Буало-Нарсежак

Неприкасаемые

«Каторжане безделья»

«Ночью он просыпается с криком: „Это я первый! Я был первым!“ И опять засыпает, бормоча в полусне: Совсем я спятил. Завтра перестаю искать работу». Эта фраза не отрывок из романа, а цитата из статьи французской журналистки Мари Мюллер «Поколение, которое ищет работу», опубликованной в парижском еженедельнике «Нувель обсерватер». Мюллер рассказывает о девятнадцатилетнем Лоране, крепком, здоровом и жизнерадостном парне, который дал себе неделю срока, чтобы найти работу. Однако ищет он ее уже долгие месяцы, перебиваясь мелкими, случайными заработками. Если хочешь получить место, нужно всегда прийти первым к окошечку бюро по найму, непременно первым примчаться туда, где можно надеяться хоть на какую-то работу. Но трудно, почти невозможно обогнать два миллиона человек — столько сегодня безработных во Франции, — у каждого из которых одна цель — быть первым среди последних и продать свои свободные руки, жаждущие лишь одного — трудиться.

Безработица — незаживающая социальная язва капиталистического общества, несущая людям горе и страдания. Словно рак, она подтачивает человеческую личность, утратившую смысл своего существования, наглядно олицетворяя несправедливость и бесчеловечность буржуазного общества. Безработица в буквальном смысле слова убивает личность. «Когда не имеешь работы, — признался американский безработный Гарри Мауреру, автору вышедшей в США книги „Без работы“[1], — кажется, что умираешь. Полностью исчезают все жизненные стимулы». Страшное признание!

Огромный эмоциональный и моральный ущерб безработица больше всего наносит молодежи. Во Франции, например, более половины безработных — лица моложе 25 лет. В США каждый пятый молодой американец не имеет работы. Полные сил люди, которые, в сущности, еще не вкусили по-настоящему полноценной жизни, оказываются за бортом, чувствуя себя ненужными, никчемными, лишними. У них развивается комплекс социальной неполноценности, они ощущают себя изгоями, париями буржуазного общества, которое лицемерно прокламирует пресловутый принцип «равных возможностей».

О безработице на Западе без конца пишут политические и профсоюзные деятели, экономисты и социологи, историки и публицисты. Страницы прессы изо дня в день заполняются сообщениями о самоубийствах, росте нервных заболеваний, алкоголизме, распаде семей, неотступном страхе перед будущим, беспросветном отчаянии, преступности. Все это чудовищные, будничные спутники безработицы. Эту болезненную трагическую тему современности не обходит стороной и художественная литература. Все чаще появляются произведения, авторы которых обращаются к изображению жизни безработных, особенно молодых, в сегодняшней Франции.

«Как это ужасно, — говорит известная писательница-коммунистка Мадлен Риффо, — быть молодым и не иметь места в жизни… Психологи и психиатры теперь приходят к выводу, что существует нечто вроде синдрома безработных. Когда вступаешь в жизнь, в которой для тебя нет места, возникает ощущение, что тебя никто не ждет, что ты никому не принесешь пользы, будешь просто есть хлеб отца с матерью, хотя они и так-то зарабатывают не слишком много, что ты не нужен обществу, никому не нужен».

«Безработица, — заявляет видный публицист, коммунист Андре Вюрмсер, — невозможность найти применение своим способностям и знаниям подавляют молодежь капиталистического мира».

О проблемах безработицы с большой тревогой размышляют и буржуазные литераторы. Нет никакой случайности в том, что этой больной социальной проблеме посвятили свой новый роман «Неприкасаемые» (1980) известные прозаики Пьер Буало и Тома Нарсежак.

Знаменитые соавторы Пьер Буало (род. в 1906-м) и Тома Нарсежак (род. в 1908-м) почти тридцать лет пишут вместе и выпустили за это время более тридцати романов, завоевав огромную популярность не только у себя на родине, но и за ее пределами. Советский читатель знаком с их творчеством по переведенным на русский язык книгам «Та, которой не стало» и «Инженер слишком любил цифры».

Буало и Нарсежак разработали оригинальный тип психологического детективного романа, далеко отойдя от традиционной схемы детектива, чья суть сводилась к раскрытию или разгадке преступления. В их книгах, как правило, сыщики не гоняются за убийцами, а полицейские — за ворами. Почти все произведения Буало и Нарсежака раскрывают кризис личности в нынешнем буржуазном обществе. Писатели неизменно берут самый острый момент в судьбе человека, который — зачастую не по своей вине — оказывается жертвой несправедливого мира, попадает в безвыходную «ловушку» обстоятельств. Капиталистическая действительность увидена глазами жертвы, затравленной одиночки, бессильной что-либо изменить в своей судьбе. Зловещая, мрачная атмосфера зла и кошмара, неизбежности таинственного преступления пронизывает многие романы Буало и Нарсежака. Однако писатели очень часто выводят персонажей, которые сами загоняют себя в тупик, поддаваясь слабостям своего характера или порочности собственной натуры.

И все-таки в своих лучших книгах Буало и Нарсежак возлагают вину за трагическое положение личности на жестокую, бездушную реальность современного капиталистического мира. В этом аспекте особенно интересен роман «Неприкасаемые».

Хотя этот роман завершается убийством главного героя, он почти лишен признаков традиционного детектива. В романах последнего десятилетия «Брат Иуда», «Клещи», «Проказа», «Глупый возраст», «Алая карта», «Неприкасаемые», написанных в так называемой «новой манере», писатели отказываются от собственно детективных сюжетов, больше внимания уделяя социальной проблематике. Напряженность повествования — непременная черта детектива — теперь достигается не раскручиванием запутанного клубка преступления, а обрисовкой социального поведения его жертвы, глубоким исследованием ее индивидуальной психологии. Именно в таком ключе написан роман «Неприкасаемые»: его герой попал в ловушку безработицы, из которой он никак не может выбраться.

Это остросоциальная книга, где писатели с незаурядным мастерством психологов изображают внутренний мир безработного — «инвалида безделья», как с горечью называет себя главный герой романа Жан-Мари Кере. Но Буало и Нарсежак подчеркивают типичность этой драмы. «На моем примере, — пишет Кере, — можно проследить судьбы тысяч, десятков тысяч людей моего поколения». Перед нами своеобразная исповедь поколения, которое ищет работу.

Писатели нашли сильный, трагический образ-символ для людей, у которых отнято право на труд, а значит, возможность достойной человека жизни: «Мы, безработные, те же неприкасаемые…» И у них были основания сравнивать положение сегодняшних безработных на Западе с положением самой обездоленной касты бывшей колониальной Индии. Этот образ и определил название романа.

Жан-Мари Кере — человек способный, образованный (он закончил два курса католического факультета, где изучал философию), чуткий к чужому горю и склонный к мучительному самоанализу. Когда-то он был священником в лицее бретонского городка Ренн, но, пережив кризис веры, стал атеистом и уехал в Париж, чтобы затеряться там в толпе. У него нестерпимо болит душа от окружающей несправедливости, зла и цинизма, он с трудом переносит «монотонную серость жизни». Буржуазное общество представляется Жану-Мари Кере огромной пустыней, где царит ледяное равнодушие к человеку. Однако он не сумел осуществить свою мечту и «заново построить жизнь». Жан-Мари Кере хотел обрести одиночество и духовную свободу, но суровая действительность быстро развеяла его наивные иллюзии, столкнув его с изнанкой «свободного мира» — безработицей.

Письма, которые он пишет своему бывшему духовному наставнику, — это полная горечи исповедь человека, потерявшего место в жизни, охваченного «непреходящим удушьем вынужденного безделья».

Сначала Кере служил литературным секретарем у преуспевающего поставщика детективных, эротических и сентиментальных книжонок Марсо Ланглуа. Но хозяин умер, и он погрузился в «трясину безработицы». Буало и Нарсежак рисуют изнутри социальную и душевную драму безработного, показывая трагедию «распадающейся личности». Сперва в сердце Кере еще брезжит надежда, что ему удастся выкарабкаться, а мучает его лишь «тягостное ощущение безграничности времени». Постепенно «бездействие начинает походить на анемию», порождая апатию и безразличие ко всему. Затем безработного Кере все больше начинает «угнетать сознание собственной никчемности». У него возникает чувство своей ненужности, бесполезности, его парализует страх перед завтрашним днем, и кажется, что «само будущее сгнило на корню». Наконец, «безработица приводит к особой нервной болезни сродни депрессии, и, к несчастью, против нее нет сколько-нибудь действенных, средств». Человек сломлен и побежден, он ощущает себя «нахлебником», балластом общества.

Буало и Нарсежак, анализируя психологию безработного, приходят к важному социальному выводу, что безработица представляет собой «наистрашнейшую форму насилия» над личностью. «Все человеческое уже выдавлено из тебя, — признается их герой, — словно мякоть из плода, и осталась лишь пустая оболочка». Безрезультатные, унизительные поиски работы, по сути, являются «организованным, законным, упорядоченным выклянчиванием милости». И самое страшное наступает тогда, когда человек окончательно теряет волю к сопротивлению, превращаясь в пассивную игрушку неодолимой действительности. «Но что значит бороться? — спрашивает Кере. — Весь мир знает, что безработица растет, а общественный механизм все глубже увязает в проблемах».

И вот однажды жена с презрением бросает в лицо Жану-Мари Кере страшные слова: «Ты становишься профессиональным безработным». Какое абсурдно-жестокое сочетание слов! Но в нем горькая правда капиталистических будней: ведь сегодня в странах Западной Европы и США «профессиональных безработных», подобных герою романа Буало и Нарсежака, насчитывается свыше 20 миллионов.

Страдания Жана-Мари Кере обрываются трагически: он погибает от пули своего бывшего ученика Ронана де Гера, экстремиста, который боролся за так называемую «автономию Бретани». Вместе с этим персонажем в роман входит тема судеб столь социально неоднородного и пестрого движения «молодежного протеста» во Франции, апогей которого пришелся на события мая — июня 1968 года.

Группка юношей бретонского городка, заводилой в которой был Ронан, создала организацию с громким названием «Кельтский фронт». Их борьба за «независимость для Бретани» сводились к «дракам, ночным вылазкам, листовкам». Но фанатичный Ронан де Гер, подогретый провокационными лозунгами «леваков», этот «ребенок, который играет в бунт», решает совершить «революционный акт» и бессмысленно убивает полицейского комиссара.

Ронана приговорили к тюремному заключению. Вернувшись в Ренн, он начинает мстить Кере, считая его единственным виновником своего ареста. Так главный герой романа неведомо для себя попадает и в другую ловушку, расставленную фанатичным, безжалостным врагом.

Буало и Нарсежак осуждают бессмысленный террор «бунтарей-автономистов», убедительно показывая, сколь необоснованны их претензии считать себя единственно последовательными «борцами» с ложью, несправедливостью и лицемерием капиталистического общества. Идея бунта ради бунта, которую исповедовали участники «Кельтского фронта», потерпела крах. Все эти «борцы», кроме движимого патологической жаждой мести Ронана, остепенились, стали примерными конформистами и даже не думают посягать на устои буржуазного образа жизни и морали. Путь индивидуального террора и абстрактного, лишенного социального содержания протеста — это дорога в никуда; он ведет лишь к душевной опустошенности. Таков еще один важный социальный вывод, следующий из романа «Неприкасаемые».

Герой романа «Неприкасаемые» не помышляет о борьбе с действительностью, он слабый одиночка, который не в состоянии преодолеть «смутный, парализующий страх» перед жизнью. Кере ничего не предпринимает, чтобы избавиться от своего преследователя; перед гибелью его охватывают метафизические сомнения, какое-то экзальтированное раскаяние в том, что он отошел от религии.

Разумеется, эти мотивы снижают социально-критический пафос романа Буало и Нарсежака. Но не они определяют суть романа «Неприкасаемые», в котором французские писатели по-своему обвиняют буржуазный мир в чудовищном преступлении, в том, что он превращает миллионы жизнеспособных людей в безработных — «каторжан безделья»

Лев Токарев

Неприкасаемые

Дорогой друг!

Итак, Вы сумели меня найти. Благодаря Провидению, как Вы считаете. Возможно! Не думайте, однако, что я намеревался скрыться в Париже. Нет. Мне просто хотелось затеряться в толпе… исчезнуть и попытаться заново построить свою жизнь. Я порвал разом все прежние связи. Конечно, я должен был бы поделиться с Вами своими сомнениями — ведь Вы столько лет были моим духовным отцом, — но я заранее предвидел Ваши возражения, и они казались мне несостоятельными. Я же был тогда до такой степени истерзан, такое мною владело отчаяние, что я просто не вынес бы того страшного разговора, который неминуемо восстановил бы нас друг против друга. И я предпочел скрыться незаметно, как спасаются бегством. Должен признаться, мне было бы приятней, если бы то, что Вы называете Провидением, не принимало в моих делах ни малейшего участия. Прошу прощения, что позволил злобе выпустить свое жало. Но не волнуйтесь — оно направлено против меня же самого. Что-то во мне так и осталось жестким комком — хотя каким только испытаниям я не подвергал себя. И Ваше письмо еще больше накренило выстроенное мною и без того шаткое сооружение. А теперь я и вовсе ничего не понимаю, все во мне смешалось — и радость и злость. Правда, радость, кажется, все же одерживает верх.

Вы поступили мудро, не пытаясь прощать меня. Прощение было бы оскорбительно. Вы же раскрыли мне объятия, и я, быть может, — поскольку Вы уверяете, что готовы все понять, — расскажу Вам о своей жизни. Прошло уже десять лет. Десять лет — это время, за которое самое суровое порицание может смениться простым любопытством. А раз уж один из Ваших друзей, встретив меня на улице, когда я возвращался домой, не преминул сообщить Вам об этой встрече, возможно, и правда, в том проявилось нечто большее, чем просто счастливая случайность. Видимо, есть тут намек на некую перемену, которая может благоприятно изменить мою жизнь. Ведь мне так нужно бывает излить кому-то душу.

Я выскажу Вам все, вывернусь наизнанку. Времени у меня, к несчастью, сколько угодно, так как уже много месяцев я без работы. Но сегодня мне хочется лишь поблагодарить Вас. Я за собой вины не признаю, но когда это подтверждает кто-то другой, меня переполняет чувство благодарности. Так что от души спасибо Вам.

Ваш всем сердцем

Жан-Мари Кере

Дорогой друг!

Я выждал четыре дня. Пытался вновь обрести хладнокровие, чтобы беспристрастно рассказать о себе, если сумею. Рассказать без всякой снисходительности и уж, конечно, без претензий на литературу. Да, я потерял веру. Случилось это внезапно. Конечно, бывают знаменитые обращения, прозрения, подобные вспышке молнии. Бывают, как я знаю, и внезапные катастрофы. Горизонт вдруг исчезает. И то, что сияло в лучах истины, становится тусклой действительностью. Перед глазами теперь лишь изнанка вещей, более того, лица, оказывается, никогда и не было. Нахлынуло это на меня однажды вечером, воскресным вечером… Я мог бы с точностью указать Вам число и час — настолько воспоминание это живо в моей памяти.

Я смотрел передачу из жизни животных. День выдался тяжелый, я устал и рассеянно следил за передвижениями бегемота, как вдруг в объектив попало небольшое стадо зебр, щипавших траву возле источника.

Зебры всегда вызывают у меня восхищение — они такие легкие, такие простодушные. В них есть что-то от пухленького, толстощекого, шаловливого малыша. Они спокойно паслись, поднимая время от времени голову и настороженно прислушиваясь к звукам вокруг, потом, успокоенные, принимались снова за еду. Они не заметили львицы, притаившейся за кустом.

Я так и вижу, как вся она подобралась, готовясь к прыжку. Олицетворение убийцы. Каждый мускул ее дрожал от жажды крови, из глаз, точно дротики, летели смертоносные молнии. Вдруг зебры, словно заслышав сигнал тревоги, все, как одна, бросились прочь. Львица пустилась вдогонку, срезая путь по диагонали; через несколько мгновений она отсекла одну из зебр от стада, уже скрывшегося в облаке пыли, и я понял, что преступление совершится.

Подобные сцены я видел бессчетное число раз, и никогда они меня особенно не трогали. Но в тот вечер кровавая трапеза, на которой я присутствовал, нагнала на меня небывалый ужас. Львица с разбега обрушилась на круп своей жертвы, вонзив в нее все когти. Она опрокинула зебру, подбираясь к горлу. Из глотки ее вылетало глухое радостное рычание. Камера плыла вокруг двух беспорядочно сплетенных тел. И вдруг выхватила крупным планом голову зебры, забавную щеточку светлых волос между ушами, а главное — ох! главное — ее глаз, в котором отражалось небо, где уже парили грифы, — глаз, обрамленный длинными девичьими ресницами, дрогнувшими в последний раз. Потом нога, бившая по воздуху, медленно вытянулась. И зебра стала просто лакомым куском. Львица одним ударом лапы перевернула тушу, на которой струйки крови смешались с полосками, и вспорола клыками теплый еще живот. От наслаждения спина ее судорожно выгнулась.

Вы, верно, думаете, что у меня была просто минутная депрессия, ибо не может же агония какой-то зебры опрокинуть целую систему взглядов. Я так и слышу, как Вы говорите: «Зло на земле насадил человек. До человека мир был безвинен, и т. д.». Но мыслители никогда не желали замечать, что наслаждение убийством присуще животным. Вот что открылось мне в некоем ошеломляющем прозрении. Сколько же смертоносных орудий придумала природа — и когти, и щупальца, и клювы; в жертву можно вцепиться, можно пронзить ее насквозь. И жертва страдает, прежде чем наступит смерть. А как раз страдание и доставляет агрессору подлинную радость. Я только что мог в том убедиться. Гаснущий взгляд прощается со всем, что было дорого сердцу, — с саванной, с небом, с ветром, ласкающим травы… За что? За что конец всему?

Если бог есть, не может же он не слышать хруста разгрызаемых костей, днем и ночью рвущего тишину во всех концах нашей кровавой планеты. Не слышать это ликование удовлетворенного голода, от которого стынет сердце. Триумф стервятников, подготавливающий, предвозвещающий подобный триумф человека. Я не хочу даже обсуждать это, ибо Вы, наверное, понимаете, как я боролся с собой. Я рассматривал проблему страдания со всех сторон. Но то и дело возникал передо мной обезумевший от ужаса глаз терзаемого животного.

Наваждение? Пусть так! Но, быть может, я был давно уже готов к подобному антиоткровению и к приятию его. Короче говоря, прав я был или нет, но я почувствовал, что должен и вести себя сообразно своим новым убеждениям. Всей душой верить в бога я уже не мог. Чего стоит, я Вас спрашиваю, безграничная доброта, если она от начала начал позволяла процветать убийству? Если она допустила крестный путь на Голгофу? И опять же я не говорю, что я прав. Я говорю только, что глаза мои раскрылись, что я понял… нет, я не в силах передать Вам то, что прожгло меня насквозь.

Я почувствовал необходимость спрятаться, похоронить себя в безликой толпе. Я исчез, не предупредив никого. Приехал в Париж. Париж — это одиночество в людском коловороте. Тут затеряться легко. Тут я и затерялся. И мне удалось скрыться от всемогущего, который обычно не отпускал меня ни на шаг. Наконец я почувствовал себя свободным.

Вы не представляете себе, что такое полная свобода, когда все разрешено. Заповеди отринуты, закон один — желание. Вот тут-то я и оказался в настоящих джунглях. Мог наслаждаться вволю, не боясь возмездия. К несчастью, я не принадлежу к натурам страстным. А желание при отсутствии денег не более чем жалкая потуга воображения. Я был беден, и это означало, что я среди тех, кого пожирают, а не тех, кто пожирает сам. Ну что ж, в конечном счете я не слишком от этого страдал. Мне удалось найти маленькую меблированную квартирку в Латинском квартале. При моем бюджете она стоила, естественно, бешеные деньги. А питание в ресторанах и вовсе расстроило мои денежные дела. Словом, из меня сосали кровь все, кому не лень. Зато, бродя по книжным и антикварным лавкам, я мог говорить себе: все это, в некотором смысле, — мое!

В некотором смысле — излюбленное выражение отверженных! Желанный предмет всегда отделен от них толстым стеклом. Они не могут позволить себе дотронуться до того, что им так хочется иметь, зато пожирать глазами могут сколько угодно. «В некотором смысле» они обладают всем. Так было и со мной. Мысленно я покупал тысячи вещей, доставлял себе тысячи удовольствий, заранее сознавая всю тщетность своих мечтаний. Я копил и копил добро, не опасаясь разорения. Все влекло меня, но я ничем себя не отягощал. Я не чувствовал себя ни счастливым, ни несчастным. Мне просто удалось выжить — я стал перемещенным лицом.

Теперь я должен наконец рассказать Вам о Марсо Ланглуа. Это имя Вам кое-что говорит. Обождите, уж не тот ли Марсо Ланглуа, который написал?.. Да, тот самый. Неутомимый производитель ста пятидесяти романов черной серии, восьмидесяти эротических романов, сотни сентиментальных романов, короче говоря, все было для него едино, лишь бы денежки текли. Я говорю о нем в прошедшем времени, так как он недавно умер. Вот почему я сейчас без работы. Да, много лет я был его секретарем. Вам это покажется невероятным, если не сказать, чудовищным. Но во имя чего, скажите на милость, должен я был гнушаться такой должностью? Не забывайте, что для меня нет больше запретов. К тому же, Ланглуа был человек неплохой. Как бы поточнее Вам объяснить — в нем было что-то от сводника. А его книги были для него вроде уличных девок. Вы никогда не заглядывали в подобную зловонную литературу, а потому не представляете себе, как она фабрикуется. Я же прекрасно знаю. Меня она обучила жаргону, открыла мне много такого, о чем я понятия не имел, — о преступлениях несовершеннолетних, насилии, сексе. Благодаря ей я теперь знаю, как справиться со слабостями тела и духа. И я признателен ей за то, что она показала мне всю безграничность своей пустоты.

Ну а Ланглуа — он родился пройдохой. Журналист по профессии, он был слишком труслив, чтобы стать специальным корреспондентом, слишком необразован, чтобы вести литературную хронику, слишком осторожен, чтобы писать политические комментарии. Оставалась гастрономия. И он стал специализироваться в этой области, что дало ему много свободного времени. Он этим воспользовался и написал первый свой роман из чёрной серии, роман о наркоманах, который имел неплохой успех. Недолго думая, Ланглуа повторил опыт, бросил вскоре журналистику и посвятил себя индустрии пароксизма, где в короткий срок и преуспел. Однако настал момент, когда он почувствовал необходимость создать у себя небольшой «brain trust»[2]. (Английского он не знал, но любил посасывать, словно конфеты, слова, имеющие отношение к бизнесу.) Меня он взял по чистому случаю и исключительно благодаря моему скромному виду и умению держаться с достоинством. Он подыскивал себе секретаря — человека неболтливого, расторопного, делового, а главное, незаметного. И я в своем поношенном черном костюме, вооруженный двумя годами высшей школы, понравился ему. Он не стал спрашивать у меня рекомендаций, а я не счел нужным объяснять ему мотивы, по которым приехал в Париж.

За четыре тысячи франков в месяц я получил право существовать в качестве его теневого кабинета, отвечая на немыслимое множество писем, которые он получал. Вы и представить себе не можете! Называть его следовало «метром», поскольку он, продавая тонны бумаги, считал себя великим писателем. Я неустанно рассылал повсюду его фотографии с автографами. Время от времени он заходил ко мне в кабинет и склонялся надо мной, обжигая мне ухо сигарой. Прочитав составленное мною письмо, он дружески похлопывал меня по спине: «Отлично, отлично, Жан-да-Мари. У вас явные способности к эпистолярному стилю». Ему нравилось звать меня Жан-да-Мари. «Звучит вроде по-идиотски, — говорил он мне вначале, — зато бесхитростно». Я принимал вместо него посетителей и особенно часто посетительниц, с которыми он не желал встречаться. Перед моими глазами проходила такая фауна, о какой Вы и представления не имеете. Сентиментальные романы, которые он подписывал именем Жан де Френез, привлекали к нему толпы перезрелых дам, являвшихся, неся книгу, точно полную чашу. Положим, я слегка преувеличиваю, ибо личность Марсо всегда забавляла меня, но мне и в самом деле без конца приходилось отбиваться от визитеров и задерживаться до семи-восьми часов вечера, чтобы отослать срочную корреспонденцию. Ему же и в голову не приходило хоть как-то вознаградить меня за это. Вернее, приходило. Он неизменно дарил мне свое последнее детище, которое называлось то «К дьяволу нищету!», то «Сердце девственницы». И весь ужас был в том, что приходилось это читать, поскольку он принимался меня расспрашивать:

— Нуте-с, милый мой Жан-да-Мари, что вы думаете о моей герцогине?

— Это плод тщательных наблюдений.

— Верно сказано. Когда вы сами возьметесь за перо — а когда-нибудь это случится, — не забывайте: весь секрет в том, чтобы уметь наблюдать.

Иногда он сажал меня в свой «бентли» и вез на деловую встречу. Но присутствовал я там не для того, чтобы воздать должное пиру, а для того, чтобы скрупулезно запоминать все, что говорилось впрямую, без обиняков, когда обильная трапеза вконец развязывает языки. Вернувшись, я все записывал. А Марсо потом читал, ворча: «Шуты!.. Да за кого они меня принимают?»

Через какое-то время я слышал, как он говорит по телефону: «Ну что вы, дорогой друг, вы же мне сказали… Сказали, сказали… Ах так, ладно, идет. Нет, нисколько я не сержусь. Кто угодно может ошибиться!»

Мало-помалу я узнавал жизнь подлинную. И вспоминал все, что говорится в священном писании о дурных богачах, развратниках, ворах и проститутках. Я видел вблизи мошенников, что, конечно, другое, или, если хотите, это тот же сброд, только им целуют руки. И на память мне приходит изречение Ренана[3]: «А истина, возможно, безрадостна». Я многим обязан бедняге Марсо. Он умер от инфаркта с бокалом шампанского в руке, совсем как герой его романа «Не надо путать, цыпочка». На его похоронах, проходивших по всем канонам религии, присутствовала громадная толпа, какая обычно провожает в последний путь усопших звезд, и конечно, несколько бывших любовниц с приличествующим случаю выражением лица.

Когда вскрыли завещание, выяснилось, что богатейший Марсо Ланглуа не оставил мне ни сантима. Да и вообще мое положение оказалось весьма неопределенным. В самом деле, ну что такое секретарь усопшего писателя? Рабочий с ученой степенью или служащий в отставке? Если бы меня не поддержала Элен, просто не знаю, что бы со мной сталось. Элен — это моя жена. Женился я в прошлом году. Но об этом я расскажу Вам позже. Теперь же… впрочем, зачем Вас утомлять пересказом моих странствований из конторы в контору?

Вам ведь ничто не грозит. Нет, это не упрек! Видите ли, мир безработных — совсем особый мир, отличный от всего, что Вам знакомо. Его нельзя отождествлять с миром нищеты. Ибо в нем исчезает всякое чувство солидарности. Это царство бумажек, отчетов, анкет, которые нужно заполнять, официальных бланков, которые следует представить. Это непреходящее удушье, вызванное ожиданием, топтанием перед окошечками на подгибающихся ногах, без единой мысли в голове. Тут очередь за подписью или тумаком? Тут — за документом в трех экземплярах. Тут — за… Но я умолкаю. Ваши критерии — уже не мои.

Скажем, Вы могли бы подумать, что я исхожу желчью, чувствую себя униженным. Ничуть. С некоторой натяжкой можно сказать, что я как бы в тупике. Ибо совершенно не вижу, каким образом мое положение может измениться. Я ничего не умею, по крайней мере ничего такого, что сразу приносило бы деньги. К физической работе я не способен. Достаточно весомых дипломов, которые помогли бы мне получить административную должность, у меня нет. От одного вида цифр я прихожу в ужас. О праве не имею ни малейшего понятия. Что же остается?..

Остается то, что я живу на малых оборотах, глядя в бесперспективное будущее, — живу точно улитка в раковине. Получаю я сорок процентов моего жалованья. Нет, у меня не хватает мужества сообщить Вам, в какой сумме это выражается. Затем в течение двухсот семидесяти четырех дней я буду получать лишь тридцать пять процентов плюс ежедневное пособие (но только в течение первых трех месяцев), плюс оплаченный отпуск из расчета одной двенадцатой части оклада. Кажется, я перечислил все верно. В конечном счете образуется сумма, вроде бы и не мизерная, а в то же время и недостаточная для жизни. Я похож на человека, который упал в воду и начинает тонуть, но еще способен ловить ртом воздух при условии, правда, что не поднимутся волны.

К счастью, у меня есть Элен. Но ее мы оставим на завтра. От мыслей, которые я в себе разбередил, у меня голова идет кругом. Пишу я Вам из кафе. Чашка, мраморный столик — все это реально, прочно. После смерти Марсо я стал сомневаться, если можно так выразиться, в реальности того, что происходит. Мне кажется, что я вижу дурной сон, что я вот-вот проснусь и услышу бой часов на ратуше, как бывало в прошлом. Но дверь в свое прошлое я крепко-накрепко запер. И впереди лишь серые, одинаковые дни.

Ваш всем сердцем

Жан-Мари

Дорогой мой друг!

Последнее мое письмо датировано, кажется, пятнадцатым. Я намеревался тотчас продолжить рассказ. «Тотчас» — еще одно слово, которое нужно вычеркнуть из моего обихода. Все, что связано с каким-либо проектом или стремительным, сиюминутным действием, не соответствует истине. Истина же состоит в том, что я тяну, теряю время, проглядывая газеты, в поисках какого-нибудь невероятного предложения. Вооружившись красным карандашом, я очерчиваю иные объявления, прикидываю, прицениваюсь, взвешиваю. Неясные мысли, расплывчатые надежды. Передо мной мелькают картины — одна, другая, дым одной сигареты сменяется дымом другой: ведь с тех пор, как я не работаю, я начал курить. И только отправляясь за покупками, я замечаю, что уже одиннадцать. Перед уходом на работу Элен поручила мне сварить картошку и разогреть… ох, не помню… какое-то мясо — все написано на листке, который она оставляет мне каждое утро.

Ну, так вот. Сейчас я расскажу Вам о ней. Писать я буду не меньше часа, прихлебывая время от времени кофе со сливками. Хозяин бистро то и дело посматривает на меня. Я его точно гипнотизирую. Он считает, что я пишу роман. Проходя мимо, он шепчет: «Двигается дело, мсье Кере?» И покачивает головой, будто уж ему-то знакомы великие муки писателей.

Элен! Родилась она в Палюо, в самом сердце шуанского края. Я же, как известно, родом из Понтиви. Бретонец и вандейка! Все нас сближало. И, однако, долгое время мы были лишь соседями по лестничной площадке. Она занимала квартиру напротив моей. Сталкивались мы редко. По утрам я выходил из дому позже нее. И по вечерам тоже возвращался позже. Иногда я видел ее в парикмахерской, где она работала; иногда встречал по воскресеньям, когда она шла к мессе. Но если бы не жесточайший бронхит, который на три недели приковал меня к постели, быть может, мы так и остались бы друг для друга чужими. Она слышала, как я кашляю по ночам. Управляющая домом сказала ей, что я болен и что никто за мной не ухаживает. Тогда она пришла предложить мне свою помощь — деликатно, но непреклонно, дивясь моей застенчивости, она ведь девушка деревенская, которой пришлось выходить кучу братишек и сестренок, прежде чем она отправилась работать. «А ну! Поворачивайтесь! Ничего подобного, горчичник совсем не жжет… Больно уж вы неженка. Держать надо не меньше пятнадцати минут. И не жульничайте!»

Единственным олицетворением женщины для меня всегда была моя мать. Те женщины, которых я встречал у Марсо, раскрашенные, словно тотемы, или ободранные, как цыганки, не вызывали у меня ничего, кроме гадливости и насмешки. Элен же была сама естественность, само здоровье, длань успокаивающая и исцеляющая. Когда она входила в комнату, я только диву давался. В мгновение ока мой холостяцкий беспорядок исчезал. Все текло ладно и покойно. И я охотно повиновался ей.

Однажды она столкнулась с Марсо, который зашел меня проведать. На самом-то деле он просто хотел знать, скоро ли я смогу вернуться в контору. Сам Марсо никогда не болел, и потому стоило кому-нибудь из его окружения сдать, как он обзывал его соплей и свинцовой задницей. Это было, прошу прощения, излюбленное его выражение. Марсо произвел огромное впечатление на Элен. Бедняжка, как и я, была из тех, кого пугало богатство. К тому же она так восторгалась Жаном де Френезом. Не успел Марсо выйти за порог, как я принялся в ярости разносить молодчика, и Элен чуть не рассердилась на меня. Тут я понял, что влюбился.

Да, вот так все и началось. Я влюбился, влюбился, как потом выяснилось, в брюзгу и скандалистку. Этакая дура, нашла кому поклоняться — Френезу! Идиотка! Ничего, тут мы исправим вкус мигом. Я дал ей несколько книг, но они нагнали на нее скуку. Наши свидания стали реже. Я не мог простить себе, что в такой степени увлекся ею. Ведь я был убежден, что жизнь не имеет никакого смысла, что вся она лишь фантасмагорическая пляска атомов! И вдруг — любовь?.. Фокус, выкинутый инстинктом, и ничего больше!

И, однако же, я так все подстраивал, чтобы попасться на пути Элен, остановиться, перекинуться с ней словом, обменяться улыбкой. Потом я осыпал себя ругательствами, обогатиться которыми помог мне Марсо; впадая в ярость, он фонтаном выбрасывал эпитеты, и в те дни почти все они как нельзя лучше подходили мне.

А несколько недель спустя Элен, в свою очередь, слегла. На работе у нее страшно уставали ноги, чего я, разумеется, не знал. Парикмахеры целый день проводят на ногах и, оказывается, довольно часто страдают расширением вен. И Элен, прикованная теперь к постели, согласилась принимать мою помощь; тут я открыл для себя другую Элен, которая уже не могла наряжаться, защищая себя броней своей безупречной элегантности. Она от этого страдала. «Не смотрите на меня!» — говорила она. Я же не сводил с нее глаз, я был растроган, потому что передо мной была наконец подлинная Элен. Не знаю, как Вам это объяснить. Ко мне приходила, за мной ухаживала красивая девушка, причесанная, надушенная, мне так часто хотелось прижать ее к себе. Тогда она была… Как бы это сказать? То была Элен — олицетворение любви. Теперь же передо мной лежала Элен — олицетворение нежности, Элен страдающая, позволявшая приподнять себя и посадить повыше в подушки; Элен, у которой едва заметно дрожал голос, когда она шептала «спасибо». А нежность была мне как-то ближе, чем любовь.

По правде говоря, любовь всегда меня пугала. Я описал Вам убийство зебры, которое так подействовало на меня. Мне кажется, что и в любви есть элемент убийства, с той лишь разницей, что тут не знаешь толком, кто чья жертва. Я готов даже признать, что секс вызывает у меня отвращение. Тогда как нежность — это тепло, доверие, или, точнее, как бы квинтэссенция всех добродетелей, которыми я никогда не буду обладать, но которые всегда будут вызывать у меня уважение.

Доверие? Оно светилось в глазах Элен. Говорил ли я Вам, что глаза у нее голубые, как бы «распахнутые», тогда как черные глаза вроде моих всегда что-то скрывают? Жизнь не слишком баловала ее, как она мне призналась. Трое братьев. Пятеро сестер. Крохотная ферма, которая не в состоянии прокормить всю семью. В город Элен уехала совсем девочкой. Сначала в Нант, потом в Париж. Я о себе рассказывал гораздо меньше, во-первых, потому, что «замкнут», как говорится, от природы. А во-вторых, мне не хотелось посвящать ее в тот кризис сознания, который я пережил, тем более что я видел, как истово, бескомпромиссно она верует.

Вкратце я рассказал ей о своей семье, об отце-нотариусе. Дал понять, что между мной и родственниками не все безоблачно. Короче говоря, наши старания сблизиться скоро принесли свои результаты. Мы стали друг другу необходимы. Элен согласилась выйти за меня замуж с единственным, однако, условием: на ней должно быть белое платье и венчаться она будет в церкви.

Это ее требование чуть было все не испортило. Я пытался объяснить ей, что я атеист и не могу лгать. И действительно, я делал перед ней вид, будто я неверующий, исполненный самых благих намерений, всей душой желающий проникнуться верой, но обойденный этой милостью. Быть может, когда-нибудь потом! В любом случае я оставлял за ней полную свободу сколько угодно ходить в церковь. И в конце концов, кто знает, возможно, ее пример увлечет и меня.

Клянусь Вам, я не притворялся. Во мне нет ни капли фанатизма. И я отнюдь не принадлежу к борцам за свободу мысли. Элен была ревностной верующей. Ну и пусть. Я даже признаю, что мне это нравилось. Я словно продрогший путник мечтал о крохе тепла. При той духовной опустошенности, которая царила во мне, любовь Элен была нежданным подарком судьбы. Мы поженились в Париже. Из Лондона Марсо прислал мне поздравительную телеграмму вместе с обещанием прибавить жалованье, что так и не было исполнено.

Тут я прерываюсь, дорогой друг. На сегодня хватит. Я еще часто буду Вам рассказывать об Элен, так как Вы понимаете, что за год между нами произошло достаточно стычек. Я и не думал, что из-за религии может возникнуть столько проблем. Мне это представляется настолько устарелым! И вот, пожалуйте…

До свидания, дорогой мой друг. Пора идти заниматься стряпней. А до тех пор нужно еще купить хлеба, минеральной воды, кофе и т. д. Безработный быстро становится мальчиком на побегушках.

