания. А потом вновь вступали в борьбу. Казалось, белая плоть одного стремится слиться с плотью другого, достичь полного единения. Беркин обладал огромной нервной энергией, противнику трудно было ей сопротивляться, тот словно попадал под чары. Когда энергия ослабевала, Джеральд с усилием высвобождался и сам осуществлял серию стремительных бросков, сверкая белизной кожи.

Мужчины сближались, они боролись теперь на близком расстоянии, тела их сплетались. У обоих была белая чистая кожа, но у Джеральда она тут же краснела от прикосновения, тогда как у Беркина оставалась белой и упругой. Он словно внедрялся в более крепкое и массивное тело Джеральда и, соединяясь с ним, незаметно подчинял себе, он всегда каким-то непостижимым, потаенным знанием предвосхищал малейшее движение противника, тут же оборачивая его в свою пользу; он играл с Джеральдом, как кошка с мышью. Казалось, всю физическую информацию и тонкую, возвышенную энергетику Беркин направил против Джеральда, — они пропитали более плотного противника, крепкой сетью опутали его мышцы, захватив в плен не только мускулатуру, но и все его существо.

Мужчины боролись стремительно, восторженно, сосредоточенно, отключив разум, — два белокожих тела, плотно сцепившиеся в схватке и создавшие новое единство, которое вздувалось запутанными узлами, вроде щупалец осьминога, — оно мягко мерцало в приглушенном свете комнаты. Тугой белый клубок плоти в молчании перекатывался между стен, заставленных старинными книгами в кожаных переплетах. Время от времени слышалось чье-то сдавленное дыхание, вроде вздоха, затем быстрая глухая возня на толстом ковре и еще — ни на что не похожий звук, издаваемый кожей, когда одно тело рвется из-под другого. В этом белом, туго запутанном узле яростно бьющейся плоти подчас невозможно было различить головы — только быстрые цепкие конечности, плотные белые ягодицы — физически неразрывный союз вошедших в клинч противников. Когда характер борьбы менялся, в клубке вдруг вырисовывалась взъерошенная, слабо поблескивающая голова Джеральда, ее сменяла темно-русая, призрачная голова другого мужчины — глаза широко раскрытые, наводящие ужас, невидящие.

— Наконец Джеральд неподвижно замер на ковре, его грудь высоко и равномерно вздымалась; Беркин застыл над ним на коленях, почти ничего не соображая. Ему было еще хуже. Он с трудом дышал, ловил ртом воздух, почти задыхался. Казалось, пол ходит ходуном, сознание мутилось. Он не понимал, что происходит, и, отключившись, сполз на Джеральда. Когда сознание смутно забрезжило, Беркин понял только, что все вокруг плывет и качается. Плывет и уплывает в темноту. И он тоже куда-то плыл — бесконечно, бесконечно.

Сознание вернулось к нему вместе с гулким, доносящимся извне стуком. Что могло случиться, откуда взялся этот грохот, похожий на оглушительные удары молотка, — они разносились по всему дому? Беркин ничего не понимал. И вдруг до него дошло: стучит его сердце, хотя это казалось невозможным — ведь стук шел извне. Нет, все-таки изнутри, это действительно стучало сердце. Болезненные, напряженные, изматывающие удары. Интересно, слышит их Джеральд? Беркин не понимал, стоит он, лежит или падает.

И очень удивился, осознав, что лежит, распростертый, на теле Джеральда. Сел, опираясь на руку и выжидая, когда сердце успокоится и боль исчезнет. Она была такой силы, что от нее мутилось сознание.

Джеральд соображал еще хуже Беркина. В таком сумеречном состоянии, близком к небытию, они находились неопределенно длительное время.

— Конечно, — задыхаясь, произнес наконец Джеральд, — я не мог драться в полную силу против тебя… приходилось сдерживаться.

Беркину казалось, что сознание покинуло его телесную оболочку: он слышал Джеральда как бы со стороны. От усталости тело утратило чувствительность, сознание с трудом воспринимало произнесенные слова, на которые отказывалось реагировать. Но сердце все же постепенно успокаивалось. Сам он разрывался между покинувшим плоть ожившим сознанием и телом — бесчувственным, перегонявшим кровь сосудом.

— Я мог швырнуть тебя на ковер, если б не сдерживался, — продолжал, задыхаясь, Джеральд. — Но ты здорово меня отделал.

— Ты гораздо сильнее меня, — Беркин с трудом протолкнул эти слова в горло, — и легко мог вырвать победу.

Сердце его вновь страшно заколотилось, и он замолк.

— Я даже не подозревал, что ты такой сильный. Фантастически сильный. — Джеральд все еще не мог отдышаться.

— Меня ненадолго хватает, — отозвался Беркин. Сознание по-прежнему находилось вне тела, это оно реагировало на слова Джеральда, однако теперь немного приблизилось: гулкие, мощные удары в груди поутихли, дав возможность сознанию вернуться на место. Беркин вдруг понял, что всей своей массой навалился на мягкое, податливое тело другого мужчины. Это его озадачило: ему казалось, что он давно лежит отдельно. Собравшись с силами, он сел рядом, чувствуя себя все так же скверно и неуверенно, и, чтобы обрести равновесие, оперся на руку, коснувшись при этом руки распростертого на ковре Джеральда. Неожиданно тот мягко накрыл своей рукой руку Беркина; силы еще не вернулись к ним, дыхание не установилось, руки же крепко сплелись. Беркин мгновенно отреагировал на прикосновение, по-дружески сильно сжав руку другого мужчины. Тот ответил тем же.

Нормальное сознание возвращалось — как прилив после отлива. У Беркина почти полностью восстановилось дыхание. Джеральд осторожно высвободил руку. Беркин медленно, с еще затуманенным сознанием встал, подошел к столу и налил себе виски с содовой. Джеральд последовал его примеру.

— Борьба была что надо, — сказал Беркин, глядя на Джеральда невидящими глазами.

— Да уж, — согласился Джеральд. Окинув взглядом худощавую фигуру своего противника, он прибавил: — Ты не очень устал?

— Нет. Нужно бороться, стараться победить, не бояться ближнего боя. Это способствует здоровью.

— Ты так думаешь?

— Да. А ты?

— Я тоже, — сказал Джеральд.

Между репликами были длительные паузы. Борьба имела для них особое значение, суть которого они не понимали.

— Духовно и интеллектуально мы близки, теперь до какой-то степени сблизились и физически. Это только закономерно.

— Да, конечно, — согласился Джеральд. И вдруг, удовлетворенно рассмеявшись, прибавил: — Все это так удивительно. — И красивым жестом повел плечами.

— Не понимаю, — сказал Беркин, — почему нужно искать этому оправдание.

— Я тоже.

Мужчины стали одеваться.

— Я нахожу тебя красивым, — сказал Беркин, — и это тоже приятно. Надо получать радость от всего.

— Ты считаешь меня красивым — то есть красивым физически? — спросил Джеральд; глаза его блестели.

— Да. У тебя северный тип красоты — словно отблеск снега на солнце — и складное, пластичное тело. Оно тоже вызывает восхищение. Всему надо радоваться.

Джеральд, хрипло рассмеявшись, сказал:

— Такой взгляд имеет право на существование. От себя могу прибавить, что теперь чувствую себя лучше. Борьба мне помогла. Хочешь, выпьем на брудершафт?

— Можно. Думаешь, это гарантия?

— Не знаю, — рассмеялся Джеральд.

— Во всяком случае, теперь мы чувствуем себя свободнее и раскованнее, а ведь этого мы и добивались.

— Вот именно, — подтвердил Джеральд.

Они переместились к камину — с графинчиками, бокалами и закусками.

— Перед сном мне всегда надо немного поесть, — признался Джеральд. — Тогда лучше спится.

— У меня все наоборот, — сказал Беркин.

— Вот как? Значит, мы не так уж и похожи. Пойду, надену халат.

Оставшись один, Беркин задумчиво смотрел на огонь, мысли его унеслись к Урсуле. Похоже, она снова воцарилась в его сознании. Вернулся Джеральд — в эффектном халате из плотного шелка в широкую черно-зеленую полоску.

— Вид шикарный, — отметил Беркин, разглядывая свободного покроя халат.

— Купил в Бухаре. Мне нравится.

— Мне тоже.

Как разборчив Джеральд в одежде, думал про себя Беркин, какие дорогие носит вещи! Шелковые носки, изящные запонки, шелковое белье и подтяжки. Любопытно! Вот и еще одно различие! Сам Беркин был небрежен в одежде, не придавая значения внешнему виду.

— Я хочу сказать, — начал Джеральд — было видно, что он уже некоторое время размышляет над этим, — что ты странный человек. Необыкновенно сильный. А ведь по внешнему виду этого не скажешь, вот что удивительно.

Беркин рассмеялся. Глядя на красивого светловолосого мужчину, который великолепно смотрелся в роскошном халате, он не мог не осознавать, как велика между ними разница — возможно, не меньше, чем между мужчиной и женщиной, — только в другом отношении. Но не это занимало сейчас его мысли — в его жизнь вновь властно вошла Урсула. Джеральд отступил на второй план, его образ померк.

— А ведь я сегодня сделал предложение Урсуле Брэнгуэн, — неожиданно признался он.

На лице Джеральда отразилось несказанное удивление.

— Предложение?

— Да. Почти официальное, сначала, как и положено, поговорил с ее отцом, — впрочем, это получилось случайно и скорее пошло во вред.

Джеральд продолжал удивленно смотреть на друга, словно не понимал, о чем идет речь.

— Ты хочешь сказать, что в здравом уме отправился к Брэнгуэну просить руки его дочери?

— Да, — ответил Беркин, — именно это я и сделал.

— А с ней ты перед этим хоть говорил?

— Нет, не говорил. На меня вдруг словно накатило, и я пошел туда, чтобы просить ее стать моей женой. Но дома был только отец, и потому я вначале обратился к нему.

— И просил его согласия? — заключил Джеральд.

— Ну да.

— А с ней так и не поговорил?

— Поговорил. Она пришла позже. Так что я и ей все сказал.

— И что она ответила? Ты уже жених?

— Как бы не так! Она сказала, что не терпит, когда на нее давят.

— Что сказала?

— Не терпит, когда на нее давят.

— «Сказала, что не терпит, когда на нее давят». А что она имела в виду?

Беркин пожал плечами.

— Не могу тебе точно сказать. Думаю, не хотела, чтобы ее озадачивали именно в тот момент.

— Вот как? И что ты сделал?

— Ушел и направился сюда.

— Никуда больше не заходил?

— Нет.

Джеральд смотрел на него удивленно и весело. Ему было трудно понять эту ситуацию.

— Неужели все это правда?

— До последнего слова.

— Ну и ну!

Джеральд откинулся в кресле, вид у него был ужасно довольный.

— Отлично, — сказал он. — Значит, ты пришел сюда, чтобы помолиться своему ангелу-хранителю?

— Помолиться?

— Похоже на то. Разве ты не этим занимался?

Теперь Беркин не понимал, к чему клонит Джеральд.

— И что дальше? — продолжал Джеральд. — Как я понимаю, твое предложение остается в силе?

— Полагаю, да. Поначалу я поклялся, что пошлю их всех к чертям собачьим. Но теперь думаю, что через какое-то время повторю предложение.

Джеральд внимательно следил за другом.

— Выходит, ты влюблен? — спросил он.

— Думаю… я ее люблю, — ответил Беркин, вид у него был спокойный и сосредоточенный.

Джеральд просиял от удовольствия, словно эти слова доставили радость лично ему. Потом его лицо приняло соответствующее моменту серьезное выражение; он важно кивнул:

— Должен сказать, я всегда верил в любовь… настоящую любовь. Только где ее в наше время найдешь?

— Не знаю, — ответил Беркин.

— Редкое чувство, — сказал Джеральд и, помолчав, прибавил: — Сам я никогда его не испытывал… то, что у меня было, любовью не назовешь. Да, я был охоч до женщин, по некоторым даже сходил с ума. Но к любви это не имело никакого отношения. Не думаю, что какую-нибудь женщину любил больше тебя, хотя мое отношение к тебе другого характера. Ты меня понимаешь?

— Да. Не сомневаюсь — ты никогда не любил женщину.

— Значит, ты это чувствуешь? А как тебе кажется, смогу я когда-нибудь полюбить? Понимаешь, о чем я? — Он приложил руку к груди, словно хотел что-то оттуда извлечь. — Я имею в виду, что… нет, не могу объяснить, но в душе это чувствую.

— Что же все-таки?

— Не могу найти подходящих слов. Но в любом случае что-то постоянное, не подвластное переменам…

Его глаза блестели, в них сквозила некоторая озадаченность.

— Смогу ли я так относиться к женщине? — спросил он с волнением.

Беркин посмотрел на него и покачал головой.

— Не знаю, — сказал он. — Ничего не могу сказать.

Джеральд замер, дожидаясь ответа друга, словно тот мог определить его судьбу. Услышав ответ, откинулся в кресле.

— Вот и я… вот и я не знаю.

— Мы с тобой разные люди, — заметил Беркин. — Как я могу знать твое будущее.

— Не можешь, — согласился Джеральд. — И я не могу… Но начинаю сомневаться…

— Что сможешь полюбить женщину?

— Ну… да… что настоящая любовь существует…

— Ты в этом сомневаешься?

— Скажем, начинаю сомневаться.

Последовало долгое молчание.

— В жизни много возможностей, — сказал Беркин. — Путь не один — есть выбор.

— Знаю. Я тоже так думаю. И заметь — мне все равно, какой выпадет мне жребий, все равно — при условии, что я не буду чувствовать… — Джеральд сделал паузу, лицо его приняло непроницаемое, равнодушное выражение, — нет, что я буду чувствовать: я жил… безразлично как, — только бы знать, что я…

— Состоялся, — закончил Беркин.

— Можно сказать и так. Мы с тобой употребляем разные слова.

— Но имеем в виду одно и то же.

Глава двадцать первая

Начало

Гудрун уехала в Лондон, где у нее на пару с другом открылась выставка; она собралась в очередной раз сбежать из Бельдовера и подыскивала себе подходящее занятие. Подвернись что-нибудь, она тут же вспорхнет и улетит. От Уинифред Крич она получила письмо, украшенное рисунками.

«Отец тоже ездил в Лондон, проходил медицинское обследование. Поездка его очень утомила. Доктора рекомендовали ему больше отдыхать, и теперь он почти не покидает постели. Отец привез мне прелестного фаянсового попугая дрезденской школы, фигурку пахаря и двух мышек, карабкающихся на стебель, — тоже из фаянса. Мышки — работы копенгагенских мастеров. Они мне нравятся больше всех, только слишком уж блестят, а в остальном очень милы, — хвостики тоненькие и длинные. А вот блестят будто стеклянные. Я понимаю, все дело в глазури, но мне это не по душе. Джеральду нравится пахарь, у него рваные штаны, он идет за волом. Думаю, крестьянин из немцев. Только белый и серый цвет — белая рубашка, серые брюки, но все такое чистенькое, блестящее. А вот мистер Беркин в восторге от стоящей в гостиной пастушки, пасущей ягненка под цветущим боярышником, ее юбка расписана цветками нарцисса. Но статуэтка — сущая глупость: ягненок не похож на настоящего ягненка, и сама девушка тоже выглядит дурочкой.

Дорогая мисс Брэнгуэн, когда вы вернетесь? Вас здесь так не хватает. Я вкладываю в письмо мой рисунок — отец, сидящий в постели. Он выражает надежду, что вы не оставите нас. О, дорогая мисс Брэнгуэн, я верю, что не оставите. Возвращайтесь скорей и нарисуйте хорьков, они такие очаровашки, лучше не придумаешь. Мы можем вырезать их из остролиста — резвящимися в листве. Давайте попробуем — они такие прелестные.

Отец говорит, нам нужна студия. Джеральд предлагает использовать прекрасное помещение над конюшнями, надо только прорезать окна на скатах крыши — это несложно. Тогда вы могли бы проводить у нас целые дни и работать; мы можем жить в студии, как два настоящих художника, — вроде мужчины с картины, висящей в холле, — он еще держит в руках сковородку, а стены вокруг пестрят рисунками. Я мечтаю быть свободной, жить независимой жизнью художника. Джеральд говорит отцу, что только художник свободен: ведь он живет в собственном, воображаемом мире…»

В письме Гудрун уловила подспудные намерения семейства. Джеральд ждал ее в Шортлендзе и использовал Уинифред как ширму. Мысли отца были только о дочери — в Гудрун он видел ее спасительницу. И Гудрун восхищалась его проницательностью. Девочка, и правда, была необыкновенная. Гудрун нравилась ее ученица, и она не возражала бы проводить дни в Шортлендзе, если будет студия. Школу она успела возненавидеть и жаждала свободы. Если ей отведут студию, где можно свободно творить, она будет безмятежно дожидаться перемен. Кроме того, Уинифред ее интересует, и она с удовольствием узнает ее ближе.

День, когда Гудрун должна была вновь появиться в Шортлендзе, стал для Уинифред чем-то вроде праздника.

— Преподнеси мисс Брэнгуэн при встрече букет цветов, — посоветовал с улыбкой Джеральд сестре.

— Что ты! — воскликнула Уинифред. — Как глупо!

— Совсем нет. Очаровательный знак внимания.

— Нет, глупо! — настаивала Уинифред с повышенной mauvaise honte[89] подростка. Тем не менее, эта мысль запала ей в душу. Захотелось ее осуществить. Уинифред порхала по теплицам и оранжереям, задумчиво разглядывая цветы. И чем больше она вглядывалась в них, тем больше хотелось ей собрать великолепный букет; у нее сладостно замирало сердце от воображаемой церемонии вручения, но одновременно охватывала страшная робость. Словом, она была сама не своя. Но думала только об этом. Ей словно бросили вызов, а у нее недоставало мужества его принять. Уинифред вновь пускалась бродить по оранжереям — разглядывала очаровательные розы в горшочках; девственно-чистые цикламены; таящие в себе загадку белые пучки вьюнков. Как они все красивы, ох, как красивы, и какое райское блаженство испытает она, если удастся собрать красивый букет и вручить его завтра Гудрун. Восторженное состояние в сочетании с нерешительностью чуть не довели ее до нервного срыва.

В конце концов Уинифред пробралась к отцу.

— Папочка… — начала она.

— Что, моя радость?

Но она замолкла, робея. От сумятицы чувств к глазам подступили слезы. Отец глядел на дочь, сердце его сжималось от нежности, от мучительной, острой любви.

— Ты хочешь что-то сказать мне, милая?

— Папочка… — в глазах дочери промелькнуло слабое подобие улыбки, — как ты думаешь, не будет с моей стороны глупо вручить при встрече мисс Брэнгуэн цветы?

Больной глянул в ясные, умные глазки ребенка, и сердце его обдала теплая волна любви.

— Совсем не глупо, милая. Цветы дарят королевам.

Этот аргумент не до конца убедил Уинифред. Она подозревала, что само существование королев тоже глупость. И все же ей хотелось внести в свою жизнь этот романтический эпизод.

— Значит, можно?

— Подарить мисс Брэнгуэн цветы? Ну конечно, милая. Скажи Уилсону, что я прошу его срезать все понравившиеся тебе цветы.

Девочка непроизвольно улыбнулась, предвкушая радость от самостоятельного выбора.

— Но они мне понадобятся только завтра, — сказала она.

— Тогда до завтра, милая. Поцелуй меня.

Уинифред молча поцеловала больного и покинула комнату. Она вновь обежала все оранжереи и теплицы и на этот раз сообщила садовнику в своей обычной властной, безапелляционной манере, что ей нужно, и перечислила все выбранные цветы.

— Для чего они вам? — спросил Уилсон.

— Надо, и все, — отрезала Уинифред. Она не любила, когда слуги задают лишние вопросы.

— Понятно. И все же — для чего? Для украшения дома, или, может, вы собираетесь кому-то их послать, или еще для каких-то целей?

— Хочу преподнести при встрече.

— При встрече! Кто же приезжает? Герцогиня Портлендская?

— Нет.

— Значит, не она? Если учесть все ваши пожелания, получится настоящая выставка цветов.

— Этого я и хочу.

— Прекрасно. Тогда перейдем от слов к делу.

На следующий день Уинифред в платье из серебристого бархата, с вызывающе огромным букетом цветов нетерпеливо дожидалась в классной комнате появления Гудрун, то и дело поглядывая из окна на подъездную аллею. Утро было дождливое. Ноздри щекотал необычный аромат оранжерейных цветов, букет представлялся ей маленьким костром, и ее сердечко тоже было охвачено странным пламенем. Привкус романтического приключения волновал, как глоток пьянящего вина.

Наконец она увидела Гудрун и понеслась вниз по лестнице, чтобы сообщить об этом отцу и Джеральду. Посмеиваясь над ее волнением и старанием сохранить серьезность, оба вышли с девочкой в холл. Слуга торопливо пошел к дверям, взял у Гудрун зонтик и помог снять плащ. Встречающая сторона стояла в стороне, пока молодая женщина не вошла в холл.

Гудрун раскраснелась от дождя, волосы завились мелкими кудряшками, она была похожа на цветок, распустившийся под дождем, — на только что раскрывшийся бутон, излучающий тепло, посланное ему ранее солнцем. Она была так прекрасна, так загадочна, что у Джеральда екнуло сердце. На женщине было элегантное синее платье и темно-красные чулки.

Уинифред выступила вперед, держась необычно чопорно.

— Мы так рады вашему возвращению, — сказала она. — Эти цветы для вас. — И девочка вручила букет.

— Мне? — воскликнула Гудрун. Сначала она замерла, потом ее охватила бурная радость, на какое-то мгновение она словно ослепла от блаженства. Потом подняла свои необыкновенные, полные счастья глаза и перевела их с отца на Джеральда. И вновь у Джеральда екнуло сердце, он с трудом выдержал взгляд этих открытых, пламенных глаз. Взгляд был настолько откровенен, что его было трудно вынести, и Джеральд отвернулся, зная, что ему не удастся избежать чар этой женщины. И содрогнулся в предчувствии потери свободы.

Гудрун зарылась лицом в цветы.

— Как они прекрасны! — произнесла она приглушенным голосом. А потом вдруг, уступив неожиданному страстному порыву, склонилась к Уинифред и поцеловала ее.

Подошел мистер Крич, протягивая руку.

— Я боялся, что вы надумали сбежать от нас, — пошутил он.

Гудрун подняла на него сияющее, веселое, новое лицо.

— Правда? — отозвалась она. — Нет, я не собиралась оставаться в Лондоне.

Ее голос звучал мягко и ласково, она давала понять, что рада вернуться в Шортлендз.

— Вот и хорошо, — сказал отец. — Сами видите, как вам здесь рады.

Гудрун ответила ему только теплым, застенчивым взглядом темно-синих глаз. Подсознательно она остро ощущала свою силу.

— Видно, что вы вернулись домой с триумфом после многих побед, — продолжал мистер Крич, держа ее руку в своей.

— Вы ошибаетесь, — возразила Гудрун, почему-то покраснев. — Пока я не приехала сюда, их не было.

— Не говорите! Мы не станем слушать сказки! Разве мы не следим за новостями в газетах, Джеральд?

— Выставка получила самые высокие отзывы, — сказал Джеральд, пожимая Гудрун руку. — Что-нибудь продали?

— Немного, — ответила она.

— Тоже неплохо, — отозвался он.

Гудрун не совсем поняла, что он имеет в виду. Но удовольствие от теплого, лестного приема заслонило все остальное.

— Уинифред, — сказал отец, — у тебя найдутся туфли для мисс Брэнгуэн? Вам лучше сразу сменить обувь…

Гудрун вышла с букетом в руках.

— Замечательная молодая женщина, — заметил отец, когда за ней закрылась дверь.

— Да, — отозвался Джеральд кратко, как будто это наблюдение ему не понравилось.

Мистеру Кричу было приятно, когда Гудрун приходила на полчасика поболтать с ним. Мертвенно-бледный, он обычно выглядел так скверно, словно жизнь еле теплилась в нем. Но стоило ему почувствовать себя лучше, как он делал вид, что он все тот же, прежний, сильный, не теряющий связь с жизнью — не с внешним, рутинным существованием, а с глубинным, мощным течением. И тут Гудрун была незаменима. Ее общество вдохновляло больного — в течение этих получасовых визитов он получал такой заряд бодрости, чувствовал такой необычайный подъем сил и свободу, что казалось, он только и начинает жить.

Гудрун в очередной раз пришла к нему в библиотеку, где мистер Крич сидел на диване, обложенный подушками. Восковая бледность лица, потемневший, невидящий взгляд. Черная бородка, в которой теперь поблескивала седина, казалось, росла из восковой плоти трупа. Однако он излучал бодрость и юмор. Гудрун принимала это абсолютно естественно. И разговаривала с ним как со здоровым человеком. И все же ужасный облик, помимо воли, запечатлелся в ее душе. Она понимала: сколько бы он ни шутил, в его глазах — глазах мертвеца — будет все та же темная пустота.

— А вот и мисс Брэнгуэн, — приветствовал он гостью; стоило лакею объявить о ее приходе, как он тут же принял бодрый вид. — Томас, поставь вот сюда стул для мисс Брэнгуэн. Вот так… хорошо. — Больной с видимым удовольствием смотрел на красивое, свежее лицо молодой женщины. Оно дарило ему иллюзию жизни. — А сейчас выпейте бокал хереса и проглотите кусочек пирожного. Томас…

— Спасибо, не надо, — сказала Гудрун. И тут же сердце ее упало: больного, казалось, насмерть сразил отказ. Ей следовало подыгрывать, а не вступать в конфликт. Уже через мгновение она лукаво улыбнулась.

— Я не очень люблю херес, — поспешила исправить она ошибку, — но зато люблю почти все остальное.

Больной тут же ухватился за соломинку.

— Не любите херес? Нет? Что-то другое! Но что? Что у нас есть, Томас?

— Ликер… кюрасо.

— С удовольствием выпью рюмочку кюрасо, — сказала Гудрун, доверительно глядя на больного.

— Как угодно. Тогда, Томас, кюрасо и пирожное… а может, печенье?

— Лучше печенье, — попросила Гудрун. Ей ничего не хотелось, но следовало проявить такт.

— Хорошо.

Мистер Крич ждал, когда ей принесут ликер и печенье, и только тогда успокоился.

— Вы уже слышали о нашем плане устроить студию для Уинифред над конюшнями? — Произнес он с волнением.

— Нет! — воскликнула Гудрун, изобразив удивление.

— А я думал, Уинифред не удержится и напишет вам об этом в письме.

— Да, конечно. Но я подумала, что это просто ее мечты… — Гудрун улыбнулась нежно и снисходительно. Больной тоже улыбнулся, он был явно в приподнятом настроении.

— Нет, это реальный проект. Под крышей конюшен есть превосходное помещение с наклонными стропилами. Мы хотим переделать его в студию.

— Как чудесно! — воскликнула Гудрун с энтузиазмом. Упоминание о стропилах взволновало ее.

— Вы так думаете? Это можно устроить.

— Великолепно для Уинифред. Если она хочет всерьез заняться искусством, студия необходима. В противном случае она навсегда останется дилетантом.

— Да? Вы правы. Само собой — вы будете делить студию с Уинифред.

— Большое спасибо.

Гудрун все это уже знала, но следовало выглядеть застенчивой и преисполненной благодарности.

— Больше всего я хочу, чтобы вы оставили работу в школе и, воспользовавшись студией, работали здесь… столько времени, сколько хотите.

Он смотрел на Гудрун темным, отсутствующим взглядом. Она ответила ему взглядом, полным благодарности. Слова умирающего, такие живые и естественные, проходя через мертвые губы, звучали эхом.

— Что до вашего заработка — надеюсь, вы не откажетесь принимать от меня то, что платит вам комитет по образованию? Я не хочу, чтобы вы были в убытке.

— Не беспокойтесь, — сказала Гудрун, — если появится студия, где можно работать, я смогу себя обеспечить, уверяю вас.

— Об этом мы еще поговорим, — уклонился от окончательного ответа больной — ему явно нравилась роль благодетеля. — Вы не против того, чтобы проводить здесь свое время?

— Если будет студия, мне ничего лучшего не надо.

— Замечательно.

Больной был доволен разговором, но он уже устал, Гудрун видела, как боль и приближающаяся смерть погружают его в тяжкое, полубессознательное состояние; в отрешенных потемневших глазах отражалось страдание.

Однако смерть еще не победила. Гудрун тихо поднялась со словами:

— Может быть, вам удастся заснуть. Пойду к Уинифред.

Она вышла, предупредив сиделку, что мистер Крич теперь один. День за днем больной все больше худел, конец приближался, остался последний узел — тот, что не дает распасться организму. Этот узел был крепко завязан — умирающий не потерял волю к жизни. На девять десятых он был уже мертв, но оставшаяся десятая часть все еще сохранялась в прежнем качестве. Мощным волевым усилием он поддерживал единство организма, но силы больного с каждым днем слабели, и скоро должен был наступить решающий момент, когда все закончится.

Он держался за жизнь и, следовательно, должен был общаться с людьми. И он не упускал ни единой возможности. Уинифред, лакей, сиделка, Гудрун — эти люди были для него всем, они держали его на плаву. Что до Джеральда, то, навещая отца, он содрогался от отвращения. В какой-то степени похожие чувства испытывали и остальные дети, кроме Уинифред. Глядя на отца, они видели только смерть — их охватывала непроизвольная неприязнь. Они не видели родного лица, не слышали родного голоса. Их переполняло отвращение к видимым и слышимым признакам смерти. В присутствии отца Джеральд задыхался и торопился как можно быстрее покинуть комнату больного. Точно так же и отец не выносил присутствия сына — оно поселяло смуту и раздражение в его душе.

Студию сделали. Гудрун и Уинифред перебрались туда. Привели помещение в порядок, что доставило им много радости. Теперь у них отпала необходимость находиться в доме. Еду им приносили в студию, и они ее почти не покидали. А в доме тем временем начался кошмар. Там, как вестники смерти, молча сновали две сиделки в белой форменной одежде. Отец уже не покидал постели, в его комнату тихо входили и выходили сестры, братья и дети.

Уинифред чаще других навещала отца. Каждое утро, после завтрака, она приходила в его комнату, где отца умывали и усаживали в подушки, и проводила с ним полчаса.

— Тебе лучше, папочка? — неизменно спрашивала она.

И он всегда отвечал одинаково:

— Да, мне кажется, немного лучше, милая.

Она любовно и бережно держала его руку в своих маленьких ручках. Сердце его дрожало от счастья.

Еще Уинифред забегала днем, рассказывала, как идут дела, а вечером, когда опускали шторы и в комнате больного становилось уютно, она подолгу сидела у его постели. К этому времени Гудрун уходила домой, Уинифред оставалась одна, и ей было приятно находиться рядом с отцом. Они болтали о чем придется — он притворялся здоровым, почти таким, как раньше. И Уинифред со свойственным детям инстинктом избегать грустных тем держала себя так, будто ничего серьезного не происходит. Инстинктивно она старалась многого не замечать и была счастлива. Однако в глубине души она знала все не меньше взрослых, а возможно, и больше.

Отцу удавалось скрывать при дочери свое истинное состояние, но стоило ей закрыть за собой дверь, и он вновь погружался в тягостное состояние угасания. Посещения дочери были самыми лучшими минутами дня, но время шло, силы его уходили, способность внимательно слушать слабела, и сиделке приходилось все чаще просить Уинифред уйти, чтобы сберечь его силы.

Он никогда не допускал мысли, что умрет. Знал, что это конец, но даже себе не признавался в этом. Сам факт смерти был ему ненавистен. Его сильной воле претило поражение даже от смерти. Для него смерть не существовала. И все же иногда ему отчаянно хотелось выплеснуть эмоции наружу — рыдать и стенать. Он предпочел бы сделать это в присутствии Джеральда, чтобы сын ужаснулся и наконец потерял самообладание. Джеральд подсознательно предчувствовал такую возможность и делал все, чтобы избежать подобной сцены. Его отталкивала неопрятность смерти. Умирать нужно быстро, как римляне, нужно уметь распоряжаться не только своей жизнью, но и смертью. Он содрогался в тисках, куда загнала его смертельная болезнь отца, как Лаокоон[90] в кольцах душившей его змеи. Огромная змея схватила отца. Сына тащили туда же, в объятия чудовищной смерти, но он не переставал сопротивляться. И каким-то непостижимым образом становился для отца надежной опорой.

Последний раз, когда больной захотел видеть Гудрун, у него было землистое лицо умирающего. И все же он должен был видеть людей — хотя бы в минуты, когда сознание возвращалось к нему, ему был нужен контакт с миром живых — иначе пришлось бы признать свое прискорбное положение. К счастью, большую часть времени он находился в сумеречном, полубессознательном состоянии. Он подолгу мысленно блуждал в прошлом, смутно переживая события былого. Но до самого конца бывали минуты, когда он вдруг понимал суть происходящего, осознавал приближение смертного часа. И тогда он звал кого-нибудь на помощь — все равно кого. Ведь знать о приближении смерти, знать, что он умирает, было больше, чем просто умереть, — этого просто нельзя вынести. И признаться в этом нельзя.

Гудрун потряс его вид — помрачневшие, почти потерявшие координацию глаза, в которых, однако, жили твердость и непокорность.

— Ну и как продвигаются ваши занятия с Уинифред? — спросил больной слабым голосом.

— Весьма неплохо, — ответила Гудрун.

В беседе иногда возникали провалы, словно обсуждаемые темы были чем-то вроде соломинок, плавающих на поверхности смутного сознания умирающего.

— Со студией проблем нет?

— Она прекрасна. Лучше и вообразить нельзя, — ответила она, ожидая следующего вопроса.

— Вы считаете, Уинифред имеет данные для серьезного занятия скульптурой?

Странно, какими пустыми и бессмысленными были эти слова.

— Не сомневаюсь в этом. Когда-нибудь она еще покажет себя.

— Значит, ее жизнь не будет бессмысленной?

Гудрун удивил этот вопрос.

— Конечно, нет! — негромко воскликнула она.

— Это хорошо.

Гудрун ждала продолжения.

— Вы ведь считаете, что жизнь замечательная штука, вам нравится жить, так? — Говоря это, больной жалко улыбнулся, и Гудрун стало не по себе.

— Да, — улыбнулась Гудрун — иногда у нее получалось лгать, — я получаю от жизни большое удовольствие.

— Так и надо. Оптимизм — большое благо.

Гудрун опять улыбнулась, хотя на душе у нее было скверно. Неужели именно так надо умирать — улыбаться и вести разговоры в то время, как жизнь тяжко, капля за каплей уходит из тебя? Неужели иначе нельзя? И нужно пройти этот мучительный путь победы над смертью и сохранить сильную волю до того самого момента, когда ты перестанешь существовать? Да, нужно, это единственный достойный вариант. Гудрун бесконечно восхищалась выдержкой и самообладанием умирающего, но сама смерть вызывала у нее отвращение. Окружающий мир ее радовал, и ей не хотелось размышлять о неведомом.

— Вам хорошо у нас? Не нуждаетесь ли в чем? Не испытываете ли неудобств в своем положении?

— Только одно — вы слишком добры ко мне, — ответила Гудрун.

— Причина этого кроется в вас самой, — сказал больной, испытав при этих словах легкую экзальтацию. Он все такой же сильный, такой же живой! И тут же ответной реакцией подкатила предсмертная тошнота.

Гудрун вернулась к Уинифред. Так как Гудрун проводила много времени в Шортлендзе, гувернантка оставила место, и теперь образование Уинифред было поручено учителю, который преподавал в местной школе и не жил в поместье.

Однажды Гудрун должна была ехать в город в одной машине с Уинифред, Джеральдом и Беркином. Был мрачный, пасмурный день. Уинифред и Гудрун ждали остальных у дверей. Девочка была необычно тиха, но Гудрун этого не замечала. Неожиданно Уинифред спросила нарочито равнодушным голосом:

— Мисс Брэнгуэн, как вы думаете, папа умрет?

Гудрун вздрогнула.

— Как я могу знать? — ответила она.

— Правда не знаете?

— Ничего нельзя сказать наверняка. Он, конечно, может умереть.

Девочка немного задумалась, а потом спросила:

— А что думаете вы? Он умрет?

Вопрос прозвучал так, словно она спрашивала что-то из области географии или естествознания, прозвучал настойчиво: ей нужно было добиться признания от взрослого человека. Во взгляде внимательно и несколько высокомерно следящего за Гудрун ребенка была некоторая жесткость.

— Думаю ли я, что он умрет? — повторила Гудрун. — Да, я так думаю.

Девочка не двигалась с места, устремив на нее свои большущие глаза.

— Он очень болен, — сказала Гудрун.

Легкая скептическая улыбка пробежала по лицу Уинифред.

— А я не верю, что он умрет, — заявила она с вызовом и сошла на подъездную аллею. Маленькая одинокая фигурка. У Гудрун сжалось сердце. Уинифред возилась у лужицы, словно никакого разговора не было.

— Я здесь построила настоящую плотину, — сообщила она, не отходя от воды.

Джеральд вышел из холла и остановился в дверях.

— Ну что ж, она предпочитает не верить в худшее, — сказал он.

Гудрун взглянула на него. Их глаза встретились, и они обменялись понимающим взглядом.

— Ну что ж, — повторила Гудрун.

Во взгляде Джеральда вспыхнул огонек.

— Когда горит Рим, лучше танцевать, ведь он все равно сгорит, не так ли? — сказал он.

Эти слова застали ее врасплох, но она быстро овладела собой и ответила:

— Танцевать, конечно, лучше, чем причитать.

— И я так думаю.

Оба испытывали подсознательное желание расслабиться, отбросить предрассудки и пуститься во все тяжкие, испробовать грубые и извращенные забавы. Темная волна страсти вскипела в Гудрун. Она почувствовала в себе необычайную мощь. В ее руках была такая сила, что она могла бы разрушить мир. В памяти всплыли распущенные нравы римлян, и сердце обдало жаром. Она знала, что жаждет того же или чего-то подобного. Если выпустить на волю все то, для нее неведомое, что подавлялось годами, какая это будет разнузданная вакханалия! И ей захотелось этого, ее трясло от близости стоящего за плечами мужчины, в котором, похоже, как и в ней, таилась темная эротическая сила. Именно с ним ей хотелось разделить эту безумную оргию. На мгновение она явственно ощутила то, что они могли бы испытать. Но тут же, отбросив это видение, спокойно сказала:

— Мы можем пойти вслед за Уинифред к домику сторожа и там сесть в машину.

— Хорошо, — согласился Джеральд и последовал за ней.

Уинифред была уже внутри дома и с восторгом рассматривала новорожденных породистых щенят. Девочка подняла голову — при виде Гудрун и Джеральда в ее глазах появилось враждебное, отчужденное выражение. Ей не хотелось их видеть.

— Только посмотрите! — воскликнула она. — В помете три щенка. Маршалл говорит, что эта лучше всех. Разве она не прелесть? И все же не лучше своей мамочки! — Уинифред повернулась и стала гладить красивую белую самку бультерьера — та, явно нервничая, стояла рядом.

— Драгоценная леди Крич! — сказала девочка. — Ты прекрасна, как ангел. Ангел… ангел… она такая добрая и красивая, что ей место в раю, правда, Гудрун? Они попадут в рай, обязательно попадут, и особенно моя несравненная леди Крич! Послушайте, миссис Маршалл!

— Что, мисс Уинифред? — спросила возникшая на пороге женщина.

— Пожалуйста, если она останется такой же хорошенькой, назовите этого щеночка леди Уинифред, хорошо? Попросите об этом Маршалла.

— Я скажу ему, но боюсь, щенок — мальчик, мисс Уинифред.

— О нет!

Послышался шум автомобиля.

— Это Руперт, — крикнула девочка и выбежала наружу.

Беркин остановился прямо за воротами.

— Мы готовы, — крикнула Уинифред. — Можно я сяду впереди, рядом с тобой, Руперт? Хорошо?

— Боюсь, ты будешь ерзать и вывалишься из машины, — ответил он.

— Не буду. Ужасно хочется сидеть на переднем сиденье, рядом с тобой. От двигателя тепло и приятно ногам.

Беркин помог девочке забраться в автомобиль; ему доставила удовольствие мысль, что Джеральд будет сидеть сзади рядом с Гудрун.

— Есть новости, Руперт? — спросил Джеральд, когда они мчались по проселочным дорогам.

— Новости? — удивленно воскликнул тот.

— Ну да. — Джеральд взглянул на сидящую рядом Гудрун и продолжил со смеющимися глазами: — Хочу знать, можно ли его уже поздравить, но не могу получить вразумительного ответа.

Гудрун густо покраснела.

— С чем поздравить? — поинтересовалась она.

— Был тут разговор о помолвке, — во всяком случае, он что-то об этом говорил.

Гудрун стала пунцовой.

— Вы имеете в виду помолвку с Урсулой? — В голосе Гудрун звучал вызов.

— Да. Так это правда?

— Не думаю, что помолвка имела место, — холодно отрезала Гудрун.

— Вот как? Значит, продолжения не последовало, Руперт? — крикнул сзади Джеральд.

— Ты имеешь в виду на матримониальном фронте? Нет.

— Что все это значит? — выкрикнула Гудрун.

Беркин на секунду обернулся. Глаза у него были злые.

— Как тебе сказать? — отозвался он. — Что ты сама об этом думаешь, Гудрун?

— Бог мой! — воскликнула она, решив, раз уж мужчины затеяли этот разговор, высказать и свое мнение. — Не думаю, что Урсуле нужна помолвка. По натуре она свободная птаха. — Голос Гудрун звучал чисто и звонко, напомнив Руперту голос ее отца, такой же сильный и полный жизни.

— Я же хочу прочного союза, в основе которого не только любовь, и тем более не свободная любовь, — сказал Беркин, и хотя лицо его смеялось, голос звучал решительно.

Сидящие сзади были озадачены. Зачем делать открытое признание? Джеральд от изумления не сразу заговорил.

— Так любви тебе недостаточно? — спросил он.

— Нет! — выкрикнул Беркин.

— Ну, это уж чересчур, — неодобрительно отозвался Джеральд, и тут автомобиль чуть не зарылся в грязь.

— В чем, собственно, проблема? — обратился Джеральд к Гудрун.

Вопрос носил такой личный характер, что Гудрун восприняла его почти как прямое оскорбление. Ей показалось, что Джеральд намеренно ее унижает, вмешиваясь в их личную жизнь.

— В чем дело? — Ее голос звучал пронзительно и неприязненно. — Это вы меня спрашиваете? Уверяю вас, я ничего не знаю о совершенном браке и даже близком к нему.

— А знаете только об обычном безответственном коммерческом союзе! — продолжил Джеральд. — Вот и я тоже. Я не специалист по брачным отношениям и степеням их совершенства. Похоже, это все причуды Руперта.

— Вот именно! Это его проблема! Он хочет не женщину, а воплощение своих идей о ней. На практике это добром не кончится.

— Согласен. Лучше уж с упорством быка искать в женщине женственность. — Джеральд, казалось, задумался о чем-то своем. — Вы полагаете, в основе союза должна быть любовь? — спросил он.

— Конечно, пока она есть. Нельзя только настаивать на том, чтоб она длилась вечно. — Резкий голос Гудрун перекрывал дорожный шум.

— В браке или вне брака, в постоянном союзе или временном или просто в интрижке — идите навстречу любви, где бы вы ее ни встретили?

— Как вам угодно или как вам не угодно, — отозвалась Гудрун. — По моему разумению, брак — это социальный институт и к любви не имеет никакого отношения.

Джеральд не спускал с нее горящих глаз. У нее было ощущение, что он сильно и властно целует ее. Она вспыхнула, но сердце оставалось спокойным и невозмутимым.

— Как вам кажется, Руперт слегка свихнулся? — спросил он.

В ее глазах мелькнуло понимание.

— В отношении женщин — несомненно, — подтвердила она. — Бывает, что двое людей любят друг друга на протяжении всей жизни — возможно, бывает. Но брак к этому не имеет никакого отношения. Если они любят друг друга — прекрасно. Если нет, зачем ломать по этому поводу копья!

— Вот именно, — отозвался Джеральд. — Я тоже так считаю. А как насчет Руперта?

— Его идею я понять не могу, думаю, и другие не могут, включая его самого. Похоже, он решил, что брак прямиком приведет его на седьмое небо, или еще что-то в этом роде, такое же невразумительное.

— Очень невразумительное. Кому нужно седьмое небо? Думаю, Руперт изо всех сил стремится обезопасить себя — как бы привязать к мачте.

— Да, но боюсь, он и здесь ошибается, — сказала Гудрун. — Я уверена, что любовница скорее будет хранить верность, чем жена: ведь она сама себе хозяйка. Он же утверждает, что супруги могут пойти дальше, чем прочие пары, но куда — не объясняет. Они способны узнать друг друга в совершенстве, узнать свои высокие и низкие стороны, особенно низкие, и потому могут пойти дальше небес и ада, туда, где рвутся все оковы, — в никуда.

— По его словам, в рай, — рассмеялся Джеральд.

Гудрун пожала плечами.

— Je m’en fiche[91] на ваш рай, — сказала она.

— Тем более не мусульманский, — прибавил Джеральд.

Беркин преспокойно вел автомобиль, не подозревая, о чем они беседуют. Сидя сзади, Гудрун испытывала удовольствие от насмешливых комментариев по его поводу.

— Он уверяет, — продолжала она, сопровождая слова иронической гримасой, — что в брачном союзе можно обрести гармонию, вечное равновесие, оставаясь при этом самостоятельными личностями, не сливаясь друг с другом.

— Меня это не вдохновляет, — признался Джеральд.

— В том-то и дело.

— Я верю в любовь, в порыв, когда забываешь обо всем, если на это способен, — сказал Джеральд.

— И я, — отозвалась эхом Гудрун.

— Да и Руперт тоже, хотя он вечно спорит.

— Нет, — возразила Гудрун. — Он не способен забыть о себе ради другого человека. В нем нельзя быть уверенной. Думаю, в этом проблема.

— И в то же время он мечтает о браке! Брак — et puis?[92] — Le paradis![93] — пошутила Гудрун.

Сидя за рулем, Беркин почувствовал, как по спине пробегают мурашки, словно извне шла угроза. Но он только равнодушно передернул плечами. Пошел дождь. Это внесло разнообразие. Беркин остановил автомобиль и вышел, чтобы поднять верх.

Глава двадцать вторая

Женщины наедине

Приехав в город, они отвезли Джеральда на вокзал. Гудрун и Уинифред обещали прийти на чай к Беркину, тот ожидал к чаю также и Урсулу. Однако первой неожиданно объявилась Гермиона. Беркина в этот момент не было дома. Она прошла в гостиную, просмотрела его книги, полистала бумаги, поиграла на пианино. Урсула пришла позже. Она была неприятно удивлена, увидев Гермиону, о которой уже стала забывать.

— Никак не ожидала тебя здесь встретить, — сказала она.

— Я была в Эксе… — сообщила Гермиона.

— Лечилась?

— Да.

Женщины окинули друг друга взглядом. Урсула с неприязнью смотрела на удлиненное, мрачное лицо Гермионы. В нем было нечто от глупого самодовольства лошади. «У нее лошадиное лицо, — подумала Урсула. — Она постоянно в шорах». Казалось, Гермиона, как и луна, ограничена в обзоре. Полной картины Гермиона не могла видеть и принимала узкую полоску за объемную панораму. В иррациональном она вообще не ориентировалась. Как и у луны, одна ее половина была потеряна для мира. Вся ее сущность была сосредоточена в голове: Гермиона не смогла бы вдруг сорваться и побежать или двигаться естественно, как рыба в воде или ласка в траве. Она прежде должна знать.

Но Урсула только страдала от такой односторонности. Она чувствовала исходящий от женщины холод и думала, что та относится к ней как к полному ничтожеству. Гермиона постоянно размышляла, пока тупая боль от мыслительного процесса не истощала ее, мертвенной бледностью разливаясь по худому телу; она медленно и мучительно продвигалась к бесплодным умозаключениям, однако могла в присутствии другой женщины — по ее мнению, заурядной, — надеть на себя маску жесткой самоуверенности, как надевала драгоценности, сразу переносящие ее на другой уровень — в высший свет. Гермиона была способна мысленно снизойти до того типа женщин (она называла его эмоциональным), к которому принадлежала Урсула. Бедная Гермиона, у нее не было ничего, кроме болезненной самоуверенности, она являлась ее единственной опорой. На этом она должна была держаться, потому что — один Бог знает почему — ее повсюду преследовало чувство отверженности и ненужности. В интеллектуальной, духовной жизни она находилась среди избранных. Но ей хотелось быть универсальной. Однако цинизм разрушал ее изнутри. В собственные принципы она не верила — они были фальшивыми. Не верила она и во внутреннюю жизнь других, считая ее иллюзией, а не реальностью. Не верила в духовный мир, называя все это притворством. Она еще готова была поверить в богатство, плоть и дьявола — хоть здесь обошлось без фальши. Гермиона, жрица без веры, без убеждений, была напичкана устаревшими понятиями и обречена говорить о таинствах, которые не являлись для нее божественными. Но выхода не существовало. Она была листком на погибающем дереве. Ничего не оставалось, кроме как продолжать бороться за старые, потертые идеи, умирать за прошлые, устаревшие верования, оставаться священной и неизменной жрицей оскверненных таинств. Старые великие истины были подлинными. А она — листик на древнем великом древе знания, хотя древо это теперь обветшало. Однако именно этой старой и последней истине она должна хранить верность, несмотря на свой цинизм и скепсис.

— Я так рада тебя видеть, — сказала она тягучим голосом, словно произносила заклинание. — Смотрю, вы с Рупертом подружились.

— Да, — подтвердила Урсула. — Он всегда где-то поблизости.

Гермиона немного помолчала, прежде чем продолжить разговор. Она прекрасно понимала, что соперница хвастается победой, — это было так вульгарно.

— Вот как? — медленно протянула она, а затем, не теряя самообладания, задала вопрос: — Вы собираетесь пожениться?

Вопрос был задан так спокойно и мягко, так просто, открыто и бесстрастно, что захватил Урсулу врасплох, и она испытала скорее приятное чувство. Похоже на удовольствие от греха. В неприкрытой иронии Гермионы была своя сладость.

— Как тебе сказать, — начала Урсула, — он ужасно этого хочет, а вот я сомневаюсь.

Гермиона смотрела на нее спокойным холодным взглядом. Опять это хвастовство! Его нельзя не заметить. Как она завидовала бессознательной самодостаточности Урсулы, даже ее вульгарности!

— Откуда эти сомнения? — спросила она нараспев. Гермиона чувствовала себя абсолютно непринужденно, разговор ее даже забавлял. — Ты его не любишь?

Бестактность этого мягко заданного вопроса заставила Урсулу слегка покраснеть. И все же она не чувствовала себя оскорбленной: Гермиона казалась настроенной мирно, разумно, искренне. В конце концов, в способности всегда оставаться разумной есть свое величие.

— Он говорит, что ему нужна не любовь, — сказала она.

— А что же? — Гермиона произнесла эти слова медленно и ровно.

— Он хочет брака.

Гермиона помолчала, устремив на Урсулу спокойные, печальные глаза.

— Хочет брака? — повторила она после долгой паузы безжизненным голосом. И вдруг, словно пробудившись: — И что тебя в этом не устраивает? Ты против брака?

— Нет, не в этом дело. Я не хочу попасть в зависимость, согласившись на его условия. Он хочет, чтобы я отказалась от себя, а я просто не могу этого сделать.

Гермиона опять долго молчала, пока не заговорила:

— Не можешь или не хочешь? — И опять замолкла, затрепетав от внезапного желания. Почему он не попросил ее служить ему, стать его рабой! Она содрогалась от желания.

— Просто не могу…

— Но что именно…

Женщины заговорили одновременно, и обе тут же остановились. Гермиона первая возобновила разговор, произнеся усталым голосом:

— И что же именно он от тебя требует?

— Он хочет, чтобы я приняла его не на эмоциональном уровне, а целиком и окончательно. Не знаю, что уж тут имеется в виду. Хочет, чтобы в плотское общение со мной вступило его демоническое начало, а не человеческое. Видишь ли, он каждый день говорит что-то новое и постоянно себе противоречит…

— И всегда думает только о себе и собственной неудовлетворенности, — неторопливо произнесла Гермиона.

— Да! — воскликнула Урсула. — Как будто важны только его проблемы. Просто невыносимо. — Но она сразу же пошла на попятную: — Он настаивает, чтобы я приняла его всего. Приняла его как… как идеал… Однако мне кажется, что сам он не собирается ничего давать взамен. Ему не нужны нормальные теплые отношения между мужчиной и женщиной, он их не желает, он их отвергает. Он не хочет, чтобы я думала, — да, именно так, — и не хочет, чтобы я чувствовала, — он ненавидит чувства.

Гермиона молчала, и молчание ее было горьким. Ах, если б ее просили обо всем этом! Нет, ее он неумолимо заставлял думать, толкал к знанию, а сам ненавидел за это.

— Он хочет, чтобы я сдалась, перестала быть собой, — продолжала Урсула.

— А почему тогда не жениться на одалиске, ведь ему именно это надо? — нежно проворковала Гермиона. На длинном лице утвердилось иронически-довольное выражение.

— Да, — машинально ответила Урсула. Однако самым тягостным во всем этом было то, что ему не нужна одалиска, не нужна рабыня. Гермиона с наслаждением стала бы его рабыней — ее раздирало желание пасть ниц перед мужчиной — перед тем, конечно, который боготворил бы ее и видел в ней высшую сущность. Но Беркин не хотел одалиску. Он хотел, чтобы женщина забрала нечто у него, предалась ему до такой степени, что могла бы принять полностью его истинную, скрытую от всех сущность, принять до конца физические и духовные стороны его натуры.

А если б она пошла на эти условия? Признал бы он ее? Принял бы целиком или просто использовал как инструмент для собственного удовлетворения, не воздав ей должного? Так поступали другие мужчины. Они хотели царить сами, не принимали ее во внимание, словно она не существовала. И Гермиона предала в себе женщину. Она уподобилась мужчине и принимала только мужской мир. Да, она предала женщину в себе. А Беркин — примет он ее или отвергнет?

— Да, — сказала Гермиона, когда обе женщины вышли из состояния задумчивости. — Это было бы ошибкой… думаю, ошибкой…

— Выйти за него замуж? — спросила Урсула.

— Да, — медленно проговорила Гермиона. — Мне кажется, тебе нужен мужчина с военной выправкой, волевой… — Гермиона выбросила вперед руку и восторженно сжала ее в кулак. — Тебе нужен мужчина-герой, ты будешь провожать его на битву, видеть его силу, слышать его крик… Тебе нужен физически крепкий самец, мужественный, с сильной волей, не чувствительный мужчина… — Ее речь неожиданно оборвалась, словно жрица-прорицательница произнесла предсказание, и разговор продолжила уже женщина неспешным, усталым голосом: — А Руперт совсем не такой. Он слаб физически, здоровье у него неважное, он нуждается в тщательном, очень тщательном уходе. Он так переменчив, так не уверен в себе, нужно быть очень терпеливой и понимающей, чтобы ему помочь. А я не уверена, что у тебя хватит терпения. В противном случае тебе нужно готовиться к трудностям, ужасным трудностям. Не могу тебе передать, как много придется страдать, чтобы сделать его счастливым. Временами он живет интенсивной духовной жизнью — это просто чудесно. А затем наступает реакция. Не буду говорить о том, через что прошла я. Мы так долго были вместе. Я действительно его знаю — знаю, какой он. И считаю своим долгом сказать тебе: ваш брак будет несчастлив — и для тебя больше, чем для него. — Гермиона погрузилась в глубокую задумчивость. — Он очень не уверен в себе, неуравновешен, и когда устает, все вызывает у него противодействие. Ты не представляешь, как это мучительно. То, что он сегодня защищает и любит, завтра может с легкостью разрушить. В нем нет постоянства, всегда только эти ужасные мучительные срывы. Скачки от добра к злу — и наоборот. А это так разрушает, так опустошает…

— Вы, должно быть, ужасно страдали, — сказала робко Урсула.

Неземной свет озарил лицо Гермионы. Она вдохновенно сжала руки.

— Нужно жаждать страдания — если хочешь помочь Беркину, надо страдать с радостью каждый час, каждый день…

— Но я совсем не хочу денно и нощно страдать, — бросила вызов Урсула. — Не хочу — мне было бы от этого стыдно. Думаю, несчастливые люди деградируют.

Гермиона надолго остановила на ней взгляд.

— Ты так считаешь? — заговорила она наконец. Слова Урсулы показали ей, какие они разные. Для Гермионы страдание было величайшей подлинной сущностью — будь что будет. В то же время она исповедовала и культ счастья.

— Да, счастливым быть нужно. Но это уже вопрос воли. Но я не могу не чувствовать, — продолжала она теперь уже лишенным интереса голосом, — что жениться, не подумав, в спешке — это губительно, губительно. Разве нельзя жить вместе, не связывая себя браком? Брак может оказаться роковым для вас обоих. И для тебя особенно… А как я подумаю о его здоровье…

— Я не стремлюсь к браку — для меня это не главное, — сказала Урсула. — Это он хочет брака.

— Так он думает в настоящий момент, — парировала Гермиона, ее голос звучал устало и категорично — она была уверена в собственной непогрешимости типа si jeuness savait[94].

Воцарилось молчание. Нарушила его Урсула робким вопросом:

— Вы, видимо, считаете меня обычной, заурядной женщиной?

— Совсем нет, — возразила Гермиона. — Совсем нет! Но я вижу, как ты молода, энергична, и дело тут не в возрасте и даже не в опыте, тут дело — в наследственности. Руперт — из старой семьи, он вышел из семьи с устоявшимися традициями — а ты такая юная, твоя семья еще не обременена предрассудками.

— Но он кажется мне совсем молодым.

— Во многих отношениях он сущий младенец. Тем не менее…

Обе женщины погрузились в молчание. Урсула кипела от глубокого возмущения и обиды. «Все это неправда, — сказала она про себя, мысленно обращаясь к сопернице. — Все неправда. Это тебе нужен физически сильный, грубый мужлан, не мне. Это тебе нужен нечувствительный мужчина, не мне. Ты ничего не знаешь о Руперте, ничего, несмотря на проведенные вместе годы. Ты не можешь дать ему женской любви, ты предлагаешь вместо нее идеальную, вот почему он сопротивляется. Ты ничего не понимаешь. Ты знаешь только мертвые вещи. Любая кухарка больше поймет в нем, чем ты. Все твои мысли, мертвые знания, они ничего не значат. Ты такая фальшивая, неискренняя, как можешь ты что-то знать? Какой смысл в твоих речах о любви, ведь ты всего лишь ложный призрак женщины! Как можно что-то знать, если в тебе нет веры? Ты не веришь в себя, в свою женственность, так какая же польза от твоего тщеславного, ограниченного ума!»

Женщины молча сидели, и в их молчании ощущалась враждебность. Гермиона чувствовала себя уязвленной: все ее добрые намерения, все предложения вызвали у другой женщины вульгарное отторжение. Но что может понять Урсула, да ничего она не может понять, она навсегда останется обычной, ревнивой, безрассудной бабенкой, эмоционально яркой, по-женски привлекательной, с изрядной долей женской интуиции, но без всякого ума. Гермиона давно пришла к выводу, что бессмысленно взывать к разуму, когда он отсутствует, нужно просто игнорировать невежду. А Руперт — он потянулся к исключительно женственной, здоровой, эгоистической женщине, но у него это временно, это пройдет, надо потерпеть. Со временем все его дурацкие метания — вперед-назад — жуткие колебания, непереносимые для целостности личности, расшатают его, и тогда конец. Спасения ему нет. Дикое, необъяснимое тяготение одновременно к двум разным существованиям — плотскому и духовному, метания от одного к другому могут длиться, пока не разорвут его пополам и он не уйдет бессмысленно из жизни. Ничего хорошего — в ответственные моменты жизни он тоже не бывает собранным и разумным, — такой мужчина не может дать счастья женщине.

Так они сидели, пока не пришел Беркин и не застал их обеих у себя на квартире. Он сразу почувствовал враждебность в атмосфере, нечто извечное и непреодолимое, и занервничал. Однако сделал вид, что ничего не заметил и добродушно заговорил:

— Привет, Гермиона! Вернулась? Как чувствуешь себя?

— Гораздо лучше. А как ты? Выглядишь неважно.

— Ерунда… К чаю придут Гудрун и Уинни Крич. Во всяком случае, они обещали. Так что будет чайная церемония. А ты, Урсула, с каким поездом приехала?

Он пытался угодить обеим женщинам, и это их раздражало. Обе следили за ним: Гермиона — испытывая глубокую обиду и одновременно жалость, Урсула — с раздражением. Беркин пребывал в нервном возбуждении, что не мешало ему сохранять хорошее настроение и болтать о всяких пустяках. Урсула была поражена и возмущена, с какой легкостью он поддерживал светскую болтовню, ничем не отличаясь от любого пустомели в христианском мире. Она внутренне напряглась и молчала. Все происходящее казалось ей ничтожным и фальшивым. Гудрун не появлялась.

— Думаю поехать зимой во Флоренцию, — сказала, помолчав, Гермиона.

— Да? Но там так холодно, — отозвался Беркин.

— Я остановлюсь у Палестры. У нее вполне комфортабельно.

— Но почему именно во Флоренцию?

— Не знаю, — неспешно проговорила Гермиона и посмотрела на мужчину долгим, значительным взглядом. — Барнс открывает там школу эстетики, а Оландез собирается прочитать цикл лекций об итальянской национальной политике…

— Оба гроша ломаного не стоят, — презрительно фыркнул Беркин.

— Я так не думаю, — сказала Гермиона.

— Кем же из них ты восхищаешься?

— Обоими. Барнс — новатор. И потом, меня интересует Италия, становление ее национального самосознания.

— Хотелось бы, чтоб она не сосредотачивалась на национальном самосознании, — сказал Беркин, — которое скорее индустриально-коммерческое. Ненавижу Италию и ее националистическую демагогию. Что до Барнса, то считаю его дилетантом.

Какое-то время Гермиона враждебно молчала. И все же она заставила Беркина вернуться в свой мир! Каким бы слабым ни было ее влияние, однако она за одну минуту сумела направить его раздраженное внимание в нужное русло. Он был ее творением.

— Нет, ты не прав, — возразила она. Нервное напряжение придало ей силы, она воздела лицо вдохновенной пифии и продолжила в экстатическом порыве: — II Sandro mi scrive che ha accolto il piu grande entusiasmo, tutti i giovani, e fanciulle e ragazzi, sono tutti[95]… — Гермиона продолжала говорить по-итальянски — словно думая об итальянцах, она думала на их родном языке.

Беркин недовольно ее выслушал, а потом сказал:

— Должен сказать, мне это не нравится. Их национализм сводится к индустриализации, его источник — мелкая зависть, отвратительно!

— Думаю, ты не прав… думаю, не прав… — твердила Гермиона. — Мне кажется стихийной и прекрасной страсть современных итальянцев — а это именно страсть — к Италии, L’Italia…

— Ты хорошо знаешь Италию? — спросила Гермиону Урсула. Гермиона терпеть не могла, когда ее вот так перебивали, но все же она вежливо ответила:

— Довольно хорошо. В детстве я несколько лет жила там с матерью. Она умерла во Флоренции.

— О-о….

Возникла неловкая для Урсулы и Беркина пауза. Гермиона, напротив, казалась спокойной и погруженной в свои мысли. Беркин был белый, как бумага, глаза его лихорадочно блестели, он был очень возбужден. В напряженной атмосфере противодействующих воль Урсула ужасно страдала. Голову словно стянули железными обручами.

Беркин позвонил, чтобы несли чай. Ждать Гудрун больше не представлялось возможным. Когда открыли дверь, в комнату вошел молодой кот.

— Мичо! Мичо! — позвала его Гермиона нарочито протяжным голосом. Кот повернулся, посмотрел на нее и неспешной, горделивой походкой подошел ближе.

— Vieni, vieni qua[96], — Гермиона и с котом говорила с той же ласково-покровительственной интонацией матери или старшей подруги, как и с другими. — Vieni dire Buon’ Giorno alla zia. Mi ricordi, mi ricordi bene — non è vero, piccolo? È vero che mi ricordi? E vero?[97] — И она ленивым движением, в котором сквозило насмешливое безразличие, почесала у кота за ушком.

— Он что, знает итальянский? — спросила Урсула, сама она ни слова не понимала.

— Знает, — не сразу ответила Гермиона. — Его матушка — итальянка. Она родилась в моей корзине для бумаг во Флоренции как раз в день рождения Руперта. Как подарок!

Принесли чай. Беркин разливал его сам. Удивительно, насколько незыблемы его отношения с Гермионой. Урсула чувствовала себя посторонней. Сами чашки, старинное серебро — все связывало их. Казалось, предметы принадлежат объединявшему этих людей далекому ушедшему миру, в котором Урсула была посторонней. В их культурной среде она ощущала себя чуть ли не парвеню. Ей был чужд их стиль общения, их оценки. Однако такой стиль вырабатывался годами, такое общение одобрено и освящено временем. И он, и она, Гермиона и Беркин, принадлежат к одному кругу, придерживающемуся старых традиций и уходящей в прошлое, умирающей культуры. А она, Урсула, просто самозванка. Во всяком случае, они заставляют ее так себя чувствовать.

Гермиона налила в блюдце немного сливок. Урсулу бесила и обескураживала та свобода, с какой Гермиона держала себя в доме Беркина. В этом была какая-то неизбежность, словно так должно быть всегда. Гермиона подняла кота и поставила блюдце перед ним. Он водрузил лапы на край стола и стал лакать, изящно склонив головку.

— Sicuro che capisce italiano, — проворковала Гермиона, — non l’avra dimenticato, la lingua della Mamma[98].

Длинными белыми пальцами она неторопливо оторвала мордочку кота от блюдца, — теперь, оказавшись в ее власти, он уже не мог лакать. Все то же самое, опять это проявление своеволия; особенное наслаждение она получала от власти над любым существом мужского пола. Кот моргал, терпеливо, со скучающим видом самца сносил это издевательство, вылизывая усы. Гермиона рассмеялась коротким, похожим на хрюканье смешком.

— Ecco, il bravo ragazzo, com’ è superbo, questo[99]!

Впечатляющее зрелище — холодная, не от мира сего дама играет с котом. В Гермионе была подлинная статичная величавость, — в каком-то смысле она была неплохая актриса.

Кот отворачивал мордочку, избегал ее прикосновений и при первой возможности, прекрасно сохраняя равновесие, вновь стал лакать, склонившись к блюдцу и издавая при этом странный, похожий на щелчок звук.

— Не стоит приучать его есть со стола, — сказал Беркин.

— Ты прав, — охотно согласилась Гермиона.

И, глядя на кота, она возобновила прежнее насмешливое воркование:

— Ti imparano fare brutte cose, brutte cose[100]…

Она неторопливо подняла указательным пальцем белый подбородок Мино. Кот терпеливо и снисходительно огляделся, ни на кого особенно не обращая внимания, потом вывернулся, освободил подбородок и стал мыть лапой мордочку. Гермиона опять удовлетворенно хрюкнула.

— Bel giovanetto[101], — сказала она.

Кот вновь извернулся и поставил свои бархатные белые лапки на край блюдца. Гермиона бережно сняла его со стола. Такая осмотрительность и деликатность в движениях свойственна и Гудрун, подумала Урсула.

— No! Non? permesso di mettere il zampino nel tondinetto. Non piace al babbo. Un signor gatto cosi selvatico[102]!

Гермиона погладила мягкие кошачьи подушечки, в ее голосе звучали все те же капризные, шутливо-грозные нотки.

Урсула не вписывалась в ситуацию. Ей хотелось уйти. Хорошего ждать не приходится. Гермиона здесь навсегда, Урсула же что-то вроде бабочки-однодневки, которая толком еще и не прилетела.

— Я, пожалуй, пойду, — вырвалось у нее.

Беркин посмотрел на нее чуть ли не со страхом — так он боялся ее гнева.

— Но тебе незачем торопиться, — пытался он ее остановить.

— Нет, надо идти, — настаивала Урсула. Повернувшись к Гермионе, она торопливо, чтобы ее не успели перебить, протянула руку и сказала: — До свидания.

— До свидания, — пропела Гермиона, задерживая ее руку в своей. — Тебе действительно надо уходить?

— Думаю, да, — ответила Урсула с каменным лицом, старательно избегая смотреть Гермионе в глаза.

— Ты думаешь, тебе надо…

Но Урсула уже высвободила руку. Она быстро, почти язвительно попрощалась с Беркином и, не дав ему времени опомниться, сама открыла дверь.

Очутившись на улице, она бросилась бежать, полная ярости и смятения. Странно, но само присутствие Гермионы вызывало у нее необъяснимый гнев и бешенство. Урсула понимала, что проиграла другой женщине, понимала, что показала себя дурно воспитанной, грубой, высокомерной. Но ей было все равно. Она продолжала бежать, боясь, что иначе может вернуться и наговорить гадостей тем двоим, что остались в квартире. Ведь они надругались над ее чувствами.

Глава двадцать третья

Прогулка

На следующий день Беркин отправился разыскивать Урсулу. В школе был как раз укороченный рабочий день. Он подъехал к середине дня и пригласил ее на прогулку. Она согласилась, однако сделала это с таким хмурым, безразличным лицом, что сердце его упало.

День был теплый, туманный. Беркин вел автомобиль, Урсула сидела рядом. Она по-прежнему была замкнута, холодна. Когда Беркин чувствовал, что между ними вырастает стена, он терял голову.

За последнее время его жизнь настолько изменилась к худшему, что многое стало ему безразлично. Иногда он думал, что ему плевать, существуют ли на самом деле Урсула, Гермиона и все прочие. К чему все эти волнения! Зачем стремиться к последовательной, разумной жизни? Ведь можно плыть по течению, переживая цепь случайных эпизодов — как в плутовском романе! А почему бы и нет? Зачем принимать близко к сердцу отношения с людьми? Зачем вообще относиться к ним серьезно — к мужчинам и женщинам? Зачем вступать с ними в сложные отношения? Почему бы не стать легкомысленнее, скользить по жизни, ничем и никем не обольщаясь?

Но он был проклят и обречен жить по-старому, относясь ко всему серьезно.

— Посмотри, — сказал Беркин, — что я купил. — Автомобиль мчался по широкой светлой дороге меж разукрашенных осенью деревьев.

Он передал ей маленький бумажный пакетик. Урсула развернула его.

— Какая прелесть! — воскликнула она, внимательно разглядывая содержимое.

— Нет, просто прелесть! — не удержалась она от повторного восклицания. — Только почему ты вручил их мне? — Вопрос прозвучал агрессивно.

По его лицу пробежала легкая тень раздражения. Он пожал плечами.

— Просто захотелось, — сказал он холодно.

— И все же почему? Почему?

— Я что, обязан называть причины? — спросил Беркин.

Последовала пауза, во время которой Урсула любовалась кольцами.

— Они, вне всякого сомнения, великолепны, — сказала она, — особенно вот это. Оно прекрасно.

Она имела в виду круглый опал, огненно-красный, обрамленный крошечными рубинами.

— Тебе оно нравится больше других? — спросил он.

— Пожалуй, да.

— А мне с сапфиром.

По форме кольцо было в виде розы — великолепный сапфир, окруженный россыпью бриллиантов.

— Очень красивое. — Урсула посмотрела его на свет. — Да, наверное, оно лучше всех.

— Этот синий цвет…

— Просто чудо…

Беркин резко свернул в сторону, чтобы избежать столкновения с фермерской телегой. Автомобиль сделал крутой вираж. Беркин ездил беспечно, но реакция у него была хорошая. Однако Урсула испугалась. В Беркине всегда ощущалась некоторая бесшабашность, и она пугала ее. Урсула вдруг почувствовала, что он своим лихачеством может ее погубить. На мгновение она оцепенела от страха.

— Не слишком опасно ты водишь? — спросила она.

— Вовсе нет, — ответил он. И, немного помолчав, добавил: — А что, желтое кольцо тебе совсем не нравится?

Он говорил о топазе квадратной формы в великолепной кованой оправе из стали или другого похожего сплава.

— Конечно, нравится, — сказала Урсула. — Но зачем ты купил все эти кольца?

— Захотел и купил. Они из комиссионного.

— Себе?

— Нет. Кольца плохо смотрятся на моих руках.

— Тогда зачем?

— Я купил их тебе.

— С какой стати? Нужно подарить их Гермионе. Ты ее собственность.

Беркин промолчал. Урсула сжимала в руке драгоценности. Ей хотелось их примерить, но что-то внутри этому сопротивлялось. И еще она боялась, что кольца окажутся слишком малы, и содрогалась от стыда, предчувствуя, что сможет надеть их только на мизинец. Они молча катили по пустынным дорогам. Урсула до такой степени наслаждалась ездой в автомобиле, что даже забыла о Беркине.

— Где мы находимся? — вдруг спросила она.

— Недалеко от Уорксопа.

— А куда едем?

— Куда хочешь.

Такой ответ понравился Урсуле.

Раскрыв ладонь, она разглядывала кольца. Глядя, как на ладошке уютно устроились три колечка с драгоценными каменьями, она испытывала огромное удовольствие. Нет, все-таки надо их примерить. Потихоньку, втайне от Беркина, чтобы он не знал, что ее пальцы крупноваты для этих колец. Она попробовала их надеть — одно за другим. Однако от него это не укрылось. Он всегда все видел, хотела она этого или нет. Еще одна отвратительная черта его недоверчивой натуры.

Только тонкое колечко с опалом легко наделось на безымянный палец. Урсула была суеверна. Дурных знаков и так хватало, и потому ей не хотелось принимать от Беркина именно это кольцо как символ их союза.

— Взгляни, — сказала она, показывая ему кольцо на сжатой в кулак руке. — Остальные не подходят.

Беркин взглянул на камень, горящий ровным алым пламенем на нежной коже.

— Красиво, — отметил он.

— Но ведь опал не приносит удачи, — с сожалением сказала Урсула.

— Именно это мне и нравится в нем. Удача — это вульгарно. Кто знает, что она принесет. Меня это не устраивает.

— Но почему? — рассмеялась Урсула.

Охваченная желанием видеть, как будут смотреться на ее руке остальные кольца, она примерила их на мизинец.

— Кольца можно растянуть, — успокоил ее Беркин.

— Да, — с некоторым сомнением согласилась Урсула и вздохнула, — ведь принимая кольца, она тем самым брала на себя определенные обязательства. Но с судьбой не поспоришь. Она вновь взглянула на драгоценности. Они казались ей прекрасными — не из-за изумительной выделки или ценности, нет — она воспринимала их как крошечные сколки самой красоты.

— Мне приятно, что ты их купил, — сказала она, с некоторой неохотой, но нежно кладя руку на плечо мужчины.

Он слабо улыбнулся. Ему хотелось быть с ней. Но в глубине души таились раздражение и равнодушие. Он знал, что она по-настоящему им увлечена. Но это было не так интересно. Существуют такие глубины страсти, когда исчезает личность, заинтересованность, сами чувства. Урсула же находилась еще на эмоциональном уровне — отвратительно эгоистичном. Он принял ее всю — как никогда не принимал себя. Принял до самых глубин, полных мрака и стыда, — подобно демону, он смеялся над ключом мистической развращенности — одним из источников ее существа, смеялся, пожимал плечами и принимал, полностью принимал. А она, когда она сможет преодолеть себя и принять его целиком — до гробовой доски?

Урсула была совершенно счастлива. Автомобиль летел вперед, день был туманный и теплый. Урсула оживленно болтала, анализировала людей и мотивы их поступков — Гудрун, Джеральда. Беркин односложно отвечал. Его теперь гораздо меньше интересовали характеры и люди — люди были разные, но, по его словам, в наши дни они подверглись определенным ограничениям; остались, может быть, только две — или около того — великие идеи, сохранялись только два великих потока деятельности, переживавшие время от времени различные противодействия. Во главе реакций стояли другие люди, но и они следовали великим законам, так что по сути разницы не было. Люди действовали и противодействовали, непроизвольно подчиняясь нескольким великим законам, а так как эти законы были известны, сами люди не представляли никакого мистического интереса. Все они в сущности были похожи — вариации на одну тему. Никто из них не выходил за пределы начерченного круга.

Урсула не соглашалась с таким выводом: люди все еще занимали ее воображение, но, возможно, не в той степени, в какой она пыталась себя убедить. В ее интересе было нечто механическое. Он носил скорее разрушительный характер: ее анализ был просто убийственный. В подсознании ей было наплевать на людей и их особенности — даже не хотелось ничего разрушать. Похоже, на мгновение эта зона приоткрылась — Урсула замолчала и повернулась к Беркину.

— Будет чудесно вернуться домой в сумерки, выпить в неурочное время чаю, совместить его с ужином, правда? Ты согласен?

— Я приглашен на ужин в Шортлендз, — ответил он.

— Разве это так важно? Пойдешь туда завтра…

— Там будет Гермиона, — в его голосе сквозило смущение. — Она через два дня уезжает. Нужно попрощаться. Мы больше не увидимся.

Урсула отодвинулась, замкнувшись в угрюмом молчании. Беркин насупил брови, глаза его вспыхнули гневом.

— Надеюсь, ты не против? — раздраженно спросил он.

— Да нет. Мне все равно. Почему я должна быть против? — Голос ее звучал насмешливо и резко.

— Вот и я о том же. С какой стати тебе возражать? Но тебе, похоже, это не нравится. — Беркин был в ярости, о чем говорили гневно сведенные брови.

— Уверяю тебя, ты ошибаешься. Мне действительно все равно. Иди туда — там твое место. Именно этого я хочу.

— Боже, ну и дурочка! — воскликнул он. — Как можешь ты говорить «иди туда, там твое место»? Между мною и Гермионой все кончено. Если уж на то пошло, ты думаешь о ней гораздо больше, чем я. Ведь ты демонстративно не принимаешь ее, а находиться к ней в оппозиции — это быть ее двойником.

— Ах, двойником! — вскричала Урсула. — Я знаю твои уловки. Игрой слов меня не обмануть. Ты принадлежишь Гермионе, ты участник ее фальшивого спектакля. Впрочем, это твое дело. Я тебя не виню. Но тогда оставь меня в покое.

Вспыхнув, он на грани нервного срыва остановил автомобиль, и они стали выяснять отношения прямо на проселочной дороге. Ни Урсула, ни Беркин не видели смешной стороны ситуации — ведь наступил решающий момент в их противостоянии.

— Если б ты не была такой дурой, если б не была, — кричал он в полном отчаянии, — то поняла бы, что можно остаться порядочным человеком, даже наделав много ошибок. Да, было ошибкой связать свою жизнь на несколько лет с Гермионой — ничего хорошего из этого не могло выйти. Но, в конце концов, надо же иметь хоть чуточку порядочности. Нет же, ты рвешь мне душу ревностью при одном только упоминании имени Гермионы.

— Я ревную?! Я ревную?! Ты ошибаешься, если так думаешь. Гермиона ничего для меня не значит — я совсем не ревную к ней, вот уж нет! — Урсула щелкнула пальцами. — А вот ты лжец. Тебе надо постоянно возвращаться к старой привязанности — как собаке к ее блевотине. Я ненавижу то, что несет с собой Гермиона, — ложь, фальшь, смерть. Но ты не можешь без этого обойтись и ничего поделать с собой не можешь. Этот старый мертвый образ жизни — твой, ну и живи так. Тогда не приходи ко мне: я не хочу иметь с этим ничего общего.

В состоянии сильного душевного смятения Урсула вышла из автомобиля и направилась к живой изгороди, машинально срывая розовые ягоды бересклета, они лопались в ее руках, обнажая оранжевые семена.

— Какая же ты дура! — В его голосе, помимо горечи, слышалась и нотка презрения.

— Да. Я дура. И благодарна Богу за это. Слишком большая дура, чтобы постичь глубину твоего интеллекта. Слава Богу! Иди к своим женщинам, иди к ним, они из твоего круга; за тобой всегда тянется хвост из таких женщин, так будет и впредь. Иди к своим духовным невестам, только оставь в покое меня, хватит, спасибо. Ты не удовлетворен, так ведь? Твои духовные невесты не дают того, что тебе нужно, — в них мало простоты и плоти. Поэтому ты приходишь ко мне, но их продолжаешь держать на заднем плане. Ты женишься на мне, потому что тебе нужна женщина для повседневной жизни. Но ты не оставишь и духовных невест, которые будут ждать своего часа. Я разгадала твой грязный замысел. — Гнев все сильнее распалял Урсулу, и она в ярости топнула ногой. Беркин вздрогнул, ему показалось, что она его ударит. — А я… недостаточно интеллектуальна, во мне нет одухотворенности Гермионы! — Урсула сдвинула брови, глаза ее метали искры. — Тогда иди к ней, вот все, что я могу тебе сказать, иди к ней, иди. Она духовная, ха-ха, духовная, как же! Грязная материалистка — вот кто она. Духовная женщина? Да что ей дорого, в чем ее духовность? В чем? — Казалось, ее ярость ярким пламенем опалила ему лицо. Он сжался. — Говорю тебе, все это мерзость, мерзость, одна только грязь. И ты хочешь грязи, ты страстно ее желаешь. Духовная! Что в ней духовного? — властность, тщеславие, грубый материализм? Она не лучше торговки рыбой, такая же материалистка. Все так отвратительно. Чего она добивается своим общественным энтузиазмом, как ты это называешь? Общественный энтузиазм — разве он у нее есть? — покажи! — где он? Да ей хочется пусть небольшой, но немедленной власти, ей нужна иллюзия, что она великая женщина, вот и все. В душе она не верит ни в Бога, ни в черта, совершенно заурядная особа. Такая она на самом деле. А все остальное — притворство, но ведь тебе это нравится. Фальшивая духовность — как раз по тебе. А почему? Потому что под ней грязь. Думаешь, я ничего не знаю о твоей порочной сексуальной жизни… или ее? Очень даже знаю. Именно порок тебя и привлекает, лжец! Ну и предавайся ему. Какой же ты лжец!

Урсула отвернулась, нервно обламывая ветки бересклета на живой изгороди, дрожащими пальцами она прижимала их к груди.

Беркин молча наблюдал за ней. При виде этих дрожащих, таких чувствительных пальчиков в нем вспыхнула нежность, но его не покидали ярость и раздражение.

— Унизительное изображение, — холодно произнес он.

— Да, унизительное, — согласилась она. — Но унизительное скорее для меня, чем для тебя.

— Раз уж ты сама так решила, — сказал он.

Лицо ее вновь залила краска, золотые огоньки запрыгали в глазах.

— Ты! — воскликнула она. — Ты! Правдолюбец! Поклонник чистоты! Да твои правда и чистота смердят. От них несет падалью, ведь ты ею питаешься, шакал, пожиратель трупов. Ты грязный, грязный — ты должен это знать. Чистота, искренность, доброта — спасибо, мы это уже проходили. На самом деле ты грязный, мертвый человек, непристойный — вот ты какой, непристойный, извращенный. Ты и любовь! Тебе не нужна любовь — вот это будет правдой. Тебе нужен ты сам, грязь и смерть — вот что тебе нужно. В тебе столько извращенности, подспудного стремления к смерти. И потом…

— Едет велосипедист, — прервал ее Беркин, страдающий от этих громких обвинений.

Урсула взглянула на дорогу.

— Плевать! — выкрикнула она.

Однако она примолкла. Проезжавший мимо велосипедист, слышавший еще издалека громкую перебранку, бросил любопытный взгляд на стоявших возле автомобиля мужчину и женщину.

— Добрый день, — приветливо поздоровался он.

— Добрый, — хмуро ответил Беркин.

Пока мужчина на велосипеде не скрылся из глаз, оба не проронили ни слова.

Лицо Беркина посветлело. Он знал, что Урсула в главном права. У него действительно извращенное сознание: с одной стороны, возвышенно-одухотворенное, а с другой, по непонятной причине, — порочное. Но она сама неужели лучше? Лучше ли другие?

— Возможно, ты права, говоря про ложь, смрад и все такое, — сказал он. — Но духовные откровения Гермионы не более отвратительны, чем твои, порожденные эмоциями и ревностью. Надо оставаться порядочным человеком, даже по отношению к врагам. Гермиона — мой враг, до ее последнего вздоха. Вот почему я должен уважительно проститься с ней.

— Все ты! Твои враги, твои расставания! Строишь из себя ангела! Но кого ты этим обманешь? Только себя. Я ревную! Я! Все сказанное мной, — в ее голосе нарастало возбуждение, — чистая правда, понимаешь ты это? Потому что ты — это ты, грязный, лживый притворщик, гроб повапленный. Вот почему я все это говорю. А ты слушай!

— И будь благодарен, — прибавил Беркин, скорчив смешную гримасу.

— Да, если в тебе есть хоть капля порядочности, будь благодарен, — воскликнула Урсула.

— Однако ее нет, — возразил он.

— Да, даже капли не осталось, — горячо произнесла она. — Так что пойдем дальше каждый своим путем. Ничего хорошего у нас не получится. Уезжай один, я не хочу ехать с тобой… оставь меня…

— Но ты не знаешь дороги, — сказал он.

— Пусть это тебя не волнует. Я не пропаду, уверяю тебя. У меня есть десять шиллингов, этого хватит, чтобы выбраться из любого места, куда бы ты меня ни завез. — Урсула колебалась. Кольца еще были на ее руке — два на мизинце и одно на безымянном. И все же она колебалась.

— Что ж, — вздохнул он, — если кто-то дурак, то это надолго.

— В этом ты прав, — согласилась она.

Урсула не знала, как поступить. Но вдруг уродливая злая гримаса исказила ее лицо, она стянула с руки кольца и швырнула в Беркина. Одно кольцо попало ему в лицо, два других скатились по пальто, и все три в результате попадали в грязь.

— Возьми свои кольца, — сказала она, — пойди и купи себе женщину — их полно, тех, кто с радостью разделит с тобой духовную путаницу или, напротив, физическую, а духовную грязь оставь для Гермионы.

Выпалив все это, Урсула пошла по дороге, не разбирая дороги. Беркин не двигался с места, глядя, как она удаляется, — даже походка ее стала угрюмой и некрасивой. Урсула притягивала к себе и пощипывала листву живой изгороди. Постепенно женская фигурка становилась все меньше, пока наконец не исчезла совсем. Отчаяние захлестнуло Беркина, оставив только крошечную механическую частичку сознания.

Беркин чувствовал себя усталым и опустошенным. И одновременно у него словно тяжесть с души свалилась. С прошлым покончено. Он сел у обочины. Урсула, без сомненья, права. Она говорила правильные вещи. Он знал, что его духовность идет рука об руку с греховностью, с наслаждением от саморазрушения. В саморазрушении действительно был стимулирующий элемент — особенно в том случае, когда к нему можно приплести духовность. Но он все понял… все понял и покончил с этим. А эмоциональный способ общения Урсулы, эмоциональный и плотский, — не опасен ли он в той же степени, что и абстрактный, духовный контакт с Гермионой? Слияние, слияние, это чудовищное слияние двух существ, на котором настаивают все женщины и большинство мужчин, разве это не отвратительно, разве не ужасно — как в случае духовного, так и эмоционального слияния? Гермиона видела в себе воплощение совершенной Идеи, к которой должны стремиться все мужчины; Урсула же — совершенное Чрево, готовое для рождения, и к ней тоже должны стремиться все мужчины. И обе ужасны. Почему им не быть самодостаточными личностями? К чему это жуткое всепонимание, ненавистная тирания? Почему не оставить другого человека свободным, откуда это желание поглотить, растворить, вобрать в себя? Какие-то мгновения могут поглотить тебя целиком — мгновения, но не другие люди.

Было больно видеть кольца в белесой дорожной грязи. Он поднял их и бессознательно вытер руками. Маленькие вещицы были посланцами из другой реальности — прекрасной и счастливой, из сердечного, теплого мира. Оттирая их, он перемазал руки грязью и песком.

Его мозг окутала темнота. Запутанный клубок сознания, наваждением присутствующий там, распался, исчез; жизнь в конечностях и во всем теле растворялась в темноте. Однако в сердце жила тревога. Он хотел, чтобы Урсула вернулась. Его дыхание было легким и ровным, как у невинно спящего ребенка, не ведающего чувства ответственности.

Урсула возвращалась. Беркин видел, как неуверенно, медленно бредет она назад по дороге, вдоль высокой живой изгороди. Он не двигался и даже перестал смотреть в ее сторону. Словно погрузился в мирный, глубокий сон и полностью расслабился.

Урсула подошла и встала перед ним с понурой головой.

— Посмотри, что я принесла тебе, — сказала она, печально поднося к его лицу веточку вереска в алых цветках. Беркин смотрел и видел унизанную яркими цветками-колокольчиками ветку, напоминавшую крошечное деревцо, и нежную, чуткую кожу ее рук.

— Очень красиво! — Принимая цветущую ветку, он поднял на нее с улыбкой глаза. Все вдруг снова стало просто, очень просто, вся сложность куда-то сгинула. Ему хотелось кричать во всю глотку, но мешала усталость — он был опустошен.

Горячая волна нежности к Урсуле затопила его сердце. Он встал и заглянул ей в лицо. Оно было новым и — о! — таким трогательным, в нем читались неуверенность и страх. Беркин обнял ее, а она уткнулась лицом в его плечо.

Вместе с этим нежным объятием на проселочной дороге он обрел наконец покой. Наконец-то покой. Прежняя мучительная напряженность спала, душа успокоилась и набирала силу.

Урсула подняла на него глаза. Чудесные золотые огоньки светились теперь ласково и кротко, в них тоже был покой. Беркин покрывал ее лицо нежными поцелуями. Глаза ее вдруг зажглись смехом.

— Тебе не было больно? — спросила она.

Он тоже улыбнулся и взял ее за руку, мягкую и податливую.

— Ничего, все пошло на пользу, — решила Урсула. И он вновь стал целовать ее — бесконечное число раз.

— Ты согласен? — спросила она.

— Конечно, — последовал ответ. — Подожди! Я еще возьму реванш.

Урсула вдруг хитро засмеялась и обвила его руками.

— Ты ведь мой, любимый? — воскликнула она, крепче притягивая его к себе.

— Да, — мягко произнес он.

Голос прозвучал мягко, но в нем была решимость идти до конца. Урсула притихла, словно услышала голос судьбы. Да, теперь она согласна, но все решилось и без ее согласия. А Беркин все целовал ее — нежно, непрерывно, и в этих поцелуях было столько спокойного, тихого счастья, что у нее чуть не разорвалось сердце.

— Любовь моя! — воскликнула Урсула, поднимая лицо и глядя на мужчину с выражением испуга, удивления, блаженства. Неужели все это на самом деле? Но его глаза светились красотой, кротостью, в них не было и тени напряжения или волнения, эти прекрасные глаза ласково улыбались ей и улыбались вместе с ней. Урсула зарылась лицом в его плечо, прячась, потому что он видел ее насквозь. Она знала, что Беркин ее любит, и испытывала чувство страха, пребывая в неизвестной ей дотоле стихии, неведомой небесной сфере. Она предпочла бы видеть его охваченным страстью, ведь это было хорошо ей знакомо. Но тут все было спокойно и хрупко — так пространство страшит больше силы.

Урсула вновь запрокинула голову.

— Ты любишь меня? — спросила она, повинуясь порыву.

— Да, — ответил Беркин, не замечая ее смятения и чувствуя только покой.

Урсула знала, что это правда. И отстранилась от него.

— Тогда ты должен… — начала она, поворачиваясь и оглядывая дорогу. — Ты нашел кольца?

— Нашел.

— Где они?

— В кармане.

Урсула сунула руку в его карман и вынула кольца.

Нетерпение не оставляло ее.

— Поедем, — предложила она.

— Хорошо, — согласился Беркин. Они сели в автомобиль и поехали дальше, оставив позади памятное поле сражения.

День клонился к вечеру; они бездумно катили вперед по сельским дорогам — в прекрасном настроении, беззаботном и возвышенном. У Беркина было легко и светло на душе, жизнь бурлила в нем, словно сменился источник — он будто заново родился.

— Ты счастлив? — спросила Урсула новым радостным голосом.

— Да, — ответил он.

— Я тоже! — воскликнула она и в самозабвенном порыве обняла и с силой притянула его к себе, не обращая внимания на то, что он ведет машину.

— Остановись, — попросила она. — Всегда ты чем-то занят.

— Нет, давай уж завершим наше маленькое путешествие и тогда будем свободны.

— Будем, любимый, будем! — восторженно вскричала она, покрывая поцелуями обращенное к ней лицо.

Беркин вел автомобиль по-новому — легко и непринужденно, напряженная сосредоточенность ушла. Казалось, он непроизвольно чувствует все, что происходит вокруг, его тело обретало какое-то новое смутное знание, будто он только что пробудился, родился к жизни, так птица, вылупившись из яйца, оказывается в новом мире.

В сумерках, когда они съезжали с большого холма, Урсула неожиданно разглядела справа от них, в низине, очертания Саутвелльского кафедрального собора.

— Вот мы где! — радостно воскликнула она.

Когда они въехали в маленький городок, собор — суровый, мрачный, уродливый — находился в тени угасающего дня, но в витринах магазинов играли, как откровения, золотые отблески заходящего солнца.

— Отец приезжал сюда с мамой, сразу после их знакомства, — сказала Урсула. — Ему нравится этот собор. А тебе?

— Тоже. Он кажется похожим на кварцевый кристалл, торчащий из темной ямы. Давай поужинаем в гостинице.

Когда они спустились к гостинице, часы пробили шесть, и колокола собора заиграли гимн:

Слава Тебе, Господь мой,

За благодеяния, что посылаешь мне…

Урсуле чудилось, что мелодия льется, нота за нотой, на сумрачный город с невидимых небес. Будто обрели голос призрачные минувшие века. Таким далеким все казалось. Урсула стояла на старом гостиничном дворе, там пахло конюшней, соломой и бензином. Подняв голову, она могла видеть первые звезды. Что же это такое? Только не реальная жизнь, а сказочный мир детства — огромный кусок воспоминаний. Все вокруг приняло фантастический облик. Она сама стала неким призрачным видением.

Они сидели в небольшой гостиной у камина.

— Я не сплю? — спросила, смеясь, Урсула, но смех звучал несколько неуверенно.

— Что?

— Ну, все это… происходит на самом деле?

— Лучшее из происходящего — правда, — ответил Беркин, гримасничая.

— Ты действительно так думаешь? — отозвалась она, по-прежнему неуверенно посмеиваясь.

Урсула вглядывалась в Беркина. Он все еще казался ей обособленным существом. Новые духовные глаза открылись у нее, и она вдруг увидела в нем необыкновенное создание из другого мира. Словно ее заколдовали и все вокруг изменилось. Ей вспомнился прелестный отрывок из Книги Бытия[103], где говорилось: сыны Божьи увидели дочерей человеческих, что они красивы. Он был одним из них, одним из этих необычайных существ из потустороннего мира, он взирал на нее сверху вниз и видел, что она красива.

Он стоял на коврике перед камином и смотрел на нее, на обращенное к нему лицо — оно было похоже на цветок, свежий, ярко освещенный цветок, на котором золотыми солнечными бликами играет роса. И нежно улыбался, словно из мира исчезли все слова и они могли только молча восхищаться прорастающими в них цветами. Улыбаясь, они наслаждались созерцанием друг друга, одним только созерцанием, ни о чем не думая, ничего не зная. Но в его глазах мелькнула легкая усмешка.

И вдруг Урсула, словно по волшебству, оказалась рядом с ним. И стоя у камина на коленях, обхватила его чресла и прижалась лицом к бедрам. Блаженство! Блаженство! Ее потрясло ощущение райского блаженства.

— Мы любим друг друга, — сказала она в восторге.

— Больше, чем любим, — отозвался Беркин — снизу она видела его сияющее, умиротворенное лицо.

Урсула провела чувствительными подушечками пальцев по внутренней стороне его бедер, бессознательно следуя за проходящим здесь таинственным жизненным потоком. И открыла нечто удивительное, более удивительное, чем сама жизнь. Бедра под ее чуткими руками открыли тайну его существования. Подлинная сущность мужчины была необычна, как и его плоть, — это стало ей понятно по нисходящему потоку энергии. Тогда она и убедилась, что он один из сынов Божьих, тех, что были в начале мира, — не мужчина, а кто-то другой, более великий.

Так вот оно, освобождение! У нее были любовники, она знала страсть. Но то, что происходило сейчас, не было ни любовью, ни страстью. Словно вернулось время, когда дочери человеческие встречались с сынами Божьими, отличными от людей, — теми, что были в начале мира.

Она подняла на него глаза, ее лицо сияло ослепительным светом, и теперь уже не кончики пальцев — ладони лежали на бедрах стоящего перед ней мужчины. Он тоже смотрел на нее, и большой красивый лоб короной возвышался над его глазами. Она же была как прекрасный неведомый цветок, только что распустившийся у его ног, райский цветок, — больше, чем женщина, цветок света. И все же что-то напрягало его. Ему не нравилось, что она стоит на коленях, и это сияние, разлитое по ее лицу, — во всяком случае, не совсем нравилось.

Она обрела все. Нашла одного из сынов Божьих из Начала всех начал, он же нашел одну из самых светозарных дочерей человеческих.

Урсула обводила руками линию его чресл и бедер, ощущая, как живой огонь исходит от его тела и тайно проникает в нее. Это вливался темный поток электризующей страсти. Так между ними возникла новая мощная цепь, новый поток грозовой, пронизанной страстью энергии, она рождалась в сокровенных уголках плоти и преобразовывалась в совершенную связь. Тайный огонь пробегал от него к ней, принося обоим глубокий покой и удовлетворение.

— Любимый! — воскликнула она, поднимая к нему лицо, — ее глаза, губы были распахнуты в страстном порыве.

— Любимая! — отозвался он, склоняясь к ней и целуя, непрерывно целуя.

Когда он склонился, она сомкнула руки на увеличившейся плоти его чресл, и ей показалось, что она прикоснулась к материализовавшейся тайне его существа. Казалось, оба — она внизу, он над ней — сейчас потеряют сознание. Для обоих происходящее было подобно прекрасной смерти и в то же время рождением в новую жизнь, удивительной полнотой немедленного удовлетворения — потрясающего, затопляющего, — оно шло из источника мощной жизненной силы, источника глубочайшего, темного, таинственного, находящегося у основания позвоночника и чресл.

После наступившего покоя, после того, как по Урсуле прокатился мощный таинственный поток, затопивший ее, лишивший рассудка, после того, как он стек вниз по позвоночнику, коленям, ступням, — удивительный поток, сметающий все на своем пути и превративший ее в совершенно новое существо, она почувствовала себя полностью свободной, — свободной и безмятежной, самой собой. Поднявшись, она, тихая и радостная, улыбнулась Беркину. Таинственно мерцающий, он стоял перед ней — такой до боли подлинный, что у нее чуть не разорвалось сердце. Его удивительное тело, как и тела сынов Божьих из Начала всех начал, имело множество чудесных источников. Эти необыкновенные источники были мощнее и таинственнее всех, которые она знала или могла вообразить, и доставляли большее наслаждение — ах! — в конечном счете, они доставляли мистически-плотское наслаждение. Она раньше думала, что нет источника более мощного, чем фаллический. А теперь видела, как из этого охваченного страстью, крепкого, как утес, мужского тела, из этих необыкновенных бедер и торса извергаются потоки более мощные и загадочные, чем из фаллоса, — их тайну невозможно постичь, как и измерить их сокровища.

Оба испытывали радость, все ненужное испарилось из их памяти. Смеясь, они сели за стол. Им подали — подумать только! — пирог с олениной, крупно нарезанную ветчину, яйца, салат, свеклу, мушмулу, яблочный пирог и чай.

— Какая замечательная еда! — воскликнула Урсула в восторге. — Как достойно она выглядит! Разлить чай?

Обычно Урсула неуверенно и нервозно исполняла некоторые публичные обязанности, вроде разливания чая.

Но сегодня она даже не вспомнила об этом — испытывая приятную раскрепощенность, она не думала о дурном. Чай легко лился из горделиво загнутого носика. Она подала Беркину чашку, радостно улыбаясь. Наконец она научилась держаться спокойно и величаво.

— Все принадлежит нам, — сказала она.

— Все, — подтвердил он.

Урсула издала по-детски ликующий возглас.

— Как я рада! — воскликнула она с непередаваемым облегчением.

— И я, — сказал Беркин. — Думаю, надо поскорее покончить со всеми нашими обязательствами.

— Какими обязательствами? — удивилась Урсула.

— Нужно немедленно распрощаться со служебными обязанностями.

До нее наконец дошло, что он имеет в виду.

— Конечно, — согласилась она.

— Нужно уволиться, — продолжал Беркин. — И уехать отсюда как можно быстрее.

Урсула взглянула на него с сомнением.

— Но куда? — спросила она.

— Не знаю. Куда глаза глядят.

И вновь в ее глазах был вопрос.

— Я была бы счастлива и в доме у мельницы, — сказала она.

— Он будет напоминать о прежней жизни. Давай сменим обстановку.

Его голос был таким нежным и беспечным, он кружил ей голову. И все же она мечтала о жизни в долине, заросших садах, тишине. Ей хотелось также и блеска, аристократического, экстравагантного. Предлагаемое Беркином скитание казалось проявлением неугомонности, неудовлетворенности.

— Куда ты предлагаешь уехать? — спросила она.

— Не знаю. У меня такое чувство, что раз я встретил тебя, нам надо пуститься в путь — куда-нибудь подальше.

— Но куда? — взволнованно повторила Урсула. — В конце концов, мир только один, и по-настоящему далеких мест нет.

— И все же мне хочется уехать с тобой — в никуда. Пусть это будет путешествие в неведомое. Место назначения — неизвестно. Покинем обжитые места и найдем именно наши.

Она по-прежнему размышляла.

— Видишь ли, любимый, — сказала она. — Боюсь, что мы всего лишь люди, и потому должны принять тот мир, который нам дали, — ведь другого нет.

— Нет, есть, — возразил он. — Есть место, где мы будем свободными, где необязательно носить много одежды, а может, и вообще ничего не надо носить, где мало людей, а те, кто там живет, многое повидали и теперь принимают вещи такими, какие они есть. Там можно быть самим собой, не волнуясь по этому поводу. Есть такое место, где всего один-два человека…

— Но где оно? — вздохнула Урсула.

— Где-то — где угодно. Давай искать. Вот чем надо заниматься — искать.

— Да, — согласилась Урсула. Мысль о предстоящем путешествии щекотала ей нервы. Все же для нее это было только путешествие.

— Чтобы быть свободными, в свободном краю, в окружении нескольких людей!

— Да, — задумчиво отозвалась она. «Окружение из нескольких людей» несколько ее опечалило.

— Но главное, конечно, не место, — продолжал Беркин, — а идеальные отношения между нами и остальными — совершенные отношения, при которых мы — ты и я — были бы свободны, находясь вместе.

— Да, любимый, да, — сказала Урсула. — Ты и я. Ты и я, ведь так? — И она протянула к нему руки. Он подошел к ней и, нагнувшись, поцеловал. Ее руки вновь обняли его, ладони легли на плечи и медленно поползли вниз, к спине, — они двигались медленно, ритмично, возвращаясь назад и снова пускаясь в путь, все ниже и ниже по спине, таинственно надавливая на бока и поясницу. От сознания безграничности сокровищ, которые никогда не уменьшатся, у нее закружилась голова, это было похоже на обморок, на смерть от этого удивительного обладания — несомненная мистика. Он полностью, безраздельно принадлежал ей, и оттого сама Урсула как бы исчезла. Она продолжала сидеть на стуле, ее руки ласкали его, и в то же время она отсутствовала.

Беркин снова нежно ее поцеловал.

— Мы никогда больше не расстанемся, — тихо шепнул он. Урсула ничего не ответила, но ее руки еще крепче надавили на таинственный темный источник в нем.

Выйдя из обморочного состояния, они решили без промедлений послать прошения об увольнении. Урсула настаивала на этом.

Беркин позвонил и попросил принести обычной почтовой бумаги. Официант убрал со стола.

— Сначала ты, — сказал Беркин. — Напиши свой домашний адрес, поставь дату, теперь обращение: «Начальнику отдела образования, муниципалитет. Сэр…» Ну как там… Не знаю точно правил. Кажется, тебе можно уволиться прежде, чем пройдет месяц. Как бы там ни было — «Сэр, прошу освободить меня от обязанностей преподавателя школы Уилли-Грин. Буду очень признательна, если Вы сделаете это как можно скорее, не дожидаясь конца установленного месячного срока». Все. Написала? Покажи мне. «Урсула Брэнгуэн». Очень хорошо! Теперь я напишу. В моем положении следует уведомлять об уходе за три месяца, но я сошлюсь на нездоровье. Все будет как надо.

Он сел за стол и написал прошение об отставке.

— Надо подумать, отправлять ли их из одной почты. — задумался Беркин. — «Какое совпадение!» — скажет Джек, получив наши идентичные письма. Доставим ему это удовольствие или нет?

— Мне все равно, — сказала Урсула.

— Все равно?.. — Беркин размышлял.

— Это ведь не имеет значения?

— Не стоит давать пищу их воображению. Твое письмо отправим отсюда, мое — чуть позже. Не хочу, чтобы они строили предположения на мой счет.

Он смотрел на нее необычно твердым и открытым взглядом.

— Ты прав, — сказала Урсула.

Обращенное к нему лицо сияло. Оно было таким открытым, что казалось, он мог шагнуть и сразу оказаться в эпицентре сияния. На лице Беркина отразилось смущение.

— Поедем? — спросил он.

— Как хочешь, — ответила она.

Они покинули городок и вновь покатили по ухабистым проселочным дорогам. Урсула уютно устроилась подле Беркина, согреваясь идущим от него теплом, и всматривалась в разворачивающиеся впереди смутные вечерние пейзажи. То это была проложенная среди лугов широкая старая дорога — сказочно-волшебная в зеленовато-призрачном освещении, то уходящие ввысь деревья, то кусты ежевики, то стены склада или амбара.

— Ты пойдешь на ужин в Шортлендз? — неожиданно прервала молчание Урсула.

Беркин вздрогнул.

— Бог мой! В Шортлендз! Ни ногой! Что ты! — отозвался он. — Кроме того, уже поздно.

— Куда же мы едем? На мельницу?

— Если хочешь. Но такую волшебную ночь жаль проводить в доме. Не хочется ничего менять. Вот бы остаться в полной темноте. Нет ничего лучше внезапно наступившей тьмы.

Урсула сидела в автомобиле, не переставая изумляться происходящему. Машина покачивалась и подпрыгивала на ухабах. Урсула знала, что не может расстаться с ним, тьма цепко держала обоих, она их поглотила, и с этим ничего нельзя поделать. Кроме того, ей таинственным образом открылась темная нежность его чресл, сладость под темным облачением, и в этом знании было нечто от неизбежности и красоты судьбы, к которой стремишься и принимаешь полностью.

Беркин вел машину, сидя неподвижно и прямо, как египетский фараон. Да он и сам ощущал, что сидит в позе древнего владыки, — такие позы видишь сейчас на подлинных египетских резных изображениях, — он чувствовал в себе ту же таинственную силу, что была в них, на губах играла та же смутная, непостижимая улыбка. Он знал, что такое, когда по твоей спине, чреслам и бедрам движется удивительный, таинственный мощный поток, сила которого так велика, что оставляет тебя недвижимым, и только лицо окрашивает легкая, смутная улыбка. Он знал, что такое, когда пробуждается и набирает мощь вторая половина твоего существа, глубокий плотский разум. Сейчас он попал под абсолютную, таинственную власть этого источника, волшебного, мистического, разрывающего тьму как электричество.

Говорить было трудно, приятнее сидеть в живом молчании, утонченном, пропитанном мистическим знанием и мистической мощью, при поддержке вечных, вневременных сил, подобно неподвижным и могущественным египтянам, навечно застывшим в живом и таинственном молчании.

— Нам нет нужды ехать домой, — сказал Беркин. — Сидения автомобиля откидываются — вот и постель, а верх мы пристегнем.

Его слова испугали и обрадовали Урсулу. Она прильнула к нему.

— А как же дома? — спросила она.

— Пошлем телеграмму.

Больше на эту тему не говорили. Дальше ехали в молчании. Подсознательно Беркин вел автомобиль куда следовало. Ведь он обладал острым умом и знал, чего хочет. Его руки, грудь, голова были атлетически развиты, как у греков, — ничего общего с мертвыми прямыми плечами или герметичными, неподвижными головами египтян. Блестящий интеллект дополнял его чисто египетскую ориентацию в темноте.

Подъехали к деревне, тянувшейся вдоль дороги. Беркин вел автомобиль медленно, пока не увидел почту. Там он остановился.

— Пойду — отправлю телеграмму твоему отцу, — сказал он. — Напишу просто: «Останусь на ночь в городе». Идет?

— Идет, — согласилась Урсула. Ей не хотелось ни над чем задумываться.

Она смотрела, как он идет к почте. Там был и магазин. Все-таки Беркин очень странный. Даже когда он шел по освещенному, людному месту, он оставался закрытым и таинственным; по-настоящему реальным в нем было одухотворенное молчание — таинственное, мощное, неуловимое. Вот он каков! Необычный экстатический восторг помог ей постичь его, ту его часть, которая была для всех закрыта, — величественную в своей силе, мистическую, абсолютную. Его таинственная, трудно уловимая сущность — ее невозможно истолковать — помогла Урсуле достичь законченности, прийти к самой себе. Она тоже стала таинственной и обрела сущность в молчании.

Беркин вернулся и бросил в машину несколько свертков.

— Здесь хлеб, сыр, изюм, яблоки и шоколад, — сказал он; в голосе мужчины слышался скрытый смех — он прорывался сквозь подлинное молчание и силу. Урсуле хотелось прикоснуться к нему. Говорить, видеть — этого мало. Понять такого мужчину, глядя на него, невозможно. Темнота и тишина должны обрушиться на нее, и тогда ей в скрытом касании откроется мистическим образом истина. Легко, бездумно должна она соединиться с ним, обрести знание, которое гибель для всякого знания, обрести уверенность в незнании.

Они вновь ехали во мраке. Урсула не спрашивала куда — ей было все равно. Она сидела самодостаточная, полная внутренней силы, — со стороны такое состояние могло выглядеть апатией, бездумностью и инертностью. Сидя рядом с Беркином, она наслаждалась глубоким покоем — так звезда свободно плывет в небе. Однако в ней темным огнем вспыхивало предчувствие. Все же она дотронется до него. Нежными кончиками оживших пальцев она коснется его подлинной сущности, ласкового, целомудренного, неповторимого естества таинственных чресл. Отключив рассудок, прикоснется к нему во тьме, станет целомудренно ласкать его живую плоть, ласковые, великолепные загадочные чресла и бедра — вот о чем она постоянно думала и что предвкушала.

И он тоже, пребывая в магическом напряжении, ждал, когда она примет в себя знание о нем, как он принял знание о ней. Он постиг эту женщину подсознательно, без участия разума. Теперь она узнает его, и он тоже станет свободным. Как египтянин, он освободится от ночи, будет пребывать в устойчивом состоянии сбалансированного равновесия, мистическом центре физического существования. Они подарят друг другу это равновесие звезд — единственное, что является подлинной свободой.

Урсула обратила внимание, что теперь они едут меж деревьев, высоких старых великанов, по земле, заросшей увядающим папоротником. Белесые, с наростами стволы казались издали чередой призрачных, старых священников; папоротник вносил в картину таинственную, волшебную нотку. Ночь была темная, небо затянуто облаками. Беркин осторожно вел автомобиль.

— Где мы? — спросила Урсула.

— В Шервудском лесу.

Он явно знал это место. И ехал аккуратно, внимательно. Между деревьями проходила заросшая дорога. Они выехали на нее, потом через какое-то время свернули в сторону и, минуя дубовую рощу, подъехали к тропе, которая, расширяясь, образовывала лужайку, — к ней с покатого склона сбегал тоненький ручеек. Автомобиль остановился.

— Приехали, — сказал Беркин. — Давай выключим фары.

Он так и сделал, — воцарилась темнота, силуэты деревьев казались реальностями другого, ночного, существования. Беркин положил на траву коврик, они опустились на него и сидели неподвижно и молча. Из леса доносились слабые звуки, но это не мешало, совсем не мешало, мир замер, свершалось новое таинство. Они сбросили одежды, он привлек ее к себе и тем самым обрел, — через невидимую плоть он обрел ее чистую, сияющую сущность. Нечеловечески сильные пальцы на ее невидимом, обнаженном теле были пальцами безмолвия на безмолвии, таинственного ночного тела на таинственном ночном теле; то была ночь мужского и женского начал — недоступная для глаз и разума, эта ночь стала открытием другого живого существа через осязание.

Она желала его, ласкала, получая в прикосновениях максимум невыразимой словами информации, тайной, загадочной, абсолютно безмолвной, это был великолепный обмен дарами, полное приятие и полная сдача, таинство, реальность, которая никогда не может быть познана, живая, чувственная реальность, не переводимая на вербальный уровень, существующая вне разума, живое единение темноты, молчания и тайны, мистическая сущность реальности. Ее желание осуществилось. Его желание осуществилось. Теперь она была для него тем же, чем и он для нее, — непреходящим чудом мистически осязаемого подлинного другого естества.

Ночь была прохладной, они провели ее в автомобиле, задернув верх; сон их был глубок и мирен. День был уже в разгаре, когда он проснулся. Они посмотрели друг на друга и радостно засмеялись, потом отвели глаза, полные новой тайны. Целуясь, они помнили волшебство прошедшей ночи — великолепной и так тесно связанной с таинственной сутью мироздания, что они боялись о ней вспоминать. И глубоко запрятали память об этой ночи и обретенное знание.

Глава двадцать четвертая

Смерть и любовь

Томас Крич умирал медленно, ужасно медленно. Всем казалось невероятным, что жизнь, которая еле теплится, никак не угаснет. Невероятно ослабевшего, истощенного больного поддерживали с помощью морфия и слабоалкогольных напитков — изредка он делал маленькие глоточки. Больной пребывал в сумеречном сознании — оно тонкой нитью отделяло смертный мрак от дневного света. Но воля его оставалась несломленной, он был по-прежнему цельный, собранный. Только теперь ему требовалась полная тишина.

За исключением сиделок любое присутствие было для больного в тягость. Джеральд каждое утро навещал отца, в глубине души надеясь, что старик наконец умер. Но он неизменно видел все то же прозрачное лицо с ужасными черными волосами на восковом лбу и неприятные мутные темные глаза, которые словно заполнял бесформенный мрак, оставив лишь крошечный просвет для зрения.

Всякий раз, когда темные мутные глаза останавливались на нем, Джеральд испытывал острый прилив отвращения, оно распространялось на все его существо, угрожая с грохотом взорвать мозг и поселить там безумие.

Каждое утро Джеральд стоял в комнате больного, прямой, подтянутый, полный жизни, светлые волосы его сияли. Сверкающая белизна странного, опасного существа, являющегося его сыном, приводила отца в сильное нервное возбуждение, раздражала. Он не мог вынести пронзительного и мрачного взгляда этих голубых глаз. Но противостояние длилось одно мгновение. Обоим встреча давалась тяжело, — отец и сын обменивались взглядами и расставались.

В течение долгого времени Джеральду удавалось сохранять sang froid[104], и он оставался спокойным. Но потом на него напал страх. Он боялся, что силы покинут его. Ему же хотелось проследить за всем процессом, стать свидетелем последних минут отца. Что-то извращенное было в его желании увидеть, как отец покинет эту землю. Тем не менее, ежедневно страх кинжальным ударом с силой бил в живот сыну, вызывая новую вспышку раздражения. И тогда Джеральд бродил весь день, борясь с желанием уступить страху, — будто дамоклов меч уже щекотал ему шею.

Выхода не было — он кровно связан с отцом и должен оставаться с ним до конца. А воля отца никогда не ослабеет и не подчинится смерти. Она уйдет только с самой смертью, а может, сохранится даже после кончины. Сын был в этом похож на отца: он тоже обладал несгибаемой волей и держался стойко и независимо, будто смерть и сам умирающий не могли никак повлиять на него.

Это было испытание судом Божьим. Мог ли он выстоять и не дрогнуть при виде умирающего в муках отца, не смягчиться, не стать менее суровым пред лицом всемогущей смерти? Подобно индейцу под пытками, Джеральд переживал зрелище медленной смерти, не поморщившись, не поведя бровью. Он почти торжествовал победу. В какой-то степени он хотел этой смерти, даже приближал ее. Словно сам руководил процессом — даже когда отшатывался в ужасе. И все же он его направлял, утверждаясь через смерть.

Однако под тяжестью обрушившегося на него испытания Джеральд потерял контроль над своей обычной, деловой жизнью. То, что так много для него значило, утратило всякий смысл. Работа, развлечения остались в прошлом. Делами он кое-как занимался, но механически, без искорки, эта деятельность стала ему чужой. Настоящая жизнь состояла в ужасной борьбе со смертью в собственной душе. Его воля должна одержать победу. Будь что будет, он не признает поражения, не подчинится, не склонит голову перед хозяином. Смерть его хозяином не станет.

Но по мере того как развертывалась борьба, то, что составляло его сущность, продолжало разрушаться, а жизнь вокруг стала напоминать пустую раковину, грохочущую и громыхающую, как разыгравшееся море, — в этом шуме он принимал участие только для виду, внутри же раковины был мрак и пугающее присутствие смерти. Он знал: ему нужна поддержка, иначе его затянет огромная темная пустота, зияющая в центре его души. Усилием воли он сохранял, не меняя внешний порядок жизни, «внешний» стиль мыслей, свое внешнее «я». Но напряжение оставалось слишком большим. Нужно было найти нечто, чтобы обрести равновесие. Что-то должно войти в его опустошенную смертью душу, заполнить эту пустоту и таким образом уравновесить давление изнутри и снаружи. День за днем он все больше ощущал себя темным пузырем, окруженным радугой сознания, на который с грохотом давил внешний мир, внешняя жизнь.

Он был доведен до крайности и инстинктивно потянулся к Гудрун. Забросив все, он хотел только одного — сойтись с этой женщиной ближе. Он приходил в студию, чтобы быть рядом с ней, иметь возможность говорить. Слонялся по комнате, останавливался то там, то тут, бесцельно перебирал предметы, комки глины, незаконченные фигурки, причудливые и гротескные, — смотрел на них, но не видел. Гудрун понимала, что он преследует ее, ходит за ней по пятам, как рок. Она старалась держаться от него подальше, но не могла не видеть, что с каждой попыткой он неизменно приближается к ней.

— Послушайте, — сказал Джеральд однажды вечером странным, неуверенным, почти легкомысленным тоном, — может, останетесь на ужин? Мне бы этого хотелось.

Гудрун слегка вздрогнула. Он приглашал ее так, словно передавал просьбу другого человека.

— Меня ждут дома, — ответила она.

— Они ведь не стали бы возражать, правда? — настаивал Джеральд. — Вы доставите мне большую радость.

Гудрун молчала, и это долгое молчание говорило о согласии.

— Тогда я скажу Томасу, хорошо? — сказал он.

— Мне придется уйти тотчас после ужина, — предупредила она.

Вечер был темный и холодный. В гостиной не горел камин, и они расположились в библиотеке. Джеральд в основном молчал, вид у него был отсутствующий, Уинифред тоже говорила мало. Когда Джеральд встряхивался и выходил из рассеянного состояния, он улыбался, был обаятелен и мил с Гудрун. Затем вновь, сам того не замечая, уходил в себя.

Гудрун очень тянуло к нему. Джеральд выглядел чрезвычайно озабоченным, ее беспокоили его странные, длительные паузы, она не понимала их причины, — он удивлял ее и вызывал уважение.

Однако Джеральд был очень внимателен к ней, предлагал за столом все самое лучшее. К ужину он заказал бутылку отличного полусладкого белого вина, зная, что она предпочитает его бургундскому. Гудрун чувствовала, что ее ценят, в ней нуждаются.

Когда они приступили к кофе, в дверь библиотеки тихо, очень тихо постучали. Джеральд вздрогнул и произнес: «Войдите». Вибрирующий, высокий тембр его голоса волновал Гудрун. Вошла сиделка в белой униформе — похожая на призрак, она топталась в дверях. Очень красивая девушка была на удивление робкая и не уверенная в себе.

— Доктор хочет поговорить с вами, мистер Крич, — проговорила сиделка тихим, сдержанным голосом.

— Доктор! — Джеральд поднялся из-за стола. — Где он?

— В столовой.

— Скажите ему, что я иду.

Он допил кофе и вышел вслед за сиделкой, которая растворилась, как тень.

— Как зовут сиделку? — спросила Гудрун.

— Мисс Инглис, мне она нравится больше всех, — ответила Уинифред.

Вскоре вернулся Джеральд, целиком поглощенный своими мыслями, в нем ощущались та напряженность и одновременно рассеянность, которые свойственны слегка подвыпившим людям. Не сказав, зачем его вызвал доктор, он стоял перед камином, заложив руки за спину, его открытое лицо выражало озабоченность. Не то чтобы он размышлял о чем-то — он просто ушел в себя, и мысли беспорядочно проносились в его голове.

— Мне нужно пойти навестить маму, — сказала Уинифред, — и повидать папу, пока он не заснул.

Девочка пожелала им обоим спокойной ночи.

Гудрун тоже поднялась, собираясь уходить.

— Вам ведь еще не надо идти? — Джеральд бросил взгляд на часы. — Еще рано. Я провожу вас. Садитесь. Не надо торопиться.

Гудрун послушно села, как бы повинуясь воле мужчины, которая оставалась в нем, несмотря на его рассеянное внимание. Она была словно под гипнозом. В Джеральде появилось что-то новое, необычное. О чем он думал, что чувствовал, когда стоял здесь и сосредоточенно молчал? Он хотел, чтобы она задержалась, это было ясно. Не отпускал ее. Она покорно смотрела на него.

— Доктор сказал вам что-то новое? — помолчав, тихо спросила Гудрун; в ее голосе звучало такое искреннее и робкое сочувствие, что сердце Джеральда дрогнуло. Он поднял брови, придав лицу небрежно-равнодушное выражение.

— Да нет, ничего нового, — ответил Джеральд так, будто вопрос был самым тривиальным. — Говорит, что пульс очень слабый, с перебоями, но ведь в этом нет ничего необычного.

Он посмотрел на нее сверху вниз. Покорный взгляд темных, ласковых, широко раскрытых глаз взволновал его.

— Думаю, нет, — не сразу отозвалась Гудрун. — Впрочем, я ничего в этом не понимаю.

— Как и я, — признался Джеральд. — Кстати, не хотите ли сигарету? Пожалуйста! — Он быстро извлек портсигар, поднес ей огонь и вновь встал у камина.

— У нас в семье никто никогда серьезно не болел — до отца. — Ненадолго он снова ушел в свои мысли. Затем, устремив на Гудрун непривычно открытый взгляд голубых глаз, вызвавший в ней благоговейный ужас, продолжил: — Понимаете, пока такое не случается, об этом не думаешь. А потом оказывается, что оно все время было рядом, всегда было — понимаете, о чем я? О возможности заболеть неизлечимой болезнью, о медленном умирании.

Джеральд нервно переступил с ноги на ногу на мраморной каминной плите и поднес к губам сигарету, устремив взор к потолку.

— Понимаю, — прошептала Гудрун, — это ужасно.

Джеральд курил машинально, не замечая, что делает.

Потом вдруг вынул изо рта сигарету, обнажил зубы, высунул кончик языка и, слегка отвернувшись, выплюнул табачную крошку — как человек, который думает, что находится один, или глубоко задумался.

— Не знаю, как такое отражается на других людях, — продолжил он, снова взглянув на Гудрун. Темные, понимающие глаза были устремлены на него. Он видел, как внимательно она слушает, и отвернулся. — Но я просто переродился. Ничего прежнего не осталось, если вы меня понимаете. Кажется, что хватаешься за пустоту, а в то же время ты сам пустое место. И непонятно, что делать.

— Да, — прошептала Гудрун. Сильная нервная дрожь пробежала по ее телу — на грани наслаждения и боли. — Что же можно сделать? — прибавила она.

Джеральд стряхнул пепел от сигареты на крупные мраморные плиты — они не отделялись в комнате каминной решеткой или другим ограждением.

— Не знаю, — ответил он. — Но думаю, нужно отыскать способ разрешить эту ситуацию, не потому, что хочется, — это просто необходимо, иначе — конец. Ведь все, включая тебя самого, вот-вот рухнет, как бы ты ни старался поддерживать это сооружение собственными руками. Такое положение не может долго продолжаться. Нельзя вечно удерживать руками крышу. Ты знаешь: рано или поздно тебе придется их опустить. Вы меня понимаете? Следовательно, надо что-то придумать, иначе произойдет полный крах.

Джеральд сменил положение на каминной плите, пепел заскрипел у него под ногами. Это привлекло его внимание, и он посмотрел вниз. Гудрун не могла не любоваться красивыми мраморными панелями старинного камина, тонкой резьбой, на фоне которой стоял Джеральд. У нее было ощущение, что судьба наконец ее настигла, заманила в ужасную, роковую западню.

— Но что можно сделать? — робко пробормотала она. — Если я могу чем-то помочь, я готова, — только что я могу? Не представляю.

Джеральд окинул ее критическим взглядом.

— Мне не нужна ваша помощь, — произнес он слегка раздраженно, — потому что сделать ничего нельзя. Нужно только сочувствие, нужен кто-то, с кем я мог бы говорить по душам. Это снимает напряжение. А такого человека нет. Вот что удивительно. Никого. Есть, конечно, Руперт Беркин. Но он не умеет сочувствовать — только поучает. А это не помогает.

Гудрун не заметила, как оказалась в ловушке. Она опустила глаза и стала разглядывать руки.

Послышался звук тихо открываемой двери. Джеральд вздрогнул. Он был раздосадован. Его нервозность поразила Гудрун. Но Джеральд уже быстро шел к двери, вежливый, предупредительный.

— Это ты, мама! — сказал он. — Хорошо, что ты к нам спустилась. Как твое самочувствие?

Пожилая женщина, кутаясь в просторный лиловый халат, молча вошла в комнату, двигаясь, по обыкновению, неуклюже. Сын ее поддерживал. Он придвинул к матери кресло со словами:

— Ты ведь знакома с мисс Брэнгуэн?

Та окинула Гудрун равнодушным взглядом.

— Да, — ответила она и, неспешно усаживаясь в придвинутое кресло, устремила на сына прекрасные голубые, цвета полевых незабудок, глаза.

— Я пришла справиться об отце, — сказала она своим торопливым, еле слышным голосом. — Не знала, что у тебя гости.