С самыми дружескими чувствами Ваш

Жан-Мари

Ронан слушает, как мать внизу говорит по телефону.

— Алло!.. Это кабинет доктора Мемена?.. Говорит мадам де Гер… Вы не будете так любезны передать доктору, чтобы он зашел ко мне сегодня утром… Да, адрес наш у него есть… Мадам де Гер. Г… е… р… Да, именно утром. Хорошо. Спасибо.

Теперь он припоминает, что по телефону она всегда говорит этаким пронзительным голосом капризной хозяйки дома. Взбеситься можно. Сейчас она поднимется наверх, чтобы отворить ставни. Пощупает ему лоб, посчитает пульс.

«Как ты себя чувствуешь?»

Хочется крикнуть ей: «Оставь меня в покое!» Хочется крикнуть всем им — служанке, сиделке, врачу: «Оставьте меня в покое!» Ну, точно. Ступени лестницы уже скрипят. Начинается — поцелуи, нюни, слюни. Можно подумать, что он ее любимый сеттер, она только что его не облизывает!..

Она входит, раздвигает занавески, распахивает ставни. На улице мрак. Зима не сдается. Мамаша шлепает к кровати.

— Мой маленький хорошо спал? Температурки нет? Тогда, может быть, и обойдется… — Она нагибается к больному. — А то ты так меня напугал! — Гладит его по виску и вдруг подскакивает: — У тебя седые волосы! А я и не заметила.

— Ты же понимаешь, мамочка, с радостями у меня было туговато…

— Впрочем, всего два или три, — пытается она себя успокоить. — Хочешь, я их вырву?

— Ну уж нет! Я попросил бы. Хоть волосы мои оставь в покое.

Она выпрямляется и вытирает глаза. Слезы сочатся из ее глаз, точно вода из отсыревшей земли. Внезапно ему становится жаль ее.

— Брось, мам… Я же вернулся.

— Да, но в каком состоянии!

— Скоро поправлюсь. Не волнуйся! И для начала выпью капли. Видишь, какой я умница!

Она отсчитывает капли, добавляет кусочек сахара, смотрит, как он пьет, и мускулы на шее у нее сокращаются, будто она сама глотает лекарство.

— Сейчас доктор придет, — говорит она. — Постарайся быть хоть чуточку вежливее… Он всегда был так ко мне внимателен. Когда твой отец умер, просто не знаю, что бы я делала, если бы не он. Он взял на себя все формальности, всё. Уж кто-кто, а он от нас не отвернулся.

Всхлипывает.

— Ты никак не можешь понять, — говорит Ронан, — что он от тебя уже на стенку лезет. Он же смотрел меня вчера. Смотрел позавчера. Ну не каждый же день ему приходить! Кроме шуток!

— Как ты со мной разговариваешь? — шепчет она. — Ты стал совсем другим.

— Давай. Давай. Да, я стал другим.

Они внимательно смотрят друг на друга. Ронан вздыхает. Ему нечего ей сказать… Ему вообще нечего сказать. Сейчас, через десять долгих лет, он смотрит на знакомый с детства мир как бы сквозь дымку тумана. И ничего уже не узнает. Прохожие одеты совсем иначе. Форма машин изменилась. Ронану нисколько не хочется выходить. Да и сил нет. Только дом остался прежним. Он в точности соответствует воспоминаниям Ронана, в нем, как и когда-то, пахнет мастикой. До чего же далеко это «когда-то»! И отец был тогда жив, да-а, старый хрыч! Он тут царил. К нему обращались на «вы». Гостиная набита разными сувенирами, которые он привозил из своих странствий, и всюду висят его фотографии — в повседневной форме, в парадной форме — капитан корабля Фернан де Гер. Отставка доконала его. Когда он входил в столовую, никто не отдавал ему честь. И никого кругом, кроме жены, от преклонения перед ним совсем потерявшей голову, да насмешника сына.

— Сядь, мам. Знаешь, я иногда вспоминаю своих ребят. Кем, например, стал Ле-Моаль?

Она придвигает кресло. И тотчас пытается влезть к нему в душу. Молчание, точно занавес, висевшее между ними, начинает рваться. Она надеется, что Ронан наконец установит с ней мир. А он вспоминает времена, когда все средства казались ему хороши, лишь бы досадить отцу-тирану — Адмиралу, как прозвали его друзья Ронана. Их было совсем немного — четверо или пятеро; они бегали ночами по городу, царапали углем на стенах призывы, требуя независимости для Бретани. Полиция осторожно предупредила старого моряка. И начались страшные, смехотворные скандалы. Теперь Ронан чувствует себя вконец опустошенным. Слишком дорого он заплатил.

— Ты не слушаешь, что я говорю тебе, — снова доносится голос матери.

— Что?

— Он уехал из Ренна. И сейчас — аптекарь в Динане.

Ронан тут же представляет себе Ле-Моаля в белом халате, с едва заметной лысиной, отпускающего касторку и масло для загара. А ведь это Ле-Моаль прикрепил однажды ночью флаг Бретани к громоотводу на церкви Сен-Жермен. Грустно!

— А Неделлек?

— Но почему ты вдруг заговорил о них? Когда я к тебе приезжала, мне казалось, ты их совсем забыл.

— Я ничего не забыл. — Ронан задумывается. — Для воспоминаний у меня было три тысячи шестьсот пятьдесят дней.

— Бедный мой мальчик!

Он морщит лоб и бросает на мать взгляд исподлобья, что всегда вызывало ярость Адмирала.

— Ну? Так что же Неделлек?

— Не знаю. Он не живет теперь в Ренне.

— А Эрве?

— О, этот-то! Надеюсь, ты не позовешь его сюда.

— Как раз и позову, мне нужно кое-что обсудить с ним.

Ронан улыбается. Эрве был его заместителем, верным адъютантом; вот уж кто не спорил никогда.

— А он чем промышляет?

— Он унаследовал дело отца. Вот начнешь выходить, сразу увидишь его грузовики «Перевозки Ле-Дэнф» — они разъезжают повсюду. Солиднейшее предприятие. Отделения по всей стране, даже в Париже. Больше ничего сказать тебе о нем не могу, так как этот молодой человек никогда меня не интересовал. А бедный твой отец просто не выносил его.

Ронан зарывается головой в подушку. Лучше бы ему не тревожить призраки. Ле-Моаль, Неделлек, Эрве, остальные… Всем им сейчас между тридцатью и тридцатью двумя. Само собой разумеется! И все устроены. У некоторых наверняка жена и дети. Вспоминают ли они свою кипучую юность, драки, ночные вылазки, листовки, которые они клеили на шторы магазинов? К. Ф. победит! К. Ф. — «Кельтский фронт». Конечно же, время от времени кто-нибудь из них да вспомнит. Возможно, не без стыда — из-за смерти Барбье.

— Оставь меня, — шепчет он. — Я устал.

— Но ты ведь позавтракаешь?

— Я не хочу есть.

— Доктор же велел…

— Да плевал я.

— Ронан! — Она вскакивает вне себя. Все в ней кипит от жгучей ярости — так может кипеть только она. — Ты где находишься?

— По-прежнему в тюряге, — вздыхает он.

И отворачивается к стене. Закрывает глаза. Мать выходит, закрыв рот платком. Наконец-то! Одиночество. Старая любовница, которая никогда не предает. Чего только он не вынес! Сколько раз подавлял в себе бунт — нельзя же каждый день ненавидеть, каждый день отрицать. Приходилось смиряться и ждать освобождения. И вот эта минута настала, но навалилась болезнь, а тот, другой, — вот только где он? — живет себе спокойно и мирно. И сон его отнюдь не тревожат угрызения совести.

Ронан хотел нанести удар сразу, как только вышел из тюрьмы. А теперь пройдут долгие недели, может быть, месяцы. И то, что должно было стать актом неминуемого возмездия, превратится всего лишь в акт презренной мести. Тем хуже. Да что, в самом деле! Тюрьма — это не так уж и страшно. Ронан иногда наведывается туда во сне. И камера была вполне сносная. Приятная библиотека. Повкалывал он там вовсю. И даже сдал экзамены. Обращались с ним хорошо. Жалели немного. Когда Ронан сразит чудовище, он вновь обретет привычный ритм жизни — ежедневная короткая прогулка, время от времени свидания, книги, которые нужно пронумеровать и записать.

Правда, он будет уже не политическим, а уголовником. И матери останется только продать дом и окопаться где-нибудь в деревне. Возможно, газеты ухватятся за его дело и заведут свою шарманку — вот, мол, опять скостили срок и выпустили раньше времени! Но какая все это ерунда! Быть в ладах со своей совестью — это ли не главное? Образы чередой проходят перед ним, сменяя друг друга, навевая дремоту.

«Вырубаюсь», — вяло проплывает в голове у Романа. И он засыпает, уткнувшись носом в стенку.

Будит его врач. Он совсем старый. Все здесь старое. После смерти Адмирала время словно застыло, как в музее.

— Он ничего не ест, — говорит мать. — Просто не знаю, что ему давать.

— Не волнуйтесь, милая мадам де Гер, — отзывается доктор. — Такие болезни тянутся очень долго, но в конце концов тоже проходят. — Он берет запястье Ронана и, уставясь в какую-то точку на потолке, продолжает говорить: — Если будем умником, скоро почувствуем себя лучше.

На больного он не глядит и изрекает банальности, стараясь скрыть возмущение, какое вызывает в нем преступник из хорошего общества. «Умник» его совершенно не интересует. «Умник» получил как раз то, что заслуживал.

— А спит он хорошо?

— Не очень, — отвечает мать.

Они вполголоса беседуют, отойдя в сторонку.

— Будете давать ему укрепляющее, которое я выпишу.

Ронан взбешен. Ему хочется крикнуть: «Да, черт вас возьми, я же существую! И болею я, а не моя матушка». Доктор снимает очки, протирает их кусочком замши. Еще один рецепт. Снова лекарства, пузырьки, таблетки. На ночном столике их и так видимо-невидимо.

— Запасемся терпением, — наконец изрекает эскулап. — Гепатит, особенно в такой тяжелой форме, как здесь (он старается не встречаться глазами с Ронаном и лишь перстом указывает на повинный в болезни живот), всегда может дать осложнения. Покуда оснований для тревоги нет. Я зайду на будущей неделе.

Доктор уходит, кивнув на прощание как бы всему окружающему — комнате, стенам, пространству, где, без сомнения, разгуливает вирус. На пороге перешептывания продолжаются.

— Доктор, скажите ему, что вставать нельзя, — слышится нарочито произнесенная чуть громче фраза. — Вас он, может быть, послушается.

— Ну, естественно, ему нельзя вставать, — с оскорбленным видом говорит доктор.

Дверь за ними затворяется. Слышны удаляющиеся шаги. Ронан тут же откидывает одеяло и садится на край кровати. Затем встает. Ноги с трудом держат его. Он чувствует, как икры дрожат, точно у верхолазов, когда они чувствуют, что сейчас сорвутся. Он делает шаг, другой. Добраться до телефона — задача не из легких. Коридор, лестница, гостиная… Даль, почти равная бесконечности. И все же он должен позвонить Эрве. Он должен выполнить принятое им решение. А без Эрве ему не обойтись. Он дождется, пока уйдет старуха Гортензия. Что же до матери, то она в пять часов, как всегда по пятницам, отправится в кафедральный собор молиться, перебирая четки. В доме не останется ни души. «Если я ткнусь мордой на лестнице, — думает Ронан, — потом на четвереньках доберусь до постели».

Он опирается на спинку кресла и долго стоит неподвижно, испытывая надежность ног. Они как будто становятся потверже. Вот с головой хуже — голова кружится, Какой-то голос нашептывает Ронану: «У тебя же есть время. Ты всегда успеешь его найти». Но если Ронан отложит задуманное, жизнь утратит для него всякий смысл. Задуманное ведь тоже стареет! С каждым днем оно как бы тускнеет, теряет силу. Нет! Осуществлять свое намерение нужно начинать сейчас, немедля. Не для того ли, чтобы заслужить досрочное освобождение, Ронан старался быть образцовым заключенным? Так неужели, добившись наконец своего, он примирится с отсрочкой? А в это самое время Кере будет беспрепятственно наслаждаться всем тем, чего Ронан был так жестоко лишен — небом до горизонта, морским ветром, песчаными пустошами, уходящими в никуда, просторами, расстояниями, бегом дорог — всем!..

Десять лет жизни, лучшие годы выброшены в помойку. Катрин умерла. Разве ее смерть не стоит того, чтобы всадить пулю в ненавистную шкуру? Да и пуля-то для Кере была бы слишком легкой расплатой. Надо бы устроить так, чтоб и он узнал, почем горе, грызущее тебя каждый день, почем тоска по ночам, почем бессонница, которая, словно власяница, терзает душу и плоть. Нужно продлить жалкую его смерть, сделать так, чтобы липкий пот отчаяния леденил его с головы до пят. И хорошо бы еще, чтобы он взмолился о пощаде прежде, чем подохнуть, хорошо бы он знал, кто наносит удар.

Ронан закрывает глаза. Он клянется, что выздоровеет, чего бы это ни стоило. Постарается выжить, накопит силы и уничтожит человека, который уничтожил его.

Он снова ложится. И запрещает себе наслаждаться ощущением легкости в теле. Он хочет посвятить себя мести, как посвящают себя религии. На счету будет каждая минута. Но сначала нужно узнать, где он. Где прячется? Да и прячется ли вообще? До какого предела дошло его бесстыдство? Эрве узнает. Он всегда умел подшустрить, этот Эрве. Существует ли еще «Кельтский фронт»? Приняло ли новое поколение эстафету? Было бы забавно попытаться войти в контакт с их группами, которые, действуя под разными именами, раздувают искорку смуты, так что отголоски ее достигали даже стен тюрьмы.

Сколько же лет было нынешним борцам за автономию, когда его арестовали? Десять? Двенадцать? Кто теперь помнит о нем? Да и можно ли быть уверенным, что они отстаивают ту же Бретань? Надо порасспросить Эрве. Он должен знать. Только вот согласится ли он прийти? Носит ли он все еще круглую бородку, которая казалась ему самому такой романтичной? Быть может, теперь он стал чем-то вроде генерального директора и у него секунды не найдется для Ронана.

Ронан видел фотографии доисторических животных, сохранившихся в целости и сохранности во льдах Арктики. У него такое чувство, будто он подобен этим животным. Для него, застывшего в тюремном холоде, время перестало течь. Другие постарели. А ему по-прежнему двадцать. И все его страсти, все возмущения, все бунты вновь обретают прежний пыл десятилетней давности, как будто они законсервировались в тот момент, когда его засадили в тюрьму. Произошло смещение фаз. Он вернулся на землю с опозданием на десять лет. Вот почему он решает не делиться своим планом с Эрве. «Хочешь прибрать к рукам Кере? — спросил бы Эрве. — Но, старина, все уже быльем поросло. Брось. На что он тебе сдался?» — «Я хочу убить его». Ронан представляет себе такой диалог, растерянность Эрве. Забавно было бы. Оснований у Ронана достаточно, он копил ненависть день за днем, ночь за ночью; хотя мотивы у него настолько личные, что ему не донести их до сознания другого человека так, чтоб они звучали весомо, убедительно. Может быть, они покажутся нелепыми тому, кто не сидел под замком наедине с ними целую вечность. Эрве не должен ни о чем догадываться. Только бы он пришел!..

Нужно всего лишь спуститься по лестнице и пересечь гостиную. Правда, не стоит забывать, что на пути к телефону может возникнуть мать, куда более подозрительная, чем тюремщик. «Зачем ты сам хочешь звонить? Я могу это сделать за тебя, если уж так необходимо».

С трудом переставляя подгибающиеся, немощные свои копыта, Ронан сейчас уязвимее, беззащитнее ребенка, который пытается утаить шалость. Он что-нибудь наврет, но она тут же, интуитивно почувствует ложь. И тогда с помощью бесконечных вопросов, намеков, ухищрений она примется вызнавать то, что он хочет от нее скрыть. Да, она такая — терпеливая, неутомимая, внешне робкая. Уж повезло так повезло ему с этим гепатитом! Невыносимый мальчишка, готовый бросить вызов всему миру, теперь наконец повержен. И можно начинать потихоньку сжирать его неуемной любовью.

Ронан замечает, что никак не может сдвинуться мыслью с одной точки. Смотрит на часы. Одиннадцать. На лестнице слышатся легкие шаги. Придется еще препираться насчет обеда. Она совершенно не посчитается с его желаниями, утвердит с улыбчивой непререкаемостью собственное меню, ее меню, которое она разработала с доктором, когда они шептались точно в исповедальне.

Ронан делает вид, что силы совсем покинули его. Раз она его так донимает, пусть наложит со страху в штаны. Даром ничто не дается. В серых глазах он читает смятение и тревогу, и ему становится стыдно своей победы. Он безропотно соглашается на постный суп, овощи, компот. Законы их игрушечной войны теперь уважены… Правда, при одном условии: мать должна принести ему альбомы с фотографиями.

— Но ты же устанешь еще больше.

— Да нет, уверяю тебя. Мне хочется снова во все это погрузиться.

— Ну зачем лишний раз травить себе душу?

— Если ты не принесешь, я сам за ними пойду.

— Нет-нет, ни за что не пущу! Мальчик мой, а может, в другой раз?

— Нет.

Ронан ест. Мать наблюдает. Потом берет поднос.

— Фотографии!

Она не решается с удивленным видом сказать: «Какие фотографии?», чтобы не вызвать новый взрыв гнева. Она уступает.

— Но не больше получаса, — решает она.

— Там увидим.

Ома помогает ему устроиться в подушках. И медленно выходит с подносом в руках. Она сразу догадалась, зачем ему понадобились альбомы. Да чтобы полюбоваться на свою проклятущую Катрин! Чтоб обострить боль. И уж, конечно, этого он добьется. Страдание поможет ему дотащиться до телефона. Начинает Ронан с фотографий, сделанных старым «кодаком», который он свистнул у Адмирала, когда ревматизм приковал отца к постели. Как здорово было тогда гонять весной на велосипеде — дороги ведь еще не были до отказа забиты машинами! Ездили удить рыбу в Вилене; а вот и замок Блоссак в легкой дымке… Выдержка неверная… крутые откосы над рекой, Пон-Ро… и снова Вилена — уже в Редоне; берег, вдоль которого не спеша проплывают голавли…

Ронан выпускает из рук альбом, и он скользит между коленей. Ронан вспоминает. Он явственно слышит, как удилище с наживкой на конце, свистя, рассекает воздух. Он чувствует, как бьется в кулаке проглотившая крючок рыба. Вилену он знает не хуже, чем свои пять пальцев. Да и Майенну тоже. Мысленно он бродит по старым улочкам Витра — улица д’Амбас, улица Бодрери; идет по Новому мосту в Лавале, слышит стук парижского экспресса по виадуку. Он помнит и солнце, и дожди, и острое чувство голода, заглушаемого в деревенских забегаловках. Это был его край. И дело тут не в фольклоре и не в местных праздниках, и не в… Ну как объяснить людям, что ты чувствуешь: «Это мой дом! И воздух, которым я дышу, тоже мой. Я с удовольствием приглашал бы вас в гости. Но хозяевами видеть вас я не хочу!»

Ронан снова берет в руки альбом. Одни пейзажи. Он всегда старался не повторять видовые открытки. Его объектив, все более и более искусный, выискивал затерянные в чаще леса пруды, доисторические скалы, наполовину заросшие утесником и папоротником. После «кодака» настала пора «минольты». Фотографии становятся все профессиональнее. На них уже видна игра серых тонов воздуха, особенности светотени при западном ветре, то неподвластное словам, от чего щемит сердце. Зваться Антуаном де Гер! Командовать на море и ничего при этом не почувствовать! Ронан вспоминает их ссоры. Республиканец Антуан де Гер! Старая образина! Именно глядя на отца, судорожно цеплявшегося за свои галуны, свои медали, свою честь верного режиму офицера, Ронан и стал таким нелюдимым, таким одержимым в своем упорстве.

Он пытается разобраться в себе. Политика — плевал он на нее. Не это главное. Все дело в различии мировоззрений. А он так и не сумел до конца понять, в чем оно. Он только знает, что его цель — выстоять, иными словами: противодействовать, иными словами: хранить верность, как хранит ее крестьянин по отношению к священнику, священник по отношению к церкви, а церковь — к Христу. И все равно это не совсем то. Речь идет о верности более глубокой, как бы укоренившейся, — словно замок, пустивший корни на холме; это что-то могучее, недвижимое. Когда-то, в четвертом классе, Ронан выдумал себе девиз: «Ни един не пройдет». Бред, но девиз этот пленил Ронана заложенной в нем спокойной силой. И он до сих пор не утратил своей привлекательности.

Ронан раскрыл второй альбом, и фотографии тотчас пробудили дремавшую в животе боль, которая никогда уж не утихнет. Еще в камере она будила Ронана, толкая его изнутри, точно ребенок во чреве. Слезы застилают ему глаза. Катрин! Ее он фотографировал всюду, где бы во время своих прогулок они ни останавливались передохнуть. Катрин у пещер; Катрин в купальном костюме на пляже в Сен-Мало; Катрин на пароходике в Динаре, а вот она на лодке, плывущей по Ранее. И всюду Катрин улыбается, похожая на взъерошенного мальчишку. Есть и фотографии более высокого класса — настоящие портреты, крупные планы, где выражение лица у нее то мечтательное, то веселое, на щеке — ямочка, к которой он так часто прижимался губами. Сколько воспоминаний! И это из-за него она покончила с собой! «Когда она поняла, что беременна, — сказал прокурор, — она совсем потеряла голову. Разве могла она связать свою жизнь с преступником? Разве могла дать своему ребенку отца-убийцу?»

Скотина! Это же пустые слова! Слова! Ронан даже не знал, что Катрин беременна, когда все произошло. Он узнал уже потом. Слишком поздно. Она оставила записку: «Я жду ребенка. Я не могу простить Ронану зло, которое он мне причинил». Ронан, закрыв глаза от раздирающей боли, вспоминает зал суда, своего адвоката, испрашивающего для него снисхождения, пытающегося сделать невозможное.

«Ронан де Гер, хотите ли вы добавить что-либо в свою защиту?»

Он едва слышал, что говорил судья. Нет, ему нечего сказать. И плевать ему на полицейского комиссара, которого он прикончил выстрелом из револьвера. Раз Катрин ушла из жизни, не простив его, ничто больше не имеет значения. Пятнадцать лет тюрьмы? Плевать! Что может это изменить? «Кати! Клянусь тебе! Если бы я знал… Если бы ты мне сказала…» Каждый день он мысленно смотрит на Катрин. И объясняет ей все. Просит о снисхождении. Если бы повернуть время вспять, иначе раскрутить события! Если бы на него не донесли, никто его не заподозрил бы и все бы постепенно забылось. Он женился бы на Катрин, как демобилизованный солдат, вернувшийся домой. Он медленно закрывает альбом. Он думает о поверьях, которые пугали его в детстве: блуждающие души, грешные души, ждущие, чтобы живые простили их и они могли бы обрести покой. «Кати, обещаю тебе…»

Ронан отбрасывает простыни. Желание осуществить принятое решение поддерживает его. Опираясь на мебель, неуверенными шагами он добирается до своего кабинета, примыкающего к спальне; в этой маленькой квадратной комнатке он в детстве делал уроки, а потом писал любовные письма. В кабинете все осталось так, как было, когда он в наручниках уходил отсюда, — мать не притронулась ни к чему. Она только протирала мебель и пылесосила в ожидании его возвращения.

На столе по-прежнему лежит книга Анатоля Ле-Бра с закладкой на той же странице. Вот карты дорог, а вот календарь, показывающий дату его ареста. В рамке стоит маленькая фотография Кати, которую его мать не решилась вынуть, несмотря на всю свою враждебность к этой интриганке.

Ронан опускается в кресло, осматривается вокруг. Перед ним кабинет двадцатилетнего юноши — магнитофон, ракетка, на камине — модель рыбачьего судна работы Конкарно; в шкафу — его любимые книги: Сен-Поль Ру, Шатобриан, Тристан Корбьер, Версель. Но главное — в углу, между книжным шкафом и стулом, стоят его удилища, лежат рюкзаки. Никому и в голову не пришло заглянуть в них. Ронан поднимается, прислушивается. Всюду тишина. Он дотягивается до одного из мешков, расстегивает кожаный ремень. Шарит на дне — вот ручка, катушки с запасной леской и подо всем — завернутый в замшу пакет. Ронан вытаскивает его и осторожно развертывает. Револьвер калибра 7,65 целехонек и все еще весь покрыт маслом. Ронан выдвигает обойму, вытряхивает пулю из дула. Нажимает на курок, слушает щелчок бойка. Револьвер совсем как новенький — не хватает только пули, которой он убил комиссара Барбье.

Коротким ударом ладони Ронан задвигает обойму, снова заворачивает в замшу револьвер и прячет на дно сумки. Он представляет себе могильную плиту с надписью: «Жан-Мари Кере — доносчик». Но прежде надо выздороветь.

Дорогой друг!

Я получил Ваше длинное письмо. Благодарю Вас. Вы пишете: «Вы решили отбросить руку господню, но она с Вами, это она намечает путь, который Вы, в гордыне своей, намереваетесь пройти в одиночку». Что ж! У меня больше нет сил спорить. Уж не рука ли господня привела меня к Ланглуа, где я распрощался с последними иллюзиями? Уж не она ли подтолкнула меня к Элен, обрекши на величайшую муку? Ибо Вы тысячу раз правы, утверждая, что я обязан был во всем ей признаться. Вы ведь, не задумываясь, так и написали: «во всем признаться», точно я совершил преступление. Признаются же воры и убийцы. А я только промолчал! И это совсем другое. Хотя, конечно, я должен был бы ей сказать. Почему я не сделал этого? Потому что под своим прошлым я подвел черту. Но, к несчастью, бедняжка Элен ежеминутно, сама того не понимая, умудряется возвращать его к жизни. Не далее как вчера она вернулась домой позднее обычного.

«Я задержалась в часовне Августинцев, — объяснила она. — И поставила свечку, чтобы ты нашел работу».

Когда я такое слышу, я внутренне взрываюсь. Будто может быть связь между свечой и работой! Но она не отступается:

«Разве я зря это сделала?»

Я трус. Потому я просто пожимаю плечами. А сам вспоминаю, что когда-то и я ставил свечки. Мне так и хочется сказать ей: «Посмотри, к чему это привело!» Но я предпочитаю молчать и умолкаю все чаще и чаще, отделенный от нее пустыней раздумий и прочитанных книг. Хорошо еще, что она оказалась болтлива. Она перескакивает с одной мысли на другую, словно канарейка, которая без всякой логики скачет с палочки на палочку. И когда Элен наконец уходит, предварительно проведя по носу пуховкой, критически осмотрев себя в зеркалах трельяжа и слева, и справа, и сзади во весь рост, — я чувствую одновременно и растерянность и облегчение. Наконец-то я остался наедине с тишиной. Я закуриваю, слоняюсь по кухне, шаркая старыми туфлями, не слишком торопясь вымыть посуду и поставить ее на место. В голове все плывет, какие-то обрывки мыслей, затянутые пеленой лени, и тягостное ощущение безграничности времени — его у меня сколько угодно.

Вначале бездействие походит на анемию. Если, скажем, я усядусь в глубокое кресло, встать оттуда у меня нет сил. Я разворачиваю газету, но не сразу смотрю страницу с объявлениями о работе. Сначала знакомлюсь с различными событиями, затем перехожу к передовице. Пробегаю спортивную страницу, программы телевидения, но сосредоточиться так и не могу. Безработный, дорогой мой друг, это распадающаяся личность. Наконец я останавливаюсь на страницах объявлений, но сердце у меня продолжает биться так же спокойно, поскольку я заранее знаю, что для меня там ничего нет.

Я даже не пытаюсь перевести на общедоступный язык некоторые чересчур мудреные технические термины. Что значит, например, программист-аналитик? Или руководитель группы? Или оператор-улавливатель? В моем представлении оператор-улавливатель — это некто, вооруженный щипцами или крюком и отдаленно напоминающий гладиатора. Образ гладиатора, точно магнит, тянет за собой, разворачивает перед глазами картину цирка, за ней появляется Колизей, за ним встает Рим. Моя последняя поездка в Рим… была в?.. Вот я и пошел бродить по катакомбам воспоминаний, в блуждании своем потеряв счет времени. Как заставить замолчать память, какой замок повесить на нее? Всегда отыщется невидимая щелочка, в которую просочатся тошнотворные дымы воспоминаний.

Я рвусь из узды. Так что?! Бухгалтер? И речи быть не может. Агент? Тут нужен апломб, которого у меня нет. Контролер? Но что контролировать? Я даже самого себя не могу проконтролировать. Лаборант? Оператор на телексе? Курьер?.. На самом-то деле некая тайная сила удерживает меня от каких бы то ни было действий. Все происходит так, будто я совсем не тороплюсь найти работу. Мне уютно в моем коконе, где отсутствуют желания, отсутствуют чувства, отсутствуют мысли. Будь я дьяволом, я приколотил бы к дверям ада табличку: «Do not disturb»[4].

Я шучу, дорогой мой друг, но шучу безрадостно, поверьте. Разумеется, я состою в списках тех, кто ищет работу. Я предпринял все необходимые шаги, подписал все необходимые бумаги. «Нельзя надеяться только на случай», — говорит Элен. Я же сегодня, как никогда раньше, стал игрушкой в руках случая. Кому я нужен? Мне сорок два года. Для работника это климактерический возраст. Я жду. Пока еще без особой тревоги, потому что у нас есть кое-какие сбережения, но завтрашний день уже страшит меня, равно как и грядущие трудности с бюджетом. А главное, меня мучит назойливая мысль: «Кто поможет мне удержаться, если я уже качусь вниз?»

Я готов бороться, вернее, отбиваться, чтобы сохранить за собой какое-то место. Но что нужно сделать, чтобы добыть его? К кому обратиться? На улицах я встречаю мужчин, таких же, как я. Они идут, глядя прямо перед собой, размахивая чемоданчиками. Они спешат. Конечная цель их пути — контора. Они отдают и получают указания. Они «вписаны». Они словно капли крови, которые циркулируют по питаемому ими организму.

А я — киста. И я чувствую это тем острее, что всю жизнь был опутан плотной сетью обязанностей — возможно, несколько в меньшей степени на службе у Ланглуа, хотя и там все время поглядывал на записи в еженедельнике. Горе тому, кому больше не нужно заглядывать даже в обычный календарь. Мне его заменяет приколотый к аспидной дощечке в кухне листок с поручениями.

Повторяю, дорогой мой друг, я не стремлюсь вызвать в Вас сочувствие. Я лишь хочу помочь Вам по-новому взглянуть на мир, который Вас окружает. До сих пор Вы видели его сквозь призму книг. Когда мы расстались, Вы, насколько я помню, готовили работу о Блаженстве — «Счастливы живущие в бедности…» и т. д. Так вот, все это ложь. Живущие в бедности отнюдь не счастливы. И никогда не будут счастливы, ибо они слишком устали. О, не Ваша вина в том, что Вам не знакома подобная усталость. А я читаю ее на лицах тех, кто топчется в ожидании работы возле окошечек. Бывшие чиновники, весьма еще опрятно одетые, еще полные достоинства, делают вид, будто зашли сюда по дороге, навести справки, но взгляд у них бегает и руки дрожат. А есть другие, зачастую совсем юные: они прикуривают одну сигарету от другой, шумят, изображая беззаботность, а когда возбуждение спадает, застывают в прострации.

Да, мы устали. Это не значит — я хочу, чтобы Вы это поняли, — что мы полны ко всему ненависти и отвращения, что у нас нет жизненной энергии. Наша усталость — своего рода уход в себя. Я вдруг понял, что с первых же строк этого слишком длинного письма пытаюсь докопаться до истины. Представьте себе, какие чувства можно испытывать, когда долго колеблешься, прежде чем ответить, и в конце концов выдавливаешь из себя: «Мне все равно!» «Что ты будешь есть?» — «Мне все равно!» — «Не хочешь пойти прогуляться?» — «Мне все равно!» Нас могут понять лишь животные, которые дремлют в своих клетках или зевают, полуприкрыв глаза и не замечая публики. Днем ходишь, словно в полусне. Ночью не можешь заснуть. И часто думаешь, что бродяга не кто иной, как безработный, дошедший до предела. Так почему им не могу стать я?

Возвращается Элен. Рассказывает мне, как прошло утро. Воистину парикмахерская — одно из самых оживленных мест в городе. Там с равным успехом обсуждают и кризис, и цены на нефть, и моду будущей зимы, и как лучше кормить кошек. Там обмениваются адресами мясников, зубных врачей или гадалок на картах. Там сравнивают разные сорта кофе и обмениваются впечатлениями от путешествий. Испания, конечно, приятнее Италии, но куда им до Греции!

«Я спросила у Габи, нет ли у нее для тебя новостей».

Габи — миниатюрная помощница мастера и любовница производителя работ на одном строительном предприятии. А производитель этот как будто на дружеской ноге с хозяйским зятем. И мог бы найти мне должность в «конторах». Конторы для Элен нечто весьма неопределенное. Это некая волшебная страна, где человек с образованием имеет свое, заранее припасенное для него место. Ну а я для Элен как раз и есть такой человек с образованием, который имел счастливую возможность общаться со знаменитостями на службе у Жана де Френеза. Она, например, голову потеряла от восторга, когда я рассказал ей, ничуть, разумеется, не кичась, что как-то обедал с де Фюнесом.

«Да погоди… Я же сидел далеко от него и даже за другим столом».

Но она уже не слушает.

«Надеюсь, — говорит она, — ты все-таки взял у него автограф?»

«Мне это и в голову не пришло».

«Ты просто не знаешь, как это делается, — продолжает она. — Да неужто все эти люди, с которыми ты был знаком, не могли бы куда-нибудь тебя пристроить?»

«Секретарь, милая моя Элен, не слишком много для них весит».

«Ну, не скажи! Ты все же не первый встречный».

И она меня целует, стремясь придать мне уверенности.

«Найдем что-нибудь. Вот увидишь. Возьми, к примеру, мужа Денизы — он семь месяцев был без работы, а уж на что классный электрик. Всегда все в конце концов устраивается. Не надо только опускать руки».

Мы обедаем, и она опять уходит. Вымыв посуду, я наскоро подметаю пол и пишу несколько писем. Адресую я их директорам частных школ. В самом деле, я убежден, что единственная подходящая для меня работа — это место преподавателя. Преподавать грамматику и орфографию мальчуганам лет двенадцати вполне в моих силах, да и частных школ всюду предостаточно. Все они носят громкие имена, от которых немного робеешь. А потому письма я пишу с большой осмотрительностью. Главное, чтобы не создалось впечатления, будто я заурядный попрошайка. Но при этом не следует казаться и слишком уверенным в себе, тем паче что дипломы мои не так уж много весят. Стоит ли, скажем, упоминать о том, что долгое время я служил секретарем у знаменитого писателя? Репутация Ланглуа едва ли может оказать положительное влияние на директора лицея имени Анатоля Франса или имени Поля Валери.

Составив два письма, я в изнеможении встаю — голова гудит от множества перепробованных, перечеркнутых, переиначенных фраз. И ведь мне не потрудятся даже ответить. Я уверен, что в эту самую минуту десятки соискателей пытают, как и я, удачу, имея к тому же куда больше титулов, чем я. Тем не менее я иду отправить письма. При этом совершаю небольшую прогулку — исключительно в оздоровительных целях, совсем так же, как выгуливают собак. Временами меня угнетает сознание собственной никчемности. И я останавливаюсь перед какой-нибудь витриной или просто на краю тротуара. У меня вдруг начинает болеть душа — так болит у человека ампутированная рука или нога. А мимо течет толпа, ко всему безразличная. До меня никому нет дела, разве что хозяину бистро, куда я обычно захожу.

«Все в порядке, мсье Кере? Двигается книжка?»

«Да не очень».

«Что же вы хотите! Вдохновение-то… э-э… его по телефону не закажешь… Что вам подать? Рюмочку кальва? Вот увидите! Сразу появятся идеи».

Я выпиваю кальвадос, чтобы доставить ему удовольствие: он ведь так дружелюбно на меня поглядывает. Элен об этом не узнает. Узнай она, что я пью с овернцем, она была бы смертельно оскорблена. Уж очень она, бедняжка, мной гордится. Потому и сердится, когда я говорю, что готов пойти на любую работу. У нее чувство чести прямо как у аристократки — правда, проявляется оно несколько прямолинейно и примитивно. Есть вещи недопустимые — вот и весь разговор. Опрокидывать рюмку кальвадоса, стоя у цинковой стойки, значит потерять всякое достоинство. Вас удивила бы ее шкала ценностей. Быть парикмахершей — хорошо. А быть парикмахером — нелепо. Быть продавщицей — хорошо. А быть продавцом — все равно что быть лакеем. И т. д. Я часто пытаюсь вразумить ее. Она начинает дуться. «Конечно, я же необразованная», — говорит она, ставя меня на место. А мгновение спустя, заливаясь смехом, кидается мне на шею. «Ты же знаешь, что я крестьянка!» Когда-нибудь я Вам подробно опишу Элен. Вы просто представить себе не можете, как отрадно мне теперь сознавать, что есть кому излить душу.