— Не знала? Разве Уинифред ничего не сказала тебе? Мисс Брэнгуэн осталась на ужин, чтобы хоть немного поднять нам настроение…

Миссис Крич медленно перевела невидящий взгляд на Гудрун.

— Боюсь, это не доставит ей удовольствия. — Она вновь повернулась к сыну. — По словам Уинифред, доктор говорил с тобой об отце. Что он сказал?

— Только то, что у него слабый пульс, постоянные перебои, он может не дожить до утра, — ответил Джеральд.

Миссис Крич даже не пошевелилась, словно ничего не слышала. Она сидела сгорбившись в кресле, белокурые волосы небрежно свисали, падая на уши. Однако кожа у нее была чистая и гладкая, безвольно сложенные руки красивы, в них ощущалась скрытая энергия. Похоже, в этой молчаливой, нескладной фигурке гибла большая сила.

Она подняла глаза на стоящего рядом сына, мужественного и решительного. Ее глаза были удивительного голубого цвета, более светлого, чем цвет незабудки. По-видимому, она питала доверие к Джеральду и в то же время испытывала чисто материнское беспокойство за него.

— А как ты? — произнесла она своим необычно тихим голосом, будто не хотела, чтобы ее слышал кто-то, кроме сына. — Не сорвешься? Не впадешь в отчаяние?

Непонятное сомнение, прозвучавшее в ее последних словах, удивило Гудрун.

— Не думаю, мама, — с наигранной бодростью отозвался Джеральд. — Кто-то должен пройти через это.

— А другие? Другие проходят? — скороговоркой произнесла мать. — Почему именно ты взвалил это на себя? Что ты можешь сделать, становясь свидетелем происходящего? Все идет своим чередом. Ты тут не нужен.

— Да, помочь я ничем не могу, — согласился Джеральд. — Дело в нашем отношении.

— Тебе нравится страдать, правда? Ты просто помешан на этом? А на тебе и так большой груз ответственности. Нечего торчать дома. Почему бы тебе не уехать?

Джеральда удивил такой всплеск эмоций, явно копившихся не одну ночь.

— Не думаю, мама, что это хорошая мысль — вот так взять и уехать в последний момент, — холодно произнес он.

— Берегись, — продолжала мать. — Твоя обязанность думать о себе. Ты слишком много на себя взвалил. Подумай о себе, а то попадешь в беду, непременно попадешь. Ты всегда был истеричным.

— Со мной все в порядке, мама, — сказал Джеральд. — Уверяю тебя, не стоит обо мне так беспокоиться.

— Пусть мертвые хоронят своих мертвецов, не зарывай себя вместе с ними, вот что я хочу сказать.

Джеральд промолчал, не зная, что говорить. Мать сидела съежившись и тоже молчала, ее прекрасные белые руки, без единого кольца, сжимали ручки кресла.

— Нельзя так больше, — сказала она наконец. — Нервы у тебя не стальные. Ты слишком чувствительный — всегда таким был. Эта молодая женщина остается у нас?

— Нет, — ответил Джеральд. — Она скоро отправится домой.

— Тогда ей лучше поехать в догкарте[105]. Она живет далеко?

— Всего лишь в Бельдовере.

— А-а… — Пожилая женщина не смотрела на Гудрун, но, казалось, постоянно чувствовала ее присутствие.

— Ты склонен брать на себя слишком много, Джеральд, — завершила она разговор, не без труда вставая на ноги.

— Ты нас покидаешь? — вежливо спросил он.

— Да, пойду к себе, — ответила мать и, повернувшись к Гудрун, пожелала ей спокойной ночи. Потом медленно, словно разучилась ходить, направилась к двери. Там остановилась и со значением подставила сыну щеку, которую тот поцеловал.

— Не провожай меня, — сказала она еле слышным голосом. — Я сама справлюсь.

Пожелав ей спокойной ночи, Джеральд дождался, пока мать дошла до лестницы, неспешно поднялась наверх и только потом закрыл дверь и вернулся к Гудрун. Та тоже поднялась, собираясь уходить.

— Моя мать — своеобразная личность, — сказал он.

— Да, — согласилась Гудрун.

— У нее на все свое мнение.

— Да, — опять подтвердила Гудрун.

Они помолчали.

— Уже уходите? — спросил Джеральд. — Подождите минутку, я прикажу запрячь лошадь…

— Не надо, — отказалась Гудрун. — Я пойду пешком.

Он предложил пройти вместе с ней эту долгую пустынную дорогу длиной в милю, и Гудрун не собиралась отказываться от его общества.

— Можно поехать и в автомобиле, — сказал Джеральд.

— Мне хочется прогуляться, — упорно настаивала она.

— Ну, раз так, тогда и я пойду с вами. Знаете, где ваша одежда? А я надену сапоги.

Поверх вечернего костюма он надел пальто, на голову — кепку. Они вышли из дома. Уже стемнело.

— Давайте закурим, — предложил Джеральд, останавливаясь на крытом крыльце. — Хотите?

И, распространяя в воздухе табачный аромат, они пустились в путь по темной, шедшей под уклон дороге, обрамленной аккуратно подрезанной живой изгородью.

Джеральду хотелось обнять Гудрун. Если он обнимет ее и привлечет к себе, то обретет равновесие. Ведь сейчас он сам себе казался чем-то вроде весов, в которых одна чаша клонится все ниже и ниже — в разверстую бездну. Нужно обрести хоть видимость равновесия. А тут есть надежда на полное исцеление.

Не думая о женщине, принимая во внимание только свои интересы, Джеральд легким движением обнял ее за талию и притянул к себе. От неожиданности Гудрун чуть не лишилась чувств. Потом испугалась: сильной рукой он держал ее твердо и властно. У нее чуть сердце не выскочило из груди, когда они, тесно прижавшись, спускались с холма в ненастный темный вечер. Он уверенно ее поддерживал. Неожиданно он снова стал свободным, безупречным, сильным, героическим.

Джеральд поднес руку ко рту и выбросил сигарету — мерцающий огонек полетел в невидимую живую изгородь. Теперь он мог всего себя посвятить Гудрун.

— Так-то лучше, — произнес он с ликованием.

Торжество, звучащее в его голосе, было для Гудрун сладким ядом. Неужели она так много значит для него? Она пила яд мелкими глотками.

— Вам лучше? — спросила она с легкой завистью.

— Гораздо, — ответил он, тон был все тот же, ликующий, — а то я было совсем развалился.

Гудрун крепко прижалась к нему. Джеральд ощущал ее всю, мягкую, теплую, она была самой важной и прекрасной частью его жизни. Идущее от нее тепло, ее движения чудесным образом пронизывали его.

— Я очень рада, если смогла помочь вам, — сказала она.

— Никто, кроме вас, не смог бы этого сделать, — отозвался Джеральд.

«А ведь правда», — подумала Гудрун, испытав от этой мысли нервную дрожь, необычный душевный подъем.

Они шли, и Джеральд все сильнее прижимал ее к себе, она чувствовала его крепкое, сильное тело. Он был такой могучий, такой надежный, что не было желания сопротивляться. Гудрун словно плыла по течению, что чудесным образом соединялось с физическим движением — вниз по темному наветренному склону холма. Далеко впереди желтыми огоньками светился Бельдовер — множество огней сгруппировалось в ярко освещенное пятно на темном холме. Но он и она шли отдельно от всего этого — шли в полной, обособленной от остального мира темноте.

— Ты меня любишь? Сильно любишь? — послышался ее голос — почти жалобный. — Я ничего не знаю, не понимаю!

— Сильно? — Голос его зазвенел с болезненной экзальтацией. — Не знаю — но сильнее не умею. — Собственные слова поразили Джеральда. Так оно и было. Сделав такое признание, он раскрылся перед ней, забыв о мерах предосторожности. Он любил ее как только мог, — она была всем для него.

— Но я не могу в это поверить, — отозвался ее тихий голос, удивленный, трепещущий. Ее бросало в дрожь от сомнений и восторга. Именно это она хотела слышать, только это. И вот сейчас, когда услышала наконец — услышала слова, произнесенные дрожащим от искренности голосом, она не могла поверить. Не могла и не верила. И в то же время верила, торжествуя и ликуя.

— Почему? — удивился Джеральд. — Почему ты мне не веришь? Это правда. Такая же правда, как то, что мы сейчас стоим, — и он застыл на месте, держа ее на ветру. — Я ничего не люблю — ни на земле, ни на небе, кроме вот этого клочка земли, где мы с тобой стоим. И люблю я его не потому, что сам здесь нахожусь. Только из-за тебя. Я сто раз продал бы душу дьяволу, но не смог бы быть здесь без тебя. Просто не вынес бы одиночества. У меня бы лопнули мозги. И это сущая правда. — Он решительно притянул ее к себе.

— Не надо, — в страхе прошептала Гудрун. Но ведь именно этого она хотела. Куда подевалась ее смелость?

Они возобновили свою странную прогулку. Совсем чужие и в то же время пугающе, невероятно близкие. Какое-то сумасшествие. Но ведь она этого хотела, она хотела этого. Спустившись с холма, они теперь направлялись к пролету под мостом, по которому проходила железная дорога, ведущая к шахтам. Гудрун знала, что пролет ограничивают квадратные каменные опоры, — с одной стороны, там, где просачивается вода, они заросли мхом, с другой — сухие. Она бывала тут и слышала громыхание поезда над головой. Ей было известно, что под этим темным, уединенно расположенным мостом молодые шахтеры встречаются в дождливую погоду со своими подружками. И теперь ей тоже захотелось стоять здесь, под мостом, со своим дружком и целоваться в кромешной тьме. Когда они подошли ближе, она замедлила шаг.

Они остановились под мостом, и Джеральд крепко прижал ее к груди. Его тело напряженно и мощно дрожало; он сомкнул на ней руки и сжал так, что она, изумленная, не способная двигаться, почти не могла дышать. Ах, это было ужасно и прекрасно! Под этим мостом шахтеры тискали подружек. А теперь под этим же мостом их хозяин обнимает ее. Но насколько его объятия крепче и страшнее, насколько его любовное чувство ярче и интенсивнее! Она чувствовала, что теряет сознание, умирает в его сильных, дрожащих от страсти руках, умирает от соприкосновения с напряженным, мощным телом. Но вот немыслимая дрожь поутихла, несколько ослабела. Джеральд прислонился к опоре моста и потянул ее за собой.

Гудрун почти не сознавала, что происходит. Значит, влюбленные шахтеры, привалившись к опорам, обнимали своих подружек и целовали, как сейчас целовали ее. Но разве могли их поцелуи быть такими сладкими и крепкими, как властные поцелуи их хозяина? И таких щекочущих, коротко подстриженных усиков у них нет.

А подружки шахтеров, как и она, безвольно запрокинув головы, видели в темном просвете ярко освещенное желтое пятно на невидимом холме вдали, или неясные контуры деревьев, или дровяные склады при шахтах.

Его руки крепко обнимали Гудрун, казалось, он хотел всю ее вобрать в себя — ее тепло, нежность, ее восхитительное тело, жадно впитать весь цвет ее существа. Приподняв женщину, он припал к ней как к кубку с вином.

— Это стоит всего остального, — произнес Джеральд не своим, пронзительным голосом.

А Гудрун обмякла, она таяла и вливалась в него, словно теплое, драгоценное вещество, — оно разливалось по его венам, как пьянящий напиток. Руками она обхватила шею Джеральда, а он целовал ее, держа на весу, она же, разомлевшая, изливалась в него — крепкую, прочную чашу, собирающую вино ее жизни. И так она лежала, беспомощная, у него на груди, тая под поцелуями и растворяясь в его членах и костях, словно он был гибким, податливым железом, заряжавшимся ее электричеством.

Так продолжалось, пока она не впала в полуобморочное состояние, разум ее постепенно отключился, она перестала существовать; все в ней расплавилось, стало жидким, она тихо лежала, перейдя полностью в мужчину и погрузившись в сон, так молния спит в чистом, теплом камне. Она умерла, перешла в него и тем довела его до совершенства.

Когда Гудрун вновь открыла глаза и увидела вдали все то же яркое пятно, то удивилась, что мир все еще существует и она стоит под мостом, прижавшись головой к груди Джеральда. Джеральд — кто он? Желанный незнакомец, утонченное приключение.

Подняв глаза, она в темноте разглядела его лицо, красивое мужское лицо. Казалось, Джеральд излучал слабый свет, белую ауру, словно пришелец из иного мира. Она потянулась к нему, как Ева к яблоку на древе познания, и поцеловала, несмотря на то, что страсть ее граничила с трансцендентным страхом перед неизвестным существом; она ласкала лицо мужчины нежными движениями, ее пальцы изучали его и восхищались. Она очертила овал лица и каждую его черту в отдельности. Как он прекрасен! И как непостижим! Как это опасно! Душа затрепетала от этой очевидной истины. Лицо мужчины было словно сияющий запретный плод. Гудрун покрывала это лицо поцелуями, ласкала глаза, ноздри, брови, уши, шею, через прикосновения она хотела узнать, постичь его сущность. Крепкий, хорошо сложенный, удивительно, непостижимо красивый — чужой, но невыразимо светлый. Явный враг и в то же время излучает белое сияние. Ей хотелось прикасаться к нему, прикасаться и еще раз прикасаться, пока он весь не окажется в ее руках, пока она не пропустит его через себя и не узнает о нем все. Ах, если б ей удалось обрести это бесценное знание, которое никто не смог бы отобрать у нее, она была бы полностью счастлива! Ведь в обычном дневном существовании Джеральд такой ненадежный и опасный.

— Как ты красив! — прошептала она.

Джеральд был изумлен и испытывал благоговейный трепет. Почувствовав, что его бьет дрожь, Гудрун непроизвольно еще ближе приникла к нему. Он же ничего не мог с собой поделать. Ее пальцы взяли его в плен. Они пробуждали глубочайшее, непреодолимое желание, оно было сильнее самой смерти — у него не было выбора.

К ней же пришло знание, и этого было достаточно. На какое-то время душа ее была поражена бьющей от него невидимой молнией. Теперь она многое знала. И это знание было смертью, от которой нужно избавляться. Сколько еще ей предстояло узнать? Ее крупным, но изящным и умным рукам надо хорошо потрудиться, чтобы собрать достойный урожай на его живом, радиоактивном теле. Но ее руки готовы, они жаждут знания. Однако на сегодня хватит. Большего ее душа не выдержит. Еще немного, и она сама разрушится — слишком поспешно она наполняет драгоценную чашу своей души, та может разбиться. Придут дни, и ее руки, как птицы, станут кормиться на полях его загадочного скульптурного тела, но пока хватит.

Джеральд тоже был рад, что его обуздали, дали отпор. Ведь желание слаще самого обладания, а достижение цели страшит тем больше, чем сильнее этого хочется.

Они шли по темной автостраде к городку, туда, где на большом расстоянии друг от друга одиноко светились фонари, и остановились у ворот подъездной дороги.

— Не провожай меня дальше, — сказала Гудрун.

— Ты меня отсылаешь? — спросил с облегчением Джеральд. Сейчас, когда его незащищенная душа пылала, ему не хотелось идти с Гудрун по людным улицам.

— Да, отсылаю, спокойной ночи. — Гудрун протянула руку, он крепко ее пожал, потом поднес к губам опасные, всемогущие пальчики.

— Спокойной ночи! — сказал он. — До завтра!

Так они расстались. Домой Джеральд вернулся полный сил и неукротимого желания.

На следующий день Гудрун не пришла, а прислала записку: она простудилась и не выходит на улицу. Какая мука! Джеральд набрался терпения и написал короткий ответ: он очень сожалеет, что не сможет ее видеть.

Прошел еще день. Джеральд остался дома — идти в контору казалось бессмысленным. Отец мог умереть на этой неделе. Он хотел быть рядом и временно приостановил работу.

Джеральд сидел на стуле в комнате отца. Пейзаж за окном был по-зимнему раскисший, грязный. На кровати лежал отец с мертвенно-бледным лицом, бесшумно сновала сиделка в белой униформе, аккуратная, элегантная, даже красивая. В комнате витал запах одеколона. Когда сиделка вышла, Джеральд остался наедине со смертью, глядя на грязный зимний вид за окном.

— В Денли по-прежнему натекает? — донесся с кровати слабый, но полный интереса ворчливый голос. Умирающий хотел знать, продолжает ли просачиваться вода из Уилли-Уотер в одну из шахт.

— Есть немного — придется спустить озеро.

— Спустить? — Еле слышный голос совсем стих. Воцарилось молчание. Больной с землистым лицом и закрытыми глазами казался воплощением смерти. Джеральд отвел глаза. Он чувствовал, что его сердце сжигает огонь, оно не выдержит, если такое будет тянуться долго.

Вдруг он услышал странный звук. И, повернувшись, увидел, что глаза отца широко раскрыты, напряжены и бешено вращаются, что говорило о нечеловеческой борьбе. Джеральд вскочил на ноги и застыл в ужасе.

— А-а-а-а-а! — Жуткий удушливый хрип несся из горла отца, безумные, полные страха глаза, судорожно и тщетно искавшие помощи, неосознанно остановились и на Джеральде, но тут из горла умирающего хлынула, залив лицо, темная кровь и густая масса. Напряженное тело расслабилось, голова упала набок.

Джеральд стоял как прикованный, ужас пронзил его душу. Он хотел сдвинуться с места, но не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. В мозгу что-то колотилось — словно пульсировало.

Тихо вошла сиделка в белом одеянье. Она посмотрела на Джеральда, потом перевела взгляд на кровать.

— Ах! — издала она слабый, хныкающий звук и заторопилась к покойнику. «Ах!» — послышался легкий возглас, выдающий волнение, когда она склонилась над кроватью. Но, быстро взяв себя в руки, сиделка повернулась и пошла за полотенцем и губкой. Она бережно протирала испачканное лицо покойного и тихо шептала, чуть не плача:

— Бедный мистер Крич! Бедный мистер Крич! О, бедный мистер Крич!

— Он умер? — спросил Джеральд изменившимся голосом.

— Да, его больше нет с нами, — тихо и скорбно ответила сиделка, подняв глаза на мужчину. Молодая, красивая, трепетная. Несмотря на переживаемый ужас, странная ухмылка пробежала по лицу Джеральда. И он вышел из комнаты.

Джеральд направился к матери, чтобы сообщить о кончине отца. У лестницы он наткнулся на брата Бейзила.

— Он умер, Бейзил, — сказал он, стараясь говорить тише, чтобы никто не услышал рвущееся наружу подсознательное ликование.

— Что? — воскликнул, побледнев, Бейзил.

Джеральд утвердительно кивнул и продолжил путь.

Мать сидела в лиловом халате и вышивала, она вышивала не торопясь, — неспешно накладывая стежок за стежком.

Она подняла на Джеральда голубые глаза, в которых горел неукротимый дух.

— Отец умер, — сказал он.

— Умер? Кто это сказал?

— Ох, мама, посмотрела бы ты на него.

Мать отложила рукоделье и медленно поднялась.

— Ты пойдешь к нему? — спросил Джеральд.

— Да, — был ответ.

У кровати покойного уже собрались плачущие дети.

— Ах, мамочка! — Дочери были на грани истерики и рыдали в голос.

Но мать прошла вперед. У отца было спокойное, умиротворенное лицо, словно он сладко спал, так сладко, так мирно, как спят непорочные юноши. Он был еще теплый.

Некоторое время мать стояла и смотрела на него, храня угрюмое, тягостное молчание.

— Увы! — с горечью произнесла она наконец, словно обращаясь к незримым свидетелям. — Тебя нет! — Несколько минут она молча смотрела на мужа, потом убежденно заявила: — Красивый, такой красивый, словно жизнь не оставила на тебе отпечатка, не коснулась тебя. К счастью, я выгляжу иначе. Надеюсь, после смерти я буду выглядеть на свой возраст. Красивый, красивый, — умилялась она. — Как в юности, когда на его лице появился первый пушок. Красивый, красивый человек… — И вдруг с надрывом выкрикнула: — Ни один из вас не должен так выглядеть на смертном одре! Не дайте такому случиться снова! — Это был странный, дикий приказ из неведомого будущего. Ее дети при этих грозных словах непроизвольно сбились в кучу. Щеки матери раскраснелись, она была ужасна и прекрасна. — Вините, вините меня, если хотите, за то, что он лежит здесь совсем как юноша с первым пушком на лице. Вините, это ваше право. Но никто из вас ничего не знает. — Мать замолчала, и воцарилась напряженная тишина. Затем вновь прозвучал тихий, сдавленный голос: — Если б я знала, что рожденные мною дети будут вот так выглядеть в смерти, я задушила бы их в младенчестве, да…

— Нет, мама, мы другие, и мы не виним тебя, — раздался сзади необычно резкий голос Джеральда.

Мать обернулась и посмотрела ему прямо в глаза. Затем воздела руки в диком жесте безумного отчаяния.

— Молитесь! — решительно потребовала она. — Молитесь Богу, потому что от родителей помощь не придет.

— Что ты, мамочка! — вскричали вразнобой дочери.

Но та молча повернулась и вышла, остальные тоже поспешили поскорее разойтись.

Узнав о смерти мистера Крича, Гудрун почувствовала угрызения совести. Она держалась в стороне, боясь, как бы Джеральд не подумал, что ее легко завоевать. И вот теперь у него такое горе, а она не проявляет никакого участия.

На следующий день Гудрун, как обычно, пошла к Уинифред. Та была ей рада и с удовольствием укрылась в студии. Девочка много плакала и теперь, сильно напуганная, хотела ненадолго покинуть тягостную атмосферу. Вместе с Гудрун она принялась за работу в тишине студии, и это казалось вершиной счастья, чистым и свободным существованием после семейного хаоса и страданий. Ужин им принесли в студию, там они спокойно поели, вдали от всех.

После ужина к ним пришел Джеральд. В большой, просторной студии витал густой аромат кофе. Гудрун и Уинифред распорядились поставить маленький столик с лампой под белым абажуром, уютно освещавшей небольшое пространство в дальнем углу комнаты, у камина. Здесь был их крошечный мирок, разукрашенный прелестными тенями, — наверху утопали в сумеречном свете балки и стропила; скамьи и рабочий инвентарь тоже окутывали тени.

— А у вас здесь уютно, — сказал, подходя, Джеральд.

Низкий камин из кирпича, в котором ярко пылал огонь, старый турецкий ковер синего цвета, дубовый столик с лампой, десерт на бело-голубой скатерти, Гудрун готовила кофе в старинной медной кофеварке, Уинифред кипятила молоко в крошечной кастрюльке.

— Вы пили кофе? — спросила Гудрун.

— Да, но с вами тоже выпью, — ответил Джеральд.

— Тогда будешь пить из стакана — у нас только две чашки, — предупредила Уинифред.

— Мне все равно, — сказал он, сел на стул и сразу вошел в волшебный женский кружок. Как здесь хорошо, как уютно и чудесно находиться в этом мире длинных теней! Он полностью вычеркнул из памяти другую жизнь, в которой весь день занимался организацией похорон, наслаждаясь атмосферой волшебства и магии.

На столе все выглядело изящно — две красивые, красные с позолотой чашечки причудливой формы, черный с красными горошинами кувшинчик, необычный аппарат для варки кофе — спирт горел в нем ровно, почти незаметно для глаз. Мрачное великолепие красок сразу же пришлось Джеральду по душе.

Все сели, и Гудрун с большой осторожностью разлила кофе.

— Хотите молока? — спросила она спокойным голосом, однако черный кувшинчик с большими красными горошинами нервно подрагивал в ее руке. Ей всегда в равной степени были присущи как полная невозмутимость, так и повышенная нервозность.

— Нет, спасибо, — ответил Джеральд.

С необычным смирением Гудрун поставила перед мужчиной чашечку с кофе, себе же взяла стакан. Казалось, она хотела услужить ему.

— Почему вы взяли стакан — из него неудобно пить, — немедленно отреагировал Джеральд. Он предпочел бы сам взять стакан, а в ее руках видеть красивую чашку. Гудрун промолчала, ей нравилось это неравенство, ее самоуничижение.

— Вы здесь устроились en ménage[106], — пошутил Джеральд.

— Да. Только мы никого не принимаем, — сказала Уинифред.

— Не принимаете? Выходит, я незваный гость?

Джеральд вдруг почувствовал, как неуместен его светский костюм, он был здесь чужаком.

Гудрун держалась очень сдержанно. У нее не было желания говорить с Джеральдом. Сейчас лучше помолчать или перекинуться ничего не значащими фразами. О серьезном — ни слова. Они вели веселую, непринужденную беседу, пока не услышали, как работник вывел из конюшни лошадь и, покрикивая «давай-давай», стал впрягать ее в догкарт, чтобы отвезти Гудрун домой. Одевшись, она обменялась с Джеральдом рукопожатьем, так и не взглянув ему в глаза. И ушла.

Похороны были ужасны. После кладбища, за чаем, дочери все время повторяли: «Он был хорошим отцом — лучшим в мире!» или «Такого замечательного человека, как отец, больше не встретишь».

Джеральд молчал, не возражая. То было традиционное выражение скорби по ушедшим. Джеральд чтил традиции. Он принимал их как должное. А вот Уинифред все выводило из себя, она укрылась в студии и там рыдала, мечтая, чтоб рядом оказалась Гудрун.

К счастью, все разъехались. Кричи никогда не засиживались дома. К ужину Джеральд остался в доме один. Даже Уинифред на несколько дней увезла в Лондон сестра Лора.

Однако, оказавшись в одиночестве, Джеральд почувствовал себя худо. Прошел один день, другой. И все это время он ощущал себя человеком, висящим в цепях на краю пропасти. Как он ни старался, обрести твердую землю под ногами не удавалось. Его подвесили над пустотой, и там он корчился в муках. О чем бы он ни думал, все сводилось к этой зияющей бездне, — друзья, незнакомцы, работа или игра, — все заслоняла бездонная пропасть, над которой раскачивалось и гибло его сердце. Выхода не было — не за что ухватиться. Ему, подвешенному в невидимых жизненных цепях, так и суждено корчиться в муках на краю бездны.

Поначалу он не волновался, сохранял спокойствие, полагая, что невыносимое состояние скоро пройдет и он — после наложенного на него сурового наказания — снова будет вести нормальную жизнь. Но оно не проходило — кризис только углублялся.

К вечеру третьего дня сердце его разрывал страх. Третью ночь ему не пережить. А она приближалась, еще одна ночь в цепях над бездонной пропастью, над небытием. Он не мог этого вынести. Не мог. Его сковал ледяной страх, сковал душу. Джеральд не верил больше в свою силу. Невозможно упасть в эту пустоту и вновь возродиться. Если он упадет, то сгинет навсегда. Ему нужно устраниться, ему нужна поддержка. Теперь он не мог полагаться только на себя.

После ужина, не дожидаясь очередного испытания на прочность, он сдался — надел ботинки, пальто и вышел из дома.

Было темно и туманно. Спотыкаясь, Джеральд пошел к мельнице лесом, временами брел ощупью. Но Беркина там не оказалось. Ладно — это только к лучшему. Он стал подниматься на холм, часто оступался в темноте и в конце концов сбился с тропы. Путешествие становилось утомительным. Куда он идет? Неважно. Он ковылял, спотыкаясь, пока снова не вышел на тропу. Теперь он шел через другой лес. Сознание его мутилось, он двигался автоматически. Мысли и чувства отсутствовали — в таком состоянии, пошатываясь, Джеральд продолжал идти, пока снова не вышел на открытое место, тут он стал на ощупь искать турникет, потерял тропу, пошел вдоль изгороди, отделяющей поля, и только тогда обнаружил проход.

Наконец он вышел на дорогу. Блуждание в темноте рассеяло его внимание. Но теперь надо избрать направление. А он даже не знает, где находится. Направление надо все же избрать. Обычная ходьба, бегство от дома ничего не решают. Надо определиться.

Джеральд продолжал стоять на высоко пролегавшей дороге в полной темноте, не представляя, где находится. Странное ощущение — от полной неизвестности и кромешного мрака сердце колотилось и ходило ходуном. Так он стоял какое-то время.

Потом услышал шаги и увидел мигающий огонек. Джеральд тут же пошел в том направлении и встретил шахтера.

— Скажите, пожалуйста, куда ведет эта дорога? — спросил он.

— Дорога? Да в Уотмор, вот куда.

— Уотмор? Да, конечно, спасибо. Значит, все правильно. А то я думал, что сбился с пути. Доброй ночи.

— Доброй ночи, — весело отозвался шахтер.

Джеральд прикинул, где может находиться сейчас.

Во всяком случае, в Уотморе все разъяснится. Хорошо, что он выбрался на большую дорогу. И Джеральд решительно двинулся вперед.

Что это, поселок Уотмор? Да, вот Кингз-Хед, вот ворота муниципалитета. Джеральд почти бегом одолел крутой спуск. Петляя по изгибам ложбины, он миновал школу и подошел к церкви Уилли-Грин. Погост! Джеральд замер на месте.

Но в следующую минуту он уже перелез через стену и шел среди могил. Даже в такой темноте он различил множество увядших белых цветов у своих ног. Значит, вот она, могила. Джеральд нагнулся. На ощупь цветы были холодные и влажные. Сырой запах хризантем и тубероз, мертвый запах. Холодная липкая глина под цветами — он коснулся ее, и его передернуло. Джеральд с отвращением отступил от могилы.

Значит, вот один центр — во мраке, подле невидимой сырой могилы. Но здесь ничего нет — никаких причин находиться здесь. Ему казалось, что холодный, грязный комок глины прилип прямо к сердцу. Нет, с него достаточно.

Куда же тогда? Домой? Ни за что! Бесполезно. Более того — этого нельзя делать. Нужно идти в другое место. Но куда?

Опасное намерение вызревало в сердце, становясь навязчивой идеей. Ведь была Гудрун — она преспокойно сидела дома. Он мог прийти к ней, да, он придет к ней. И не вернется домой, пока не повидает ее, хотя бы это стоило ему жизни. Он все поставит на кон.

И он направился полями к Бельдоверу. Было очень темно, никто не мог его видеть. Промокшие ноги замерзли, ботинки отяжелели от прилипшей глины. Но он упорно шел вперед, гонимый, словно ветром, к своей судьбе. В сознании зияли провалы. Он помнил, что проходил деревушку Уинторп, а то, как добрался до нее, осталось тайной. И на освещенную фонарями главную улицу Бельдовера он перенесся будто во сне.

Слышался шум голосов, хлопали двери, звякали щеколды, мужчины разговаривали между собой. Только что закрылась таверна «Лорд Нельсон», и подвыпившие шахтеры разбредались по домам. Лучше спросить у одного из них, где ее дом, — ведь он плохо знал расположение местных улиц.

— Не скажете, где проходит Сомерсет-Драйв? — обратился он к покачивающемуся мужчине.

— Какая-какая?

— Сомерсет-Драйв.

— Сомерсет-Драйв! Слышал о такой, но, клянусь, не могу сказать, где она. А кто вам нужен?

— Мистер Брэнгуэн. Уильям Брэнгуэн.

— Уильям Брэнгуэн?

— Он еще преподает в Грамматической школе — в Уилли-Грин, и его дочери тоже.

— A-а… Брэнгуэн! Теперь ясно. Ну конечно же, Уильям Брэнгуэн! И у него действительно две дочурки, и они тоже учительницы. Да, это он, это он! Ну конечно, я знаю, где он живет, клянусь, знаю! Как вы сказали, называется улица?

— Сомерсет-Драйв, — терпеливо повторил Джеральд. Он хорошо знал своих шахтеров.

— Точно, Сомерсет-Драйв! — подтвердил шахтер, размахивая рукой, словно хотел от чего-то отмахнуться. — Сомерсет-Драйв — никак не запомню это название. Но само место знаю — будьте уверены…

Он повернулся, покачиваясь, и указал на темную, безлюдную улицу.

— Идите прямо, потом первый поворот — да, первый поворот налево, мимо магазина Уитамсов…

— Знаю его, — сказал Джеральд.

— Ага! Пройдете еще малость, мимо дома, где живет лодочник, там и будет Сомерсет-Драйв, — она отходит с правой стороны… Там всего три дома, да, не больше трех, и, уверен, ваш дом — последний.

— Благодарю вас, — сказал Джеральд. — И спокойной ночи.

Он пустился в путь, а подвыпивший работяга остался стоять на том же месте.

Джеральд шел мимо темных магазинов и частных домов — во многих уже улеглись спать, — и, завернув за угол, оказался на небольшой улочке, которая выходила прямо в темное поле. Оказавшись почти у цели, он замедлил шаг, не зная, что делать дальше. А что, если дом погружен в темноту?

Нет, не погружен. Большое окно освещено, слышны голоса, стукнула калитка. Чутким ухом Джеральд уловил голос Беркина, острое зрение помогло ему разглядеть Беркина и Урсулу в светлом платье, они стояли на ступеньках, ведущих в сад. Урсула сделала шаг вперед и пошла по тропинке, опираясь на руку Беркина.

Джеральд поспешил укрыться в темноте, а парочка, весело болтая, неспешно прошла мимо. Голос Беркина звучал глуховато, Урсулы — высоко и отчетливо. Джеральд торопливо направился к дому.

Освещенное окно столовой было задернуто шторами. С боковой дорожки Джеральд видел приоткрытую дверь, из холла лился мягкий свет. Бесшумно и быстро он прошел по дорожке и заглянул в холл. На стенах висели картины, оленьи рога; отсюда были видны основание лестницы и приоткрытая дверь гостиной.

С бьющимся сердцем Джеральд ступил в холл с мозаичным полом, быстро дошел до двери и заглянул в большую уютную комнату. В кресле у огня спал отец — голова запрокинута в сторону дубовой каминной доски, отчего румяное лицо казалось немного сплюснутым, обнажились ноздри, приоткрылся рот. Малейший шум мог его разбудить.

Джеральд мгновение выжидал. Потом бросил молниеносный взгляд в коридор за спиной. Тот утопал во мраке. Еще секунда — и Джеральд взлетел вверх по лестнице. Его чувства были сверхъестественно обострены — казалось, полусонный дом находился полностью в его власти.

На площадке второго этажа он остановился, перевел дух. Там тоже была дверь — в том же месте, что и на первом этаже. Должно быть, комната матери. Он слышал ее шаги, она ходила по комнате со свечой в руке. Наверное, ждала мужа. Джеральд некоторое время всматривался в глубину коридора.

Потом решительно и осторожно двинулся вдоль стены, легко касаясь ее кончиками пальцев. Вот еще одна дверь. Джеральд остановился и прислушался. Было слышно дыхание двух людей. Не то. Он продолжал красться по коридору. Еще одна — на этот раз приоткрытая — дверь. Внутри темно. Пустая комната. Неподалеку ванная — Джеральд ощущал идущее оттуда тепло и запах мыла. И в самом конце коридора еще одна спальня. Ровное нежное дыхание. Она!

С почти неземной осторожностью Джеральд повернул ручку и слегка приоткрыл дверь. Она тихонько скрипнула. Джеральд приоткрыл дверь еще на дюйм, потом еще. Казалось, сердце его остановилось, он не издавал ни одного звука, словно его и на свете не было.

Он уже находился в комнате. Спящий человек все так же ровно дышал. Было очень темно. Джеральд ощупью — дюйм за дюймом — продвигался вперед. Он дотронулся до кровати, прислушиваясь к ровному дыханию, и придвинулся ближе к изголовью, наклонившись, чтобы разглядеть спящего. И вдруг у самого своего лица с ужасом увидел круглую темноволосую голову мальчика.

Придя в себя, Джеральд обернулся — сквозь приоткрытую дверь струился слабый свет. Он быстро покинул комнату, прикрыл, но не защелкнул дверь и торопливо вернулся на площадку перед лестницей. Тут его охватили сомнения. Еще можно было ретироваться.

Нет, невозможно. Об этом нельзя даже думать. Он не отступится. Оставив позади супружескую спальню, Джеральд стал подниматься на третий этаж. Ступеньки поскрипывали под его тяжелым телом — это раздражало. Что, если мать откроет дверь и увидит его! Какой ужас! Именно так! Но пока он удерживал контроль над ситуацией.

Он еще не достиг третьего этажа, когда услышал легкий топот ног, входную дверь закрыли и заперли, послышался голос Урсулы и сонный возглас отца. Джеральд торопливо поднялся на последнюю площадку.

Здесь тоже была приоткрытая дверь, комната пустовала. На ощупь, как слепой, трогая стену руками, он быстро продвигался вперед по коридору, боясь, как бы Урсула не последовала за ним. Вот еще дверь. Он прислушался, напрягая все свои и так чуткие органы чувств. Кто-то ворочался в кровати. Наверное, она.

Очень нежно, сосредоточив все чувства в одном — осязании, Джеральд повернул ручку. Та щелкнула. Он замер. На кровати зашевелились. У него замерло сердце. И все же он повернул ручку до конца и тихонько толкнул дверь. Та скрипнула.

— Урсула? — послышался испуганный голос Гудрун.

Джеральд быстрым движением распахнул дверь и тут же ее прикрыл.

— Это ты, Урсула? — встревоженно повторила Гудрун. По звуку Джеральд понял, что она села в постели. Еще мгновение — и закричит.

— Нет, это я, — сказал Джеральд, нащупывая к ней путь. — Я, Джеральд.

Гудрун была настолько изумлена, что не могла пошевелиться. От удивления и неожиданности она даже не испытала страха.

— Джеральд! — повторила она в полном изумлении. Остановившись у кровати, он протянул к ней руки и случайно коснулся теплой груди, Гудрун отшатнулась.

— Позволь мне зажечь свет, — сказала она, соскакивая с постели.

Джеральд стоял недвижим. Он слышал, как Гудрун берет спички, слышал движение ее пальцев. Затем увидел ее при свете спички — она поднесла ее к свече. Комната ярко осветилась, потом свет стал тускнеть — это пламя то угасало, то вновь устремлялось ввысь.

Гудрун взглянула на мужчину — он стоял по другую сторону кровати. Надвинутая на лоб кепка, застегнутое на все пуговицы — до подбородка — пальто. Выражение лица странное, само лицо светится внутренним огнем. От этого мужчины не уйдешь, как не уйдешь от сверхъестественного существа. Гудрун это поняла, как только его увидела. В сложившейся ситуации есть нечто роковое, и потому ее следует принять.

— Как ты здесь оказался? — спросила она.

— Поднялся по лестнице — дверь была открыта.

Гудрун взглянула на него.

— Твоя дверь тоже не закрыта, — прибавил он.

Гудрун бросилась к двери, заперла ее и вернулась. Она была очень красива — огромные встревоженные глаза, раскрасневшиеся щеки, копна густых стриженых волос откинута назад, изящная белая ночная рубашка до пола.

Гудрун не могла не заметить, что ботинки Джеральда заляпаны глиной, даже брюки перепачканы. Неужели он проделал пешком весь путь? Странно было видеть его в своей комнате рядом с разобранной кроватью.

— Зачем ты пришел? — спросила Гудрун с некоторым раздражением.

— Хотелось, — только и ответил он.

Тот же ответ она прочла и на его лице. Это судьба.

— Ты весь в грязи, — заметила она спокойно, но с явным неудовольствием.

Джеральд оглядел свои ноги.

— Я шел в темноте, — ответил он, внутренне ликуя. Оба молчали. Он стоял по одну сторону смятой постели, она — по другую. Джеральд даже не снял кепку.

— А что тебе нужно от меня? — спросила с вызовом Гудрун.

Он смотрел в сторону и не отвечал. Гудрун прогнала бы незваного гостя, если б не исключительная красота и таинственная привлекательность его чеканного, удивительного лица. Оно было необыкновенно и представляло для нее загадку. Это лицо пленяло ее очарованием истинной красоты, околдовывало, преследовало как ностальгия, как боль.

— Так что же тебе нужно? — повторила Гудрун отрешенным голосом.

Он снял кепку движением, открывающим дорогу мечте, и сделал несколько шагов к женщине, не смея, однако, ее коснуться: ведь она стояла босая, в ночной рубашке, а он был грязный и промокший. Ее глаза, большие, изумленные, были устремлены на него, и в них Джеральд прочитал главный вопрос.

— Я пришел, потому что не мог не прийти, — ответил он. — Почему ты спрашиваешь?

Гудрун смотрела на него с сомнением и удивлением.

— Потому что должна.

Джеральд покачал головой.

— Тут нет ответа, — сказал он со странной безучастностью.

В его манере общаться была невероятная, почти божественная простота и детская непосредственность. Перед ее глазами возник призрак — юный Гермес[107].

— Но все же почему ты пришел ко мне? — настаивала Гудрун.

— Так было надо. Если б тебя не было на этом свете, мне тоже не следовало бы родиться.

Гудрун продолжала стоять, глядя на него большими, полными удивления глазами. И Джеральд не сводил с нее взгляда, — казалось, он впал в противоестественное оцепенение. Гудрун вздохнула. Теперь она погибла. У нее не было выбора.

— Сними ботинки, — сказала она. — Они, верно, здорово промокли.

Джеральд бросил кепку на стул, расстегнул пальто — чтобы справиться с верхними пуговицами, ему пришлось высоко поднять подбородок. Его прекрасные, коротко подстриженные волосы растрепались. Золотые, как спелая пшеница. Он снял пальто.

Пиджак он скинул быстро, ослабил черный галстук и стал расстегивать запонки — на каждой по большой жемчужине. Гудрун внимательно прислушивалась, надеясь, что никто в доме не услышит хруста накрахмаленной сорочки, похожего на серию выстрелов.

Он пришел за поддержкой. Гудрун позволила ему обнять себя и крепко прижать к груди. Рядом с ней Джеральд испытывал огромное облегчение. Он отдал ей весь сдерживаемый внутри мрак и губительную смерть и вновь обрел цельность. Это было изумительно, восхитительно, просто восторг. Когда на него снизошло это периодически повторяющееся в его жизни чудо, Джеральд испытал огромное облегчение и счастье. Гудрун же приняла мужчину как сосуд, полный горького сознания смерти. В этот решительный момент у нее не хватило сил сопротивляться. Кошмарное неистовство смерти заполнило ее, и она приняла это в самозабвенном порыве подчинения, испытав острые и мучительные ощущения.

Джеральд приникал к ней ближе и ближе, погружаясь все глубже в обволакивающее мягкое тепло, обладающее поразительной восстанавливающей силой, — тепло вливалось в вены и приносило новую жизнь. Он чувствовал, что растворяется и обретает покой в живительной силе женского тела. Бьющееся в ее груди сердце казалось вторым неукротимым солнцем, и он с энтузиазмом принимал его тепло и творческую мощь. Израненные, истерзанные вены легко исцелялись, когда в них вливалась пульсирующая жизнь, — она проникала незаметно, словно всемогущий приток солнечной энергии. Его кровь, которую, казалось, унесла смерть, возвращалась, наполненная верой, красотой, мощью.

Джеральд чувствовал, как его члены оживают, становятся более округлыми и гибкими, тело обретало невероятную силу. Он вновь стал сильным, полноценным мужчиной, оставшись при этом ребенком, благодарным ребенком, которого успокоили и вернули к жизни.

А Гудрун — огромную, полную жизни чашу — он боготворил. Она была матерью и смыслом всей жизни. Он же, ребенок и мужчина, приник к ней и обрел целостность. Его безупречное тело было почти разрушено, но удивительный нежный ток, идущий от ее груди, окутал его и словно исцеляющей родниковой водой, словно легкой, успокаивающей струей самой жизни окропил иссушенный, ущербный мозг. Джеральд будто заново родился.

Его мозг пострадал, иссох, словно повредили органическую ткань. Он не знал прежде, до какой степени разрушение коснулось его, до какой степени ткань, мозговая ткань повреждена губительным смертельным потоком. Теперь, когда идущее от женщины исцеление охватило его всего, он понял, что был инвалидом, был чем-то вроде растения, чью ткань изнутри взорвал мороз.

Джеральд зарылся небольшой, упрямой головой между ее грудями, сжимая их с двух сторон. Гудрун дрожащими руками прижимала к себе его голову. Он лежал вне себя от блаженства, она же сознавала все. Приятное, возрождающее тепло текло по нему, словно он спал в материнском чреве. Ах, если б она продолжала дарить ему этот живительный поток, он бы воскрес и вновь обрел себя. Он боялся, что его прогонят до окончания процесса. И льнул к ней, как младенец к груди, а она не могла его оттолкнуть. Высохшая, поврежденная оболочка расслабилась, размягчилась, то, что было застывшим, омертвевшим, разрушенным, ожило, стало мягким и гибким, там пульсировала новая жизнь. Мужчина в нем возблагодарил Бога, а младенец — материнскую грудь. Его радость и благодарность были сродни бреду — он чувствовал, что преодолел распад личности, и теперь погружался в глубокий, неодолимый сон, которому надлежало полностью излечить его измученную душу.

Но у Гудрун сна не было ни в одном глазу, она полностью пришла в себя. Уставившись широко раскрытыми глазами в темноту, она не шевелилась, лежа в объятиях крепко спящего Джеральда.

Ей казалось, что она слышит разбивающиеся о невидимый берег волны — редкие и унылые, они словно отбивали ритм судьбы, в этой монотонности ощущалась сама вечность. Нескончаемые удары неспешных, угрюмых, судьбоносных волн держали в заложницах ее жизнь, она же лежала, глядя в темноту широко раскрытыми глазами. Гудрун могла заглянуть далеко, в самое вечность, однако ничего там не видела. Сознание ее было обострено — но что она Могла понять?

Этот экстремальный настрой, возникший, когда она лежала, устремив взор в вечность, отрешенная от всего земного и осознающая все — до конца, этот настрой прошел, оставив ее в тревожном состоянии. Слишком долго она лежала без движения. Гудрун пошевелилась, она приходила в себя. Ей захотелось взглянуть на Джеральда, увидеть его.

Но она не решалась включить свет, понимая, что разбудит мужчину, а ей не хотелось нарушать тот крепкий сон, который она сама ему подарила.

Гудрун осторожно высвободилась из объятий Джеральда и слегка приподнялась, чтобы взглянуть на него. При слабом свете ей удалось разглядеть черты лица глубоко спящего человека. Удивительно, но, несмотря на темноту, она довольно хорошо его видела. Правда, он был очень далеко, в другом мире. Ей хотелось кричать от отчаяния — таким далеким и прекрасным он был, житель другого мира. Казалось, она смотрит на камень, лежащий глубоко на дне, под толщей чистой воды. Она была здесь, во власти душевных мук, он же проник в другую стихию и находился там, лишенный мысли, далекий, ожившее неясное очертание. Красивый, далекий и совершенный. Им никогда не быть вместе. Ах, эта ужасная, непреодолимая дистанция, всегда отделявшая ее от других людей!

Ничего не оставалось — только лежать и терпеть. Гудрун чувствовала безграничную нежность к Джеральду и в то же время темную, подсознательную, ревнивую ненависть: ведь он, прекрасный и свободный, пребывал в другом мире, она же мучилась бессонницей в реальной темноте.

Мозг работал ярко и напряженно — изнуряюще напряженно. Церковные часы пробили время — как ей показалось, слишком торопливо. Их бой отчетливо врезался в ее напряженное, четкое сознание. А Джеральд преспокойно спал, словно время остановилось.

Гудрун устала, измучилась. И все же ей придется еще какое-то время пребывать в состоянии обостренного сверхсознания. Все разом нахлынуло на нее — детство, юность, забытые случаи, нереализованные возможности, непонятые события, имеющие отношение к ней самой, к ее семье, друзьям, любовникам, приятелям, всем. Словно она вытягивала из мрака блестящую веревку информации, вытягивала, и вытягивала, и вытягивала из бездонных глубин прошлого, но той не видно было конца, у нее и не было конца. Гудрун приходилось тащить и тащить блестящую веревку, вытаскивать ее, фосфоресцирующую, из бездонных глубин времени, пока наконец она не почувствовала себя совсем усталой, больной, выдохшейся, на грани срыва, — и так ничего и не сделала.

Если б только она могла его разбудить! Гудрун беспокойно задвигалась. Когда можно разбудить Джеральда и отправить домой? И она вновь погрузилась в свои бесконечные мысли.

Однако время, когда его можно будить, приближалось. Это было сродни освобождению. Часы на ночной улице пробили четыре. Слава Богу, ночь заканчивалась. В пять он должен уйти, и она будет свободна. Сможет расслабиться и удобнее улечься в постели. Она чувствовала себя рядом с глубоко спящим мужчиной как добела раскаленный нож на точильном камне. В нем и в его соседстве было что-то недопустимое.

Последний час тянулся невероятно долго. Наконец он подошел к концу. Ее сердце радостно екнуло от облегчения — да, раздался протяжный и сильный бой церковных часов, завершающий эту бесконечную ночь. Гудрун вслушивалась в каждый отзвук, эхом — протяжным, роковым — долетающий до нее. «Три… четыре… пять!» Но вот часы перестали бить. У нее камень с души свалился.

Гудрун приподнялась, нежно склонилась над Джеральдом и поцеловала. Жаль его беспокоить. Она вновь поцеловала мужчину. Джеральд не пошевелился. Милый, как крепко он спит! Какая досада, что приходится его будить. Она дала ему еще немного поспать. Однако пора, действительно пора.

Очень нежно Гудрун прижала руки к его лицу и поцеловала в глаза. Глаза открылись, сам же Джеральд не шевелился, а только смотрел на нее. Сердце Гудрун замерло. Чтобы укрыть лицо от этих горящих во тьме, наводящих ужас глаз, она наклонилась и поцеловала его, прошептав:

— Нужно идти, любимый.

Однако страх не отпускал ее.

Джеральд ее обнял. Сердце женщины екнуло.

— Пора, любимый. Подошло время.

— Который час? — спросил он.

Странно — мужской голос и здесь. Гудрун затрепетала. Такая зависимость невыносима.

— Больше пяти, — ответила она.

Он опять обвил ее руками. Сердце мучительно заныло. Гудрун решительно высвободилась из его объятий.

— Тебе в самом деле пора, — сказала она.

— Ну еще немножечко, — взмолился Джеральд.

Гудрун лежала неподвижно, прижавшись к нему, но не уступала.

— Ну немножечко, — повторил Джеральд, притягивая ее к себе.

— Нет, — решительно заявила Гудрун. — Мне будет страшно, если ты задержишься.

Нотка отчуждения в ее голосе заставила Джеральда разжать руки, — она вырвалась, вылезла из постели и зажгла свечу. Это окончательно поставило точку.

Джеральд тоже поднялся — теплый со сна, полный жизни и желания. Одеваясь при свече в присутствии Гудрун, он испытал чувство стыда и унижения. Ведь он был открыт и беззащитен перед ней сейчас, когда она пошла ему наперекор. Все это было трудно понять. Оделся он быстро — не пристегивал воротничок и не завязывал галстук. Он по-прежнему чувствовал себя цельным, свободным, совершенным. Гудрун тоже считала унизительным для себя, что при ней одевается мужчина — эти нелепые рубашки, нелепые брюки на подтяжках. Но, как обычно, ей помогло воображение.

— Вот так рабочий собирается на работу. А я — как жена этого рабочего. — Но боль, сходная с отвращением, пронзила ее — отвращением к Джеральду.

Он сунул воротничок и галстук в карман пальто. Затем сел и стал надевать ботинки — промокшие, как носки и манжеты брюк. Но сам он был разгоряченный и активный.

— Наверное, ботинки лучше надеть внизу, — посоветовала Гудрун.

Джеральд сразу, без лишних слов, стянул ботинки и встал, держа их в руках. Гудрун сунула ноги в тапочки и завернулась в плед. Она была готова. Джеральд стоял перед ней в ожидании — черное пальто застегнуто до подбородка, кепка надвинута на лоб, в руках ботинки. На мгновение его обаяние вновь пронзило ее, это была страсть, смешанная с ненавистью. Ничего не закончилось. Лицо его тоже выражало страсть, глаза были широко раскрыты, в них светилось новое выражение, оно было прекрасным. Гудрун почувствовала себя старой, очень старой. Она медленно подошла к нему за поцелуем. Он не заставил себя ждать. Как она хотела, чтоб его опасная, бесстрастная красота не действовала на нее таким роковым образом, не подчиняла себе, не порабощала! Эта зависимость тяжелым грузом лежала у нее на сердце, она возмущалась, но ничего не могла поделать. Глядя на его прямые мужские брови, на небольшой, правильной формы нос, голубые бесстрастные глаза, она понимала, что ее страсть не утолена и, возможно, никогда утолена не будет. Просто сейчас она очень устала, и ее преследует боль, сходная с тошнотой. Хотелось, чтобы он поскорее ушел.

Они быстро и, казалось, довольно шумно спустились вниз. Гудрун, закутанная в ярко-зеленый плед, шла со свечой впереди, Джеральд следовал за ней. Она безумно боялась разбудить кого-нибудь из домашних. Ему же было все равно. Теперь его не волновало, будет кто-то знать о его визите или нет. Гудрун ненавидела эту черту в нем. Нужно проявлять осторожность. Нужно беречь себя.

Она прошла на кухню — чистую, аккуратно прибранную, какой ее оставили. Джеральд взглянул на часы — двадцать минут шестого! Он сел на стул, чтобы надеть ботинки. Гудрун ждала, следя за каждым его движением. Ей хотелось, чтобы все поскорее закончилось, — слишком велико было нервное напряжение.

Джеральд встал — она сняла засов с двери черного хода и выглянула наружу. Холодная сырая ночь. Рассвет еще не наступил, на посветлевшем небе смутно белела луна. Гудрун порадовалась, что ей не надо никуда идти.

— Ну, прощай, — пробормотал Джеральд.

— Я провожу тебя до ворот, — сказала Гудрун.

Опять она торопливо пошла впереди, чтобы он не споткнулся на ступенях. На ступеньке у ворот она задержалась — теперь Джеральд стоял ниже.

— Прощай, — прошептала она.

Он почтительно ее поцеловал и пошел прочь.

С мукой в сердце вслушивалась Гудрун в звонкий, печатный шаг по дороге. Какая бесчувственность отражалась в этой твердой, решительной походке!

Гудрун закрыла ворота, бесшумно и быстро прокралась в свою комнату. Только закрыв за собой дверь и убедившись, что приключение сошло ей с рук, она свободно вздохнула — тяжелый груз упал с плеч. Она уютно устроилась в постели — в еще теплом углублении, оставленном его телом. Вскоре, взволнованная, измученная и все же довольная, она впала в тяжелый, глубокий сон.

Несмотря на сырость и темноту, Джеральд быстро спускался по склону. Он никого не встретил. Дух его был безмятежен и спокоен, подобно зеркальной поверхности пруда, тело полно силы и энергии. Он быстро шел к Шортлендзу, испытывая приятное ощущение независимости.

Глава двадцать пятая

Быть ли браку

Семейство Брэнгуэн готовилось к отъезду из Бельдовера. Отцу надо было в город.

Беркин получил разрешение на вступление в брак, но Урсула постоянно откладывала дату свадьбы. Она никак не решалась назвать точный день — все еще колебалась. Пошла третья неделя ее последнего месяца в школе. Приближалось Рождество.

Джеральд с нетерпением ждал свадьбы Урсулы и Беркина. Для него она была чем-то вроде ключевого момента.

— Не сыграть ли нам двойную свадьбу? — озадачил он Беркина.

— А кто вторая пара? — спросил Беркин.

— Мы с Гудрун, — ответил Джеральд, в его глазах плясали лукавые огоньки.

Беркин внимательно посмотрел на друга — слова Джеральда его озадачили.

— Ты серьезно — или шутишь?

— Совершенно серьезно. Ну как? Стоит нам с Гудрун последовать вашему примеру?

— Конечно, — ответил Беркин. — Не знал, что у вас так далеко зашло.

— Как далеко? — спросил, смеясь, Джеральд и сам же ответил: — Дальше не бывает.

— Тогда остается придать вашим отношениям прочную социальную основу и достичь высокой нравственной цели, — сказал Беркин.

— То есть расти в длину, высоту и ширину, — отозвался, смеясь, Джеральд.

— Могу только сказать, что это замечательный шаг.

Джеральд внимательно посмотрел на друга.

— Не вижу в тебе энтузиазма, — упрекнул он Беркина. — А я думал, ты помешан на брачных союзах.

Беркин пожал плечами.

— Помешаться можно на чем угодно — хоть на носах. Ведь носы бывают всякие — снобистски вздернутые и прочие…

Джеральд рассмеялся.

— И браки бывают разные — в том числе и снобистские, — сказал он.

— Согласен.

— Ты думаешь, если я женюсь, мой брак будет именно таким? — спросил насмешливо Джеральд, склонив голову набок.

Беркин не удержался от смеха.

— Откуда мне знать? — сказал он. — Не надо шантажировать меня моими же собственными сравнениями.

Джеральд задумался.

— Но я на самом деле хочу знать твое мнение, — заявил он.

— Конкретно о твоем браке или о браке вообще? Зачем тебе мое мнение? Да у меня его и нет. Законные браки меня вообще не интересуют. Тут скорее вопрос удобства.

Но Джеральд по-прежнему внимательно смотрел на друга.

— Думаю, нечто большее, чем простое удобство, — возразил он. — Возможно, тебе претит этика брака, но каждый конкретный случай бракосочетания — это жизненно важный, решающий момент…

— Ты видишь нечто судьбоносное в походе с женщиной к регистратору актов гражданского состояния?

— Если ты не только пойдешь с ней, но и вернешься, то, пожалуй, вижу, — ответил Джеральд. — В каком-то смысле это неотменяемо.

— Тут я с тобой согласен, — сказал Беркин.

— Неважно, как ты относишься к законному браку, но переход в это новое состояние для каждого человека момент критический.

— До какой-то степени я с этим согласен, — отозвался Беркин.

— Так вернемся к моему вопросу: жениться ли мне? — продолжал Джеральд.

Беркин пристально посмотрел на него, глаза его смеялись.

— Ты как лорд Бэкон[108], — сказал он. — Рассуждаешь в духе юриста или Гамлета — «быть или не быть». На твоем месте я бы не женился, но тебе лучше поговорить не со мной, а с Гудрун. Ведь ты женишься не на мне, так?

Джеральд пропустил мимо ушей его последние слова.

— Да, все надо хладнокровно взвесить. Это опасный момент. Приходит время, когда надо сделать решительный шаг в одном из направлений. И женитьба — одно направление…

— А другое? — поспешил спросить Беркин.

Джеральд поднял на него горящие глаза, в них было странное выражение, которое другой мужчина не смог понять.

— Не знаю. Если б знать, какова… — Он не закончил фразу, смущенно переминаясь с ноги на ногу.

— Ты хочешь сказать: если б знать, какова альтернатива? — спросил Беркин. — А так как тебе это неизвестно, женитьба — pis aller[109].

Джеральд бросил на Беркина все тот же горящий, непонятный взгляд.

— Каждый склонен думать, что женитьба — pis aller, — заметил он.

— Тогда не женись, — посоветовал Беркин. — Повторю то, что говорил тебе раньше: брак в традиционном смысле этого понятия вызывает у меня отвращение. Egoïsm à deux[110] — пустяк по сравнению с тем, что есть. В мире происходит молчаливое объединение людей по парам — каждая пара в своем домике, блюдет свои ничтожные интересы, варится в собственном котле — гнуснее этого ничего не придумаешь.

— Совершенно согласен, — сказал Джеральд. — В этом есть нечто недостойное. Но, как уже говорилось, есть ли альтернатива?

— Нужно избегать домашнего инстинкта. Даже не инстинкта, а просто трусливой привычки. Нельзя иметь дом.

— Согласен. Но альтернативы нет, — упорствовал Джеральд.

— Нужно ее найти. Я верю в пожизненный союз между мужчиной и женщиной. Кратковременные связи истощают. Но постоянный союз между мужчиной и женщиной еще не последнее слово — конечно, не последнее.

— О да! — поддержал Джеральд.

— Из-за того, что отношения между мужчиной и женщиной принято считать высшими, исключительными отношениями, — продолжал Беркин, — в них возникает напряженность, подлость и неудовлетворенность.

— Да, я согласен с тобой, — сказал Джеральд.

— Нужно снять с пьедестала любовно-брачный идеал. Нам нужно что-то более совершенное. Я верю в возможность еще одних безупречных отношений, помимо супружеских, отношений между двумя мужчинами.

— Не представляю, как одно может заменить другое, — недоверчиво произнес Джеральд.

— Не заменит, нет, но может быть таким же важным, таким же творческим и, если хочешь, таким же священным.

— Я знаю, — сказал Джеральд, — что ты веришь в нечто подобное. Но лично я такое испытать не могу. — Дружеским, но слегка неодобрительным жестом он положил руку на плечо друга. И с чувством превосходства улыбнулся.

Он был готов на заклание. Брак для него был равносилен этому. Он не возражал стать жертвой брачных уз, уподобиться заключенному, работающему в руднике под землей, который живет, не видя солнца, и знает только эту мрачную подземную деятельность. Он был готов с этим смириться. Брак — клеймо отверженного. И он был согласен жить с этим клеймом в преисподней, как обреченная на вечные муки душа. А вот вступить в чистые отношения с другой душой он не хотел. И не мог. Для него брак не сводился только к союзу с Гудрун. В его представлении брак означал принятие существующего миропорядка, определенных устоев, в которые он не верил, но был готов принять и тогда удалиться навечно в преисподнюю. Вот это он и сделает.

Был еще один путь: принять предложение Руперта о союзе — вступить в отношения доверия и любви с другим мужчиной, а впоследствии и с женщиной. Если у него получится такое с мужчиной, потом он сможет соединиться и с женщиной — не в законном браке, а в совершенном мистическом союзе.

Но он не мог на это пойти. Сковывало бесчувствие — то ли у него изначально отсутствовало желание, то ли оно истощилось. Возможно, не хватало воли. Ведь поначалу предложение Руперта его воодушевило. И все же он был рад, что отклонил его.

Глава двадцать шестая

Кресло

В понедельник днем на старой рыночной площади работал блошиный рынок. Как-то Урсула и Беркин отправились туда. У них несколько раз заходил разговор о меблировке, и им не терпелось взглянуть, не попадется ли там среди уймы барахла что-нибудь интересное, что захочется купить.

Старая рыночная площадь была не очень большая — голое место, выложенное гранитной брусчаткой, по краям несколько прилавков с фруктами. Располагался рынок в бедном городском квартале. По одну сторону ютились убогие домишки, рядом трикотажная фабрика — глухая стена с множеством продолговатых окон в конце; по другую — улочка с тротуаром из каменных плит — почти вся из магазинчиков и лавочек; и как венец всего — общественные бани из красного кирпича с башенными часами. По рынку слонялись приземистые, убогого вида люди, пахло довольно дурно. Отсюда отходило множество грязных улочек, создавая своеобразный муравейник нищеты. Время от времени длинный трамвай шоколадно-желтого цвета, сделав большой крюк, проезжал ниже трикотажной фабрики.

Урсула, похоже, очень возбудилась, оказавшись среди простого люда, на рынке подержанных вещей, среди гор старого белья, железного хлама, посуды, продаваемой целыми партиями, узлов невообразимой одежды. Они с Беркином неохотно прохаживались по узким проходам меж обветшалых предметов мебели. Беркин разглядывал товары, Урсула — людей.

Она с любопытством наблюдала за молодой беременной женщиной — та переворачивала матрац и заставляла молодого, но уже побитого жизнью мужчину делать то же самое. Молчаливая молодая женщина казалась деятельной и озабоченной, мужчина, напротив, всячески старался увильнуть от принятия решения. Он женился на ней из-за ребенка.

Когда оба проверили матрац, женщина спросила у старика, сидящего на стуле среди вещей, сколько матрац стоит. Он сказал, и женщина повернулась к молодому человеку. Тот выглядел пристыженным и смущенным. Он не отошел, но отвернулся и что-то пробормотал. Женщина снова стала энергично, с беспокойством теребить матрац, считать в уме и торговаться с неопрятным стариком. Все это время молодой человек покорно стоял рядом и выглядел пристыженным и несчастным.

— Взгляни, какое красивое кресло! — привлек Беркин внимание Урсулы.

— Какая прелесть! — воскликнула Урсула. — Оно изумительно!

Кресло было из простого дерева — возможно, березы, но исполнено такого неподдельного изящества, что при виде его, стоящего на грязном камне, слезы наворачивались на глаза, — квадратное кресло, очертания легкие и стройные, четыре короткие полоски дерева сзади напомнили Урсуле арфу.

— В прошлом оно было позолоченным, — сказал Беркин, — с плетеным сиденьем. Потом уже прибили эту деревяшку. Взгляни, тут под позолотой немного красного. Остальное — черное, за исключением тех мест, где краска сошла и видно потертое, лоснящееся дерево. Красота кресла — в исключительной соразмерности линий. Смотри, они бегут, встречаются, взаимодействуют. Деревяшка тут, конечно, не к месту — она разрушает ту легкость и единство, которые подчеркивало плетеное сиденье. И все же кресло мне нравится…

— И мне, — призналась Урсула.

— Сколько оно стоит? — спросил Беркин у продавца.

— Десять шиллингов.

— Вы нам доставите?..

Кресло купили.

— Как оно красиво! Как благородно! — восхищался Беркин. — Просто сердце разрывается. — Они шли вдоль груды хлама. — Моей любимой родине было что сказать, когда в ней создавали этот шедевр.

— А разве сейчас сказать нечего? — спросила Урсула — ей не нравилось, когда он говорил в таком тоне.

— Нечего. Когда я смотрю на это кресло, на это прекрасное кресло, я думаю об Англии, пусть даже об Англии времен Джейн Остин: ведь тогда англичане еще рождали живые идеи и испытывали при этом чистую радость. А сейчас мы можем только рыться в старье, чтобы найти нечто, дающее впечатление о прежней выразительности. Теперь нет былого производства — есть только пошлая механизация.

— Неправда, — воскликнула Урсула. — Почему нужно всегда хвалить прошлое и ругать настоящее? Что до меня, то я не в восторге от Англии времен Джейн Остин. Если хочешь, общество тогда было весьма материалистичным…

— Оно могло себе это позволить, — возразил Беркин, — будучи способно и на другое, на что мы уже не способны. Мы стали материалистами, потому что ни на что другое не годимся. Как ни старайся, а мы успешны только в производстве механизмов, а уж они — основа материализма.

Урсула погрузилась в угрюмое молчание. Она не следила за его словами. В ее душе зрел новый протест.

— Ненавижу твое прошлое. Меня тошнит от него, — воскликнула она. — Думаю, я ненавижу даже это старое кресло, хотя оно такое красивое. Но это не моя красота. Лучше бы оно сломалось, когда его время прошло, а не осталось укором и поводом для проповедей о прекрасном прошлом. Меня просто выворачивает от прекрасного прошлого.

— Но не так, как меня от проклятого настоящего, — сказал Беркин.

— Так же. Но настоящее я тоже ненавижу — просто не хочу, чтобы прошлое заняло его место. Не хочу это старое кресло.

Было видно, что Беркин не на шутку рассердился. Но потом взглянул на залитое солнцем небо над банями и смягчился. И даже рассмеялся.

— Ладно, — сказал он. — Не будем его покупать. Мне тоже все это надоело. Во всяком случае, нельзя продолжать жить останками былой красоты.

— Нельзя! — воскликнула Урсула. — Не хочу старья.

— Истина в том, что нам вообще не нужны вещи, — сказал Беркин. — Мне отвратительна мысль о собственном доме, мебели и прочем.

Его слова ее несколько озадачили. Потом она сказала:

— Мне тоже. Но надо где-то жить.

— Не где-то — везде, — ответил он. — Будем жить где придется, не оседать в одном месте. Я этого не хочу. Как только обретешь постоянное жилье и обставишь его, хочется бежать куда подальше. Сейчас, когда моя квартира у мельницы полностью отделана, она мне на дух не нужна. Ужасная тирания постоянного места, где каждый предмет мебели заявляет на тебя права.

Они отошли от рынка. Урсула прижалась к его плечу.

— А что же делать? — спросила она. — Должны же мы где-то жить. Мне хочется, чтобы меня окружали красивые вещи. Хочется естественного grandeur, splendour[111].

— Ты никогда не обретешь этого ни в доме, ни в обстановке, ни даже в красивой одежде. Дома, мебель, одежда — все это приметы старого мира, отвратительного человеческого общества. Если у тебя будет дом тюдоровской эпохи и старинная, великолепная мебель, то на тебя будет страшно давить прошлое — ужас! А если для тебя построит великолепный, современный дом сам Пуаре[112], на тебя будет давить что-то другое. Сплошной кошмар! Все собственность, собственность, это она закабаляет и превращает тебя в среднестатистического человека. А нужно быть подобным Родену[113], Микеланджело, оставившим после себя незаконченные работы — куски необработанного камня. Окружение должно быть эскизным, небрежным, неосновательным, чтобы тебя ничто не сдерживало, не ограничивало, не подавляло извне.

Урсула остановилась на улице, размышляя.

— Значит, у нас никогда не будет собственного пристанища, никогда не будет дома? — спросила она.

— Надеюсь, в этом мире не будет, — ответил Беркин.

— Но есть только этот мир, — возразила она.

Он только развел руками.

— Зато не придется обзаводиться собственным хозяйством, — сказал он.

— Но ты только что купил кресло, — упрекнула она его.

— Могу вернуться и сказать продавцу, что не беру его.

Урсула опять задумалась. Затем в ее лице что-то дрогнуло.

— Да, оно нам не нужно. Мне осточертели старые вещи, — сказала она.

— Да и новые тоже, — прибавил Беркин.

И они повернули назад.

Там в мебельном ряду они встретили все ту же молодую пару: беременную женщину и узколицего юношу. Она — белокурая, довольно приземистая, пухленькая; он — среднего роста, хорошо сложен, темные волосы выбиваются из-под кепки и падают на лоб, отчужденно взирает на все, как обреченный человек.

— Давай подарим кресло им, — предложила Урсула. — Видишь, они вьют гнездо.

— Тут я им не помощник, — заявил раздраженно Беркин, явно больше симпатизирующий отчужденному, застенчивому юноше, чем деятельной продолжательнице рода.

— Но именно это им надо — ничего больше, — настаивала Урсула.

— Прекрасно, — сказал Беркин. — Вот и займись этим. А я посмотрю.

Немного волнуясь, Урсула подошла к молодой паре, которая обсуждала достоинства железного умывальника, — впрочем, говорила женщина, а молодой мужчина смотрел затравленно, как заключенный, на уродливую вещь.

— Мы купили кресло, — сказала Урсула, — но оно нам не нужно. Хотите его? Мы будем рады, если вы возьмете.

Молодые люди удивленно взглянули на нее, не веря, что обращаются именно к ним.

— Вам нужно кресло? — продолжала Урсула. — Оно действительно очень красивое, но… но… — И она улыбнулась ослепительной улыбкой.

Молодые люди смотрели на нее во все глаза, потом значительно переглянулись, не зная, что делать. А юноша совсем стушевался, стараясь стать незаметным, как мышь.

— Мы хотим подарить его вам, — пояснила Урсула, теперь ее охватило смущение и страх перед ними. Ее внимание привлек молодой человек. Тихое, бездумное существо, его и мужчиной трудно назвать, порождение города, по странной прихоти судьбы — породистый и изящный, и еще — незаметный, нетерпеливый, странный. Прекрасные длинные и темные ресницы украшали глаза, в которых вместо мысли проглядывало нечто неприятное — темное, подернутое пеленой подсознание. Черные брови, изящные очертания фигуры. Он мог быть чудовищем и при том отменным любовником — так щедро его одарила природа. Под бесформенными брюками угадывались красивые чувственные ноги, в нем была гибкость, незаметность, шелковистость темноглазой, тихой мыши.

Глядя на него, Урсула невольно испытала frisson влечения. Женщина смотрела на нее с отвращением. Урсула тут же забыла молодого человека.

— Так нужно вам кресло или нет? — спросила она.

Юноша бросил на нее искоса оценивающий взгляд, равнодушный, почти пренебрежительный. Женщина вся подобралась. В ней была яркость и красота уличной торговки. Она не понимала, что нужно от них Урсуле, и потому держалась настороженно, враждебно. К ним подошел Беркин, он лукаво улыбался, видя испуг и замешательство Урсулы.

— В чем дело? — спросил Беркин, продолжая улыбаться. Он слегка прищурился, и в его глазах появилось то же двусмысленное и смеющееся выражение, что и у этих двух горожан. Юноша кивком указал на Урсулу и спросил с дружелюбным, насмешливым любопытством:

— Чего ей надо, а? — И криво улыбнулся.

Беркин взглянул на него иронически из-под небрежно приспущенных век.

— Хочет подарить вам кресло — вот это, с ярлыком, — ответил он, указывая на предмет разговора.

Юноша посмотрел на кресло. В мужском, не знающем классовых различий, взаимном понимании была непонятная враждебность.

— Зачем ей надо отдавать его нам, мистер? — задал он Беркину вопрос — небрежно, как старому приятелю. Такой фамильярный тон оскорбил Урсулу.

— Она подумала, что кресло вам понравится — оно и правда красивое. Мы купили его, но оно нам не нужно. Если не хотите — не берите, только не пугайтесь, — прибавил Беркин с насмешливой улыбкой.

Юноша смотрел на него — в его взгляде смешались неприязнь и симпатия.

— А почему вы не возьмете его себе, раз уж купили? — спросила женщина с холодной недоверчивостью. — Решили, что оно не так уж и красиво? А может, боитесь, что в нем что-то есть, а?

Она смотрела на Урсулу с восхищением и некоторым чувством обиды.

— Мне это не приходило в голову. Да нет, дерево слишком тонкое, — сказал Беркин.

— Видите ли, — вмешалась Урсула, ее лицо светилось доброжелательством. — Мы решили пожениться и подумали, что надо купить что-то из мебели. А сейчас приняли решение: ничего не покупать и уехать за границу.

Раскрасневшаяся толстушка с признательностью смотрела на красивое лицо другой женщины. Они по достоинству оценили друг друга. Юноша стоял чуть поодаль, его бесстрастное лицо не меняло выражения, в тонкой полоске черных усов над довольно крупным ртом было что-то неприличное. Он был апатичный, закрытый — темный призрак, призрак трущоб.

— Хорошо живется некоторым, — сказала женщина, поворачиваясь к молодому человеку. Он не взглянул на нее, но по его губам пробежала улыбка, и он слегка изменил положение головы, что должно было означать согласие со словами женщины. Глаза же, словно затянутые темной пеленой, по-прежнему ничего не выражали.

— Это влетит вам в копеечку, — равнодушно, почти без интереса заявил молодой человек.

— Мы потеряем только десять шиллингов, — сказал Беркин.

Юноша изобразил на лице некое подобие улыбки.

— Недорого, мистер, — отозвался он. — Разводиться дороже.

— Мы еще даже не женаты, — сказал Беркин.

— И мы тоже, — громко объявила женщина. — Но в субботу наша свадьба.

И она вновь взглянула на юношу твердым, покровительственным взглядом — властным и в то же время нежным. Он слабо усмехнулся и отвел глаза. Женщина присвоила себе его юную мужественность, но помилуй Бог, ему-то что до этого! У него осталась глубоко запрятанная гордость и одиночество отщепенца.

— Удачи вам! — пожелал Беркин.

— И вам тоже, — отозвалась молодая женщина. И робко прибавила: — А когда вы поженитесь?

Беркин взглянул на Урсулу.

— Решать даме, — ответил он. — Стоит ей сказать слово — тут же бегу регистрироваться.

Урсула рассмеялась — смущенно и стыдливо.

— Чего спешить! — сказал юноша — за его улыбкой крылось нечто недосказанное.

— Попасть туда — не самое трудное. Вот прожить вместе долго, до самой смерти — это да! — сказала женщина.

Молодой человек отвернулся — словно эти слова задели его за живое.

— Чем дольше — тем лучше. Будем надеяться, — откликнулся Беркин.

— Вот это правда, мистер, — восхищенно поддержал его юноша. — Пока можно, радуйся жизни — что толку хлестать мертвого осла.

— Если только он не притворяется, — сказала женщина, глядя на молодого человека с нежностью более сведущего человека.

— Это, конечно, меняет дело, — насмешливо произнес юноша.

— Так вы берете кресло? — спросил Беркин.

— Да, берем, — ответила женщина.

Они направились к продавцу, красивый, но жалкий юноша плелся позади.

— Вот оно, — показал Беркин. — Сами донесете или оставить ваш адрес?

— Фред донесет. Пусть что-нибудь сделает для дома.

— Пусть хоть на что-нибудь сгодится, — с мрачным юмором произнес Фред, забирая кресло у продавца, — грациозные движения юноши были в то же время какими-то подобострастными, жалкими.

— Удобное кресло для мамочек, — отметил он. — Только жестковато — надо подушку положить. — И он поставил кресло на каменный настил.

— Разве оно не кажется вам красивым? — рассмеялась Урсула.

— Конечно, кажется, — сказала женщина.

— Вы хоть присядьте разок, раз уж его купили, — предложил юноша.

Урсула покорно села в кресло посреди рынка.

— Очень удобное, — сказала она. — Только жесткое. Сядьте сами, — предложила она молодому человеку. Но он отвернулся с грубоватой неуклюжестью, глянув на Урсулу живыми, яркими глазами проворной мыши.

— Не надо его баловать, — объяснила женщина. — Он не привык рассиживаться в креслах.

Молодой человек сказал, пряча усмешку:

— Зато привык таскать.

Они приготовились расходиться. Женщина поблагодарила их:

— Спасибо за кресло. Послужит — пока не развалится.

— Держи его как украшение, — посоветовал молодой человек.

— До свидания, до свидания, — попрощались Урсула и Беркин.

— Удачи вам, — сказал молодой человек и отвернулся, старательно избегая встречаться взглядом с Беркином.

Две пары разошлись в разные стороны. Урсула прижалась к плечу Беркина. Когда они отошли на некоторое расстояние, она оглянулась: юноша шел рядом с полной молодой женщиной, у которой был такой легкий характер. Его брюки волочились по земле, а двигался он так, словно ему хотелось быть как можно незаметнее, — он испытывал еще большее чувство неловкости теперь, когда тащил, прижав спинкой к груди, изящное старое кресло, а четыре стройные конической формы ножки свисали, находясь в опасной близости от гранитной брусчатки тротуара. И даже в такой ситуации он выглядел сам по себе, одинокий, как быстрая, живучая мышь. В его неестественной красоте жителя подземелья было что-то отталкивающее.

— Какие они странные! — сказала Урсула.

— Они дети, — отозвался Беркин. — Вспоминаются слова Иисуса: «Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю»[114].

— Но они не кроткие, — возразила Урсула.

— Кроткие. Не могу объяснить, но это так.

Они подождали трамвая. Урсула села наверху и смотрела оттуда на город. Сумерки понемногу заполняли пустоты между жмущимися друг к другу домами.

— И они наследуют землю? — спросила она.

— Да — они.

— А нам тогда что делать? — настаивала Урсула. — Мы не похожи на них, правда? Ведь мы не кроткие?

— Нет, не кроткие. Будем ютиться в оставленных щелочках.

— Ужас какой! — воскликнула Урсула. — Не хочу я ютиться в щелях.

— Не волнуйся зря, — успокоил ее Беркин. — Они дети человеческие, им по душе рынки и уличные перекрестки. Будет много свободного места.

— Весь мир, — сказала она.

— Ну, не весь… но некоторые места найдутся.

Трамвай медленно полз в гору — там уродливое скопление унылых, серых домов казалось адским зрелищем — холодным, угловатым. Они сидели и смотрели. Вдали яростно пылал закат. Было холодно, все вокруг казалось ничтожным, съежившимся — просто конец света.

— Меня это не трогает, — заявила Урсула, глядя на отвратительное зрелище. — Оно не имеет ко мне никакого отношения.

— Больше не трогает, — сказал Беркин, держа ее руку. — Нет нужды это видеть. Каждый идет своим путем. В моем мире — залитые солнцем огромные просторы…

— Да, любимый! — воскликнула она, еще теснее прижимаясь к нему на глазах у остальных пассажиров.

— Мы будем скитаться по земле, — продолжал Беркин, — и увидим неизмеримо больше этого жалкого местечка.

— Но я не хочу наследовать землю, — сказала Урсула. — Ничего не хочу наследовать.

Беркин положил свою руку поверх ее рук.

— Как и я. Хочу быть лишенным наследства.

Урсула сжала его руку.

— Нам ничего не нужно, — объявила она.

Беркин сидел неподвижно и смеялся.

— Поженимся и покончим со всем этим, — прибавила она.

Он опять рассмеялся.

— Жениться — один из способов от всего освободиться, — заключила она.

— И возможность обрести весь мир, — уточнил он.

— Другой мир, да, — со счастливым видом сказала она.

— Может, еще Джеральд… и Гудрун… — замялся Беркин.

— Как получится. Что толку беспокоиться? Мы ведь не можем их изменить.

— Конечно, нет, — согласился он. — Нельзя даже пробовать — пусть и с самыми лучшими намерениями.

— Но ты хочешь на них надавить? — спросила Урсула.

— Возможно, — сказал он. — Зачем ему быть свободным, если это не в его натуре?

Урсула немного помолчала.

— В любом случае мы не можем сделать его счастливым, — сказала она. — Это он должен сделать сам.

— Конечно. Но нужно же общаться с другими людьми, иметь окружение?

— Зачем? — спросила она.

— Не знаю, — смутился Беркин. — Обычно люди тоскуют по друзьям, хотят дружеских связей.

— Но почему? — настаивала Урсула. — Почему ты тянешься к другим людям? Почему они необходимы тебе?

Это задело Беркина за живое. Он нахмурился.

— Значит, ограничимся обществом друг друга? — его голос напрягся.

— Да. А чего ты еще хочешь? Если кто-то окажется рядом, ну и пусть. Но зачем нам гоняться за ними?

Напряженное лицо Беркина выражало недовольство.

— Понимаешь, — начал он, — я всегда представлял себе, как мы счастливо живем в окружении друзей, обретя свободу среди людей.

Урсула призадумалась.

— Да, этого хочется. И так должно случиться. Усилием воли ничего не добьешься. Тебе всегда кажется, что ты можешь заставить даже цветы проклюнуться. Люди должны любить нас только потому, что уже нас любят — заставить их невозможно.

— Ты права, — согласился Беркин. — Но разве нельзя что-то предпринять? Разве надо жить так, словно ты один в мире, единственное существо на земле?

— У тебя есть я, — сказала Урсула. — Зачем тебе другие? Зачем нужно вынуждать людей соглашаться с тобой? Почему ты не можешь быть сам по себе, как говоришь? Ты пытаешься подчинить Джеральда — как прежде пытался подчинить Гермиону. Тебе надо научиться быть одному. У тебя есть я. И все же тебе хочется заставить и других людей любить тебя. Неприятная черта. Ты изо всех сил пытаешься добиться этого. Но ведь тебе не нужна их любовь.

Лицо Беркина пылало от смущения.

— Ты так думаешь? — сказал он. — С этой проблемой мне не справиться. Я знаю, что хочу полного и совершенного союза с тобой, у нас он почти сложился, он есть. А все остальное… Хочу ли я подлинных, абсолютных отношений с Джеральдом? Хочу ли я конечного, почти неземного союза с ним — отношений на пределе наших возможностей? Или не хочу?

Урсула долго не сводила с него необычно горящих глаз, но ничего не говорила.

Глава двадцать седьмая

Переезд

В этот вечер Урсула вернулась домой сияющая, глаза ее ярко блестели, и это вызвало раздражение у домашних. Отец вернулся домой только к ужину, уставший после вечерних занятий и долгой дороги домой. Гудрун читала, мать молча сидела.

Неожиданно Урсула объявила всей честной компании веселым голосом:

— Мы с Рупертом завтра женимся.

Отец резко к ней повернулся.

— Вы — что? — переспросил он.

— Завтра! — эхом отозвалась Гудрун.

— Да ну! — вырвалось у матери.

Урсула только радостно улыбалась и молчала.

— Завтра женимся! — грубо выкрикнул отец. — Как это понимать?

— Так и понимать! — сказала Урсула. — А что, нельзя? — Эти слова всегда выводили отца из себя. — Все в порядке — завтра идем в регистрационное бюро…

После этих с блаженным видом произнесенных слов в комнате опять воцарилось молчание.

— Это правда, Урсула?! — изумилась Гудрун.

— А к чему такая секретность? — довольно высокомерно потребовала ответа мать.

— Нет никакой секретности, — сказала Урсула. — Вы все знали.

— Кто знал? — заорал отец. — Кто знал? Что ты имеешь в виду, говоря «вы все знали»?

Отец впал в неуправляемый гнев, такое с ним случалось, — Урсула мгновенно закрылась.

— Всем было известно, — холодно ответила она, — что мы собираемся пожениться.

Воцарилось зловещее молчание.

— Вот как! Нам, оказывается, это было известно? Как же! Да разве мы что-нибудь знаем о тебе, хитрая сучка!

— Отец! — гневно вспыхнула, заливаясь румянцем, Гудрун. Затем холодным, но вежливым голосом обратилась к сестре, как бы взывая к ее благоразумию: — Но твое внезапное решение не опрометчивое?

— Вовсе нет, — ответила Урсула с той же наигранной веселостью. — Руперт уже несколько недель ждет моего согласия, разрешение на брак давно получено. Только я… не была еще готова. А сейчас готова, и что же в этом плохого?

— Ничего, — сказала Гудрун, но в голосе слышался холодный упрек. — Ты можешь делать все, что считаешь нужным.

— «Я готова», я — вот что важно, так ведь? «Я не была еще готова», — передразнил отец Урсулу, желая оскорбить ее. — Ты, и только ты — это главное.

Урсула выпрямилась, откинула голову, в глазах вспыхнул опасный желтый огонек.

— Я самостоятельный человек, — заявила она, раненная в самое сердце. — Я знаю, что никому не нужна. Вы только издеваетесь надо мною, а на мое счастье вам наплевать.

Отец слушал, подавшись вперед, лицо напряжено, как камень, хоть искры высекай.

— Урсула, что ты несешь? Попридержи язык! — крикнула мать.

Урсула резко повернулась, в глазах пылал огонь.

— Нет уж, не буду, — воскликнула она. — Не стану молчать и позволять над собой издеваться. Какое имеет значение день, когда я выхожу замуж, какая разница! Это касается только меня.

Отец напрягся, как кот, готовый к прыжку.

— И никого другого не касается? — проревел он, приближаясь к дочери. Урсула невольно отпрянула.

— Нет, конечно. А кого это может касаться? — упрямо ответила она, хоть и съежилась от страха.

— Выходит, мне все равно, что ты делаешь и что из тебя выйдет? — крикнул он странным, похожим на плач голосом.

Мать и Гудрун замерли, словно под гипнозом.

— Да, все равно, — пробормотала Урсула. Отец стоял совсем рядом. — Ты хочешь только…

Она понимала, что продолжать опасно, и остановилась. Отец напрягся, как пружина.

— Чего? — потребовал он ответа.

— Давить на меня, — запинаясь, произнесла Урсула. Она еще не кончила говорить, как отец закатил ей пощечину, от которой она отлетела к двери.

— Отец! — крикнула Гудрун не своим голосом. — Так нельзя!

Отец застыл на месте. Урсула пришла в себя, ее рука лежала на ручке двери. Она медленно выпрямилась. Отец был в нерешительности.

— Это правда, — подтвердила Урсула, с вызовом откинув голову; в ее глазах сверкнули слезы. — К чему сводилась твоя любовь? В чем выражалась? Одни запугивания и запреты — вот что…

Отец вновь надвигался, напряженный, руки сжаты в кулаки, лицо убийцы. Быстрее молнии Урсула выскочила за дверь, и ее каблучки застучали вверх по ступенькам.

Некоторое время отец молча стоял, глядя на дверь. Потом с видом потерпевшего поражение зверя повернулся и пошел к прежнему месту у камина.

Гудрун была бледная как смерть. В напряженном молчании раздался холодный и сердитый голос матери:

— Она не стоит такого внимания.

Снова воцарилась тишина, каждый переживал свои мысли и чувства.

Неожиданно дверь вновь отворилась: вышла Урсула в шляпе и шубке, с чемоданчиком в руках.

— Прощайте! — Голос ее звучал издевательски четко, почти насмешливо. — Я ухожу.

В следующую секунду дверь захлопнулась, было слышно, как отворилась входная, на садовой дорожке раздались быстрые шаги, хлопнула калитка, и скоро легкая поступь затихла вдали. В доме стояла гробовая тишина.

Урсула направилась прямо на вокзал, она шла торопливо, не глядя под ноги. Поезда не было — пришлось идти на железнодорожный узел. Шагая в темноте, она вдруг расплакалась — горько, беззвучно, как плачут убитые горем дети, так она проплакала всю дорогу до поезда, а потом и в самом поезде. Она не замечала течения времени, не отдавала себе отчета в том, где находится и что происходит.

Неизмеримое, бездонное горе порождало эти слезы, страшные детские слезы, когда кажется, что нет выхода.

Однако ее голос при разговоре с квартирной хозяйкой уже не был беззащитным, он обрел прежнюю уверенность.

— Добрый вечер! Дома мистер Беркин? Я могу его видеть?

— Да, мистер Беркин дома. Он в кабинете.

Урсула проскользнула мимо женщины. Дверь в кабинет открылась. Беркин услышал ее голос.

— Привет! — удивленно воскликнул он при виде Урсулы с чемоданом в руках и со следами слез на лице. У нее, как у детей, следы слез сохранялись долго.

— Представляю, какой у меня вид! — сказала она, поеживаясь.

— Все хорошо. Входи. — Беркин забрал у нее чемодан, и они вошли в кабинет.

Как только они остались одни, ее губы задрожали, как у вспомнившего обиду ребенка, и слезы вновь хлынули ручьем.

— Что случилось? — спросил Беркин, заключая ее в объятья. Но Урсула лишь отчаянно рыдала у него на плече, а он терпеливо ждал, обнимая ее.

— Что случилось? — повторил он, видя, что она успокаивается. Урсула только сильнее прижалась лицом к его плечу, как ребенок, который от боли не может говорить.

— Ну что, скажи! — настаивал он.

Неожиданно Урсула отстранилась, утерла глаза, взяла себя в руки и села в кресло.

— Меня ударил отец, — объявила она. Сжавшись в комочек, Урсула напоминала взъерошенную птичку, глаза ее блестели.

— За что? — спросил Беркин.

Она молча отвела глаза. Краснота вокруг ее чутких ноздрей и подрагивающих губ вызывала жалость.

— За что? — повторил он своим необычным, мягким, проникающим в душу голосом.

Урсула посмотрела на него почти с вызовом.

— Я сказала, что выхожу завтра замуж, вот он и взбеленился.

— Но почему он ударил тебя?

При воспоминании об этой сцене губы ее мелко задрожали, на глазах выступили слезы.

— Я сказала, что ему нет до меня дела, — так оно и есть, он любит только командовать, это больно… — Урсула говорила, а губы ее кривились, она не могла сдержать слезы и была так похожа на малого ребенка, что Беркин с трудом сдерживал улыбку. Но это не детское горе, это смертельный конфликт, глубокая рана.

— Все не совсем так, — сказал он. — Но даже если и так, тебе не следовало бы этого говорить.

— Это так… это так, — рыдала Урсула, — меня не обманет его притворная любовь… ее нет… ему наплевать на меня… как он может… нет, он не может…

Беркин сидел в полном молчании. Страдание любимой глубоко его тронуло.

— Раз так, не стоило будить в нем зверя, — тихо произнес Беркин.

— А я любила его, любила, — рыдала она. — Я всегда его любила, а он так поступил со мной, он…

— Выходит, то была любовь противоположностей, — сказал Беркин. — Не волнуйся так — все уладится. Положение не безнадежное.

— Нет, безнадежное, безнадежное, — лила слезы Урсула.

— Почему?

— Я никогда не увижусь с ним больше…

— Конечно, не сразу. Не плачь, тебе пришлось так поступить, это было неизбежно, не плачь.

Он подошел к ней и стал целовать тонкие шелковистые волосы, нежно прикасаясь к мокрым щекам.

— Не плачь, — повторил Беркин, — хватит плакать.

Он прижал к себе ее голову, успокаивая.

Наконец Урсула затихла и подняла на него огромные, испуганные глаза.

— Разве ты не хочешь меня? — спросила она.

— Хочу ли я тебя? — Его потемневший, твердый взгляд озадачил Урсулу и не дал ей возможности вести себя легкомысленно.

— Ты предпочел бы, чтоб я не приходила? — спросила она, охваченная страхом, что ее приход мог быть не ко времени.

— Нет, — ответил он. — Я предпочел бы, чтоб не было насилия, всей этой мерзости, но, наверное, это неизбежно.

Урсула молча следила за ним. Казалось, его чувства притупились.

— А где мне можно переночевать? — спросила Урсула, чувствуя себя униженной.

Беркин на мгновение задумался.

— Здесь, у меня, — сказал он. — Завтра мы будем не более женаты, чем сегодня.

— Но…

— Я поговорю с миссис Варлей. Ни о чем не думай.

Он сидел и смотрел на нее. Урсула постоянно чувствовала на себе его потемневший, твердый взгляд. Это ее немного пугало. Нервным движением она откинула со лба волосы.

— Я что, плохо выгляжу? — спросила она.

И решительно высморкалась.

Беркин улыбнулся одними глазами.

— К счастью, нет, — ответил он, снова подошел к ней и крепко, как свою собственность, заключил в объятья. Урсула была так божественно прекрасна, что он не мог смотреть на нее — мог только спрятать на своей груди. Сейчас, умывшись собственными слезами, она стала обновленной и хрупкой, как только что распустившийся цветок — свежий, нежный, светящийся изнутри, совершенный цветок, на чью красоту он не мог смотреть — оставалось лишь прятать ее на груди и держать глаза закрытыми. В ней была первозданная чистота — ясная и простая, та, что свойственна ослепительно сияющему цветку в тот момент, когда он раскрывается миру. Какая свежесть, какая удивительная чистота, какая незамутненность! Сам же он так стар, пронизан тяжелыми воспоминаниями. Ее душа — молодая, не обремененная прошлым, — она светится. Его же душа — темная и мрачная, живой надежды в ней чуть-чуть, с горчичное зерно. Но это живое зернышко сделало возможной их любовь.

— Я люблю тебя, — шепнул он, целуя женщину и трепеща от чистой радости, как мужчина, который родился заново и которому подарили надежду, выходящую за границы смерти.

Урсула не знала и не могла знать, как важны для него эти слова, как много вложил он в них. Она по-детски хотела доказательств, признаний, даже больше, чем признаний, — ведь для нее все по-прежнему оставалось неопределенным, неустойчивым.

И она никогда не смогла бы понять ту страстную благодарность, с какой Беркин принял ее в свою душу, ту безграничную, невероятную радость, когда он понял, что еще жив и может вступить с ней в союз, он, который был так близок к духовной смерти и мог бы вместе с большинством соотечественников скатиться вниз, к механическому умиранию. Он боготворил ее, как зрелость боготворит молодость, он упивался ею: ведь в зернышке веры он был таким же юным, как и она, и потому мог быть ей подходящим супругом. Брак с ней был для него возрождением и жизнью.

Ничего этого Урсула не могла знать. Она хотела, чтобы с ней носились, чтобы ее обожали. Между ними протянулась космическая дистанция невысказанного. Как мог он объяснить ей сущность ее красоты, которая определялась не формой, не весом, не цветом, а странным золотистым светом! Да Беркин и сам не знал, почему она кажется ему прекрасной. Он говорил: «У тебя красивый нос», «у тебя очаровательный подбородок». Но это звучало как-то лживо, и Урсула огорчалась, оставалась разочарованной. Даже когда он говорил или шептал от всего сердца: «Я люблю тебя, люблю тебя», — это не было до конца правдой. Чувство было за пределами любви, и какую же он испытывал радость оттого, что превзошел себя, вышел за пределы прошлого опыта! Как мог он называть себя «я», когда в нем ничего прежнего не осталось, — он был кем-то новым, неизвестным. Так что «я», устаревшее определение его личности, стало всего лишь обычной буквой. В этом новом восхитительном состоянии блаженства, где покой вытесняет знание, где нет ни тебя, ни меня, а есть что-то третье, какое-то необъяснимое чудо — чудо не отдельного существования, а чудо превращения моего естества и ее естества в новое единство, новый райский союз, отвоеванный у раздвоенности. Как можно сказать «я люблю тебя», когда нет ни меня, ни тебя: нас обоих изменили и сотворили новое единство, окруженное молчанием: ведь говорить не о чем — все совершенно и едино. Речь нужна отдельным индивидуумам. Но в идеальной Сущности есть только величественная блаженная тишина.

На следующий день они вступили в законный брак. Урсула выполнила просьбу Беркина и написала письма родителям. Мать ответила, отец — нет.

В школу Урсула не вернулась. Она жила вместе с Беркином то на квартире, которую он снимал, то в доме у мельницы. Кроме Гудрун и Джеральда она ни с кем не виделась. Она пока еще не привыкла с своему новому положению, но чувствовала освобождение и прилив сил, как перед рассветом.

Однажды днем Джеральд сидел и беседовал с Урсулой в теплом кабинете дома у мельницы. Руперт еще не вернулся домой.

— Ты счастлива? — поинтересовался с улыбкой Джеральд.

— Очень! — воскликнула Урсула, несколько посерьезнев.

— Это видно невооруженным глазом.

— Видно? — удивилась Урсула.

Джеральд смотрел на нее с понимающей улыбкой.

— Слишком очевидно.

Урсуле это понравилось. Она на мгновение задумалась.

— А по Руперту видно, что он счастлив?

Джеральд опустил глаза и посмотрел в сторону.

— О да! — сказал он.

— Правда?

— Да, правда.

Джеральд замолчал, как будто было нечто, о чем ему запрещено говорить. Вид у него был грустный.

Урсула обладала удивительной чуткостью. Она задала ему вопрос, какой он хотел от нее услышать.

— Разве ты не можешь быть счастлив? — сказала она. — Ты тоже мог бы.

Джеральд помолчал.

— С Гудрун? — спросил он.

— Да! — воскликнула Урсула, глаза ее горели. И все же в атмосфере была некоторая напряженность, словно они говорили о чем-то желаемом, но недоступном.

— Ты думаешь, Гудрун согласится и мы будем счастливы?

— Да, я уверена, — заявила она.

Ее глаза округлились от восторга. Однако в глубине души она была смущена, зная свою самоуверенность и склонность принимать желаемое за действительное.

— Я так рада! — прибавила она.

Джеральд улыбнулся.

— Что тебя так радует?

— Рада за нее, — ответила Урсула. — Уверена, ты тот, кто ей нужен.

— Ты так думаешь? — сказал Джеральд. — Но согласна ли она с тобой?

— Не сомневаюсь! — необдуманно воскликнула Урсула. Однако немного поразмыслив, смущенно прибавила: — Хотя Гудрун не так проста. Ее за пять минут не поймешь. Тут она отличается от меня. — И Урсула рассмеялась, просияв своим необычным, открытым лицом.

— Так ты считаешь, что вы с ней не похожи? — переспросил Джеральд.

Урсула нахмурила брови.

— Нет, во многом похожи. И все же я никогда не знаю, чего от нее ждать.

— Вот как? — задумчиво произнес Джеральд. Он немного помолчал, а потом нерешительно произнес: — Я собирался просить ее уехать со мной на Рождество.

— Уехать с тобой? На какое-то время?

— Уж как она захочет, — ответил Джеральд с неопределенным жестом.

Оба несколько минут молчали.

— Может быть, — нарушила молчание Урсула, — она сразу же захочет вступить в законный брак. Сам увидишь.

— Увижу, — улыбнулся Джеральд. — Но если этого не произойдет, может ли она, как ты думаешь, поехать со мной за границу на несколько дней или на пару недель?

— Думаю, да. Я ее спрошу, — ответила Урсула.

— А что если нам поехать вчетвером?

— Всем вместе? — Лицо Урсулы осветилось радостью. — Было бы весело, правда?

— Думаю, очень, — подтвердил Джеральд.

— И тогда бы ты все понял, — сказала Урсула.

— Что именно?

— Как обстоят дела. Медовый месяц перед свадьбой — в этом что-то есть.

Урсуле понравилась ее острота. Джеральд рассмеялся.

— Думаю, иногда это может сработать, — согласился он. — Хорошо бы, чтобы и в моем случае сработало.

— Конечно! — воскликнула Урсула. И прибавила с сомнением: — Может, ты и прав. Каждый должен поступать, как хочет.

Вскоре пришел Беркин, и Урсула пересказала ему разговор с Джеральдом.

— Гудрун! — вскричал Беркин. — Да она прирожденная любовница, так же, как и Джеральд — любовник по самой своей природе — amant en titre[115]. Кто-то сказал, что все женщины делятся на жен и любовниц. Гудрун — любовница.

— Мужчины тоже делятся на любовников и мужей, — сказала Урсула. — Но почему нельзя быть и тем, и другим?

— Одно исключает другое, — рассмеялся Беркин.

— Тогда я выбираю любовника, — воскликнула Урсула.

— Нет, только не ты, — возразил Беркин.

— Любовника! Выбираю любовника! — восклицала она.

Беркин целовал ее и смеялся.

Спустя два дня Урсула собралась забрать свои вещи из дома в Бельдовере. Переезд состоялся — семья покинула дом. Гудрун жила на квартире в Уилли-Грин.

Родителей Урсула не видела со дня своего замужества. Она пролила много слез из-за разрыва, однако не видела никакого смысла в примирении! Как бы то ни было, домой она не вернулась. Ее вещи просто оставили в доме, и вот теперь ей в обществе Гудрун предстояло забрать их.

День был ветреный, небо окрашено красным. Подойдя к дому, сестры увидели темные, пустые окна — покинутое жилье производило пугающее впечатление. Опустевший, без мебели холл наполнил их сердца холодом.

— Я не решилась бы войти сюда одна, — призналась Урсула. — Меня страх пробирает.

— Урсула! — воскликнула Гудрун. — Разве не удивительно? Ты жила здесь и ничего подобного не чувствовала! И как я могла прожить здесь больше дня, не испытав этого ужаса? Непостижимо!

Они заглянули в большую столовую. Просторная комната показалась им хуже тюремной камеры. На широких окнах в эркерах не было штор, на голом полу резко выделялись границы между темной и светлой полировкой. На выцветших обоях обозначились темные места, где стояла мебель или висели картины. Стены выглядели сухими, тонкими, неосновательными, светлый настил тоже выглядел хлипким — с искусственным черным плинтусом. Ничто здесь не вызывало никаких чувств — то было просто огороженное место, лишенное смысла, что особенно подчеркивали оклеенные обоями стены. Где они — на земле или болтаются между небом и землей в картонной коробке?

— Подумать только, ведь мы здесь жили! — сказала Урсула.

— Страшно представить, — отозвалась Гудрун. — Кто же мы такие, если выросли здесь?

— Ужас! — не выдержала Урсула. — Действительно ужас!

Она обратила внимание на лежавшие у каминной решетки обгоревшие номера «Вог», с женщинами в вечерних платьях на обложках.

Сестры перешли в гостиную. Еще одно безжизненное помещение — ни ценности, ни смысла, только невыносимое ощущение бумажного заточения в небытии. Кухня выглядела более основательно — из-за красной плитки на полу и плиты, но там было холодно и неуютно.

Шаги сестер гулко раздавались на пустой лестнице. Каждый звук эхом отдавался в их сердцах. Громко топая, они прошли по такому же пустому коридору. У стены напротив комнаты Урсулы были свалены ее пожитки — чемодан, корзинка с принадлежностями для рукоделия, книги, жакеты, шляпная коробка, вся эта груда вещей казалась заброшенной и жалкой среди повсеместной сумрачной пустоты.

— Веселенькое зрелище, а? — сказала Урсула, глядя на брошенные вещи.

— Да уж, — протянула Гудрун.

Сестры энергично принялись за работу — перетаскивали вещи к входной двери. Вновь и вновь возвращались они в пустой, наполненный гулким эхом дом. Все вокруг издавало какие-то несерьезные, бессодержательные звуки. Находящиеся в глубине дома пустые, невидимые комнаты излучали почти непристойные флюиды. Схватив последние оставшиеся вещи, сестры почти бегом выбрались на улицу.

Но снаружи было холодно. Женщины ждали Беркина — он должен был приехать на автомобиле. Им пришлось вернуться в дом и подняться по лестнице в спальню родителей, откуда было видно дорогу и мрачный закат, в котором красные полосы чередовались с черными.

Они сидели у окна, ждали и машинально оглядывали родительскую комнату — пустую и настолько бесцветную, что становилось страшно.

— Да, эту комнату невозможно назвать священной, правда? — вырвалось у Урсулы.

Гудрун медленно обвела взглядом спальню.

— Немыслимо, — сказала она.

— Иногда я думаю об их жизни — отца и матери, их любви, супружестве, о нас, детях, нашем воспитании… хотела бы ты, Рун, прожить такую жизнь?

— Нет, Урсула.

— Все кажется таким ничтожным — эти две жизни, какой тут смысл? По сути, если б они не встретились, не поженились, не жили вместе — это не имело бы никакого значения, разве не так?

— Да, но точно ничего не известно, — ответила Гудрун.

— Конечно.

— Если б я знала, что и моя жизнь будет такой же, я бы сбежала. — Гудрун помолчала. — Кстати, никто не рассчитывает прожить заурядную жизнь — ни один человек, — продолжала она. — У тебя, Урсула, все по-другому. Ты с Беркином будешь вне этой суеты. Он особый человек. Но с обычным человеком, чья жизнь привязана к одному месту, брак невозможен. Наверное, существует — и действительно существует — множество женщин, которые стремятся к такому браку и не могут представить себе ничего лучшего. А вот я при одной только мысли об этом схожу с ума. Нужно быть свободной — вот что самое важное. Можно лишиться всего, но не свободы. Нельзя стать миссис Пинчбек-стрит, 7, или Сомерсет-Драйв, или Шортлендз. Ни один мужчина не заслуживает такой жертвы, ни один! Выйти замуж можно за вольного стрелка или за товарища по оружию, за Glücksritter[116]. Связываться с человеком, занимающим положение в обществе, невозможно, просто невозможно!

— Какое красивое слово — Glücksritter! — заметила Урсула. — Звучит намного лучше, чем авантюрист.

— Да, правда? — сказала Гудрун. — С Glücksritter я переверну мир. Но дом, истеблишмент! Только представь себе, Урсула!

— Понимаю, — согласилась Урсула. — У нас уже был один дом, с меня хватит!

— Вполне хватит! — подхватила Гудрун.

— «Маленький серый домик на западе»[117], — иронически процитировала Урсула.

— Звучит довольно уныло, — жестко отрезала Гудрун.

Их прервал шум автомобиля. Приехал Беркин. Урсула так и засветилась счастьем — все, связанное с серыми домиками на западе, вдруг перестало ее интересовать.

Они услышали, как внизу в холле щелкнули его каблуки.

— Привет! Вы здесь? — крикнул он, и от его голоса дом ожил. Урсула улыбнулась про себя. Даже он почувствовал себя здесь не в своей тарелке.

— Привет! Мы здесь! — отозвалась она. Было слышно, как он взбегает по лестнице.

— Похоже, здесь обитают призраки, — сказал Беркин.

— В таких домах не бывает привидений — у них нет лица, привидения обитают в домах с яркой индивидуальностью, — возразила Гудрун.

— Думаю, ты права. Вижу, вы тут пустили слезу, оплакивая прошлое?

— Можно сказать и так, — мрачно сказала Гудрун.

Урсула рассмеялась.

— Мы плакали не из-за того, что оно ушло, а из-за того, что оно было.

— А-а, — произнес Беркин с облегчением.

Он ненадолго присел. Урсула подумала, что его присутствие всегда вносит свет и жизнь. Она уже не ощущала грубую оболочку этого убогого дома.

— Гудрун говорит, что выйти замуж и вести дом для нее невозможно, — многозначительно сказала Урсула — оба понимали, что в подтексте подразумевался Джеральд.

Беркин помолчал.

— Ну, если знать заранее, чего не выдержишь, ты в безопасности, — сказал он.

— Золотые слова! — поддержала Гудрун.

— Почему все женщины думают, что цель их жизни — найти подходящего муженька и серенький домик на западе? Как может это быть жизненной целью? Как? — произнесла в пространство Урсула.

— Il faut avoir le respect de ses bêtises[118], — сказал Беркин.

— Зачем иметь уважение к глупостям, прежде чем ты их натворила? — рассмеялась Урсула.

— А к des bêtise du papa?[119]

— Et de la maman?[120] — иронически прибавила Гудрун.

— Et des voisins[121], — сказала Урсула.

Посмеявшись, они поднялись. Темнело. Вещи перенесли в машину. Гудрун заперла дверь пустого дома. Беркин включил автомобильные фары. Все были веселы; казалось, что они просто отправляются в путешествие.

— Вам не трудно остановиться в Кулсонс? Мне нужно передать ключ, — сказала Гудрун.

— Хорошо, — пообещал Беркин, и автомобиль тронулся с места.

На главной улице Беркин сделал остановку. Витрины магазинов все еще были освещены, припозднившиеся шахтеры возвращались в сумерках домой, еле различимые под гримом из серой угольной пыли. Однако не единожды повторяемый стук ботинок громко заявлял об их шествии по тротуару.

Как радовало Гудрун, что, выйдя из магазина, она забралась в машину, которая быстро унесла ее в сгущавшихся сумерках вниз по склону вместе с Урсулой и Беркином! В этот момент жизнь казалась полной приключений! Неожиданно она остро позавидовала Урсуле. Жизнь для той была такой стремительной — открытой дверью, она была так дерзка и отчаянна, словно не только этот мир, но и тот, что ушел, и тот, что придет на смену, были ей по плечу. Ах, если б ей, Гудрун, быть такой — как было бы замечательно!

Потому что всегда, кроме состояний крайнего возбуждения, она чувствовала, что ей чего-то недостает. Чувствовала неуверенность. Теперь же наконец Гудрун понимала, что сильная и страстная любовь Джеральда дарит ей наполненную жизнь. И все же, когда она сравнивала себя с Урсулой, в душе просыпалась зависть, неудовлетворенность. Сама она всегда оставалась неудовлетворенной — ничто не приносило ей полного покоя.

Чего ей теперь не хватало? Замужества — восхитительной стабильности брака. Ей хотелось этого — другое дело, смогла бы она это вынести. Она лгала. Старая идея брака и сейчас не устарела — супружество, дом. Однако эти слова заставляли ее кривиться. Ей приходили на ум Джеральд и Шортлендз — супружество и дом. Ах, оставим это! Джеральд многое значил для Гудрун, но… Может, замужество не для нее. Она одна из изгоев жизни, женщина без корней. Нет, нет… такое невозможно. Гудрун представила розовую комнату, себя в ослепительном платье и красивого мужчину во фраке — он обнимал и целовал ее у камина.

Эту картинку можно назвать «Домашний очаг». Она подошла бы для Королевской Академии.

— Поедем к нам на чай, пожалуйста, — сказала Урсула, когда они подъезжали к коттеджу Уилли-Грин.

— Большое спасибо, но мне надо вернуться к определенному часу, — отказалась Гудрун. Ей ужасно хотелось поехать с Урсулой и Беркином. С ними она чувствовала, что живет. Но врожденное упрямство помешало этому.

— Ну поедем — так будет хорошо, — упрашивала Урсула.

— Мне очень жаль, я бы с удовольствием, но правда не могу…

Она слишком поспешно вышла из машины.

— Действительно не можешь? — спросила расстроенная Урсула.

— Поверь, не могу, — раздался из темноты огорченный голос Гудрун.

— С тобой все в порядке? — крикнул Беркин.

— Отлично! Спокойной ночи! — крикнула в ответ Гудрун.

— Спокойной ночи! — ответили хором они.

— Приходи когда захочешь — всегда рады! — прибавил Беркин.

— Большое спасибо! — крикнула Гудрун. Беркина привело в замешательство одиночество, которое он уловил в необычно резком для нее, звенящем голосе. Она свернула к воротам коттеджа, и тогда они отъехали. Гудрун сразу остановилась и смотрела им вслед, пока автомобиль не растворился вдали. И все время, что она шла по дорожке к своему новому жилищу, необъяснимая тяжесть давила на сердце.

В гостиной стояли высокие напольные часы, к циферблату была прикреплена круглая румяная озорная мордашка с раскосыми глазами — когда часы тикали, мордашка моталась по циферблату — туда-сюда — и умилительно подмигивала при этом. Нелепая гладкая румяная физиономия постоянно подмигивала Гудрун. Та немного постояла, глядя на часы, но тут на нее вдруг накатило безумное отвращение, и она глухо рассмеялась. А мордашка все раскачивалась, подмигивая ей то с правой, то с левой стороны, то с правой, то с левой. Боже, как она несчастна! В разгар самого восхитительного романа в ее жизни Гудрун была несчастна! Она посмотрела на стол. Крыжовенный джем и такой же крыжовенный домашний пирог, в который кладут слишком много соды! Крыжовенный джем, однако, хорош и не так уж часто перепадает.

Весь вечер она боролась с желанием поехать к Урсуле и Беркину. Но ей удалось одержать над собой победу. Зато она отправилась туда на следующий день и была рада застать Урсулу одну. Прелестная, интимная обстановка. Они болтали с удовольствием и не могли наговориться. «Разве ты здесь не ужасно счастлива?» — спросила сестру Гудрун, ловя в зеркале отражение своих ярко горящих глаз. Она всегда завидовала, испытывая при этом некоторое чувство обиды, Урсуле и Беркину, умевшим создать вокруг себя удивительно положительную атмосферу.

— Эта комната по-настоящему прекрасна! — произнесла она вслух. — Взять хоть эти плетеные циновки — какой прелестный прохладный цвет!

Он казался ей великолепным.

— Урсула, — в голосе Гудрун звучал вопрос и наигранное равнодушие, — знаешь ли ты, что Джеральд Крич предложил нам всем уехать куда-нибудь вместе на Рождество?

— Да, он говорил об этом с Рупертом.

Гудрун густо покраснела. Слегка ошарашенная, не зная, что сказать, она какое-то время молчала.

— А тебе не кажется, что с его стороны это поразительная самоуверенность?

Урсула рассмеялась.

— Мне нравится в нем эта черта, — сказала она.

Гудрун промолчала. Было очевидно, что хотя ее почти оскорбило сделанное Джеральдом за ее спиной предложение Беркину, сама идея ее привлекала.

— Джеральд очень простодушный, и это очаровательно, — сказала Урсула, — хотя может показаться и дерзким! Но я нахожу его очень милым.

Гудрун заговорила не сразу. Она еще не успела побороть оскорбление, нанесенное ей как свободной личности.

— А что ответил Руперт — ты знаешь? — поинтересовалась она.

— Сказал, что это было бы замечательно.

Гудрун опять замолкла, уставившись в пол.

— А разве ты так не думаешь? — нерешительно спросила Урсула. Никогда не известно, сколько рядов обороны Гудрун воздвигла вокруг себя.

С трудом подняв голову, Гудрун отвела глаза в сторону.

— Думаю, это могло бы быть замечательно, — ответила она. — Но разве тебе не кажется, что говорить о таких вещах с Рупертом — непростительная вольность, — ты понимаешь меня, Урсула? — похоже на то, как двое мужчин планируют провести время с подцепленной ими type[122]. Мне это кажется совершенно ужасным. — Она употребила французское словечко type.

Глаза ее метали молнии, обычно спокойное лицо раскраснелось и было сердитым. Урсула в замешательстве смотрела на сестру — особенно ее испугало, что в таком состоянии Гудрун выглядела заурядной женщиной, почти что type. Она постаралась поскорее отогнать эту мысль.

— Что ты, нет! — воскликнула она, заикаясь от волнения. — Нет, совсем нет, все не так! Отношения между Рупертом и Джеральдом прекрасные, у них замечательная дружба. Они просто открытые люди и делятся мыслями друг с другом, как братья.

Гудрун стала совсем пунцовой. Она не могла перенести, что Джеральд мог с кем-то говорить о ней — пусть даже с Беркином.

— Значит, ты считаешь, что братья имеют право говорить о личной жизни? — спросила Гудрун сердито.

— Конечно, — ответила Урсула. — Они всегда откровенны друг с другом. Больше всего меня поражает в Джеральде непосредственность и прямота! Это выдает в нем крупную личность. Обычно мужчины ходят вокруг да около, они такие трусы.

Но Гудрун молчала, по-прежнему пылая гневом. Она хотела бы, чтоб их отношения были покрыты тайной.

— Так ты не хочешь ехать? — спросила Урсула. — Поедем! Будет весело! Что мне особенно нравится в Джеральде — он гораздо приятнее, чем я о нем думала. Он свободный человек, Гудрун, по-настоящему свободный.

Гудрун продолжала молчать, некрасиво сжав губы. Наконец она заговорила:

— Ты знаешь, куда он предлагает ехать?

— Да. В Тироль — он часто бывал там, когда жил в Германии, — красивое местечко, туда ездят студенты заниматься зимним спортом.

В мозгу Гудрун промелькнула сердитая мысль: «Обо всем уже договорились».

— Знаю, — сказала она, — это в сорока километрах от Инсбрука. Так?

— Я не знаю точно, где это… но все равно, будет чудесно, ведь правда?.. Высоко в горах, среди ослепительного снега…

— Лучше не бывает! — иронически произнесла Гудрун.

Ее интонация задела Урсулу.

— Не сомневаюсь, что Джеральд говорил с Рупертом так, как не говорят о поездке с type…

— Я, однако, знаю, что он свободно якшается с дамами такого пошиба.

— Вот как! А откуда тебе это известно? — удивилась Урсула.

— Слышала об одной натурщице из Челси, — холодно ответила Гудрун.

Теперь замолчала Урсула.

— Что ж, — сказала она с деланым смешком, выдержав паузу, — надеюсь, ему было с ней хорошо. — После этих слов Гудрун еще больше помрачнела.

Глава двадцать восьмая

Гудрун в кафе «Помпадур»

Близилось Рождество, все четверо готовились сняться с места. Урсула и Беркин паковали немногочисленные личные вещи, чтобы можно было при первой необходимости быстро отослать их в ту страну и город, которые они наконец выберут. Гудрун была очень возбуждена. Она любила новые места.

Гудрун и Джеральд первыми отправились через Лондон и Париж в Инсбрук, где должны были дождаться Урсулу и Беркина. В Лондоне они задержались на одну ночь. Побывали в мюзик-холле, а потом зашли в кафе «Помпадур».

Гудрун терпеть его не могла, однако всякий раз сюда возвращалась, как и большинство знакомых художников. Она испытывала отвращение к самой атмосфере ничтожного порока, мелочной зависти и мелкого искусства. И все же каждый раз, когда была в Лондоне, приходила сюда. Как будто была обязана навестить этот небольшой, неторопливый, расположенный в центре водоворот разрушения и распада — просто отметиться.

Сидя здесь с Джеральдом, она пила сладковатый ликер и недовольно разглядывала компании за столиками. Она ни с кем не здоровалась, но молодые люди часто приветствовали ее издали, а фамильярные улыбки говорили о близком знакомстве. Она же обдавала их холодом. У Гудрун раскраснелись щеки, она получала определенное удовольствие от пребывания здесь, ее темные, мрачные глаза смотрели на остальных посетителей отстраненно, как если бы она попала в бродячий зверинец, где показывают убогих, обезьяноподобных существ. Боже, ну и сборище уродов! От гнева и отвращения у нее закипела кровь в жилах. Несмотря на это, она должна была сидеть и наблюдать, наблюдать. Один или два гостя подошли к ней поговорить. Со всех сторон на нее поглядывали — украдкой или слегка насмешливо, мужчины через плечо, женщины из-под шляпок.

Здесь были все те же люди: в углу Карлион с учениками и со своей девушкой, затем Холлидей, Либидников и их женское окружение — все собрались здесь. Гудрун наблюдала за Джеральдом. От нее не укрылось, что его взгляд на мгновение задержался на Холлидее и его друзьях. Те были настороже и приветствовали его кивком, Джеральд кивнул в ответ. За столиком раздались смешки и шушуканье. Компания подговаривала на что-то Минетту.

Наконец она встала из-за стола. На ней было необычное платье из темного шелка с расходящимися светлыми лучами — очень эффектное. Она похудела, глаза казались еще больше, но взгляд менее сосредоточен. В остальном она не изменилась. Пока она шла к ним, Джеральд не спускал с нее глаз, в которых горел огонек. Минетта протянула ему тонкую бледную руку.

— Как поживаешь? — спросила она.

Джеральд пожал протянутую руку, но продолжал сидеть, она же стояла рядом, у стола. Минетта холодно кивнула Гудрун, — она не была с ней знакома, но часто видела и еще больше о ней слышала.

— Прекрасно, — ответил Джеральд. — А ты?

— Очень ховошо. А как Вупевт?

— Руперт? Тоже прекрасно.

— Я не о том. Что слышно о его браке?

— A-а… Да, он женился.

Глаза Минетты загорелись.

— Он действительно это сделал? Когда он женился?

— На прошлой неделе или неделей раньше.

— Пвавда? Он никому не сообщил.

— Это так.

— Ты не считаешь, что это неховошо?

Последняя фраза прозвучала с некоторым вызовом.

Минетта хотела показать: она не сомневается, что Гудрун прислушивается к их разговору.

— Мне кажется, ему просто не до этого.

— Но почему? — настаивала Минетта.

Ответом было молчание. Эта изящная, хорошенькая, коротко стриженная куколка, стоящая рядом с Джеральдом, проявляла неприятную, фальшивую настойчивость.

— Долго пвобудешь в городе? — спросила она.

— Один вечер.

— Ах, только один вечер. Подойдешь погововить с Джулиусом?

— Не сегодня.

— Ладно. Так ему и певедам. — Затем с колдовским очарованием: — А выглядишь ты шикавно!

— Да я и чувствую себя так. — Джеральд отвечал спокойно и естественно, с насмешливой искоркой в глазах.

— Ховошо пвоводишь время?

Это был целенаправленный удар в сторону Гудрун, — последние слова Минетта произнесла ровным, лишенным эмоций голосом, с непринужденной бестактностью.

— Да, — бесстрастно ответил Джеральд.

— Жаль, что редко у нас бываешь. Не очень ты хранишь верность старым друзьям.

— Не очень, — ответил он.

Минетта простилась с ними кивком головы, как бы желая доброго вечера, и медленно вернулась к своей компании. Гудрун отметила ее необычную походку — напряженную, с судорожными рывками бедер. До них отчетливо донесся ее ровный, безжизненный голос.

— Он не подойдет — у него другое занятие. — За столиком послышался смех и тихие насмешливые голоса.

— Она ваша подруга? — спросила Гудрун, невозмутимо глядя на Джеральда.

— Однажды я останавливался с Беркином у Холлидея, — ответил он, твердо встретив ее хладнокровный, сдержанный взгляд. Гудрун понимала, что Минетта одна из его любовниц, и он знал, что она это знает.

Гудрун оглянулась, подзывая официанта. Она заказала только коктейль со льдом. Это удивило Джеральда — он не понимал, что случилось.

В компании Холлидея все крепко выпили и были настроены агрессивно. Они громко обсуждали Беркина, высмеивали его — особенно женитьбу.

— Не говорите мне о Беркине, — визжал Холлидей. — Меня от него тошнит. Он не лучше Иисуса. «Боже, что сделать мне для моего спасения!»

И он загоготал пьяным смехом.

— Помнишь письма, которые он нам слал? — раздался торопливый голос русского. — «Желание священно…»

— Как же! — воскликнул Холлидей. — Замечательные письма. Кажется, одно у меня с собой. В кармане — я уверен.

И он вытащил какие-то бумаги из бумажника.

— Уверен, одно — ик! — что это со мной! — при мне.

Джеральд и Гудрун пристально следили за происходящим.

— Вот оно, прекрасно — ик! — замечательно! Не смеши меня, Минетта, я от этого начинаю икать. Ик!.. — Раздался дружный смех.

— Что он там пишет? — спросила, склоняясь к нему, Минетта, короткие белокурые волосы упали ей на лицо. Маленькая удлиненная светлая головка выглядела непристойно — особенно с открытыми ушами.

— Подождите… да подождите вы! Нет, в руки не дам. Я прочту вслух. Прочту отрывки — ик! — да что же это такое! Может, выпить воды, чтобы кончилась эта ужасная икота? Ик! Ох, мне с ней не справиться.

— Это не то письмо, где он говорит о единстве тьмы и света и Потоке Развращенности? — произнес Максим отчетливым, торопливым голосом.

— Думаю, то, — сказала Минетта.

— Ты так думаешь? А я забыл — ик! — Холлидей раскрыл письмо. — Ик! Да, это оно! Чудесно! Одно из лучших «У каждого народа наступает время, — читал он нараспев четким голосом священника, произносящего библейские тексты, — когда желание разрушать превосходит все другие желания. У отдельной личности это желание в конечном счете сводится к разрушению себя» — ик! — Тут он замолчал и поднял глаза.

— Надеюсь, он основательно продвинулся в разрушении себя, — раздался торопливый голос русского. Холлидей захихикал, небрежно откинув голову.

— Да чего там разрушать, — сказала Минетта. — Он такой худой, что от него осталась одна тень.

— Только послушайте! Как красиво! Мне так нравится! Кажется, даже икота кончилась, — визжал Холлидей. — Дайте я дальше прочту. «Это желание сводится к умалению себя, возвращению к истокам, минуя Поток Развращенности, возвращению к первоначальным, элементарным условиям существования». Я определенно нахожу это великолепным. И почти отменяющим Библию…

— Как же… Поток Развращенности, — сказал русский. — Я помню это определение.

— Да он всегда талдычит о развращенности, — поддержала его Минетта. — Наверное, сам развращен до корней волос, потому это его и заботит.

— Точно! — согласился русский.

— Дайте же дочитать до конца! Вот исключительно выдающееся место! Только вслушайтесь! «И в этом величайшем обратном движении, возвращении вспять сотворенной жизненной плоти мы обретем знание — и не только его, а и фосфоресцирующий экстаз острого наслаждения». Мне кажется, эти фразы просто до нелепого великолепны. Разве вам не кажется, что они почти так же хороши, как проповеди Иисуса. «И если ты, Джулиус, хочешь пережить экстаз перехода в новое состояние вместе с Минеттой, вы должны двигаться в этом направлении до конца. Но в тебе, несомненно, есть также активное стремление к подлинному творчеству, к отношениям полного доверия, при которых ты сумеешь преодолеть процесс разложения в обществе цветов порока и отойдешь от него…» Интересно, что это за цветы порока? Минетта, ты цветок порока.

— Спасибо. А ты тогда кто?

— Наверное, еще один цветок, если судить по письму. Все мы — цветы порока… Ик! Fleurs du mal! Просто прелесть, Беркин нападает на ад, нападает на «Помпадур» — ик!

— Продолжай читать! — попросил Максим. — Что там дальше? Действительно интересно.

— Надо быть очень самоуверенным, чтоб вот так писать! — сказала Минетта.