Прощаюсь ненадолго. Быть может, и до завтра, если жизнь покажется мне невмоготу.

С глубокой нежностью

Ваш Жан-Мари

Ронан слышит на лестнице голос Эрве.

— Я всего на минутку. Обещаю вам, мадам. Да к тому же меня ждут.

Шаги затихли. Перешептывание. Время от времени голос Эрве: «Да… Конечно… Понимаю…» Она, наверное, повисла у него на руке и пичкает наставлениями. Наконец дверь отворяется. Эрве стоит на пороге. Позади него едва заметна сухонькая фигурка в трауре.

— Оставь нас, мама. Прошу.

— Ты знаешь, что сказал доктор.

— Да… Да… Все ясно… Закрой дверь.

Она повинуется с подчеркнутой медлительностью, выражающей неодобрение. Эрве сжимает руку Ронана,

— Ты изменился, — говорит Ронан. — Растолстел-то как, честное слово. Когда мы виделись последний раз… Погоди-ка… Девять лет назад, а?.. Почти. Садись. Снимай пальто.

— Я не хочу долго задерживаться.

— Да брось ты! Ты же знаешь, не мать тут правит бал. Садись. Но главное, не заводи разговора о тюряге.

Эрве стаскивает легкое демисезонное пальто. Под ним элегантный твидовый пиджак. Ронан быстро окидывает приятеля взглядом: на запястье — золотые часы; на безымянном пальце — массивный перстень с печаткой; галстук дорогой фирмы. Все атрибуты удачи.

— Жалости ты не вызываешь, — говорит Ронан. — Дела идут?

— Да вроде ничего.

— Расскажи. Это меня развлечет.

Ронан произносит это прежним полушутливым, полусаркастическим тоном, и Эрве сдается с легкой улыбкой, означающей: «Я готов поддерживать игру, но не слишком долго!»

— Все очень просто, — говорит он. — После смерти отца я создал при фирме по перевозке мебели большую транспортную контору.

— Что же вы, например, транспортируете?

— Все… Мазут… Рыбу… Моя сеть перевозок охватывает не только Бретань, но и Вандею, и часть Нормандии. У меня и в Париже есть отделение.

— Ну и ну! — восклицает Ронан. — Ты стал, что называется, преуспевающим господином.

— Я повкалывал будь здоров!

— Не сомневаюсь.

Молчание.

— Ты на меня в обиде? — спрашивает Эрве.

— Ну что ты. Ты заработал много денег. Это твое право.

— Э-э! Я знаю, о чем ты думаешь, — говорит Эрве. — Я должен был чаще навещать тебя. Верно?

— Чаще!.. Ты приезжал всего один раз.

— Но пойми ты, старина. Нужно запрашивать разрешение; оно проходит тьму-тьмущую инстанций, а потом тебе устраивают настоящий допрос. «Почему вы хотите говорить с заключенным? Подробно укажите причины, объясняющие, почему…» И так далее. Твоя мать могла видеться с тобой часто. Она единственная твоя родственница. А я…

— Ты, — шепчет Ронан, — у тебя были другие дела. Да и потом, для твоей фирмы лучше было держаться подальше. Связь с получившим срок компрометирует.

— Если ты не оставишь этот тон… — говорит Эрве.

Он встает, подходит к окну, приподнимает занавеску и выглядывает на улицу.

— Она, верно, совсем извелась, — замечает Ронан.

Эрве оборачивается, и Ронан улыбается невинной улыбкой.

— Как же ее зовут?

— Иветта, — отвечает Эрве. — Но откуда тебе известно, что…

— Будто я тебя не знаю. Старый кот! Ладно, садись. Раньше они у тебя держались по три месяца. А эта Иветта сколько протянет?

Оба смеются, как два заговорщика.

— Я, может, на ней женюсь, — говорит Эрве.

— Неподражаемо!

Ронан искренне веселится. Дверь приотворяется. Появляется щека. Глаз.

— Ронан… Не заставляй меня…

— Ты мне осатанела, — кричит Ронан. — Оставь нас в покое.

Движением руки он будто захлопывает дверь.

— От нее озвереть можно, — говорит он Эрве.

— Тебя что, правда здорово прихватило? Твоя мать нарассказывала мне всяких ужасов.

— У меня гепатит в тяжелой форме. Чувствуешь себя при этом отвратно, а можно и вообще копыта откинуть, вот так-то.

— Из-за болезни тебя и выпустили?

— Ну, конечно, нет. Они просто решили, что по прошествии десяти лет я сделался безвреден. Потому и простили. А гепатит — это в придачу. Я еще не одну неделю проваляюсь.

— Тоска, наверное, зеленая?

— Да нет, ничего. Не хуже, чем там. Я вот думаю написать книгу… Что, челюсть отвисла?

— Признаюсь…

Ронан приподнимается на подушке. И лукаво прищурившись, смотрит на Эрве.

— Думаешь, мне нечего рассказать, да? Наоборот, я могу порассказать о многом. Скажем, о тех годах, которые предшествовали заварухе. Хочется объяснить людям, что представляло собой наше движение.

Эрве с беспокойством смотрит на него.

— Мы ведь не были шпаной, — продолжает Ронан, устремив взгляд в потолок, точно говоря сам с собой. — Нужно, чтобы это наконец всем стало ясно. И иллюминатами[5] мы не были. — Он резко поворачивается к Эрве и хватает его за руку. — Ну, по-честному?

— Да, конечно, — соглашается Эрве. — Но не думаешь ли ты, что лучше бы предать всю эту историю забвению?

Ронан злобно усмехается.

— Что, пощекотало бы тебе нервишки, если бы я вдруг принялся описывать наши собрания, наши ночные вылазки, да просто все подряд? А ведь вы могли бы поддержать меня в суде. Но вы бросили меня — пусть себе тонет… О, я на тебя не в обиде!

— Я испугался, — шепчет Эрве. — Я и не думал, что все обернется так худо.

— Ты хочешь сказать, что не принимал наши действия всерьез?

— Да. Вот именно. Видишь ли… Сейчас я буду совершенно откровенен. Когда я приехал к тебе в тюрьму… все, что ты рассказал мне… о Катрин… о Кере… меня прямо-таки сразило… Потому я и решил больше не приезжать. Но теперь со всем этим покончено. Это уже в прошлом.

С улицы доносится сигнал клаксона.

— Господи Иисусе! Это Иветта. Она начинает злиться.

Эрве подбегает к окну, разыгрывает сложную пантомиму, показывает на часы, уверяя, что не забыл о времени, и с озабоченным выражением лица возвращается к Ронану.

— Прости, старик. Видишь, какая она!

— Если я правильно понимаю, — говорит Ронан, — ты смываешься… Опять.

Эрве садится. Пожимает плечами.

— Ну, отлай меня как следует, — говорит он, — если тебе это поможет. Только давай скорее. Хочешь о чем-то попросить? Валяй!

Они с неприязнью смотрят друг на друга, но Ронан уходит от столкновения. Он улыбается с легкой издевкой.

— Что, сдрейфил? — спрашивает он. — Мои планы насчет книжки греть тебя, конечно, не могут. Ставлю себя на твое место. Но можешь не волноваться. Это всего лишь намерение. Вообще-то говоря, мне совсем не светит делать гадости бывшим товарищам. А к тебе у меня две просьбы, две маленькие просьбочки. Во-первых, мне хотелось бы иметь фотографию могилы Катрин. Меня ведь арестовали перед… перед самой ее смертью. А теперь я, как видишь, пока еще в плачевном состоянии. И речи быть не может о том, чтобы добраться до кладбища. Ну и к кому мне обратиться? Не к матери же. Представляешь ее с фотоаппаратом возле могилы! Да еще возле этой! Она бы со стыда сгорела.

— Можешь на меня рассчитывать. Обещаю.

— Спасибо… А другая просьба… Мне хотелось бы получить адрес Кере.

На сей раз Эрве взрывается.

— Черта с два! — кричит он. — Опять принимаешься за свои паскудства! Где я тебе его возьму? А? Да Кере давным-давно и след простыл.

— Найди его. Не так это, наверное, трудно.

— Зачем тебе его адрес? Хочешь написать ему письмо?

— Пока не знаю. Может, и напишу.

Снова сигнал клаксона — уже более долгий. Эрве вскакивает. Ронан удерживает его за рукав.

— Ты обязан для меня это сделать, — торопливо, будто стыдясь своих слов, говорит он.

— Хорошо. Сделаю. До скорого, и поправляйся.

Ронан вздыхает с облегчением, и лицо у него становится почти счастливым.

— Какая у тебя тачка? — спрашивает он Эрве, когда тот уже подходит к двери.

— «Порш».

— Ого, счастливчик!

Мать Ронана уже тут как тут, стоит на верхней ступеньке лестницы.

— Как вы его нашли? — с тревогой спрашивает она.

— Да неплохо.

— Но он же прямо высох.

Она мелкими шажками спускается впереди Эрве.

— Вам больше повезло, — продолжает она. — С вами он разговорился. (Глубокий вздох.) Характером он весь пошел в отца. Вы еще зайдете?

— Думаю, что да.

— Только не давайте ему так много говорить. Это его утомляет.

Она провожает Эрве до самой входной двери и тихонько, точно сестра-привратница, затворяет ее за ним. Усевшись в машину, Эрве яростно хлопает дверцей. Иветта подкрашивает губы.

— Я тебе это припомню! Ничего себе три минуты! — Она говорит, не двигая губами, растягивая их перед зеркалом. — Да еще сам же и разозлился, — добавляет она.

Эрве молчит. Он резко трогает и едет по направлению к привокзальной площади, с остервенением переключая скорости, и, забыв об осторожности, обгоняет все машины.

— Потише! — вырывается у Иветты.

— Извини, — говорит он. — Этот чертов Ронан вконец меня допек.

Затормозив, он ловко ставит машину перед входом в «Дю Геклен» и помогает Иветте выйти. Швейцар распахивает дверь. Понимающая улыбка. Эрве тут завсегдатай. Метрдотель угодливо указывает им столик, стоящий чуть в стороне.

— Перекур, — с шумом выдыхает Эрве. — Так-то оно лучше.

— А чего это у тебя такая злющая физиономия? Вы что, поругались?

— Да нет, не то чтобы поругались.

— Ну, расскажи.

И она, ластясь к нему, с горящими от любопытства глазами перегибается через столик.

— Рассказывай же скорее. Ты мне говорил только, что это приятель, который вышел из тюрьмы. Теперь давай дальше!

— Гарсон! — окликает Эрве. — Два мартини.

Он сжимает руку Иветты.

— Ну, что сделал твой приятель? — не унимается она. — Своровал?

— Убил, — шепотом отвечает Эрве.

— Боже мой! Какой ужас! И ты общаешься с таким типом?

— Мы были большими друзьями.

— Когда?

— Десять лет назад. И даже гораздо раньше. Вместе учились в лицее с шестого класса и до конца — пока не поступили в институт. Я всегда им восхищался.

— Почему? Не глупее же него ты был.

Официант приносит мартини. Эрве поднимает свой стакан и задумчиво разглядывает его, словно перед ним магический кристалл.

— Трудно это объяснить, — говорит он. — Ронан — человек, который одновременно и притягивает и отталкивает. Когда ты рядом с ним, ты согласен со всем, что бы он ни говорил и что бы ни делал. А стоит с ним расстаться, сразу перестаешь быть согласным. Ну, как вот смотришь кино и сопереживаешь с героем во всех его перипетиях, а после говоришь себе: «Бред какой-то!» Когда он задумал создать «Кельтский фронт», ему удалось уговорить четверых или пятерых.

— А что это такое — «Кельтский фронт»?

— Что-то вроде небольшой лиги, которых теперь полным-полно развелось. «Бретань для бретонцев» — ты понимаешь, о чем речь. Но дело сразу пошло дальше. Не знаю, как Ронану удалось, но он тут же раздобыл где-то и деньги и оружие. Если уж он возьмет что в голову, для него все средства хороши. Мы-то просто играли в войну или в полицейских и воров. А он — нет. Клянусь, нет! Он заставлял нас распространять листовки, расклеивать воззвания.

— Как интересно!

— До известного предела. А вот когда мы начали подкладывать взрывчатку в трансформаторы и задирать фараонов, я почуял, что все это плохо кончится.

— Бедная моя лапочка! Чтобы ты задирал фараонов? Да в жизни не поверю.

— Мы были совсем мальчишками, — говорит Эрве. — Заводили друг друга. И головы у всех были полны рассуждениями Ронана. Мы боролись за свободную Бретань.

Метрдотель, протянув им меню, готовится записывать.

— Выбирай сам, — говорит Иветта.

Эрве, торопясь продолжить исповедь, не раздумывая заказывает устрицы, две порции рыбы и бутылку мускателя.

— Ну, дальше! — просит Иветта, как только метрдотель отходит от их столика.

— Дальше? А дальше мы перешли к совсем серьезным делам, и тут случилась беда. Сколько тебе тогда было лет? Девять, десять? Ты не можешь помнить. А процесс был вообще-то громкий. Барбье. Тебе это имя ничего не говорит? Его тогда только что назначили городским комиссаром. Он прибыл из Лиона; сторонников автономии он считал просто сбродом и публично поклялся прижать их к ногтю. Я опускаю детали, заявления в прессе и так далее. Но учти, что отец Ронана во всеуслышание одобрял действия Барбье. Отношения у Ронана с отцом всегда были накалены до предела. Представляешь, каково было старику, бывшему офицеру, с его пятью нашивками на рукаве, с его орденами и регалиями, когда Ронан за карточным столом вдруг бросает ему в лицо, что, мол, Барбье — сволочь и что непременно отыщется кто-нибудь, кто даст ему прикурить.

— И этим человеком оказался он сам? — спрашивает Иветта, не донеся до рта вилки.

— Подожди! Не так быстро. Сначала Барбье засадил за решетку нескольких наиболее отчаянных горлопанов. Но это было еще не так страшно. А потом в один прекрасный день в Сен-Мало устроили демонстрацию, которая кончилась совсем плохо. Кому-то пришла в голову нелепая мысль раскидать по мостовой цветную капусту. Потом вдруг вспыхнули драки. Никто не знает, чем такое может кончиться. Словом, кого-то убили. Какого-то рыбака, выстрелом из револьвера. Барбье объясняет все так, как ему выгодно, заявляет, что в толпе были подстрекатели, и называет несколько наиболее активных групп, в том числе и «Кельтский фронт», который, даю тебе слово, был тогда совершенно ни при чем. А вот что произошло потом, я в точности не знаю. Когда выяснилось, что Барбье убит, мне и в голову не пришло заподозрить Ронана. Поэтому, когда мы с друзьями узнали, что Ронан арестован и признал свою вину, нас это сразило наповал.

— Он даже не предупредил вас?

— Вот именно! Знай мы о том, что он задумал, мы попытались бы его удержать. Но он всегда был очень скрытным. И потом он, конечно же, не был уверен, что мы поддержим его. Убить полицейского! Только подумай, что это значит. И мы затаились.

— А за себя вы не боялись?

— Нет. События разворачивались молниеносно. Через три дня после убийства на Ронана донесли. Анонимное письмо. Он тут же признал свою вину. И сразу после этого его подруга, Катрин Жауен, покончила с собой.

— Какая жуткая история!

— Она была беременна. И совсем потеряла голову.

— Но слушай, в конце-то концов… Этот ваш Ронан…

— Он не знал об этом. Она не успела ему сказать. Знай он, что она беременна, он был бы осторожнее. Он ее без памяти любил. Она была для него всем.

— Хорошенькая любовь!

Эрве грустно улыбается.

— Ты не понимаешь, — говорит он. — Ронан — человек одержимый. Он всегда все делает истово. Любит ли, ненавидит ли — все на полную катушку. И есть еще одна вещь, о которой не стоит забывать. Он тщательно подготовил покушение и был уверен, что ничем не рискует.

— Так все говорят. А потом вон что получается.

— Да нет. Я по-прежнему считаю, что, не донеси кто-то на него, он выбрался бы сухим.

— Но если я правильно тебя поняла, никто ничего не знал!

Допив стакан, Эрве тщательно вытирает рот.

— Поговорим о другом, — говорит он. — Все это уже быльем поросло!

— Еще один вопрос, — говорит Иветта. — Хоть вас и не трогали, но полиция разве не начала уже к вам присматриваться? Наверняка все вы в той или иной степени были у нее на крючке.

— Бесспорно. Но Ронан заявил, что действовал без сообщников, как оно и было на самом деле. Он взял все на себя.

— И на том спасибо.

— Тебе не понять, — раздраженно качает головой Эрве. — Ронан никогда не был подонком.

— Ты просто влюблен в него!

— Ничего подобного… Во всяком случае, уже не влюблен.

— Но ты снова стал с ним встречаться. Я бы на твоем месте на все это плюнула.

Эрве задумчиво катает хлебный шарик.

— Видишь ли, — тихо произносит он, — подонок-то ведь я. Я должен был бы выступить свидетелем в его защиту. А я этого не сделал. О, я знаю! Ничего изменить я не мог. Он все равно получил бы свои пятнадцать лет. Но я — я бы чувствовал, что исполнил свой долг… Что ты хочешь на десерт?

— Твой друг…

— Нет. Хватит. Больше о нем не говорим. Я, пожалуй, возьму мороженое и кофе покрепче. А ты что?.. Кусок торта? Да брось! Выкинь ты это из головы! Жить надо настоящим.

Он наклоняется и целует Иветту в ухо.

Дорогой друг!

Писать Вам уже вошло у меня в привычку. Простите, что выплескиваю на Вас потоки моей убогой прозы. В монотонной серости моей жизни минуты, которые я посвящаю общению с Вами, становятся теми единственными мгновениями, когда я снова делаюсь самим собой. Но к Вам я обращаюсь не для того, чтобы сетовать на судьбу, — уверен, Вы понимаете это, — а потому, думается, что на моем примере можно проследить судьбы тысяч, десятков тысяч людей моего поколения. Главное, даже не пережить, а воочию увидеть, что происходит: мы умираем внутри себя, как умирает под корой изъеденный червями ствол дерева.

Не будь я женат, возможно, я сопротивлялся бы лучше. И все же, не знаю. Может быть, и наоборот, я давно уже отказался бы от всякой борьбы. Но есть Элен, которая меня поддерживает, подбадривает и которая, наверное, нет-нет да и спрашивает себя: «Что же он за человек?» Точно я недостаточно упорно борюсь за существование! Это самое болезненное в наших отношениях. Но мы предпочитаем этого не касаться. Пока еще это как синяк от поцелуя. Но уже завтра он грозит стать неизлечимой гематомой.

Я хорошо понимаю, что могло бы умиротворить Элен. Она хотела бы обратить меня в свою веру, кажется, я уже говорил Вам об этом. Она ждет от меня того единственного доказательства моей доброй воли, какое я не могу ей дать. И мы яростно из-за этого ссоримся. Она корит меня за то, что я не молюсь вместе с нею, как бы взваливая на нее весь груз духовной деятельности. И как могу я не чувствовать за этим подспудную мысль, что я взваливаю на нее и все заботы о нашем материальном благополучии? Я и не пытаюсь спорить. Достаточно того, что я знаю, как мне поступать. И если ее вера мне смешна, это мое дело. Но вот Вам парадокс: каждый со своей стороны считает, что другой в некотором роде калека, а потому между нами никогда нет полного согласия.

Увы, я во всем изверился и нисколько уже не надеюсь на те шаги, которые по-прежнему предпринимаю каждый день. Временами у меня возникает чувство, будто я играю в «Монополию»[6], когда надо без конца, снова и снова, возвращаться на начальную клеточку и снова и снова составлять свое curriculum vitae[7].

Фамилия. Имя. Место и дата рождения. Где и когда проходили военную службу? Чин, если имеется. Водительские права. Номер, дата, место выдачи… Далее перейти к образованию и дипломам, указать, владеешь ли — и насколько свободно — одним или несколькими живыми языками. Далее — уточнить семейное положение и подробно описать работу по профессии. Все это смахивает на стриптиз, причем вы не только раздеваетесь, но и выворачиваетесь наизнанку, характеризуя себя еще и с моральной стороны. А я всегда об этом забываю. Поскольку бумаги мои все равно пойдут в корзину, я ограничиваюсь лишь несколькими общими сведениями, которые механически воспроизвожу. Я заранее знаю, что мне выпадет путь либо в колодец, либо в тюрьму, либо на изначальную клетку со словом «Старт».

И бессмысленная игра начнется сначала. А деньги тем временем текут и текут. И это при том, что мы не позволяем себе никаких излишеств. Раньше я покупал книги. Теперь я себе в этом отказываю. Куда проще пойти в Бобур[8] и рассеянно перелистать несколько журналов. Я утратил вкус к приобретению знаний. Зачем мне они в самом деле? Только бы дотащиться до конца дня, оставляя за собой вереницу окурков. Утешает меня то, что безработных вокруг становится все больше. И мы узнаем друг друга по каким-то неопределимым признакам. Мы обмениваемся несколькими словами, но в откровенности не пускаемся никогда, так как они причиняют боль и так как в глубине души давно уже никто никем не интересуется. Правда, от такой встречи мы испытываем тайную радость: «A-а! И вы тоже!» И каждый продолжает путь, который никуда не ведет. Я часто думаю, что подобное безразличие, медленно замораживающее душу, — наистрашнейшая форма насилия.

Помню, когда я был в Ренне, я вел споры с юношами, которые организовали нечто вроде тайного общества, ставившего перед собой весьма неопределенные цели. И прежде всего они выступали как раз против насилия со стороны родителей, педагогов, всемогущего государства. Коварное, изощренное насилие, некий груз, который парализовал их, лишил свободы и который они стремились сбросить с себя.

«Надо поднажать и выбить крышку», — утверждали они. По ходу должен заметить, что в деле своем они весьма преуспели и все закончилось трагедией.

Но то исподволь осуществляемое насилие, против которого они справедливо восставали, — я-то понял это слишком поздно, — было еще не самой жестокой его формой. Вести борьбу, потерпеть поражение — куда ни шло! Но если тебе невдомек, что ты уже побежден? Что все человеческое уже выдавлено из тебя, словно мякоть из плода, и осталась лишь пустая оболочка?

Это как раз про меня. Элен встает, причесывается, пудрится, варит кофе и вдруг становится неким бесплотным контуром. Бесполезно тянуть к ней руки. Она вне досягаемости. Так дни идут за днями, их сменяют ночи, и Элен всегда рядом, но никогда не вместе со мной. Она говорит, что мне надо бороться. А не то жди депрессии. Но что значит бороться? Весь мир знает, что безработица растет, а общественный механизм все глубже увязает в проблемах. Элен же существует в неком легкомысленном пространстве, где она видит лишь женщин, единственной заботой которых является их красота. У Элен нет времени читать газеты, и радио она слушает, только чтобы узнать о конкурсах. Мир не ставит перед ней никаких проблем. Есть Бог, есть Добро и Зло. И Добро, разумеется, всегда одержит верх. А если в жизни что-то не ладится, нужно укрыться под зонтиком молитвы. Худо никогда долго не длится. Войны кончаются, эпидемии сходят на нет. Жизнь всегда отыщет способ пробиться и победить.

Я сжимаю кулаки. Сдерживаю себя изо всех сил. Ланглуа на моем месте давно бы уже заорал: «Господи ты боже мой, конечно, когда по уши сидишь в дерьме, только и остается утверждать, что жизнь прекрасна!»

Простите, дорогой мой друг. Я Вас оскорбляю. Тем более, что Вы по целому ряду вопросов сходитесь с Элен. А вот мы с ней расходимся в разные стороны, все дальше и дальше. Причем я не упрекаю ее в том, что вера ее поверхностна. Я упрекаю ее в том, сам этого стыдясь, что она принадлежит к касте привилегированных, к тем, кто всегда найдет работу, потому что женщины всегда будут заботиться о своей прическе, тогда как я чувствую себя чернорабочим, полунищим, человеком, который не умеет даже воззвать о помощи. Подумать только, какое у меня было безоблачное детство, и сколько лет потом меня не тревожили мысли о завтрашнем дне! И вот я возжелал свободы, не подозревая, к чему она меня приведет. Я гордился тем, что сам избрал свой путь. Я походил на добровольца, не нюхнувшего еще унижения окопов. Пушечное мясо и кризисное мясо — одно и то же. А я, ко всему прочему, страдаю еще и оттого, что плохо одет, что ко мне обращаются на «ты», что приходится курить омерзительные «Голуаз».

«Еще рюмочку кальва, мсье Кере?»

Я не отказываюсь, потому что алкоголь помогает. Ведь нам, инвалидам безделья, так необходимо тепло!

До свидания, дорогой друг. Иду домой готовить еду. Я теперь замечательно умею жарить картошку.

Преданно Ваш

Жан-Мари

P.S. Вернувшись, я нашел Ваше письмо. Тысячу раз спасибо. Я непременно сегодня же пойду к этому мсье Дидисхайму. Правда, я не уверен, что я тот, кто ему нужен. Но все же попробую. Я исполнен решимости совершить невозможное. Ваша рекомендация устранит все препятствия. Не знаю, как Вам выразить свою благодарность. Еще раз спасибо.

Ронан сидит в кресле возле ночного столика. У него болит правый бок. Как унизительно ощущать себя таким немощным. Нет, не орёл клюет его печень. То, что чувствует он, еще хуже. Будто там что-то шевелится. Будто зудит. Будто грызет. Будто мясные черви копошатся в тухлятине. Ронан массирует правый бок, почесывает его. Мать с помощью старой служанки перестилает ему постель.

— Натяните получше простыню, — говорит она. — Ронан не любит складок.

Он смотрит на часы, болтающиеся на браслете вокруг похудевшего запястья. Если бы Эрве не опаздывал, он был бы уже здесь.

— Ну вот! Готово. Помочь тебе?

— Не надо, — отмахивается он. — И сам справлюсь.

Он снимает халат и забирается в постель. Блаженство. Он ничего теперь не весит, словно пловец, лежащий на спине.

— Болит? — сурово глядя на него, спрашивает мать. — По глазам вижу, что болит.

— Да. Болит. Довольна? Ай-ай-ай! Бедненький мальчик!

— Ронан, почему ты такой злой?

— Не я первый начал.

Он произносит это с такой яростью, точно сейчас ее укусит. Мать идет к двери.

— И никаких шушуканий с Эрве, — смягчаясь, говорит Ронан. — Пусть поднимается прямо ко мне. Долго он не задержится.

— Вы теперь будете часто видеться?

— А почему бы и нет? Должен же кто-то рассказывать мне городские сплетни.

— Ты считаешь, что я на это не способна?

— Ну, ты совсем другое. Вы с ним обращаете внимание на разные вещи. Стой! Это он звонит. Иди быстрей.

Эрве краток. Сделать фотографию было проще простого. Но за неделю навести справки о Жан-Мари Кере — вот это уж слишком. Ронан чувствует, как его наполняют добрые чувства к другу. Он протягивает руку Эрве.

— Так что же?

— Все тут, — легонько хлопает тот по крышке своего чемоданчика.

— Сначала фотографию, — шепчет Ронан.

Голос его мгновенно садится. На висках выступает липкий пот.

— Я сделал четыре снимка, — говорит Эрве.

Он достает из чемоданчика конверт, хочет его раскрыть.

— Дай!

Ронан разрывает конверт и смотрит на первый снимок. Скромная гранитная плита. Буквы, уже чуть стертые временем.

КАТРИН ЖАУЕН

1950–1970

Да примет господь ее душу

В ногах могилы лежат свежие цветы, их перерезает тень кипариса. Ронан закрывает глаза. Он задыхается, будто после долгого бега. Катрин только что умерла — у него в руках, на этой фотографии.

— Ронан!.. Старик!

Голос Эрве доносится откуда-то издалека.

— Подожди, — шепчет Ронан, — подожди… Сейчас пройдет. Помоги приподняться.

С помощью друга он усаживается в подушках, храбро пытается улыбнуться.

— Точно под дых двинули, сам понимаешь.

Ронан смотрит на остальные три снимка, сделанные с расстояния, позволяющего видеть аллею, соседние могилы.

— Спасибо, — говорит он. — Для этих тебе бы надо было взять другой объектив. А то фон немного вне фокуса. — Он с какой-то грубой нежностью хватает руку Эрве. — Все равно очень здорово. Ты здорово все снял.

Голос Ронана постепенно крепнет.

— Теперь, — добавляет он, — надо будет с этим жить!

— Если я могу… — начинает Эрве.

— Нет-нет. Помолчи.

Тишина повисает такая, что слышен шорох материи за дверью.

— Слушай, — наконец произносит Ронан. — Фотографии ты спрячешь в книжном шкафу, там, в кабинете. Где стоит томик твоего любимого Верселя… знаешь… «Капитан Конан». Положи их в него. Только постарайся не шуметь. Не то она станет допытываться, что мы тут делаем.

Эрве на цыпочках проходит в кабинет. Он знает эту комнату наизусть. Сколько раз он приходил сюда. Да он с закрытыми глазами отыщет роман Верселя. Поручение выполнено. Ронан удовлетворенно кивает.

— Расскажи мне о Кере, — говорит он.

— Я как раз и собирался, — отзывается Эрве, доставая из чемоданчика лист бумаги с напечатанным на нем текстом. — Живет он в Париже, на улице… — Заглядывает в листок. — На улице Верней — это на Левом берегу. Я эту улицу не знаю. Он женат.

— Скотина!

— Его жена работает в парикмахерской. Ее зовут Элен.

— Но как ты сумел собрать все эти сведения?

— А как поступают, когда нет времени заниматься самому?

— Что, частный детектив?

— Именно. И все было мигом сделано. Ему понадобилось всего четыре дня, чтобы выследить Кере. Мастера они классные. И не подумай, что Кере прячется. Ничего подобного. Он преспокойно, не таясь, живет со своей женушкой. А сейчас занят поисками работы.

— Значит, ищет работу! — восклицает Ронан. — Вот смехота! Фараоны вполне могли бы взять его стукачом… Это все, что ты сумел разузнать?

— Все. А что тебе еще надо?

— Какой он стал теперь?.. Сумею ли я его узнать?

Эрве подскакивает.

— Узнать? В твоем-то состоянии?.. Надеюсь, ты не собираешься?..

— Да нет, нет, — отвечает Ронан. — Так, интересуюсь между прочим. Раньше он брился. А теперь, может, ходит по моде. Так и вижу его с пышной бородой… А?.. Что скажешь насчет пышной бороды?

Он смеется, и на мгновение лицо его становится прежним, детским. Эрве умиляется.

— Да, — говорит он. — Именно с пышной бородой. Но только ты не волнуйся. Ты же получил все, что хотел. Так что теперь, надеюсь, перестанешь психовать.

— А он давно женат?

— Это в отчете не указано.

— Мог бы твой сыщик узнать поподробнее? За мой счет, разумеется.

— Нет, — возражает Эрве. — Это мои дела. Я могу его попросить. Но для чего тебе это? Что ты замышляешь?

— О, ровным счетом ничего! — говорит Ронан. — Когда приходится торчать в четырех стенах, знаешь, есть время помечтать. Мне бы хотелось, чтоб он знал, что меня освободили, — вот и все. И мне б хотелось, чтобы он потерял покой. Раз он ищет работу, значит, времени свободного у него столько же, сколько и у меня. И меня бы позабавило, если бы он одновременно со мной вспоминал прошлое. Нам обоим это было бы полезно. Нет? Ты не находишь?

— Но, старичок, это не вернет тебе Катрин.

— Мы больше никогда не будем говорить о Катрин, — тихо произносит Ронан.

Страдание еще больше заостряет его лицо.

— Извини, — выждав минуту, поднимается Эрве. — У меня легкая запарка.

— Действительно, — насмешливо замечает Ронан. — Ты же у нас бизнесмен. Ни минуты простоя. Могу себе представить, я у тебя как бельмо на глазу.

— Ничего подобного.

— Ты часто ездишь в Париж?

— Да. В нашем отделении там дело поставлено. Но мне, естественно, все равно приходится приглядывать.

Ронан с таинственным видом приподнимается на локте.

— Я, конечно, доверяю твоему сыщику, — говорит он, — но мне было бы так приятно, если бы ты сам, своими глазами увидел Кере. Потому что ты знаешь его как облупленного и можешь заметить мелочи, на которые фараон и внимания не обратит… Например, как он одет… выглядит ли озабоченным… короче говоря, ты мог бы сравнить сегодняшнего Кере с прежним.

— У тебя это прямо навязчивая идея.

— Ну что, сможешь?

— Нет. У меня не будет времени.

— Жаль, — вздыхает Ронан, откидываясь на подушки. — Ну что ж, тем хуже. Тогда, я попрошу тебя… Умоляю. Не откажи… Отвези от меня цветы на могилу. Больше часу это не займет. Можешь подарить мне час?

— Конечно.

— Хорошо. Возьми деньги в шкафу.

— Нет. Я сам…

— Не спорь. Эти деньги я заработал в тюрьме. Так пусть они превратятся теперь в розы, гвоздики, в какие хочешь цветы, лишь бы было красиво. Сделаешь?

— Сделаю.

— Ну пока!

Ронан глазами провожает Эрве. Пустышка он все-таки, этот Эрве! Зато сумел выяснить главное. Улица Верней. Теперь, имея в руках адрес, Ронан заставит Кере поплясать. И Ронан уже составляет в уме свое первое анонимное письмо. «Простись со своей шкурой». Или нет: «Никуда тебе не скрыться, гад ползучий». Что-нибудь в этом роде. Пусть Кере забудет, что такое сон. Для начала!

Дорогой мой друг!

Итак, я был у мсье Дидисхайма. И имел возможность убедиться в том, что Ваше письмо расположило его ко мне, ибо он меня принял чрезвычайно любезно. А ведь обычно просителей воспринимают скорее как нищих. Расспрашивал он меня довольно долго — правда, очень мило и тактично. Да это и понятно, поскольку ему нелегко придумать, как меня использовать. Я ведь не стал от него скрывать, что в торговле у меня нет никакого опыта. Впрочем, он и сам понимал это, так как Вы написали ему, откуда я, чем занимался и что желал бы делать. Из уважения к Вам он не хотел мне предлагать совсем уж низкую должность, а с другой стороны, он не имел права рисковать, давая мне место, намного превышающее мои возможности.

Короче говоря, он согласился попробовать меня на должности управляющего «супереткой», которую он вот-вот откроет на площади Жюля Жоффрена на Монмартре. Да будет Вам известно, что «супереткой» на профессиональном жаргоне называется небольшой магазин самообслуживания, так сказать, небольшой «всего понемногу». По словам мсье Дидисхайма, уследить за всем в магазине легче легкого. В целом моя работа сводится к тому, чтобы следить за спросом и выверять список наиболее ходовых товаров, поскольку в магазинах такого рода все строится на статистике. Не буду утомлять Вас объяснениями, которыми меня напичкали так, что голова идет кругом. К работе я приступаю на будущей неделе. От моего дома «суперетка» находится довольно далеко, но при наличии метро…

Мсье Дидисхайм повез меня туда. Над входом в магазин висят полотнища, возвещающие о скором его открытии; из громкоговорителя доносится музыка, от которой бросает в дрожь, но кажется, это необходимо. Внутреннее помещение Вы легко можете себе представить: продовольственный магазин, расчлененный проходами, вдоль которых вздымаются горы консервных банок, пирамиды бутылок, пестрые ряды разнообразных товаров. И всем этим я должен заправлять!.. Просто не верится. У меня под началом будет четверо служащих — три женщины и мужчина. Кроме того, в моем распоряжении будет небольшой кабинетик, пишущая машинка и маленький калькулятор, от одного вида которого меня уже прошибает холодный пот. Однако обещаю Вам, что буду стараться в меру моих сил. Ради Вас. И ради Элен. Из помощника Марсо Ланглуа стать продавцом кока-колы — что и говорить, головокружительная карьера. Я вспоминаю иных американских писателей, которые перебывали и учителями танцев, и сценаристами, и ковбоями, и водителями автобусов, и букмекерами, и барменами, прежде чем добиться успеха. Может быть, и я окажусь не глупее их. Вот что я говорю себе, думая с замиранием сердца о набитом продуктами бункере, которым мне предстоит командовать.

По счастью, рядом со мной будет работать одна опытная особа, некая Мадлен Седийо, переведенная сюда из большого супермаркета возле Итальянских ворот. Мсье Дидисхайм мне ее представил. Лет пятьдесят. Чуть оскорбленное выражение лица — вдова, весьма опытный работник. Не очень, судя по всему, сговорчивая, зато толковая. Она сразу увидела во мне ставленника начальства — похоже, наши отношения будут отнюдь не безоблачны. Но я, повторяю, приложу все старания.

Элен счастлива, что я наконец чем-то занят. Она купила мне белый халат, вроде тех, что носят аптекари, — одежду, от которой за версту пахнет серьезным отношением к делу, компетентностью, профессионализмом. В магазинах стандартных цен, в магазинах самообслуживания Элен чувствует себя как рыба в воде. Как только у нее выдается свободная минутка, она отправляется в поход — на поиски удачи. «Я помогу тебе. Вот увидишь, — говорит она. — Самое трудное — запомнить хорошенько расположение стоек».