— Да, я тоже так думаю, — согласился русский. — У него мания величия — род религиозной мании. Ему кажется, что он Спаситель рода человеческого. Читай дальше.

— «Конечно, доброта и сострадание постоянно присутствовали в моей жизни…» — Тут Холлидей прервался, хохотнул и продолжил чтение уже с интонацией проповедника: «Конечно, это желание кардинально изменит нас — ведь постоянные расхождения — страсть разрывать — все — нас, духовное расчленение себя — реакция в близости только на разрушение — использование секса только для подчинения, снижение роли двух великих начал — мужского и женского, составлявших прежде сложнейшее единство, — постепенное забвение старых идей, возврат к дикарству в поисках более острой чувственной восприимчивости — постоянное стремление потерять себя в запредельных нечистых ощущениях, бессмысленных и бесконечных, — нас влечет только разрушительное пламя — в надежде, что, возможно, в этот раз мы сгорим дотла…»

— Я хочу уйти, — сказала Гудрун Джеральду, подзывая официанта. Глаза ее метали искры, щеки пылали. От пародийного чтения церковным речитативом письма Беркина, чтения отчетливого и звучного, фраза за фразой, кровь бросилась ей в голову, она была словно в припадке безумия.

Пока Джеральд расплачивался, она поднялась и направилась к столику Холлидея. Сидевшая там компания уставилась на нее.

— Прошу прощения, — сказала Гудрун. — Вы читали подлинное письмо?

— О да, — ответил Холлидей. — Подлиннее не бывает.

— Можно взглянуть?

Глупо улыбаясь, Холлидей, словно загипнотизированный, протянул письмо.

— Спасибо, — сказала Гудрун.

Повернувшись, она с письмом в руке размеренной походкой пошла по ярко освещенному залу между столиками к выходу. Холлидей с друзьями не сразу поняли, что произошло.

Но вот за столиком послышались невнятные восклицания, потом неодобрительное шиканье, свист, и вскоре из дальнего угла вслед невозмутимо удалявшейся женщине понеслись улюлюканье и крики. В элегантной и модной одежде Гудрун преобладали темно-зеленые и серебристые тона — ярко-зеленая шляпка, блестевшая, как крылышки насекомых, поля шляпы — более темные, кромка отделана серебром; жакет блестящего темно-зеленого цвета со стоячим воротником из серого меха и широкими меховыми манжетами; низ юбки украшен серебристым и черным бархатом; чулки и туфли серебристо-серые. Медленно, с элегантной непринужденностью шла она к выходу. Швейцар подобострастно распахнул перед ней дверь и, повинуясь одному лишь движению ее головы, подбежал к краю тротуара, подзывая такси. Две светящиеся фары, как два глаза, прочертив траекторию, остановились подле нее.

Джеральд не видел сцены у стола Холлидея и потому следовал за Гудрун сквозь весь этот визг, ничего не понимая. Он услышал, как Минетта требовала:

— Догоните ее и заберите письмо назад! Никогда не слышала ни о чем подобном. Скажите Джеральду Кричу — вон он идет — пусть он заставит ее отдать.

Гудрун стояла у дверцы такси, предупредительно распахнутой швейцаром.

— В гостиницу? — спросила она у торопливо покинувшего кафе Джеральда.

— Куда хочешь, — ответил он.

— Ладно! — отозвалась она и, повернувшись к шоферу, сказала: — «Уэгстаффс», Бартон-стрит.

Шофер склонил голову в знак согласия и опустил флажок.

Гудрун забралась в такси с холодной непринужденностью хорошо одетой и высокомерной женщины. Однако нервы ее были на пределе. Джеральд последовал за ней.

— Ты забыл расплатиться, — произнесла холодным голосом Гудрун, наклоняя шляпу в сторону швейцара. Джеральд дал ему шиллинг. Тот, провожая их, поднял руку. Они отъехали.

— По какому поводу разгорелся скандал? — спросил с интересом Джеральд.

— Я унесла письмо Беркина, — ответила Гудрун, и Джеральд увидел в ее руке скомканный лист бумаги.

Его глаза удовлетворенно заблестели.

— Ага! — сказал он. — Прекрасно! Сборище идиотов!

— Мне хотелось их убить! — воскликнула гневно Гудрун. — Гнусные псы! Ну почему Руперт такой идиот, почему он мечет бисер перед свиньями? Почему якшается с таким сбродом? Это невозможно вынести.

Джеральда удивил ее пыл.

Гудрун больше не могла оставаться в Лондоне. Утренним поездом с вокзала Чаринг-Кросс они выехали из города. Уже в поезде, переезжая через мост и глядя сквозь железные прогоны на блики, играющие на поверхности реки, она воскликнула:

— Никогда не смогу больше видеть этот мерзкий город — просто не вынесу этого.

Глава двадцать девятая

На континенте

Последние недели перед отъездом Урсула находилась в каком-то странном, подвешенном состоянии. Она была сама не своя — и вообще никакая. Неопределенный исходный материал, который скоро — очень скоро — должен сформироваться в нечто конкретное. Но пока она была чем-то вроде куколки.

Урсула навестила родителей. Грустная, натянутая встреча несла скорее печать окончательного расставания, чем примирения. Все присутствующие высказывались неопределенно, нечетко выражали мысли, понимая, что судьба разводит их в разные стороны.

Урсула несколько пришла в себя, только оказавшись на пароходе, плывущем из Дувра в Остенде. Переезд с Беркином в Лондон она осознала смутно. Лондон был словно окутан туманом — так же прошла и поездка на поезде в Дувр. Все проходило для нее будто во сне.

И вот теперь, стоя темным ветреным вечером на корме корабля, ощущая морское покачивание и различая вдали мерцание редких огоньков на английском — или на бог весть каком — берегу, которые становились все мельче, утопая в плотном, сочном мраке, она вдруг почувствовала, что душа ее пробуждается от сна, похожего на состояние после анестезии.

— Давай пройдем вперед, — предложил Беркин. Ему хотелось находиться на самом носу. Оставив за спиной огни, слабо мерцавшие из далекой тьмы под названием Англия, супруги устремили взгляды в распростертую впереди непроницаемую мглу.

Они пошли прямо на нос мягко покачивавшегося судна. В полной темноте Беркин отыскал укромный уголок под навесом, где хранился свернутый клубком канат. Это было совсем рядом с крайней точкой корабля, впереди — только черное плотное пространство. Они сели прямо на канат и обнялись, приникая друг к другу все ближе, теснее, пока не стало казаться, что они уже слились так плотно, что стали одним целым. Было холодно, тьма стояла кромешная.

На палубе послышались шаги матроса, его силуэт был почти неразличим. Он подошел ближе — лицо его смутно белело. Почувствовав чье-то присутствие, матрос остановился, неуверенно наклонился и только вблизи разглядел их призрачные лица. Он скрылся, подобно призраку, а они смотрели ему вслед, так и не произнеся ни звука.

Казалось, они проваливаются в темноту. Не было неба, не было земли — только одна бесконечная ночь, и они мягко, бесшумно летят в ней, как одно живое семя, летят по темному бескрайнему пространству.

Они забыли, где находятся, забыли все, что с ними происходит и происходило, — все сосредоточилось только в сердцах, они сознавали только этот чистый путь в величественном мраке. Нос корабля почти бесшумно рассекал воду в полной темноте, корабль двигался, покачиваясь на волнах, двигался как слепой, который не знает и не видит, куда идет.

Для Урсулы главным было ощущение находящегося впереди неизвестного мира. Из глубины беспросветного мрака ей, казалось, согревали сердце лучи неведомого рая. Ее сердце наполнял удивительный свет — золотой, как разлитый в ночи мед, нежный, как теплый день, свет, который не знают в мире, — он льется только в неведомом раю, куда она стремится, — он в красоте места, прелести уединенной и правильной жизни. В порыве чувства она подняла к Беркину лицо, и он нежно коснулся его губами. Любимое лицо было таким холодным, таким свежим, таким по-морскому здоровым, что ему показалось, что он целует цветок, растущий у самого моря.

Но ему был неведом испытываемый ею блаженный экстаз предвидения. Его переполняло чудо самого путешествия. Беркин падал в пропасть бесконечной ночи, как метеорит, летящий в бездну и минующий отдельные миры. Космос был разорван пополам, и он летел сквозь разрыв, подобно темной звезде. Что будет потом — об этом он не думал. Его захватил полет.

Охваченный экстазом, он лежал, обнимая Урсулу. Их лица соприкасались, он вдыхал запах ее волос — от них пахло морем и ночной тайной. В его душе был мир; он летел в неизвестность, и это его ничуть не смущало. Сейчас, когда в жизни Беркина свершалась кардинальная перемена, в его душе воцарился полный, абсолютный покой.

Они проснулись, когда на палубе началось шевеление, и тут же встали. После ночи, проведенной в неудобном положении, тела затекли и плохо повиновались. И все же райское сияние не покинуло сердце Урсулы, как и сердце Беркина хранило ничем не омраченный ночной покой.

Поднявшись, они посмотрели вперед. В еще не рассеявшейся тьме светились неяркие огни. Впереди был город, были люди. Это не могло даровать ее сердцу ни блаженства, ни покоя. То был поверхностный, поддельный, обычный мир. И все же теперь немного другой. Ведь в их сердцах продолжали жить мир и блаженство.

Высадка на берег ночью выглядела странной, как если бы они, переправившись через Стикс[123], оказались в пустынном подземном мире. Слабо освещенная сырая пристань под навесом, дощатый пол с выбоинами, повсюду запустение. Урсула разглядела в темноте крупные, бледные, таинственно мерцавшие буквы «ОСТЕНДЕ». Люди торопливо двигались в темно-серой дымке со слепой целеустремленностью насекомых, носильщики с таким невероятным акцентом кричали по-английски, что это был уже другой язык, а затем, увешанные тяжелыми сумками, торопливо семенили к выходу — их неопределенного цвета рубашки растворялись в темноте. Урсула стояла у длинного низкого оцинкованного контрольного барьера вместе с сотней таких же, похожих на привидения, людей; повсюду на этом огромном сыром темном пространстве тянулись открытые чемоданы и стояли призрачные люди, а по другую сторону барьера бледные усатые чиновники в форменных фуражках рылись в чужом белье и делали на чемоданах отметки мелом.

Наконец процедура закончилась. Беркин подхватил ручную кладь и пошел к выходу, носильщик следовал за ними. Миновав огромный дверной проем, они вновь оказались на темной улице — ага! вот железнодорожная платформа! В предрассветной мгле звучали взволнованные голоса — призраки бежали в темноте между составами.

— Кельн — Берлин, — разглядела Урсула маршрут на табличках одного из поездов.

— А вот наш, — сказал Беркин.

На поезде ближе к ней Урсула прочитала: «Эльзас — Лотарингия — Люксембург — Мец — Базель».

— Вот он, Базель!

Подошел носильщик.

— À Bâle — deuxième classe? Voilà![124] — И он взобрался в высокий вагон. Урсула и Беркин последовали за ним. Некоторые купе уже заняли. Но многие были еще пустыми и темными. Носильщик убрал чемоданы и получил чаевые.

— Nous avons encore?..[125]— спросил Беркин, переводя взгляд с часов на носильщика.

— Encore une demi-heure[126]. — Произнеся эти слова, носильщик в синей блузе — очень некрасивый и высокомерный — удалился.

— Холодно, — сказал Беркин. — Пойдем перекусим.

На платформе в киоске продавали кофе. Они выпили горячий слабый напиток, съели разрезанные вдоль длинные булочки с ветчиной — сандвичи получились такие толстые, что Урсула чуть не вывихнула челюсть, пытаясь откусить от него сразу целый кусок, — погуляли по платформе. Все было таким странным, таким запущенным и заброшенным, словно то была преисподняя; серым, грязно-серым, покинутым, жалким — ничем, мрачным местом без лица.

Наконец поезд двинулся, рассекая тьму. Урсула различала проступавшие во мраке плоские поля, улавливала влажную, ровную, скучную атмосферу еще не проснувшегося европейского материка. Удивительно быстро они доехали до Брюгге. А потом вновь пошли ровные темные просторы, мелькали спящие фермы, стройные тополя и пустынные шоссе. Урсула сидела в смятении, держа за руку Беркина. Тот, бледный, неподвижный, как revenant[127], то смотрел в окно, то сидел с закрытыми глазами. Когда он их открывал, в них была та же тьма, что и снаружи.

Всплеск огней в темноте — Гент! Несколько призрачных фигур на платформе — снова звонок — и вновь бегущая за окном темная равнина. Урсула разглядела мужчину с фонарем, он вышел из жилого дома фермы у железнодорожных путей и направился к темным хозяйственным постройкам. Ей вспомнилась дорогая ее сердцу старая ферма Марш в Коссетее. Боже, как далеко ушла она от тех детских дней, и как далеко ей еще предстоит идти! За одну жизнь человек проживает несколько вечностей. Она помнила детство, проведенное в уютных окрестностях Коссетея и фермы Марш, и служанку Тили — та давала ей хлеб с маслом и коричневым сахаром в старой гостиной, где стояли дедушкины часы, на них еще наверху, над циферблатом, была нарисована корзинка с двумя розами, но пропасть, отделявшая ее от того времени до настоящего момента, когда она неслась в неведомое будущее с Беркином, совершенным незнакомцем, была так велика, что казалось — у нее нет личности, и ребенок, игравший на кладбище в Коссетее, не имеет к ней отношения, — он принадлежал истории.

В Брюсселе поезд стоял полчаса. Урсула и Беркин вышли позавтракать. На больших станционных часах было шесть. Они выпили кофе с булочками и медом в просторном пустом буфете, сумрачном, всегда сумрачном, грязноватом и таком просторном, что это порождало чувство одиночества. Однако Урсула умылась горячей водой и причесалась — и это уже было блаженством.

Вскоре они вновь сидели в поезде и мчались вперед. Понемногу светало. В купе было еще несколько человек — крупных вульгарных бизнесменов-бельгийцев с длинными каштановыми бородами, они непрерывно болтали на плохом французском языке, отчего Урсула ужасно устала.

Казалось, поезд мало-помалу выбирается из темноты в утренний полумрак, а затем — в дневной свет. Как это утомительно! Сначала тенями обозначились деревья. Вдруг обрел четкие очертания белый дом. Как это случилось? Потом Урсула увидела деревню — мимо проносились строения.

Она путешествовала по старому миру, зимнему и унылому. Пашни, пастбища, мертвые, голые деревья, мертвые кусты и крестьянские дворы, пустые, где не велись никакие работы. Никакого нового мира.

Урсула взглянула в лицо Беркину. Оно было бледным, спокойным и невозмутимым, слишком невозмутимым. Она умоляюще сжала под пледом его пальцы. Он ответил легким пожатием и тоже заглянул ей в глаза. Какими темными — как ночь были его глаза, как другой, потусторонний мир! Ах, если б он сам был миром, если б другой мир был им! Если б он мог вызвать к жизни новый мир, который стал бы их миром!

Бельгийцы сошли, поезд все несся дальше, проехали Люксембург, Эльзас-Лотарингию, Мец. Но Урсула словно ослепла — она ничего больше не видела. Ее душа не участвовала в этом.

Наконец они в Базеле, в гостинице. Все происходило как во сне, только она никак не могла проснуться. Гостиницу они покинули рано утром, задолго до отхода поезда. Урсула видела улицу, реку, постояла на мосту. Но все оставило ее равнодушной. Какие-то магазины — один полон картин, в другом — оранжевый бархат и мех горностая. Имело это какое-то значение? Да никакого.

Урсула успокоилась, только когда снова села в поезд. У нее словно тяжесть с души свалилась. Пока они пребывали в движении, она чувствовала удовлетворение. Приехав в Цюрих, они, не теряя времени, направились к подножью гор, утопавших в снегу. Наконец Урсула была близка к цели. Здесь начинался другой мир.

Занесенный снегом вечерний Инсбрук был великолепен. Они въехали в город на санях: не хотелось трястись в жарком и душном поезде. Над входом в гостиницу ярко светились золотые огоньки — она показалась им родным домом.

Войдя в холл, они радостно засмеялись. В гостинице царило оживление.

— Не остановились ли у вас мистер и миссис Крич, англичане, они должны прибыть из Парижа? — спросил Беркин на немецком.

Портье мгновение размышлял и уже открыл было рот, чтоб ответить, но тут Урсула заметила Гудрун — та неспешно, в темном блестящем пальто с серым мехом спускалась по лестнице.

— Гудрун! Гудрун! — крикнула она, размахивая рукой в лестничном пролете.

Гудрун посмотрела вниз через перила — надменный, величественный вид тут же слетел с нее. Глаза радостно вспыхнули.

— Урсула — ты! — Она поспешила вниз, Урсула побежала наверх. Они встретились на повороте и расцеловались, смеясь и выражая радость восклицаниями, выдающими волнение.

— Мы были уверены, что вы приедете завтра! — восклицала Гудрун. — Я хотела вас встретить на станции.

— А мы вот приехали сегодня! — радостно кричала Урсула. — Как здесь красиво!

— Чудесно! — поддержала Гудрун. — Джеральд только что за чем-то вышел. Урсула, ты, думаю, страшно устала?

— Не очень. Но выгляжу, наверное, как чучело?

— Вовсе нет. Свежа как роза. Мне безумно нравится твоя меховая шапка. — Она внимательно оглядела Урсулу, отметив свободное мягкое пальто с воротником из густого мягкого светлого меха и такую же меховую шапочку.

— Что я? Вот ты! Видела бы ты себя!

Гудрун приняла беззаботный, равнодушный вид.

— Тебе нравится? — спросила она.

— Просто великолепно! — воскликнула Урсула — возможно, с толикой иронии.

— Решайте, куда идем — вверх или вниз, — сказал Беркин. Рука Гудрун лежала на плече Урсулы, в таком положении сестры стояли на полпути к первой лестничной площадке, загораживая другим проход и развлекая сценой встречи всех, кто находился в холле, — от швейцара до тучного еврея в черной одежде.

Молодые женщины неспешно пошли вверх в сопровождении Беркина и служащего гостиницы.

— Второй этаж? — спросила Гудрун, оглядываясь через плечо.

— Третий, мадам, — лифт к вашим услугам! — ответил служащий, рванувшись к лифту, чтобы опередить женщин. Но они, не обращая на него внимания и продолжая болтать, продолжали подниматься по лестнице. Огорченный коридорный последовал за ними.

Удивительна была эта степень восторга сестер от встречи. Как будто они встретились в изгнании и объединили свои силы в борьбе с миром. Беркин смотрел на них с недоверием и восхищением.

Когда женщины приняли ванну и переоделись, пришел Джеральд. Он весь сверкал, как снег на морозе.

— Пойди покури с Джеральдом, — предложила Урсула Беркину. — Хочу поболтать с Гудрун.

Расположившись в номере Гудрун, сестры говорили о тряпках и жизни. Гудрун рассказала Урсуле об услышанном в кафе письме Беркина. Урсулу это потрясло и напугало.

— Где это письмо? — спросила она.

— У меня, — ответила Гудрун.

— Ты ведь отдашь его мне?

Прежде чем ответить, Гудрун выдержала паузу:

— Ты действительно этого хочешь, Урсула?

— Мне надо его прочесть, — сказала Урсула.

— Конечно, — был ответ.

Даже сейчас она не могла признаться Урсуле, что хотела бы сохранить письмо как памятную вещь или символ. Но Урсула все понимала, и это ее совсем не радовало. Так что эта тема больше не затрагивалась.

— Что вы делали в Париже? — спросила Урсула.

— Все как обычно, — лаконично ответила Гудрун. — Провели чудесный вечер в мастерской Фанни Бат.

— Вот как! Ты была там с Джеральдом? А кто еще был? Расскажи подробнее.

— Да, собственно, нечего рассказывать. Ты ведь знаешь, что Фанни по уши влюблена в этого художника — ну, Билли Макфарлейна. Он пришел, и потому Фанни на расходы не скупилась — была щедра как никогда. Вечеринка удалась на славу. Все, естественно, напились, но, что интересно, не так, как вся эта лондонская сволочь. Главное — там были действительно значительные люди, вот откуда различие. Пришел один румын, замечательный парень. Напился в стельку, залез на самый верх деревянной лестницы и произнес удивительную речь — правда, Урсула, это было необыкновенно! Начал он на французском: «La vie, c’est une affaire d’âmes impériales»[128] — исключительной красоты голос, и сам очень привлекательный, — но потом перешел на румынский, и его перестали понимать. Но Дональд Гилкрист просто обезумел. Он швырнул на пол бокал и объявил: Бог свидетель — он рад, что появился на свет, жить — это чудо! И знаешь, Урсула, это правда. — И Гудрун засмеялась несколько деланым смехом.

— А как Джеральд чувствовал себя в такой компании? — поинтересовалась Урсула.

— Джеральд! Расцвел, как одуванчик под солнцем. Он один — целая вакханалия, если в ударе. Чью только талию он не обнимал! Да он собирает женщин, как урожай! Там не было ни одной, способной ему отказать. Просто поразительно! Ты можешь это понять?

Урсула задумалась, но вскоре в ее глазах заплясали озорные огоньки.

— Да, могу. Ведь он во всем идет до конца.

— Идет до конца? Пожалуй! — воскликнула Гудрун. — Но я говорю правду, Урсула, каждая женщина из присутствующих пошла бы с ним. Даже Фанни Бат, а ведь она по-настоящему влюблена в Билли Макфарлейна! Ничему прежде я так не удивлялась! И скажу тебе, позже мне казалось, я замещаю полную комнату женщин. Я была собой не больше, чем королевой Викторией. Зато была всеми женщинами сразу. Поразительно! Подумать только — на этот раз я поймала в сети султана…

Глаза Гудрун горели, щеки раскраснелись, она выглядела странно — в ней было что-то экзотичное, сатирическое. В Урсуле это вызывало восхищение и одновременно беспокойство.

Нужно было подготовиться к обеду. Гудрун с присущей ей смелостью надела ярко-зеленое платье из шелковой, с золотой ниткой парчи, лиф у платья был бархатный, волосы она перехватила необычной черно-белой лентой. Она была ослепительно красива, все обращали на нее внимание. Джеральд тоже находился в том своем цветущем, полном жизни состоянии, когда был неотразим. Беркин следил за ними быстрыми смеющимися глазами, в которых, однако, была настороженность. Урсула совсем потеряла голову. Их столик был словно под чарами, ослепительными чарами — казалось, место, где они сидели, освещалось ярче, чем остальной зал.

— Вам здесь нравится? Правда, снег великолепен? — спрашивала Гудрун. — Обратили внимание, как это будоражит? Просто чудо! Действительно переживаешь übermenschlich[129] — больше, чем может вместить человек.

— Ты права, — согласилась Урсула. — Но думаю, частично это связано с тем, что мы покинули Англию.

— Да, конечно, — воскликнула Гудрун. — В Англии невозможно так себя чувствовать по той простой причине, что там всегда связаны руки. Я убеждена: в Англии нельзя ощущать себя свободной.

И Гудрун снова принялась за еду. Она была чрезвычайно возбуждена.

— Это правда, — согласился Джеральд. — Подобного в Англии почти не испытываешь. Но, возможно, мы и не хотим этого, ведь дать нам свободу — все равно что поднести к пороховому погребу спичку. Страшно подумать, что может произойти, если все будут делать что хотят.

— А что! — воскликнула Гудрун. — Разве не замечательно, если вся Англия вдруг взорвется фейерверком!

— Невозможно, — возразила Урсула. — Там все отсырели, и порох сырой.

— Не уверен, — сказал Джеральд.

— И я тоже, — поддержал его Беркин. — Когда англичане начнут взрываться en mass[130], останется только заткнуть уши и бежать.

— Такого не будет, — сказала Урсула.

— Посмотрим, — отозвался Беркин.

— Разве не удивительно, что так радуешься, покинув родину? — вступила Гудрун. — Какой восторг меня охватил, стоило только пересечь границу. И я сказала себе: «Здесь рождается новый человек».

— Не будь так жестока к бедной старушке Англии, — сказал Джеральд. — Мы ругаем ее, но в то же время и любим.

Урсула почувствовала в этих словах заряд цинизма.

— Возможно, — согласился Беркин. — Но это чертовски неудобная любовь, вроде любви к престарелым родителям, мучительно страдающим от разных неизлечимых болезней.

Гудрун подняла на него темные, широко открытые глаза.

— Так ты думаешь, надежды нет? — спросила она с обычной своей дотошностью.

Беркин уклонился от прямого ответа. Ему не хотелось отвечать на этот вопрос.

— Надежды на то, что Англия станет подлинной, неподдельной? Бог знает. Сейчас имеет место массовый отход от действительности, поголовный уход в нереальность. Англия могла бы стать живой, настоящей, если б не англичане.

— Ты полагаешь, англичанам придется исчезнуть? — настаивала Гудрун. Ее упорный интерес к его мнению казался странным. Возможно, она связывала ответ с собственной судьбой. Темные, широко раскрытые глаза остановились на Беркине, как будто она могла, как у оракула, узнать у него будущее.

Беркин был бледен. Ответил он неохотно:

— Ну, а что еще их ждет, кроме исчезновения? В любом случае они должны расстаться с фирменным знаком англичанина.

Гудрун смотрела на Беркина как загипнотизированная и не сводила с него широко раскрытых глаз.

— Что ты понимаешь под «исчезнуть»? — упорствовала она.

— Да. Ты имеешь в виду переворот в убеждениях? — вмешался Джеральд.

— Ничего я не имею в виду, — сказал Беркин. — Я англичанин и дорого заплатил за это. Я не могу говорить об Англии — я говорю только о себе.

— Да-а, — протянула Гудрун, — ты безмерно любишь Англию, Руперт, безмерно.

— И покидаю ее, — уточнил Беркин.

— Не навсегда. Ты еще вернешься, — сказал Джеральд, кивая с мудрым видом.

— Говорят, крысы бегут с тонущего корабля, — произнес с горечью Беркин. — Вот я и сбежал из Англии.

— Но ты вернешься, — повторил Джеральд, насмешливо улыбаясь.

— Tant pis pour moi[131], — отреагировал Беркин.

— Да он в гневе на свою родину, — рассмеялся довольный Джеральд.

— A-а, патриот! — сказала Гудрун с презрительной насмешкой.

Беркин никак не реагировал на последние реплики.

Гудрун еще некоторое время не сводила с него глаз. Потом отвернулась. Ее вера в него как предсказателя пропала. Теперь она ощущала себя ужасно циничной. Она взглянула на Джеральда. Для нее он был таким же необыкновенным, как кусок радия. Она чувствовала, что может погубить себя или познать все с помощью этого рокового живого металла. Гудрун улыбнулась своей фантазии. И что она будет делать, если разрушит себя? Ведь если дух, если личность разрушаема, то материя — нет.

Джеральд выглядел веселым и довольным жизнью, но в этот момент был рассеян и несколько озадачен. Гудрун протянула свою прекрасную руку в зеленой тюлевой пене и чуткими пальцами художника дотронулась до его подбородка.

— Какие они? — спросила она, улыбаясь странной, понимающей улыбкой.

— Кто? — От неожиданности глаза Джеральда удивленно расширились.

— Твои мысли.

У Джеральда был вид только что проснувшегося человека.

— Думаю, у меня их просто нет, — ответил он.

— Вот как! — И Гудрун мрачно засмеялась.

А Беркину показалось, что своим прикосновением она как бы убила Джеральда.

— А все-таки, — воскликнула Гудрун, — давайте выпьем за Британию… давайте выпьем за Британию.

Казалось, в ее голосе звучит безнадежное отчаяние. Джеральд рассмеялся и наполнил бокалы.

— Мне кажется, — сказал он, — Руперт имел в виду, что в англичанах должен умереть национализм, тогда они смогут существовать как независимые личности и…

— Наднациональные, — вставила Гудрун и, состроив ироническую гримасу, подняла бокал.

На следующий день они добрались до маленькой станции Хохенхаузен, конечного пункта крошечной железной дороги, протянутой в долине. Все утопало в снегу — в белой, безупречной колыбели из снега — свежего, морозного, засыпавшего черные утесы и серебристые просторы под голубыми небесами.

Они ступили на открытую платформу, со всех сторон окруженную снегом, и Гудрун съежилась, словно ее сердце сковал холод.

— Боже, Джерри, — сказала она, с неожиданной интимностью обращаясь к Джеральду. — Ты добился своего.

— О чем ты?

Гудрун слабым движением руки обвела пространство вокруг.

— Только взгляни!

Казалось, она боится идти дальше. Джеральд рассмеялся.

Они находились в самом центре горного массива. Сверху, со всех сторон нависали белоснежные складки снега — в этой долине каждый выглядел маленьким, беспомощным под безоблачным ясным небом; здесь все невероятно ярко сверкало — вечное и безмолвное.

— Тут чувствуешь себя маленькой и одинокой, — сказала Урсула — повернувшись к Беркину, она положила руку на его плечо.

— Не жалеешь, что приехала сюда? — спросил Джеральд у Гудрун.

Ее лицо выражало сомнение. Они спустились с платформы, прокладывая дорогу между сугробами.

— Просто чудо, — сказал Джеральд, с наслаждением вдыхая воздух. — Вот наши сани. Пройдем немного — вверх по дороге.

Все еще пребывая в нерешительности, Гудрун бросила тяжелое пальто на сани, то же сделал и Джеральд, и они отправились в путь. Вдруг женщина вскинула голову, натянула шапку на уши и бросилась бежать по снежной дороге. Ярко-синее платье развевалось на ветру, плотные алые чулки резко выделялись на белом фоне. Джеральд смотрел ей вслед: казалось, она бежит навстречу своей судьбе, оставив его позади. Он дал ей отбежать на некоторое расстояние, а потом, размяв конечности, пустился вслед.

Повсюду снежное безмолвие. Снег толстой шапкой лежал на широких крышах тирольских домов, утопавших в снегу по самые окна. Крестьянки в широких, длинных юбках, в платках, повязанных крестом на груди, и теплых ботах поворачивались и глядели вслед легконогой решительной девушке, проворно убегавшей от мужчины, который нагонял ее, но не мог победить.

Компания миновала гостиницу с раскрашенными ставнями и балконом; несколько коттеджей, наполовину похороненных в снегу; засыпанную снегом, тихо спящую мельницу у крытого моста, перекинутого через невидимый ручей, который они перешли по нетронутому глубокому снегу. Обычная тишина и ослепительная белизна вселяют бодрость, подталкивают к безумствам. Но полная, гробовая тишина ужасна, она пугает, наполняет душу одиночеством, замораживает сердце.

— Несмотря ни на что, здесь чудесно! — сказала Гудрун, глядя Джеральду в глаза странным и многозначительным взглядом. Его сердце радостно забилось.

— Хорошо, — отозвался он.

Казалось, по всем его членам пробежал сильный электрический разряд, мускулы напряглись, руки налились силой. Гудрун и Джеральд быстро шли по заснеженной дороге, границы которой были отмечены сухими ветвями деревьев, растущих через определенные промежутки. Они были независимы друг от друга — как разные полюсы мощной энергии — и чувствовали в себе достаточно сил, чтобы забираться в трудные места и возвращаться назад.

Беркин и Урсула тоже шли по снегу. Беркин уложил багаж, и сани тронулись. Урсула была возбуждена и счастлива, часто оборачивалась и хватала Беркина за руку, только чтобы убедиться, что он рядом.

— Такого я не ожидала, — сказала она. — Здесь просто другой мир.

Они вышли на заснеженную поляну. Здесь их нагнал возница с санями, колокольчики звонко разрезали тишину. Только через милю они увидели Гудрун и Джеральда, те стояли на крутом склоне возле розоватого, до середины занесенного снегом храма.

Потом они на санях преодолели глубокий овраг, над которым стеной возвышались черные утесы, — протекавшая внизу речка была погребена под снегом, а над всем этим простиралась мирная синева небес. Они проехали по крытому мосту, гулко стуча по доскам, потом снова по снегу, поднимаясь все выше и выше; возница шел рядом с санями, пощелкивая кнутом и выкрикивая что-то непонятное, вроде «ху-ху», но лошади шли резво. Мимо проплывали стены скал, но вот открылся просвет между скалами и снежной массой, и сани въехали в него.

Они продолжали ехать в гору, ощущая холодное великолепие дня, безмерную тишину гор и слепящий блеск заснеженных склонов.

Наконец открылось небольшое плоскогорье — его, как лепестки распустившейся розы, окружали увенчанные снежными шапками вершины. Посреди этой последней из пройденных ими райских долин стоял одиноко дом — коричневые бревенчатые стены, белая крыша, — он тонул в снегах, как мечта. Казалось, скала отломилась от горной массы, скатилась на плоскогорье и приняла форму дома, наполовину засыпанного снегом. Не верилось, что здесь можно жить, выдерживая жуткое белое безмолвие и лютый звонкий мороз.

Однако к дому подъезжали красивые сани; смеющиеся, веселые люди входили внутрь. В холле глухо потрескивал пол, в сенях было сыро от тающего снега, в доме было по-настоящему тепло.

Вновь прибывшие, громко топая, поднялись по голой, ничем не покрытой деревянной лестнице, за ними шла горничная. Гудрун и Джеральд заняли первую спальню. В следующее мгновение они уже остались одни в небольшой, плотно закрытой комнате из дерева золотистого цвета. Пол, потолок, стены, двери — все было из сосновых панелей теплого золотистого цвета. Окно располагалось напротив двери, но ниже обычного из-за покатой крыши. Под скошенным потолком стоял стол, на нем тазик для умывания и кувшин, а напротив еще столик с зеркалом. По обе стороны двери стояли две кровати с большими матрацами и огромными в синюю клетку подушками.

И больше ничего — ни буфета, ни прочих свидетельств комфорта. Они оказались в заточении — в этой золотистой камере с двумя кроватями в синюю клетку. Взглянув друг на друга, они рассмеялись, испугавшись слишком очевидной изоляции.

Коридорный, постучавшись, внес багаж. Это был грузный человек с широким бледным лицом и жесткими светлыми усами. Гудрун смотрела, как он молча поставил вещи и тяжелой поступью удалился.

— Здесь не так уж плохо, правда? — спросил Джеральд.

В комнате было прохладно, и Гудрун слегка поежилась.

— Здесь чудесно, — сказала она неуверенно. — Взять хоть цвет панелей, он необыкновенный, словно находишься внутри ореха.

Джеральд стоял и смотрел на нее, слегка откинувшись назад и поглаживая короткие усики, он смотрел на нее острым, мужественным взглядом, обуреваемый неутолимой страстью, которая обещала быть для него роковой.

Гудрун присела у окна, с любопытством выглядывая наружу.

— О-о… что же это!.. — вырвалось у нее чуть ли не с болью.

Перед ней раскинулась долина, как бы прижатая сверху небом, огромные снежные склоны, черные утесы, а за всем этим, словно земная пуповина, высились в лучах заходящего солнца два горных пика, сходившиеся у земли, где превращались в занесенную снегом стену. Впереди, меж огромных склонов, мирно покоилась снежная колыбель, ее обрамляла сосновая поросль, словно редкие волоски у основания черепа. Сама колыбель тянулась вплоть до вечно закрытых врат, где вздымались неприступные ледяные и каменные стены, а два горных пика уходили прямо в небо. Здесь был центр, узел, пуповина мира, здесь земля принадлежала небесам, сливалась с ними, чистыми, недосягаемыми, непостижимыми.

Все это наполнило Гудрун невероятным восторгом. Она сидела на корточках у окна и сжимала руками лицо, находясь в состоянии непонятного транса. Наконец она попала сюда — нашла свое место. Здесь прекратятся ее метания, она затеряется в этих снегах, как маленькая льдинка.

Склонившись над ней, Джеральд смотрел в окно поверх ее плеч. Он чувствовал, что остался один. Гудрун с ним не было. Ее не было, и холод сковал его сердце. Он видел закрытую долину, тупик из снежных завалов и горных вершин, уходящих в небо. Выхода не было. Жуткая тишина, холод и пленительная белизна снега в сумерках обволакивали его, она же продолжала сидеть на корточках у окна, как у алтаря или его подобия.

— Тебе нравится? — спросил Джеральд голосом, прозвучавшим бесстрастно и безразлично. Пусть она хотя бы подтвердит, что находится рядом. Но Гудрун только отвела в сторону нежное безмолвное лицо. И все же он знал, что у нее на глазах слезы, ее слезы, слезы, вызванные странным культом, превратившим его в ничто.

Неожиданно он взял Гудрун за подбородок и приблизил ее лицо к себе. Темно-синие глаза, увлажненные слезами, расширились, словно ее испугали до глубины души. Она смотрела на него сквозь слезы с ужасом и даже с некоторым отвращением. Его голубые глаза с маленькими зрачками были проницательными, но в них было что-то ненатуральное. Губы ее приоткрылись — она дышала с трудом.

Страсть билась в нем, удар за ударом, как звон бронзового колокола — мощно, ровно и неукротимо. Когда он склонился над женщиной, увидел нежное лицо, раскрытые губы, расширенные, словно ее оскорбили, глаза, колени его стали словно из пушечного металла. Подбородок в его руке был невероятно нежным и гладким. Джеральд почувствовал себя сильным, как ураган, руки его превратились в оживший металл — непобедимые и непреодолимые. Сердце билось яростно, как колокол.

Джеральд обнял ее — обмякшую, вялую, безжизненную. Глаза ее со следами слез были по-прежнему расширены, будто она находилась во власти чар. Он же был нечеловечески силен, без единого изъяна — мощный сверхчеловек.

Джеральд приподнял ее и крепко прижал к себе. Мягкая, вялая, расслабленная, она упала на его напряженное, бронзовое, налитое желанием тело — если не удовлетворить такое желание, оно может убить. Гудрун судорожно вырывалась. Сердце Джеральда вспыхнуло ледяным пламенем, он накрыл ее своим стальным телом. Сейчас он скорее уничтожит ее, но не отступит.

Гудрун не смогла противостоять ни с чем не считающейся власти его тела. Она снова обмякла и лежала ослабевшая и вялая, рассудок ее слегка помутился, она тяжело дышала. Ему же она казалась нежной и желанной, способной даровать такую свободу и блаженство, что он предпочел бы скорее терпеть вечные муки, чем вынести еще секунду невыносимых страданий неудовлетворенного желания.

— Боже мой, — сказал Джеральд, обращаясь к женщине, — что же еще будет?

Гудрун лежала неподвижно со спокойным и немного детским выражением лица. Темные глаза смотрели на него. Она была потеряна, только что потеряна.

— Я всегда буду любить тебя, — сказал он, глядя на нее.

Но Гудрун его не слышала. Она лежала, глядя на него, как на что-то, чего ей никогда не понять, никогда: так ребенок смотрит на взрослого — понять нельзя, можно только подчиниться.

Джеральд поцеловал ее, закрыв поцелуем глаза: он не мог больше выносить этот взгляд. Ему хотелось, чтобы его узнали, хотелось какого-то знака, признания. Но она лежала и молчала, бесконечно далекая, похожая на ребенка, над которым одержали верх: ничего не понимая, он чувствует себя несчастным. Джеральд вновь ее поцеловал — он сдался.

— Пойдем вниз и выпьем кофе с Kuchen?[132] — предложил он.

За окном сгущались синие сумерки. Гудрун закрыла глаза, отогнала однообразный образ закончившегося чуда и снова их открыла, чтобы видеть привычный мир.

— Хорошо, — кратко ответила Гудрун, вновь обретая волю. Она подошла к окну. Синие сумерки опустились на снежную колыбель и огромные мертвенно-бледные склоны. Но высоко в небесах излучали розовое сияние снежные вершины, они сверкали как необыкновенные цветущие колосья, распустившиеся в другом, высшем мире, прекрасные и недостижимые.

Гудрун видела их великолепие, она знала о неувядаемой красоте этих огромных пестиков — розоватого ледяного пламени в темно-синем вечернем небе. Она могла видеть их, знать о них, но соединиться с ними не могла. Отброшенная, отъединенная, лишенная высшего света душа.

С сожалением она последний раз бросила взгляд в окно, отвернулась и стала причесываться. Джеральд тем временем расстегнул ремни чемоданов и следил за ней, дожидаясь, пока она будет готова. Его взгляд подстегивал ее, заставляя торопиться.

Когда они сходили вниз, у обоих было нездешнее выражение на лицах и лихорадочный блеск в глазах. Беркин и Урсула уже ждали их, сидя за длинным столом в углу комнаты.

«Как хорошо и просто они смотрятся вдвоем», — подумала ревниво Гудрун. Она завидовала их непосредственности, детской самодостаточности — тому, чего сама никак не могла обрести. Ей они казались сущими детьми.

— Какие вкусные Kranzkuchen![133] — воскликнула плотоядно Урсула. — Просто объеденье!

— Прекрасно! — сказала Гудрун. — Принесите нам Kaffee mit Kranzkuchen![134] — обратилась она к официанту.

И опустилась на скамью рядом с Джеральдом. Глядя на них, Беркин испытал нежность с примесью боли.

— Думаю, место действительно замечательное, Джеральд, — сказал он, — prachtvoll, wunderbar, wunderschön, unbeschreiblich[135] плюс все остальные немецкие определения.

Джеральд слегка улыбнулся.

— Мне нравится, — поддержал он.

Столы из светлого, хорошо оттертого дерева стояли по трем сторонам комнаты. Беркин и Урсула сидели спиной к стене из крашеного дерева, Джеральд и Гудрун — рядом с ними в углу, ближе к печке. Помещение было просторное, с небольшим баром, — как в сельских гостиницах, только попроще: мебели маловато, все из крашеного дерева — потолки, стены, пол, из мебели только столы и лавки, стоящие у трех стен, большая зеленая печь, бар и двери на оставшейся стороне. Окна с двойными рамами, без занавесок. Вечер только начинался.

Принесли кофе — горячий, хорошо сваренный, и круглый пирог.

— Целый Kuchen! — воскликнула Урсула. — Вам принесли больше! Я хочу отведать и ваш.

В доме жили еще люди — всего десять человек: два художника, три студента, супружеская чета и профессор с двумя дочерями — все немцы, как выяснил Беркин. Четверо англичан, будучи новичками, сидели в углу, занимая выгодную позицию для наблюдения. Немцы заглядывали в дверь, обменивались парой слов с официантами и снова исчезали. Время было необычное для еды, поэтому в столовой никого не было — сменив после прогулки обувь, все шли в гостиную.

Иногда до англичан доносились звенящие звуки цитры, бренчание пианино, взрывы смеха, восклицания, пение, журчание голосов. Будучи целиком деревянным, дом хорошо проводил звук — подобно барабану, но в отличие от последнего, не усиливал его, а наоборот приглушал, так, цитра звучала довольно тихо, словно играли вдалеке, а пианино представлялось маленьким, вроде спинета.

Когда кофе был выпит, к ним подошел хозяин, широкоплечий тиролец с плоскими щеками, бледной кожей, изрытой оспинами, и роскошными усами.

— Не хотите ли пройти в гостиную и познакомиться с остальными дамами и господами? — спросил он, почтительно склоняясь с улыбкой, обнажившей крупные здоровые зубы. Его голубые глаза вопросительно перебегали с одного на другого — он не знал, как ему следует держаться с этими англичанами. Он огорчался, что не знает английского, и не был уверен, что с французским получится лучше.

— Ну как, пойдем в гостиную знакомиться с остальными постояльцами? — повторил Джеральд со смехом вопрос.

Минутное колебание.

— Думаю, следует сделать первый шаг, — сказал Беркин.

Женщины поднялись, их щеки слегка порозовели. Похожий на черного жука широкоплечий хозяин, всячески выказывая гостям уважение, шел впереди — на звуки голосов. Открыв дверь в гостиную, он пригласил их войти.

Мгновенно в комнате воцарилось молчание, сопровождавшееся некоторым смущением старожилов. У вновь пришедших было ощущение, что на них смотрит множество светлокожих лиц. Хозяин поклонился энергичному на вид мужчине невысокого роста с большими усами и тихо сказал:

— Herr Professor, darf ich vorstellen…[136]

Профессор отреагировал мгновенно. Он отвесил англичанам поклон, улыбнулся и приветливо, по-дружески заговорил с ними.

— Nehmen die Herrschaften teil an unserer Unterhaltung?[137] — произнес он бодро и учтиво, с вежливой интонацией.

Все четверо англичан улыбнулись, ощущая некоторую неловкость, и продолжали стоять посреди комнаты. Джеральд, прирожденный оратор, сказал, что они с удовольствием примут участие в развлечениях. Смеющиеся, возбужденные Гудрун и Урсула ловили на себе взгляды мужчин и, гордо вздернув головки, ни на кого не смотрели, чувствуя себя королевами.

Профессор sans cérémonie[138] представил всех присутствующих. Взаимные поклоны, суета. Здесь собрались все, кроме супружеской пары. Две высокие, светлолицые, спортивные дочери профессора — длинные сильные шеи, ясные голубые глаза и тщательно убранные волосы — были в простых темно-синих блузках и суконных юбках; покраснев, они наклонили головы и отступили. Три студента поклонились чрезвычайно низко — в робкой надежде, что их сочтут очень воспитанными; после них подошел худощавый, смуглый мужчина с большими глазами — странный тип, в нем было что-то от ребенка и что-то от тролля, независимый, с быстрой реакцией, он небрежно кивнул, его же приятель, плотный, модно одетый блондин, густо покраснел и отдал низкий поклон.

Церемония закончилась.

— Герр Лерке показывает нам, как звучит кельнский диалект, — объявил профессор.

— Пусть он простит нас за невольную помеху, — сказал Джеральд. — Мы тоже с большим удовольствием послушаем.

Последовали новые взаимные проявления вежливости, предложения сесть. Гудрун и Урсула, Джеральд и Беркин уселись на широкий диван у стены. Комната была обита простыми крашеными деревянными панелями, как и остальные помещения в доме. Здесь стояли пианино, диваны, кресла, пара журнальных столиков с книгами и журналами. Несмотря на полное отсутствие декоративных элементов, за исключением большой синей печи, комната выглядела удобной и уютной.

Герр Лерке был мужчиной небольшого роста, с юношеской фигурой, крупной, круглой, говорящей о чувствительности натуры головой и живыми, круглыми, как у мыши, глазами. Его взгляд поочередно останавливался то на одном, то на другом новом лице, сам же он держался отчужденно.

— Прошу вас, продолжайте, — попросил его вежливо, с высоты своего положения профессор. Лерке, сидевший ссутулившись на вращающемся табурете у рояля, прищурился, но ничего не ответил.

— Для нас это большое удовольствие, — сказала Урсула — ей потребовалось несколько минут, чтобы перевести это предложение на немецкий язык.

Вдруг маленький, до сих пор молчавший человек повернулся в сторону тех, кто его слушал раньше, и разразился речью, начав ее так же внезапно, как и оборвал. Это была смешная, выдержанная в одном стиле пародия, имитирующая ссору между кельнской старухой и кондуктором.

Его худощавое тело было угловатым, как у юноши, но голос звучал зрело и иронично, движения были гибкими и энергичными, жесты говорили о глубоком, насмешливом уме. Гудрун не понимала ни слова, но слушала затаив дыхание. Должно быть, он артист: никто другой не смог бы достичь такой органичности и искренности. Немцы корчились от смеха, слыша забавно звучащие слова, странные местные идиомы. Между бурными приступами смеха они почтительно взирали на четырех незнакомых англичан: как реагируют они. Гудрун и Урсула были вынуждены смеяться. Комната сотрясалась от смеха. На голубых глазах профессорских дочерей от смеха выступили слезы, на свеженьких щечках рдел густой румянец; смех же отца был подобен раскатам грома; студенты, веселясь, согнулись пополам, уронив головы на колени. Урсула удивленно оглядывалась, ее тоже распирал смех. Она взглянула на Гудрун. Та посмотрела на нее, и сестры расхохотались. Лерке бросил в их сторону быстрый взгляд своих круглых глаз. Беркин тоже невольно посмеивался. Джеральд Крич сидел прямо, на его лице играла довольная улыбка. Тут снова грянул дикий, прямо-таки нутряной смех, дочери профессора уже не могли смеяться, а только беспомощно тряслись, на шее профессора вздулись вены, лицо побагровело, его душили беззвучные спазмы. Студенты выкрикивали бессвязные слова, которые терялись во взрывах хохота. Но вот артист внезапно оборвал быстрый речитатив, хотя веселье еще некоторое время продолжалось. Урсула и Гудрун утирали глаза, а профессор громко восклицал:

— Das war ausgezeichnet, das war famos…[139]

— Wirklich famos[140], — слабым эхом отозвались обессиленные дочери.

— А мы ничего не поняли, — призналась Урсула.

— Oh leider, leider! [141]— воскликнул профессор.

— Вы не поняли? — вскричали студенты — теперь они наконец свободнее держались с новичками. — Ja, das ist wirklish schade, das ist schade, gnädige Frau. Wissen Sie…[142]

Новички органично влились в компанию, гостиная ожила. Джеральд был в своей стихии, говорил свободно и возбужденно, лицо его сияло — что-то явно доставило ему удовольствие. Было похоже, что и Беркин под конец разразится речью. Пока он держался робко и сдержанно, но слушал со вниманием.

Урсулу уговорили спеть «Энни Лори»[143] — так назвал эту песню профессор. Все слушали с предельным почтением. Никогда в жизни ее так не хвалили. Гудрун аккомпанировала ей на рояле по памяти.

Урсула обладала приятным, звучным голосом, но из-за неуверенности в себе часто все портила. Однако в этот вечер она чувствовала себя свободной, раскрепощенной. Беркин оставался в тени, она же блистала — немцы заставили ее чувствовать себя прекрасной, непогрешимой, они подняли до небес ее чувство достоинства. Когда голос набирал высоту, она ощущала себя птицей, парящей в небе, наслаждаясь равновесием и развитием песни, будто сама удерживалась на ветру, скользила и играла в воздухе; ее сентиментальное пение вызвало восхищение слушателей. Исполняя песню, она была счастлива, ее переполняли эмоции и ощущение власти над человеческими сердцами, она пробуждала чувства в себе и в них, даря наслаждение себе и огромное удовольствие немцам.

В конце немцы, растроганные, преисполненные нежной меланхолии, благодарили ее восхищенно и почтительно, не скупясь на похвалы.

— Wie schön, wie rührend! Ach, die schottischen Lieder, sie haben so viel Stimmung! Aber die gnädige Frau hat eine wunderbare Stimme; die gnädige Frau ist wirklich eine Künstlerin, aber wirklich![144]

Урсула раскрылась и была прекрасна, как цветок в лучах утреннего солнца. Она чувствовала на себе взгляд Беркина, который можно было счесть ревнивым, грудь ее трепетала, она вся лучилась счастьем. Как солнце, только что вынырнувшее из-за туч. Все восхищались ею, светились радостью — просто чудо!

После ужина Урсула захотела ненадолго выйти из дома — осмотреть окрестности. Ее пытались отговорить — было очень холодно. Только на минуточку, умоляла она.

Все четверо укутались потеплее и вышли в нереальный, сумеречный мир тусклого снега и причудливых теней — призраков поднебесья. Непривычный для них холод кусал за нос, пробирал до костей. Урсула не могла продохнуть. В этом убийственно жестоком морозе чувствовалась какая-то злонамеренность.

И все же было чудесно — возбуждение, тишина смутно белеющего, призрачного снега, невидимая связь между ней и видимым окружением, между ней и сияющими звездами. Она видела восходящий Орион. Как же он прекрасен — так прекрасен, что можно разреветься.

А вокруг один только снег, он затвердел и обдавал холодом ноги, их не могла защитить даже зимняя обувь. Вечер, тишина. Урсуле казалось, что она может слышать звезды. Да она и слышала почти отчетливо их небесное мелодичное движение. Сама же, как птица, парила в этом гармоничном потоке.

Урсула прижалась к Беркину. Вдруг она поняла, что не знает его мыслей. Где сейчас они блуждают?

— Любимый! — сказала она, останавливаясь, чтобы взглянуть на него.

Лицо его было бледным, в темных глазах светился слабый отблеск звезд. Беркин увидел ее нежное лицо, оно было поднято к нему и находилось совсем рядом. Он ласково ее поцеловал.

— Что теперь? — спросил он.

— Ты любишь меня? — ответила она вопросом на вопрос.

— Слишком сильно, — тихо сказал он.

Она прильнула к нему еще ближе.

— Нет, не слишком, — взмолилась она.

— Сильнее не бывает, — ответил он с оттенком печали в голосе.

— И тебе грустно, что я для тебя так много значу? — задумчиво спросила Урсула.

Беркин прижал ее к себе, поцеловал и еле слышно произнес:

— Нет, но я чувствую себя бедняком. Нищим.

Урсула молчала и смотрела на звезды. Потом поцеловала его.

— Не считай себя нищим, — с тоской произнесла она. — Твоя любовь ко мне не постыдна.

— А разве не постыдно ощущать себя нищим? — сказал он.

— Почему? Почему? — спрашивала она. Но Беркин только неподвижно стоял, сжимая ее в объятиях, на морозном воздухе, невидимо плывущем над горами.

— Без тебя я не смог бы находиться в этом холодном, напоминающем о вечности месте, — сказал он. — Не выдержал бы, во мне погибло бы все живое.

Урсула внезапно его расцеловала.

— У тебя оно вызывает неприязнь? — спросила она, озадаченная, изумленная.

— Вызывало бы, если б я не мог подойти к тебе, если б тебя рядом не было. Тогда я не смог бы тут находиться.

— Но ведь люди здесь приятные.

— Я имею в виду эту тишину, холод, окоченевшую вечность, — сказал Беркин.

Урсула задумалась. Но тут ее энергия неосознанно передалась Беркину и угнездилась в нем.

— Да, хорошо, что нам тепло и мы вместе, — сказала она.

Они повернули к дому. Золотистые огоньки гостиницы горели в снежном безмолвии ночи, они казались особенно маленькими — просто кисть желтых ягод. Или солнечных искорок, крошечных, оранжевых — посреди снежной тьмы. А за всем этим, заслоняя звезды, высился огромный темный пик.

Подойдя ближе к дому, они увидели выходящего из темного строения мужчину с зажженным фонарем, при ходьбе фонарь покачивался, отбрасывая золотистый свет, отчего казалось, что темные ноги мужчины движутся в снежном сиянии. Маленькая темная фигурка на темном снегу. Мужчина снял засов с хлева. Оттуда на холод пахнуло запахом коров, теплым, животным запахом — чуть ли не говядины. Мелькнули очертания двух коров в темных стойлах, потом дверь закрыли, и свет не пробивался даже в щели. Урсуле снова вспомнился дом, ферма Марш, детство, поездка в Брюссель и — как ни странно — Антон Скребенский.

О Боже, как справиться с прошлым, которое провалилось в бездну? Как вынести то, что оно когда-то было?! Она окинула взглядом безмолвный высокий мир снега, звезд и могучего холода. Был и другой мир — еще один слайд в волшебном фонаре; Марш, Коссетей, Илкестон, освещенные одним и тем же нереальным светом. Была и призрачная, нереальная Урсула, был и целый театр теней — несуществующая жизнь. Нереальная, ограниченная — как при просмотре старых слайдов. Ей хотелось, чтобы все слайды были разбиты. И та жизнь исчезла навсегда — как разбитые слайды. Ей хотелось, чтобы прошлого вообще не было. Чтобы она сошла сюда вниз с горних высот вместе с Беркином, а не выбиралась с трудом из мрачного детства и юности, медленно, вся перепачканная. Она чувствовала, что память сыграла с ней грязную шутку. Кто решил, что ей следует все «помнить»? Почему не погрузиться в источник забвения, родиться заново, без всяких позорных воспоминаний о прошлой жизни? Она теперь с Беркином, она только начала жить — здесь, среди горных снегов, под звездами. Что прикажете делать с родителями и прошлой жизнью? Она ощущала себя другим человеком — новым, только что рожденным, у нее не было ни отца, ни матери, никаких предков, она была сама по себе, чистая и ясная, и принадлежала только их общему с Беркином единству — единству, которое глубже всего ей известного, оно звучит в сердце вселенной, в сердце той реальности, какой прежде для нее не существовало.

Даже Гудрун была теперь изолированным существом, отдельным, совершенно отдельным, и у нее не было ничего общего с новой Урсулой и ее новым миром. Этот старый призрачный мир, память о прошлом — да пропади все пропадом! Она взлетела и стала свободной на крыльях нового состояния.

Гудрун и Джеральд еще не возвращались. В отличие от Урсулы и Беркина они пошли не направо, к маленькой горке, а прямо от дома, вдоль долины. Странное желание влекло Гудрун вперед. Ей хотелось брести, утопая в снегу, все дальше и дальше — к концу долины, а там по крутому снежному склону карабкаться вверх — к пикам, торчавшим остроконечными лепестками в таинственном ледяном центре мира. Она чувствовала, что там за глухой, внушающей ужас стеной из плотного снега, в центре загадочного мира, среди совершенных горных вершин, там, в заснеженной пуповине мироздания, таится цель ее земного странствия. Если б только она могла пойти туда одна, проникнуть в сердцевину вечных снегов, туда, где вздымаются бессмертные снежные пики, она влилась бы в мировое единство и сама стала бы частью вечного безмолвия — спящего, вневременного, скованного льдом центром всего сущего.

Они вернулись в дом, в гостиную. Гудрун было интересно, что там происходит. Немцы заставили ее встрепенуться, они пробудили в ней любопытство. Это было знакомство с новым стилем, манерой, они были не так сложны, зато энергия в них била ключом.

Вечеринка была в самом разгаре; все танцевали общий танец — тирольский, в нем надо было хлопать в ладоши и подбрасывать партнершу в нужный момент в воздух. Все немцы прекрасно владели техникой исполнения — они были в основном из Мюнхена. Джеральд тоже был на высоте. Три цитры звенели в углу. В комнате царили оживление и неразбериха. Профессор пригласил на танец Урсулу, он оглушительно топал, хлопал в ладоши и высоко ее подбрасывал — с удивительной для его возраста силой и задором. Даже Беркин в решающий момент проявлял истинную мужественность, подкидывая одну из свежих и крепких профессорских дочерей, отчего та приходила в бурный восторг. Все танцевали, комната ходила ходуном.

Гудрун восхищенно взирала на происходящее. Прочный деревянный пол гулко отзывался на мужской топот, воздух дрожал от хлопков и звуков цитр, вокруг ламп кружилась золотистая пыль.

Внезапно танец прекратился. Лерке и студенты побежали за напитками. Звучали возбужденные голоса, постукивали крышки кружек, слышались громкие крики: «Prosit — Prosit!»[145] Лерке носился по комнате и поспевал всюду, как гном, — предлагал напитки дамам, обменивался непонятными, несколько рискованными шутками с мужчинами, смущал и вводил в заблуждение официанта.

Ему очень хотелось танцевать с Гудрун. Он стал мечтать о близком знакомстве с ней с той минуты, как ее увидел. Инстинктивно она это чувствовала и хотела, чтобы он подошел. Но что-то в нем противилось этому, и Гудрун решила, что она ему не нравится.

— Не хотите ли schuhplättein, gnädige Frau?[146] — пригласил ее приятель Лерке, крупный белокурый молодой человек. Гудрун он показался слишком робким, слишком застенчивым, но ей очень хотелось танцевать, а блондин, которого звали Лайтнер, был весьма красив, несмотря на слегка подобострастную манеру держаться, робость, за которой таился страх. Она согласилась.

Вновь зазвучали цитры, начался танец. Возглавил его смеющийся Джеральд, он танцевал с профессорской дочерью. Урсулу пригласил один из студентов, Беркин повел в танце другую дочь профессора, сам профессор танцевал с фрау Крамер, а остальные мужчины — друг с другом, что не мешало им танцевать с таким пылом, словно у них были настоящие партнерши.

Из-за того, что Гудрун танцевала с его товарищем, хорошо сложенным, спокойным молодым человеком, Лерке стал еще более раздражительным и вздорным, чем обычно, и делал вид, что вообще не замечает ее присутствия. Такое поведение задело Гудрун, и она заставила себя принять приглашение профессора, который был силен, как зрелый, закаленный бык, полный природной энергии. По существу, он ей не нравился, но было приятно нестись в танце, чувствовать, как грубая, мощная сила подбрасывает ее в воздух. Профессор тоже получал от этого удовольствие, в его устремленном на Гудрун странном взгляде больших голубых глаз бушевал огонь. Гудрун был неприятен тот с отеческим оттенком анимализм, с каким он обращался с ней, но она не могла не восхищаться его здоровой силой.

Комнату пронизывали возбуждение и мощный эротический заряд Что-то вроде колючей живой изгороди удерживало Лерке, которому так хотелось поговорить с Гудрун, от решительных действий; к молодому другу-сопернику Лайтнеру, полностью от него зависевшему, Лерке испытывал жгучую ненависть. Он осыпал юношу едкими насмешками, отчего Лайтнер краснел, страдая от бессильной ярости.

Джеральд, освоивший к этому времени танец в совершенстве, опять танцевал с младшей дочерью профессора, — та же почти умирала от девичьего восторга: Джеральд казался ей эталоном красоты и вкуса. Она была полностью в его власти — эдакая трепещущая птичка, возбужденная, пылающая, смущенная. Он только усмехался, когда она конвульсивно содрогалась в его руках или испытывала смятение перед броском в воздух. Под конец любовное томление настолько овладело ею, что несчастная еле могла связно объясняться.

Беркин танцевал с Урсулой. Странные огоньки вспыхивали в его глазах — казалось, в нем появилось что-то порочное, немного непристойное, словом невыносимое. Урсулу это и пугало, и притягивало. Она видела перед собой, словно четкую галлюцинацию, ироническую, непристойную насмешку в его глазах; движения его стали коварными, чувственными, равнодушными. Чужое прикосновение рук — те хитро и быстро находили самые чувствительные места под грудями, поднимали ее как-то особенно унизительно и непристойно и подкидывали в воздух, как бы не прилагая силы — только с помощью черной магии. От страха у нее кружилась голова. На какой-то момент она взбунтовалась — слишком ужасно все было. Ей захотелось разрушить чары. Но пока созревало решение, она уже вновь сдалась, уступив страху. Он знал, что делает, — это она читала в его улыбающихся, сосредоточенных глазах. Пусть это будет на его ответственности.

В темноте, когда они остались одни, Урсула почувствовала, как ей передается идущая от Беркина разнузданность. Такая перемена тревожила ее, вызывала неприязнь. Ну почему он так изменился?!

— Что это? — спросила она со страхом.

Молчание. Только сверкает во мраке лицо — новое, пугающее. Первым порывом было оттолкнуть его, освободиться от притягательности этой насмешливой, животной чувственности, но она уже попала под эти чары, ей хотелось покориться ему, посмотреть, что будет дальше. Что он приготовил ей?

Он был чертовски привлекателен и в то же время внушал отвращение. Язвительная непристойность его лица, отражавшаяся в сузившихся глазах, вызывала у нее желание укрыться, спрятаться и следить за ним из укрытия.

— Что с тобой? — вновь потребовала ответа Урсула; в душе ее с неожиданной силой и враждебностью закипала злоба.

Пляшущие огоньки в глазах Беркина слились в один, когда он взглянул на Урсулу. Веки его сомкнулись с легким оттенком презрения. Когда они вновь поднялись, в глазах мужчины горела все та же безжалостная похоть. И Урсула сдалась — пусть все будет как он хочет. В его неожиданной распущенности была пугающая и в то же время пикантная привлекательность. Но ему свойственно чувство ответственности — надо посмотреть, что будет дальше.