Разумеется, мне пришлось объяснить ей, что место это мне предложили благодаря Вам: я только не признался, что когда-то был Вашим учеником на католическом факультете. «Като» ей ровным счетом ничего не говорит. Хватит с нее и того, что Ваши студенты встречаются понемногу везде, что среди них есть врачи, адвокаты, инженеры и священники и что Вы по-прежнему оказываете на них сильнейшее влияние — больше ее ничто не интересует. Она просит поблагодарить Вас, не преминув добавить: «Провидение вняло моей молитве. Я была уверена, что оно меня услышит». Я хочу, чтобы слова эти послужили Вам вознаграждением. Я же скажу лишь, что благодаря Вам в наш дом вернулась искорка радости. Скоро расскажу, как прошло мое вступление в должность.

Еще раз спасибо. С дружескими чувствами

Жан-Мари

Дорогой мой друг!

Мне следовало бы написать Вам раньше, но с тех пор, как открылся мой магазин, я перестал замечать время. Живу я теперь буквально на износ, хотя моя работа не кажется слишком сложной. Быть может, для кого-нибудь другого это было бы действительно так. Но я до крайности скрупулезен. И мне все кажется, что я делаю недостаточно. Когда я вижу покупательниц, медленно толкающих перед собой тележку и переходящих из ряда в ряд, когда я вижу, как горят у них глаза, а руки так и тянутся схватить что-нибудь, у меня возникает чувство, будто меня вот-вот обкрадут… будто меня уже обокрали. Это шалости психики. Но я ничего не могу с собой поделать. Мне кажется, будто обчищают мои карманы! Мне хотелось бы быть одновременно всюду. Я наблюдаю за одной, за другой… особенно за теми, у кого объемистые сумки или на ком широкое пальто. Мадам Седийо утверждает, что профессионалов распознать довольно просто. «Надо только нюх иметь!» — говорит она. Ну, значит, его у меня нет. Любой жест, пусть самый безобидный, кажется мне подозрительным, а вот молниеносное, едва заметное движение от меня ускользает. Ну, скажем, эта — как ее узнаешь? — она вертит в руках банку сардин, замечает, что я на нее смотрю, ставит банку на место и идет дальше с полупустой тележкой, не спеша, словно няня, прогуливающая ребенка. Если я пойду за ней следом, она вообразит бог знает что! Но стоит мне повернуться спиной — хоп! — и что-то исчезнет.

Ведь воруют вовсю! Это неизбежно, это запланировано. Мадам Седийо предупредила меня, что покуда воровство не превышает 1,5 процента от общей прибыли, волноваться нечего. Но если эта цифра станет выше, можно снова оказаться на улице. Так что я сторожу; несу вахту около товаров, особо предлагаемых вниманию публики. Здесь, с моей точки зрения, наилучшее место для охоты, потому что в этом секторе всегда царит необычное возбуждение. Я начинаю уже безошибочно ориентироваться в топографии магазина, как лесник, который назубок знает свой участок.

За отдел замороженных продуктов волноваться не приходится. Там покупательницы не тащат, туда они ходят за едой. Там они особенно и не выбирают. Главное, чтоб было из чего приготовить еду, верно? А вот в бакалейном отделе соблазна больше — мизерная упаковка стоит дорого. Возьмите, скажем, кофе. Реклама по телевизору приучила публику видеть, как пробуют «Максуэлл» или «Фабр». А это предметы роскоши. Так что приходится держать ухо востро. Я пока никого еще не схватил за руку. А если вдруг, к великому несчастью, со мной такое случится, прямо не знаю, что буду делать. Во всяком случае, наверняка почувствую себя глубоко несчастным! Наказывать — это не моя стихия.

«Не показывайте, что вы следите, — советует мне мадам Седийо. — Клиенты этого не любят. Они приходят сюда не только купить, но и развеяться». Однако, если нужно следить незаметно, лично я объявляю себя банкротом.

Словом, профессия эта не из легких. Бесконечно снующая толпа, оглушительный грохот громкоговорителей, а ты тупо ходишь взад-вперед вдоль рядов, где место каждой вещи должно быть определено заранее, так, чтобы она привлекла внимание покупателя и вызвала желание приобрести ее, все это крайне истощает нервную систему и иссушает мозг. А потом еще нужно сверить чеки, составить отчетность. И надо всем довлеет внутреннее убеждение, что ты занимаешься ерундой, что ход мироздания никак не изменится оттого, что сегодня без всякой видимой причины печенье «Панзани» имеет больший спрос, чем печенье любой другой марки.

«Но всякая работа утомительна, — возражает мне Элен. — Ты что думаешь, мне очень весело слушать, как мамаша Гранмезон рассказывает о коликах своей немецкой таксы. Однако же я должна быть обходительной!»

Не хочу лукавить, дорогой мой друг. Да, я нередко жалею о прежней жизни в Ренне, которая текла так спокойно. Я предпочел оазису пустыню, полагая, что оазис лишь мираж. Впрочем, я и сейчас так думаю. Но даже если животворная вода — только плод воображения, она все равно освежает. Довольно! Хватит жаловаться. Платят мне неплохо. Я — «начальник». Выражение, конечно, дурацкое — как, впрочем, смехотворен весь административный жаргон. Но быть «начальником» — это все равно что иметь маленький галун на рукаве. И Элен это льстит. Тем лучше!

Прощаюсь ненадолго, дорогой друг. Весь Ваш

Жан-Мари

Дорогой мой друг!

Я не даю Вам ни минуты покоя. Простите меня. Мне пришла в голову мысль, которая очень меня мучает. Совершенно очевидно, что в «суперетке» от меня пользы мало. Я вижу, что мадам Седийо переведена сюда не случайно. То и дело я замечаю ее за своей спиной. И мне кажется, будто она все за мной подмечает, будто ей вменено в обязанность докладывать обо мне. Так что я нет-нет да и задумаюсь, а не доверил ли мсье Дидисхайм мне этот пост исключительно для того, чтобы сделать Вам приятное? Не оказывается ли мне таким путем своего рода вспомоществование? Не бывает ли у мсье Дидисхайма и мадам Седийо тайных разговоров обо мне, когда она говорит: «Это мертвый груз. Он никогда и ничем не будет нам полезен», а он отвечает: «В известном смысле мне его навязали. Потерпим!»

Вполне возможно, что я неверно истолковываю некоторые взгляды, некоторые ситуации. Хорошо бы я ошибался. Но, будучи человеком честным, хочу Вас предупредить. Вы взяли на себя труд, поручившись за меня, и Вашего разочарования я не переживу. Уж лучше мне отказаться от места. Так что действуйте напрямик. Если случайно, в разговоре, мсье Дидисхайм выскажет Вам претензии на мой счет, предупредите меня. Я люблю, чтобы все было ясно.

Вероятно, я усложняю дело. Я прекрасно вижу, что должного контакта с персоналом у меня нет. Может быть, оттого у меня и возникает ощущение изолированности, затаенной враждебности вокруг. Но что поделаешь? Как могу я изменить это? Некоторые люди умеют держаться с эдакой сердечностью, на которую я неспособен. Мне бы очень хотелось быть веселым и открытым, но это не в моей натуре. А раз я сдержан, то, естественно, вызываю недоверие — это я прекрасно сознаю. Кассирши со мной любезны — не более. Правда, у них и времени нет на болтовню. Целый день перед ними, словно неиссякаемый поток, с гулом течет разноликая толпа и волна за волной появляются покупки — пакеты, бутылки, фрукты, флаконы, банки. Левой рукой кассирши продвигают товары по узкой ленте, а правой с немыслимой скоростью стучат по клавишам кассового аппарата. Сдача и пластиковый пакет каждому клиенту. Следующий!

Но я же не могу сказать им: «Вы выполняете непосильную работу». Не для того я здесь. Да и потом, не я в ответе за подобную систему. Но мне страшно жаль нас всех — вот почему мне так хочется приносить пользу. Однако напрасно я стараюсь. Все делаю невпопад. Вчера я расставлял на видном месте бутылки с маслом (товар, который мы особо предлагаем вниманию публики). Какая-то молодая женщина спрашивает, где стоят варенья. Я из вежливости сопровождаю ее. Тут же возникает вездесущая мадам Седийо. «Пусть ищут сами, — говорит она. — Это увеличивает оборот».

Короче говоря, любезность, сочувствие, услужливость запрещены. Так чего же удивляться, если вокруг я встречаю лишь безразличие или холодность? В какой-то мере меня это успокаивает. И все же торговля без продавца никогда не перестанет быть для меня загадкой. Правда, мало-помалу я привыкаю. Ведь я работаю тут уже три недели! Не бойтесь, дорогой друг, заговорить обо мне с мсье Дидисхаймом, если такая возможность представится. Пусть лучше меня выгонят, но только не держат из милости.

С дружескими чувствами

Жан-Мари

Не зря я волновался. Я потрясен. Короче говоря: я нашел у себя в ящике анонимное письмо. Как раз когда пришел домой готовить ужин. К счастью, Элен сейчас возвращается поздно. В противном случае именно она наткнулась бы на этот кошмар. О, текст совсем несложный: «Первое предупреждение». Написано заглавными буквами. И все. Но этого вполне достаточно. Я тотчас понял, откуда последовал удар. Наверняка это кто-то из моего окружения. Иными словами, кто-то из магазина. Прав я был, когда подозревал, что они на меня злятся. Брошено письмо на улице Литтре, то есть очень далеко от магазина, чтобы сбить меня с толку. Но Вы, конечно, понимаете, что меня не так легко провести. Со вчерашнего дня я пытаюсь разгадать эту загадку. За что мне угрожают — ведь речь идет об угрозе, не правда ли? Неприятностей я никому не причинял. Ну, пусть меня не любят! Но чтобы со мной желали разделаться! И вот я ломаю голову. Ищу. Почему «Первое предупреждение»? Значит, будет и последнее? А что потом?.. Полная бессмыслица. Нет сомнения, что мадам Седийо — препротивная тварь, но я не представляю ее себе в роли ворона. Да и остальных тоже. К тому же стиль совсем не их. Они способны скорее на оскорбления. А тут сухие, словно приговор, слова.

Но если автор письма не имеет отношения к магазину, кто же он? Простите, что досаждаю Вам этой историей, но я не могу не поделиться. Может быть, Вы мне что-нибудь посоветуете? Я перебрал все гипотезы. Я даже подумал, уж не… Но кто помнит обо мне через десять лет? На какую-то минуту меня смутил почтовый штемпель. Улица Литтре — в двух шагах от вокзала Монпарнас. Вокзала западных направлений. Вокзала, куда прибывают пассажиры из Ренна! Но опять же — через десять лет! Если бы кто-то хотел как-нибудь проявиться, он сделал бы это через месяц-два после моего поспешного отъезда. Нет! «Первое предупреждение» заставляет думать о насилии, мысль о котором только начинает созревать в чьей-то голове, иначе говоря, кто-то совсем недавно решил за меня взяться. А «недавно» совпадает только с началом моей работы в магазине. Так что я вернулся к первым своим предположениям, которые тем не менее кажутся мне абсурдными.

Вы даже не представляете себе, в какое отчаяние повергает меня эта история. Я словно коснулся тупой, затаенной, ползучей злобы, которую я наблюдал уже в среде литераторов; правда, тогда меня их злоба не касалась, ибо я был слишком ничтожной для них фигурой. А теперь, вероятно, я кому-то мешаю. Я — мешаю! Я, который так хотел затеряться в стаде! Может быть, мое место было обещано другому? И я, сам того не ведая, кого-то отпихнул? Должность — это ведь тот же спасательный круг. И очевидно, нужно биться насмерть, чтобы завладеть им! Запрещенных приемов тут нет. Представляете себе, в каком состоянии духа иду я на работу? Я с трудом решаюсь заговорить с ними.

Мадам Седийо не выглядит смущенной. Как всегда, она держится чуть отчужденно, чуть-чуть этакой «школьной учительницей». «Из-за дождей овощи поднялись в цене, — говорит она мне. — Так что увеличится спрос на консервированный горошек, на консервированные салаты. Будьте во всеоружии». А я все смотрю на нее, вглядываюсь в ее лицо — гладкое словно стена, на которой написано: «Расклейка афиш запрещена». Замечает ли она мое смятение? А остальные? Может быть, они смеются надо мной, когда собираются все вместе в гардеробе? «Видала его рожу? Погоди, у него еще желчь разольется».

Я слоняюсь между моим кабинетом и торговым залом, не в силах сосредоточиться. Заложив руки за спину, прохаживаюсь вдоль «линий» (так называются ряды стеллажей). Не правда ли, плакать хочется, глядя на вконец разбитого человека, который вышагивает среди пирамид съестного, в то время как из громкоговорителя льется томная музыка? Иду вдоль «замороженных продуктов». И думаю: «Первое предупреждение» — это ведь напоминает мужественный акт, что-то вроде вызова на дуэль! Возвращаюсь к духам и думаю: «А если будет второе предупреждение, должен я рассказать обо всем Элен?» Сворачиваю в сторону изделий из теста и мясной гастрономии. «А может быть, это шутка? Просто кто-то хочет меня разыграть? Так как сразу раскусил, что я не боец». Обход манежа подходит к концу. И вот я у касс. Аппараты подсчитывают дебет. Тележки стадом сгрудились у входа. Никто, кажется, не обращает на меня ни малейшего внимания.

Время идет, и груз, давящий мне на сердце, становится легче. Я начинаю вдумываться в ситуацию. Ну что в конце-то концов может со мной случиться? И я снова отправляюсь в обход манежа. Попытаются лишить меня места? Невозможно. Я под надежной защитой законов о труде. Без работы ты затерян в некой необитаемой стране. Но если ты получаешь жалованье, ты в безопасности. Так что теперь я жду — кто же намеревается меня спихнуть. И злюсь на себя за чрезмерную ранимость. И вспоминаю изречение Ланглуа: «Жизнь — это мозговая кость. Ее не надо грызть, ее надо сосать». А я только и делаю, что ломаю себе зубы. Клянусь Вам, оставаться верным себе, принципам, которые ты для себя избрал, — мучительно трудно. Когда отказываешься сдаться, как Вы это называете, «на милость божию», когда плывешь против течения, когда приходится в себе самом отыскивать силы, чтобы выстоять, — ох, дорогой мой друг, да будет дозволено мне время от времени проявлять малодушие и признаваться в том Вам.

С теплыми дружескими чувствами

Жан-Мари

Дорогой друг!

После недельного перерыва продолжаю хронику моей жизни. Но сначала позвольте поблагодарить Вас. Ваше письмо подействовало на меня, как целительный бальзам. Да, я знаю, что слишком чувствителен. И очень хотел бы стать человеком контактным. Впрочем, для того именно я и был Вами взращен. И все же в конце концов природа моя победила. Я предпочел стать человеком за бортом. Конечно, Вы правы. Я расскажу Элен об этом анонимном письме. Я не имею права скрывать от нее то, что меня так мучает. Мы все должны делить. К тому же мне будет легко говорить с ней, так как второго письма не последовало. Однако я представляю себе, как сложится наш разговор. И заранее угнетен этим.

Элен найдет возможность доказать мне, что я обидел Господа тем, что не возблагодарил его. Ведь между нами произошла уже сцена, которую я не хотел Вам описывать. Доводы у нее всегда одни и те же: «Ты обещал, что постараешься порадовать меня. Тогда пойдем вместе в церковь. Я не прошу тебя молиться со мной, просто побудь там. Не такая уж это большая жертва!» Словом, Вы представляете себе, какого рода дискуссия отравила нам воскресный день. И теперь, когда я расскажу ей, что получил письмо с угрозой, она — пари держу — скажет: «Ты наказан. Вот что происходит, когда забывают о благодарности!»

Несчастная! Дальше этого ее доводы не идут. Бог для нее словно член нашей семьи. Этакий капризный, обидчивый дедушка, которого нужно ублажать. Она так никогда и не поймет, что на земле наверняка существуют десятки других мест, где, как и тут, действует закон сильнейшего. У Элен головокружений не бывает.

«Никогда от тебя ответа не добьешься», — говорит она.

А что я могу ей ответить? Я довольствуюсь тем, что крепче обнимаю ее. Главное, чтобы она замолчала! Прижаться к ней щека к щеке — вот единственная непреложная для меня правда. Потому я и не тороплюсь вводить ее в курс событий. Начнется лишь бесплодный спор. Она мне скажет, что это просто какой-то завистник, что он устанет первый, что мудрее всего делать вид, будто ничего не замечаешь… и т. д. Я же убежден, что дело тут в другом, в чем-то гораздо более серьезном. Жду второго письма. Возможно, оно внесет хоть какую-то ясность. Буду держать Вас в курсе событий.

С дружескими чувствами

Ваш Жан-Мари

— Ты? — удивляется Ронан. — А я думал, ты еще в Париже.

— Только что вернулся. И сразу к тебе.

— Письмо, надеюсь, отправил?

— Это первое, что я сделал, сойдя с поезда.

Эрве снимает мокрый плащ. Дождь льет третий день не переставая. Чайки, гонимые юго-западным ветром, укрылись в городе.

— Погода собачья, — говорит Эрве. — А как ты-то?

— Хреново. Еле держусь на ногах. Ну а ты?

Эрве придвигает стул вплотную к кровати, наклоняется поближе к больному.

— Догадайся, кого я видел?

— Кере?

— Да, Кере. Я не хотел вообще-то заниматься им сам, но потом решил попробовать. Наш разговор прямо из головы у меня не выходил. И вот в среду у меня отменилась одна встреча, я оказался свободен, и любопытство взяло верх. Я ведь говорил тебе, что Кере работает как бы в мини-самообслуге…

— Ни звука. Первый раз слышу.

— Как?.. Ах, ну да, я же тебя больше не видел… Так вот, наш информатор продолжил сбор информации, и я все через него узнал. Кере пристроен. И докатился он до продовольственного магазина.

Ронан хохочет.

— Невероятно! Врешь ты все.

— Ничего подобного. Видел бы ты его! Он носит халат с застежкой на плече — ни дать ни взять студент-медик. Это зрелище стоило поездки!

— Откуда ты все это узнал?

— Ну, я решил все сделать на совесть. Адрес шарашки, где он служит, у меня был, это на площади Жюля Жоффрена… Я воспользовался свободной минутой и отправился на разведку. И увидел Кере собственной персоной. Здорово, надо сказать, он постарел.

— Тем лучше.

— Помнишь, он ведь был совсем недурен собой. Даже и незаметно было, что маленького роста. А теперь совсем стал хиляк. Ходит, заложив руки за спину. Типичный надзиратель.

— Ты зашел в магазин?

— Нет. Я разглядел его через входную дверь.

— Он обслуживает клиентов?

— Не-ет. Это же магазин самообслуживания. Не знаю, чем уж он там занимается. Если тебе интересно, я вот тут записал все сведения: адрес его шарашки, адрес парикмахерской, где работает его жена, — словом, все!

Эрве достает из бумажника конверт и ставит его, прислонив к пузырьку с лекарством, на ночной столик.

— Но это еще не все, — продолжает он. — В воскресенье, поскольку я был совершенно свободен, я зашел пропустить стаканчик на улицу Верней, совсем рядом с ними… Симпатичная такая забегаловка, откуда виден их дом. И вот в половине первого они, голубчики, и появились.

— Как она?

— Недурна, даже слишком хороша для него! Молодая, элегантная… Дамой ее, пожалуй, не назовешь, но она из тех, кто умеет одеваться… Красивые ноги… Хорошая фигура… Красивая грудь… Я, конечно, не видел, но догадаться можно.

— Ах ты, мерзкий тип! Слышала бы тебя Иветта!..

— Подумаешь! Это ничему не мешает. К тому же Иветта…

— Что, поссорились?

— Нет. Пока еще. Но она мне уже проходу не дает.

— Неужто мадам Кере произвела на тебя впечатление?

— Болван!

— Послушать тебя, так…

Ронан потянулся и бросил проницательный взгляд на Эрве.

— Предположим, — говорит он, — что между ними не все гладко… Предположим, что эта сволочь Кере теряет работу… Предположим…

— Ты же знаешь, — шутит Эрве, — что я не слишком силен в предположениях.

Ронан погружается в раздумье, и от тика у него начинает дергаться губа.

— Почему бы, — шепчет он, — тебе не попасться им на пути? Вот была бы потеха, разве нет? Посмотреть, как они живут, понять, что у них за отношения. Когда я совсем недавно предлагал тебе это, ты тут же стал в позу. А как теперь?

Эрве пожимает плечами и вдруг вскакивает.

— Мы еще вернемся к этому разговору, — говорит он.

— Когда?

— Может быть, на следующей неделе. Я сейчас открываю отделение в Нанте, и мне совсем не до четы Кере.

Рукопожатие. Эрве собирается уходить.

— Ты больше мне нравился с круглой бородкой, — говорит Ронан. — А так, бритый, ты смахиваешь на кюре.

И они обмениваются заговорщической улыбкой, точно Ронан сказал какую-то шутку, понятную только им одним. Эрве прикрывает за собой дверь, и Ронан слышит, как он разговаривает с мадам де Гер. Голоса их мало-помалу удаляются. Ронан зарывается глубже под одеяло. Он знает, куда ему направить свой второй удар, — теперь уж он не станет стрелять наудачу. А Эрве будет держать его в курсе дела.

Жан-Мари, как обычно, снял пиджак, аккуратно повесил его на плечики, взял халат и вошел в кабинет. Мадам Седийо, должно быть, уже разобрала и разложила почту. Вообще говоря, в ее прямые обязанности это не входило, но что на самом деле входило в ее прямые обязанности? Жан-Мари на сей счет не пытался ее расспрашивать. Ему достаточно было того, что она точна, энергична и снимает с него самую неприятную часть работы. Жан-Мари надел очки и обнаружил голубой конверт: «Господину управляющему магазином самообслуживания, площадь Жюля Жоффрена, 75018, Париж». Конверт был вскрыт.

Жан-Мари вынул оттуда сложенный вчетверо листок, содержавший всего три фразы: «Подлый гад! И ты еще имеешь наглость высовываться! Второе предупреждение».

Оглушенный, Жан-Мари сел. У него все же хватило сил взглянуть на штемпель. «Улица Литтре». «Кто-то охотится за моей шкурой, — подумал он. — Но что я сделал? Почему я не должен высовываться? И эта ведьма прочла письмо! Что она теперь обо мне думает?»

Жан-Мари выпрямился, взял картонный стаканчик и, шатаясь, пошел в уборную налить воды из-под крана. Прислонившись плечом к стене, он медленно пил и потихоньку приходил в себя, точно нокаутированный боксер. Затем закурил, чтобы спокойно все обдумать. Если бы письмо написала сама мадам Седийо, она не стала бы вскрывать конверт. Ее ввела в заблуждение надпись «Господину управляющему». Но она, естественно, уж никак не ожидала обнаружить в конверте анонимное письмо. Могла бы, конечно, извиниться и сказать: «Первым моим побуждением было его разорвать. Но я все же предпочла ввести вас в курс дела. Хотя на такие вещи не стоит обращать ни малейшего внимания». Или что-нибудь в этом роде… какие-то слова сочувствия, какое-то проявление симпатии. Но нет. Она не дожидалась его прихода. Остальная почта была аккуратно разложена. На виду лежал только голубой конверт, оставленный, вне всякого сомнения, чтобы поиздеваться над ним.

Ну и повеселилась, должно быть, дрянь! И все прочие тоже. И конечно, они уж постараются довести это до сведения мсье Дидисхайма. А по углам, верно, шушукаются: «Попробуйте догадаться, что из себя представляет этот тип!.. Писать анонимные письма, конечно, не очень красиво, но ведь дыма без огня не бывает… Да и потом, неизвестно, откуда он взялся, правда?.. Вид у него вполне приличный, но я все время чувствовала в нем какую-то гниль. А вы нет?..»

Внезапно Жан-Мари принял решение. Он вошел в торговый зал, миновал несколько проходов и увидел мадам Седийо, которая с помощью служащего расставляла банки с куриным рагу. Запускать музыку было еще рано. Несколько покупательниц ходили взад и вперед — сдержанные, сосредоточенные, точно в музее. Жан-Мари подошел к мадам Седийо.

— Вы не уделили бы мне минутку? — тихо сказал он.

— Что-нибудь безотлагательное? — ехидно осведомилась она.

— Прошу вас.

— Продолжайте, — бросила она служащему. — Я сейчас вернусь.

Она нагнала Жан-Мари, который отошел к хозяйственному отделу.

— Я вас слушаю!

— Вы читали это? — И Жан-Мари показал ей голубой конверт.

Она с ног до головы смерила его злобным взглядом.

— Ваши дела меня не интересуют.

— Но ведь…

— Обратитесь в полицию, мсье Кере. А нам нужно работать.

— Вы решили, что…

— Не настаивайте, мсье Кере. Для вас же будет лучше. Но если уж давать вам совет, то я бы на вашем месте сказала друзьям, чтобы впредь они писали вам на домашний адрес.

— Что? Каким друзьям?

Она повернулась к нему спиной. Служащий ухмыльнулся, и Жан-Мари услышал, как он прошептал: «Бывают же некоторые».

«Какие друзья?» — повторил про себя Жан-Мари и, вдруг поняв, почувствовал, как покрываются потом ладони. Ну, конечно! Конечно же! Они принимают его за…

Жаловаться? Но на кого? Удар нанесен не сослуживцами. Теперь он был в этом уверен. Некто неизвестный стремился его сломить, и после сегодняшнего письма последуют другие письма — еще и еще, до тех пор, пока ему не опротивеет и он отсюда не уйдет. Пойти и рассказать все мсье Дидисхайму? «Я всюду тащу за собой грязь и скандалы, — подумал Жан-Мари. — А учитывая, что он обо мне уже наслышан, он посоветует мне уйти!»

Ему захотелось бросить все и бежать, чтобы никогда больше не слышать ни о дядюшке Бене[9], ни о мсье Пропр[10], ни о профессоре Подсолнухе, ни о Петрушке, ни об «Омо»[11]… «Омо» — гомо… Игра слов породила приступ какого-то мрачного веселья. «Да, докатился, — сказал он себе. — На мне они упражняются в остроумии. У хозяйского ставленника оказались дружки, которые забавы ради заставляют его поплясать. Вот потеха так потеха! А еще пытается напустить на себя важный вид! Чем не образцовый работник! Надеюсь, он все же недолго будет нам глаза мозолить».

«Ну, хорошо, — отрезал Жан-Мари. — Я перестану им глаза мозолить, причем немедленно!»

Он не спеша, стараясь сохранять видимость спокойствия, направился в кабинет, взял рекламный блокнот «Чинзано» и, вырвав оттуда листок, написал: «До завтра меня не будет». Кумушки потеряются в догадках, но к черту кумушек. Ноги его больше в этом магазине не будет; С торговлей кончено! Если уж на то пошло, безработицу легче переносить.

Вышел он через служебную дверь, но идти прямо домой не решился и завернул в бистро.

— Добрый день, мсье Кере. Что-то давненько вас не было видно. Ничего не случилось? Может, запал пропал? Значит, рюмочку кальва?

— Да, и еще, пожалуйста, листок бумаги.

— Ну, в добрый час! Подкинуть в топку дровишек — и оно ого-го как закипит!

А Жан-Мари уже обдумывал текст. Одним махом он написал:

«Господин генеральный президент-директор!

К моему величайшему сожалению, я вынужден просить у Вас отставки. Я не должен был принимать пост, который Вы соблаговолили мне доверить по рекомендации нашего общего друга. У меня нет ни сил, ни достаточных знаний для того, чтобы достойно справляться с моими обязанностями. Здоровье мое оставляет желать лучшего, да к тому же я прекрасно вижу, что торговля не моя стихия.

Прошу Вас, господин генеральный президент-директор, принять вместе с извинениями мои заверения в самых высоких чувствах.

Жан-Мари Кере».

«Неужели же я настолько труслив и бесцветен, — подумал Жан-Мари, перечитывая написанное. — Однако, если я не отправлю письмо немедленно, я, возможно, не отправлю его никогда. Элен скажет, что это безрассудство. Что ж, тем хуже!»

Он сделал глоток кальвадоса и попытался представить себе неизвестного, которому удалось выиграть первый тур. «Он считает себя очень хитрым, — подумал Жан-Мари, — но ведь покоя-то лишится он сам! А я охотно снова погружусь в трясину безработицы, и уж там я в полной безопасности. Чем можно испортить жизнь безработному? То be or not to be?[12] Я выбираю not to be[13]». — Он рассмеялся и закашлялся.

— Ну как, теперь получше? — осведомился овернец. — А то, когда вы вошли, вид у вас был будто с похорон.

К счастью, на конвертах, лежавших в бюваре, не было клейма заведения. Жан-Мари тщательно надписал адрес, приклеил марку. Письмо лежало перед ним на столе, как мог бы лежать револьвер. «Раз уж я приступил к самоуничтожению, — подумал Жан-Мари, — чем же теперь все кончится? Моей смертью? Верно, этого-то он и хочет».

Он взял еще один лист бумаги.

«Дорогой мой друг!»

Но продолжать он не мог. Исповедоваться сейчас было ему не по силам. Он вышел из бистро и в нерешительности остановился на тротуаре. Снова бездействие, ощущение тщетности любой попытки, непосильный груз собственного тела… Видимо, неизвестному врагу знакома эта пытка, раз он подвергает ей другого. Жан-Мари бросает письмо в ящик. С этой минуты он уже не служащий, он — служащий в отставке. Он потерял статус администратора, и дирекция может заставить его отработать положенный после подачи заявления месяц. Жан-Мари был почти уверен, что его не заставят, но на всякий случай лучше запастись больничным листом. А там опять начнется битва за рабочее место.

Легко сказать в порыве ярости «not to be», но ведь существует еще Элен! Ради нее он должен работать, но как только он найдет новое место, ворон снова набросится на него. Да, такова ситуация. Машинально Жан-Мари купил все необходимое — хлеб, мясо, картошку, как и каждый день. По дороге заглянул, нет ли почты. Есть. Письмо. Курсы имени Блеза Паскаля. Зажав письмо в зубах, он свободной рукой принялся искать ключи. От волнения, от забрезжившей надежды у него затряслись руки. Выложив покупки на кухонный стол, он вскрыл конверт.

«Мсье!

Мы с интересом ознакомились с Вашим письмом. Но, к сожалению, вынуждены сообщить Вам, что в данный момент у нас нет ни одного свободного места. Тем не менее мы вносим Ваше имя в список кандидатов и при случае будем рады прибегнуть к Вашим услугам.

Примите наши…»

Жан-Мари скомкал письмо. «Банда лицемеров… Нет чтобы прямо сказать: „Идите Вы в задницу“, а то все ходят вокруг да около».

Жан-Мари швырнул письмо в мусорное ведро. От ярости его затрясло, как от болезни Паркинсона. В полдень, накрывая на стол, он продолжал громко говорить сам с собой: «Попадись он мне только!.. Попадись он мне только!..» Жан-Мари не услышал, как вошла Элен и, ничего не понимая, замерла на пороге кухни.

— Почему ты дома?.. Ты что, заболел?

— Не знаю… Нет… Вернее…

И Жан-Мари вытащил из бумажника оба анонимных письма.

— Вот… Сейчас все поймешь.

— Ну и что? — сказала она, в секунду пробежав глазами письма. — Это прежде всего глупо.

— Неужели ты не понимаешь? — взорвался Жан-Мари. — Первое письмо пришло сюда, правда? Это еще куда ни шло. Но второе-то адресовано на магазин, и вскрыла его мамаша Седийо, черт бы ее побрал! Весь персонал в курсе. Читай… Читай: «Подлый гад» — разве это не яснее ясного? Ты только представь себе, что все они теперь думают.

— Не кричи так, — сказала Элен. — Соседям знать необязательно… Да, конечно, приятного тут мало.

— Приятного так мало, что я подал в отставку. И уже отослал ее патрону.

— Ты с ума сошел!

Элен принялась стягивать перчатки, не переставая с беспокойством смотреть на него. Расстегнула блузку.

— Ты хоть объяснил все Дидисхайму? — спросила она.

— Нет. Представляю себе, какое впечатление это бы на него произвело! Я только написал ему, что болен и не могу больше работать.

— Ловко!

Элен зажгла газ, поставила греться еду.

— Надо побыстрее, — сказала она. — А то я должна быть обратно в половину. Мог бы все-таки сначала посоветоваться со мной. Хорошее ведь было место.

Котлеты шипели на сковородке. Элен приготовила салат, вытирая глаза рукой.

— Ты что, плачешь? — спросил Жан-Мари.

Она пожала плечами. Он подошел к ней, обнял за плечи.

— Элен, — прошептал он. — Я не мог дольше терпеть.

Она резко высвободилась.

— А в чем, собственно дело? Разве ты не такой, как назвали тебя в письме?

Потрясенный, он отшатнулся, нащупывая рукою стул.

— Да что ты, Элен…

— Разве ты не такой?

— Но как ты можешь этому верить?

— А тогда плевать надо на то, что думают о тебе другие! Твой друг на нос встал, чтобы тебе помочь. Он подносит тебе место на тарелочке, а ты из-за идиота, который шутки ради пишет тебе дурацкие письма, подаешь в отставку! Это же глупее глупого. Ладно, будем кушать!

Элен поставила салатницу на середину стола и разложила котлеты по тарелкам. Руки ее действовали сами собой — пусть они с Жаном-Мари поссорились, пусть надулись, пусть наговорили друг другу колкостей. Он сел напротив нее.

— Мне эти письма не кажутся, — сказал он, — такими уж дурацкими.

— Послушай, — сказала Элен, глядя ему в глаза, — либо все это яйца выеденного не стоит, либо ты знаешь за собой какую-то вину. Дай-ка я еще раз взгляну на письмо.

Жан-Мари через стол протянул ей листок. Элен медленно, вполголоса его перечитала.

— Меня беспокоит это «второе предупреждение», — сказал он.

— А меня ничуточки, — отозвалась она. — Меня — скорее: «И ты еще имеешь наглость высовываться». Я не большой специалист по части анонимок, но эти слова заставляют пошевелить мозгами. И ведь тебя тоже, правда?.. Иначе ты бы все не бросил.

— Уверяю тебя, Элен…

— Слушай, Жан-Мари, давай поговорим начистоту. — Она взглянула на ручные часики. — Чувствую, я сейчас опоздаю.

— Клянусь тебе, я не… — начал было он.

— Ну конечно, я тебе верю, — оборвала его Элен. — Хотя жизнь частенько приберегает для нас подарочки.

— Ты бы все-таки уже что-то заметила.

Грустно улыбнувшись, она отодвинула тарелку.

— Я могла бы спросить тебя, почему ты со мной такой скрытный. Знаешь, мужей вроде тебя поискать надо. Можешь ты, к примеру, объяснить, почему ты так боишься, как бы у нас не было ребенка?

— Не вижу никакой связи, — запротестовал он. — Но я бы всегда корил себя за то, что дал жизнь преступнику или безработной.

— Ты не имеешь права говорить так.

Жан-Мари, в свою очередь, отодвинул тарелку.

— Да, веселый у нас обед получился, — прошептал он.

Элен накрыла ладонью его лежавшую на скатерти руку.

— Извини, — сказала она. — Если тот, кто тебе пишет, хочет причинить нам зло, он своего добился. Но ты же сам частенько мне рассказывал, что Френез…

— Ланглуа, — поправил ее Жан-Мари.

— Да-да, Ланглуа… иной раз общался со странными типами.

— Верно.

— Так, может, копать-то надо в той стороне… Может, ты когда-никогда с кем поцапался и он теперь старается тебе отомстить?

— Да нет. Это смешно. Запомни хорошенько, что я как личность тогда просто не существовал. Ланглуа отбрасывал слишком густую тень.

Они замолчали, и Элен начала убирать со стола.

— Вечером покушаем получше, — сказала она.

Жан-Мари закурил, пока она второпях мыла посуду.

— Если у тебя на душе есть какой груз, — снова заговорила Элен, — я ведь тут. И могу тебе помочь. Ты уверен, что тебе нечего скрывать?

Ему стало не по себе — он отвернулся и выпустил в сторону струю дыма.

— Нечего, — сказал он.

— А если покопаться, что было до Ланглуа… что было у тебя раньше?.. Я ведь ничего не знаю… Когда ты еще работал у твоего отца?

Он наморщил брови, пытаясь понять. Потом вспомнил, что так замаскировал свое прошлое, сказав ей, будто служил третьим клерком в обучении у метра Кере.

— А, да хватит об этом! — сказал Жан-Мари. — Согласен, зря я, наверное, написал Дидисхайму. Но теперь уже слишком поздно. Вообще говоря, оно к лучшему. Эта работа не по мне.

Элен подкрашивалась в ванной.

— Жан-Мари… — услышал он ее голос, донесшийся как бы издалека. — Не сердись… Но ты не думаешь, что настало время для…

Долгая пауза.

— Для чего? — теряя терпение, буркнул Жан-Мари.

— Знаешь, исповедь все снимает, — отозвалась она. — И если ты чего не хочешь мне сказать, Он может тебя выслушать.

Жан-Мари раздавил сигарету в пепельнице. Он постарался взять себя в руки и лишь яростно передернул плечами. Элен вышла из ванной обновленная, свежая и подставила ему щеку для поцелуя, словно между ними не было и тени раздора.

— До вечера, милый. Я непременно зайду в церковь. Нам необходимо заручиться поддержкой. А ты?

Жан-Мари не решился признаться ей, что будет глупейшим образом тратить время, бессмысленно повторяя про себя: «И ты еще имеешь наглость высовываться!» Нет, никогда он не осмелится сказать правду. Тем более Элен!

— Начну снова искать, — сказал он. — Не занимайся ужином. Я сам приготовлю. Это хотя бы я еще делать умею.

Ронан скучает. Давление у него низкое. Если он слишком долго остается на ногах — сорок пять минут, час, он весь покрывается испариной, кружится голова, дрожат ноги. И он вынужден снова лечь. Читать ему не хочется. Газеты, журналы, толстые ежемесячники скапливаются в ногах кровати, соскальзывают на пол — пока мать не подберет.

— Ты совсем уже превратил меня в няньку!

Напрасно ждет она протестующего возгласа, ласковой улыбки. Ронан отгородился стеной молчания. Он вспоминает. Он растворяется в волнах туманных видений. Он представляет себе, будто ловит рыбу. Вот он забросил два анонимных письма так, как забросил бы две удочки, и теперь ждет клева. Быть может, он никогда не узнает, схватила ли рыба насадку, попалась ли на крючок. Быть может, придется закинуть еще раз. А вдруг Кере бросает его письма в корзину? Вдруг он готов пойти на скандал? Нет. Он побоится. Не нужно забывать, что он на цыпочках, тайком смылся из города… Эта картина на мгновение забавляет Ронана… Кере, прижимаясь к стенам домов, пробирается на вокзал, точно драпанул из тюряги.

Да, за эти десять лет он наверняка стал жестче. К тому же он женат. А это доказывает, что он создал себе новую жизнь и у него есть что защищать. А тут вдруг анонимные письма!.. Возьмем последнее… А если это письмо, скажем, попало в руки его близких! Вот посмотреть бы на его рожу! Кисло, должно быть, у него на душе!.. «Второе предупреждение!» Значит, будет еще и третье… И в конце концов правда всплывет на поверхность.

Улыбка сбежала с лица Ронана, он помрачнел. Ну, зачем упиваться всякими глупостями? Так ли уж важно то, что происходит с Кере, когда всюду процветает насилие, когда люди, отупевшие от потока информации, только и мечтают, как бы спрятаться от жизни в мире игр! Не все ли им равно, плохой Кере или хороший? Десять лет назад это еще имело значение, тем более в таком городке, как Ренн. Но теперь… Дешевые маски — вот что такое его письма. Попытка сделать вид, что ты еще что-то можешь. Кере вне досягаемости. Для того чтобы добраться до него, нужно сесть в машину или в поезд, то есть держаться на своих двоих. А потом выследить его, подстеречь, подойти к нему. Нет! Больному не до разъездов. Рыбак ведь не бегает за рыбой. Рыба сама приплывет к нему в сеть. Но как заставишь Кере выехать из Парижа и вернуться в город, который он вычеркнул из сердца? Если бы еще письма напугали его так, чтобы он снялся с места. Пора бы Эрве навести справки. А он что-то совсем пропал. Вот уж на кого нельзя положиться.

Ронан устало прикрывает глаза. Поражение! Но к концу дня, когда обычно поднимается температура, в нем вдруг начинает крепнуть уверенность. Нет, он верно маневрирует. А фраза: «И ты еще имеешь наглость высовываться» — просто великолепна. Люди посторонние могут вообразить все, что угодно. Кере же она напоминает как раз о том, что он стремится скрыть: для него она означает, что за ним следят. «Глаз зрит и в могиле». Ронан смеется.

— Что это тебя так развеселило? — спрашивает Мать. — Вот уж совершенно без повода.

— Да так просто! — отвечает Ронан. — Вспомнил одно стихотворение Виктора Гюго.

— Ты опять нагонишь себе температуру, — стонет она.

Скоро, совсем скоро вечер; ночник горит на столике у кровати, дом затих. Вот Ронан и преодолел с трудом, ведомый местью, эту нескончаемую вереницу часов. И теперь он на гребне дня. Он не спит, И уверен, что Кере не спит тоже. Сейчас, как и каждый вечер, у Ронана свидание с Катрин. Сначала он восстанавливает в памяти могилу, на которую возложил цветы Эрве. Ронан так часто рассматривал эту фотографию, что запомнил ее до мельчайших деталей. С помощью лупы он всю ее разглядел. Он уже знает, например, что предмет, который он принял было за пучок травы — это птица, сидящая на дорожке. Может быть, дрозд. Катрин любила все летящее — будь то пена прибоя или чайки. Она была дочерью крепкого морского ветра. Ронан гуляет вместе с ней. Иногда Катрин говорит с ним. Иногда они ссорятся. Иногда они сжимают друг друга в объятиях, и жар страсти неистово бьется у него в висках. Ронан стонет. Он чувствует тело Катрин. Последний раз, когда…

Он помнит каждое мгновение той последней ночи. Но теперь он уже слишком изношен, чтобы получать наслаждение. Еще бывает, что он вдруг начинает задаваться странными вопросами. Скажем, если бы они поженились, было ли бы между ними полное согласие? Катрин ведь не одобряла его так называемой «политической деятельности». И напрасно он говорил ей: «Я прекрасно понимаю, что Бретань не может самостоятельно существовать, но мы не должны ложиться в одну постель с завоевателями, не должны продавать себя». А Катрин очень серьезно отвечала: «Ты похож на ребенка, который играет в бунт». И насколько же она в конце концов оказалась права! «Не правильнее ли было называть меня инфантильным стариком? — спрашивает себя Ронан. — Почему я считаю, что меня несправедливо посадили в тюрьму? Я ведь убил. И должен был за это заплатить. Разве не логично? Зависит от того, как посмотрит правосудие. Но только не Кере быть судьей. Уж во всяком случае — не ему! Правда, ненавижу я его по-стариковски. Мусолю и мусолю мою ненависть. Почему бы честно в этом не признаться? Моя ненависть! Это все, что оставила мне Катрин. Она — наш погибший ребенок!»

Слезы обжигают ему глаза, не принося облегчения. Ронан принимает двойную дозу снотворного, но сон приходит не сразу. И Ронан еще успевает подумать: «А ведь когда-то я был таким набожным. Молился по вечерам. Я вел своего рода священную войну и имел право молиться, даже когда готовил казнь Барбье. Но Кере вмешался, и я потерял одновременно и веру в правду, и свободу. Он как бы дважды меня уничтожил. Теперь я ни во что не верю, и все же, господи, дай мне силы прикончить Кере».

На него наползает оцепенение. Сжатые в кулаки пальцы расслабляются. Свет лампы мягко освещает его умиротворенное лицо.

Дорогой мой друг!

Ваше длинное письмо, полученное мною вчера, меня немного успокоило. Не стану возвращаться к обстоятельствам, вынудившим меня подать в отставку. Вы все знаете — и об ужасном анонимном письме, и о моем смятении. И о моей трусости — именно это слово тут подходит — перед общественным мнением. Я действительно не выношу, когда на меня показывают пальцем. Но Ваше понимание и Ваша доброта являются для меня драгоценнейшей поддержкой. Что бы я без Вас делал? Теперь буря уже позади. Но она сильно потрясла меня. Я был у врача (меня вынудила к тому необходимость оправдаться перед администрацией). Все сложно — и найти работу, и уволиться; когда-нибудь я Вам объясню, что такое асседик! Так вот, врач нашел, что я в плохом состоянии: усталость, пониженное давление — одним словом, все симптомы, как он выразился, «стресса от безработицы» (по-видимому, у большинства людей в моем положении наблюдаются одинаковые психосоматические расстройства). Безработица приводит к особой нервной болезни сродни депрессии, и, к несчастью, против нее нет сколько-нибудь действенных средств. Врач прописал мне успокоительное, напоил сиропом из добрых слов, любезно проводил до двери и… следующий!..

Будь я жертвой «увольнения из-за реорганизации экономики», как они говорят, я мог бы получать компенсацию. Но я посмел добровольно (!) бросить работу, и это вина неискупаемая. Вас тут же зачисляют в категорию людей ненадежных, непрофессиональных, несерьезных, готовых влачить самое жалкое существование, лишь бы ничего не делать. И уж глядеть за вами будут в оба! Я же подозрителен вдвойне — ведь у меня жена работает и надо мной, что называется, не каплет.

Однако же сидеть дома — небольшая радость. Элен вполне прилично зарабатывает. Будь она одна, ей в общем-то не о чем было бы беспокоиться. Но нас двое. Одна квартира чего стоит. Да и налоги совсем задавили. А я еще вынужден просить у Элен на карманные расходы. Вернее, она, желая избавить меня от дополнительных унижений, сама дает мне деньги. Однако женщине трудно представить себе, сколько мужчине нужно на мелкие расходы. Она дает либо слишком много, либо недостаточно. Например, курево для меня всегда является проблемой. Я выкуриваю двадцать сигарет в день. (Это вредно для здоровья? Я бы не сказал, но не в том дело.) Теперь я перешел на шестнадцать. На четыре меньше! И дело доходит до настоящего ребячества. Эти четыре сигареты я пытаюсь сэкономить в течение дня. Не знаю даже точно, в какие моменты я обхожусь без них. Потому что, как только, скажем, я начинаю поиски работы, мне тотчас хочется курить. Выяснение отношений с Элен портит мне настроение. И в наказание себе и успокоения ради я выкуриваю две-три сигареты. В такие минуты я искренне убежден, что я — подлец, не достойный ни жалости, ни дружбы, ни нежности; возможно, в этом и заключается то, что они называют «стрессом».

Как же такой человек, как я — не глупее всякого другого, но, увы, вероятно, ранимее других, — доходит вдруг до психического расстройства? Пусть ничтожного, но все же. Кто может определить, с чего начинается распад личности? Все и начинается как раз с малого. Какие-то причуды, которых раньше не бывало и которые теперь я неожиданно для себя с отвращением обнаруживаю, точно неизвестно откуда взявшуюся вошь.

Конечно, всегда была и есть рюмочка кальвадоса. Но ведь есть еще и время, когда я бреюсь, вглядываюсь в свое лицо, обнаруживаю на нем едва заметные морщинки — меты, по которым узнается человек с вынужденным досугом, каторжанин безделья. Зато мне теперь только выбирай — это мне-то, который раньше так тщательно избегал любых контактов, любых разговоров с людьми, находящимися в моем положении, всегда делал вид, что безработица для меня лишь досадная случайность, так вот теперь я, стоя в очереди, засыпаю вопросами соседей. Здание Агентства по найму напоминает лепрозорий, где каждый выставляет напоказ свое уродство, подробно его описывает, пережевывает свое отчаяние и отчаяние других. «Долго так продолжаться не может», — говорит один. «Добром это не кончится», — говорит другой. Притом они не злобствуют — они со всем уже смирились. Они и не протестуют. Они только ставят диагноз. Все в конце концов через это пройдут. Так уж лучше быть среди тех, у кого есть опыт, кто научился регулировать свою жизнь, как струйку газа, которую можно до минимума прикрутить под стоящей на конфорке кастрюлей. Единственное богатство, какое у нас осталось, — это нечеловеческое терпение, застылое, тупое ожидание, когда душа будто погружена в зимнюю спячку.

Да, я скольжу по склону. До службы в магазине я держался лучше. Теперь я скатился на порядок ниже. И раз уж я вроде бы исповедуюсь Вам — понятие, вызывающее у меня улыбку, — мне остается лишь признаться в самом тягостном, иными словами, в самом глупом: время от времени я разношу покупки, чтобы заработать на билет в кино. Хожу смотреть любую дрянь. Главное, удобно расположиться и выбросить из головы все мучительные мысли — пусть на экране думают и действуют вместо меня. Я же предаюсь самообману. Погружаюсь в него с головой, расслабляюсь, превращаюсь в эхо и отражение происходящего на экране. Растворяюсь в изображаемом. А в это время Элен работает не покладая рук. Я помню об этом, и мне мучительно стыдно — правда, не во время сеанса, а потом, когда я оказываюсь вдруг среди реальной толпы, в реальном городе. Там, где получают настоящие удары.

Я с грустью перебираю только что поведанные мне с экрана истории. Сплошная ложь! Ложь про героев, которые борются чаще всего за обладание властью, будь то власть денег или власть любви, словно такое бывает! Помню, в пятнадцать лет меня завораживали картины сюрреалистов — скажем, отрезанная нога, лежащая на песке пустынного пляжа; следы, уходящие за горизонт; или вдруг яйцо, а в нем верхняя половина пронзенной кинжалом женщины… Вот она — реальность. И мне хочется написать, рискуя доставить Вам огорчение: «Сначала было Отрицание». Именно такая антифилософия и помогает мне идти, глядя прямо перед собой. Когда сегодня вечером Элен спросит меня: «Что ты делал?», я отвечу: «Ничего!» И в этом «ничего» будет выражена и моя гордость, и моя несостоятельность.

Как я Вам уже писал, я ищу место в частных школах. Немного французского, немного латыни, несколько в меру несносных мальчуганов — и я был бы почти удовлетворен. Поэксплуатируют меня, конечно, в хвост и в гриву, но зато избавят от самозабвенного погружения в трясину, от самообнажения, от цинизма, отчаяния и вызова всему свету — от того, в чем я лишь временно, поверьте, нахожу удовольствие. Как только будут новости, тотчас Вам их сообщу.

Прощаюсь ненадолго. Всегда Ваш

Жан-Мари

Дорогой мой друг!

Нет, новостей — никаких, по крайней мере тех, которых вы ждете. А пишу я потому, что привык с Вами болтать, и потому, что произошло одно малоприметное событие — по правде говоря, совсем неприметное, но порадовавшее меня, а это уже стоит того, чтобы Вам написать. Я тут встретил совершенно случайно — хотя одна половина населения в конце концов должна непременно встретиться в метро с другой — молодого человека, которого когда-то хорошо знал, некоего Эрве Ле Дэнфа. Мы зашли с ним выпить рюмочку, и он пообещал найти мне место. Потому я и пишу Вам о нем.

Теперь Эрве лет тридцать, он возглавляет транспортное агентство, которое, кажется, процветает вовсю. Встреча с ним пробудила во мне воспоминания о значительном отрезке моего прошлого, о времени, которое я считал навсегда вычеркнутым из моей жизни, но которое, как ни странно, не затушевалось за давностью лет. Вы наверняка помните, что в Ренне я когда-то создал кружок по изучению бретонских обрядов — от античности до наших дней. Мы собирались у меня раз в неделю. Небольшая группа — человек семь или восемь. Сколько воды с тех пор утекло!.. Им было тогда лет по восемнадцать. И занимало их все на свете, как бывает в юности. Но в то время как я изучал прошлое с точки зрения историка (правда, историка, поколебленного уже в своей вере, о чем я тогда не догадывался), мальчишки эти всецело оказались под влиянием одного парня, фамилии которого я не помню (могу только с уверенностью сказать, что звали его Ронан. Семья его, если не ошибаюсь, принадлежала к небогатому, но старинному дворянскому роду… Ронан де какой-то… Впрочем, это не имеет значения!). Короче говоря, мальчишек этих интересовало будущее Бретани, которое они представляли себе совершенно утопически. Я их предостерегал. Они меня очень любили и полностью доверяли мне. Особенно Эрве. Он был мягким, податливым, поэтому между Ронаном и мной шла подспудная борьба за влияние над ним. Я старался помешать Эрве делать глупости. Но сломить ослиное упрямство Ронана было попросту невозможно.

И насколько же оправдались мои опасения! Ронан убил полицейского комиссара — темная история, которая в свое время разожгла страсти в среде и правых и левых. Подробности я опущу. Знайте только, что несчастный получил суровейший приговор пятнадцать лет заключения. Эрве, как человек тактичный, позволил себе лишь весьма туманно напомнить мне об этом. Он-де, мол, слышал, что друг его освобожден, чему я был очень рад, поскольку всегда питал к Ронану большое уважение.

Итак, мне приятно было увидеть, что Эрве стал солидным, уравновешенным, что он хорошо устроен в жизни и готов к тому же помочь ближнему, — а это теперь большая редкость. Разумеется, он знал, почему я оставил свою должность в Ренне. Но как человек воспитанный, не стал меня об этом расспрашивать. Да и времена так изменились! По сути дела, Эрве проявил ко мне такую же снисходительность, какую проявили Вы. Я сказал ему, что женился. Он меня поздравил. Я сказал ему, что сижу без работы. Он попросил обрисовать мое положение поподробнее, и я рассказал о моей службе у Ланглуа и о недавней неудаче в магазине. Об анонимных письмах, естественно, я предпочел умолчать. Я только дал ему понять, что меня не так-то легко пристроить. Эрве подумал, задал мне кое-какие вопросы (сколько мне лет — он не помнил; какие у меня звания — этого он попросту не знал и т. д.). Он записал что-то в блокнот, а я, который был в известном смысле его учителем, чувствовал себя перед ним оробевшим мальчишкой. Он заверил меня, что «все должно устроиться», и его слова вдохнули в меня жизнь — совсем как в Лазаря, когда он услышал: «Встань и иди».

«Раз уж случай нас свел, — сказал Эрве, — будем держать контакт. Если мне попадется что-нибудь для вас подходящее, я дам вам знать. Как вас найти?» Мне было неприятно признаваться, что у меня нет телефона. И я дал номер бистро, подумав, не улетучатся ли все эти благие намерения, стоит нам перешагнуть порог кафе. Но нет! По тому, как он, прощаясь со мной, сказал: «Можете на меня рассчитывать», я понял, что мой прежний маленький Эрве не бросит меня. И впервые за долгое время я почувствовал себя, словно кариатида, которой дали передохнуть. Уф-ф-ф! Кажется, я снова начинаю во что-то верить. Может быть, мне стоило рассказать Эрве об анонимных письмах? При следующей встрече я их покажу ему — он ведь богатый, молодой, сильный. Он мне что-нибудь посоветует. Я говорю не то. Вы, конечно, тоже даете мне массу нужных советов. Я только хочу сказать, что одно его присутствие рядом со мной произведет должное впечатление на врага, который меня выслеживает. Ничего! Не все еще потеряно!

Сегодня я прощаюсь с Вами на оптимистической ноте, дорогой мой друг.

Скоро напишу еще. Всегда Ваш

Жан-Мари

— Да, уж ко мне ты не поторопишься! — набросился на него Ронан. — Что это вы обсуждали с моей матушкой, пока я тут тебя ждал?

— Ты же ее знаешь, — ответил Эрве. — Она бы с радостью выставила меня за дверь, а вместе с тем ее так и зудит узнать, о чем ты со мной говоришь. Вот она и зажимает меня в вестибюле. Это наша ничейная земля между улицей и твоей комнатой. Как дела?

— Ну, видишь, встаю понемногу. Старая задница, наш придворный лекарь, считает, что самое тяжелое позади, а я все равно как-то побаиваюсь. Знаешь, сколько я вешу? Пятьдесят три кило! Из Дахау и то я вернулся бы примерно в этом весе. Правда, в известном смысле я именно оттуда и вернулся… Сними-ка пальто, хочу увидеть нашего Эрве во всем блеске.

Эрве снял легкое пальто. На нем костюм из английской материи табачного цвета. Галстук в тон. Замшевые ботинки.

— Вот это да! — воскликнул Ронан. — Какой же ты красавчик! Садись. Бери мое кресло. В нем удобнее вытянуть ноги. А то, не дай бог, на коленях образуются мешки. Вдруг такие шикарные штаны испортятся! Что тогда скажет Иветта?!

— Я ее турнул. А то совсем прилипла как банный лист. Прямо госпожа Инквизиция собственной персоной. Курить можно?

— Ну конечно… И даже меня можно угостить. Что у тебя — «Кравен»? О’кэй.

— А тебе разрешают? — спросил Эрве.

— Нет. Обхожусь без разрешения. Так что? Расскажи мне о Париже.

Эрве, не отвечая, пустил к потолку колечко дыма.

— Я встретил Кере, — наконец сказал он.

Ронан вскочил, опрокинув стул.

— Что-о? Не может быть!

— Мы с ним поговорили.

Ронан сел на край кровати, совсем рядом с Эрве.

— Слушай! Как же тебе удалось его встретить?

— О! Проще простого. Я сделал вид, что случайно оказался на платформе метро в одно время с ним. Он тут же меня узнал.

— И когда это было?

— Позавчера. Мы зашли пропустить по рюмочке. Выглядит он неважнецки. Лицо серое. Вообще физиономия пренесчастная, что и говорить! Такое впечатление, будто перед тобой оплывающая свеча. Он опять без работы.

— Он сказал, почему?

— Ну, он сделал вид, что совершенно неспособен выполнять ту работу, какая была ему поручена. Говорил весьма туманно.

Ронан закашлялся и потушил сигарету.

— Да, хиляк я еще. Голова начинает кружиться от дыма. Валяй дальше. Он не говорил тебе об анонимных письмах?

— Нет. А как раз об этом я хотел тебя спросить. Ты все же мог бы пересказать мне их содержание. Я готов доставить тебе радость, но есть какие-то пределы.

Ронан зябко запахнул на коленях полы халата и улыбнулся.

— Бунт! — сказал он.

— Да нет. Не в том дело. Просто я имею право знать, в какие глупости меня втянули. Эти письма как-то связаны с тем, что Кере потерял работу?

Ронан ласково похлопал Эрве по колену.

— Господин Эрве не хочет мараться! Господин Эрве не оттрубил десять лет в тюрьме!

— Слушай, Ронан…

— Сейчас я успокою тебя. Я ограничился общими фразами, вроде: «Тебя не забыли… Ты не унесешь его в рай…» Вот такие дурацкие штуки — просто чтоб его подразнить. Почти безобидные, можешь мне поверить. Сам понимаешь, не стал бы я тебя просить отнести эти письма на почту, будь в них хоть что-то компрометирующее.

Ронан расхохотался.

— Не веришь, да? — продолжал он. — Небось думаешь: «Старина Ронан водит меня за нос!» Так вот, ты это напрасно. В том, что скотина Кере остался без работы, моей вины нет. Но не ждешь же ты, что я стану его жалеть, верно?

— Нет, конечно, — после минутного замешательства ответил Эрве. — Но мне хотелось бы, наконец, знать, во что я влез. Ты пожелал, чтобы я отослал письма. Я твое желание выполнил. Ты пожелал, чтобы я встретился с Кере. И это желание я выполнил. Что теперь?

— Действуй дальше, черт побери. Встреться с ним снова. Пригласи его пообедать. Он пригласит тебя к себе. Представит своей жене. Ты ее соблазнишь. Переспишь с ней.

И Ронан, вытянувшись на кровати, громко расхохотался.

— Прости, старик, — с трудом произнес он. — Видел бы ты себя сейчас! Ну прямо умора. Чертяга Эрве!

Ронан встал.

— С твоего разрешения, я немного повеселился! — заговорил он уже своим обычным полусерьезным, полушутливым тоном. — Тут ведь, сам понимаешь, далеко не комната смеха. Итак, вернемся к нашим делам. Все, о чем я тебя прошу, — хочу еще раз повторить, — это рассказывать мне о жизни мерзавца Кере. Шпионажем тут и не пахнет. Ты никого не предашь. Будешь только свидетелем — не больше.

— Но зачем?

Ронан сидел, неподвижно глядя перед собой в какую-то точку за окнами и крышами. Затем пожал плечами.

— Так надо, — тихо произнес он. — Я не могу тебе объяснить. Когда я знаю, что он думает, что делает, знаю, что он без работы, что выглядит несчастным, меня это успокаивает. Моя матушка любит иногда заметить, что счастье одних зиждется на несчастье других. Она и сама не подозревает, насколько это мудро. Горести Кере возбуждают во мне аппетит. Вот так-то! Ты же знаешь, в память о ком я все это делаю! Но если тебе кажется, что я слишком многого от тебя требую, брось все к черту.

— Я понимаю, — сказал Эрве.

— Идиот! Ничего ты не понимаешь. И никто не может этого понять. Я прошу тебя только об одном — будь рядом со мной, доверяй мне и не пытайся судить. Неужели ты способен мне отказать в этом?

— Нет. До тех пор, пока ты не станешь вынуждать меня…

— Вот именно! А я ни к чему тебя не вынуждаю. И совесть твоя останется белоснежной, как голубка.

Ронан с нежностью легонько оперся локтем о плечо Эрве.

— Милый ты мой старичок, — продолжал он. — Не будь я выбит из седла, я устроился бы сам, можешь не сомневаться. А сейчас — спасибо за то, что согласился быть моим костылем. Надеюсь, через несколько недель мне не придется уже ни о чем тебя просить… Помоги мне еще чуть-чуть. — Опершись о плечо Эрве, Ронан поднялся. — Ну, так продолжай!

— А что я должен продолжать? — спросил Эрве.

— Рассказывай. Мы остановились на анонимных письмах. Значит, он тебе о них не говорил. Так. А потом что? Есть у него какая-нибудь работа на примете?

— Нет. Он в полной безнадеге.

— Отлично!

— Я дал ему понять, что, вероятно, мог бы кое-что для него сделать…

— Браво! Ты собирался скрыть это от меня. Ты что, действительно намерен…

— И да и нет.

— О-о! Ты восхитителен! И да и нет! В этом весь ты. Значит, ты ему скажешь, что займешься его делами, но делать ничего не будешь. Мы его помаринуем в собственном соку. Небольшая порция безысходности еще не приносила вреда никому. Я через это уже прошел.

— А если он сам найдет себе работу?

— До чего же ты сегодня рассудителен! Ты доверяешь мне или нет?.. Тем лучше для него, если он найдет себе работу, но меня бы это удивило. А жена его в курсе событий?

— Насчет писем? А как я могу об этом знать?

— Да нет… Насчет всего остального.

— Понятия не имею.

— А тебе бы надо исподволь это выяснить.

— Это так важно?

— Очень. Но ты недорассказал мне. Он, наверное, страшно удивился, увидев тебя. Меня бы, например, на его месте хватил удар. Неужели он не смутился, когда вы столкнулись?

— Знаешь, я думаю, он уже не может позволить себе смущаться.

— Молодец, Эрве. — Ронан погладил его по затылку. — Мне нравится твоя формулировка. Но ты уверен, что он ни разу не заговорил обо мне? Может, хотя бы намеком… Хотя бы вскользь, каким-нибудь словом?

— Нет. Я сам сказал ему, не вдаваясь в подробности, что тебя освободили. А он вроде бы с трудом припоминал. Наша группа… «Кельтский фронт»… все это дела минувшие.

— Замечательно! — воскликнул Ронан. — Ну погоди! Мы освежим ему память…

За дверью послышался звон посуды.

— Ронан!.. Ронан!.. Открой! Это мама.

— Она заставляет меня полдничать, как в детстве, — проворчал Ронан. — Представляешь: подогретый хлеб, компот, салфеточка вокруг шеи. Тебе, пожалуй, лучше уйти. Когда малышка кушает, не надо, чтобы на него глазели. До скорого, старичок, и спасибо за все.

Дорогой друг!

В последнем письме Вы писали, что больше всего мне подошло бы место преподавателя. Я тоже в этом уверен и потому всегда с величайшим нетерпением поджидаю почту. К сожалению, пока сплошные отказы. Только вчера я получил письмо из лицея имени Бориса Виана. (Вполне в духе времени. В тексте я обнаружил орфографическую ошибку; надеюсь, это опечатка.) Ничего. Для меня ничего. В ожидании я повесил объявление в нескольких лавочках: «Подготовка к выпускным экзаменам дипломированным преподавателем. Даю также уроки английского языка».

Сформулировано не слишком удачно. Можно было бы придумать что-нибудь более эффектное. Но тогда я бы выглядел снобом в глазах аптекаря, булочника, агента по продаже недвижимости, которые с готовностью согласились принять мое объявление. Все они меня знают. Особенно по бистро, про которое я чуть было не забыл. Все это простые люди, и с ними надлежит быть простым. Время от времени я к ним захожу. Они еще издали покачивают головой. И нет надобности вступать в объяснения. Все и так ясно. Ну спрашивается, кому взбредет в голову обращаться ко мне по поводу уроков английского или философии? Кто это будет искать репетитора в аптеке?

Ко всему прочему, от подобных объявлений за версту веет чем-то жалким, несостоявшимся. Тем, что вызывает недоверие. А правда, дорогой мой друг, заключается в следующем: мы, безработные, те же неприкасаемые, и вокруг головы нашей светится нимб, только не святости, а невезения — знамение злосчастия. «Посторонитесь, люди добрые. Вон идет Нечистый!»

Я же, естественно, неприкасаемый вдвойне. И не отрицайте этого. В глубине души Вы сами так думаете. И доказательством служит то, что Вы за меня молитесь.

Ну хорошо, довольно. Перед глазами у меня лежат тесты, на которые нужно ответить в кратчайший срок. Если угодно, Вы тоже можете поупражняться. Меня же прямо-таки ошеломляет, как можно задавать такие загадки несчастным, которые, устав от ожидания, в конце концов плюют на все.

Вот Вам первый пример:

Какое из нижеперечисленных действий будет в наибольшей степени способствовать успешной торговле;

1) Приглашение вероятных покупателей на ужин? 2) Чтение всех свежих публикаций, относящихся к деятельности продавца? 3) Занятия психологией с преподавателем? 4) Чтение всех возможных материалов по теории экономики?

Мило, не правда ли? Приглашение на ужин! У вас в кармане ни гроша, но вы приглашаете покупателей к «Максиму». А как насчет уроков психологии? Хитро, нечего сказать! Зачем вы изучаете объявления? Оказывается, затем, чтобы брать уроки психологии. Не знаю, какой ответ верен, но вы теперь видите, насколько вопросы эти коварны, цель их — оглушить кандидата, заставить его ошибиться, беспощадно отмести бедолагу, который слишком долго колеблется.

Правда, не все тесты таковы. Попадаются и простые, я бы даже сказал, дурацкие. Вот, например:

Под каким из нижеприведенных названий одна и та же книга разойдется быстрее: 1) «Песня вместо ужина»? 2) «Что спеть, чтобы разбогатеть»? 3) «Серенада доллару»? 4) «Сборник упражнений по красноречию»?

Мне лично особенно понравилась «Серенада доллару». Это название напоминает мне романы Ланглуа. Но, скажем, «Песня вместо ужина» — тоже неплохо. Каватина вместо жратвы. Совет безработным стрекозам. Подобные тесты я могу приводить Вам без конца. Погодите, возьмем еще один, любой на выбор:

Какое из нижеперечисленных качеств может больше всего пригодиться при продаже щеток, когда ходишь из дома в дом: 1) Учтивость? 2) Хорошие манеры? 3) Упорство? 4) Яркая индивидуальность?

Внимание! Речь идет о продаже щеток. Не расчесок и не зубочисток, что требовало бы совершенно иных качеств. Итак, вооружитесь изысканными манерами, костюмом за две тысячи франков, чемоданчиком из крокодиловой кожи, гвоздикой в петлице и томным взглядом. Тогда только дьявол может помешать вам всучить клиенту щетку за двадцать франков. Когда вы просматриваете все эти вопросы, вам без конца попадаются одни и те же слова, с общим корнем от слова «продажа» — продавец, продавать и т. д… «Вы только что получили место продавца…», «Что наиболее характерно для хорошего продавца?..», «Какой подход к клиенту лучше всего избрать продавцу, который…» и т. д. Голова идет кругом. Каждый из этих тестов внушает вам, что вы должны бороться с конкурентами, с клиентом, со временем… Будьте беспощадны, грабьте всех подряд. Пожирайте сами, чтобы не сожрали вас. Что бы я ни делал, перед глазами у меня так и стоит растерзанная зебра. Наверное, львицы тоже должны проходить тесты!

Однако я несправедлив — попадаются вопросники которые вас отнюдь не запугивают. Они просто протягивают вам снисходительное зеркало и предлагают посмеяться над самим собой.

Например, если вас упрекнули в упрямстве, каким из нижеперечисленных прилагательных вы можете опровергнуть это мнение: вызывающий доверие, добросердечный, скромный, доброжелательный, обходительный? А если вас называют эгоистом? Можете выбирать между: уравновешенный, легко идущий на уступки, терпимый, дружелюбный. И так далее. Но горе вам, если вы доверчиво выскажете какую-либо слишком оригинальную мысль. Вы пропали!

Не забывайте никогда, что вы проситель, иными словами, побежденный. Существуют прилагательные, на которые вы не имеете права. Во всяком случае, не больше права, чем путешествовать в первом классе, имея билет во второй. И все же до чего приятно объявить себя динамичным, великодушным, удовлетворенным, полным творческих сил или обаятельным! Слова эти преподносятся вам, как букеты цветов. Хотелось бы вдыхать их аромат, тихим голосом снова и снова повторять их. Давайте-давайте! Не упорствуйте! Проходите быстрее! Не заставляйте ждать тех, кто, переминаясь с ноги на ногу, стоит за вами.

Я предложил свою кандидатуру на место корректора в одной крупной типографии. А вдруг бы повезло? Потому я и не сообщил Вам об этом. Я должен был пойти побеседовать с консультантом. Вы, разумеется, не знаете, как функционирует брачное агентство. Там вас принимает человек, который выясняет ваши вкусы, ваши желания, после чего начинает копаться в списке родственных вам душ, дабы отыскать равноценную партнершу. Консультант же — это человек, роль которого заключается в том, чтобы предложить вам не невесту, а профессию. (На самом деле все значительно сложнее, но я упрощаю.) Вас приглашают в просторный кабинет к весьма респектабельному господину со взглядом инквизитора. Стоит вам сделать первый шаг по направлению к указанному стулу, как вас начинают оценивать — оценивают вашу походку, прикидывают, насколько вы ловкий, насколько застенчивый. Далее слушают, взвешивают, анализируют каждое ваше слово. Вы предстаете перед человеком, который одновременно является и судьей, и врачом, и духовником. «Сколько же времени, сын мой, вы без работы?»

Ах, дорогой мой друг, разрешите мне пошутить, чтобы заглушить горечь. И вот снова, на сей раз устно, что еще тяжелее, вам приходится выворачивать наизнанку скудную вашу жизнь: место рождения, дата и все остальное. Ваш противник — ибо за дружелюбной личиной консультанта скрывается экзаменатор, который a priori[14] подозревает вас во лжи, что-то записывает.

Впрочем, он недалек от истины. Ведь и ему я повторяю басню, которую выдумал для Элен: откуда, скажем, он узнает, что я никогда не служил у своего отца? И вправе ли он это выяснять? Да, пусть я безработный. Но моя частная жизнь неотделима от моего человеческого достоинства. Почему же этот человек, считающий, что имеет право рыться в моей интимной жизни, спрашивает меня о мотивах моей отставки? Видите ли, в магазине самообслуживания у меня было завидное место, и вдруг я взял и все бросил. Это его озадачивает. Может быть, я болен? Или переутомлен? Он взвешивает мои ответы, глядя на меня с осуждением. Работу без повода не бросают. И вопроса нет, нравится ли она вам. «Проблема трудоустройства весьма серьезна, дорогой мсье. — Это его слова. — И нужно довольствоваться тем, что имеешь!»

«Но скажите, есть у меня шансы?»

«Не я решаю, вас уведомят».

Само собой разумеется, я получил вежливый отказ. Не знаю, зачем я пересказал Вам этот эпизод. В нем нет ничего особенно важного. Вероятно, мне предстоит пережить еще много подобных. Хотя, по правде говоря, я знаю, зачем все это Вам рассказываю. Я провожу опыт нищенствования, иными словами, опыт выклянчивания милостыни без протянутой руки. Организованное, законное, упорядоченное выклянчивание милостыни. Возможно, Вы на Ваших уроках еще говорите о милосердии. Знайте же, что говорить должно о компенсации — о том, что придает порядку вещей ложное обличье справедливости. Всем известно, что мы легкоранимы. Конечно, мы не косые и не кривые, не увечные, что стоят на паперти с протянутой рукой.

Приемная консультанта полна кающихся грешников, явившихся покаяться в своих грехах, однако самым тяжким грехом является само их существование. Нет, неврастеником я не стал. Это Элен так думает, но она не права. Вообще Элен сильно изменилась. Она уже не привередничает. Теперь она торопит меня соглашаться почти на что угодно. Как и я, она понимает, что стоит нам раз взять в долг, — и конца края этому не будет. Потому она и корит меня за «апатию». Говорит, что я выдумываю разные причины, чтобы сидеть сложа руки. С некоторых пор, точнее после случая с магазином самообслуживания, между нами часто бывают стычки. Слово за слово, и мы начинаем обижать, ранить друг друга.

Увы! Я тоже думал, что прощать легко, — я имею в виду: прощать после ссоры. Но оказалось, что это пустые слова. То, что западает в память, остается там, словно вырезанная гемма. Воспоминание о полученных ударах неизгладимо, даже если губы произносят обратное. Скажем, «апатия» — это удар. «Неврастения» — еще один. И назад хода нет: нужно пересмотреть всю философию раскаяния. Легко предаваться сожалению, когда уверен в завтрашнем дне, но когда именно в нем и состоит проблема, когда само будущее сгнило на корню, становится ясно, что начать с нуля уже невозможно.

И Элен подсознательно это чувствует. Между нами, словно туманная завеса, протягиваются недомолвки. Одиночество! Пустота! Холод! Упреки, ложащиеся на сердце, как снежные хлопья. И все из-за того, что в конце месяца мне не хватает нескольких сотен франков! Любовь, дорогой мой друг, это денежная машина.

Прощаюсь ненадолго. Ваш верный

Жан-Мари

Звонит телефон.

— Ешь, — говорит мадам де Гер. — Я подойду. Ронан с матерью обедают, сидя друг против друга в слишком большой столовой. Ронану разрешили спускаться. Он равнодушно ковыряет котлету. Сквозь высокую двустворчатую дверь он видит, как в гостиной мать придвигает стул поближе к телефону и садится.

— Алло?.. Это мадам де Гер… A-а! Мсье Ле Дэнф! — Она бросает яростный взгляд на сына, как будто он повинен в этом звонке.