Уже засыпая, она поняла: им можно делать все, что захочется. Зачем лишать себя того, что может доставить наслаждение? Что является унизительным? Да кого это волнует? Унизительные вещи существуют, но в другой реальности. В Беркине не было ни застенчивости, ни сдержанности. Но разве не ужасно, когда мужчина, способный подняться до высот духа, может быть — тут она отдалась во власть собственным мыслям и воспоминаниям, потом прибавила — таким животным? Да они оба были необузданными животными — какое падение! Урсула поморщилась. А почему бы и нет? Ей понравилось. Почему не стать животными, почему не испытать все, что возможно? Урсула переживала настоящее торжество. Она была несдержанна и бесстыдна. Как замечательно быть полностью раскованной! Не осталось ничего запретного, чего бы она ни испытала. И все же она не потеряла самообладания — осталась самой собой. А почему бы и нет? Зная все, становишься свободной, — ни одну сомнительную, постыдную вещь она теперь не отвергала.

Гудрун, наблюдавшая за Джеральдом в гостиной, вдруг подумала: «Ему нужно иметь как можно больше женщин — такова его натура. Нелепо склонять такого человека к моногамии — по своей натуре он полигамен».

Эта мысль пришла к Гудрун невольно и в какой-то степени ее потрясла. Как если бы она увидела вновь начертанные на стене «Mene! Mene!»[147]. И все же это было так. Казалось, чей-то голос произнес эти слова так ясно, что на мгновение Гудрун подумала, не наитие ли это свыше.

— Так и есть, — сказала она себе.

Гудрун понимала, что всегда это знала. Подсознательно знала. Однако должна держать это в тайне — даже от себя. Пусть это будет секретом, который знает только она одна и то не всегда себе в этом признается.

В ней вспыхнуло желание начать с ним борьбу. Один из них победит. Кто? Ее душа ожесточилась, налилась силой. Гудрун почти смеялась над своей самоуверенностью. Это пробудило в ней острую, смешанную с легким презрением жалость к Джеральду: какая же она жестокая!

Разошлись рано. Профессор и Лерке пошли в бар выпить. Оба смотрели, как Гудрун поднимается наверх.

— Eine schöne Frau[148], — сказал профессор.

— Ja![149] — кратко подтвердил Лерке.

Джеральд прошел к окну своей особенной — волчьей — походкой, наклонился, посмотрел наружу, выпрямился и повернулся к Гудрун — в глазах его зажглась неясная усмешка. Гудрун он показался очень высоким, на светлых сросшихся бровях поблескивали искорки.

— Ну, как тебе все это? — спросил Джеральд.

Казалось, он непроизвольно посмеивается про себя.

Гудрун взглянула на него. Для нее он был не человеком, а феноменом — неким безумно честолюбивым существом.

— Очень понравилось, — ответила она.

— А кто особенно понравился? — поинтересовался он, возвышаясь над ней, его короткие, жесткие волосы блестели.

— Кто особенно? — переспросила Гудрун; ей хотелось ответить на его вопрос, но было трудно собраться с мыслями. — Трудно сказать. Слишком уж мало мы знакомы. А тебе кто понравился?

— Даже не думал. Никто не понравился, все безразличны. Хотелось знать твое мнение.

— Зачем тебе? — спросила она, побледнев. Неясная, бессознательная улыбка в его глазах стала еще явственнее.

— Просто хотелось знать, — ответил Джеральд.

Гудрун отвернулась, разрушив чары. Она чувствовала, что каким-то непонятным образом он с каждой секундой набирает над ней власть.

— Пока ничего не могу тебе сказать, — сказала она.

Гудрун подошла к зеркалу, чтобы вынуть из волос шпильки. Каждый вечер она некоторое время проводила перед зеркалом, расчесывая свои прекрасные черные волосы. Без этого ритуала не проходил ни один вечер.

Джеральд подошел к ней и остановился сзади. Гудрун, наклонившись вперед, вытащила шпильки и тряхнула головой, выпуская волосы на свободу. Подняв глаза, она увидела в зеркале его отражение — Джеральд стоял позади и следил за ее движениями, скорее бессознательно, его глаза с блестящими зрачками как бы улыбались, хотя по-настоящему они никогда не улыбались.

Гудрун вздрогнула. Ей потребовалось собрать все свое мужество, чтобы — как ни в чем не бывало — продолжать расчесывать волосы и притворяться, что с ней все в порядке. Но это было далеко не так. Гудрун судорожно соображала, что бы такое ему сказать.

— Какие планы на завтра? — спросила она небрежно, в то время как сердце ее отчаянно колотилось, а глаза так ярко блестели от невольного страха, что казалось — этого нельзя не заметить. Но она понимала, что он сейчас как слепой — так волк смотрит на свою добычу. Между ее обычным сознанием и его магическим, сверхъестественным шла странная борьба.

— Не знаю, — ответил Джеральд. — А что бы ты хотела?

Эту фразу он произнес машинально — мысли его были далеко.

— Ну, мне все подойдет, — сказала она с легким недовольством. — Не сомневаюсь: меня устроит абсолютно все.

А себя она мысленно отругала: «Боже, ну почему я так нервничаю, почему — идиотка я такая! Если он это заметит, я навсегда погибла — ясно? Я погибла, если он поймет, в каком нелепом состоянии я пребываю».

Гудрун улыбнулась, словно все было только детской игрой. Душа же ее ушла в пятки. Продолжая видеть его в зеркале, она была близка к обмороку, — Джеральд все так же стоял за ее спиной, высокий, закрывающий собой все пространство комнаты, белокурый и необъяснимо ужасный. Гудрун незаметно следила за ним, боясь, как бы он этого не заметил. Джеральд не знал, что она видит его отражение. Он бессознательно смотрел, ослепляя ее своим сиянием, на ее голову, ниспадающие волосы, которые она расчесывала дрожащей, нервной рукой. Отведя голову слегка в сторону, она расчесывала и расчесывала волосы, словно впав в безумие. Ни за что на свете не повернулась бы она сейчас к нему, не посмотрела в глаза. Ни за что на свете! От этой мысли у нее закружилась голова, она сдерживалась, чтоб не рухнуть на пол в обмороке, беспомощной, измученной. Гудрун почти физически ощущала за спиной пугающую, нависшую над ней мужскую фигуру, твердую, мощную, непреклонную грудь. Она чувствовала, что силы ее на исходе, еще несколько минут — и она упадет ему в ноги, будет униженно ползать и просить растоптать ее.

Эта мысль пронзила ее острый ум, она взывала к ее воле. Повернуться к Джеральду она не решалась, он продолжал стоять, недвижимый, непокоренный. Собрав все силы, Гудрун произнесла спокойным, звучным голосом, стараясь, чтоб он звучал как можно беспечнее:

— Пожалуйста, открой вон ту сумочку и возьми…

Здесь ее воображение дало сбой. «Что взять? Что?» — мысленно воскликнула Гудрун.

Но Джеральд уже повернулся, пораженный тем, что его попросили открыть сумку, — Гудрун не любила, чтобы трогали ее личные вещи. Сама же Гудрун теперь отошла от зеркала, лицо ее было белым, темные глаза возбужденно, дико сверкали. Она смотрела, как Джеральд склонился над сумкой, потом рассеянно расстегнул пряжку.

— Так что тебе надо? — спросил он.

— Эмалевую коробочку… желтую… на ней еще рисунок — баклан, чистящий грудку…

Она подошла к нему, засунула внутрь сумки свою прекрасную обнаженную руку и, поворошив там, извлекла коробочку с изысканным рисунком.

— Вот она, видишь, — сказала Гудрун, показывая коробочку.

Теперь Джеральд был сбит с толку. Его оставили закрывать сумочку, Гудрун же быстро убрала волосы на ночь и села, чтобы снять туфли. Никогда больше она не повернется к нему спиной.

Джеральд был смущен, подавлен, но так ничего и не понял. Теперь власть перешла к Гудрун. Она знала, что Джеральд не заметил охватившей ее паники. Сердце все еще сильно билось. Какая же она дура, что позволила себе оказаться в таком положении! И Гудрун возблагодарила Бога за то, что Джеральд проявил такую слепоту. К счастью, он ничего не заметил.

Она сидела, неспешно расшнуровывая туфли; Джеральд тоже стал раздеваться. Слава богу, кризис позади. Она почувствовала к нему нежное чувство, почти любовь.

— Ах, Джеральд, — засмеялась она, и в голосе ее сквозила игривая нежность, — какую тонкую игру ты затеял с профессорской дочкой!

— Какую еще игру? — спросил Джеральд, непроизвольно озираясь.

— Но ведь она влюблена в тебя, влюблена, дорогой! — Теперь у Гудрун было отличное настроение, и это ей очень шло.

— Не думаю, — отозвался Джеральд.

— Он не думает! — передразнила его Гудрун. — Бедняжка сейчас лежит в своей постельке, потрясенная, и умирает от любви к тебе. В ее мечтах ты необыкновенный, прекраснее всех мужчин на свете. Разве это не забавно?

— Забавно? Что тут забавного? — удивился Джеральд.

— Видеть, как ты ее обольщаешь, — произнесла Гудрун с легким упреком в голосе, польстившим его мужскому тщеславию. — Правда, Джеральд, бедняжка…

— Я ее не обольщал, — возразил Джеральд.

— Какой позор! Она еле стояла на ногах.

— Все из-за танцев, — ответил он, весело улыбаясь.

— Ха-ха-ха! — рассмеялась Гудрун.

Ее смех странным образом эхом отозвался в его теле. Заснув, он скрючился в постели, как бы набираясь силы, которая изрядно истощилась.

Гудрун же спала крепким, победоносным сном. Вдруг, словно ее толкнули, — она проснулась. Обшитая деревом комната окрасилась розовым отблеском рассвета, проникавшим внутрь через низкое окно. Приподняв голову, она увидела долину: розоватый снег, чуть приоткрывший свою тайну, редкие сосны у основания склона. И по этому еле освещенному пространству двигалась одна крошечная фигурка.

Гудрун взглянула на часы Джеральда: было семь. Он крепко спал. Она же окончательно проснулась, ее даже испугало, что сна не было ни в одном глазу. Гудрун лежала и смотрела на Джеральда.

Сон его говорил о здоровье и поражении. Она испытывала искреннее сочувствие к нему. Раньше она его боялась. Гудрун лежала и думала о Джеральде — кто он, какое место занимает в мире. У него мощная, несгибаемая воля. За короткое время он революционизировал рабочий процесс на своих рудниках. Гудрун не сомневалась: если Джеральд столкнется с какой-то проблемой, с серьезными затруднениями, он справится. Если поверит во что-то, то непременно воплотит в жизнь. У него есть способность — любую неразбериху приводить в порядок. Надо только предоставить ему контроль над ситуацией, и он непременно доведет ее до логического конца.

На какое-то время Гудрун позволила себе унестись в будущее на крыльях честолюбия. Джеральду — с его силой воли и способностью постичь все сложности современности — следует поручить разрешение первостепенных задач — в частности, индустриализацию современного мира. Гудрун знала: он добьется нужных перемен и реорганизует индустриальную систему. Это ему под силу. Никто не превзойдет его в таких вещах, никогда раньше она не встречала мужчину с таким потенциалом. Он не знал этого о себе, а вот она знала.

Его надо только подтолкнуть, поставить перед ним задачу, которую сам он может не увидеть. И вот это могла сделать она. Выйдет за него замуж, он же станет членом парламента от консерваторов и наведет порядок в области труда и промышленности. Он абсолютно бесстрашный, властный и понимает, что каждая задача должна быть решена — не только в геометрии, но и в жизни. Когда он решает поставленную задачу, то не думает ни о себе, ни о чем другом — только бескорыстно работает над проблемой. По существу, он очень бескорыстный.

Ее сердце забилось сильнее, она с энтузиазмом представила себе их будущее. Он будет Наполеоном мирного времени или Бисмарком, а она — стоящей за ним женщиной. Ее глубоко взволновали письма Бисмарка. А Джеральд будет независимее, бесстрашнее Бисмарка.

Но даже сейчас, когда она лежала, предаваясь фантастическим мечтам, и купалась в искусственных лучах надежды, что-то внутри этому сопротивлялось, и ее закрутил вихрем отчаянный цинизм. Все вдруг перевернулось с ног на голову, все приняло ироническое обличье. Ее пронзила острая боль от идущей вразрез с ее мечтами подлинной реальности, и она поняла всю смехотворность своих надежд и планов.

Она лежала и смотрела на спящего мужчину. Потрясающе красивый — совершенный инструмент. Джеральд всегда казался ей безупречным, не человеческим, а скорее сверхчеловеческим инструментом. Ей так нравилось это его свойство, что она ловила себя на мысли, что, будь Богом, обязательно использовала бы его как орудие своей воли.

И тут же пришел иронический вопрос: «А зачем все это?» Ей вспомнились жены шахтеров, линолеум, кружевные занавески, их дочери в зашнурованных высоких ботинках. Вспомнились жены и дочери владельцев рудников, партии в теннис, отчаянная борьба за более высокое место на социальной лестнице. Шортлендз, его бессмысленная роскошь, никчемное семейство Кричей. Лондон, палата общин, светское общество. Боже!

Несмотря на молодость, Гудрун знала разные социальные круги Англии. Она не стремилась к большому успеху. Цинизм молодости помог ей понять: тот, кто достигает чего-то в мире, неизбежно лишает этого положения другого человека; ты преуспел — значит, получаешь фальшивые полкроны вместо фальшивого пенни. Фальшивой была вся денежная система оценки. Но благодаря тому же цинизму она хорошо знала: в мире, где в ходу фальшивые деньги, лучше иметь фальшивый соверен, чем фальшивый фартинг. Впрочем, она одинаково презирала как богатых, так и бедных.

Гудрун уже насмехалась над своими мечтами. Они были легко исполнимы. Но в душе она слишком хорошо понимала смехотворность таких порывов. Что ей до того, что Джеральд превратит старый негодный концерн в прибыльное предприятие? Ей-то что до этого? Старый концерн и прекрасно организованная индустриальная отрасль — и то, и другое плохие деньги. Нет, внешне она изображала интерес ко всему этому: ведь только это и принималось во внимание — но в душе считала пустяком.

По сути, Гудрун все воспринимала со скрытой иронией. Но тут, склонившись над Джеральдом, она сочувственно произнесла в своем сердце:

«Мой милый, даже тебе не стоит участвовать в этом. Ты по-настоящему прекрасен — так зачем же тебе играть в жалком спектакле!»

Душа ее разрывалась от боли и сострадания к нему. Но одновременно ее губы насмешливо скривились: она не могла без иронии отнестись к своей не произнесенной вслух тираде. Какой фарс! На ум пришли Парнелл[150] и Кэтрин О’Ши[151]. Парнелл! Кто серьезно относится к национальному ирландскому движению? Кто вообще серьезно относится к политической жизни Ирландии, какой бы она ни была? Или к политической жизни Англии? Кто? Всем наплевать, будут ли еще латать старую чиненную-перечиненную конституцию. Национальные идеи волнуют обывателей не больше будущего котелка — национального мужского головного убора.

Вот так, Джеральд, мой юный герой. Во всяком случае, мы избавим себя от тошнотворного занятия размешивать старый бульон. Ты прекрасен, мой Джеральд, и бесстрашен. У нас бывают прекрасные мгновения. Проснись, Джеральд, проснись и убеди меня в этом. Убеди, мне это очень нужно.

Джеральд открыл глаза и посмотрел на нее. Гудрун встретила его насмешливой, загадочной улыбкой, в которой были и радость, и печаль. По его лицу тоже пробежала улыбка — непроизвольное отражение ее состояния.

Увидев на его лице отражение своей улыбки, Гудрун испытала неизъяснимое наслаждение. Так улыбаются дети. Ни с чем не сравнимый восторг заполнил ее существо.

— Ты этого добился, — сказала она.

— Чего? — с удивлением спросил Джеральд.

— Убедил меня.

Склонившись над Джеральдом, Гудрун стала так страстно его целовать, что он пришел в недоумение. Ему хотелось спросить, в чем именно он ее убедил, но он помалкивал. Поцелуи были приятны. Казалось, она ищет самые чувствительные места, подбирается к самому сердцу. Но Джеральд как раз этого и хотел — больше всего на свете.

На улице кто-то беспечно пел красивым мужественным голосом:

Mach mir auf, mach mir auf, du Stolze,

Mach mir ein Feuer von Holze.

Vom Regen bin ich nass,

Vom Regen bin ich nass…[152]

Гудрун знала, что навсегда запомнит эту песню, которую пел сейчас насмешливый мужской голос. Песня совпала с одним из кульминационных моментов ее жизни, высочайшим приливом эмоционального наслаждения. Теперь она навечно останется с ней.

День был ясный, небо голубое. С гор дул легкий ветер, он больно щипал щеки и нес с собой снежную пыль. У вышедшего на улицу Джеральда было лицо счастливого, не замечающего никого вокруг человека, который находится на пороге исполнения своих желаний. Этим утром они с Гудрун составляли замечательное, органическое единство — оба ничего не видели и ни на что не обращали внимания. Они взяли с собой сани, оставив Урсуле и Беркину решать, следовать ли за ними.

Гудрун была в алом и ярко-синем тонах — алые свитер и шапочка, синие юбка и чулки. Она весело шагала по белому снегу, Джеральд в бело-сером костюме шел рядом и тащил сани. На расстоянии они казались крошечными фигурками, карабкающимися на крутую гору.

Гудрун казалось, что она смешалась с белизной снега, стала чистым, беспечным кристалликом. Забравшись на горку и оказавшись во власти ветра, она огляделась и увидела позади заснеженного пика еще один — голубой, его благородные очертания вырисовывались на фоне неба. Она словно копала сад, где вместо цветов горные вершины, и она собирает их сердцем. Джеральд тоже был где-то рядом.

Гудрун крепко прижалась к нему, и они полетели на санках с крутой горы. Ощущение было такое, словно по всем ее чувствам прошелся точильный камень — острый, как пламя. Снег разлетался во все стороны, как искры от лезвия, накалившегося на точиле; белое пространство неслось вместе с ними — все быстрее и быстрее; снежный склон ярко сверкал, а она ощущала себя танцующей капелькой, несущейся в белой стихии. Внизу был крутой поворот, и они затормозили, чтобы снизить скорость в случае падения.

И вот движение прекратилось. Встав с саней, Гудрун не смогла удержаться на ногах. Издав сдавленный крик, она ухватилась за Джеральда и, уткнувшись лицом в грудь мужчины, потеряла сознание. Придя в себя, она еще некоторое время стояла, прижавшись к нему.

— Что с тобой? — спросил Джеральд. — Тебе нехорошо?

Но Гудрун не слышала его.

Обретя вновь сознание, она выпрямилась и с удивлением смотрела по сторонам. Лицо ее побелело, широко раскрытые глаза сверкали.

— Что с тобой? — повторил Джеральд. — Ты испугалась?

Она устремила на него преображенные, сияющие глаза и засмеялась радостно и оживленно.

— Нет! — В ее голосе слышалось ликование. — Это был лучший момент моей жизни.

Глядя на Джеральда, она смеялась, как одержимая, — громко и самоуверенно. Острый клинок пронзил его сердце, но он этого не заметил или ему было все равно.

Они вновь забрались на гору и покатились вниз в ореоле белого снежного сияния. Как чудесно! Как чудесно! Гудрун хохотала и вся светилась, лицо ее облепили снежинки. Джеральд управлялся отлично. Он чувствовал, что полностью подчинил себе сани — они могли даже взмыть в воздух и взлететь высоко в небо. Казалось, сила его растет — и он сам, своими руками создает движение. Они осмотрели и другие горки, им хотелось отыскать новый спуск. Джеральд был уверен: можно найти что-нибудь получше. И он нашел что хотел — отличный длинный сложный спуск, проходящий у подножья горы и заканчивающийся в рощице. Он понимал, что это опасно, но он также знал, что проведет по этому пути сани безупречно.

Первые дни прошли в упоении движением — они катались на санях, лыжах, коньках, наслаждаясь скоростью, ярким светом, который словно обгонял самое жизнь и уносил человеческие души в места, где царят недоступные людям скорости, нагрузки и вечные снега.

Взгляд Джеральда стал жестким и странным, и когда он шел на лыжах, то был больше похож на мощный, зловещий порыв ветра, чем на человека, — его гибкие мышцы вытягивались в одну линию — траекторию парящей птицы, его тело словно летело, бездумно и бездушно, вдоль какой-то идеальной силовой линии.

К счастью, однажды пошел густой снег, и всем пришлось сидеть дома: иначе, сказал Беркин, они утратят способности и навыки и станут изъясняться криками и визгом, как представители неизвестного племени снежных людей.

Днем Урсула сидела в гостиной и разговаривала с Лерке. Тот последнее время выглядел несчастным. Однако сейчас был оживленным и, как обычно, острил.

Урсула решила, что у него есть повод для грусти. Его приятель, крупный красивый блондин, тоже был не в своей тарелке, слонялся как неприкаянный; Лерке стал помыкать им, против чего он бунтовал.

Лерке почти не разговаривал с Гудрун. Зато его приятель постоянно оказывал ей знаки внимания. Гудрун хотелось поговорить с Лерке. Он был скульптором — интересно бы узнать его взгляды на искусство. Сам его облик привлекал ее. В нем было что-то от маленького бродяги — это интриговало, — а взгляд пожившего человека тоже внушал интерес. Бросалась в глаза и его полная отъединенность от других — эта способность жить одному, не вступая в близкие контакты с остальными, выдавала в нем художника. Он был болтлив, как сорока, любил острить и отпускал едкие шуточки, некоторые из них были очень удачны, другие — нет. Гудрун видела в его карих глазах гнома глубокое страдание, скрывающееся за шутовством.

Ее привлекала его мальчишеская фигура уличного арапчонка. Он не пытался ее скрыть и всегда носил простой пиджак из грубого сукна с бриджами. У него были худые ноги — он и этого не скрывал, что не характерно для немца. Никогда не пытался втереться к кому-то в доверие, держался независимо, несмотря на всю свою кажущуюся игривость.

Лайтнер, его приятель, был замечательным спортсменом, к тому же красавцем, сильным, с небесно-голубыми глазами. Лерке мог выйти покататься на санках или на коньках, но вообще был равнодушен к спорту. Его изящные, утонченные ноздри чистокровного уличного араба презрительно подрагивали при виде спортивных достижений Лайтнера. Было ясно, что эти мужчины, путешествующие и живущие вместе, делившие одну комнату, достигли стадии отвращения друг к другу. Лайтнер испытывал к Лерке болезненную ненависть оскорбленного в своих чувствах слабохарактерного человека, Лерке же обращался с ним с нескрываемым презрением и сарказмом. Вскоре их пути должны были неминуемо разойтись.

Они и теперь редко бывали вместе. Лайтнер прибивался то к одной, то к другой компании, нигде долго не задерживаясь. Лерке находился преимущественно один. На улице он носил вестфальскую, обтягивающую голову шапочку из коричневого вельвета с большими отворотами, прикрывающими уши; в ней он становился похож на лопоухого кролика или на тролля. Его сухой чистой коже, которая словно сминалась от живой, экспрессивной мимики лица, был присущ красновато-коричневый оттенок. Особенно выделялись глаза — карие, большие, как у кролика или тролля, глаза погибшего существа, в их странном, немом, порочном взгляде вспыхивали опасные искорки. Гудрун неоднократно пыталась с ним заговорить, но он всякий раз уклонялся от разговора — смотрел на нее внимательными темными глазами, но в контакт не вступал. У нее сложилось впечатление, что ему неприятна та медлительность, с какой она говорит по-французски и по-немецки. Сам он так плохо владел английским, что даже не пытался на нем объясняться. Тем не менее, он многое понимал. Гордость Гудрун была уязвлена, и она оставила его в покое.

Но в то утро, когда Лерке беседовал с Урсулой, Гудрун тоже пришла в гостиную. Его тонкие черные волосы почему-то вызывали в ее памяти образ летучей мыши: редкие — на крупной, выразительной голове — на висках они полностью отсутствовали. Лерке сидел ссутулившись, как будто и энергия у него была на уровне летучей мыши, Гудрун видела, что он неспешно рассказывает что-то о себе Урсуле, рассказывает неохотно, сдержанно, немногословно. Она подошла и села рядом.

Лерке взглянул на нее и отвел глаза, словно не заметил, хотя на самом деле женщина очень его занимала.

— Послушай, как интересно, Рун, — сказала Урсула, поворачиваясь к сестре. — Герр Лерке работает над огромным фризом для фабрики в Кельне — ее наружной стороны.

Гудрун посмотрела на скульптора, потом перевела взгляд на его тонкие, загорелые, нервные руки, цепкие, как большие когти, что-то нечеловеческое было в них.

— Из какого материала? — спросила она.

— Aus was? — повторила Урсула.

— Granit[153], — ответил Лерке.

Сразу же последовала серия лаконичных вопросов и ответов, понятных профессионалам.

— Какой рельеф? — спросила Гудрун.

— Alto rilievo[154].

— А высота?

Гудрун было интересно узнать, что Лерке работает над большим гранитным фризом для кельнской гранитной фабрики. Она получила у него некоторое представление о дизайне. На фризе будет изображена ярмарка — крестьяне и мастеровые веселятся, пьяные и смешные в современных одеждах, кружатся на каруселях, смотрят, разинув рот, на представления, целуются, ходят пошатываясь, валяются, свернувшись, в клубок, качаются на качелях, стреляют в тирах — безумие хаотического движения.

Были незамедлительно обсуждены и технические детали. На Гудрун все произвело большое впечатление.

— Как прекрасно, что существуют такие фабрики! — воскликнула Урсула. — Остальное здание не хуже?

— Не хуже, — подтвердил Лерке. — Фриз — только часть общего архитектурного замысла. Да, проект замечательный.

Он как-то напрягся, пожал плечами и продолжал:

— Скульптура и архитектура должны идти рука об руку. Прошло время бесполезных скульптур и картин на стенах. Кстати, скульптура всегда — часть архитектурного замысла. Церкви превратились теперь в музейное понятие, мы занялись индустриализацией, так давайте превратим наши рабочие места в произведения искусства — пусть наши фабрики станут нашими Парфенонами, ессо[155]!

Урсула задумалась.

— Думаю, действительно нет необходимости работать в уродливых зданиях.

Лерке тут же взвился.

— Вот именно! — воскликнул он. — Вот именно! Нет не только необходимости в них, напротив — их уродство в конечном счете вредит самой работе. Люди не смогут безболезненно мириться с этим кошмаром. Они начнут чахнуть и хиреть. А это не на пользу работе. Рабочие решат, что уродлива сама их деятельность — орудия производства, трудовой процесс, в то время как индустрия и труд на самом деле прекрасны. Люди перестанут работать, потому что труд станет для них до такой степени невыносим, что их будет тошнить от него, они предпочтут голодать, и тогда наступит конец цивилизации. Мы увидим, что молот служит только разрушению, мы это увидим. Но пока у нас еще есть возможность строить прекрасные фабрики, прекрасные заводы, у нас есть шанс…

Гудрун лишь частично понимала, что он говорит. Она чуть не плакала от досады.

— Что он сказал? — обратилась она к Урсуле.

Урсула кратко пересказала, иногда запинаясь. Лерке следил за лицом Гудрун, стараясь понять, что она об этом думает.

— Значит, вы считаете, что искусство должно находиться в услужении у промышленности? — спросила Гудрун.

— Искусство должно толковать индустриализацию, как раньше оно толковало религию, — ответил скульптор.

— И ваша ярмарка дает такое толкование? — не унималась Гудрун.

— Конечно. Что делает человек, попав на такую ярмарку? Он как бы становится двойником машины — теперь не он управляет машиной, а она им. Он наслаждается механическими движениями своего тела.

— И нет ничего, кроме труда — механического труда? — спросила Гудрун.

— Ничего, кроме труда! — повторил Лерке, подавшись вперед, в его черных глазах блестели крошечные световые точки. — Ничего, кроме этого — обслуживать машину или наслаждаться ее ходом; движение — это все. Вам, видно, не приходилось работать ради куска хлеба, а то вы бы знали, какой бог управляет нами.

Гудрун задрожала и густо покраснела. К глазам почему-то подступили слезы.

— Я работала не ради куска хлеба, но я работала, — с вызовом сказала она.

— Travaill — lavorato?[156] — спросил Лерке. — E che lavoro — che lavoro? — Quel travail est-ce que vous avez fait?[157]

Он говорил на смеси итальянского и французского, инстинктивно переходя на иностранный язык в разговоре с ней.

— Вы никогда не трудились так, как трудится большинство людей, — насмешливо сказал он.

— Трудилась, — возразила Гудрун. — И сейчас работаю. Зарабатываю себе на жизнь.

Лерке замолчал, внимательно глянул на нее и прекратил разговор. Ему казалось, что она ведет легкомысленный образ жизни.

— Ну, а вы работали как все? — спросила Урсула.

Лерке недоверчиво на нее посмотрел.

— Работал, — грубовато ответил он. — Я знаю, что такое лежать в постели три дня, потому что нечего есть.

Гудрун не спускала с него больших серьезных глаз — они, словно щипцами, вытягивали из него признание. Вся его натура противилась подобным исповедям. Однако устремленные на него большие серьезные глаза открыли какой-то клапан внутри, и неожиданно для себя он заговорил:

— Отец не любил работать, а матери у нас не было. Жили мы в Австрии, в польской ее части. Как мы жили? Ха! Как-то жили. В комнате обитали еще три семьи — каждая в своем углу, а в середине комнаты ватерклозет: кастрюля, прикрытая доской, — ха! У меня было два брата и сестра, иногда у отца появлялась женщина. Он был свободным человеком — по-своему, задирал всех мужчин в городке — гарнизонном городке, — хотя был коротышкой. И ни на кого не хотел работать, так себя настроил и не работал.

— А как же вы жили? — спросила Урсула.

Он взглянул на нее — и тут же перевел глаза на Гудрун.

— Вы понимаете? — спросил он.

— И достаточно много, — ответила она.

Их глаза на мгновение встретились. Потом он отвернулся. И больше ничего не сказал.

— А как вы стали скульптором? — спросила Урсула.

— Как я стал скульптором… — Лерке задумался. — Dunque[158], — в его речи появилось нечто новое, и он перешел на французский. — Я подрос и стал воровать на рынке. Потом пошел работать — ставил клеймо на глиняные бутылки, прежде чем их высушивали. На фабрике по производству керамических изделий. Там сам стал лепить. Но со временем мне все это надоело. Я валялся на солнышке и не ходил на работу. Потом пешком отправился в Мюнхен, оттуда в Италию и все время попрошайничал.

Итальянцы были очень добры ко мне — добры и благородны. От Бозена[159] до Рима почти каждую ночь я находил у крестьян ужин и постель — пусть даже из соломы. Я люблю итальянцев всем сердцем. Dunque, adesso — maintenant[160] — я зарабатываю тысячу фунтов в год или две…

Лерке опустил глаза, его голос затих.

Гудрун смотрела на его красивую, тонкую, блестящую, туго натянутую на висках кожу, покрытую красно-коричневым загаром; на редкие волосы, жесткие, похожие на щетку; на коротко подстриженные усы, подвижный, несколько бесформенный рот.

— Сколько вам лет? — спросила она.

Лерке удивленно поднял на нее большие глаза эльфа.

— Wie alt[161]? — повторил он, не торопясь с ответом. Было понятно, что об этом он предпочитает умалчивать.

— А вам сколько? — задал он встречный вопрос.

— Двадцать шесть, — ответила Гудрун.

— Двадцать шесть, — повторил Лерке, глядя ей в глаза. Помолчав, он спросил:

— Und Irh herr Gemahl, wie alt ist er[162]?

— Кому? — уточнила Гудрун.

— Твоему мужу, — не без иронии ответила Урсула.

— Я не замужем, — сказала Гудрун по-английски. А на немецком прибавила: — Ему тридцать один.

Лерке продолжал с подозрением смотреть на женщину своими удивительными большими глазами. В Гудрун было что-то родственное ему. Он был похож на так называемых «маленьких людей», одинокий, как перст, он вдруг увидел друга в человеческом существе. Однако это открытие было мучительно для него. Гудрун тоже была очарована им — так может очаровать некое вдруг заговорившее с тобой странное существо — кролик, или летучая мышь, или тюлень. Но она также знала то, о чем Лерке даже не догадывался: он обладал поразительной способностью понимать людей, — понимал он и ее жизненные побуждения. Он просто не осознавал силу своей власти. И не знал, как ему удается, глядя на нее большими, глубокими, внимательными глазами, проникать внутрь, понимать, кто она есть, узнавать ее тайны. Он хотел только одного — чтобы она оставалась собой, он действительно каким-то подсознательным, тайным знанием постиг ее, и это знание было лишено иллюзий и надежды.

Гудрун видела в Лерке прочную жизненную основу. Все предавались иллюзиям, непременно предавались иллюзиям на протяжении всей жизни. Что до Лерке, он с подлинным стоицизмом всегда обходился без них. Не питал он иллюзий и относительно собственного конца. Это его не беспокоило, не волновало, он не предпринимал никаких попыток что-то исповедовать. Он жил по законам собственной воли, стоическим и соответствующим определенному моменту. Для него существовала только его работа.

Любопытно, что на Гудрун произвело впечатление то, что в юности Лерке был беден, перенес множество лишений. Образ джентльмена, человека, непременно окончившего школу и поступившего в университет, казался ей невыносимо скучным и пресным. На нее нахлынула волна сострадания к этому порождению трущоб. Ведь он поднялся с самого дна жизни. Ниже ничего не было.

Урсуле тоже нравился Лерке. У обеих сестер он вызывал уважение. Однако были моменты, когда он казался Урсуле низким, фальшивым, вульгарным.

Беркин и Джеральд, напротив, невзлюбили скульптора. Джеральд не замечал его — и в этом был оттенок презрения; Беркин злился.

— Что находят наши женщины в этом плохо воспитанном коротышке? — спросил его Джеральд.

— Бог знает! — отозвался Беркин. — Может, он взывает к ним о помощи и это им льстит. Так он держит их в своей власти.

Джеральд смотрел на него с удивлением.

— Взывает о помощи?

— А что? Сломленный человек, живет почти как преступник. А женщин тянет к таким — затягивает, как воздух в пылесос, — сказал Беркин.

— Забавно, что это их привлекает, — недоумевал Джеральд.

— Да от этого рехнуться можно. Жалкий и отвратительный, эдакий маленький и непотребный монстр тьмы — а вот для них в этом есть свое обаяние.

Джеральд стоял неподвижно, погруженный в свои мысли.

— Чего все-таки женщины хотят в результате? — спросил он.

Беркин пожал плечами.

— Бог их знает! Мне кажется — удовлетворения от преодоления отвращения. Похоже, они ползут по темному, мрачному туннелю и не успокоятся, пока не достигнут конца.

Джеральд посмотрел в окно — обзор застилал падающий снег. Сегодня все было сокрыто, прочно спрятано от глаз.

— А что в конце? — спросил он.

Беркин покачал головой.

— Я еще там не был — так что не знаю. Спроси Лерке, он уже почти там. Этот тип намного опередил нас.

— Хорошо, но опередил в чем? — воскликнул раздраженно Джеральд.

Беркин вздохнул и сердито нахмурил брови.

— Опередил в социальной ненависти. Он живет, как крыса в грязной реке, близко от того места, где она водопадом летит вниз, в бездонную пропасть. Здесь он опередил нас. Ему ненавистен идеал. Он ненавидит идеал всем сердцем и все же от него зависит. Думаю, он еврей или полукровка.

— Возможно, — согласился Джеральд.

— Он пустое место, подкапывающееся под основы жизни.

— Но почему его проблемы вызывают такой отклик? — воскликнул Джеральд.

— Потому, что некоторые в душе тоже ненавидят идеал. Им хочется исследовать клоаку, а он — та очарованная крыса, которая плывет впереди.

Джеральд по-прежнему неподвижно стоял и смотрел на снежную мглу за окном.

— Твои сравнения мне непонятны, — сказал он глухим, обреченным голосом. — И желание какое-то сомнительное.

— Думаю, мы хотим одного, — продолжил Беркин. — Только мы предпочитаем быстрый — в состоянии экстаза — прыжок вниз, а он плывет туда вместе с потоком сточной воды.

Тем временем Гудрун и Урсула искали новой возможности поговорить с Лерке. При мужчинах завязывать разговор было бессмысленно. Тогда они не могли вступить в контакт с держащимся особняком скульптором. Им надо было остаться наедине. Сам скульптор предпочитал, чтобы при беседе всегда присутствовала Урсула — своего рода переводчик при Гудрун.

— Вы занимаетесь только архитектурной скульптурой? — спросила как-то вечером Гудрун.

— Сейчас — да, — ответил он. — А в прошлом что я только не перепробовал — кроме скульптурных портретов. Но что касается других вещей…

— Каких? — спросила Гудрун.

Лерке мгновение колебался, потом встал и вышел из комнаты. Вернулся он очень быстро, неся в руках небольшой бумажный рулон, который вручил Гудрун. Она его развернула. То была фотокопия статуэтки, подписанная Ф. Лерке.

— Это ранняя вещь — не механическая, — сообщил он. — Более доступная.

Статуэтка представляла обнаженную, изящную девушку на могучем, неоседланном коне. Девушка была юная и свежая, как нераскрывшийся бутон. Она сидела на коне боком, закрыв лицо руками — то ли от стыда, то ли от горя, и словно от всего отрешившись. Короткие и, должно быть, светлые волосы упали вперед, рассыпавшись на пряди и частично закрыв руки.

Ее руки и ноги были изящные и нежные. Только начавшие формироваться ноги — ноги девушки на переходе к женской зрелости — по-детски трогательно свисали со спины могучего коня, одна маленькая ступня прикрывала другую, словно прятала. Но в самой статуэтке не было никакого утаивания. Обнаженная девушка сидела боком на неоседланном коне.

Конь застыл на месте, но было видно, что он готов к скачке. Крупный, великолепный жеребец — весь напряженный от скрытой мощи. Круто изогнутая серпом шея внушала страх, бока поджаты, налиты силой.

Гудрун побледнела, в глазах потемнело, словно от стыда, в поднятом на скульптора взгляде была мольба, почти раболепное преклонение. Тот взглянул на нее и вскинул голову.

— Какова статуэтка в натуральную величину? — спросила Гудрун монотонным голосом — она изо всех сил старалась скрыть потрясение.

— Ее размер? — переспросил Лерке, вновь метнув на нее взгляд. — Без опоры — вот такой, — и он показал руками, — а с опорой — такой…

Он смотрел на нее твердым взглядом. В его отмерявших величину статуэтки движениях было что-то грубое, в чем Гудрун заподозрила презрение к себе и внутренне словно сжалась.

— А из какого материала? — спросила она и откинула назад голову, глядя на него подчеркнуто холодно.

Лерке смотрел на нее все так же твердо, его превосходство не поколебалось.

— Из бронзы — зеленой бронзы.

— Зеленой бронзы! — повторила Гудрун, с равнодушным видом принимая вызов. Она представила в зеленой бронзе тоненькую фигурку, нежные девичьи руки и ноги, гладкие и прохладные.

— Да, это прекрасно, — пробормотала она, поднимая на него глаза, полные глубокого восхищения.

Лерке прикрыл глаза и с победным видом отвел их в сторону.

— А почему у вас такой деревянный конь? — спросила Урсула. — Просто чурбан какой-то.

— Деревянный? — повторил Лерке, моментально обретая боевую готовность.

— Да. Только взгляните, какой он бесчувственный и грубый. На самом деле лошади чувствительные, деликатные, чуткие.

Скульптор пожал плечами и только развел руки, как бы говоря — чего еще можно ждать от дилетантки, нагло пытающейся судить о том, в чем ничего не смыслит.

— Wissen Sie[163], — начал он, и в его голосе зазвучали снисходительно-терпеливые нотки, — что конь как определенная форма является частью всей формы, общего замысла. Он часть произведения искусства, часть формы. Здесь не изображена милая лошадка, которую вы кормите сахаром, то, что здесь изображено, — часть произведения искусства и не имеет отношения ни к чему, кроме этой работы.

Урсула, кипя от ярости, что к ней отнеслись с таким пренебрежением — de haut en bas[164], как бы с высоты эзотерического искусства взирая на художественное невежество профана, пылко ответила, раскрасневшись и запрокинув лицо:

— И все же тут изображен конь.

Лерке вновь пожал плечами:

— Да уж, не корова.

Тут вмешалась Гудрун, раскрасневшаяся и возбужденная, — ей не терпелось прекратить эти препирательства, в которых Урсула выдавала себя, проявляя глупое упрямство.

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что «тут изображен конь»? — выкрикнула она. — Что ты подразумеваешь под «конем»? Идею — ты носишь ее в своей голове и хотела бы видеть воплощенной в искусстве. Но тут совсем другая идея, совсем другая. Назови ее, если хочешь, конем или скажи, что это не конь. Но и у меня тоже есть право сказать, что твой конь — совсем не конь, а недостоверная выдумка.

Урсула заколебалась — она была явно сбита с толку.

— Но почему у него именно такая идея? — возразила она. — Я понимаю — таково его представление. На самом деле он изобразил себя.

Лерке раздраженно фыркнул.

— Изобразил себя! — повторил он с издевкой. — Wissen Sie, gnädige Frau, здесь мы имеем дело с Kunstwerk, произведением искусства. И как произведение искусства эта статуэтка ничего конкретного не изображает. Она существует сама по себе и никак не связана с окружающим нас миром, между ними нет ничего общего — это два различные пласта существования, и пытаться объяснять одно через другое не просто неразумно — можно все запутать и тем погубить мысль художника. Нельзя смешивать относительную работу скульптора и абсолютный мир искусства.

— Всецело согласна, — воскликнула Гудрун, распаляясь все больше. — Эти две вещи полностью несовместны — им нет дела друг до друга. Я и мое искусство — вещи совершенно разные. Мое искусство находится в другом мире, а я — в этом.

Ее лицо раскраснелось и преобразилось. Лерке, сидевший с опущенной головой, словно загнанный зверь, бросил на нее украдкой быстрый взгляд и пробормотал:

— Ja — so ist es, so ist es[165].

После такой эмоциональной вспышки Урсула замолкла, но внутри пылала от ярости. Ей хотелось убить обоих.

— В страстных речах, которые вы обрушили на меня, нет ни слова правды, — сказала она наконец. — Конь — отражение вашей бесчувственной, глупой брутальности, а девушка — реальная девушка, которую вы любили, мучили, а потом бросили.

Лерке взглянул на нее, и в его взгляде читалась пренебрежительная усмешка. Он даже не потрудился ответить на последнее обвинение. Разозленная Гудрун тоже презрительно молчала. Урсула была такой несносной дилетанткой, лезла туда, куда боялись ступать ангелы. А значит, должна получать по заслугам.

Но Урсула не успокаивалась.

— Что до вашего мира искусства и реального мира, — продолжала она, — вам приходится их разделять — ведь непереносимо знать, кто ты есть на самом деле. Не хочется знать, что в жизни ты бесчувственное, упрямое, ограниченное животное, потому и говорится: «Это мир искусства». Но искусство — это правда о реальном мире, хотя вам теперь уже этого не понять.

Урсула побелела и вся дрожала, полная решимости продолжать борьбу. Гудрун и Лерке молча сидели, испытывая к ней глубокую антипатию. Подошедший в разгар спора Джеральд стоял рядом и тоже с неодобрением и несогласием смотрел на Урсулу. Он понимал, что она ведет себя недостойно и своим вульгарным подходом как бы принижает тайну, которая одна только и возвеличивает человека. Джеральд примкнул к ее противникам. Всем троим хотелось, чтобы она ушла. Но Урсула продолжала молча сидеть, сердце ее сильно билось, разрываясь от боли, пальцы крутили носовой платок.

Все остальные хранили гробовое молчание, давая возможность Урсуле справиться с последствиями своей бесцеремонности. Через какое-то время Гудрун как бы невзначай, непринужденно спросила:

— Позировала натурщица?

— Nein, sie war kein Modell. Sie war eine kleine Malschülerin[166].

— А, студентка! — протянула Гудрун.

И тут ей представилась вся ситуация. Юная студентка факультета искусств, еще ребенок, отчаянно безрассудная, с коротко подстриженными — до шеи — светлыми волосами, густыми и потому слегка загибающимися внутрь, — возможно, прекрасно воспитанная и из хорошей семьи, — считает, что быть любовницей известного скульптора, мастера — большая честь. Как хорошо ей известны грубость и бессердечие этих связей! Где бы это ни происходило — в Дрездене, Париже или Лондоне — неважно! Она с таким сталкивалась.

— Где она теперь? — спросила Урсула.

Лерке пожал плечами, показывая полную неосведомленность и равнодушие.

— Прошло шесть лет, — ответил он, — ей около двадцати трех — уже не то.

Джеральд взял в руки фотокопию и стал разглядывать. Ему она тоже нравилась. На подставке он увидел ее название: «Леди Годива».

— Но это не леди Годива, — сказал он, добродушно улыбаясь. — Та была зрелая женщина, жена какого-то графа, она скрыла свое тело под длинными волосами.

— À la[167] Мод Алан[168], — сказала Гудрун с насмешливой гримасой.

— Почему Мод Алан? — удивился Джеральд. — Разве я не прав? Мне всегда казалось, что легенда именно такова.

— Конечно, Джеральд, дорогой. Не сомневаюсь, что ты знаешь легенду досконально.

Гудрун подсмеивалась над ним — в ее голосе сквозили нежность и легкое презрение.

— Говоря по правде, я хотел бы увидеть скорее женщину, чем ее волосы, — рассмеялся в ответ Джеральд.

— Да ты ведь сейчас ее и видишь! — пошутила Гудрун.

Урсула встала и вышла, оставив их в комнате одних.

Гудрун взяла фотокопию у Джеральда и погрузилась в ее созерцание.

— Да, — сказала она, теперь поддразнивая Лерке, — вы поняли свою маленькую ученицу.

Тот удивленно поднял брови и несколько самодовольно пожал плечами.

— Это она маленькая ученица? — спросил Джеральд, указывая на статуэтку.

Гудрун сидела, держа лист на коленях. Она подняла глаза на Джеральда и словно пронзила его взглядом — этот взгляд ослепил мужчину.

— Разве он не понял ее?! — сказала Гудрун с иронической игривостью. — Только посмотри на эти ножки — разве не чудо, такие славненькие, нежные — они просто прелесть, они…

Она медленно подняла глаза и устремила пылающий взгляд на Лерке. Ее пылкое одобрение проникло в его сердце — казалось, он от этого заважничал и стал высокомернее.

Джеральд взглянул на маленькие ножки девушки. То, как она скрестила стопы, одна из которых прикрывала другую, говорило о трогательной робости и страхе. Очарованный Джеральд не мог оторвать от фигурки глаз. Потом, испытывая некоторую боль от расставания с ней, отложил фотокопию. Он чувствовал себя опустошенным.

— Как ее звали? — спросила Гудрун.

— Аннета фон Векк, — ответил Лерке, порывшись в памяти. — Ja, sie war hübsch[169]. Она была красива, но очень нетерпелива. Как с ней было трудно! Ни минуты не могла просидеть спокойно, пришлось даже раз отшлепать ее, — тогда она расплакалась, но пять минут сидела не шевелясь.

Он думал о своей работе, только о работе — самом главном для него.

— Вы действительно ее отшлепали? — спросила Гудрун с холодком в голосе.

Посмотрев на нее, Лерке прочел вызов в глазах женщины.

— Да, и сильнее я никого не бил в своей жизни. Пришлось. Выхода не было. Иначе я никогда бы не закончил работу.

Некоторое время Гудрун не спускала с него больших, налитых темнотой глаз. Казалось, она хотела проникнуть в его душу. Потом опустила взор, так и не сказав ни слова.

— Зачем вы сделали Годиву такой юной? — поинтересовался Джеральд. — На коне она выглядит такой маленькой — сущее дитя.

Странная судорога исказила лицо Лерке.

— Так и есть, — ответил он. — Но мне не нравятся те, что крупнее и старше. Девушки прекрасны в шестнадцать, семнадцать, восемнадцать — потом они меня уже не интересуют.

Воцарилась тишина.

— Но почему? — не выдержал Джеральд.

Лерке пожал плечами.

— Просто не нахожу их интересными или красивыми — для работы они не годятся.

— Вы хотите сказать, что после двадцати женщина не может быть красивой? — спросил Джеральд.

— Для меня — не может. До двадцати она худенькая, свежая, нежная, изящная. После — какой бы ни была — для меня она не существует. Венера Милосская[170] — буржуазка, и все остальные тоже.

— Вы сами тоже не любите женщин после двадцати? — спросил Джеральд.

— Женщины в этом возрасте не представляют для меня интереса — ведь для моего искусства они не подходят, — раздраженно ответил Лерке. — Да, я не нахожу их привлекательными.

— Однако вы эпикуреец, — саркастически рассмеялся Джеральд.

— А как насчет мужчин? — неожиданно спросила Гудрун.

— Они хороши в любом возрасте, — ответил Лерке. — Мужчина должен быть большой и могучий — неважно, молодой он или старый, лишь бы был крупным, даже массивным, с идиотской мускулатурой.

Урсула вышла одна в чистый мир, преображенный свежевыпавшим снегом. Но сверкающая белизна вызывала боль, она чувствовала, как от холода цепенеет душа. В голове мутилось.

Неожиданно Урсула решила уехать. Ее словно озарило: нужно перебраться в другое место. Среди этих вечных снегов она чувствовала себя обреченной, будто не существовало ничего другого.

А теперь, словно чудом, она вдруг вспомнила, что внизу — темная, плодородная земля, к югу растут апельсиновые рощи и кипарисы, оливковые деревья, падуб, вздымающий превосходную густую крону на фоне синего неба. Какое чудо! Существовал не один только этот безмолвный, замерзший мир среди горных вершин! Отсюда можно уехать и забыть про него. Можно уехать.

Ей захотелось тут же воплотить это чудо в жизнь. Захотелось немедленно расстаться с этим снежным миром, ужасными и неподвижными ледяными вершинами. Захотелось увидеть тучную землю, вдохнуть запах плодородной почвы, посмотреть на вечнозеленые растения, почувствовать, как отзывается завязь на тепло солнечных лучей.

Полная надежд Урсула радостно вернулась в гостиницу. Беркин читал, лежа в постели.

— Руперт, я хочу уехать отсюда, — выплеснула она на него переполнявшие ее чувства.

Беркин внимательно посмотрел на нее.

— Ты уверена? — мягко спросил он.

Урсула села на кровать рядом и обвила его шею руками. Удивительно, как мало поразило его это сообщение.

— А ты разве не хочешь? — спросила она с волнением.

— Я не думал об этом, — ответил он. — Но уверен — хочу.

Урсула неожиданно выпрямилась.

— Мне здесь все ненавистно, — заявила она. — Ненавижу снег — он такой неестественный, и свет он отбрасывает неестественный — какое-то мертвенно-призрачное очарование, и чувства в людях вызывает ненатуральные.

Беркин лежал, посмеивался и размышлял.

— Что ж, можно уехать, — сказал он. — Поедем в Верону завтра же, отыщем Ромео и Джульетту, посидим в амфитеатре. Идет?

Урсула смущенно и робко зарылась лицом в его плечо. На кровати лежал абсолютно свободный человек.

— Идет, — ответила она, чувствуя огромное облегчение. Ее душа словно обрела новые крылья — теперь, когда она увидела, что он открыт остальному миру. — Мы сами станем Ромео и Джульеттой. О, любимый!

— Но сейчас в Вероне дуют холодные ветры с Альп, — заметил Беркин. — Мы будем вдыхать запах снега.

Урсула выпрямилась и посмотрела ему в глаза.

— Так ты рад, что уезжаешь? — с тревогой спросила она.

Непроницаемые глаза его смеялись. Урсула уткнулась лицом в мужскую шею и, прижимаясь к нему, взмолилась:

— Не смейся надо мной, не смейся!

— Это еще почему? — рассмеялся Беркин, обнимая ее.

— Не хочу, чтобы надо мной смеялись, — прошептала она.

Целуя нежные, пахнущие дорогими духами волосы, он продолжал смеяться.

— Ты любишь меня? — спросила Урсула шепотом — очень серьезно.

— Да, — смеясь, ответил Беркин.

Неожиданно она подняла губы для поцелуя. Ее губы напряженные, подрагивающие, тугие, его — мягкие, сильные, нежные. Поцелуй длился несколько мгновений. Тень печали накрыла его душу.

— Твои губы такие жесткие, — сказал он с легким упреком.

— А твои — мягкие и нежные, — радостно отозвалась она.

— Почему ты всегда их сжимаешь? — с сожалением спросил Беркин.

— Не обращай внимания, — быстро ответила она. — Просто привычка.

Урсула знала, что он ее любит, не сомневалась в этом. И все же не могла допустить давления, не хотела никаких допросов. Она отказывалась от себя ради наслаждения быть любимой и знала, что хотя Беркина это радовало, но к радости примешивалась и печаль. Урсула уступала его энергии, но не была собой — не осмеливалась полностью раскрыться и встать рядом такой же духовно обнаженной и сильной, как он, — не приспосабливаясь, а всецело ему доверяя. Она отдавала ему себя или завладевала им, получая от этого радость. Он доставлял ей огромное наслаждение. Но они никогда не были полностью вместе — один всегда находился немного в стороне. Тем не менее, Урсула была счастлива в предвкушении будущего, веселая и независимая, жизнерадостная и свободная. Да и Беркин пока оставался спокойным, нежным и терпеливым.

Все приготовления к завтрашнему отъезду были завершены. Затем первым делом они пошли в комнату Гудрун — они с Джеральдом как раз переодевались к ужину.

— Рун, мы хотим завтра уехать, — объявила Урсула. — Я не могу больше жить в снегах. Снег вреден для моей кожи и души.

— Вреден для души, Урсула? — удивленно переспросила Гудрун. — Для кожи — согласна, это просто ужас. Но для души — снег превосходен.

— Только не для моей. Он причиняет мне боль.

— Что ты говоришь! — воскликнула Гудрун.

В комнате воцарилось молчание. Урсула и Беркин чувствовали, что сообщение об их отъезде принесло Гудрун и Джеральду большое облегчение.

— Поедете на юг? — спросил Джеральд — в голосе угадывалось смущение.

— Да, — ответил Беркин, поворачиваясь, чтобы уйти. Последнее время между мужчинами возникла какая-то непонятная, необъяснимая неприязнь. Оказавшись за границей, Беркин потерял свою живость, стал равнодушнее и как бы плыл по течению, спокойный и невозмутимый, — Джеральд, напротив, стал эксцентричнее, яркий белый свет держал его в напряжении, в воинственном состоянии. Они взаимно исключали друг друга.

Гудрун и Джеральд были очень добры к отъезжающим, проявляли заботу о них, словно те были детьми. Гудрун пришла в комнату Урсулы и положила на кровать три пары цветных чулок, в которых знала толк. Чулки были из плотного шелка — алые, васильковые и серые, все куплены в Париже. Серые трикотажные чулки без шва были просто роскошны. Урсула была в восхищении. Она понимала, что Гудрун должна ее очень любить, чтоб поделиться таким сокровищем.

— Я не могу принять их, Рун, — воскликнула она. — Не могу лишить тебя такой красоты.

— Ведь правда они красивы? — потребовала подтверждения Гудрун, ревнивым взором оглядывая свои подарки. — Просто лапочки!

— Да, и ты должна их оставить себе, — сказала Урсула.

— Мне больше не надо. У меня есть еще три пары. Я хочу, чтобы эти были у тебя. Они твои — вот… — И дрожащими руками, говорившими о сильном волнении, Гудрун засунула чулки под подушку Урсулы.

— Ни от чего не получаешь такого огромного удовольствия, как от по-настоящему красивых чулок, — призналась Урсула.

— Ты права, — согласилась Гудрун и опустилась в кресло.

Очевидно, она пришла поговорить на прощанье. Урсула хранила молчание, не зная, что хочет сказать ей сестра.

— Понимаешь ли ты, Урсула, — начала Гудрун несколько скептичным тоном, — что вы уезжаете навсегда и никогда не вернетесь?

— Да нет, вернемся, — отмахнулась Урсула. — Поездка на поезде — не проблема.

— Конечно. Но в духовном аспекте, так сказать, вы покидаете нас.

Урсула затрепетала.

— Не знаю, что будет дальше, — сказала она. — Знаю только то, что мы уезжаем.

Гудрун помолчала.

— Ты счастлива? — спросила она.

Урсула на мгновение задумалась.

— Думаю, очень.

Но не этот нерешительный тон убедил Гудрун в том, что сестра счастлива, а непроизвольное сияние ее лица.

— А тебе не будет не хватать старых знакомств, родственников — отца, всех нас — и того, что за этим стоит, — Англии, привычной культурной среды, тебе не кажется, что для создания своего мира тебе потребуется все это?

Урсула молчала, пытаясь вообразить такую картину.

— Мне кажется, — сказала она против своей воли, — Руперт прав, когда говорит, что нужно находить новую среду и расставаться со старой.

Гудрун пристально смотрела на сестру, сохраняя бесстрастное выражение лица.

— Совершенно согласна — каждому нужна новая среда, — согласилась она. — Но мне кажется, новый мир рождается из старого, а уединение с одним человеком — это не открытие нового мира, а еще одна иллюзия.

Урсула посмотрела в окно. В душу ее проникла смута, и она испугалась. Урсула всегда боялась слов, зная их силу, — они могли заставить ее поверить в то, во что она не верила.

— Возможно, — сказала она, не доверяя уже ни себе, ни другим. — И все же считаю, что нельзя получить ничего нового, если привязан к старому, — понимаешь, о чем я? Даже борьба со старым говорит о том, что ты с ним тесно связан. Знаю — существует искушение остаться на своем месте и бороться, но игра не стоит свеч.

Гудрун задумалась.

— Да, в каком-то смысле всегда принадлежишь тому обществу, в каком живешь. Но разве не попытка обмануть себя — думать, что можно из него вырваться? Ведь вилла в Абруцци или в другом месте не может считаться новым миром. Нет, единственный путь — это распознать истинное лицо общества и с этим жить.

Урсула отвела глаза в сторону. Она боялась споров.

— Но разве не может быть что-то еще? — возразила она. — Можно все угадать в душе задолго до того, как увидишь в реальности. Кроме того, заглянув в душу, становишься уже другой.

— Можно ли все узнать, заглянув в душу? — спросила Гудрун. — Если ты думаешь, что будешь знать все, что случится, то я с этим не согласна. Но в любом случае ты не перелетишь на другую планету, даже если уверена, что прозреешь грядущее.

Урсула вдруг выпрямилась.

— Да, кто-то может знать, — сказала она. — Тот, у кого нет больше здесь связей. У кого есть другое «я» — и оно принадлежит не этой земле. Нужно только взлететь.

Гудрун немного подумала. Потом по ее лицу пробежала насмешливая, с оттенком презрения улыбка.

— А что произойдет, когда ты окажешься в космосе? — воскликнула она с издевкой. — В конце концов, великие идеи человечества и там не отменяются. Ты как никто должна понимать, что любовь, например, — высшая ценность не только на земле.

— Нет, это не так, — возразила Урсула. — Любовь — слишком человеческое чувство, слишком ограниченное. Я верю в нечто надчеловеческое, куда любовь входит небольшой частью. Верю — то, чего надо достигнуть, приходит к нам из неведомого, и это бесконечно большее, чем любовь. Не столь откровенно человеческое.

Гудрун пристально смотрела на сестру, обдумывая ее слова. Она безгранично восхищалась Урсулой и столь же безгранично ее презирала. Неожиданно она отвела глаза и произнесла холодным, неприятным голосом:

— А вот я пока дальше любви не пошла.

В голове Урсулы мелькнула мысль: «Потому что ты никогда не любила».

Гудрун встала, подошла к Урсуле и обняла ее за шею.

— Иди и найди свой новый мир, дорогая, — произнесла она голосом, в котором звучала поддельная доброжелательность. — В конце концов, самое счастливое путешествие — поиск Рупертовых Островов Блаженства.

Рука Гудрун лежала на шее сестры, касаясь пальцами ее щеки, отчего Урсула чувствовала себя очень неуютно. Что-то оскорбительное было в покровительственном отношении Гудрун, и это причиняло боль. Почувствовав внутреннее сопротивление сестры, Гудрун неуклюжим движением убрала руку, перевернув при этом подушку, из-под которой вывалились чулки.

— Ха-ха! — рассмеялась довольно натужно она. — О чем это мы разговорились — старые миры, новые…

И сестры заговорили на обычные, бытовые темы…

Джеральд и Беркин пошли вперед, не дожидаясь, пока отъедут сани с отбывающими гостями.

— Сколько еще здесь пробудете? — спросил Беркин, глядя на пылающее от мороза, почти застывшее лицо Джеральда.

— Не могу сказать, — ответил Джеральд. — Пока не надоест.

— Не боишься, что раньше снег растает?

Джеральд рассмеялся.

— А он здесь разве тает?

— Значит, у вас все хорошо? — поинтересовался Беркин.

Джеральд прищурился.

— Хорошо? — переспросил он. — Никогда не понимал смысла простых слов. Хорошо — плохо, разве иногда они не синонимы?

— Думаю, так бывает. А как насчет возвращения домой? — спросил Беркин.

— Не знаю. Возможно, мы вообще не вернемся. Я не заглядываю вперед, — ответил Джеральд.

— И не тоскуешь по тому, чего нет, — прибавил Беркин.

Джеральд смотрел вдаль недоступным пониманию взором хищной птицы — зрачки как точки.

— Да. Во всем этом есть какая-то завершенность. И Гудрун представляется мне чем-то вроде конца. Не знаю — она кажется такой мягкой, кожа — как шелк, руки сильные и нежные. И это каким-то образом губит мое сознание, сжигает энергию мозга. — Он сделал еще несколько шагов, все так же глядя вперед, — его застывший взгляд вызывал в памяти маски из варварских культов. — Разрушает внутреннее зрение, превращает тебя в слепого. Но дело в том, что ты сам хочешь быть слепым, хочешь, чтоб тебя разрушили, — тебе не надо ничего другого.

Джеральд словно находился в трансе, говорил многословно, невыразительным голосом. Затем вдруг взбодрился и, глядя на Беркина мстительным, грозным взглядом, продолжил:

— Знаешь ли ты, что такое страдать, находясь с женщиной? Она так прекрасна, совершенна, ты считаешь ее такой хорошей, это рвет тебе душу, каждое прикосновение жжет огнем — ха! — она само совершенство, и ты взрываешься, ты взрываешься! А потом, — Джеральд остановился на снегу и внезапно раскрыл стиснутые кулаки, — ничего, твое сознание улетучилось, спаленное, как тряпье, и… — он огляделся кругом, как-то по-актерски воздев руки, — взрыв — ты понимаешь, о чем я, — это грандиозное переживание, в нем есть законченность — и вот ты весь пожухлый, словно тебя ударило током. — Джеральд замолчал, продолжая идти вперед. Можно было подумать, что он хвастается, но в этом хвастовстве не было лжи, — ее не может быть у человека, доведенного до крайности.

— Конечно, — заключил он, — я никогда не отказался бы от такого. Это подлинное переживание. И она прекрасная женщина. Но как же я ее иногда ненавижу! Странно…

Беркин видел рядом с собой лицо человека, находящегося в пограничном состоянии. Но Джеральда, похоже, смутила собственная речь.

— Но ведь теперь ты получил сполна? — сказал Беркин. — Ты пережил свое приключение. Зачем себя мучить дальше?