— Ничего, он чувствует себя вполне прилично…

Ронан с салфеткой в руке проходит через столовую. Мать жестом гонит его; лицо ее становится жестким, тогда как тон по-прежнему любезен.

— Нет… Выходить доктор еще ему не разрешает. — Она прикрывает ладонью трубку и гневно восклицает: — Иди доешь котлету! — Затем сладчайшим, медовым голосом продолжает: — Вы чрезвычайно любезны, что так часто интересуетесь его здоровьем… Нет ли у него к вам поручений?.. A-а! Вы хотели бы поговорить с ним… Но он…

— Давай сюда, — рычит Ронан.

Он отнимает у матери трубку, но она успевает добродушнейшим тоном добавить:

— Передаю ему трубку. — После чего с яростью шипит: — Какая наглость! Пообедать и то нельзя спокойно. Постарайся поскорее.

Она отходит на несколько шагов и поправляет букет сирени в вазе.

— Здравствуй, — говорит Ронан. — Да нет, нисколько ты не помешал. Ты откуда?

— Из Мана, — отвечает Эрве. — Деловая встреча. Сегодня возвращаюсь в Париж. Звоню потому, что опять видел Кере.

— Прекрасно.

— Я постарался организовать с ним встречу в конце дня — решил для этого освободить себе вечер и правильно сделал, потому что он пригласил меня к себе.

— Невероятно! — говорит Ронан.

Мать качает головой, вздымает глаза к потолку и с неохотой возвращается в столовую.

— Мне показалось, — продолжает Эрве, — что дома у него не все гладко. Он был так счастлив затащить меня к себе, точно не хотел оставаться наедине с женой. В то же время он явно стеснялся показывать мне свое более чем скромное жилье.

— Ладно, хватит копаться в психологии, — обрывает его Ронан. — Ну и как было?

— Ты оказался прав насчет его жены. Он попросил меня не упоминать при ней о том, что мы были когда-то его учениками.

— Скотина!

Мадам де Гер звонит служанке.

— Разогрейте котлету мсье, — злобно приказывает она. — Я вижу, он застрял надолго.

— Умеет же он втирать очки! — продолжает Ронан. — Так как же все прошло?

— О! Очень спокойно. Они живут в маленькой, ничем не примечательной, но очень чистенькой трехкомнатной квартирке. Он всюду разбрасывает окурки… Поэтому где только можно стоят пепельницы. Но вообще-то я ожидал худшего. А там чувствуется присутствие женщины со вкусом.

— О-о!

— Уверяю тебя. Возможно, им приходится считать каждый грош, но все равно ясно, что тут живет женщина, которая любит красивые вещи. Я заметил это с первого взгляда.

— Полностью тебе доверяю. Уж что касается женщин!.. Так как она?

Мадам де Гер подозрительно вытягивает шею, чтобы получше видеть сына.

— Совсем недурна, — говорит Эрве. — И мое первое впечатление подтвердилось. Из ерундовской материи она смастерила себе совершенно шикарный туалет. Платье, возможно, и не слишком искусно скроено, но зато когда женщина решается снять с себя эти дурацкие штаны — это уже кое-что.

Ронан хохочет от души.

Мадам де Гер вскакивает и подходит к самой двери в гостиную. Ронан издали машет на нее рукой.

— Хорошенькая? — спрашивает он.

— Вполне в моем вкусе, скажем так, — отвечает Эрве. — Все на месте. Надо бы поглядеть, чего она стоит в постели.

— Ты отвратителен. Ну и что дальше? Не просто же вы глазели друг на друга.

— Мы беседовали. Кере представил меня как бывшего соседа, которого он давно потерял из виду. Ему было явно не по себе. Еще немного, и он бы покраснел.

— Хотя лгать для него, должно быть, легче легкого.

— Любопытный он тип, — замечает Эрве. — Не кипятись, но уверяю тебя, что при близком общении он выигрывает. Раньше он внушал нам безусловное уважение. А теперь? Теперь это несчастный, морально уничтоженный человек.

— Весьма сожалею, — язвительно произносит Ронан. — Но для него никогда не будет срока давности.

— Да погоди ты, — прерывает его Эрве. — Не заводись. Я же пытаюсь тебе рассказать… все…. поточнее… То, что Кере не работает, ясное дело, разрушает их семью. Разговоры идут только об этом. Она первая намекнула на то, что он получил анонимные письма. Она вообще прямая и открытая. Раз я друг ее мужа, почему бы не ввести меня в курс всех дел? По взглядам, которые стал бросать на нее Кере, я сразу понял, что она совершила промашку. Он разозлился, разволновался.

— Она их тебе не читала?

— Нет. Кере тут же переменил разговор.

— Значит, он понял, откуда ветер дует?

— Ну что ты! Сам подумай, если бы он подозревал тебя, он никогда бы не пригласил меня к себе в дом — он же знает, что мы старинные приятели. Поставь себя на его место. Нет. Ты совершенно выпал из его жизни.

— Но кого-то он же подозревает, правда? Так кого?

— Да в том-то и дело, что никого! Это их обоих и гложет.

Роман покусывает ноготь. Он смотрит на мать, не замечая ее присутствия, и лишь потом видит ее.

— Я уже, — шепчет он, отстранив от щеки трубку. — Сейчас иду.

— Алло! — говорит Эрве. — Ты меня слышишь?

— Да. Я думал… Значит, то место, помнишь, в магазине…. Он сам оттуда ушел?

— Так, по крайней мере, я понял. Второе твое письмо прочитал кто-то из персонала, и Кере предпочел уволиться. Хотел бы я знать, что в нем было. Ведь будь оно, как ты меня уверяешь, совершенно безобидным, Кере не стал бы паниковать.

— Ты намерен еще раз с ними увидеться?

— Ты уходишь от ответа, мерзавец ты этакий! Да, я обязательно еще с ними увижусь. И знаешь, почему? Потому что они мне симпатичны.

— Особенно она!

— Оба. Они сейчас совсем потеряли почву под ногами!

— А я не потерял?

— Допустим. Но все это было так давно… Ну, в конце концов, дело твое. Запомни: я в этом не участвую.

— Все, о чем я прошу тебя, — сухо говорит Ронан, — это держать меня в курсе… Спасибо… До скорого… Да! Если он куда-нибудь устроится, тут же мне сообщи.

И он вешает трубку.

— Ну, — говорит мать, — можно наконец вернуться к столу. Что этот парень от тебя хотел? Нашел когда звонить! И ведь кажется хорошо воспитанным человеком.

— Тебе от него привет, — отзывается Ронан.

— Великая честь. Вы говорили о женщинах… Хорошо-хорошо, меня это не касается. Но когда человек еще болен…

— Слушай, мамочка…

Внезапно он комкает салфетку, швыряет ее на стол и выбегает из комнаты, хлопнув дверью.

Жан-Мари перечитывает письмо. Руки его дрожат.

Мсье!

Наш коллега, г-н Бланшо, который вел один из четвертых и один из третьих классов, неожиданно заболел, и ему предстоит достаточно серьезная операция. Поскольку Вы сейчас свободны, не будете ли Вы так любезны срочно заехать ко мне. Если Вы, как я надеюсь, согласитесь сотрудничать с нами, я ознакомлю Вас с кругом обязанностей, которые Вам предстоит выполнять, после чего Вы тотчас сможете приступать к работе.

Примите, мсье, выражение моих самых высоких чувств.

Директор лицея

Люсьен Ожан.

Хорошая бумага. Лицей Шарля Пеги. Это производит серьезное, благоприятное впечатление. Улица Прони, XVII округ. Шикарный район. «Спасен!» — думает Жан-Мари. Он не теряет ни минуты. Стягивает старый пуловер и бесформенные брюки, которые носит дома, и надевает вполне еще приличный с виду серый костюм. Наконец-то удача повернулась к нему лицом! Детишки третьего и четвертого классов. Только и мечтать! Нужно будет купить грамматику, несколько книг, блокнот для заметок. Сколько радужных мыслей, напоминающих детство, дни перед началом занятий. Взгляд в зеркало — выглядит он неплохо. Конечно, лицо немного потрепано; лучше бы казаться посвежее — для детишек-то. Переполненный давно забытыми радостными чувствами, Жан-Мари сбегает с лестницы. До чего же хорошо! Ощущение это тает в душе, как тают во рту леденцы. По дороге он забегает к овернцу, чтобы позвонить Элен.

— Вы выглядите точно новобрачный, — замечает хозяин. — Стало быть, все идет как надо?

— Да. Все прекрасно. Спасибо.

Телефон стоит на стойке бара. Трудно говорить в присутствии посетителей, которые уже навострили уши.

— Алло… Мадам Матильда?.. Вы не передадите кое-что Элен?.. Да, это мсье Кере… Нет, не надо. Не беспокойте ее. Просто скажите ей, что есть новости… Хорошие новости. Она поймет… Спасибо.

— Рюмочку кальва, — предлагает хозяин.

— Времени нет. У меня срочная встреча.

Есть слова, которые очаровывают слух… Встреча! Кто-то знает, что он, Кере, существует, и заинтересовался им! Он чувствует себя как заключенный, попавший под амнистию. Ему подарили жизнь, и принадлежит она отныне ему одному. Он ее хозяин. Ему хочется сказать: «Сделай, господи, чтобы мсье Бланшо поболел подольше и его место осталось за мной!» В конце концов, это ничуть не менее логично и естественно, чем «Хлеб наш насущный, господи, даждь нам днесь». То же самое. Насущный хлеб ведь тоже приходится у кого-то отбирать!

Метро. Кере прикидывает, сколько же должен он получать… Что-нибудь около четырех тысяч?.. Да какая разница! Он согласится на любое предложение и еще скажет спасибо. Он постарается понравиться. Он будет внимательным и покладистым, словно цирковая собака, ждущая кусочек сахара. После многих месяцев без работы становишься выдрессированным хоть куда!

Он входит во двор. Его охватывает тревога. Он ведь еще не получил этого места.

Дорогой мой друг!

Ну, кажется, все! С прошлой недели я преподаватель в лицее Шарля Пеги. Я хотел было тут же Вам написать, но мне пришлось без промедления входить в дело и у меня минуты не было свободной, чтобы поделиться с Вами моей радостью и безграничным облегчением, какое я познал.

Все произошло удивительно просто. Тот, кого я замещаю, заболел, и директор, который в свое время получил от меня письмо с анкетой, вспомнил обо мне и меня вызвал. Вот так-то. А теперь я владычествую над сорока детишками — мальчиками и девочками, правда, мне бы, наверное, следовало сказать, что это они владычествуют надо мной. Исход битвы еще не ясен. Я ожидал встретиться с детьми, похожими на тех, какие были тридцать лет назад. Для меня в их возрасте преподаватель был посланцем самого господа бога. Дети же, с которыми приходится иметь дело мне, прежде всего усвоили, что их родители зарабатывают гораздо больше меня. А в таком случае как могу я иметь у них авторитет? В иерархии банковских счетов я, так сказать, просто не существую. Они приезжают на машинах или на мотоциклах, а я — на метро.

Моего предшественника они вконец извели. Потому он и предпочел уйти. Просто не выдержал. Но меня сломить им не удастся. Они ведь вооружены только наглостью. Тогда как мое оружие — ирония. И перед хлестким словом они пасуют. Когда приходится защищать свою шкуру, как, скажем, мне, в голову приходят убийственные по своей язвительности фразы. К тому же в борьбе с ними мне очень помогает их полнейшее, их безграничное, их непостижимое невежество. Словарный запас у них, по сути дела, исчерпывается надписями к рисованным картинкам в журналах; скорее это некий набор междометий, нежели человеческая речь. Большинство из них поменяли уже не один лицей. В свои пятнадцать, шестнадцать и даже больше лет они выглядят солдатами-сверхсрочниками; что же до девушек, все они размалеваны, нахальны — вполне взрослые женщины, да и только.

Ну, может быть, я несколько сгущаю краски. Это вообще мой недостаток. Но если я и преувеличиваю, то самую малость. Ко всему прочему, телесные наказания запрещены. Так что терпи, сколько хватит сил. Директор, похожий на старого многоопытного импресарио, называет это «иметь чувство меры». Насчет меня он может не волноваться. У меня будет точнейшее чувство меры. Уж тут-то я сумею зацепиться. Ибо платят мне неплохо, и для такого обескровленного субъекта, каким стал я, эта работа подобна вливанию новой крови.

Непередаваемое ощущение возрождающихся жизненных сил. Ах! Дорогой мой друг, пришла денежная весна! Решительно, прав был Ланглуа, утверждая… Хотя нет, его слова пристойному человеку не передашь. Итак, вместе с деньгами в дом вернулись мир и покой. А главное, Элен очень гордится мною. Муж — преподаватель! Такой взлет! Вообще я, кажется, вновь обрел известную живость и стал лучше выглядеть. Наконец снова появилась возможность строить планы. Нам многое нужно купить, обновить свой гардероб. Мы ведь уже не решались намечать расходы, боясь разглядеть за цифрами гримасу голода. Теперь потихоньку, осторожно, мы поднимаемся вверх по склону. И знаете, пусть это ребячество, но я все же признаюсь: я купил блок «Данхилла». Это сигареты высшего класса. Буду выкуривать по одной на перемене. А эти паршивцы, не расстающиеся с жевательной резинкой или с вечным окурком в углу рта, тотчас узнают запах и в ближайший час будут как шелковые.

Бегу скорее на почту. Прощаюсь ненадолго. С дружеским приветом

Жан-Мари

Дорогой мой друг!

Я спокойно продолжаю свой рассказ. И сразу заявляю: все в порядке, несмотря на достаточно резкие перепалки с двумя-тремя остряками, которые собрались было задавать тон. Сначала я оказался в большом затруднении, так как теперешние методы преподавания нисколько не похожи на методы прежние. Например, в руках у меня грамматика, где употребляются такие мудреные слова, что впору ее читать, вооружившись толковым словарем. Впрочем, она стала для меня оружием, не менее эффективным, чем дымовая шашка для пчеловода. Чуть только класс начинает шуметь, быстро достаем нашу грамматику, и через несколько минут лица деревенеют, тупеют, от шаловливого выражения их не остается и следа. Короче говоря, в заключение я бы сказал, что военные действия происходят лишь спорадически. Теперь о домашнем фронте.

Там тоже устанавливается разрядка. Однако я уже уступил значительную территорию. Если бы Вы были женаты, Вы поняли бы меня без труда. Я так долго отступал, что жена моя взяла в свои руки всю инициативу. Говоря об одной слишком требовательной своей любовнице, Ланглуа замечал: «Когда ей холодно, я, видите ли, должен ее закутать».

Как всегда, он шутил, и, однако, это очень точно сказано. Незаметно я привык отступать в тень, оставляя за женой принятие решений. Ведь, строго говоря, кормила-то меня она. И наконец я капитулировал в главном. Я пошел с ней, в церковь возблагодарить небо за то, что оно ниспослало мне работу. Откажись я, она бы смертельно обиделась. Само собой разумеется, мы пошли слушать мессу на латыни. Без латыни для Элеи и религия не в религию. Я вежливо прослушал все до конца; вставал, садился, опускался на колени вместе с ней. Мне не следовало бы туда ходить, и однако же на меня снизошел величайший покой. Как легко верить, когда ослабевает петля тревоги!

Люди божии, как принято теперь говорить, молились еще невесть за кого, но никто и не подумал помолиться за несчастного атеиста вроде меня! Даже Элен, которая считала, что я ничего не смыслю в вопросах веры, но при этом все же не причисляла меня к тем, кого она с таким презрением называет «безбожниками». Хоть бы только она никогда не узнала!..

И раз уж я начал описывать Вам наше воскресенье, догадайтесь, кто ждал нас у входа по возвращении домой? Молодой человек, о котором я Вам уже говорил, — Эрве Ле Дэнф. Он очарователен, внимателен, услужлив. Он очень нравится Элен. Даже я с удовольствием снова его вижу, хотя побаиваюсь его неуемной болтливости. Он во что бы то ни стало решил пригласить нас пообедать. При этом у него хватило такта не ослеплять нас невероятно шикарным рестораном, но и угостить как следует. А когда он узнал, что я стал — вернее, снова стал — преподавателем, он заказал шампанского.

«Вы довольны вашими учениками?»

Опасный поворот беседы.

«Ваш муж был такой…» — поворачивается он к Элен.

Кончиком ботинка я касаюсь его ноги. Он тут же спохватывается.

«Он был так сведущ в самых разных вещах! — говорит Эрве, понимающе взглянув на меня. — Его ученикам повезло, что у них такой учитель!»

Элен, порозовевшая, с блестящими глазами, ловила каждое его слово. Я хотел было переменить тему, но она все пытала Эрве:

«Это его призвание, ведь правда, мсье Ле Дэнф? И почему только он не стал продолжать учение?»

«Действительно, — сказал Эрве. — Вам бы следовало! Мы с друзьями часто думаем, почему вы все бросили?»

В его глазах светилась недобрая усмешка. Нет, слово неподходящее. Никакая не недобрая. Просто хитроватая. Уж я-то знаю своего Эрве. Он совсем не изменился. Однако хватит Вас утомлять. Мы выпили за мой успех. Потом за его, поскольку Эрве все расширяет дело и теперь намеревается заняться туризмом: Ренн — Брест, через Сен-Бриек — Перрос — Гирек; Ренн — Мон-Сен-Мишель, через Динан — Сен-Мало и так далее. Он сделан из того теста, из какого делаются большие боссы, рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Элен на минутку вышла привести себя в порядок, и он спросил меня, не получал ли я новых анонимных писем. Я ответил отрицательно, и это его обрадовало.

«А что же все-таки было в этих письмах? Угрозы?»

Я предпочел бы поговорить о другом, но Эрве настаивал, и я не без стыда пересказал ему текст второго письма, заметив при этом на его лице не только удивление, но и недоверие.

«Невероятно!» — сказал он.

«Оба письма были помечены штемпелем почты на улице Литтре — то есть совсем рядом с вокзалом Монпарнас».

«Наверное, хотели сбить вас с толку», — заметил Эрве.

«А вы не думаете, что это кто-нибудь из Ренна?..»

«Исключено».

«Но здесь я ни с кем не общаюсь. И никому не мешаю».

Я передаю Вам слова Эрве потому, что у него была такая же реакция, как и у Вас. И он дал мне те же советы. Перестать терзаться. Забыть поскорее об этих письмах, потому что они более глупы, нежели опасны. К несчастью, это не так просто. Не могу передать Вам, какой меня охватывает ужас, когда я открываю почтовый ящик у себя дома или свой шкафчик в лицее Шарля Пеги — словно я сейчас дотронусь до чего-то живого и холодного!

«Больше вы не получите ничего, — безапелляционно заявил мне Эрве. — И предупредите меня, если травля будет продолжаться, — быстро добавил он, пока Элен шла через зал к нашему столику. — Но я почти уверен, что вопрос исчерпан».

Бедный мальчик! Будто он может что-нибудь сделать! И все же благодаря теплу, какое разлилось во мне после вкусной еды, я ему поверил. Может быть, и правда, ничего больше не случится. Нового нападения я не вынесу. Если металл прессовать, потом плавить, потом опять прессовать, он вскоре даст трещину. Так и мое сердце…

Эрве отвез нас домой на своей роскошной спортивной машине. Было, конечно, тесновато, но Элен от удовольствия только что в ладоши не хлопала. И она нашла, что доехали мы чересчур быстро.

«Хотите прокатиться?» — предложил Эрве.

Элен умоляюще на меня посмотрела.

«Поезжайте вдвоем, — сказал я. — А то я немного устал».

Пусть Элен развлечется. Со мной ведь не всегда весело. Вот если мне удастся закрепиться на этом месте — а почему бы и нет? — я, наверное, снова научусь улыбаться.

Благодарю Вас за столь дружеские письма. Я совершенно не стою Вашей дружбы.

Жан-Мари

Ронан впервые выходит из дому под руку с матерью. Он предпочел бы идти один. К тому же она все равно не удержит его, если ему вдруг понадобится опора.

Они доехали на такси до Таборского парка и теперь идут потихоньку по солнечной аллее.

— О чем ты думаешь? — спрашивает она.

— Ни о чем.

Он не лжет. Он смотрит на цветы, на воробьев, что прыгают вокруг, на свежую, набирающую соки зелень. И тело его тоже как бы набирает силу. Пока еще он нетвердо стоит на ногах, внутри все дрожит от слабости, но он полон постыдного счастья. А ведь это Катрин должна была бы идти сейчас рядом с ним. И это он украл у нее солнце. Украл послеполуденный покой, насыщенный ароматами, шумом крыльев, жужжанием насекомых. А сам — тут, шагает об руку с этой одетой в траур старухой, совсем как человек, который чудом избежал смерти, однако проклинает себя за то, что уцелел, и предпочитает ни о чем не вспоминать, стать дроздом, листом, плывущим по поверхности пруда, тенью облака, скользнувшей по лужайке.

— Ты не устал?

— Нет.

— Немножко все-таки есть?

— Я ведь сказал — нет.

— Вон там скамейка. Мы сейчас премило устроимся.

Бессмысленно спорить. Согласившись выйти, он заранее согласился на все уступки. Поехали на такси. Нужно старательно избегать всяких встреч, пересудов: ведь у общественного мнения долгая память. Табор выбран потому, что в первой половине дня тут немного народу. А мадам де Гер, родившаяся в Ле Корр-дю-Плуай, не потерпит, чтобы за ее спиной шли перешептывания.

Она усаживает сына в полутени на скамью и достает вязанье. Спицы начинают заигрывать с солнечными лучами. Ронан погружается в дрему. Он тоже вывязывает узор из мимолетных проблесков сознания. Почему Табор? Есть другая причина… Конечно же — церковь… Вот она тут, в двух шагах, окруженная деревьями… На обратном пути, вроде бы случайно, они пройдут мимо нее. Эта достойная женщина умеет использовать заранее продуманную случайность. За видимой причиной всегда таится тайная — точно краб, зарывшийся в гальке. Мать скажет, что короткая передышка им совсем не повредит. Как откажешься? Вот и придется ему идти с ней, садиться рядом, перед алтарем. Он уже слышит, как она вздыхает, сложив ладони, и словно кролик шевелит губами. Несколько раз она прогоняет «Ave Maria»[15] — во спасение своего мальчика, который был раньше таким набожным, а теперь смеется надо всем. А тот, другой, мерзавец Кере, остался он набожным? Но ты же ничего не теряешь, выжидая, милый мой!

Ронан приоткрывает глаза — свет точно голубой пылью припорашивает глубину аллеи. Сафари началось. Кере никуда не скрыться. Надо только подманить его поближе. Это продлится долго… долго… Голова Ронана тяжелее наваливается на спинку скамьи. Он спит. Мадам де Гер тихонько накрывает ему ноги своим пальто.

Дорогой мой друг!

Извините за неразборчивый почерк. Рука не слушается. Волнение душит. Со мной произошло нечто ужасное. Вот в нескольких словах: позавчера директор вызвал меня и дал мне прочесть письмо, пришедшее с первой почтой. Я все сразу понял. Третье письмо, черт бы его побрал! На этот раз — ни единого бранного слова.

«Это верно?» — спросил меня директор.

«Верно».

Не стану же я оправдываться!

«А почему вы сразу мне не сказали?»

Но почему, собственно, я должен был говорить ему, когда до сих пор молчал? Ничего не поделаешь. Есть вещи, которые касаются только меня.

«Вы же знаете, что вы у нас не единственный кандидат!» — снова заговорил директор.

Он долго раздумывал, играя дужками очков. Я знал уже, что за этим последует.

«Все это весьма неприятно, — вздохнул он. — Но вы уже успели понять, что собой представляют наши ученики, верно? Вы могли заметить, что держать их в руках нелегко… Но куда страшнее родители. Особенно матери — они врываются сюда из-за любой спорной отметки, из-за самого ничтожного наказания. Так что в вашем случае… Если бы еще вы доверились мне с самого начала, рассказали бы все без утайки… Другое было бы дело. И то, наверное, я слишком много беру на себя. А люди так глупы!.. Представьте на минуточку, что это письмо размножено в десяти-пятнадцати экземплярах и начинает ходить по рукам — все возможно! Какое это может произвести действие? Вы потеряете всякий авторитет, а я потеряю немало учеников».

Я не мог с ним спорить. Он был совершенно прав, и я даже не помышлял о том, чтобы возразить ему.

«У каждого свои взгляды, — продолжал он. — Но в школах, подобных нашей, лучше держаться нейтральной позиции. Так что… поставьте себя на мое место».

Я ждал этих слов. Они извечны. Я убежден, что Понтий Пилат именно так и сказал, глядя на избитого, рыдающего еврейского царя.

Пауза. Директор никак не мог решиться поставить точку над i — ведь у подлости тоже есть пределы.

«Давайте расстанемся по-дружески, — наконец проговорил он. — Я выдам вам приличную компенсацию, и мы скажем, что вы заболели. Разумеется, вы вольны отказаться. Закон на вашей стороне. Но положение ваше скоро станет невыносимым. Поймите меня, дорогой мой коллега. Анонимное письмо все вам испортило. Что до меня, я бы с радостью вас оставил. Но у вас есть враг, который, по-видимому, не успокоится, пока не добьется своего, а я должен думать о репутации нашего заведения».

Он наблюдал за мной и, видя, что я не собираюсь с возмущением отстаивать свои права, мало-помалу стал обретать обычную уверенность в себе. Я почти его не слушал. «Человек с вашими достоинствами всегда найдет себе работу…» «В крайнем случае, можно давать частные уроки…» В общем, какая-то мешанина слов, на которые я перестал обращать внимание. Я был уже далеко отсюда! Я уже ушел… Не мог я допустить того, чтобы меня выгнали. Я всегда предпочитаю опережать события. Ну, вот. Я принял чек. О, не на чрезмерно крупную сумму! И снова оказался на улице — только на сей раз в состоянии человека, отброшенного и оглушенного взрывной волной.

Когда пойду я все оформлять, что скажу в свое оправдание? Не стану же я говорить им об анонимных письмах. Мне расхохочутся в лицо. Подумают просто, что я нигде не могу ужиться. И это бы еще ничего. Но Элен! Я не сказал ей ни слова, потому что не знаю, как взяться за дело. Предположим, я все ей рассказываю с самого начала. Но анонимные письма наведут ее на мысль, что я еще что-то скрываю. Мне придется беспрестанно перед ней оправдываться, и семя подозрения взойдет и расцветет пышным цветом. Ужасно. Даже еще хуже, чем Вы думаете, ибо если я и найду новую работу, кто может поручиться, что меня снова не отыщут, не вынудят все бросить. Есть кто-то, кто выслеживает меня, ни на секунду не выпускает из поля зрения, так что теперь ко всем моим мукам прибавляется еще и смутный, парализующий страх. Я и самому себе кажусь уже злодеем, каждый шаг которого улавливают невидимые индикаторы. Разумеется, все это патология. И я постоянно стараюсь об этом помнить. Вероятно, так начинается невроз. У меня пропал аппетит, я плохо сплю, ни с того ни с сего мне вдруг хочется плакать. Особенно неотступно преследует меня мысль о смерти. Рядом со мной спит Элен; я слышу легкий треск будильника; за окнами темно. Я думаю: «Ну как сказать ей, что я больше не пойду в лицей Шарля Пеги? Когда? Какими словами?»

И вот, собрав последние крупицы разума, я начинаю размышлять. Конечно, всем было бы лучше, если бы я исчез. Так уж по-идиотски сложилась у меня жизнь! Но тут меня пронзает мысль: «В эту самую минуту, в этот миг, равный удару сердца, где-то на земле пытают партизана, убивают прохожего, насилуют женщину, где-то умирает от голода ребенок… Кто-то тонет, кто-то погибает в пламени, кто-то умирает под бомбами, кто-то кончает с собой. И я вижу, как земля летит во вселенной, а за нею тянется непереносимый трупный смрад. Для чего проносится у меня в мозгу весь этот калейдоскоп мыслей и образов? Да для того только, чтобы отвлечь меня от главного! Помочь мне забыть, что вот-вот народится новый день, а я так еще и не нашел выхода. Помочь отсрочить минуту, когда придется сказать: Элен… Мне нужно поговорить с тобой».

Дорогой мой друг, я очень несчастлив. И все время думаю о Вас.

Жан-Мари

Дорогой мой друг!

Я не стану хныкать. Достаточно рассказать Вам о продолжении моих перипетий. Директор лицея снова вызвал меня к себе. В предыдущем разговоре он держался как бы по-отечески, даже слащаво. Теперь же он был по-настоящему взбешен.

«Кончится когда-нибудь эта комедия или нет?.. Предупреждаю вас: еще одно подобное письмо, и я подаю на вас жалобу».

Он швырнул мне письмо — я тотчас же узнал бумагу. Прочел: «Будьте осторожны, мсье. Кере — доносчик. Он может причинить Вам много неприятностей». Меня словно оглушили. Чтобы я был доносчиком?

«Уверяю вас, господин директор, я ничего не понимаю».

«Возможно, — отозвался он. — Ваша прежняя деятельность нисколько меня не интересует».

«Что значит моя прежняя деятельность? Прошу вас взять эти слова обратно».

«Я не собираюсь ничего брать обратно. И советую вам предпринять необходимые шаги, чтобы подобный инцидент не повторился».

«Что же вы предлагаете мне делать?»

«А что хотите, только я запрещаю вашему корреспонденту приносить свое дерьмо к моему порогу».

«Но я не знаю, откуда это исходит».

«Да будет вам. За кого вы меня принимаете?»

Вышел я от него совершенно подавленным. Чтобы я был доносчиком? Целую неделю я жевал и пережевывал это обвинение. Вы же знаете меня. Да если б даже в свое время мне пришла такая мысль в голову, я бы никогда в жизни не стал никого выдавать. Нет. Я просто ничего не понимаю. Наверняка во всем этом кроется какая-то чудовищная ошибка. Ошибка, которая так осложняет мое положение. С кем мне объясняться? Кто стремится меня обесчестить? На прошлой неделе я совсем уже решился было поговорить с Элен. А теперь не могу. Жду чего-то. Почему тому (или той), кто преследует меня, не обратиться бы прямо к ней? Я молчу. Каждое утро я сую в портфель несколько книг, словно иду в лицей Шарля Пеги. Элен меня целует.

«Удачи тебе. И не переутомляйся чересчур».

А я отправляюсь гулять по набережным Сены. Тяну груз своих бед мимо лотков букинистов. Возвращаюсь к обеду, в изнеможении от долгих скитаний. Элен встречает меня с улыбкой.

«Ну, как твои детишки, не очень тебя сегодня изводили? Да уж конечно… Было дело… Сразу по тебе вижу».

Мы наскоро едим. Я слушаю ее болтовню.

«В отпуск можно будет поехать отдохнуть в Нормандию, — весело говорит она. — Жозиана подсказала мне одно симпатичное местечко, к югу от Гранвиля».

«Еще успеем!»

«Да что ты! Снимать надо очень задолго».

Бедняжка Элен! Отпуск — это восхитительная изнанка работы. А вот когда работы нет, бездействие становится непристойной пародией на отпуск. Так что отдыхом пусть Элен наслаждается одна. И я снова ухожу с распухшим от ненужных книг портфелем. Чтобы немного сменить обстановку, сажусь в метро и еду в Булонский лес.

Брожу под деревьями, размышляя о прошлом. В Ренне я часто ходил в Табор. Любил его глухие аллеи. В те времена, по сути дела, я был счастлив. Я не жил в пелене лжи. Не должен был давать отчет в своих мыслях. На память мне пришла фраза из «Конфитеора»: «Я грешил в мыслях, на словах, в деле и в безделье». Долгое время я не придавал большого значения греху безделья. Увы! Этот грех — самый страшный. Ибо в нем заложено презрение к ближнему. Недаром — хоть я и не отдаю себе в том отчета — я смотрю на Элен немного свысока. Иначе я могу выплеснуть перед нею все — и сомнения свои, и слабости, признаться в своем отречении, — словом, вывернуть душу наизнанку; вообще говоря, ничего предосудительного тут нет, но после столь долгого умалчивания это уже становится предательством.

Захожу в какой-то бар; пью неизвестно что, вперив глаза в пустоту; чувствую себя непоправимо лишним. Выхожу. Теперь уж я непременно с ней поговорю. И если мы расстанемся, ну и пусть. Все, что угодно, лишь бы выбраться из этой вязкой тины, от которой тошнит.

Возвращаюсь домой. В почтовом ящике — пустота. И тотчас от этой предоставленной мне отсрочки колеблется моя решимость. Быть может, завтра я буду сильнее. В конце концов, мне ведь вовсе не обязательно рассказывать Элен свою жизнь. Достаточно просто признаться, что я снова уволился. Да, я человек, который то и дело увольняется! Индивидуум, которому только доверят какую-нибудь должность, он тут же ее бросает. Вам не кажется, что это довольно точно определяет меня? Трудно поверить, насколько искусно я теперь умею придавать себе усталый вид — точно до смерти вымотался на работе. Чем больше Элен станет беспокоиться о моем здоровье, тем меньше она сможет меня упрекать. Тут осечки не бывает.

«Слишком уж близко к сердцу ты принимаешь свою работу. За такие-то гроши!»

Может быть, сейчас? Но вполне ли она созрела для того, чтобы принять мою исповедь? Пожалуй, не вполне.

«Верно, — говорю я. — Изнурительное занятие. Я все думаю, выдержу ли».

«Хорошо хоть, что у вас большой отпуск», — замечает она.

Поздно! Я упустил случай. Лицо у меня мрачнеет. Это тоже неплохой трюк. Элен тотчас настораживается.

«Если ты плохо себя чувствуешь, возьми отпуск на денек-другой. Не съест же тебя твой директор».

Однако, дорогой мой друг, хоть я и тряпка, но не подлец. Я беру руку Элен и прижимаю к своей щеке.

«Элен! — говорю я ей. — Меня нужно любить, очень любить. Я не знаю, что готовит нам будущее. Но пока ты со мной, я верю, что…»

«Ты видишь все в черном свете, миленький, — прерывает меня она. — Возьми еще кусочек жаркого».

Да, вот она, повседневная жизнь — обмен сигналами, код к которым утерян. И все нужно начинать сначала. Завтра, может быть…

Перечитываю письмо. Как Вы способны сохранять ко мне уважение? Теперь мне уже Вам хочется сказать: «Но пока Вы со мной…»

Прощаюсь ненадолго. С дружескими чувствами

Жан-Мари

Дорогой мой друг!

Я подвел черту. Вернее, она сама собой подвелась. Я по глупости выкинул в мусорное ведро кипу непроверенных тетрадей, и Элен их нашла.

«Что это ты выбрасываешь их домашние задания?»

Она, такая во всем аккуратная, пришла в негодование. Отступать было некуда.

«Я больше туда не вернусь, — сказал я. — Лучше уж буду дробить камни. Тебе не понять. Слишком я стар для этой детворы. Жизни никакой от них нет. Так что вот… Я плюнул».

То, что за этим последовало, было ужасно. Я увидел, что она сейчас заплачет: подбородок у нее задрожал, рот скривился, от щек отхлынула кровь, глаза словно бы расширились, наполняясь слезами, и слезы хлынули потоком, который уже не могли сдержать ресницы. «Какая же я скотина», — стучало у меня в голове. Элен медленно опустилась на стул.

«Что я теперь скажу в салоне?» — произнесла она, и эти ее слова тронули меня больше, чем слезы.

Она ведь часто рассказывала другим парикмахершам о своем муже-преподавателе. И маникюрша нашептывала кассирше: «О-о, он человек с положением, мсье Кере! Вот уж Элен повезло!» Я был готов к упрекам. А она молча плакала, как плачут в темноте, среди ночи, когда вокруг никого нет. Я не решался ее обнять. У меня было тяжело на сердце, и в то же время я чувствовал огромное облегчение. Я потянулся к руке Элен. Она поспешно ее отдернула.

«С тобой просто невозможно!» — произнесла она неузнаваемым голосом.

В одно мгновение мы стали друг другу чужими. Я совсем потерял самообладание. Такого я не ожидал. Я предпочел бы, чтобы произошло пусть тягостное, но объяснение. Элен вытерла глаза.

«Давай есть, — сказала она. — Так будет лучше».

И пролегла тишина. Точно объявлен бойкот. Элен вроде и не сердится. Я тоже. Просто со вчерашнего вечера она меня не видит. Смотрит сквозь меня, как сквозь прозрачную стену. Теперь Вы все знаете. Довольно. Если в Вашем требнике отыщется молитва о призраках, прочтите ее, думая обо мне.

Ваш друг

Жан-Мари

Последняя перепалка — уже на пороге, у выхода из дома.

— Так ты не хочешь, чтобы я с тобой шла?

— Нет. Я прекрасно себя чувствую.

— Но я же буду волноваться. Ты все думаешь, что совсем уже окреп, а на самом деле…

— Если я через час не вернусь, заяви в розыск, в полицию, — говорит Ронан. — Они будут счастливы снова меня заграбастать.

И вот он на улице. Наконец-то один! Ноги еще не очень слушаются. Болезнь отступает медленно, настойчиво цепляясь за свои позиции. Однако доплестись до здания «Западной Франции» он сумеет — не так уж это безрассудно. Идти туда меньше километра. И потом, это первый миг свободы. Больше десяти лет жил он под наблюдением, постоянно чувствуя между лопатками взгляд охранника, — куда бы он ни шел. А после тюрьмы — дом, мать, служанка.

Теперь же он невидимка. Никто его не узнает. И он всецело принадлежит себе. Хочет — остановится, потом пойдет дальше. Хочет — просто побродит туда-сюда. Время перестало быть для него томительной чередой одинаковых мгновений, вызывающих головокружение своей неизменностью. Оно превратилось в сверкающий парад минут, которые подхватывают тебя и несут куда угодно, по твоему желанию. Витрины восхитительны; на тебя вдруг нападает такая безудержная жажда приобретения, какая может сравниться разве что с жаждой обладания женщиной.

Ронан разглядывает выставленные товары. Он видит свое отражение в стеклах и ищет рядом с собой силуэт Катрин. Они часто гуляли здесь. «Посмотри вон то кресло, — говорила Катрин. — Здорово было бы поставить такое в нашей спальне!» Они брели медленно-медленно. И, смеясь, расставляли мебель в своей квартире. Это было… Это было время горения. А теперь остался лишь подспудный зуд ненависти. Ронан медленно переходит от одной лавки к другой, от одного магазина к другому. Солнечный луч лежит у него на плече, точно рука друга. Не зажимайся, раскройся навстречу жизни, хотя бы на этот миг. И повторяй себе, что ты хозяин положения, а потому тебе некуда спешить.

Ронан растягивает прогулку, останавливается у книжных лавок, у оружейного магазина Перрена. Рядом появилась лавка торговца удочками. Раньше ее здесь не было! Город изменился. Стал более шумным. Менее бретонским. Раньше еще можно было увидеть чепчики, маленькие морбиханские чепчики, похожие на островерхие крыши; попадались и уборы из финистерского кружева. «В музей пора сдавать мою страну, — думает Ронан. — Засунуть ее в холодильник — и все тут!» Он замечает перед собой новое, современное, построенное строго функционально — ничего лишнего — здание газеты. Никто на него не обращает внимания. Ему надо перелистать подшивки.

Второй этаж, направо, вглубь по коридору. Навстречу то и дело попадаются куда-то бегущие секретарши. Слышится треск пишущих машинок. Кто теперь помнит, что он, Ронан, был героем определенного события и что другие секретарши бегали из-за него и трещали другие машинки. И кто сейчас заподозрит, что через несколько недель его лицо снова появится в газете на первой полосе. Крупными буквами: «УБИЙЦА КОМИССАРА БАРБЬЕ СНОВА СОВЕРШАЕТ ПРЕСТУПЛЕНИЕ», И фотография его будет соседствовать с фотографией Кере…

Ронан входит в просторную комнату. Навстречу ему поднимается со стула служащий в серой блузе и глядит на него поверх очков.

— Первый квартал тысяча девятьсот шестьдесят девятого года?.. Садитесь, мсье… Верно, собираете материал для диссертации? К нам приходит много студентов.

Служащий выносит толстенную папку. Ронан начинает листать газеты, пожелтевшие, пахнущие типографской краской и старой бумагой. Он вроде бы точно помнит, что международный слет бойскаутов проходил в Кемпере во время пасхальных каникул… Так что, если сам дьявол не… Вот… Конец марта. Множество статей. Конгресс бойскаутов-католиков в Кемпере. Шуму вокруг него было много. И вдруг Ронан натыкается на то, что ищет. Кере — среди группы французских скаутов. Узнает его сразу.

Ронан достает из кармана маникюрные ножницы. Служащий стоит к нему спиной. Мгновенно вырезав фотографию, Ронан захлопывает подшивку. Никто и не заметит, что одна страница с изъяном. Ронан прячет фотографию в бумажник. Какую-то минуту было страшновато, зато теперь он вознагражден. На сей раз Кере у него в руках. Ронан вытягивает ноги, расслабляется. Порядок! План у него гениальный, и все происходит в точности так, как Ронан намечал. Кере лишился работы. Он лишится жены, а потом и жизни. Око за око, старичок! Ты искал меня, так вот он я.

Если бы Ронан захотел, он мог бы перечитать всю историю своего преступления. Ему бы стоило только попросить газеты за второй квартал того же года. И он бы снова увидел силуэт Барбье, очерченный мелом на тротуаре. А чуть позже снова увидел бы ослепленное вспышками свое лицо. Заголовки: «Ронан де Гер признался…», «Выходка экстремиста…», и несколькими днями позже: «Невеста убийцы покончила с собой». Но все и так живо в его памяти. Нет нужды перерывать подшивки. Он сидит в забытьи, положив руки ладонями вниз, на стол.

— Вы закончили, мсье? — спрашивает, подойдя к нему, служащий.

Ронан вздрагивает.

— Да… Да… Конечно. Можете забирать.

Ронан выходит из комнаты. Волнение болью отзывается у него в животе. Может быть, стоит выпить чашку кофе. Он пересекает улицу. Его немного шатает — он идет, как гангстер из фильма, которого только что ранили выстрелом в упор. В двух шагах тут есть бар. Ронан опускается на диванчик.

— Одно эспрессо.

Это запрещено. Это опасно. Но Ронан уже так давно живет среди запретов и опасностей! Ему нужно что-нибудь покрепче, чтобы вырваться из тисков воспоминаний. Кофе восхитителен. Прошлое отступает.

«Господи, — думает Ронан. — Даруй мне покой!»

Дорогой мой друг!

От всей души благодарю Вас за добрые советы. Вне всякого сомнения Вы правы. И совершенно справедливо считаете, что все происходящее со мной отражает мою сущность и что я сам разматываю свою судьбу, словно паук нить паутины. Вы говорите, что «во мне самом кроется причина того, что меня гнетет, но свобода моя остается даром божиим». Увы! Я утратил способность к философствованию. А теперь к тому же еще и заболел. Я словно раздвоился. Одна моя половина валяется в постели, вся во власти необъяснимых страхов, не слушает, что говорит Элен, отказывается от пищи; другая же витает где-то, с наслаждением погрузившись в некую уютную нирвану. Какая же половина на самом деле я? Не могу понять. Доктор высказался поистине великолепно: «Ему нужен отдых». Будто я и так уже не объелся отдыхом!

Но последний раз я прервался на полуслове. Разрешите мне продолжить повесть о некоем непостижимом персонаже — Жан-Мари Кере. Если память мне не изменяет, ему был объявлен бойкот. Но вот бойкоту пришел конец. В один прекрасный день с неба спустился молодой человек по имени Эрве, с цветами — роскошным букетом роз, от которого в гостиной сразу стало светлее, а к Элен вернулся утраченный дар речи.

«Ты только посмотри, что нам принес мсье Ле Дэнф!» — обратилась она ко мне впервые за… по-моему, за очень долгое время. Я был в пижаме. Подойдя к двери спальни, я поблагодарил Эрве и тотчас вернулся в постель. Розы… Эрве… уф-ф! Говорили они обо мне, и это было так забавно, точно я присутствовал на театральном представлении.

Элен: Он уже неделю такой. С ним говоришь, а он не отвечает (Вранье. Она же первая перестала со мной говорить.)

Эрве: А врач что считает?

Элен: Да ничего особенного. Говорит, что у него вроде бы легкая депрессия. Но вы ведь понимаете, как одно нанизывается на другое. То ли он из-за депрессии бросил работу, то ли работа его утомила и вызвала депрессию? Я прямо совсем помешалась. А каким он был, когда вы его знали?

Эрве: О! Это был человек замечательный! (Спасибо, Эрве. Я-то думаю, что не такой уж замечательный.) Энергичный, работяга. Всегда таскал под мышкой книги. Правда, у него и тогда бывали перепады настроения. И всегда его тянуло к крайностям. (Тут я чуть было не накинулся на него с бранью. Куда он сует свой нос?)

Элен: Что же, по-вашему, мне теперь делать?

Эрве: Надо вытаскивать его из этого маразма. Ему необходимо найти какое-нибудь занятие. Вы имеете на него влияние?

Элен: Да, какое-то, наверное, имею.

Эрве: Тогда заставьте его согласиться на что угодно. (Ха-ха! Нашелся добряк! Почему бы мне не стать садовым сторожем, пока он тут разглагольствует?!) Мне, во всяком случае, кажется, хоть я и не врач, что его надо чем-то занять. Потом подыщем для него что-нибудь получше, более приемлемое. Но сначала нужно, чтобы он начал выходить из дому и жить нормальной жизнью. Но так или иначе, вы не одна. Я рядом.

Да-а, он всегда наготове! Этакий симпатичный маленький скаут! Совсем как раньше. Несколько реплик я прослушал, потому что они оба вышли в переднюю. Потом Элен вернулась и, наклонившись, поцеловала меня.

«Мы больше не сердимся, — сказала она. — Эрве твой все правильно советует! Он считает, что ты должен согласиться на любую работу, а потом уж найдешь себе место по душе».

Я не решился сказать ей: «И придет очередная анонимка, после которой я оттуда вылечу». Лучше промолчать. Я был глубоко тронут ее заботой и вернувшейся нежностью. Наша ссора меня убивала. Итак, мы снова принимаемся за поиски. Читаем объявления. Ходим в Агентство по найму. Кстати говоря, мне нужно пойти отметиться, так как мы обязаны отмечаться, точно подследственные. Из лицея Шарля Пеги ни звука. Ворон перестал каркать, лишь только узнал (но каким образом?), что я ретировался.

Элен молится. Вы тоже молитесь. Что ж, поживем — увидим. Я не говорю, что снова обрел надежду. Я говорю только, что ожидание уже не так для меня тягостно.

Прощаюсь ненадолго. Всегда Ваш

Жан-Мари

— Твоей матери нет дома?

— Нет. Она пошла на чьи-то похороны. У нас повсюду тьма-тьмущая разных кузенов — ты же знаешь, что такое родовитые семьи.

— Как ты-то?

— Да не блестяще. Я выдал что-то вроде рецидива. Копыта, можно сказать, совсем отказали. Но, говорят, должно пройти.

Ронан тащит Эрве в гостиную.

— А ты? Что-то ты давно не показывался.

Эрве кладет на низкий столик пачку сигарет и зажигалку.

— Работа, старичок, работа. Я хочу уже этим летом открыть бюро туристских путешествий. Сам понимаешь, приходится поворачиваться. Так что я на бегу.

— Но все-таки минута у тебя найдется! Прости, мне нечем тебя угостить. У нас в изобилии только минеральная вода. Правда, если хочешь утолить жажду «Эвианом»… Нет?.. Точно?.. Я стрельну у тебя сигаретку. Ничего, проветрю, когда уйдешь. Она, правда, мигом унюхает, будь уверен. А я скажу, что это нагнало с улицы. Она хоть и подозрительна, но смекалкой не блещет. Ну, так что с нашими Кере? Последний раз ты говорил, что он поступил в какой-то частный лицей… Нет, погоди, его уже оттуда уволили или что-то вроде того.

— Угу, а то ты не знал, — усмехается Эрве. — А то ты не следишь за каждым их шагом! Естественно, его уволили. Я же звонил тебе по этому поводу.

— Невероятно! — говорит Ронан, в шутку разыгрывая удивление.

— Хотя не так, — поправляется Эрве. — Он сам ушел по доброй воле, если это можно назвать доброй волей. Ты же помнишь, что сыграл в этом известную роль.

Ронан жестом его успокаивает.

— Ну, ладно, ладно. Если угодно, да. Но ты же знаешь, что я лишь чуточку насторожил его начальство. Должен же все-таки директор лицея знать о своем сотруднике. А если Кере решил потом сняться с якоря, это его личное дело. Не вздумай, главное, устраивать припадок угрызений совести. Я ведь больше не прошу тебя служить почтальоном.

— Я бы, наверное, отказался, — говорит Эрве.

— Я так и подумал. К тому же я решил, что лучше отправлять письма отсюда. Непосредственно от производителя — потребителю.

— Письма? — воскликнул Эрве. — Ты что, отправил их уже несколько?

— Два. Я сам отнес их на почту.

— Чтобы не сомневаться, что они дойдут по назначению?

— Вот именно. Как на охоте. Бах! Бах! Ну и что? Он снова сидит без работы. Должен вроде бы уже и привыкнуть, верно? Не так ведь это и страшно — сидеть без работы. Такая же болезнь, как и всякая другая. Вот если бы он загремел, как я, на десять лет в тюрягу, он еще мог бы жаловаться. Да и потом, я ведь тоже сижу без работы. Тебе смешно?

— У тебя — другое дело, — возражает Эрве.

— A-а! Ты так думаешь! Может, ты мне скажешь, куда я могу сунуться с моими бумагами?

— Все знают, что у вас есть состояние.

Ронан поворачивается к портрету отца, где он изображен в расшитой золотом фуражке, победоносный, с орденами на груди, и отдает честь.

— Верно, — соглашается вдруг Ронан, — деньжата у этого старого кретина водились. Но он слишком нежно любил республику и так поместил капитал, что оставил нас без гроша. Лучше бы уж взял на содержание шлюху.

— Не заводись, — тихо произносит Эрве.

— А я и не завожусь. Я просто считаю, что Кере не на что особенно жаловаться.

— Если бы ты видел его, ты бы так не говорил. Он совсем высох. Одежда на нем болтается, как на вешалке. Даже на новом месте ему не прийти в себя.

Ронан хватает Эрве за руку, как он делает всегда, когда приходит в возбуждение.

— Каком еще новом месте? Дай-ка мне еще сигарету. Тебя сегодня убить мало. Каждое слово клещами надо выдирать. Какое еще новое место?

— Элен ему…

— Ах, ты уже называешь ее Элен! — прерывает его Ронан.

— Так короче. Словом, в салоне, где она работает, все только и занимаются болтовней; там она и узнала, что один из служащих похоронной конторы уходит на пенсию.

— Ну и что с того?

— Это как раз и есть новое место Кере! Там нужен распорядитель.

— Что! Типчик в черном костюме, который рассаживает родственников и который… Ты шутишь?

— Ничего подобного. Кере согласился.

От приступа безумного смеха Ронан сгибается в три погибели. Он бьет себя кулаками по ляжкам. У него перехватывает дыхание.

— Ну, умора! Да ты, наверное, заливаешь.

— Слово даю.

Ронан выпрямляется, вытирает глаза тыльной стороной ладони.

— Вообще-то говоря, Кере создан для этого, — обычным уже голосом говорит он. — И будет чувствовать себя вполне в своей тарелке. Ты видел, как у него получается?

— Смеяться тут не над чем, — раздраженно парирует Эрве. — Сначала он полез на дыбы. И наотрез отказался. Честное слово, я его понимаю.

Ронан делает возмущенное лицо.

— Нет дурацких профессий, — проникновенно говорит он. — Ты вдруг стал законченным снобом. Я, скажем, был бы счастлив заниматься организацией похорон. — От нового приступа смеха у него начинают трястись плечи. — Не сердись, — продолжает он. — Уж очень смешно. Так и вижу глубокие поклоны, шарканья ножкой… Пожалуйте сюда, мадам… мсье… Не угодно ли вам следовать за мной… Да наш малый будет там как рыба в воде.

— У тебя что, сердца совсем нет? — говорит Эрве.

Лицо Ронана точно замыкается на замок.

— Не говори таких слов, — шепчет он. — Ты про это ничего не знаешь.

Он встает и обходит гостиную, словно больной у зубного врача, пытающийся утишить боль, потом снова садится.

— Прошло, — говорит он. — Рассказывай. Я слушаю.

— Да мне нечего рассказывать. Просто я думаю, что он не выдержит, вот и все.

— Но в конце-то концов, не такое уж это насилие над собой — бить поклоны перед покойничком или лебезить перед родственниками.

— Но зато как унизительно!

— Ты забываешь, что у меня самого по части унижения большой опыт! И ничего, ты знаешь, привык. Где же он будет служить? Я имею в виду, в какую фирму его берут? Похоронных контор ведь полным-полно.

— Не надейся, что я снова стану снабжать тебя сведениями.

Ронан комически приподнимает одну бровь.

— Уверяю тебя, я не намерен делать ничего дурного.

— Слушай, старик, — говорит Эрве, — с меня довольно лжи. Кере доверяют мне, а я помогаю тебе с ними разделываться. Может, Кере и сволочь, но я решил, что с меня хватит. И ты еще думаешь, я скажу тебе, где он будет работать? А через неделю там получат донос и вышвырнут Кере за дверь. Нет уж. С меня хватит. Продолжай сам.

Ронан вздымает руки кверху.

— Ну ты даешь, — говорит он, — клянусь, ты попал пальцем в небо. И сейчас я тебе докажу это. Возьми Кере к себе. Отвали ему какую-нибудь работенку. Наверняка это не слишком трудно для такого босса, как ты, у которого в услужении куча всякого народа.

— Представь себе, я об этом думал, — сухо говорит Эрве.

— А ты не думал, что, если он будет работать у тебя, анонимки прекратятся?

— То есть?

— Ты же знаешь Кере как облупленного, не хуже меня. И если ты будешь его хозяином, чем я смогу подпортить ему в твоих глазах? Так или не так?

— Так, — соглашается Эрве.

— Ты берешь его к себе и тем самым затыкаешь мне рот.

— А что же за всем этим стоит? — подозрительно осведомляется Эрве.

Ронан улыбается, вложив в улыбку все свое обаяние.

— Да, — говорит он. — Могу тебе признаться. Когда я думаю о Кере, на душе у меня становится тяжело. Но я не намерен мстить вечно. Я уже дважды — ты прав — его подсек. И хватит. Теперь я совершенно искренне уговариваю тебя взять Кере на работу, а то, не дай бог, я снова поддамся искушению. Вот видишь, я играю в открытую. Без всякого камня за пазухой.

— И ты больше не станешь писать?

— Ну, естественно, нет. Зачем же мне рассказывать тебе то, что ты и сам великолепно знаешь!

Какое-то мгновение Эрве колеблется.

— Похоже, что так, — тихо произносит он. — Да. Это был бы выход.

— И наилучший, — убежденно говорит Ронан. — А что ты можешь ему предложить? Надо бы что-нибудь поспокойнее. Как ты думаешь, он согласился бы поселиться здесь, вместе с женой, разумеется.

— Нет, — твердо говорит Эрве. — Никогда он не согласится вернуться сюда. И ты должен его понять,

— Досадно, — произносит Ронан.

— Но ты же не собираешься с ним встречаться, надеюсь!

— Э-э! Кто знает!.. Ну-ну! Я шучу. Не смотри на меня так. Значит, решено. Ты его берешь. Но только не сразу. Дай ему еще немного пометаться. Просто, чтобы доставить мне удовольствие. А через какое-то время, так и быть, ты берешь его на борт, и дело закрывается. В глазах Элен ты становишься спасителем. И она падает в твои объятия.

— Ах, вот в чем твой план! — вскипает Эрве. — Ты все считаешь себя сильнее всех на свете. Так вот, на этот раз — прокол.

— Ладно, — миролюбиво соглашается Ронан. — Всем известно, что ты ведешь монашеский образ жизни. Ой, слушай, мне пришла в голову одна идея. Можно?

Он кружит, покусывая губы, по комнате. Эрве подходит к окну, отодвигает занавеску. С нежностью смотрит на свой «порш», стоящий у тротуара. Он тоже в раздумье. Предложение Ронана совсем не так уж глупо.

— Ну вот, — говорит за его спиной Ронан. — По-моему, это вполне выполнимо.

Эрве снова опускается в кресло. Ронан продолжает стоять, положив руки на спинку своего кресла: лицо у него вдруг становится напряженным.

— Кере достаточно образован, — продолжает он. — Почему бы тебе не предложить ему место гида? Погоди! Дай досказать. Ты ведь занимаешься сейчас организацией целого туристского предприятия. И наверняка у тебя будут маршруты по Бретани… бретонские пляжи… бретонские захоронения… что-нибудь в этом роде. Да или нет?

— Конечно, будут.

— Не забывай, что Бретань Кере знает будь здоров. Вспомни его уроки. Лучшего гида тебе не найти.

— А если он откажется?

— До чего ты становишься омерзителен, когда начинаешь ковыряться с лупой в куске дерьма! Ты что, думаешь, он станет упираться после того, как наездится в машинах, набитых вдовцами и вдовами? Да он счастлив будет бросить все и кинуться к тебе. Это же яснее ясного. В глаза бросается. И я вижу тут еще одно преимущество. Группы будут выезжать из Парижа?

— Да. Есть маршруты, которые рассчитаны на один день, а есть и такие, которые охватывают весь конец недели. А что?

— А то, что Кере вполне устроит перемена обстановки, возможность забыть на несколько часов все парижские невзгоды… Видишь, как я великодушен. Да и жена его время от времени будет оставаться одна. А это как раз то, что нужно.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Извини. Я плохо выражаю свои мысли. Я только хочу сказать, что такие вот короткие разлуки пойдут обоим весьма на пользу… Обещаешь предложить Кере место гида?

— Гида… или какое-нибудь другое.

— Нет, гида. Надо уметь делать красивые жесты. Либо так, либо я снова берусь за перо. Похоронных контор не так уж много. Я моментально найду ту, которую надо, и раздавлю эту старую вошь. Значит, по рукам.

— Я попытаюсь.

Эрве встает и, бросив взгляд на часы, вздрагивает.

— Ой, я бегу. У меня же на три назначено свидание. До скорого, старина.

И он стремглав бросается к выходу. Ронан, засунув руки в карманы и чуть склонив голову, провожает его взглядом.

— Провидение не дремлет! — говорит он.

Дорогой мой друг!

Я не ответил на Ваши письма. Простите. Последние две недели были для меня ужасны; я дошел до такого состояния, что мне порой трудно писать: дрожат руки. На сей раз у меня была настоящая депрессия. Мне уже говорили, что депрессия — это болезнь безработных, как бывает горная болезнь или боязнь замкнутого пространства. Да, наконец и я к ней приобщился. К этому бичу безработных. Причем болезнь наваливается на вас, не только когда вы ищете работу, она терзает вас и когда вы уже нашли себе занятие, ибо на любом месте, кроме государственной службы, вы в глубине души подозреваете, что это ненадолго, — так во время грозы идешь среди беспрестанных всполохов молний, с ужасом ожидая оглушительного удара грома или огненной стрелы в спину.

А я к тому же человек преследуемый, меня держат на мушке. Бывают минуты, когда мне хочется умереть. Я понимаю, что самоубийством кончают не в припадке ярости, просто чтобы перестать быть здесь, — так исчезает, не оставив адреса, несостоятельный должник. В Вашем письме есть слова, которые очень меня тронули. Вы пишете: «Господь отбирает все у тех, кого он любит». Вот и у меня пустые руки, пустое сердце, пустая голова. Может быть, теперь я уже настолько лишен всего, что взор господа упадет на меня! И однако же я знаю, что ничей взор на мне не останавливается. Или нужно, чтобы я еще чего-нибудь лишился? Увы, я не Иов и не Иеремия; я — современный бедолага, который трудится в меру своих сил, когда представляется такая возможность; я — смирный, более незаметный, чем ничто. И то сказать — «трудится»!.. Но я хочу Вам рассказать, что они для меня сделали. Я имею в виду — Элен и Эрве.

Элен всеми силами старалась уговорить меня согласиться пойти работать распорядителем похорон. Она узнала от одной подруги, что должность эта вот-вот освободится, и, поскольку врач сказал ей, что вылечиться я могу, лишь найдя себе занятие, отнимающее много времени, она, при всей своей гордости, ни секунды не колеблясь, принялась меня уговаривать. «Соглашайся, пока не найдешь себе что-нибудь получше… Хоть людей будешь видеть (она говорит иной раз такое, что хочется ее укусить!). И не будешь целыми днями думать об одном и том же». Эрве вторил ей. Он заехал навестить нас. Он очень милый и душевно интересуется мною. Тотчас же он принял эстафету: «Соглашайтесь, мсье Кере. Конечно, это работа не для вас. Но зато она даст вам возможность переждать».

Против его напора я выстоять не смог и в конце концов сдался. Потом, отведя его в сторонку, я сказал: «Вам известна моя ситуация. Говоря по совести, вы действительно считаете, что…» Но Эрве отмел все возражения. «Вы терзаетесь такими старомодными сомнениями», — сказал он. Короче говоря, я решился — посмотрю, что получится, а главное, избавлюсь от беспрестанных попреков Элен. Однако с первой же минуты я понял, что не выдержу. И дело не только в том, сколь омерзительна эта индустрия пышных похорон, когда гроб вталкивают в обычную серийную машину, которую за соответствующую доплату можно заменить люксовой.

Вы знаете, конечно, что оплачивается все, даже дым свечей. Я уже не говорю о том подобии тайного сговора, какой с первого взгляда возникает между распорядителем и прочими служащими похоронной конторы; о чаевых, которые тут же делятся между всеми; о чудовищном безразличии, с каким целыми днями ты присутствуешь при душераздирающем горе. Ибо у нас есть «план». Мы строго по часам пропускаем мертвецов — времени терять нельзя. Так где же тут внимание обращать на чьи-то слезы!..

Но самое, быть может, непереносимое — это запах; запах уже увядающих цветов и тот, другой… В каждом доме стоит одинаковый тлетворный дух… Уф! К этому привыкнуть трудно. Но вот с чем я совсем уж мириться не могу, это с положением лакея. Этакий торжественный, исполненный сочувствия лакей в черных перчатках и черном галстуке, с трагическим выражением лица, то и дело сгибающийся в поклонах, — ну прямо учитель танцев, разводящий вокруг гроба фигуры кадрили, отплясываемой родственниками. Нет-нет! Это не по мне. Я предпочел бы нежно брать женщин за руку, выражая им мое сочувствие; с непритворной теплотой пожимать руку мужчинам, — словом, быть чем-то большим, а не просто слугой с хорошими манерами, оплачиваемыми по тарифу.

Вы только представьте себе мое существование! Я езжу из церкви на кладбище, с кладбища — в следующий дом; оттуда — снова в церковь, и так колесо вертится без конца. По вечерам, сраженный усталостью, я закрываю глаза, и меня обступают бесчисленные кресты и свечи. Так и кажется, будто я еще слышу De Profundis[16] и топот похоронной процессии по каменным плитам. И во всем я виню Элен. Это она толкнула меня на такую жуткую авантюру. Мы с ней говорим друг другу много резкостей. А как я грущу о долгих, ничем не заполненных, но спокойных днях, о неспешных прогулках! Меня жалели, потому что я был вроде как бы больной, а больным нельзя перечить. Тогда Элен держалась со мной очень мягко. А теперь… Когда я сказал ей, что профессия эта мне не по силам, я подумал, что она меня вот-вот ударит.

«А что вообще тебе по силам? — закричала она. — Ты думаешь, моя работа — это отдых? Бывают дни, когда я не могу рукой пошевелить!»

И действительно, парикмахершам приходится постоянно и очень интенсивно работать кистью руки, отчего у них часто воспаляются связки. Напрасно пытался я объяснить ей все сложности моей работы. Делать нечего. Снова диалог глухих.

«Ведь нет же новой анонимки?»

«Нет».

«На тебя кто-нибудь жалуется?»

«Нет».

«Значит, ты сам решил с бухты-барахты, что хорошенького понемножку. Ты хватаешь свои пожитки, и только тебя и видели. Хорошо еще, что хозяева не преследуют тебя по суду».

Вот Вам и ссора, дорогой мой друг! Тут как тут! Больше всего меня приводит в отчаяние то, что бедняжку Элен, такую верующую, с таким обостренным чувством долга, тоже не миновала ржавчина злобы. Удар пришелся по самому основанию ее любви, ибо от уважения, какое она ко мне питала, скоро не останется и следа.

«Короче говоря, — заключает она, — ты становишься профессиональным безработным».

Я отправился в Бобур и взял книгу по медицине, чтобы выяснить все до конца. Черт возьми! Я увидел черным по белому:

«Депрессивное состояние часто возникает у людей, страдающих преувеличенной самовлюбленностью, вследствие различных переживаний — таких, например, как утрата близких, с которой никак не удается примириться; ухудшение отношений в семье и т. д.». Преувеличенная самовлюбленность! Я не очень понимаю, что это значит. Возможно, я действительно слишком занят самим собой. Но продолжу:

«Женщина более остро воспринимает ухудшение отношений в семье… и т. д. У мужчины же депрессивное состояние вызывается скорее перепадами в профессиональной активности; например, трудностями при перемене места работы…»

Вот дорогой мой друг, чем вызывается нервная депрессия. Ну как, верится Вам в это? Мне чтение этих пассажей принесло скорее облегчение. Оказывается, не я виноват в том, что у меня нет аппетита, что меня мучают кошмары, что мне иной раз хочется бросить все и бежать куда глаза глядят. Чувство вины, которое так неотступно и так давно меня терзает, — вы знаете почему, — объясняется, быть может, всего-навсего дисфункцией нескольких нервных клеток, затерянных где-то в извилинах моего мозга. Ах! Если бы только я мог всерьез воспринимать себя как механическую куклу! Но попробуйте объяснить все это Элен. Она мне скажет (впрочем, она мне уже так говорила): «Ты всегда снимаешь с себя ответственность». Хорошо, наверное, быть иногда сумасшедшим! Простите меня, прошу Вас. Я чувствую, что подвергаю Ваше великодушие суровому испытанию, к тому же без конца повторяюсь, что уж совсем непереносимо. Но как в давние времена от всех болезней лечили кровопусканием, так и я пользуюсь кровопусканием словесным, стремясь снять груз с души.

Спасибо. Прощаюсь, очевидно, ненадолго

Жан-Мари

Дорогой мой друг!

Я считал, что меня уже ничто не спасет, а ведь я, может статься, на пути к удаче. И все благодаря молодому Ле Дэнфу. Этот молодой человек, чья энергия меня буквально ошеломляет, заканчивает организацию крупной туристической конторы. В ее проспекте значится несколько маршрутов по Бретани, естественно, туристического характера, но имеющих также, как принято говорить, и познавательное значение. Приведу в качестве примера один из них: Париж — Сен-Мало — Понторсон — Мон-Сен-Мишель — Сен-Мало; возвращение через Фужер — Алансон. А вот другой: Париж — Сен-Бриек — Перрос — Гирек — Брест… Есть также и путешествия по всей Бретани. И все уже готово. Рестораны, отели, проспекты с подробным описанием достопримечательностей и монументов, которые следует посетить. Остается только выехать. Дата первого выезда — 25 июня. То есть через десять дней.

И Эрве просит меня сопровождать первую группу — ту, что едет из Парижа в Сен-Мало. Продолжительность путешествия — два с половиной дня. Это очень мало, а ведь там столько интересного. Возвращение — в воскресенье, к двадцати двум часам… Я было заколебался. Но Эрве — человек напористый. Ему не стоило большого труда доказать мне все преимущества его предложения. Постоянная, приятная, не слишком утомительная работа. Вознаграждение более чем приличное. И поскольку в нем есть что-то макиавеллическое, он не преминул добавить: «Вы же сможете вернуться к изучению бретонских культов. Помните? Вы когда-то читали нам курс на эту тему. Это было необыкновенно увлекательно!»

Конечно, я помню. Хотя сколько с той поры было всяких перипетий!.. И вот мне представляется случай продолжить изыскания, которыми я так дорожил, но которые полностью забросил с тех пор, как вступил в полосу пережитого мною кризиса. И теперь внезапно вспыхнувшая, неудержимая, одурманивающая, как пары спиртного, надежда довести начатое дело до конца заставила меня решиться. Я согласился.

«У вас будет первоклассный шофер — Жермен Берлан, — сказал Эрве. — Он шустрый малый, и на нем будут лежать все материальные проблемы. Вам не придется заниматься ничем. Позже, может быть, я расширю Ваши обязанности, если работа придется Вам по душе. Ну а начинать будем полегоньку. — И он рассмеялся. — А если начнут поступать анонимки, со мной вам волноваться нечего».

«Но почему вы все это для меня делаете?» — спросил я.

«Да просто я считаю, — пригнувшись к моему уху, шепнул он, — что вы уже достаточно помотались по Чистилищу».

Он подмигнул мне, и я с волнением вдруг увидел перед собой прежнего мальчугана. Я попытался было задержать его, чтобы он сам сообщил радостную весть Элеи, но он очень спешил. И, сев за руль этакой небольшой ракеты, исчез, а я, еще не придя в себя, так и остался стоять на тротуаре. Ибо, уверяю Вас, я был потрясен до глубины души. Теперь стоит мне чуть-чуть разволноваться, и сердце начинает шалить.

Элен, кажется, очень обрадовалась моему решению. Разумеется, она не в восторге от того, что ей придется быть одной в субботу и воскресенье. Но с другой стороны, она сможет как следует отдохнуть, а ей это нужно: наши ссоры измучили ее не меньше, чем меня.

Что я возьму с собой? Маленького чемодана, я думаю, будет вполне достаточно. Мы просмотрели нехитрый багаж, который поедет со мной: одежда, лекарства и пр. Мы снова были вместе, едины. Будто в конце зимы, на краю канавы, распустился робкий цветок счастья. Элен уже пичкает меня наставлениями, но я не раздражаюсь. Я с радостью принимаю их. Да, я не забуду про капли. Да, я возьму с собой пастилки, чтобы не заболело горло, так как связки, конечно же, устают, когда приходится долго говорить, перекрывая шум. Я на все говорю «да». В конце концов, я ведь говорю «да» самой жизни! Ой! Надо еще запастись теплыми вещами! В Сен-Мало ветер бывает очень свежий. Плащ тоже может понадобиться.

«Когда-нибудь, — говорю я, — и ты, наверное, сможешь со мной поехать. Если будет свободное место».

«Что бы нам подарить твоему другу Эрве? — говорит она. — Нужно отблагодарить его».

Вы ее узнаете — она вся в этом. Никаких долгов. Дебет равен кредиту. Конечно, мы отблагодарим Эрве. А пока наилучший способ сделать ему приятное — тщательно подготовиться и заранее написать все, о чем я буду говорить, просвещая моих пассажиров. Никакой чрезмерной эрудиции. Но и никаких избитых общих мест. Придется потрудиться.

«А о формальностях ты подумал?» — говорит Элен.

Не знаю, известно ли Вам, что, когда человек находит работу, ему приходится заполнять множество всяких бумаг — не меньше, чем при уходе. Хорошо, завтра я сделаю все необходимое. А сегодня меня лихорадит от возбуждения, и я не в силах сосредоточиться. И раз уж я дал себе слово ничего от Вас не скрывать, признаюсь, что не смог дождаться ночи. Элен ведь все-таки моя жена.

Прощаюсь ненадолго, дорогой мой друг.

С самыми нежными чувствами Ваш

Жан-Мари

— Говори громче, — кричит Ронан. — Я не слышу тебя. Алло?..

— А так лучше?

— Лучше… Ты откуда говоришь?

— Из Парижа.

— Ну?

— Все в порядке. Он согласен. Я решил для проверки отправить его в Сен-Мало.

— Когда он приступает?

— В конце будущей недели.

— А жена не против?

— Ну что ты! Она просто в восторге. Единственное облачко на небе то, что ей придется в течение двух дней оставаться одной.

— А не слишком у вас маленький срок для путешествия Париж — Сен-Мало? Твои клиенты не успеют и в уборную забежать.

— Посмотрим. Опыт покажет. Но что касается Кере, оставь его теперь в покое.

— Слушаюсь, мсье.

— Я хочу, чтобы с этим было покончено.

— Слушаюсь, мсье.

— Прекрати! Брось валять дурака. Как ты, в порядке?

— В полном. Если верить старому ослу, который меня пользует, я выздоровел. И могу возвращаться к нормальной жизни.

— А что думает твоя мать?

— Она страшно волнуется. Мне пришлось поклясться ей, что я буду блюсти режим. Я теперь способен дать любую клятву, лишь бы меня оставили в покое. А тебя я скоро увижу?

— На той неделе заеду.

— О’кэй. Чао!

Ронан вешает трубку и возвращается к себе в спальню. У него в запасе три дня. Заказное письмо, посланное в субботу, придет в четверг. Отлично!

Он запирает дверь, чтобы ничто не мешало его уединению. Какую-то минуту взвешивает все «за» и «против». По сути дела, ничто не мешает ему поехать в Париж и в промежуток между двумя поездами успеть поговорить с Элен, рассказав ей обо всем лично. Но в письме легче объясниться. К тому же Ронан не имеет ничего против этой женщины. Через нее он целится в Кере. Бить надо сильно, но вовсе не обязательно при этом присутствовать. Итак, письмо! И немедленно. Нужно дать себе время, чтобы заточить формулировки, заострить, довести до кондиции бритвы.

Ронан раскладывает на письменном столе бумагу, ручку и, стараясь настроиться на нужный лад, начинает с адреса:

«Мадам Элен Кере,

23-бис, улица Верней,

75007, Париж».

Для верности в левом углу он пишет: «Лично». Это необязательно, но уже само по себе звучит предостерегающе.

Мадам!

Прежде чем читать письмо, внимательно изучите фотографию, приложенную к нему. Снимок газетный, не слишком высокого качества. Однако Вы с первого взгляда узнаете человека, стоящего в центре группы. Смотрите. Не торопитесь. Это Ваш муж. Теперь смотрите внимательно. Что Вы видите на лацкане его пиджака? Это не просто значок. Это маленький серебряный крест. Крест, который носили священники, решившие сбросить сутану. Ваш муж, мадам, был тогда, то есть десять лет назад, священником. Впрочем, зря я рассказываю Вам о прошлом. Ваш муж «навсегда» священник. Как для Вас, ревностной католички, так и для меня — недостойного христианина, нет ни малейшего сомнения в том, что Жан-Мари Кере остается священником на веки веков.

Ронан перечитывает письмо. Как будто неплохо для начала. Когда Элен дойдет до этих строк, она уже будет ранена в самое сердце.

Снизу доносится звонок к обеду.