— Не знаю, — ответил Джеральд. — Ничего еще не закончилось…

Они продолжали идти дальше.

— Знай, я люблю тебя не меньше Гудрун — не забывай этого, — сказал с горечью Беркин. Джеральд посмотрел на него странным, рассеянным взглядом.

— Правда? — переспросил он с холодной иронией. — Или тебе так кажется? — Он вряд ли сознавал, что говорит.

Подъехали сани. Гудрун слезла с саней, и они распрощались. Всем хотелось поскорее расстаться. Беркин сел на свое место, и сани покатили дальше. Стоя на снегу, Гудрун и Джеральд махали им вслед. У Беркина сжалось сердце — две фигурки становились все меньше, такие одинокие среди безграничных снегов.

Глава тридцатая

Занесенные снегом

После отъезда Урсулы и Беркина Гудрун почувствовала себя свободнее в борьбе с Джеральдом. По мере привыкания Джеральд все сильнее на нее давил. Поначалу Гудрун удавалось справляться, и ее воля никогда не была ущемлена. Но довольно скоро Джеральд стал игнорировать ее женскую тактику, перестал считаться с ее причудами, желанием уединиться, стал проявлять свою волю слепо, не считаясь с ней.

Это положило начало серьезному конфликту, который испугал обоих. Но Джеральд находился в одиночестве, Гудрун же стала искать духовные ресурсы на стороне.

Когда Урсула уехала, Гудрун почувствовала, что ее существование стало элементарным и бессмысленным. Она ходила по комнате, присаживалась на корточки и смотрела в окно на крупные яркие звезды. Впереди неясной тенью вырисовывался горный узел. Это был центр. У Гудрун было странное ощущение неизбежности, словно ее поместили в центр мироздания и никакой другой реальности вокруг не было.

Вскоре пришел Джеральд. Гудрун знала, что он нигде не задержится. Теперь она редко оставалась одна, Джеральд сковывал ее, как мороз, медленно убивал.

— Ты что, одна сидишь в темноте? — спросил он. Уже по тону Гудрун поняла, что он недоволен, — ему не нравилась та изоляция, в какой она предпочитала пребывать. Тем не менее, ощущая неотвратимость происходящего, Гудрун доброжелательно с ним заговорила.

— Хочешь, зажгу свечи? — спросила она.

Джеральд ничего не ответил, только подошел и встал рядом в темноте.

— Взгляни, какая чудная звезда — вон там. Знаешь, как она называется?

Он присел рядом, чтобы увидеть звезду из низкого окна.

— Не знаю. Но она прекрасна.

— Ведь правда? Видишь, как она переливается разными цветами — ее блеск великолепен…

Они замолчали. Не говоря ни слова, Гудрун неторопливо опустила одну руку ему на колено, а другой — коснулась его руки.

— Тоскуешь по Урсуле? — спросил Джеральд.

— Нисколько, — ответила она. И медленно прибавила: — Ты сильно меня любишь?

Джеральд весь напрягся.

— А ты как думаешь? — задал он встречный вопрос.

— Не знаю, — был ее ответ.

— И все же? — настаивал он.

Воцарилось молчание. Наконец из темноты донесся твердый и бесстрастный голос:

— Думаю, не очень сильно. — Голос звучал спокойно, почти легкомысленно.

При звуке этого голоса сердце его словно покрылось льдом.

— Почему это я не люблю тебя? — спросил Джеральд — он как бы и признавал справедливость обвинения и в то же время ненавидел ее за это.

— Сама не знаю — я была добра к тебе. Ты был в ужасном состоянии, когда пришел ко мне.

Сердце Гудрун колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет из груди, но сама она оставалась сильной и безжалостной.

— Когда я был в ужасном состоянии? — потребовал он ответа.

— Когда впервые пришел ко мне. Тогда я должна была помочь. Но наши отношения никогда не были любовью.

Ее слова «наши отношения никогда не были любовью» отозвались в нем бешенством.

— Почему тебе так нравится повторять, что между нами нет любви? — Голос Джеральда звенел от гнева.

— Ты ведь не думаешь, что любишь меня, правда? — спросила она.

Он молчал, охваченный холодным гневом.

— Ты ведь не думаешь, что можешь меня любить? — повторила она почти с издевкой.

— Да, не думаю, — ответил он.

— И ты знаешь, что никогда не любил меня, ведь так?

— Я не знаю, что ты подразумеваешь под словом «любить», — сказал Джеральд.

— Нет, знаешь. Ты прекрасно знаешь, что никогда меня не любил. Или любил?

— Нет, — ответил он, подстрекаемый бесплодным духом честности и упрямства.

— И никогда не полюбишь, верно?

Как трудно вынести ее дьявольское спокойствие!

— Да, — сказал Джеральд.

— Тогда какие у тебя претензии? — спокойно сказала Гудрун.

Джеральд не отвечал, переживая холодную ярость, страх и отчаяние. «Если б я только мог убить ее, — шептало сердце. Если б я только мог убить ее, я был бы свободен».

Ему казалось, что лишь смерть разрубит этот гордиев узел.

— Почему ты мучаешь меня? — спросил он.

Гудрун обвила руками его шею.

— Ах, я совсем не хочу тебя мучить, — произнесла она с жалостью, словно успокаивала ребенка. От такого оскорбления у него кровь застыла в жилах, он утратил чувствительность. Она же по-прежнему обнимала его за шею — этот жест как бы символизировал жалость. Но ее жалость была холодна как камень, в ее глубине таилась ненависть к мужчине, страх оказаться в его власти, которой она постоянно должна противодействовать.

— Скажи, что любишь меня, — молила она. — Скажи, что будешь любить вечно — будешь? Будешь?

Только голос добивался любви, чувства же Гудрун были прямо противоположные — холодные и разрушительные. Но властное «будешь» продолжало настаивать.

— Скажи, что всегда будешь меня любить, — упрашивала она. — Скажи, даже если это неправда, — скажи, Джеральд, скажи.

— Я всегда буду любить тебя, — повторил он за женщиной, мучительно выдавливая из себя эти слова.

Гудрун быстро его поцеловала.

— Вообразила, что ты сказал правду, — с добродушной насмешкой произнесла она.

Джеральд стоял как побитый.

— Попробуй любить меня чуточку больше, а хотеть чуточку меньше, — сказала Гудрун, и в этих словах презрения было столько же, сколько и мягкой просьбы.

Тьма волнами накатила на его сознание, огромные волны заливали мозг. Джеральду казалось, что его унизили в самом главном, сделали из него ничтожество.

— Намекаешь на то, что не хочешь меня? — спросил он.

— Ты слишком настойчив, в тебе мало такта, тонкости. Ты слишком грубый — ты ломаешь меня, опустошаешь — это отвратительно.

— Отвратительно? — переспросил он.

— Да. Тебе не кажется, что теперь, когда Урсула уехала, я могу рассчитывать на отдельную комнату? Можно сказать, что нам нужна гардеробная.

— Поступай как знаешь — если хочешь, можешь совсем уехать, — с трудом выговорил Джеральд.

— Конечно, могу, — ответила Гудрун. — Как и ты. Можешь уехать в любое время — даже без предупреждения.

Огромные темные волны колыхались в мозгу — Джеральд с трудом удерживался на ногах. Ужасная слабость охватила его, он чувствовал, что сейчас рухнет на пол. Скинув одежду, Джеральд упал на кровать, как крепко перебравший человек, — тьма накатывала и отпускала, словно темное, неспокойное море. Некоторое время он пребывал в бессознательном состоянии, отдавшись на волю этой жуткой, странной качки.

Прошло изрядное количество времени, прежде чем Гудрун тихо соскользнула с кровати и подошла к нему. Джеральд лежал неподвижно, отвернувшись к стене. Он ничего не сознавал.

Она обняла его застывшее в ужасе, бесчувственное тело и прижалась щекой к крепкому плечу.

— Джеральд, — шепнула она. — Джеральд!

Никаких перемен. Гудрун обняла его — груди давили на плечи, она целовала его тело через пижамную куртку. Что произошло? Он лежал как неживой. Сбитая с толку, Гудрун проявляла настойчивость, она делала все, чтобы он заговорил.

— Джеральд, дорогой! — шептала она и, склоняясь над ним, целовала в ухо.

Теплое дыхание ласкало, дразнило ухо и понемногу снимало напряжение. Гудрун чувствовала, как тело мужчины расслабляется, утрачивает жуткую, неживую скованность. Она массировала его руки, ноги, мышцы, порывисто ласкала все тело.

Горячая кровь вновь побежала по его жилам, конечности оттаяли.

— Повернись ко мне, — прошептала Гудрун, измученная своим упорством и конечной победой.

Наконец Джеральд вновь обрел теплоту и гибкость, повернулся к ней и заключил в объятия. Почувствовав нежность ее плоти, восхитительную, чудесную нежность, он еще крепче сомкнул руки на податливом теле. Казалось, женщина сломалась и полностью находится в его власти. Теперь его воля стала твердой и несокрушимой, как алмаз, ничто не могло встать у него на пути.

Его страсть — неуемная, страшная, обезличенная — была для нее кошмаром. Гудрун чувствовала, что это ее убьет. Ее убивали.

— Боже мой! — кричала она, терпя в его объятиях невыносимые страдания и чувствуя, как уходит жизнь. Только когда он целовал, успокаивал ее, жизнь медленно возвращалась к ней, словно она действительно только что умирала.

«Я умру? Умру?» — задавала она себе один и тот же вопрос.

Но ни ночь, ни он не давали ей ответа.

И все же на следующий день в той части ее тела, что осталась неразрушенной, сохранилась глухая враждебность. Однако Гудрун не уехала, больше не говорила на эту тему и продолжала отдыхать. Джеральд почти не оставлял ее одну, он следовал за ней, как тень, как сама судьба: постоянное — «это можно», а «это нельзя». Иногда он брал верх, она же почти исчезала, стелясь у самой земли, как стихший ветерок; иногда все было наоборот. Шла непрерывная борьба с переменным успехом — если один погибал, другой мог существовать, один утверждался за счет другого.

«В конце концов я уйду от него», — сказала себе Гудрун.

«Я смогу расстаться с ней», — сказал себе Джеральд в приступе страдания.

Он и правда решил освободиться — даже приготовился уехать и тем заставить ее признать поражение. Но тут впервые его воля дала сбой.

«Куда мне ехать?» — спросил он себя.

«Ты способен быть независимым?» — Джеральд наступил на собственную гордость, задав себе этот вопрос.

«Независимым!» — повторил он.

Ему казалось, что Гудрун полностью независима, самодостаточна, закрыта и находится точно на своем месте как предмет из комплекта. Когда он мог спокойно, логически мыслить, то признавал это и соглашался с тем, что она вправе быть закрытой, самодостаточной, ничего не желать. Джеральд понимал это и допускал, единственное, чего ему не хватало, — сделать усилие и стать самому таким же самодостаточным. Он знал, что ему нужно только напрячь волю и сосредоточиться на себе, сконцентрироваться, стать как камень — непроницаемый, законченный, обособленный.

Это знание погрузило его в страшный хаос. Хотя умозрительно он стремился к независимости, к свободе, но душевных сил у него для этого не хватало и взять их было негде. Джеральд понимал, что ему прежде всего надо покончить с зависимостью от Гудрун, отпустить ее, если она хочет уйти, ничего не требуя и не заявляя на нее никаких прав.

Но, отпустив Гудрун, он останется один, в полнейшей пустоте. Разум померк при этой мысли. Да, это будет полная пустота. Есть еще вариант — сдать позиции, начать заискивать перед ней. В конце концов, ее можно убить. Или измениться самому — стать равнодушным, бесцельным, распущенным, непостоянным. Но он слишком серьезный по натуре — не настолько веселый или артистичный, чтобы предаться легкомысленному разгулу.

Он ощущал странный разрыв, проходящий сквозь него, — как у жертвы, которую приносят богам, разрывая и бросая на алтарь, — его тоже принесли в жертву Гудрун. Как может он снова стать цельным? Эта рана, это удивительное, бесконечно чувствительное раскрытие его души — с ней он предстал перед вселенной как распустившийся цветок, и в этом виде дарован тому неизвестному, кто его дополнит, — эта рана, эта открытость, этот разрыв оболочки, сделавший его несовершенным, ограниченным, незаконченным, как раскрытый под небом цветок, это было его болью и радостью. Тогда зачем отказываться от этого? Зачем залечивать рану и становиться непроницаемым, невосприимчивым, если он вырвался вперед, как пустившее ростки семя, чтобы пробиться в жизнь, достичь далеких, туманных небес?

Несмотря на все причиняемые Гудрун страдания, он сохранит бесконечное блаженство желания. Необычное упрямство овладело им. Он не оставит ее — что бы она ни сказала или сделала. Страстное, роковое желание не позволяло Джеральду уйти от этой женщины. Даже обдавая презрением, постоянно отказывая ему, Гудрун оказывала решающее влияние на его жизнь, он никогда не покинет ее по своей воле: простое пребывание рядом с ней возбуждает, двигает вперед, освобождает, говорит о его ограниченности и о надежде на чудо, а также о тайне его крушения и гибели.

Гудрун терзала его разверстое сердце, даже когда он тянулся к ней. Но она и сама мучилась. Возможно, ее воля была сильнее. Она с ужасом ощущала, как Джеральд настойчиво и легкомысленно рвет ей сердце, словно оно бутон, — так мальчишка отрывает крылья у мухи или вскрывает цветок, чтобы узнать, что там внутри. Он грубо нарушал ее уединение, вторгался в личную жизнь, он погубит ее, как незрелый бутон, который гибнет, когда его надрывают.

Она могла раскрыться перед ним в снах бестелесным духом. Но наяву ее нельзя было терзать и разрушать.

Гудрун полностью замкнулась.

Вечером они высоко забрались вдвоем, чтобы увидеть закат. Дышалось легко — они стояли на пронизывающем ветру и смотрели, как желтое солнце окрашивается малиновым цветом и исчезает. На востоке горные хребты и вершины залил ярко-розовый свет — казалось, небесные цветы распустились на фоне красно-коричневого неба; это было как чудо — внизу голубые сумерки затянули землю, наверху же, как некое пророчество, расплылось розовое сияние.

Гудрун восхищала эта красота, она была в исступлении — ей хотелось прижать сверкающие, вечные вершины к груди и умереть. Джеральд тоже их видел, видел, как они красивы, но они не вызывали в его груди волнения — только горькие и практически неосуществимые желания. Он хотел, чтобы пики были серыми и некрасивыми, — тогда Гудрун не нашла бы в них опоры. Она ужасным образом предала их обоих, отдавшись сиянию этого вечера. Почему? Почему она забыла о нем, стоящем рядом, сердце которого пронизывал ветер — ледяной, как сама смерть, и любовалась розовыми снежными шапками?

— Что особенного в этих сумерках? — спросил Джеральд. — Почему ты падаешь ниц перед ними? Для тебя это так много значит?

Гудрун вздрогнула от боли и ярости.

— Поди прочь! — крикнула она. — Оставь меня одну! Это прекрасно! Прекрасно! — Гудрун словно пропела последние слова. — Ничего прекраснее я в жизни не видела. Не пытайся встать между нами. Уходи, тебе здесь не место…

Джеральд немного отступил, а она продолжала стоять неподвижно, как статуя, вся во власти таинственно светящегося востока. Розы уже блекли, на небе загорались крупные звезды. Джеральд ждал. Он может совладать со всем, кроме страстного желания.

— Никогда не видела ничего прекраснее, — произнесла Гудрун холодным, жестким голосом, когда наконец повернулась к нему. — Не понимаю, почему тебе нужно все испортить. Если ты не видишь этой красоты, почему мешаешь мне? — На самом деле он и так уже погубил прекрасные мгновения, и теперь Гудрун была как натянутая струна.

— Однажды, — сказал тихо Джеральд, глядя ей в глаза, — когда ты будешь любоваться закатом, я тебя убью — потому что ты гадкая лгунья.

Так он выразил в словах данное себе сладостное обещание. Сердце Гудрун дрогнуло, но она высокомерно ответила:

— Твои угрозы мне не страшны.

Она отвергла его, не допускала в свою комнату. Однако Джеральд продолжал с удивительной терпеливостью ждать и надеяться — он был рабом своей страсти к этой женщине.

— В конце концов, когда ситуация достигнет критической точки, я убью ее, — сладострастно пообещал он себе. И ощутил чувственную дрожь в каждой клеточке своего существа — такая дрожь охватывала его, когда он, теряя голову от страстного желания, брал женщину приступом.

Теперь Гудрун много времени проводила с Лерке, — в их частом общении крылось нечто коварное и предательское. Джеральд знал об этом, но не обращал внимания — он проявлял необычное терпение, не желая распалять себя и обострять отношения с Гудрун. Однако его трясло, когда он видел, как она любезна с другим мужчиной, которого он терпеть не мог, считая чем-то вроде вредного насекомого. Вообще странные приступы нервной дрожи повторялись у него теперь часто.

Джеральд оставлял Гудрун одну, только когда уходил кататься на лыжах, — он любил этот вид спорта, она же на лыжах не ходила. Ему казалось, что на лыжах он уносится из самой жизни, оказывается за ее пределами. Часто, когда он уходил, Гудрун беседовала с немецким скульптором. Тема всегда была одна — искусство.

Взгляды у них во многом сходились. Лерке терпеть не мог Мештровича[171], его не устраивали футуристы, ему нравилась западноафриканская деревянная скульптура, искусство ацтеков, а также мексиканское искусство и искусство Центральной Америки. Он хорошо чувствовал гротеск, его волновали необычные образы механического движения. Между Гудрун и Лерке сложилась своеобразная игра, построенная на намеках — странных, ускользающих, будто они владели неким эзотерическим знанием и получили доступ к страшным, важным тайнам, о которых человечество боялось знать. Их общение строилось на смутных намеках, они возбуждались при упоминании об изысканных ласках египтян или мексиканцев. Игра состояла из обмена тонкими двусмысленностями, и они хотели сохранить отношения на этом уровне. Эти словесные и физические нюансы приятно щекотали им нервы — обмен эксцентричными полунамеками, взглядами, мимикой, жестами — то, что абсолютно не терпел ничего не понимающий в этом знаковом общении Джеральд. У него не было ключа к их разговорам, его способ выражать свои мысли был куда проще.

Их любимым прибежищем было примитивное искусство, а предметом поклонения — сокровенные тайны восприятия. Искусство и Жизнь отождествлялись ими с Реальностью и Нереальностью.

— Конечно, — говорила Гудрун, — сама жизнь не так уж и важна, искусство — вот что главное. Как человек проживает жизнь, имеет peu de rapport[172], не играет большой роли.

— Да, так оно и есть, — поддерживал ее скульптор. — Только творчество одухотворяет жизнь. Сама человеческая жизнь — пустяк, зря обыватели волнуются по ее поводу.

Удивительно, но это общение окрыляло Гудрун, вызывало душевный подъем и ощущение свободы. Она чувствовала, что нашла себя. Отношения с Джеральдом были, конечно, bagatelle[173]. Любовь — явление преходящее в ее жизни, поскольку она художница. Гудрун вспомнила Клеопатру — та, несомненно, была человеком искусства: она брала от мужчин самое главное, щелкала их как орешки и выбрасывала скорлупу, вспомнила и Марию Стюарт, и великую Рашель[174], встречавшуюся с любовниками после спектаклей, — всех известных великих любовниц. В конце концов, что такое любовник, как не топливо для вспышки утонченного познания, женского искусства — чистого, совершенного знания в сфере чувственного восприятия.

Однажды вечером Джеральд заспорил с Лерке об Италии и Триполи[175]. Англичанин был в необычно возбужденном состоянии, немец тоже был взволнован. Этот словесный спор был на самом деле конфликтом личностей. На протяжении всего спора Гудрун видела в Джеральде высокомерного англичанина, с презрением относившегося к иностранцу. Джеральд нервничал, глаза его пылали, лицо раскраснелось, а манера вести спор была грубой, яростной и презрительной, отчего у Гудрун вскипела кровь, Лерке же почувствовал себя оскорбленным. Ведь Джеральд громил противника кувалдой, не сомневаясь в том, что маленький немец не может сказать ничего достойного внимания.

В конце концов Лерке повернулся к Гудрун, беспомощно поднял руки и пожал плечами — в этом ироническом жесте было что-то по-детски милое.

— Sehen Sie, gnädige Frau[176]… — начал он.

— Bitte, sagen Sie nicht immer «gnädige Frau»[177], — воскликнула Гудрун — глаза женщины горели, щеки пылали. Выглядела она словно ожившая Медуза Горгона[178]. Ее голос прозвучал так громко и крикливо, что находившиеся в комнате постояльцы испуганно вздрогнули.

— Прошу, не называйте меня миссис Крич! — выкрикнула Гудрун.

То, что к ней постоянно так обращались, было для Гудрун источником невыносимого унижения и напряжения — особенно ужасно такое обращение звучало из уст Лерке.

Мужчины смотрели на нее в немом изумлении. Джеральд стал бледным как смерть.

— Как мне вас тогда называть? — спросил с насмешливой вкрадчивостью Лерке.

— Sagen Sie nur nicht das[179], — пробормотала Гудрун, щеки ее стали пунцовыми. — Только не так.

Во взгляде Лерке блеснуло понимание — ему открылась правда. Она не была миссис Крич! Это многое объясняло.

— Soll ich Fräulein sagen?[180] — спросил он злорадно.

— Я не замужем, — был высокомерный ответ.

Сердце ее трепетало, билось испуганной птичкой.

Она понимала, какую боль причинила Джеральду, — знать это было невыносимо.

Джеральд сидел неподвижно, с прямой спиной, лицо его было бледным и неподвижным, как у статуи.

Казалось, ни она, ни Лерке, никто другой для него не существуют. Он словно застыл в невозмутимом спокойствии. Лерке, напротив, весь сжался и поглядывал исподлобья на происходящее.

Гудрун мучительно соображала, что бы сказать, — надо было срочно разрядить обстановку. Она изобразила на лице некое подобие улыбки и со значением, чуть ли не с ухмылкой посмотрела на Джеральда.

— Правда — всегда лучше, — объявила она, скорчив гримасу.

Теперь Гудрун снова оказалась в его власти — ведь она нанесла ему удар, она оскорбила его и не знала, как он это воспринял. Она следила за ним — он стал ей вновь интересен. На Лерке она больше не обращала внимания.

Наконец Джеральд встал и вальяжной походкой направился к профессору. Они тут же завели разговор о Гёте.

Гудрун задело явное, ненаигранное безразличие, сквозившее в поведении Джеральда. Ни гнева, ни отвращения — в этот вечер он был особенно бесхитростным, чистым — и потрясающе красивым. Иногда у него появлялся особенно ясный и отрешенный взгляд — он всегда восхищал ее.

Она провела в волнении весь вечер. Гудрун казалось, что Джеральд должен ее избегать или еще как-то выразить негативные чувства. Но он говорил с ней спокойно и ровно, как и со всеми остальными. В его душе царили покой и задумчивость.

Гудрун пришла в его комнату, сгорая от любви. Джеральд был прекрасный и недоступный. Он целовал ее, они занимались любовью. Ей было хорошо с ним. Но он оставался прежним — далеким, светлым, отрешенным. Гудрун хотелось говорить с ним, но мешало все то же — его прекрасное и невинное состояние полной оторванности от действительности. Она чувствовала себя измученной и порочной.

Однако утром Джеральд взглянул на нее с отвращением — в его глазах она увидела ужас и даже ненависть. Гудрун вернулась на прежние позиции. И все же он ничего не предпринимал против нее.

Лерке теперь всегда ее ждал. Маленький скульптор, привыкший к одиночеству, почувствовал, что наконец появилась женщина, которая может что-то ему дать. Он пребывал в постоянном беспокойстве, стремился говорить с ней, ухитрялся всякий раз оказываться рядом. В ее присутствии он становился проницательным и остроумным, его тянуло к ней словно магнитом.

Лерке не считал Джеральда соперником. Тот был непосвященным, аутсайдером. Но все же он вызывал у Лерке неприязнь, потому что был богатым, гордым и красивым. Правда, эти вещи — богатство, высокое социальное положение, физическая красота — были не сущностными. Когда дело касалось такой женщины как Гудрун, он, Лерке, обладал возможностями, какие и не снились Джеральду.

Как мог Джеральд надеяться удовлетворить женщину такого масштаба как Гудрун? Он что, думал, ему поможет гордость, или властная воля, или физическая сила? Лерке знал нужный секрет. Подлинная сила не в том, чтобы бить наотмашь, а в том, чтобы проявлять гибкость и подлаживаться. Он, Лерке, знал толк в вещах, где Джеральд был простофилей. Он проникал в глубины, куда Джеральду со всеми его знаниями путь был закрыт. Джеральд как послушник остался на паперти таинственного храма, каким была эта женщина. Но мог ли он, Лерке, проникнуть в святая святых храма, отыскать там ее сущность и вступить в борьбу — с этой змеей-искусительницей, свернувшейся кольцом в сердцевине жизни?

Чего же все-таки хочет женщина? Одного лишь социального успеха, удовлетворения амбиций в свете, в человеческом обществе? Или союза в любви и добродетели? Хочет ли она «добродетели»? Только дурак мог подумать, что Гудрун этого хочет. Это был бы взгляд постороннего — с улицы. Переступите порог, и вы поймете, что у нее нет никаких иллюзий относительно высшего общества и того, что оно может дать. Внутри же храма ее души была едкая атмосфера коррозии, волнующая чувственная тайна и живое, проницательное, критическое сознание, помогающее понять, насколько уродлив и ужасен мир.

И что же тогда? Неужели одна только слепая страсть может удовлетворить ее в настоящий момент? Нет, она переживет угасание сильного чувства. Столкнулись две несломленные воли, вызвав множество сложных ситуаций, чувство угасает, в ее подсознании идет окончательный анализ неудачного опыта — в то время как внешний вид не меняется, она даже выглядит более сентиментальной.

Однако между двумя людьми — любыми людьми — сфера чувственного опыта ограничена. Достигнутая кульминация в отношениях — уже навсегда, дальнейшего развития нет. Возможно только повторение испытанного, или участникам надо расстаться, или одному подчиниться воле другого, или умереть.

Джеральд проник во все внешние отделы души Гудрун. Он был для нее самым ярким образцом существующего мира, ne plus ultra[181] мужской половины человечества в ее представлении. В его лице она познала мир и отказалась от него. Знакомясь с ним, она была Александром[182] в поисках новых земель. Но новых земель не было, и мужчин больше не было, были только живые существа, маленькие люди, вроде Лерке. С миром она покончила. Оставалась только сокровенная личная тайна, чувства внутри эго, непристойное церковное таинство окончательного распада, мистическая фрикционная деятельность по дьявольскому снижению активности, разложение жизненно важных органов.

Все это Гудрун понимала не разумом, а подсознанием. Она знала, каким будет ее следующий шаг, знала, что будет делать, оставив Джеральда. Его она боялась — он мог ее убить. Но она не хотела быть убитой. Тонкая нить еще связывала ее с ним. Не ее смерть должна поставить точку в их отношениях. Ей было куда расти, ей предстояло многое пережить, познать изысканные ощущения — ей далеко до смерти.

Невероятно изысканных ощущений Джеральд не мог ей дать. Он не затрагивал сокровенных глубин ее души. Но куда не доходили грубые удары Джеральда, с легкостью проникал изящный, вкрадчивый клинок понимания Лерке. Для Гудрун пришло время поменять партнера, перейти в руки искусного мастера. Она знала, что Лерке в глубине души обособлен от всего, для него все одно — земля, рай или ад. Он не признает верности, обязательств. Он одинок и, отрешившись от прочего, поглощен только собой.

Тогда как в душе Джеральда еще не исчезла полностью привязанность к другим, к миру. Это говорило о его ограниченности. Ограничения его связывали, делали borné[183], зависимым от приверженности к добру, справедливости, к цельности, конечной цели. Он никогда бы не согласился, что конечной целью может быть прекрасный и таинственный опыт умирания при сохранившейся воле. И это тоже говорило о его ограниченности.

Когда Гудрун объявила, что Джеральд ей не муж, Лерке возликовал. Скульптор, казалось, парил в воздухе как птица, поджидая, когда лучше опуститься. Хорошо чувствуя момент, он не стал сразу завоевывать Гудрун. Но, повинуясь безусловному инстинкту во мраке своей души, он тайно общался с ней, незаметно для чужих глаз, но достаточно ощутимо для него.

В течение двух дней он продолжал вести с ней разговоры об искусстве, жизни — оба находили в них большое удовольствие. Они расхваливали прошлое, сентиментально, по-детски восхищаясь достижениями ушедших веков. Особенный восторг вызывал у них конец восемнадцатого века, время Гёте и Шелли[184], Моцарта.

Они играли с прошлым, с великими фигурами прошлого, словно разыгрывали партию в шахматы или забавлялись с марионетками, — все для того, чтобы доставить себе удовольствие. Великие люди были куклами, а они двое были за Бога и вели спектакль. Что касается будущего, то о нем они никогда не говорили. Только однажды они хохотали до упаду над придуманной ими пародийной версией гибели мира по вине изобретателя: инженер разработал такую адскую взрывчатую смесь, что она разорвала Землю пополам, и две половинки, к отчаянию землян, поплыли в космосе в противоположных направлениях. Или несколько иной вариант: жители каждой половинки уверены, что именно они избранные, а оставшиеся на другой — грешники и должны быть уничтожены. В результате — конец света. Или страшное видение Лерке: Земля замерзает, все замело снегом — только полярные медведи, песцы и люди, похожие на страшных снежных птиц, выживают в ледяном кошмаре.

Если не считать этих историй, Гудрун и Лерке больше не говорили о будущем. Им больше нравилось придумывать пародийные приключения — трагические или сентиментальные, случавшиеся с марионетками из прошлого. Им доставляло большое удовольствие воссоздавать жизнь Гёте в Веймаре, или жизнь Шиллера, наполненную преданной любовью и бедностью, или Руссо — в его бесконечных метаниях, или Вольтера в Ферне[185], или Фридриха Великого[186], читающего свои стихи.

Они часами говорили о литературе, скульптуре, живописи, развлекая себя историями о Флаксмене[187], Блейке[188], Фюсли[189], они говорили о них с нежностью, а также о Фейербахе[190] и Беклине[191]. Им потребовалась бы целая вечность, чтобы прожить in petto[192] жизни великих художников. Впрочем, они ограничили себя восемнадцатым и девятнадцатым веками.

В разговоре они смешивали разные языки. Основным был французский. В конце большинства фраз Лерке бормотал что-нибудь невразумительное на английском, но выводы делал на немецком. Гудрун каждую фразу старательно доводила до конца на том языке, который избирала. Она получала особое удовольствие от этих бесед. В них была странная, гротескная выразительность, двусмысленность, уклончивость, неопределенность. Ей доставляло почти физическое наслаждение плести словесный узор из разноцветных нитей трех языков.

Оба все время кружили вокруг пламени невысказанного объяснения, но не решались заговорить о личном. Лерке хотел этого, но что-то его сдерживало. Гудрун тоже хотела, но только отложив объяснение на неопределенный срок — ей было жаль Джеральда, она все еще ощущала связь с ним. Но самым плохим было то, что у нее сохранялось сентиментальное сострадание к Джеральду, питаемое воспоминаниями. Из-за того, что между ними было, она чувствовала себя привязанной к нему невидимыми, вечными узами — ведь было между ними что-то, когда он впервые пришел к ней ночью, пришел доведенный до крайности…

У Джеральда постепенно утихла ненависть к Лерке. Он откровенно презирал скульптора, не принимал его всерьез, — за исключением случаев, когда влияние плюгавого человечка на Гудрун носило слишком уж явный характер. То, что от Лерке зависело настроение Гудрун, приводило Джеральда в бешенство.

— Чем тебя покорил этот бездельник? — спросил он озадаченно. Джеральд, с его ярко выраженной мужественностью, не видел в Лерке ничего привлекательного или существенного. Только красота или благородство могут покорить женщину, думал он. Но здесь ничего подобного не было — Джеральд испытывал к немцу отвращение, как к гадкому насекомому.

Гудрун густо покраснела. Таких выпадов она не могла простить.

— Что ты несешь? — воскликнула она. — Боже, какое счастье, что я не вышла за тебя замуж!

Презрительно-насмешливая интонация глубоко ранила Джеральда. Он внезапно замолчал, но потом собрался с духом.

— Ответь мне, только ответь, — повторял он, и в его голосе звучали угрожающие нотки, — ответь, что тебя так очаровало?

— Ничего не очаровало, — произнесла Гудрун голосом оскорбленной невинности.

— Нет, меня не обманешь. Ты очарована этим подлецом и глядишь на него, как кролик на удава, с нетерпением ожидая, когда он тебя проглотит.

Гудрун смотрела на мужчину, сгорая от ярости.

— Не хочу, чтобы обсуждали мою личную жизнь, — сказала она.

— Неважно, хочешь ты или нет, — продолжил Джеральд, — ведь это ничего не меняет: ты готова пасть ниц и целовать ноги маленькому негодяю. И я не собираюсь тебе мешать — пожалуйста, падай на колени, целуй ему ноги. Я просто хочу знать — что тебя покорило? В чем тут дело?

Гудрун молчала, пытаясь справиться с гневом.

— Как ты смеешь говорить со мной в таком тоне? — воскликнула она. — Как смеешь ты, дамский угодник, мужлан? Какие у тебя права на меня?

Побелевшее лицо Джеральда сверкало. Гудрун знала по блеску его глаз, что находится в его власти — волчьей. И сознавая это, ненавидела мужчину с такой силой, что было удивительно, как он еще жив. Мысленно она уже расправилась с ним.

— Дело совсем не в правах, — сказал Джеральд, садясь на стул. Гудрун внимательно следила за всеми его перемещениями. Мужчина двигался скованно, автоматически, словно находился во власти навязчивой идеи, и потому к ее ненависти примешивалось неизбежное презрение. — Дело совсем не в правах, хотя какие-то права у меня есть — помни об этом. Но я хочу знать, всего лишь хочу знать, что заставляет тебя подчиняться этому подонку — скульптору, что заставляет униженно ползать перед ним в грязи? Чего ты добиваешься этим раболепством?

Все это время Гудрун стояла у окна и молча слушала. Потом повернулась к нему.

— Так ты хочешь знать? — Голос Гудрун звучал непринужденно и язвительно. — Хочешь знать, что в нем привлекает? Изволь — он понимает женщин и неглуп. Вот и все.

По лицу Джеральда пробежала улыбка — странная, зловещая, звериная.

— А чье это понимание? — сказал он. — Прыгающей блохи с хоботком? Почему нужно подобострастно стелиться перед блохой?

Гудрун вдруг вспомнила, как Блейк изобразил душу блохи, и попыталась представить ее у Лерке. Блейк тоже любил клоунаду. Но надо было отвечать Джеральду.

— А тебе не кажется, что мир блохи более интересен, чем мир дурака? — спросила она.

— Дурака! — повторил он.

— Дурака, напыщенного дурака — dummkop[193], — прибавила Гудрун немецкое слово.

— Хочешь сказать, что я дурак? — спросил Джеральд. — Что ж, лучше быть дураком, чем блохой.

Гудрун взглянула на него. Тупое, слепое упрямство мужчины опутало душу, оно ее связывало.

— Ты выдал себя последней фразой, — сказала она.

Джеральд сидел, ничего не понимая.

— Я скоро уеду, — вырвалось у него.

Гудрун повернулась к нему лицом.

— Запомни, я от тебя полностью независима. Полностью. Ты устраиваешь свои дела, я — свои.

Джеральд взвесил сказанное.

— Хочешь сказать, что с этой минуты мы — чужие?

Она молчала, залившись краской. Он загнал ее в ловушку, поймал за руку. Гудрун резко повернулась к нему.

— Чужими мы не будем никогда. Но если тебе захочется уйти, знай — ты абсолютно свободен. Никак не соизмеряй это со мной.

Даже такого слабого намека на то, что она все еще нуждается, в нем и зависит от него, было достаточно, чтобы разбудить в нем страсть. Пока он сидел, его тело испытало превращение — горячий, расплавленный поток непроизвольно поднимался по венам. Джеральд внутренне застонал от такого рабства, хотя в сущности оно ему нравилось. Он посмотрел на Гудрун не вызывающим сомнений взглядом — он ждал ее.

Она тут же все поняла, испытав при этом дрожь холодного отвращения. Как мог он смотреть на нее таким откровенным, горячим, зовущим взглядом, как мог надеяться — даже теперь? Разве того, что они наговорили друг другу, не достаточно для того, чтобы их пути навсегда разошлись! А он все-таки надеялся — наэлектризованный, возбужденный, — что она придет к нему.

Смутившись, она, глядя в сторону, сказала:

— Если что-то изменится в моей жизни, я скажу тебе…

И с этими словами вышла из комнаты.

Джеральд продолжал сидеть, переживая очередной приступ разочарования, — оно, казалось, постепенно разрушало его рассудок. Но в подсознании еще сохранялось терпение. Довольно долго он сидел, ничего не сознавая, потом встал, спустился вниз и сел играть в шахматы с одним из студентов. Его лицо было открытым и ясным, чистым и laisser-aller[194], это больше всего беспокоило Гудрун, она испытывала страх и потому еще сильнее его ненавидела.

Вскоре после этого Лерке, никогда не задававший вопросов о личной жизни, поинтересовался ее семейным положением.

— Так вы не замужем? — спросил он.

Гудрун посмотрела ему в глаза.

— Вовсе нет, — кратко ответила она.

Лерке рассмеялся — от смеха лицо его странно сморщилось. Тонкая прядь волос упала ему на лоб. Гудрун обратила внимание, что кожа у него очень смуглая — и на кистях рук, и на запястьях. Руки казались очень цепкими. Он напомнил ей дымчатый топаз — светло-коричневый и прозрачный.

— Хорошо, — отозвался Лерке.

Однако ему потребовалось собрать все свое мужество, чтобы продолжить:

— Миссис Беркин ваша сестра?

— Да.

— А она замужем?

— Замужем.

— И у вас живы родители?

— Да, — ответила Гудрун. — Родители живы.

И она вкратце рассказала ему о себе. Лерке выслушал ее внимательно, с неподдельным интересом.

— Вот как! — воскликнул он с некоторым удивлением. — А мистер Крич что, очень богат?

— Да, он богатый человек, крупный шахтовладелец.

— И как давно длится ваша дружба?

— Несколько месяцев.

Последовало молчание.

— Я изумлен, — продолжил Лерке через какое-то время. — Всегда думал, что англичане эмоционально холодные люди. А что вы собираетесь делать, когда уедете отсюда?

— Что я собираюсь делать? — повторила Гудрун.

— Да. Вам нельзя возвращаться в школу. Ни в коем случае, — он передернул плечами, — это исключено. Предоставьте это canaille[195] — они ни на что другое не способны. Вы же — не мне вам говорить — необыкновенная женщина, eine seltsame Frau[196]. И нечего это отрицать или подвергать сомнению. Вы действительно оригинальная женщина, так зачем вам жить как все, вести заурядную жизнь?

Гудрун, вся пунцовая, сидела, разглядывая руки. Ей были приятны слова Лерке, произнесенные без всякой патетики, о том, что она необыкновенная женщина. И это была не лесть: по своей природе он слишком самоуверенный и беспристрастный. Точно так же Лерке мог назвать необыкновенной какую-нибудь скульптуру, если так думал.

Ей доставило большое удовольствие услышать такое именно от него. Другие старались, напротив, все и всех уравнять, привести к общему знаменателю. В Англии считалось шикарным выглядеть как все. Она испытала облегчение, что ее признали необыкновенной. Значит, ей не надо волноваться по поводу общественных стандартов.

— Но у меня совсем нет денег, — сказала Гудрун.

— Ах, деньги! — воскликнул Лерке, пожимая плечами. — Взрослый человек всегда их достанет. Это у молодых денег нет. Не думайте о деньгах — они придут к вам сами.

— Так уж и придут? — рассмеялась Гудрун.

— Обязательно. Да и Джеральд вас субсидирует, если попросить…

Гудрун густо покраснела.

— У кого угодно — только не у него, — с трудом проговорила она.

Лерке пристально взглянул на женщину.

— Прекрасно, — сказал он. — Значит, у кого-то еще. Но не возвращайтесь в Англию, в эту вашу школу. Простите, но это глупо.

Они снова помолчали. Лерке боялся предложить женщине ехать с ним, он даже не был до конца уверен, что хочет ее, она же боялась, что он ее позовет. Он тщательно оберегал свою независимость и очень осторожно кого-то впускал в свою жизнь — даже на день.

— Пожалуй, единственное место, куда я могу поехать, это Париж, — прикинула Гудрун, — но я там долго не выдержу.

Она подняла широко раскрытые глаза на Лерке. Тот отвел взгляд и опустил голову.

— В Париж не надо! — отмел он этот вариант. — Чем выбирать между religion d’amour[197], последним «измом» и очередным возвращением к Иисусу, лучше кататься весь день на карусели. Поезжайте в Дрезден. У меня там студия, я дам вам работу — это будет несложно. Я не видел ваших вещей, но я верю в вас. Поезжайте в Дрезден — там приятно жить, лучшего от города и ждать не приходится. В нем есть все — нет только парижского легкомыслия и мюнхенского пива.

Лерке сидел и невозмутимо смотрел на нее. Гудрун особенно нравилось, что он говорит с ней прямо и просто, как с самим собой. Товарищ по искусству, друг — такое у нее впервые.

— В Париже я болен, — продолжал скульптор. — Бр-р — l’amour[198]. Отвратительно. L’amour, l’amore, die Liebe[199] — она мне внушает отвращение на всех языках. Женщины и любовь — что может быть утомительнее! Скука!

Гудрун почувствовала легкую обиду. С другой стороны, она сама думала так же. Мужчины и любовь — что может быть утомительнее!

— Согласна с вами, — сказала она.

— Скука! — повторил он. — Разве важно, какую шляпу я надену сегодня? То же самое и с любовью. Мне шляпа совсем не нужна — только для удобства. И любовь мне нужна для удобства. Вот что я скажу вам, gnädige Frau, — он наклонился к ней — и вдруг сделал нетерпеливый, странный жест, словно что-то отбрасывал, — gnädige Fräulein, впрочем, неважно — вот что я вам скажу: я отдал бы все, все, всю отпущенную мне любовь за дружеское интеллектуальное общение… — Его глаза мерцали темным, порочным светом. — Вы понимаете? Неважно, сколько ей будет лет — хоть сто или тысяча — все равно, лишь бы она понимала. — Он резко, как-то даже со щелчком захлопнул глаза.

И вновь Гудрун ощутила слабую обиду. Он что, не считает ее красивой? Неожиданно она рассмеялась.

— Придется подождать лет восемьдесят, чтобы вам понравиться, — сказала она. — Я, наверное, страшно уродлива?

Лерке вдруг взглянул на нее критическим, оценивающим взглядом художника.

— Вы красивы, — сказал он, — и это мне приятно. Но дело не в этом — не в этом, — воскликнул он с жаром, чем польстил ей. — Главное — вы умны, наделены интеллектом. Что до меня — я коротышка, chétif[200], незначительный человек. Так что не требуйте, чтобы я стал сильным и красивым. Но мое эго, — он почему-то приложил пальцы ко рту, — мое эго ищет возлюбленную, и мое эго хочет, чтобы ею были вы — достойная единомышленница.

— Да, я понимаю, — отозвалась Гудрун.

— А что до остального, так называемой amour, — он резко махнул рукой в сторону, словно отбрасывал что-то ненужное, — это все неважно, совсем неважно. Разве имеет значение, буду я пить вечером белое вино или вообще не буду пить? Нет, не имеет. Так же и любовь, amour, baiser[201]. Будет или не будет, soit ou soit[202], сегодня, завтра или никогда — безразлично, не имеет никакого значения — не больше, чем белое вино.

В конце этого краткого монолога Лерке как-то странно, в экзальтированном отрицании, резко мотнул головой. Гудрун внимательно следила за ним. Она побледнела.

Неожиданно она подалась вперед и схватила его руку.

— Вы правы, — ее голос звучал громко и пылко, — я тоже так думаю. Главное — понимание.

Лерке бросил на нее украдкой почти испуганный взгляд. И несколько угрюмо кивнул. Гудрун, не дождавшись ответной реакции, отпустила руку мужчины. Воцарилось молчание.

— Понимаете ли вы, — вдруг произнес он, глядя на нее темными глазами знающего себе цену пророка, — что наши судьбы — моя и ваша — будут идти рядом до тех пор, пока… — он внезапно прервал речь, состроив гримасу.

— До каких пор? — спросила Гудрун спокойно, хотя губы ее побелели: она была слишком чувствительна к мрачным прогнозам. Лерке только покачал головой.

— Не знаю, — сказал он. — Не знаю.

Джеральд не возвращался с лыжной прогулки до самых сумерек, он не пил кофе с пирожными, которые Гудрун заказала в четыре часа. Снег был великолепный. Джеральд долго катался один в горах, он взобрался высоко, так высоко, что видел горный перевал в пяти милях от гостиницы и Мариенхютте — утопающий в снегах отель на вершине перевала, видел и глубокую долину с затянутыми сумраком соснами. Этим путем можно вернуться домой, но такая перспектива вызвала у него тошноту. Можно съехать на лыжах вниз и оказаться на старой Имперской дороге, проходившей ниже перешейка. Но зачем ему дорога? Все восставало в нем при мысли снова оказаться в обществе людей. Он должен остаться в снегах навсегда. Как хорошо одному здесь на высоте — легко скользить на лыжах, совершать большие переходы, проноситься мимо темных скал, разрисованных сверкающими снежными узорами.

Однако он чувствовал, как сердце его леденеет. Непривычное состояние терпения и незлобивости, не покидавшее его несколько дней, уходило, а это означало, что он снова станет добычей чудовищных страстей и адских мук.

И вот он, выжженный снегом и отчужденный от всего, неохотно спустился к временному пристанищу — домику, стоявшему как бы в воротах, разделяющих горных великанов. Окна светились желтым светом, и он непроизвольно сдерживал шаг, изо всех сил желая, чтобы можно было не возвращаться сюда, не видеть этих людей, не слышать шума голосов, не ощущать воздействия чужеродных влияний. Джеральд был настолько обособлен от всего, что казалось — сердце его в вакууме или футляре из чистого льда.

Как только он увидел Гудрун, что-то екнуло в его душе. Она была величественна и прекрасна, любезно и ласково улыбалась немцам. Неожиданно острое желание ее убить пронзило Джеральда. Убийство доставит ему потрясающее чувственное наслаждение. Весь вечер его мысли были поглощены снегом и этим страстным желанием. Оно не покидало его ни на мгновение — да, это будет великолепный конец, он задушит ее, выдавит из нее всю жизнь до последнего вздоха, и она будет лежать неподвижная, тихая, навеки успокоившаяся — нежное тело, затихшее у него в руках, мертвое тело. Тогда она навсегда будет принадлежать ему — прекрасный финал.

Гудрун не догадывалась о его чувствах — он выглядел спокойным и дружелюбным, как обычно. Его любезное обращение со всеми даже породило в ней ярость.

Она вошла в комнату, когда Джеральд уже раздевался. Гудрун не заметила в обращенном на нее взоре яркую вспышку неприкрытой ненависти. Она стояла в дверях, держа позади руку.

— Джеральд, я решила не возвращаться в Англию, — сказала она с оскорбительной беспечностью.

— О-о, — отозвался он, — а куда же ты едешь?

Но Гудрун не ответила на его вопрос. Она решила просто объявить о своем решении и не хотела вносить в информацию ничего лишнего.

— Не вижу смысла возвращаться, — продолжила она. — Между нами все кончено…

Гудрун остановилась, думая, что Джеральд захочет что-то сказать. Но он молчал. А про себя говорил: «Кончено ли? Думаю, да. Но это еще не финал. Нужно поставить точку. Должно быть заключение, настоящий конец».

Однако вслух он ничего не сказал.

— Что было — то было, — продолжила она. — Я ни о чем не жалею. Надеюсь, и ты тоже…

Гудрун ждала его реакции.

— О, я ни о чем не жалею. — Джеральд был на удивление сговорчив.

— Тогда все хорошо, — сказала она, все хорошо. Значит, никто не в обиде.

— Как и должно быть, — заключил он, не задумываясь.

Гудрун помолчала, собираясь с мыслями.

— Наша попытка оказалась неудачной. Но все может получиться где-то еще.

Гнев вспыхнул и погас в его крови. Похоже, она сознательно злит его, подстрекает. Почему она это делает?

— Попытка чего? — спросил Джеральд.

— Стать любовниками, полагаю, — несколько озадаченно ответила она — слишком уж тривиально все звучало.

— Значит, наша попытка стать любовниками потерпела неудачу? — повторил он ее фразу.

А про себя подумал: «Надо убить ее сейчас. Мне осталось только одно — убить ее». Сильное, нестерпимое желание разделаться с ней разрывало ее. Гудрун ничего не заметила.

— А разве не так? — спросила она. — Думаешь, мы добились успеха?

И снова оскорбление от легкомысленного вопроса огнем пробежало по его жилам.

— В наших отношениях было нечто позитивное, — заметил он. — Из них могло что-то выйти.

Джеральд замолк, так и не закончив мысль. Ведь он сам не верил в то, что собирался сказать. Ничем хорошим их отношения кончиться не могли.

— Нет, — возразила Гудрун, — ты не можешь любить.

— А ты? — спросил он.

Большие, полные мрака глаза были устремлены на него, как две темные луны.

— Я не могла любить тебя.

Ослепительная вспышка обожгла его мозг, дрожь прошла по телу. Пламя охватило сердце. Сознание переместилось в запястья, ладони. Джеральд стал одним слепым, необузданным желанием — убить. Он с трудом сдерживал руки — они не успокоятся, пока не сомкнутся на ее шее.

Джеральда выдало хитрое, довольное выражение, появившееся на его лице, когда тело уже рвалось к женщине. Гудрун пулей вылетела в коридор. В одно мгновение она оказалась в своей комнате и заперлась на ключ. Она была охвачена страхом и в то же время верила в себя. Сознавала, что ее жизнь висит на волоске, и верила, что он не оборвется. Гудрун знала, что сумеет перехитрить Джеральда.

Стоя в комнате, она дрожала от волнения и необычного возбуждения. Она сумеет его перехитрить. Разум и присутствие духа никогда ее не подводили. Но теперь Гудрун знала: то будет битва не на жизнь, а на смерть. Малейшая ошибка — и она погибла. Гудрун переживала странное возбуждение, как будто могла упасть с большой высоты, но не смотрела вниз и потому не испытывала страха.

«Послезавтра я уеду», — сказала она себе.

Ей только не хотелось, чтобы Джеральд думал, что она боится его и потому сбегает. На самом деле Гудрун его не боялась. Он не посмеет применить силу на людях. Но даже в физическом плане она не боялась его. Ей хотелось, чтобы он это понял. Если она докажет Джеральду, что не испытывает перед ним — что бы он ни предпринимал — никакого страха, если она это докажет, то сможет расстаться с ним навсегда. Но пока поединок между ними — и жестокий поединок — продолжался. Ей надо быть уверенной в себе. Какие бы ужасы ни пришлось пережить, Джеральду не удастся запугать ее или сломить. Он не сможет устрашить ее или подчинить, у него нет никаких прав на нее; она будет отстаивать это до тех пор, пока не убедит самого Джеральда. Как только ей удастся доказать, что так оно и есть, она навсегда освободится от него.

Но пока она ничего не доказала — не только ему, но и себе. И это их связывало. Она была связана с ним, она не могла жить вдали от него. Гудрун сидела в постели плотно укутанная и много часов подряд думала о своей жизни. Похоже, ей никогда не разобраться в этом хороводе мыслей.

«Он никогда не любил меня по-настоящему, — говорила она себе. — Нет, не любил. Ему хочется, чтобы каждая новая женщина влюблялась в него. Это происходит помимо его воли. Но дело обстоит именно так: каждую женщину он пытается обворожить, демонстрирует перед ней свою неотразимую мужскую привлекательность, — ему необходимо, чтобы пределом ее мечтаний было заполучить его в любовники. То, что он якобы не замечает женщин, — всего лишь часть игры. Он всех их видит. Ему надо было родиться петухом, чтобы красоваться перед пятью десятками курочек, быть их полновластным господином. Надо сказать, мне совсем не нравится, как он играет роль Дон Жуана, — роль донны Жуаниты удалась бы мне в миллион раз лучше. Джеральд наводит на меня тоску. Его мужественность угнетает. Нет ничего скучнее, глупее и самодовольнее этой пресловутой мужественности. Безмерное тщеславие таких мужчин смехотворно — мелкие задаваки.

Все они одинаковы. Взять хоть Беркина. Мужчины поражены самодовольством — вот и все. Их тщеславие не может скрыть смехотворную ограниченность и внутреннюю пустоту.

Лерке в тысячу раз значительнее. У Джеральда узкое сознание — он в тупике. Мелет зерно на старой мельнице. Но на тех жерновах уже нет зерна. Он мелет впустую. Говорит одно и то же, верит в одно и то же, делает одно и то же. Бог мой, тут и у ангела не хватит терпения.

Я не преклоняюсь перед Лерке, но он хотя бы свободная личность. Не помешан на мужественности. Не ворочает жернова старых мельниц. А меня начинает мутить, стоит мне подумать о Джеральде и его работе — этих конторах в Бельдовере и шахтах. Что мне до всего этого и до Джеральда, считающего себя прирожденным любовником! Да он нисколько не лучше самодовольного фонарного столба! Ох уж эти мужчины с их вечной работой, вечными мельницами, перемалывающими пустоту. Как скучно, невероятно скучно! Как могло случиться, что я вообще воспринимала его серьезно.

По крайней мере в Дрездене ничего этого не будет. Там много интересного! Можно побывать на выступлениях гимнастов, послушать немецкую оперу, посетить немецкие театры. Любопытно влиться в жизнь немецкой богемы. Лерке — художник, свободный человек. Главное — оказавшись там, от многого спасешься — от бесконечных, утомительных вульгарных действий, вульгарных фраз, вульгарных состояний. Я не обманываю себя — эликсира жизни в Дрездене я не найду. Это понятно. Но я не буду среди людей, у которых свои дома, дети, свой круг знакомых, свое это, свое то. Меня будут окружать люди, которые не владеют вещами, не собственники — у них нет домов, слуг, у них нет положения, статуса, степени, постоянного круга знакомых. Боже, от этих колесиков внутри механических людей голова идет кругом, в ней звучит тиканье часов — мертвое, монотонное, бессмысленное тиканье, оно может довести до безумия. Как я ненавижу такую жизнь, как я ее ненавижу! Ненавижу всех этих джеральдов, которые не могут предложить ничего другого.

Шортлендз! Боже! Как можно прожить там одну неделю, потом еще одну, третью…

Нет, и думать не хочу — это уж слишком…»

Мысль ее прервалась, скованная ужасом, — такого Гудрун не могла вынести.

Ей было невыносимо думать о механической череде дней, ad infinitum, день за днем, от этого сердце ее учащенно забилось, казалось, приближается безумие. Ужасная привязанность к бегу времени, перемещению стрелок, вечной круговерти часов и дней — нет, об этом и помыслить невозможно. И не было выхода — никакого.

Гудрун почти хотела, чтобы рядом оказался Джеральд и отвлек ее от этих кошмарных мыслей. Она лежала одна в комнате и ужасно страдала от натиска этих жутких часов с бесконечным тик-так. Вся жизнь, вся человеческая жизнь сводится к этому: тик-так, тик-так, тик-так, потом бой часов и опять — тик-так, тик-так и движение часовых стрелок.

Джеральд не смог спасти ее от этого. Он, его тело, движения, его жизнь — были тем же тиканьем, тем же кружением по циферблату, ужасным механическим движением вокруг диска. А его поцелуи, объятья… Она так и слышала: тик-так, тик-так.

Ха-ха, засмеялась про себя Гудрун — она была так напугана, что не решалась смеяться открыто — это знание сродни безумию.

Тут в ее голове мелькнула мысль: очень ли она удивится, если, проснувшись, обнаружит, что поседела. Часто она прямо физически ощущала, что из-за невыносимой тяжести в мыслях и чувствах ее волосы становятся седыми. Но они были такими же темными, как всегда, а сама она со стороны казалась цветущей женщиной.

Наверное, она и была здоровой. Наверное, только могучее здоровье позволяло ей видеть истину. Будь она больной, у нее были бы иллюзии, разыгрывалась фантазия. У нее же иллюзий не было. Она должна видеть и знать — и никогда не поддаваться фантазиям. Никаких иллюзий. Вот она стоит — перед циферблатом жизни. Даже если и отвернется — как, скажем, на вокзале, чтобы посмотреть, что продается в книжном киоске, — то и тогда спиной будет видеть часы, огромный белый циферблат. Тщетно листала она страницы книг или лепила статуэтки из глины. На самом деле она не читала. И не лепила. Она следила, как стрелки часов передвигаются по неизменному, механическому, однообразному лику времени. Она никогда по-настоящему не жила — только наблюдала. Можно сказать, она сама была маленьким часовым механизмом, заведенным на двадцать четыре часа и стоящим перед огромными часами вечности — вроде Достоинства и Бесстыдства или Бесстыдства и Достоинства.

Такая картина позабавила Гудрун. Ее лицо, и правда, напоминало часовой циферблат — округлое, бледное и бесстрастное. Она уже собиралась встать и удостовериться в этом, посмотрев в зеркало, но мысль о том, что она увидит там вместо лица циферблат, так ее испугала, что она поспешила переключиться на что-то другое.

Ну почему не найдется человек, который будет добр к ней? Он обнял бы ее, прижал к груди и подарил сон — невинный, глубокий, исцеляющий. Почему нет того, кто бы обнял ее и держал в руках, даря безопасный и крепкий сон? Она так мечтала о сладком, спокойном сне. Во сне она чувствовала себя такой незащищенной. Не расслабленной, а как бы раскрытой, уязвимой. Как можно выносить это постоянное напряжение, вечное напряжение!

Джеральд! Могли он ее убаюкать? Ха! Его самого надо убаюкивать — бедного Джеральда. Только это ему и нужно. С ним ее ноша была еще тяжелее, бремя бессонницы непереносимым. Он добавлял усталости в ее ущербные ночи, неполноценный сон. Возможно, он даже крал ее сон. Возможно, так и было. Потому и преследовал ее, как голодный ребенок, требующий грудь. Возможно, в этом разгадка его страсти, его неутоляемого желания — просто он не мог без нее заснуть, получить желанный отдых.

И что тогда? Разве она его мать? Разве она хотела получить в любовники дитя, чтобы нянчить его по ночам! Она презирает его, она презирает его — ожесточала себя Гудрун. Этот Дон Жуан — малыш, плачущий по ночам.

О-о, как ненавидела она этого ревущего ребенка. Убила бы с радостью. Задушила бы и закопала, как сделала Хетти Соррелл. Несомненно, ребенок Хетти плакал по ночам — дитя, живущее в Артуре Донниторне, не давало ей спать. Ха! Эти Артуры Донниторны, Джеральды нашего мира. Такие мужественные днем — ночью же плаксивые младенцы. Пусть они станут механизмами, пусть! Пусть превратятся в инструменты, безупречные машины, абсолютную волю, пусть работают, как часовые механизмы, вечно двигаясь по кругу. Пусть они станут такими, пусть работа полностью их поглотит, сами они превратятся в хорошо отлаженные части огромной машины, а вечная повторяемость навеет на них сон. Пусть Джеральд руководит своей фирмой, получает удовлетворение, какое может испытывать тачка, — та весь день ходит взад-вперед по рельсам; Гудрун сама это видела.

Тачка — с одним скромным колесом — единица измерения фирмы. Потом идет тележка — с двумя колесами; грузовик — с четырьмя; вспомогательный двигатель — с восьмью; подъемник — с шестнадцатью и так далее, пока дело не доходит до шахтера — у него в распоряжении тысяча колес, у электрика — три тысячи, у управляющего — двадцать тысяч, у главного управляющего — сто тысяч колес, работающих на его авторитет, и наконец у Джеральда — миллион колес, винтиков и валов.

Бедный Джеральд, какое огромное количество механизмов участвует в создании его облика! Его устройство сложнее хронометра. Но как же это утомительно! Господи, как утомительно! Хронометр или бительная машина — при мысли о них ее душа погибала от скуки. Так много колес — и все нужно принять в расчет, рассмотреть, пересчитать! Довольно — есть же конец человеческой склонности все усложнять. Или его нет?

Джеральд тем временем сидел в своей комнате и читал. Когда Гудрун ускользнула, он остался, оцепеневший, с разумом, помутившимся от неудовлетворенного желания. Около часа он сидел на кровати — обрывки связных мыслей и картин то всплывали в его сознании, то исчезали. Он не шевелился и долгое время сидел неподвижно, уронив голову на грудь.

Придя в себя, Джеральд осознал, что ложится в постель. Ему было холодно. Вскоре он уже лежал в темноте.

Однако темноту он не смог долго вынести. Плотный мрак сводил его с ума. Поэтому он встал и зажег свет. Некоторое время он просто сидел, глядя перед собой. Он не думал о Гудрун, он вообще ни о чем не думал.

Потом неожиданно поднялся и пошел вниз за книгой. Всю жизнь он боялся, что наступит время, когда он не сможет ночами спать. Джеральд понимал, что такого не выдержит: проводить бессонные ночи, в отчаянии следя за часами, — непосильно для него.

Итак, он, неподвижный как статуя, сидел в кровати и читал — час, другой. Обостренный разум быстро проглатывал страницу за страницей, тело же оставалось бесчувственным. В таком полубессознательном состоянии Джеральд читал всю ночь до утра, и только тогда, измученный, чувствуя отвращение ко всему на свете, а больше всего к себе, заснул на два часа.

Проснувшись, тут же встал — отдохнувший и полный энергии. Гудрун почти не говорила с ним, только за кофе предупредила:

— Я уезжаю завтра.

— Думаю, ради приличия стоит вместе доехать до Инсбрука? — предложил Джеральд.

— Пожалуй, — согласилась она.

Гудрун произнесла это между двумя глотками кофе. У Джеральда вызвало отвращение, что это слово она произнесла на вдохе. Он поспешил поскорее отойти от нее.

Уладив дела с отъездом, Джеральд взял с собой кое-что из еды и отправился на длительную лыжную прогулку. Хозяину гостиницы он сказал, что, возможно, поднимется до Мариенхютте или, в крайнем случае, до деревушки, расположенной ниже.

Для Гудрун весь этот день был полон радужных надежд, как бывает весной. Она чувствовала, что приближается ее освобождение, в ней бурлила новая жизнь. Гудрун доставляло удовольствие неспешно укладывать вещи, она часто отрывалась от этого занятия, чтобы полистать книги, примерить платье или посмотреться в зеркало. Она знала, что в ее жизни грядут перемены, и была этому рада, как ребенок. Со всеми она была любезна и мила, излучала счастье и красоту. Но под этим таилась сама смерть.

Днем она вышла погулять с Лерке. Завтрашний день представлялся ей весьма туманно. Именно это доставляло ей особое удовольствие. Она могла вернуться в Англию с Джеральдом, могла уехать с Лерке в Дрезден, могла наконец отправиться в Мюнхен к подруге. Завтра могло произойти всякое. А сегодня она стояла на белом, снежном, искрящемся пороге, за которым открывались самые разные перспективы. Разные — в этом для нее таилось особое очарование, восхитительный, радужный, неясный шарм — чистой воды иллюзия. Ведь неизбежной была смерть, и ничего, кроме нее, не было возможно.

Гудрун не хотелось, чтобы существовал некий жесткий вариант, при котором события приняли бы определенный поворот. Хорошо бы завтра, во время поездки, в ее жизни произошло непредвиденное событие или вмешалась некая сила и унесла ее в совершенно новом направлении. Так что, хотя ей хотелось выйти последний раз на снег и погулять с Лерке, она не собиралась быть при этом серьезной или деловитой.

Но и в самом Лерке тоже не было никакой серьезности. Коричневая вельветовая шапочка со свисающими ушами — голова в ней выглядела круглой, как каштан; прядь тонких черных волос, ниспадающая на большие темные глаза эльфа; блестящая, тонкая, смуглая кожа; мелкие черты лица — когда он гримасничал, кожа скручивалась мелкими морщинками; в нем было что-то от мальчишки и от летучей мыши. В зеленой суконной куртке он выглядел chétif и хилым и всей своей фигурой разительно отличался от остальных.

Лерке взял для них небольшие сани, и они пустились в путь, с трудом пробираясь сквозь слепящий снег, который обжигал уже привыкшие к суровым условиям лица. Их смешили собственные остроты, каламбуры, игра слов. Фантазии были для них реальностью, они были счастливы, перекидываясь цветными мячиками острот и аллюзий. Их натуры расцветали в этом взаимодействии, они наслаждались невинной игрой. Им хотелось и собственные отношения удержать на уровне игры — такой чудесной игры.

К санному спорту Лерке не относился серьезно. Он не вкладывал в него столько пыла и напряжения, как Джеральд. Это как раз и нравилось Гудрун. Она устала, ох, как устала от одержимости Джеральда физической активностью. Лерке почти не управлял санями, они неслись с горы весело, как подгоняемый ветром лист, и когда на повороте свалились в снег, то он, увидев, что оба выбрались из сугроба невредимыми, тут же снова стал смеяться и шалить, как эльф. Гудрун не сомневалась: если он будет в ударе, то станет и в аду отпускать игривые шуточки. Эта мысль ее развеселила. Такое поведение поднимало над унылой повседневностью, однообразием существования.

Не замечая времени, они весело и беззаботно резвились, пока солнце не пошло под уклон. Вдруг, когда сани, опасно развернувшись в конце спуска, остановились, Лерке сказал:

— Подождите! — И вытащил неизвестно откуда флягу-термос, коробку с печеньем и бутылку шнапса.

— О, Лерке, — воскликнула Гудрун. — Какая вдохновенная мысль! Можно только сказать — comble de joie[203]! А из чего шнапс?

— Heidelbeer[204], — ответил он.

— Не может быть! Из черники, что растет под снегом. Да напиток и выглядит так, будто его гнали из снега.

Ты чувствуешь, — Гудрун принюхалась, — как пахнет черникой? Как чудесно! Так и кажется, что ее запах доносится из-под снега.

Она легонько топнула ножкой. Лерке опустился на колени, присвистнул и приложил ухо к снегу. Его глаза озорно блеснули.

— Ха-ха! — рассмеялась Гудрун — она оживилась от такой необычной реакции на ее сумасбродные речи. Лерке всегда ее дразнит, смешит. Но его насмешки еще более абсурдны, чем ее сумасбродства, и потому остается только смеяться и чувствовать себя раскрепощенной.

Она слышала, как их голоса — ее и его — серебряными колокольчиками звенят на морозном, неподвижном воздухе в сгущавшихся сумерках. Как замечательно, как необыкновенно находиться в этом серебристом уединении вдвоем!

Гудрун сделала глоток горячего кофе — теперь тонкий кофейный аромат вился в морозном воздухе рядом с ними — так пчелы вьются вокруг цветов. Потом отхлебнула немного шнапса и приступила к холодному и нежному сливочному печенью. Как все вкусно! В снежном безмолвии и приближавшейся темноте обострялись и вкус, и обоняние, и слух.

— Вы едете завтра? — наконец спросил Лерке.

— Да.

Наступила тишина, когда кажется, что белое звенящее безмолвие набирает силу и вечер растет, дотягиваясь до бесконечности, которая оказывается совсем рядом.

— Wohin[205]?

Он задал вопрос — wohin? Куда? Wohin? Какое красивое слово! Ей не хотелось отвечать. Пусть оно звучит вечно.

— Не знаю, — ответила Гудрун, улыбаясь.

Лерке уловил ее улыбку.

— Никогда не знаешь, — сказал он.

— Никогда не знаешь, — повторила она.

Последовало молчание, во время которого Лерке поедал печенье со скоростью кролика, грызущего капусту.

— Но куда хотя бы куплен билет? — рассмеялся он.

— Боже! — воскликнула Гудрун. — Ведь нужен билет!

Это был удар ниже пояса. Она представила, как стоит у окошка кассы на станции. Но тут пришла утешительная мысль. И Гудрун вздохнула с облегчением.

— Но ехать-то не обязательно, — воскликнула она.

— Конечно, нет!

— Я хочу сказать, что совсем не обязательно ехать именно туда, куда куплен билет.

Эта мысль поразила его. Наличие билета вовсе не означает, что ты должен ехать до станции назначения. Поездку можно прервать. В каком-то месте. Это идея!

— Тогда берите билет до Лондона, — предложил Лерке. — Туда точно не стоит ехать.

— Согласна, — сказала Гудрун.

Он налил немного кофе в крышку от термоса.

— Вы не скажете мне, куда поедете на самом деле? — спросил он.

— Да я и сама не знаю, — ответила Гудрун. — Куда ветер подует.

Лерке насмешливо посмотрел на нее, потом надул щеки, как Зефир[206], дующий с севера.

— Ветер дует в сторону Германии, — объявил он.

— Похоже на то, — рассмеялась Гудрун.

Вдруг они осознали, что рядом с ними смутно белеет человеческая фигура. Это был Джеральд. Сердце Гудрун бешено заколотилось, ее охватил страх. Она встала с санок.

— Мне сказали, где вы. — В молочных сумерках голос Джеральда звучал как приговор.

— Дева Мария! Вы явились как призрак, — воскликнул Лерке.

Джеральд не удостоил мужчину ответом. Его присутствие здесь было неестественным и призрачным.

Лерке встряхнул фляжку, потом перевернул ее — на снег скатилось несколько капель.

— Ничего! — сообщил он.

Джеральд видел несуразную фигурку немца ясно и отчетливо — как в полевой бинокль. Эта фигурка вызывала в нем отвращение, ему хотелось, чтобы ее не было.

Лерке потряс коробку с печеньем.

— Печенье еще есть, — сказал он.

И потянувшись с саней к стоявшей рядом Гудрун, протянул ей коробку. Пошарив там, она взяла одно печенье. Лерке уже собирался передать коробку Джеральду, но тот решительным взглядом отсек эту попытку, и Лерке неловко отложил коробку в сторону. Потом взял в руки небольшую бутылочку и посмотрел ее на свет.

— Шнапс еще остался, — сказал он себе.

И неожиданно, галантно приподняв бутылку, он странным, гротескным движением склонился к Гудрун со словами:

— Gnädige Fräulein, wohl[207]…

Раздался звучный удар — бутылка отлетела в снег. Лерке отпрянул от неожиданности, всех троих сотрясала дрожь.

Лерке повернулся к Джеральду с дьявольской усмешкой на загорелом лице.

— Хороший удар! — В язвительном голосе немца звучала ярость. — C’est le sport, sans doute[208].

В следующее мгновение он уже сидел в нелепой позе в снегу, сбитый мощной рукой Джеральда, — удар пришелся в самый висок. Но Лерке собрался с силами, встал и, пошатываясь, посмотрел другому мужчине в глаза. Тело немца было слабым, хлипким, но глаза горели дьявольским огнем.

— Vive le héros, vive…[209]

Но тут голос его оборвался — кулак Джеральда, мелькнув темной молнией, нанес новый удар, и Лерке рухнул как подкошенный.

Но тогда вперед выступила Гудрун. Сжав руку в кулак, она с силой ударила Джеральда в лицо и в грудь.

Ему показалось, что разверзлось небо, — так он был потрясен. Душа его широко, очень широко распахнулась в изумлении, ощущая боль. А потом внутри у него что-то засмеялось, и он повернулся, расправляя мощные руки и намереваясь исполнить наконец свое заветное желание.

Он обхватил шею Гудрун руками — безжалостными, властными руками. Как прекрасна эта шея, как нежна, — плохо только, что в ней бьется жизнь. Вот ее надо уничтожить, и он может это сделать. Какое блаженство! Какое блаженство, какое удовлетворение! Чистая волна радости наполнила его душу. Он следил, как сознание покидает высокомерное лицо, как закатываются глаза. Какой уродливой она стала! Наконец завершенность, наконец удовлетворение! Как хорошо, о, как хорошо, Бог даровал ему вознаграждение! Он не обращал внимания на ее сопротивление, даже не сознавал этого. Борьба была всего лишь оборотной стороной страсти, переживаемой ею в его объятиях, — чем более яростной она становилась, тем большее наслаждение он испытывал. Но вот апогей достигнут, кризис изжит, борьба подавлена, ее движения слабеют, она успокаивается.

Лерке приподнялся на снегу — встать из-за боли и головокружения он не мог. Но глаза его видели происходящее.

— Monsieur! — произнес он слабым, голосом, в котором однако сквозило раздражение. — Quand vous aures fini…[210]

Неожиданно отвращение и презрение заполнили душу Джеральда. Отвращение проникло в самые ее глубины, его затошнило. Что он делает, как мог он так опуститься! Разве он любит эту женщину так сильно, чтобы убить ее, лишить жизни собственными руками?!

Слабость охватила Джеральда, страшная слабость, силы покидали его. Безотчетно он разжал руки, и Гудрун рухнула на колени. Но разве он должен это видеть, разве должен знать?

Эта пугающая слабость все больше распространялась по телу, суставы словно размякли. Его будто сносило ветром в сторону, он повернулся и пошел, гонимый ветром, прочь.

— Я не хотел этого — правда, не хотел, — с отвращением признался он себе, поднимаясь вверх по склону, — слабый, потерянный, бессознательно уклонявшийся от любых контактов. — С меня хватит — я хочу спать. — Тошнота подступала к самому горлу.

Он чувствовал сильную слабость, но отдыхать не хотел — что-то гнало его все дальше и дальше — к концу. Не останавливаться, пока не наступит конец, — вот все, чего он желал. Джеральд бессознательно двигался вперед — ослабевший, чуть живой, но пока он передвигал ноги, можно было ни о чем не думать.

Таинственный, неземной свет голубовато-розового оттенка разлился над ним в сумерках над головой — снег же окрасился холодным синим цветом ночи. В долине внизу, в огромной снежной колыбели, темнели две маленькие фигурки: Гудрун на коленях, как ждущий казни человек, и рядом Лерке, сбитый с ног кулаком Джеральда. И больше — ничего.

В голубоватых сумерках Джеральд, спотыкаясь, взбирался вверх по снежному склону, он бездумно, несмотря на страшную усталость, поднимался все выше и выше. Слева от него был крутой склон с темными скалистыми выступами, обрушившимися каменными глыбами и снежными прожилками, стелющимися по черному камню, — они смутно белели на темном фоне. И ни звука вокруг — мертвая тишина.

В довершение всего как раз перед ним — чуть правее — ослепительно сверкала маленькая луна, — это доставляющее боль яркое светило всегда упорно поднималось на небосклоне — от него не уйти. А он так хотел скорее добраться до конца — с него достаточно. К тому же он давно не спал.

Идти было все труднее, иногда приходилось преодолевать темные скалистые массивы, обнажившиеся от порывов ветра. В таких местах он боялся упасть, очень боялся. На гребне горы дул ледяной ветер, чуть не одолевший его и не погрузивший в тяжелый сон. Но конец был не здесь, ему надо двигаться дальше. Непрерывная тошнота не давала остановиться.

Забравшись на вершину, Джеральд увидел впереди смутный силуэт чего-то еще выше. Так всегда — все выше и выше. Он знал, что идет по тропе к вершине всего массива — там находилась Мариенхютте, оттуда шел спуск на южную сторону. Однако сознавал это как в тумане. Ему просто хотелось идти и идти, пока шли ноги, главное — продолжать движение, продолжать до тех пор, пока не наступит конец. Он потерял ощущение пространства. Но гибнущая воля к жизни пока еще заставляла ноги нащупывать колею, проложенную его лыжами.

Вдруг он покатился по обледеневшему склону. Это его испугало. У него не было альпенштока — вообще ничего не было. Но благополучно приземлившись, он продолжил движение в светящейся темноте. От мороза кровь холодела в жилах. Теперь Джеральд находился между двумя гребнями, в низине. Значит, его отнесло в сторону. Взбираться на другой хребет или идти в низине? Как тонка нить его жизни! Пожалуй, он полезет на хребет. Снег плотный, это будет нетрудно. Он продолжал идти. Из снега что-то торчало. Испытывая смутный интерес, Джеральд подошел ближе.

Это было наполовину занесенное снегом распятие. Наверху креста — маленький Христос с низко опущенным капюшоном. Джеральд отпрянул. Кто-то хочет его убить. Больше всего он боялся быть убитым. Но страх находился вне тела, как призрак самого Джеральда.

Но зачем бояться? Этому суждено случиться. Быть убитым! В ужасе он оглянулся — снег, скалы, смутные, ведущие наверх склоны. Его непременно убьют — он понимал. Наступил момент, когда смерть подняла свою косу, — выхода не было.

Боже мой, значит, этому быть? Боже мой! Джеральд чувствовал приближение смертельного удара, он понимал, что его убивают. С затуманенным сознанием он брел вперед с поднятыми руками, чтобы самому ощутить, что же это будет; он дожидался мига, когда придется остановиться, когда все кончится. Пока этот миг не наступил.

Он подошел к снежной котловине, окруженной крутыми спусками и обрывами. Отсюда же шла тропа, ведущая на вершину горы. Но Джеральд брел, ничего не видя, пока не поскользнулся и не упал, и тогда что-то сломалось в его душе, и он мгновенно уснул.

Глава тридцать первая

Эпилог

Когда на следующее утро в гостиницу принесли тело, Гудрун сидела закрывшись в своей комнате. Из окна она видела, как мужчины шли с ношей по снегу. Время шло, а она все сидела не шевелясь.

Потом в дверь постучали. Она открыла. На пороге стояла служанка, она мягко, почти благоговейно произнесла:

— Его нашли, мадам.

— Il est mort?[211]

— Да, уже несколько часов.

Гудрун не знала, что сказать. Что следует говорить в таких случаях? Что следует чувствовать? Что ей делать? Чего от нее ждут? Она была в полном замешательстве.

— Благодарю вас, — сказала Гудрун и закрыла дверь. Служанка ушла разочарованная. Ни слова сожаления, ни слезинки — ну и ну! Гудрун холодная, очень холодная женщина.

Гудрун сидела в своей комнате, лицо ее было бледным и бесстрастным. Что ей нужно делать? Рыдать и разыгрывать спектакль она не могла. Себя ей не изменить. Она тихо сидела в комнате, прячась от людей. Единственным ее желанием было держаться подальше от случившегося. Она послала длинную телеграмму Урсуле и Беркину.

И все же днем Гудрун поднялась и пошла искать Лерке. Со страхом взглянула она на дверь комнаты Джеральда. Ни за что на свете не вошла бы она туда.

Она нашла Лерке в холле, он сидел в одиночестве. Гудрун прямо направилась к нему.

— Это ведь неправда, да? — сказала она.

Немец поднял на нее глаза. Страдальческая улыбка исказила его лицо.

— Неправда? — эхом отозвался он.

— Не мы его убили? — спросила Гудрун.

Ему не нравилось, как она держала себя. Лерке устало пожал плечами.

— Так случилось, — ответил он.

Гудрун внимательно смотрела на него. Лерке сидел подавленный и потерянный, выглядел он таким же бесчувственным и пустым, как и она. Вот оно! Произошла бессмысленная трагедия, бессмысленная, бессмысленная.

Гудрун вернулась в свою комнату — ждать приезда Урсулы и Беркина. Она хотела только одного — уехать, поскорее уехать отсюда. Находясь здесь, Гудрун не могла ни думать, ни чувствовать — надо освободиться от этого кошмара.

Прошел день, наступил другой. За окном послышался скрип саней. Гудрун видела, как Урсула и Беркин выбираются из них, и вся внутренне съежилась.

Урсула сразу же прибежала к ней.

— Гудрун! — воскликнула она; слезы струились по щекам. Она обняла сестру. Гудрун уткнулась лицом в ее плечо, но сама не могла избавиться от холодной, леденящей душу иронии.

«Ха-ха! — подумала она. — Вот оно, значит, какое — правильное поведение!»

Гудрун не могла плакать, и вид ее бледного, холодного, бесстрастного лица подействовал на Урсулу отрезвляюще — вскоре она перестала лить слезы. Через некоторое время сестрам не о чем было говорить.

— Наверное, было ужасно возвращаться сюда? — спросила наконец Гудрун.

Урсула с удивлением взглянула на сестру.

— Я об этом как-то не думала.

— Я чувствовала себя чудовищем, что дергаю вас, — сказала Гудрун. — Но я просто не могла видеть чужих людей. Это было выше моих сил.

— Понимаю, — сказала холодно Урсула.

В дверь постучали. Вошел Беркин. Его бледное лицо ничего не выражало. Гудрун поняла, что ему все известно. Он пожал ей руку со словами:

— Это путешествие во всяком случае завершилось.

Гудрун со страхом взглянула на него.

Все трое молчали — говорить было нечего. Наконец Урсула тихо спросила:

— Ты его видел?

Беркин не потрудился ответить — только посмотрел на Урсулу твердым, холодным взглядом.

— Ты его видел? — повторила она.

— Да, — сухо произнес Беркин.

Он перевел взгляд на Гудрун.

— Ты что-нибудь делала? — спросил он.

— Ничего, — ответила она, — ничего.

Мысль о том, чтобы дать по этому поводу объяснения, вызвала у Гудрун холодное отвращение.

— Лерке говорит, что Джеральд подошел к вам, когда вы сидели на санях у горы Руделбан. Там вы поговорили, и Джеральд ушел. О чем вы говорили? Мне лучше это знать, чтобы было что ответить — при необходимости — властям.

Гудрун подняла на него глаза — бледное, по-детски непосредственное, встревоженное лицо.

— Ни о чем мы не говорили, — сказала она. — Он одним ударом сбил Лерке с ног, чуть не задушил меня и потом ушел.

А про себя прибавила: «Прекрасный пример вечного треугольника». — И с иронической улыбкой отвернулась, потому что знала: борьба шла между ней и Джеральдом, а наличие третьего — простая случайность, возможно, неизбежная, но все же случайность. Хотя пусть другие считают, что извечный треугольник существовал. Так будет проще.

Беркин ушел, он по-прежнему держался с ней холодно и отчужденно. Но Гудрун знала: несмотря ни на что, Беркин сделает все, что надо, поможет ей. Она улыбнулась слегка презрительно. Пусть потрудится — раз уж ему так нравится улаживать дела других людей.

Беркин вновь пошел взглянуть на Джеральда. Он любил его. Но к лежащему здесь мертвому телу испытывал отвращение. Какое оно неподвижное, холодное — труп. У Беркина похолодело в животе. Ведь он стоит и смотрит на окоченевший труп — на то, что раньше было Джеральдом.

Застывшее тело мертвого мужчины. Беркину припомнился дохлый кролик, которого он нашел в снегу, — тот был жесткий, как доска. Когда Беркин поднял его, замерзший зверек не гнулся. Теперь таким был Джеральд — негнущимся, жестким, и хотя перед смертью он принял позу засыпающего человека, жуткая окоченелость была очевидна. Беркина охватил ужас. Комнату надо нагреть, тогда тело оттает. Иначе, когда его придется выпрямлять, конечности хрустнут, как стекло.

Беркин протянул руку и коснулся мертвого лица. Резкий ледяной ожог проник до самых кишок. Может, и он замерзает — только изнутри. Под короткими светлыми усиками, под неподвижными ноздрями жизнь застыла, превратившись в кусок льда. И это Джеральд!

Он вновь коснулся жестких, почти искрящихся белокурых волос на застывшем теле. Леденящее душу прикосновение, почти убивающее. Сердце Беркина сковал холод. Он любил Джеральда. Сейчас он смотрел на красивое, необычного оттенка лицо, небольшой, изящной формы, заостренный нос, мужественные скулы, — все это замерзшее, как кубики льда, но он любил и это. Что чувствует человек, о чем думает, когда замерзает? Начинает цепенеть мозг, стынет кровь. Как холодно, как холодно, — суровый мороз охватывает плечи, его еще более суровый брат проникает внутрь — сковывает холодом сердце и внутренности.

Беркин прошел тот же путь, поднялся по снежным склонам, чтобы увидеть, где смерть настигла Джеральда. Он подошел к большой котловине, расположенной совсем недалеко от верхней части перевала, вокруг было много крутых спусков и обрывов. День был хмурый — уже три дня стояла пасмурная и тихая погода. Вокруг все было белым, покрытым ледяной коркой, мертвенно-бледным — за исключением выступавших черных скал, иногда торчащих, как корни, а иногда открытых всеми передними гранями. Вдали, на горном склоне, темнело много горной осыпи.

Котловина была похожа на неглубокую чашу, лежащую среди скал и снегов высоко в горах. В этой чаше заснул Джеральд. В дальнем ее конце проводники вбили глубоко в ледяную стену железные штыри и с помощью прикрепленного к ним прочного каната могли подниматься по сплошной стене к неровной зубчатой вершине, к перевалу, где укромно залегла меж обнаженных скал гостиница Мариенхютте. А вокруг высились заснеженные пики, пронзающие острыми вершинами небеса.

Джеральд мог найти этот канат. И мог подняться на гребень. Он мог услышать лай собак в Мариенхютте и там найти ночлег. Мог спуститься по крутому, очень крутому южному склону в темную, поросшую сосной долину, выйти на Имперскую дорогу, ведущую на юг — в Италию.

Да, мог! Ну и что? Имперская дорога! Юг? Италия? И что? Разве это выход? Нет, все то же погружение в жизнь. Беркин стоял на обжигающем до боли морозе, смотрел на снежные вершины и на южную дорогу; с высоты, на которой он находился, было видно и то, и другое. Был ли толк идти на юг, в Италию? По старой Имперской дороге?

Беркин отвернулся. Надо перестать думать об этом или у него разорвется сердце. Лучше перестать думать. Какая бы тайна ни вызвала к жизни человека и вселенную, ее человеку не постичь. У этой тайны свои великие цели, и человек тут не является мерилом. Лучше не думать об этой огромной, творческой, нечеловеческой тайне. Лучше сосредоточиться только на своих проблемах, а не на вселенских.

«Бог не может без человека», — сказал один крупный французский духовный мыслитель. Но это ложь. Бог может обойтись без человека. Бог смог обойтись без ихтиозавров и мастодонтов. Эти чудища не смогли творчески развиваться, поэтому Бог, таинственный творец, убрал их. Так же Он может поступить и с человеком, если тому не удастся творчески изменяться — развиваться. Вечная творческая тайна может устранить человека и заменить его более совершенным существом. Так в свое время лошадь заняла место мастодонта.

Думать так было утешительно для Беркина. Если человечество зашло в тупик, истратило все свои ресурсы, вечный творец произведет на свет другой род, более совершенный, более удивительный; появятся новые прекрасные существа, они-то и станут развивать дальше творческое начало. Игра никогда не кончится. Тайна созидания неисчерпаема, безошибочна, неистощима, вечна. Приходят и уходят племена, исчезают целые виды, и каждый раз появляется что-то новое, более прекрасное или столь же прекрасное, но всегда нечто неожиданное. Источник чистый и непостижимый. Он безграничен. Он — порождение чудес, и когда возникает необходимость, создает абсолютно новые роды и виды, новые формы сознания, новые телесные формы, новые единицы бытия. Быть человеком — это так мало по сравнению с возможностями этой творческой тайны. Но то, что биением собственного сердца ты обязан великой тайне, — прекрасно, невыразимо прекрасно. Человек ты или нет — неважно. Идеальный пульс стучит, говоря о новых, невообразимых существованиях, удивительных, еще не рожденных видах.

Вернувшись, Беркин вновь пошел к Джеральду. Он вошел в комнату и сел на кровать. Мертвый, мертвый и холодный!

Истлевшим Цезарем от стужи

Заделывают дом снаружи.[212]

От того, кто был Джеральдом, отклика не было. Непонятная, окоченевшая, ледяная субстанция — и все. И все!

Чувствуя страшную усталость, Беркин пошел улаживать необходимые формальности. Он делал все спокойно, без суеты. Произносить громкие слова, проклинать судьбу, впадать в трагизм, устраивать сцены уже поздно. Лучше проявлять спокойствие, нести в душе терпение и благость.

Но когда Беркин вновь, по зову сердца, зашел вечером в комнату, где в окружении свечей лежал Джеральд, что-то вдруг сжалось у него в груди, свеча, которую он держал в руках, едва не упала, и он, издав странный, хныкающий звук, разразился потоком слез. Он сел на стул, рыдания сотрясали его. Пришедшая следом Урсула в ужасе отшатнулась: голова мужа упала на грудь, плечи конвульсивно содрогались, а из самой глубины его существа рвался странный, жуткий звук истерических рыданий.

— Я не хотел, чтобы такое случилось, я не хотел, чтобы такое случилось, — плача, повторял он. Урсуле вспомнились слова кайзера: «Ich habe es nicht gewollt»[213]. На мужа она смотрела почти с ужасом.

Неожиданно он затих, но продолжал сидеть с понурой головой, пряча лицо. Потом украдкой утер слезы руками и, подняв голову, в упор посмотрел на Урсулу темным, почти ненавидящим взглядом.

— Ему нужно было любить меня, — сказал он. — Я предлагал.

Она, испуганная, бледная, прошептала, еле шевеля губами:

— Разве это что-нибудь изменило бы?

— Да, — сказал он. — Изменило.

Позабыв об Урсуле, Беркин повернулся к Джеральду. Чудно запрокинув голову, как обычно делает человек, высокомерно реагирующий на оскорбление, он вглядывался в холодное, безмолвное, материальное лицо. Оно приобрело синеватый оттенок. Словно ледяные стрелы летели от этого лица прямо в сердце живому человеку. Холодный, безмолвный, материальный! Беркину припомнилось, как однажды Джеральд на мгновение сжал его руку — то было теплое, беглое признание в любви. Сжал на мгновение — и отпустил навсегда. Сохрани он верность тому пожатию — смерть не имела бы значения. Те, кто, умирая, продолжают любить и верить, не умирают. Они остаются в любимых. Джеральд мог бы жить в душе Беркина даже после смерти. Мог бы продолжать жить с другом.

Но теперь он мертв — прах, похожий на голубоватый, подтаявший лед. Беркин разглядывал бледные пальцы, инертную массу. Однажды он видел дохлого жеребца, недвижимую гору воплощенной мужской силы — отвратительная несообразность. Ему также припомнилось прекрасное лицо любимого человека, не утратившего в смерти веры в тайну. Мертвое лицо было прекрасно, никто не назвал бы его холодным, безмолвным, материальным. Каждый, кто вспоминал это лицо, сам приобщался к тайне, душа же теплела от нового, глубокого доверия к жизни.

А Джеральд! Ниспровергатель! Он позволил сердцу остыть, замерзнуть, оно еле билось. На лице его мертвого отца запечатлелись смутные желания — они разрывали сердце, но все-таки там не было этой ужасной, холодной, безмолвной, торжествующей Материи. Беркин не сводил глаз с Джеральда.

Урсула стояла в стороне, глядя, как живой человек всматривается в застывшее лицо мертвеца. Оба были неподвижные, застывшие. В полной тишине пламя свечей подрагивало на холодном воздухе.

— Думаю, ты достаточно долго здесь пробыл, — сказала Урсула.

Беркин встал.

— Мне очень больно, — признался он.

— Потому что его нет? — спросила Урсула.

Их глаза встретились. Беркин молчал.

— У тебя есть я, — напомнила она.

Беркин улыбнулся и поцеловал ее.

— Если я умру, — сказал он, — ты поймешь, что я не ушел от тебя.

— А если умру я? — воскликнула Урсула.

— И ты не оставишь меня. Смерть не принесет нам отчаяния.

Урсула взяла его руку.

— А смерть Джеральда приносит?

— Да, — был его ответ.

Они ушли. Джеральда доставили в Англию и там похоронили. Тело сопровождали Беркин, Урсула и один из братьев Джеральда. Семейство настояло на похоронах в Англии. Сам Беркин хотел, чтобы покойный навсегда остался в альпийских снегах. Но родные Джеральда горячо требовали доставить его на родину.

Гудрун уехала в Дрезден. Она мало писала о себе. После приезда в Англию Урсула и Беркин неделю или две жили в доме у мельницы. Оба были непривычно молчаливы.

— Тебе недостает Джеральда? — сказала как-то вечером Урсула.

— Да, — ответил Беркин.

— А меня тебе мало? — спросила она.

— Нет. Не мало — как женщины. Для меня в тебе — все женщины мира. Но мне хотелось также иметь друга-мужчину и отношений с ним таких же вечных, как наши.

— Почему тебе не хватает меня? — удивилась Урсула. — Мне достаточно тебя одного. Больше никто не нужен. Почему у тебя не так?

— Теперь, когда у меня есть ты, я могу жить без других серьезных привязанностей. Но для полного счастья хотелось бы вечного союза и с мужчиной тоже, другого вида любви, — ответил Беркин.

— Я тебе не верю, — заявила Урсула. — Это все упрямство, теоретизирование, извращенность.

— Ну… — начал он.

— Ты не можешь одновременно испытывать два вида любви. С какой стати?

— Похоже, не могу, — согласился Беркин. — Но хотел бы.

— Не можешь, потому что это ошибка, заблуждение, — настаивала Урсула.

— А вот в это я не верю, — сказал Беркин.

Комментарии

К моменту, когда Дэвид Герберт Лоуренс после нескольких лет сомнений и колебаний, с неизбежностью влекших за собой очередную радикальную переделку саги о Брэнгуэнах, готовился поставить финальную точку в «Радуге», стало окончательно очевидным, что годами кристаллизовавшийся замысел масштабного романа о судьбах фермерской семьи в Средней Англии (и в частности — ее третьего поколения) наотрез отказывается уложиться под переплетом одной книги. «Посылаю вам еще сотню страниц романа, — пишет он 7 января 1915 года литературному агенту Дж. Б. Пинкеру. — Похоже, придется выпускать его в двух книгах: уж очень он неподъемен…»[214]

Биографы писателя расходятся в мнениях о том, сколь многое из уже написанного к этому времени (и первоначально замысленного как заключительные главы романа «Сестры») вошло в состав книги, ставшей впечатляющим итогом напряженных художнических поисков автора в середине 1910-х годов, однако несомненно одно: однозначное неприятие критики и нескрываемо враждебная позиция официальных британских властей, приговоривших в ноябре 1915 года «Радугу» к сожжению, вкупе с общим удушающим климатом военного времени, ощутимо трансформировали характер проекции действительности в романе, действие которого развертывается в первые годы XX века и который в фабульном плане является непосредственным продолжением саги о Брэнгуэнах. «Есть у меня еще один роман, продолжение „Радуги“; я назвал его „Влюбленные женщины“, — замечает прозаик в письме Уолдо Фрэнку в июле 1917 года, когда книга, в общем и целом, уже закончена. — …Не думаю, что его тоже кто-нибудь напечатает. В нем воплотилось то, что делает война с человеческой душой: он откровенно деструктивен… Он чудесен и пугает — пугает даже меня, являющегося его автором… Полагаю, впрочем, что опубликуют его нескоро — если вообще когда-нибудь опубликуют»[215].

А в предисловии к американскому изданию, на год опередившему британское (в США его выпустит Томас Селтцер в августе 1920 года; в Англии книгу опубликует Мартин Секкер в июне 1921), Д. Г. Лоуренс так обозначит историю создания «Влюбленных женщин»: «Первый вариант этой книги был написан в Тироле в 1913 году. Она была радикально переработана и завершена в Корнуолле в 1917 году. Таким образом, это роман, окончательно сложившийся в разгар войны, хотя самой войны он не касается. <…> Он предлагался разным лондонским издателям. Их ответом почти неизменно было: „Нам; очень хотелось бы его напечатать, но, мы не можем рисковать новым судебным разбирательством“. Памятуя о судьбе „Радуги“, они осторожничают. А эта книга — потенциальное продолжение „Радуги“»[216].

На страницах того же предисловия (так и оставшегося неопубликованным при жизни автора) романист комментирует выдвигавшиеся против него обвинения, одновременно декларируя свою позицию — художническую и этическую. «В Англии, — пишет он, — я никогда не опустился бы до того, чтобы отвечать на предъявленные мне обвинения. Но американцам, возможно, есть смысл кое-что сказать. В Англии мне инкриминируют грязь и порнографию. Эти обвинения я отвергаю и не намерен далее распространяться по этому поводу.

Главное же, что, как представляется, вменяют мне в вину в Америке, — это эротизм. Звучит, признаюсь, странно и озадачивающе. О каком Эросе идет речь? Об Эросе фривольных интрижек или об Эросе священных мистерий? Если о втором, то с какой стати обвинять? Отчего не отнестись к нему с уважением, с благоговением даже?

Давайте наконец не колеблясь признаем, что страсти и тайны чувственности столь же святы, сколь и страсти и тайны духовности. Кто ныне решится сказать, что это не так? Единственное, с чем невозможно смириться, — это деградация, проституирование живущих в нас тайн. Необходимо всего лишь, чтобы человек вгляделся в собственное „я“ с глубоким уважением, даже с благоговением ко всему, что таит в себе творящая душа, эта божья тайна, живущая внутри нас. Тогда все мы обретем выздоровление и свободу. Похоть ненавистна именно потому, что ущемляет целостность нашей натуры и наше гордое „я“. <…>

Этот роман — всего лишь воплощение внутренних борений автора, его устремлений и желаний; одним словом, хроника его глубочайших душевных переживаний. Ничто, что исходит из глубочайших недр страстной души, не является и не может быть дурным. А потому здесь нет места и самооправданию — разве что по отношению к душе, коль скоро она невольно умалена. <…>

Ныне мы переживаем кризис. Каждый, кто по-настоящему жив, испытывает неподдельные душевные борения. Победителями из этих испытаний выйдут те, кто способен пробудиться к новой страсти, к новой идее. Прочие, насмерть приникшие к старой идее, сгинут, ибо новая жизнь не зародится в их душах. Люди должны заговорить друг с другом»[217].

Страстный гуманистический призыв к разрыву порочного крута отчуждения — этого главного «антигероя» всего лоуренсовского творчества — по большому счету не был услышан современниками.

Тон критическим отзывам о новом романе писателя оказался задан отчетливо негативной рецензией Джона Мидлтона Маррея, который, ополчаясь на яростные диатрибы в адрес современной цивилизации одного из главных героев «Влюбленных женщин» Руперта Беркина (которого он, не вполне правомерно, отождествил с самим Д. Г. Лоуренсом), по сути отказал романисту в художественном даровании как таковом.

«„Влюбленные женщины“, — писал он на страницах „Нейшн энд Атенеум“ в августе 1921 года, — не что иное, как пятьсот страниц яростного гнева, волна за волной натужного, напыщенного письма, устремляющегося к дальней и невидимой цели, не стихающего прибоя какого-то темного и недоступного океана, бушующего в подземном мире, населенном созданиями, опознаваемыми лишь по тому, как они, влекомые сексуальным притяжением друг к другу, непрестанно извиваются, как проклятые. Их создатель убежден, что судороги одного явственно отличимы от судорог другого; страница за страницей он описывает, как извиваются первый, второй, третий, четвертый. В его глазах каждый из них обладает несомненной и глубокой индивидуальностью; в наших же — все они на одно лицо. <…> Нам абсолютно безразличен их жребий; они утомили нас до смерти»[218].

«Так кто же м-р Лоуренс: фанатик или пророк? — подводит читателя к окончательному выводу рецензент. — То, что он не художник, столь же очевидно, как и то, что у него нет стремления быть таковым; ибо что бы ни таил в себе тот „глубинный физический разум“, выражающий свою удовлетворенность „бездумной невидимой улыбкой“, независимо от того, существует он или нет, абсолютно ясно, что не им определяется человеческая индивидуальность, как мы ее понимаем. Нет сомнения в том, что м-р Лоуренс тщится приобщить нас и к новому пониманию индивидуальности; сегодня, однако, нам не остается ничего другого, как оперировать теми понятиями и ощущениями, какими мы располагаем. А с их помощью мы… не в состоянии идентифицировать в обитателях созданного м-ром Лоуренсом мира какую бы то ни было индивидуальность. Как минимум можно было ожидать, что мы окажемся способны провести в нем разграничение между мужским и женским. Так нет же! Достаточно убрать имена, выкинуть из повествования утомительное перечисление случайных предметов одежды… — и мужчины и женщины окажутся так же неразличимы, как осьминоги в аквариуме»[219].

Как показало дальнейшее, яростное неприятие Дж. М. Марреем буквы и духа лоуренсовского новаторства (действительно беспрецедентного на фоне тогдашней английской прозы) имело не только эстетико-мировоззренческие, но и чисто биографические истоки. В вышедшей спустя год после смерти Д. Г. Лоуренса мемуарной книге «Сын женщины» последний, в духе характерного для него вульгарного фрейдизма интерпретируя творчество романиста (исчерпывающе красноречив хотя бы его отзыв о «Радуге» как «истории фиаско Д. Г. Лоуренса в сфере сексуальных отношений»[220]), детально останавливается на особенно мучительном для писателя 1916 годе — времени, которое Д. Г. Лоуренс вместе с Фридой проводит в Корнуолле, терзаемый постоянной тревогой за жизнь ее детей, остающихся в Германии, опасениями в связи с возможной мобилизацией и связанной с цензурным запретом «Радуги» неуверенностью в собственном профессиональном будущем.

Весна и лето этого года — период временного сближения Лоуренсов с поселившимися по соседству Дж. М. Марреем и его женой, тоже писательницей, Кэтрин Мэнсфилд. История непросто складывавшихся индивидуальных отношений между двумя литераторами, в чем-то подобная противоречивой дружбе-вражде между Винсентом Ван Гогом и Полем Гогеном в период их совместной работы в артели художников в Арле, составляет отдельную страницу биографии Д. Г. Лоуренса, по-разному оцениваемую исследователями его творчества. Большинство их, однако, сходится на том, что вскоре последовавшее между собратьями по ремеслу разобщение и окончательный разрыв, причинивший прозаику острую душевную боль, окрасили в трагические тона линию Джеральд Крич — Руперт Беркин в романе, основной корпус которого создается именно в 1916 году и которому автор первоначально намеревался дать символичное заглавие «Последние дни».

Однако, каковы бы ни были реальные прототипы четырех главных героев «Влюбленных женщин», вряд ли правомерно сводить всю масштабную проблематику романа, ставшего своеобразной панорамой английской жизни в предвоенное десятилетие XX века, к тем или иным — подчас драматическим — коллизиям в жизни его создателя. Бытовавший в начале 1930-х годов, когда безвременная кончина Д. Г. Лоуренса вызвала к жизни поток разноречивых воспоминаний его друзей и врагов, единомышленников и недоброжелателей, взгляд на роман как вариант завуалированной автобиографии автора с ходом времени уступил место более взвешенному и объективному — не в последнюю очередь потому, что сама английская (и шире — западноевропейская) проза вносила принципиальные коррективы в представления критиков об искусстве романа и природе новаторства его творцов. С появлением в континентальной Европе таких произведений, как «Волшебная гора» (1924) Томаса Манна и «Степной волк» (1927) Германа Гессе, а на родине Д. Г. Лоуренса — «Улисс» (1922) Джеймса Джойса и «Контрапункт» (1928) Олдоса Хаксли, с неизбежностью трансформировалась и обогащалась не только романная техника, но и диапазон критического видения. И глазам современников, не исключая и соотечественников писателя, стала яснее представать не только бьющая в глаза, порою вызывающе демонстративная необычность формы лучших лоуренсовских романов, но и их глубина и масштабность. Лучше других запечатлел этот непростой процесс один из пионеров английского лоуренсоведения Фрэнк Реймонд Льюис, выступивший с первыми статьями о романисте в год его смерти, а спустя четверть века опубликовавший фундаментальную монографию «Д. Г. Лоуренс-романист» (1955):

«Важнейшие истины о человеческом опыте отнюдь не непременно открываются с первого взгляда. Значимость некоторых из них сопоставима с мерой трудности, с какой мы их распознаем. Им нет места в нашем сознании, и то, чему привычно привержено наше сознание, препятствует принять и оценить их. <…> Что до меня, то постичь совершенство и величие „Влюбленных женщин“ означало не просто посредством неоднократного перечитывания сконцентрировать мысль и так усвоить приемы мастерства и технику композиции; это означало также вырасти — вырасти до подлинного понимания»[221].

В годы после Второй мировой войны новаторство Д. Г. Лоуренса, емко и выразительно продемонстрировавшего несостоятельность социальных и идеологических основ индустриальной цивилизации, иллюзорность широко разрекламированного столпами общественного мнения «прогресса» и глубочайшую внутреннюю опустошенность его носителей — таких, как местный шахтовладелец Джеральд Крич, и неотвратимо углубляющуюся отторженность искусства и культуры от реальных чаяний и надежд обычных людей, составляющих единственную их аудиторию, получило — по сути, впервые на родине автора — адекватную масштабу его индивидуальности оценку. «Радуга» и «Влюбленные женщины» стали хрестоматийными образцами англоязычной классики, им посвящена труднообозримая литературоведческая литература.

По достоинству оказалась оценена сложная, даже по сравнению с «Радугой», композиция романа, тяготеющая не только к поэтико-литературным, но и живописным и музыкальным (таким, как тетралогия Р. Вагнера «Кольцо нибелунга») образцам. Касаясь неизмеримого богатства образных ассоциаций, связующих апокалиптическую, сродни «Закату Европы» О. Шпенглера, тональность романа с корпусом мировой культуры, биограф Д. Г. Лоуренса Энтони Бил констатировал глубину и значимость проделанной романистом творческой эволюции: «Можно только удивляться росту духовной и художественной мощи писателя в годы, разделяющие „Сыновей и любовников“ и „Влюбленных женщин“. Если первый роман явился его „Ромео и Джульеттой“, то второй — его „Антонием и Клеопатрой“. „Сыновей и любовников“ перечитываешь с чувством некогда испытанного удовольствия: убеждаясь, как по-прежнему хорош роман. А перечитывая „Влюбленных женщин“, снова ощущаешь себя первооткрывателем: в романе столько того, что не замечалось раньше»[222].

О прозорливости этого замечания свидетельствует, в числе прочего, любопытный факт из истории британского кинематографа послевоенной поры.

На пороге 1970-х годов ожесточенную полемику в критических кругах вызвал отмеченный жесткой гротескностью и нескрываемой сатирической направленностью фильм режиссера-авангардиста Кена Рассела — экранизация лоуренсовских «Влюбленных женщин» (1969). Относительно верный литературному первоисточнику в фабульном отношении, он с новой, граничащей с эпатажем остротой высветил тему, на протяжении всего творческого пути волновавшую прозаика и пунктиром намеченную в «Радуге», а в ее продолжении получившую неожиданное, конфликтное развитие в образах Гудрун, немецкого художника Лерке, эпизодах быта лондонской богемы: тему кризиса современного искусства и неприкаянности стоящего на перепутье его неизведанных дорог художника. Тем самым в эпоху безоглядного торжества массовой культуры оказалась продемонстрирована актуальность едва ли не самого совершенного из лоуренсовских творений в романном жанре.

На русском языке роман «Влюбленные женщины» публикуется впервые.

Николай Пальцев

Примечания

1

Артемида — в древнегреческой мифологии богиня-охотница, дочь Зевса и Лето; традиционно изображалась в облике юной девушки с колчаном со стрелами за спиной; Геба — богиня юности у древних греков, дочь Зевса и Геры, отданная в жены Гераклу после вознесения последнего на Олимп; в скульптуре и живописи воплощалась в образе цветущей молодой женщины.

2

Отступить для прыжка (фр.). (Здесь и далее прим. перев.)

3

Игра, наподобие ручного мяча, для двух или четырех игроков.

4

Россетти, Данте Габриел (1828–1882) — английский живописец и поэт.

5

Носитель культуры (нем.).

6

Бытие, 4–9.

7

Закуски (фр.).

8

«Леди из Шалота» — поэма А. Теннисона (1809–1892) из цикла произведений о рыцарях Круглого стола. Эта леди не выходила из дома, а на мир смотрела через отражение в зеркале.

9

Пифия — прорицательница в храме Аполлона в Дельфах, славившемся на всю Элладу месте паломничества, куда стекались желающие узнать будущее.

10

Герой цитирует строку из стихотворения английского поэта-романтика Сэмюэля Тейлора Кольриджа (1772–1834) «Кубла-хан» (1816). (Перевод К. Бальмонта.).

11

Героиня вспоминает двух женщин, ставших символами культуры и быта рубежа XVIII–XIX веков: сестру и помощницу поэта-романтика Уильяма Вордсворта (1770–1850) Дороти (1771–1855), много лет делившую с ним жизнь в сельском уединении, и автора нравоописательных романов Джейн Остин (1775–1817), делившую писательский труд с разнообразными домашними хлопотами.

12

Для меня она не существует (фр.).

13

Ниже моего достоинства (лат.).

14

Заурядной (фр).

15

Корнель, Пьер (1606–1684) — французский драматург, один из основоположников классицизма в европейской драматургии.

16

Плевать (фр).

17

Дели, Габи (1881–1920) — французская актриса, с успехом гастролировавшая в разных странах Европы в 1900–1910-е годы; во время Первой мировой войны шпионила в пользу союзников против немцев.

18

Герой цитирует стихи английского поэта Роберта Браунинга (1812–1889).

19

Мятный ликер (фр.).

20

До бесконечности (лат.).

21

Дух товарищества (фр.).

22

Так звучит по-французски «кошка».

23

Безукоризненный (фр.).

24

Мередит, Джордж (1828–1909) — английский поэт и романист. Основной конфликт большинства произведений Мередита — столкновение естественного начала в человеке с требованиями общества.

25

Гора Дайрен и Дарьенский залив звучат на английском языке почти одинаково.

26

Базаров открыл дверь и посмотрел на улицу (дословно, фр.).

27

Кассандра — в древнегреческой мифологии одна из дочерей троянского царя Приама и Гекубы, по прихоти бога Аполлона наделенная странным пророческим даром — предсказывать исключительно несчастья и катастрофы.

28

И ты, Палестра, ведь потанцуешь? Ну, пожалуйста! (итал.).

29

Девы из Роккети (итал.).

30

Имеется в виду эпизод в начале трагедии Шекспира «Макбет», герой которой узнает предназначенное ему судьбой от трех ведьм, собравшихся на шабаш в уединенной местности.

31

Библейская история, легшая в основу «Книги Руфь». У Ноемини умерли муж и двое сыновей. Из двух невесток одна (Руфь) остается с ней, а другая (Орфа) возвращается к родителям.

32

Павлова, Анна Павловна (1881–1931), Нижинский, Вацлав Фомич (1889–1950) — знаменитые танцовщики, в ходе гастрольных турне труппы Сергея Дягилева (1872–1929) — так называемых Русских сезонов — в первые десятилетия XX века сделавшие достоянием всего мира искусство русского балета.

33

О чем ты? (итал.)

34

Известность, реклама (фр.).

35

Спаситель жен (лат.).

36

Дионис — в древнегреческой мифологии бог плодородия, виноградарства и виноделия.

37

Старший мастер и младший мастер (нем.).

38

Например (фр.).

39

Фукидид (ок. 460 — ок. 400 до н. э.) — древнегреческий прозаик, историк. Был полководцем, после военной неудачи жил в изгнании.

40

Селкирк, Александр (1676–1721) — моряк английского флота, в результате конфликта на судне оставленный командой на необитаемом острове в Тихом океане и проведший несколько лет в полном одиночестве. Стал одним из прототипов главного героя романа Даниэля Дефо (1660–1731) «Приключения Робинзона Крузо» (1719).

41

Иногда она спасалась бегством, как новоявленная Дафна… — Дафна — в древнегреческой мифологии нимфа, дочь богини земли Геи и бога рек Пенея, отчаянно пытавшаяся спастись от домогательств Аполлона и волею богов превращенная в лавровое дерево.

42

1 пейс = 76,2 сантиметра.

43

Дрожь (фр.).

44

Роман-идиллия Бернардена де Сен-Пьера (1737–1814) «Поль и Виржини» (1787) повествует о счастье жить по законам природы.

45

Ватто, Антуан (1684–1721) — французский художник; часто изображал группы людей на лоне природы.

46

Фабр, Жан Анри (1823–1915) — французский ученый-энтомолог и писатель.

47

Прекрасной дикаркой (фр.).

48

Стремление к власти (нем.).

49

Связи (фр.).

50

Во французском языке pouvoir имеет значение глагола (мочь, быть в состоянии) и существительного (власть, сила).

51

Ежегодная выставка произведений современного искусства в Париже.

52

Только взгляни на этих людишек! Ну и уродины! (фр.).

53

Слишком много народу (фр.).

54

«Анхен из Тарау» (нем.).

55

Система тренировочных упражнений, построенных на связи музыки с движениями (т. н. ритмическая гимнастика). Предложена в начале XX века швейцарским педагогом и композитором Э. Жак-Далькрозом.

56

Корделия — младшая дочь короля Лира в трагедии Шекспира «Король Лир», образец добродетели и целомудрия.

57

Блуждающий огонек, несбыточная надежда (лат.).

58

Согласно преданию, богиня любви у древних греков Афродита родилась из морской пены.

59

«Цветы зла» — название стихотворного сборника французского поэта Шарля Бодлера (1821–1867).

60

Сапфо — древнегреческая поэтесса первой половины VI века до н. э. По преданию, покончила с собой из-за несчастной любви к прекрасному юноше Фаону.

61

Лишним (фр.).

62

Magna Mater — Великая мать (лат.), т. е. Кибела. В греческой мифологии богиня фригийского происхождения, носила также имя Великая мать богов.

63

Mater Dolorosa — Скорбящая мать (лат.). (Здесь видим противопоставление христианского и языческого представлений о женщине: Богородица — Кибела.)

64

Амазонка, Ориноко — реки в Южной Америке.

65

Страх смерти смущает меня (лат.).

66

Кровного братства (нем.).

67

Смысл жизни (фр.).

68

До бесконечности (лат.).

69

Неожиданное спасение (букв. «бог из машины», лат.).

70

Обычай самосожжения вдовы на погребальном костре вместе с телом мужа.

71

Присутствие духа (фр.).

72

Здравствуйте, мадемуазель! (фр.).

73

Уинифред хочет рисовать Бисмарка. Все утро. Это кролик, мадемуазель? (фр.).

74

Да, это большой черно-белый кролик. Вы его не видели? (фр.).

75

Нет, мадемуазель. Уинифред не хочет, чтобы я его видела. Я много раз спрашивала: «Кто такой этот Бисмарк?» Но она не говорит мне. Этот Бисмарк — загадка (фр.).

76

Гудрун произносит «Бисмарк — загадка» сначала на французском, потом на немецком.

77

Он тоже загадка? (нем.) (Игра слов. Теперь речь идет об историческом Бисмарке.).

78

Нет! (нем.).

79

Он не был королем (нем.).

80

Он был всего лишь канцлером (фр.).

81

Кто такой канцлер? (фр.).

82

Нет, месье (фр.).

83

Антифон — песнопение, исполняемое поочередно двумя хорами или солистом и хором.

84

Сирийская богиня (лат.).

85

Скарабеи — род навозных жуков. Наиболее известен вид скарабея священного, питающегося пометом животных, из которого предварительно скатывает шарик. В Древнем Египте в катании навозного шарика видели символ движения Солнца по небу.

86

Пикассо, Пабло (1881–1973) — французский живописец и график испанского происхождения, виднейший представитель авангардизма в искусстве XX столетия.

87

Ллойд Джордж (1863–1945) — государственный деятель Великобритании, лидер Либеральной партии.

88

Скуки (фр.).

89

Ложной стыдливостью (фр.).

90

Лаокоон — в древнегреческой мифологии один из сыновей троянского царя Приама, тщетно предостерегавший соотечественников против коварства ахейцев и волею олимпийских богов погибший страшной смертью: его и двух его сыновей задушили, обвив кольцами, два гигантских змея, приплывшие по морю.

91

Плевать мне (фр.).

92

И дальше? (фр.).

93

Рай (фр.).

94

Если бы молодость знала (фр).

95

Сандро мне пишет, что он добился большого успеха; все молодые люди, и девушки, и юноши, все… (итал.).

96

Иди, иди сюда (итал.).

97

Иди, поздоровайся с тетей. Я все хорошо помню, не правда ли, малыш? Нет же, правда, я помню. Разве нет? (итал.).

98

Конечно, он понимает по-итальянски. Да разве он мог забыть мамочкин язык! (итал.).

99

Замечательный мальчик, просто прелесть (итал.).

100

Они тебя научат всяким пакостям (итал.).

101

Красавчик (итал).

102

Нет, нельзя ставить лапку в блюдечко. Папе это не нравится. Синьор кот, где ваши хорошие манеры? (итал.).

103

Бытие (6:2).

104

Хладнокровие (фр.).

105

Высокий двухколесный экипаж с местом для собак под сиденьями.

106

По-семейному (фр.).

107

Гермес — в древнегреческой мифологии сын Зевса и Майи, бог-вестник, покровитель путешественников; традиционно изображался в виде прекрасного обнаженного юноши.

108

Бэкон, Фрэнсис (1561–1626) — английский писатель, философ, моралист и государственный деятель, автор утопического романа «Новая Атлантида» (1626).

109

Сойдет на худой конец (фр).

110

Эгоизм вдвоем (фр.).

111

Величия, великолепия (фр.).

112

Пуаре, Поль (1879–1944) — французский модельер и дизайнер, популярный в аристократических и буржуазных кругах Европы в первые десятилетия XX века.

113

Роден, Огюст (1840–1928) — выдающийся французский скульптор; Микеланджело Буонаротти (1475–1564) — величайший итальянский ваятель и зодчий эпохи Возрождения.

114

Мф. 5,3.

115

Любовник по своей сущности (фр.).

116

Наемный вояка, авантюрист (нем.).

117

«Маленький серый домик на западе» — Песня, написанная в 1911 г. Германом Лором, пользовалась популярностью в Первую мировую войну.

118

Нужно иметь уважение к собственным глупостям (фр.).

119

Глупостям отца (фр.).

120

И матери (фр.).

121

И соседей (фр.).

122

Субреткой (фр.).

123

Стикс — в древнегреческой мифологии река, по течению которой завершившим земной удел предстоит переправиться в царство мертвых при посредничестве лодочника Харона.

124

В Базель вторым классом? Сюда! (фр.).

125

Отправление через..? (фр.).

126

Через полчаса (фр.).

127

Призрак (фр.).

128

Жизнь — удел царственных душ (фр.).

129

Нечто очень возвышенное (нем.).

130

Во множестве (фр.).

131

Тем хуже для меня (фр.).

132

Пирогом (нем.).

133

Пирожки (нем.).

134

Кофе с пирожками (нем.).

135

Великолепное, чудесное, очаровательное, необыкновенное (нем.).

136

Позвольте представить (нем.).

137

Господа, прошу присоединиться к нашему обществу (нем.).

138

Без церемоний (фр.).

139

Это было великолепно, неподражаемо (нем.).

140

Действительно великолепно (нем.).

141

Какая жалость! (нем.).

142

Да, очень жалко, очень, уважаемые фрау. Видите ли… (нем.).

143

Об Энни Лори (род. 1682), старшей дочери сэра Роберта Лори, написала песню леди Скотт (1810–1900), переиначив и положив на музыку стихи самой героини.

144

Как прекрасно! Как замечательно! Эти шотландские песни прекрасно передают настроение! А у уважаемой фрау прекрасный голос! Вы прирожденная певица, это действительно так! (нем.).

145

Ваше здоровье! (лат. — принято особенно у немцев и австрийцев.).

146

Потанцевать, милая фрау? (нем.).

147

С. 463. «Мепе! Мепе!» — «Мене, мене, текел, упарсин» — слова, мистическим образом возникшие на стене дворца вавилонского царя Валтасара, говорившие о его близкой кончине и падении царства. Валтасар был убит в ту же ночь.

148

Красивая женщина (нем.).

149

Да (нем.).

150

Парнелл, Чарлз Стюарт (1846–1891) — ирландский политический деятель, отстаивал требование широкой автономии для Ирландии.

151

О'Ши, Кэтрин (1846–1921) — жена Ч. С. Парнелла; их отношения, длившиеся с 1880 года, были узаконены за 4 месяца до его смерти.

152

Гордячка, открой мне дверь,

Растопи печь.

От дождя я промок,

От дождя я промок (нем.).

153

Гранит (нем.).

154

Горельеф (итал).

155

Вот и все (итал.).

156

Работает (фр.) — работает? (итал.) (Лерке спрашивает, как будет по-французски «работает».).

157

Кем работали? (итал.) — Кем работали? (фр.).

158

Итак (итал.).

159

Больцано (нем. Бозен) — город на севере Италии, в Восточных Альпах.

160

И вот сейчас (итал.) — в настоящее время (фр).

161

Сколько лет? (нем.).

162

А вашему мужу сколько лет? (нем.).

163

Знаете ли вы (нем.).

164

Сверху вниз (фр.).

165

Да, так и есть (нем.).

166

Нет, не натурщица. Студентка, изучавшая живопись (нем.).

167

Вроде (фр.).

168

Алан, Мод (1883–1956) — канадская танцовщица и педагог по танцу; много сделала для современного балета.

169

Да, она была красива (нем.).

170

С. 487. Венера Милосская — буржуазка, и все остальные тоже. — Венера Милосская — прославленный памятник античного искусства (II в. до н. э.): мраморная статуя, изображающая богиню любви, найденная на острове Милос, а ныне находящаяся в Лувре. С ходом времени обрела статус универсального эталона женской красоты.

171

Мештрович, Иван (1883–1962) — выдающийся хорватский скульптор, стремился к созданию национального стиля.

172

Мало значения (фр.).

173

Пустяком (фр.).

174

Клеопатра (69–30 гг. до н. э.) — последняя царица Египта из династии Птолемеев, славившаяся своей красотой и искусством покорять мужчин; Мария Стюарт (1542–1587) — королева Шотландии, претендовавшая на английский престол; обвиненная в заговоре, по приказу английской королевы Елизаветы I была заточена в замок и впоследствии обезглавлена; Рашель (настоящее имя Элиза Рашель Феликс, 1821–1858) — знаменитая французская актриса.

175

Триполи — до 1911 года — в составе Османской империи, в октябре 1911 года город был занят итальянскими войсками (такое положение сохранялось до 1943 года).

176

Видите ли, дорогая фрау (нем.).

177

Пожалуйста, не называйте меня никогда «дорогая фрау» (нем.).

178

Медуза Горгона (точнее Горгона Медуза) — в древнегреческой мифологии младшая из трех горгон — порождений морских божеств, отличавшихся ужасным видом и способных одним взглядом обратить смертного в камень.

179

Только не так (нем.).

180

Называть вас фройляйн? (нем.).

181

Крайней степенью (фр.).

182

Героиня имеет в виду прославившегося своими завоевательными походами царя Александра, прозванного Македонским (356–323 гг. до н. э.).

183

Недалеким (фр.).

184

Шелли, Перси Биши (1792–1822) — английский поэт-романтик.

185

Ферне — имение Вольтера (1694–1778) на границе Франции и Швейцарии, в котором писатель и философ поселился в 1758 году, только там он почувствовал себя независимо.

186

Фридрих II (Великий) (1712–1786) — прусский король с 1740 года; проявлял большой интерес к наукам и искусствам — сам музицировал и писал стихи.

187

Флаксмен, Джон (1755–1826) — английский скульптор и рисовальщик, представитель классицизма.

188

Блейк, Уильям (1757–1827) — английский график и поэт-визионер, предшественник романтизма, создатель оригинального мироучения, оказавший заметное влияние на Д. Г. Лоуренса.

189

Фюсли, Иоганн Генрих (1741–1825) — швейцарский живописец, график, писатель, теоретик искусства.

190

Фейербах, Людвиг (1804–1872) — немецкий философ-материалист и атеист.

191

Беклин, Арнольд (1827–1901) — швейцарский живописец, писал романтические пейзажи с мифологическими фигурами, затем — фантастические и символические сюжеты.

192

В душе (итал.).

193

Дурак (нем.).

194

Искренним (фр).

195

Всякой швали (фр).

196

Удивительная женщина (нем.).

197

Культом любви (фр.).

198

Любовь (фр.).

199

Любовь (фр., итал., нем.).

200

Тщедушный (фр.).

201

Поцелуи (фр.).

202

Или — или (фр.).

203

Верх блаженства (фр.).

204

Из черники (нем.).

205

Куда? (нем.).

206

Зефир — в греческой мифологии бог ветра; по велению Эрота унес Психею в его владения.

207

Дорогая фройляйн, не хотите ли… (нем.).

208

Без сомнения, это спорт (фр.).

209

Слава герою… (фр.).

210

Месье! Когда вы прекратите… (фр.).

211

Он мертв? (фр.).

212

У. Шекспир. Гамлет (акт 5, сцена 1). (Перев. Бориса Пастернака.).

213

Я этого не хотел (нем.).

214

Цит. по: D. H. Lawrence. The Rainbow and Women in Love. A Casebook. Lnd., Macmillan, 1969, p. 29.

215

Ibid, p. 30.

216

Ibid, р. 63.

217

D. H. Lawrence. Phoenix II. Lnd, Heinemann, 1968, рр. 275–276.

218

Цит. по: The Rainbow and Women in Love. A Casebook. Lnd, 1969, p. 68.

219

Ibid, рр. 69–70.

220

Цит. по: D. H. Lawrence. The Rainbow and Women in Love. A Casebook. Lnd., 1969, p. 74.

221

Frank Raymond Leavis. D. H. Lawrence/Novelist. Harmondsworth, 1968, pp. 21–22.

222

Anthony Beal. D. H. Lawrence. LncL, 1966, p. 50.

Content

Д. Г. Лоуренс
Влюбленные женщины

Глава первая Сестры

Глава вторая Шортлендз

Глава третья Классная комната

Глава четвертая Ныряльщик

Глава пятая В поезде

Глава шестая Crème de menthe

Глава седьмая Тотем

Глава восьмая Бредэлби

Глава девятая Угольная пыль

Глава десятая Альбом для рисования

Глава одиннадцатая Остров

Глава двенадцатая Подборка ковров

Глава тринадцатая Мино

Глава четырнадцатая Праздник на воде

Глава пятнадцатая Воскресный вечер

Глава шестнадцатая Мужчины наедине

Глава семнадцатая Промышленный магнат

Глава восемнадцатая Кролик

Глава девятнадцатая В лунном свете

Глава двадцатая Схватка

Глава двадцать первая Начало

Глава двадцать вторая Женщины наедине

Глава двадцать третья Прогулка

Глава двадцать четвертая Смерть и любовь

Глава двадцать пятая Быть ли браку

Глава двадцать шестая Кресло

Глава двадцать седьмая Переезд

Глава двадцать восьмая Гудрун в кафе «Помпадур»

Глава двадцать девятая На континенте

Глава тридцатая Занесенные снегом

Глава тридцать первая Эпилог

Комментарии

Примечания