— Иду, — кричит Ронан.

Он аккуратно, точно прилежный ученик, кладет письмо и конверт в бювар, проводит щеткой по волосам и спускается.

— У тебя сегодня как будто хорошее настроение, — замечает мадам де Гер. — Я слышала, ты недавно говорил по телефону.

Молчание.

— Я не спрашиваю тебя, кто звонил, — не унимается она.

— Эрве.

Она поджимает губы и усаживается напротив сына.

— Опять картофельный салат, — бросает Ронан. — Неужели нельзя дать колбасы или паштета — ну хоть чего-нибудь поплотнее!

Мадам де Гер в возмущении сурово глядит на него.

— Ты же поклялся, что будешь осторожен.

— Ладно. Ну а представим себе, что я отправляюсь в небольшое путешествие, чтобы проветриться.

— Зачем? Тебе что, здесь плохо?

— Нет, просто представим себе! Скажем, сажусь я в экскурсионный автобус и еду прогуляться куда-нибудь на побережье, в сторону Перроса или Динара… Мне же придется обедать и ужинать в ресторане. И придется есть то, что предложено в меню… устрицы, а может, лангуста, а может, даже требуху.

Мадам де Гер подносит к губам салфетку. Прикрывает глаза.

— Ты меня угробишь, — еле слышно произносит она.

— Да ладно. Я шучу, — говорит Ронан. — Но вообще-то правда. Мне страшно хочется немного поездить, людей посмотреть. В туристских поездках случаются приятные встречи.

— Ты с ума сошел!

— Конечно. Ты без конца это повторяешь. Наверное, так оно и есть.

Снова наступает молчание. Ронан торопится выйти из-за стола. Там, наверху, его ждет срочная работа. Он наспех заглатывает рыбу, мигом расправляется с морковью.

— Не ешь так быстро, — возмущается мадам де Гер. — Тебе это вредно.

А может быть, ему хочется причинять себе вред? Что она в этом понимает? Что сам он в этом понимает? Он резко отодвигает в сторону йогурт.

— Хватит, — говорит он. — Пойду выкурю у себя сигаретку. Одну-единственную. Обещаю.

Перемахивая через несколько ступенек, он поднимается к себе и снова садится за письмо.

Жан-Мари Кере остается священником на веки веков.

Ронан продолжает:

Вы вышли замуж за человека, который нарушил все свои клятвы. Он беспрестанно лгал Вам, как лгал всем. Он способен на самые низкие поступки. И я Вам это докажу. Когда я впервые его встретил, он был священником в лицее, и мы всегда восхищались им — спросите у моего товарища Эрве Ле Дэнфа. Что же до меня (простите, я вынужден говорить о себе), то я держался несколько в стороне. Вместе с несколькими друзьями я мечтал о свободной Бретани. Короче говоря, однажды я почувствовал, что просто обязан убить одного полицейского, который вел себя, как настоящий эсэсовец. Я был солдатом, но никто этого так и не понял. Тогда я подумал, что Ваш муж обязательно поймет…

«Надо бы обойтись без повторов, — думает Ронан, — но что-то я не вижу, как это сделать».

Я пошел к нему исповедаться. Я сказал, что убил Барбье, и попросил его испросить для меня прощения. Я имел на то право. Но он отказался отпустить мне мой грех.

Щеки Ронана пылают, он откладывает ручку. Перед глазами снова встает тот день: лицо его прижато к решетке исповедальни, он смутно видит лишь профиль священника, сидящего боком к нему в пахнущих воском сумерках.

«Борцам ведь прощается, — говорит Ронан. — Им должно прощаться».

«Замолчи. Ты оскорбляешь господа».

Ронан тогда в бешенстве выскочил из тесной кабинки. И погрозил кулаком в сторону исповедальни. Но этого писать не стоит. Снова взяв ручку, Ронан продолжает:

До того дня всерьез он меня не принимал. «С твоей-то всеядной физиономией», — смеясь, говаривал он. А в тот день убедился!.. И выдал меня. Из-за него меня и арестовали. А через несколько дней он снял с себя сан. Я узнал об этом от моего товарища Эрве. Печальный этот господин, который к тому времени уже не верил в бога, имел наглость отказать мне в отпущении грехов, когда я ему исповедался. Как его-то это задевало? Но, понимаете ли, когда священник отступается от своего сана, когда он начинает изменять, сдержаться он уже не может. Не говорите только в его оправдание всякий вздор, вроде того, что я не обязан был раскаиваться. Я играл в открытую. Всецело ему доверился. Донеси на меня кто угодно другой, я бы понял. Но только не он! Уж никак не он! Во имя какой морали мог он так поступить, если свою честь он попросту вышвырнул в форточку!

Ронан недоволен. Надо ужимать, — думает он. — Факты! Одни только факты! Не распускать же нюни перед этой милой женщиной. Да и потом, я ведь знаю, почему он донес на меня. Для очистки совести. Чтобы иметь возможность сказать: «Я перестаю быть священником. Это мое право. Но я остаюсь честным гражданином. Преступление должно быть наказано».

Ронан встает, идет за пистолетом, кладет его перед собой. Гладит кончиками пальцев. Последний друг! Письмо уже сейчас выглядит слишком длинным. А самое трудное еще впереди.

Итак, меня арестовали, — пишет он. — А моя невеста покончила с собой.

Продолжать Ронан не может. Рука выводит все более неразборчивые буквы. Он отодвигает письмо и делает круг по комнате, пытаясь успокоиться. Он растирает пальцы, сжимает их, разжимает, возвращается на место, но каждое слово теперь причиняет ему нестерпимую боль. Зачеркнув последнюю фразу, он тщательно выписывает ее снова:

Моя невеста покончила с собой. Она была беременна. И не могла вынести позора — не смогла стать женой человека, получившего срок.

Ронан опускает перо, скрещивает на груди руки.

«Так ведь, Катрин, да? — думает он. — Я не ошибаюсь? Ты не захотела бороться. Ты была еще совсем девочкой!» Большими пальцами он надавливает на глаза, но слез опять нет. Как всегда, они лишь накипают и жгут его изнутри.

«Тем хуже, — думает он. — Пусть так и останется. Как есть. Плевать мне, если вышло хреново. Главное я ей рассказал. Еще одна фраза — и конец».

Это письмо принесет Вам страдание, но поверьте, я выстрадал больше. Из-за него!

Ронан подписывается. Через три дня он отправит письмо. И если у этой Элен в жилах течет кровь, а не вода; результат не замедлит сказаться. Внезапно Ронан чувствует себя вконец опустошенным. Он тщательно запечатывает конверт; смотрит на него и на лежащий рядом пистолет, прячет пистолет в ящик. Разумеется, ему следовало бы поточнее объяснить свое поведение, признаться, что это он автор анонимных писем. И потом, слишком коротко, а главное, неверно он написал о Катрин — всего несколько сухих слов. Катрин убила себя, уж конечно, не из трусости; не побоялась же она пойти против семьи, когда об их романе стало известно. Ронан не склонился перед Адмиралом. Она же, со своей стороны, не упускала возможности бросить вызов отцу. О моя Катрин! Мы, видимо, были истинными детьми шестьдесят восьмого года. А вокруг нас — одно лицемерие!

Ронан возвращается в спальню и бросается на постель. Он совсем разбит — точно осушил целую бутылку спиртного. И тотчас засыпает.

В четыре часа старая служанка с подносом в руках останавливается у двери. Прислушивается.

— Ну, что же вы, — говорит мадам де Гер, стоя внизу, у подножья лестницы, — входите! Чего вы ждете?

— Да видите ли, мадам, — тихо отвечает та. — Мсье…

— Что мсье?

— Храпит он.

Кере, стараясь не шуметь, отпирает дверь.

— Не бойся, — шепотом говорит он. — Это я. Автобус опоздал. Я прямо еле живой. Но зато поездка была великолепная.

Он ощупью пробирается в темноте, налетает на стул.

— Черт его раздери! — ругается он. — Ой, извини.

Элен не переносит ругательств. Кере садится, сбрасывает туфли, шевелит усталыми пальцами ног.

— Присесть и то некогда, — вполголоса объясняет он, — да еще тряска — прямо скажем, работенка не из легких.

Он прислушивается. Элен крепко спит. А могла бы ведь и подождать его. После первой-то поездки! Ему столько хочется ей рассказать. Да к тому же в чемодане у него лежит для нее подарок. Маленький сувенир из Динара. Пустячок. Просто в память об этом событии в их жизни. Вытянув вперед руки, он медленно продвигается по комнате. В привычной родной обстановке ему чудится какая-то враждебность. А почему на столе стоят чашки? И даже кофейник. Кофейник в такой час? Тем хуже. Придется зажечь свет.

Кере вслепую пересекает комнату, скользит рукой по стене, нащупывая выключатель, зажигает свет. Со стола не убрано. Охваченный внезапным беспокойством, он входит в спальню. Никого. Постель тоже не убрана, точно у Элен не хватило на это времени.

— Элен!.. Элен!..

Он обходит квартиру. Элен нет. Что случилось?

Он останавливается посреди гостиной и вдруг видит письмо, вернее, два письма, лежащие на столе. Он подходит. Нет. Тут одно письмо, а рядом — просто листок, вырванный из блокнота. Он читает:

Я ухожу из дома. Прочитай письмо, которое я только что получила. Взгляни на фотографию. Ты все поймешь. Я очень несчастна. Не пытайся заставить меня передумать. Я не желаю тебя видеть — никогда. Мне бы хотелось стать вдовой.

Элен.

«Не может обойтись без громких слов», — думает Кере, а боль уже разрывает голову, и он вынужден опереться о край стола, чтобы не потерять равновесие. На какую-то минуту он застывает, нагнувшись вперед, будто мертвое дерево. «Идиотка! Она просто идиотка!» Слова эти мигают у него перед глазами, точно неоновая реклама. Наконец он решается развернуть письмо.

Мадам!

Прежде чем читать мое письмо, советую вам внимательно посмотреть на фотографию, которая…

Кере подносит фотографию к глазам. О, господи! Это же он. Он, вне всякого сомнения. А маленький крестик он и сейчас еще носит в самом потаенном отделении бумажника. Ну, вот все и кончилось. Так и должно было случиться. На письмо-то наплевать. Кере и без того знает его содержание. Поэтому текст он пробегает глазами по диагонали. Ах, значит, за ним охотится маленький Ронан, возникший из прошлого! И не кто иной, как он, выдумал эту дурацкую историю о доносе. Естественно, Кере помнит тот разговор в исповедальне.

В кофейнике осталось немного кофе. Холодного и горького. Кере медленно его пьет. Нападение несправедливо! Несчастный Ронан во всем ошибается. Наверное, он нездоров — выдумывает какую-то ерунду. И однако же каким-то непостижимым образом он оказывается прав. Кто подсказал ему эту страшную фразу: «Когда священник начинает изменять, сдержаться он уже не может»?

Время перевалило за час ночи. Кере немного лихорадит. Он совершенно уверен, что Элен не вернется. Она сбежала куда-то в гостиницу или к подруге. Разговаривать с ней бесполезно. Именно так! Бесполезно! Вообще все бесполезно! И Кере, чтобы чем-то заняться, подходит к платяному шкафу. Чемодана нет. Как и вещей Элен. Правда, кое-что осталось. На плечиках, подобно жалкому призраку, висит платье. Кере бесцельно бродит по квартире. Перечитывает письмо Ронана. Те события, оставившие в душе мальчика такие глубокие рубцы, — анонимный донос, арест, самоубийство несчастной девушки, — лишь слабым эхом донеслись тогда до Кере. У него не было ни времени, ни желания читать газеты или слушать радио. Он переживал мучительнейший кризис сознания, который держал его в плену собственных переживаний, оставляя глухим к внешнему миру. А уехав из города, он разом перечеркнул и свое прошлое, и все воспоминания.

После кофе захотелось пить. Он выпивает большой стакан воды, потом машинально закуривает. Он лишен даже возможности защищаться. Для Элен он стал… Ах, и подумать страшно. Что же делать? Подстеречь ее у выхода из парикмахерской, постараться оправдаться прямо на улице, плетясь за ней, будто нищий. В нем возникает протест: «Да какого черта, я же не преступник! Одни только дураки…»

Рассвет вычертил контуры окна. Есть один выход. Всегда можно попробовать… Кере достает из ящика листок бумаги. Отодвигает локтем чашки, кофейник, коробку печенья и начинает писать.

Дорогой мой друг!

Со мной произошло нечто ужасное. И у меня душа не лежит оправдываться. Вот два письма, которые я только что нашел. Случилось то, чего я опасался. И Вы оказались правы. С моей стороны было безумием не рассказать всей правды Элен, пока еще было время, а теперь она ушла. Хотя слабая надежда во мне еще теплится. Скоро я увижу Эрве: я должен сдать ему отчет о поездке. Он наверняка знает, как найти его старинного друга. И поможет мне добиться встречи с Ронаном де Гером. Буду держать Вас в курсе событий. А Вы, со своей стороны, не откажитесь написать Элен, когда все начнет улаживаться. Она Вас уважает. И коль скоро Вы подтвердите, что я невиновен, что в наше время многие священники по весьма уважительным мотивам приходят мучительнейшим путем к пересмотру своих взглядов, она, быть может, Вам поверит. Вы же не могли бы сохранять ко мне дружеские чувства, если бы считали, что я способен выдать тайну исповеди. Вот в чем зерно. Но где же рука Провидения в этом скорее нелепом, нежели гнусном деле?

Благодарю Вас. С самыми дружескими чувствами

Ваш Жан-Мари

Ронан ждет Эрве. Он потягивает мятный ликер, разбавленный водой, наблюдая за игроками в бильярд. Эрве так и не сказал, зачем вызывает его на свидание в «Кафе дю Табор». Прислал только коротенькую записку; «Буду в одиннадцать в 'Таборе'. Необходимо переговорить». Ясно, что речь пойдет о Кере. Письмо, очевидно, сделало свое дело.

Ронан замечает «порш», проскальзывающий между автобусом и тротуаром. Ему не терпится узнать положение дел. Вообще-то, если у этой молодой женщины есть характер, в воздухе должно уже попахивать разводом. Вскоре появляется Эрве, ищет глазами друга, видит его наконец и поднимает руку. Сегодня по случаю солнечного дня на Эрве очень светлый клетчатый костюм из тонкой шерсти, синий галстук. Эрве, как всегда, неотразим!

— Привет! Ты что будешь пить?

— То же, что и ты, — отвечает он.

Эрве опускается на банкетку.

И тотчас переходит в наступление.

— Кере оставил мне записку. От него ушла жена. Послушай! Не прикидывайся паинькой. Ты прекрасно знаешь, о чем речь. Ты ей написал.

— Точно.

— И рассказал ей, что Кере был нашим священником, что он донес на тебя, — словом, все.

— Точно.

— А ты понимал, посылая письмо, что за этим последует?

— Естественно.

— Значит, теперь ты удовлетворен?

— Нет.

— Чего же ты еще хочешь?

— Его шкуру.

— Ты что, серьезно?

— Совершенно серьезно.

— Тебе еще не надоела тюрьма?

— Это уж мое дело.

Официант приносит рюмку, где в красивой изумрудной жидкости плавает кусочек льда. Эрве размышляет.

— Вот, значит, оно как, — наконец произносит он. — Да, здорово ты меня купил!

— Ты что, вызвал меня, чтобы читать нравоучения? Стой-ка! Не отвечай. Я, кажется, догадываюсь. Теперь, когда дело принимает серьезный оборот, ты хотел бы тихо, незаметно выскочить из игры.

Эрве пожимает плечами.

— Если бы я знал с самого начала!

— Ты бы бросил меня, — заканчивает за него Ронан. — Как тогда, в суде.

— Господи боже мой, — вырывается у Эрве, — ну что ты без конца поминаешь прошлое!

— Какое прошлое? — говорит Ронан. — На меня только что донесли. И Катрин я только что потерял.

Прошлого не существует! Смывайся! Ты мне больше не нужен. Ты пришел предложить мне мир? Так ведь? Весьма сожалею.

— Это же нелепо. Просто нелепо.

— Пусть так. Я веду себя нелепо, и все же я его кокну. Можешь ему передать.

— С тобой просто нельзя нормально разговаривать.

— Нельзя. Смывайся!

— Жаль мне тебя, старик!

Эрве встает, шарит в кармане, швыряет на стол купюру. Ронан отодвигает ее тыльной стороной руки.

— Платить буду я, — тихо произносит он. — Я привык!

Дорогой мой друг!

Вчера у меня был долгий разговор с Эрве Ле Дэнфом. Он пробовал урезонить Ронана. Безуспешно. Ронан как будто даже собирается меня убить. Все это настолько несправедливо, что я то и дело спрашиваю себя, уж не сплю ли я. Бедняга Ронан, видимо, твердо уверен, что донес на него я. И самое страшное, что Эрве тоже так думает.

«Слушайте, — сказал он. — Поставьте себя на мое место. Никто же не мог знать, кто убил комиссара Барбье. Никто решительно. Кроме вас, разумеется, поскольку Ронан признался вам в этом на исповеди. Когда его арестовали, я задался вопросом: кто же из нас раскололся? Но очень скоро убедился, что никто из наших тут не замешан. Тогда кто же? Ответил мне на этот вопрос Ронан, когда я навещал его в тюрьме. Это могли быть вы, и только вы».

«Я? Священник?!»

«Но к тому времени давно уже бывший».

«В таком случае, плохой священник. Скажите уж прямо!»

Бедняга Эрве оказался в сильном затруднении. Меня же так взволновали его слова, что я забыл о собственных муках.

«Но вы ведь знали меня!» — сказал я.

«Да. И потому я сомневался. То я был уверен, что прав Ронан, то почти уверен, что он ошибается. В конце концов я подвел под всей это историей черту. У меня других дел хватало».

«А как же наша встреча в метро? — не отступался я. — Вы должны были бы пройти мимо, сделав вид, что не заметили меня».

«Почему? За эти годы я успел измениться. Как и вы!»

Звучало это не очень убедительно. Я чувствовал, что Эрве говорит не все, но виду не показывал. К тому же есть люди, которым достаточно состариться, чтобы все простить. Я, скажем, из другого теста, должен признаться. И Ронан тоже! Так что я удовольствовался тем, что сказал Эрве (сокращаю, ибо он сдался не сразу):

«Даю вам слово, что никогда не сделал Ронану ничего дурного. Произошло нелепое совпадение. Я уже не помню точных дат, но, вероятно, я уехал из Ренна почти в то время, когда Ронана арестовали. Хотя я к его аресту не имел ни малейшего отношения».

«Кто же тогда? Если бы мы узнали, Ронан бы успокоился».

«Давайте подумаем! Кому Ронан всецело доверял?»

«Вам. И конечно, Катрин».

«И все?.. Но тогда… Раз это не я!»

«Нет, — испуганно посмотрел на меня Эрве. — Катрин не могла — они ведь хотели пожениться».

«А она знала, что он замышлял?»

«Ответить на этот вопрос может только Ронан. Но если бы он сказал ей: „Я убью Барбье“, она постаралась бы ему помешать».

Славный мой Эрве! Он превосходно умеет зарабатывать деньги, но ничего не понимает в человеческой душе.

«Значит, по-вашему, — сказал я, — он ничего от нее не скрывал? Она, конечно, знала, что он ненавидит Барбье».

«Конечно».

«Итак, перед нами девушка, которая любит Ронана, хочет связать свою жизнь с ним, уже знает, вероятно, что беременна, и опасается безрассудств своего любовника или жениха — это уж как вам будет угодно. Разве с ее стороны не было бы естественно вымолить у Ронана обещание ничего не предпринимать против полицейского? Он бы уступил ей. Пообещал бы. Вам такая версия кажется правдоподобной?»

«Да».

«Итак, он пообещал бы, но как человек, подвластный приступам злобы, мог о своем обещании забыть. Другого объяснения нет. Раз это не я, значит, она».

Я видел, что Эрве сдался. Если посмотреть на дело с этой стороны, все становилось ясным. У меня не оставалось никаких сомнений. От отчаяния девушка, вполне естественно, пришла в ярость.

«Ваша версия сходится с письмом, которое она оставила, — заметил Эрве. — Я забыл, как там точно… „Я никогда тебе не прощу… Ты — чудовище…“ Словом, сами понимаете».

Я передаю Вам наш разговор почти слово в слово, чтобы Вы почувствовали, до какой степени я был потрясен, ибо задолго до этой встречи с Эрве ясно понимал, что все попытки переубедить Ронана тщетны. Катрин для него святая. А потому всю вину он перенес на меня. Его это устраивало. Ибо в глубине его души таилось нечто, к чему он не желал прислушиваться. Нехорошо писать об этом. Но я убежден, что прав. Ронан, увы, — это незаживающая рана, а я-то знаю, что это такое.

«Хотите, я поговорю с ним?» — предложил Эрве.

«Он перегрызет вам горло».

«Но надо же что-то делать».

«Оставьте».

«Да ведь он способен на любые, самые крайние действия».

«Я все это обдумаю».

Разглагольствовать я устал.

«Но раз вы невиновны, — повторил Эрве, — не сидите сложа руки. Слишком это было бы глупо!»

Я прервал его и, стремясь успокоить и показать, что не собираюсь, несмотря ни на что, воспринимать происходящее трагически, пообещал поехать с очередными экскурсиями. Это уже было нечто реальное. И его лицо тут же прояснилось. Уф-ф! А что, по-вашему, мне остается делать? Обратиться в полицию? Спрятаться? Написать Ронану и оправдаться? Перевернуть небо и землю в поисках Элен, тогда как меня самого преследует одержимый? Короче говоря, защищаться? Но мне как раз и не хочется защищаться. В этом я убежден. Трудно Вам объяснить почему. В некотором смысле я не могу быть на стороне Эрве против Ронана. Скорее я на стороне Ронана против себя. Ибо я вдруг понял, что для него я и все, что я олицетворяю собой, отождествляется с некой идеей, наивной, конечно, но высокой и чистой. Я был священником — значит, опорой, твердыней. Он пришел ко мне с таким безграничным доверием, что я могу назвать это лишь искренней верой. Верой абсолютной, без тени сомнения. Такой, какою и должна быть вера. Я говорю не просто так, на ветер: он оказал мне честь, считая, что может сказать мне все, что я могу все выслушать и все простить. А я выслушал и уехал. Сбежал.

С этой минуты в его глазах я был способен на все. Вот она, истина! У Ронана нет середины. Если бы Вы сказали ему, что я не мог на него донести, он бы Вам ответил: «А почему бы и нет? Он же отрекся от сана!» И Элен все воспринимает почти так же. Они оба бескомпромиссны в своей вере. Хоть двенадцать пуль в них всади! Бескомпромиссны! Вы понимаете, насколько они выше меня. Для них я человек скандальный. Так неужели я стану переубеждать Ронана, внушать ему, что он ошибается, что виноват не я?! Неужели я стану отнимать у него Катрин?! Да ведь это все равно, что убить его.

Ну а если он убьет меня? Тут, по-видимому, нужно положиться на то, что когда-то я, как и Вы, называл Провидением. Не знаю. Я напоминаю себе спрута, которого рыбак, как перчатку, кладет пальцами вверх. Спрут дергается в агонии, липкий, студенистый, весь в чернильных потеках. Я больше не могу. Пусть события развиваются своим чередом. Выбора у меня нет.

Я поблагодарил Эрве за все, что он для меня делает.

«Вообще говоря, не будем преувеличивать опасность, — сказал он мне с обычной своей улыбкой. — Может быть, Ронан просто хочет нас попугать. И мы, может быть, напрасно пугаемся».

Так говорят с больным, зная, что он обречен. И все же, повинуясь голосу совести, Эрве добавил:

«Но я вас предупредил. Будьте осторожны!»

Милый мальчик! Ему так хочется чувствовать себя хорошо — и морально и физически. Ему нужна совесть, скроенная так же удобно, как его дорогой клетчатый костюм. Эрве может быть спокоен. Я принимаю его таким, каков он есть, — славный и эгоистичный. Да и по какому праву могу я его судить? Я ведь служу у него!

Не знаю, когда теперь напишу Вам. Быть может, уже никогда. Будьте со мной, хотя бы мысленно. Это мне поможет не свернуть с пути.

С нежностью Ваш

Жан-Мари

Ронан перечитывает написанное:

Дорогая мама!

Настоящим воякой (если не считать фамилии)[17] был не Ваш муж, а я. И теперь мне осталось выполнить последнюю миссию. Я твердо намерен довести ее до конца. После чего я избавлю Вас от своего присутствия. Конечно, существование мое помогло бы Вам приумножить Ваши христианские добродетели, но зато Ваше милосердие, вызывающее всеобщую зависть, в конце концов несколько поизносилось бы. Я заранее знаю, что моя последняя воля не будет исполнена, но все же прошу Вас похоронить меня рядом с Катрин.

Прощайте. Разрешаю Вам думать, что исчезаю из жизни в последнем приступе безумия. Это поможет Вам соблюсти приличия.

Обнимаю Вас

Ронан

Он запечатывает конверт, наклеивает марку. Через несколько часов он опустит в Париже это письмо. И когда оно дойдет до адресата, игра уже будет сыграна. Ронан проверяет револьвер, кладет его в чемоданчик. Последний раз он окидывает взглядом кабинет, спальню. Выходит из дому. Его уже нет.

Туристы, весело переговариваясь, один за другим влезали в автобус. Кере, стоя рядом с шофером, пробегал глазами список: сорок два пассажира, прибывших кто откуда. Несколько бельгийцев, пара из Германии, а остальные — пенсионеры, укрывшиеся здесь от толчеи летних отпусков… Дютуа, Мартен, Гобер, Перальта, де Гер… Кере поднял глаза. Де Гер!.. Ронан выбрал себе место сзади и разглядывал уличную толпу. Кере постепенно узнавал под жесткой маской заострившегося лица прежнего юношу, который, возникая из дымки стольких лет, будто играл с ним в прятки и то явственно проявлялся, то исчезал. Сердце Кере оглушительно билось. Если Ронан появился здесь, значит… Выйти уже нельзя! Слишком поздно.

— Все? — спросил Жермен, шофер.

— Все! — ответил Кере.

Мотор «вольво» мягко включился, и автобус, длинный и комфортабельный, как пульмановский вагон, отошел от тротуара. Выяснять отношения сейчас было бессмысленно. Делать нечего — Кере пошел по центральному проходу, проверяя билеты. Он приближался к Ронану, и тот уже вынул из портмоне бумаги, выданные в агентстве. Глаза их встретились. Ронан бросил на Кере безразличный, рассеянный взгляд и тут же отвернулся. Прояви он хоть малейший признак интереса, возможно, его решимость удалось бы поколебать. Кере понял, что всякий контакт исключен. Ронан сидел безликий, холодно бесчеловечный, как взрывной механизм, запрограммированный на определенное время.

Кере вернулся на свое место. Ему платят за вполне определенную работу. И он выполнит ее, несмотря на волнение, от которого он весь покрылся липким потом. Взяв микрофон, Кере обрисовал маршрут: первая остановка в Аржантане, затем через Домфрон и Мортен добираемся до Понторсона и Мон-Сен-Мишеля. Затем посещение ля Мервей; ужин и ночевка в Сен-Мало, в гостинице «Центральная». Завтра — осмотр города, обед в «Герцогине Анне» и свободное время до шестнадцати часов. Далее — посещение торфоперерабатывающего завода в устье Рансы. Ужин и ночевка в гостинице «Бельвю». И наконец в воскресенье — экскурсия на пароходике в Динар, обед — там же в ресторане «Маргарита». Вечером возвращение в Париж через Баньоль-де-л’Орн; последняя остановка в Вернее. Послышался удовлетворенный гул голосов.

— Валяйте дальше, — посоветовал Жермен, пока автобус выезжал из Версаля. — Расскажите им что-нибудь о Нормандии — в общем, создайте атмосферу. А после остановки по нужде пусть попоют хором. Они это обожают. Они же поехали развлекаться.

Говорить Кере умел. Прежде чем занять место священника в лицее, он был викарием в Сент-Элье. Он быстро пробежался по истории Аржантана и рассказал о боях за освобождение, в ходе которых серьезно пострадало немало памятников старины, в том числе форт и церковь. Ронан, казалось, спал, но Кере догадывался, что он все слышит. Когда же он решится действовать? И как это произойдет? Он же должен понимать, что противник всегда будет в окружении туристов.

Автобус прибавил скорость. Добравшись до Аржантана, он встал на Ярмарочной площади, напротив «Кафе под платанами»; Кере вышел последним, удостоверившись в том, что Ронан далеко от него, среди весело чирикавших пожилых дам.

— Народ попался легкий, — заметил Жермен. — Только не увлекайтесь вы чересчур историей, как в прошлый раз. На них это всегда тоску нагоняет, и тогда ерунда получается. Потом не забывайте поговорить о жратве. О местной кухне. Скажем там, рыба под сметанным соусом… Или расскажите, как в Нормандии пьют… Чтобы у них создалось впечатление грандиозного загула. Вы только взгляните на них. Не успели отъехать, а уже кое-кто решил пропустить аперитивчик.

Ронан, прислонившись к стойке бистро, потягивал из маленькой бутылочки «Виши»[18]. Кере подумал было подойти сейчас к Роману и сказать: «Давайте наконец объяснимся как следует!» Но автобус с минуты на минуту должен был двинуться дальше, да к тому же Кере все явственнее чувствовал, что разговаривать бесполезно. По поводу чего, собственно, объясняться? К какому согласию они могут прийти? В чем он должен получить прощение? Как переделать то, что уже сделано?

Жермен захлопал в ладоши.

— Поехали!

Ронан снова сел на свое место сзади. «Может быть, он только попугать меня хочет», — подумал Кере. И взял микрофон.

— Дорогие друзья, сейчас мы проедем через Мортен. Это очаровательный городок, расположенный над ущельем Кансы…

Ронан прикрыл глаза и, мирный, расслабившийся, стал еще страшнее, чем если бы вдруг принялся угрожать Кере.

— Церковь святого Евралия, построена в тринадцатом веке.

Автобус притормозил. На обочине лежала опрокинутая машина, возле «Скорой помощи» толпились жандармы. Вот повод остановиться, указать жандармам на Ронана и попросить его обыскать. При нем наверняка есть оружие. Но эти мысли лишь пронеслись у Кере в голове, как клочья тумана, в то время как он продолжал рассказывать:

— Построенное на острове Мон-Сен-Мишель аббатство стоит на высоте семидесяти восьми метров, считая от основания церкви…

Кере часто бывал на Мон-Сен-Мишель; он молился там, наверху. Гулял по аббатству, пытаясь обрести покой и укрепить свой дух. И теперь, по мере приближения к морю, Кере чувствовал, как тихая грусть сладостно обволакивает его, — так раковый больной погружается в дурман морфия.

— Ну-ка, давайте попоем немножко! — обратился к туристам в свой микрофон Жермен. — Пора дать нашему гиду отдохнуть. А ну, все вместе «Пэмполез»!

Все запели. Ронан сидел не шевелясь. Может быть, только чуть приоткрыл глаза, чтобы сориентироваться. Автобус только что свернул на шоссе № 176, и Мон-Сен-Мишель возник над серым ковром, поблескивавшим то тут, то там будто олово. Издали он казался совсем небольшим и скорее походил на уходящий в туман большой клипер, чем на скалу.

Ронан выпрямился. Наконец-то он у себя. Здесь его борьба обретала смысл. Возгласы восхищения, звучавшие вокруг, чуть не вывели его из себя. Автобус встал перед самыми Королевскими воротами, и весь караван во главе с Кере двинулся по главной улице.

«Может быть, он наконец заговорит со мной», — подумал Кере. Однако Ронан шел далеко в хвосте. И все же где-то они непременно столкнутся, произойдет бурный разговор. Возможно, Ронан и нанесет удар, но ведь не прежде же, чем выскажет все, что накипело на душе.

Шпиль церкви аббатства возвышается над берегом на сто пятьдесят два метра… Из ранних монастырских построек уцелели…

Кере терпеливо слушал монолог местного гида. Страх дремал в нем, точно застарелое горе. Маленький кортеж переходил из трапезной в винный погреб, оттуда — в залу для гостей, оттуда — в Рыцарскую. Затем они долго любовались садами. Насколько хватал глаз, далеко за стенами, за Куэноном, тянулись унылые, бесконечные пространства обнажившегося на время отлива морского дна, на которое вдали под блеклым небом узкой белой полоской наползало море.

Ронан стоял в раздумье, упершись ладонями в замшелые камни парапета. Он казался теперь совсем безобидным. Когда группа собралась уже уходить из ля Мервей, одной из пожилых дам пришлось его окликнуть, чтобы он не отстал. На обратном пути Ронан то и дело задерживался у домов с островерхими крышами, возле сувенирных лавок. Он заметно скучал среди этих туристов, дурацкие восторги которых утомляли его. Наконец Жермен собрал своих пассажиров, и автобус выехал на дорогу в Сен-Мало.

— Главное, не забудьте про корсаров, — напомнил он Кере. — А Шатобриан — плевать они на него хотели.

Кере принялся рассказывать о Сюркуфе[19]. Он не выпускал Ронана из поля зрения. «Как, наверное, он злится на меня за то, что я тут изощряюсь перед парижанами!» — подумал он.

Поскольку он сидел спиной к дороге, слева перед ним вдруг возникло море — зеленое, покрытое барашками. Пассажиры, глядя на этот безбрежный простор, слушали его вполуха. Вдали появились стены Сен-Мало. И вскоре автобус покатил по бульвару, что тянется вдоль океана. Черные изъеденные сваи, служившие волнорезами, торчали над длинным парапетом Променада.

— Ну вот, дорогие друзья, — сказал Кере, — мы и прибыли. Сейчас мы проедем между двумя большими башнями — Женераль и Кикангронь. В холле гостиницы я сообщу вам номера ваших комнат. А пока оставайтесь на местах. У нас еще есть время. Вот замок. Слева от вас — порт для прогулочных судов. Мы въезжаем на Главную улицу… приехали!

Автобус остановился перед гостиницей, пассажиры вылезли, Жермен открыл багажные отделения и с помощью служителя стал доставать чемоданы.

В гостинице портье тотчас вручил Кере телеграмму. Кере поспешно вскрыл ее.

«Элен нашлась. Занимаюсь ею. Приветом Эрве».

Но туристы уже начали его осаждать. А где же Ронан? Устроившись в кресле, он листал рекламную брошюру. Кере принялся расселять своих подопечных, что не обошлось без пререканий. Время от времени он повторял про себя: «Элен нашлась. Элен нашлась». Но значит ли это, что она согласна снова жить с ним вместе?

— Я заказывала номер с двумя кроватями.

— Сейчас посмотрим, мадам. Извините.

Мало-помалу холл опустел. Ронан исчез. Жермен, прислонившись к стойке бара, опустошал свою бутылку. Кере, вконец измученный, добрался до комнатушки, забронированной для него на пятом этаже. В ней стояло лишь самое необходимое. Из мансардного окошка видны были городские стены, а за ними — мачты и кусочек неба, где парили чайки. Кере растянулся на кровати. Разбирать чемодан у него не хватало мужества. «Элен нашлась». А что теперь?.. Спать!.. Забыться!.. Усилием воли, от которого у него свело лицо, Кере заставил себя подняться и сел за крохотным столиком, втиснутым между раковиной и шкафом. В бюваре лежало несколько конвертов и листков бумаги со штампом гостиницы. Он написал:

Дорогой мой друг!

Я приехал в Сен-Мало. Ронан здесь, среди туристов, которых я сопровождаю. Вместе с тем я получил телеграмму от Эрве, в которой он сообщает, что моя жена нашлась. Однако бороться за мою семью и жизнь я не собираюсь. Против фанатиков я бессилен. Могу подарить им мое молчание. Это единственное доброе дело, на какое я способен. Пусть они остаются со своей правдой! А я готов быть в их глазах мерзавцем. Готов умереть во грехе. Потом, если представится случай, скажите все же Элен, что я не был таким уж подлым. Спасибо. Прощайте.

От всего сердца

Жан-Мари

Он запечатал конверт и тщательно вывел адрес:

«Его преподобию Илеру Мерме,

Аббатство Пьер-ки-Вир,

89830, Сен-Леже-Вобан».

Затем он закурил и, заложив руки за спину, прошелся по комнате. «Ни в чем я не уверен, — подумал он. — Я не уверен даже в том, что не разыгрываю комедии перед самим собой!» Он достал бумажник и вынул из отделения, где хранилось его удостоверение личности, маленький серебряный крестик, который когда-то носил на лацкане. Он подбросил крестик на ладони и, привинтив к пиджаку, пошел поглядеться в зеркало.

— Бедный клоун! — громко сказал он.

Внезапно в изголовье кровати зазвонил телефон. Наверное, опять какой-нибудь недовольный клиент. Он снял трубку и услышал голос портье:

— Мсье Кере? Тут один господин спрашивает, может ли он к вам зайти.

— Кто именно?

— Мсье Ронан де Гер.

Кере замолчал.

— Сказать, чтобы он поднялся? — упорствовал портье.

— Хорошо, — еле слышно произнес Кере.

Уже! Значит, час его пробил! «Если бы я хоть знал, кто я», — подумал Кере. Он весь превратился в слух. Вот он различил вдалеке шум поднимающегося лифта. Потом услышал, как кабина остановилась на его этаже, и вдруг почувствовал, что его лихорадит. Ковер в коридоре заглушал все звуки. Когда раздался стук в дверь, он вздрогнул. Ему нужно было пройти до двери всего два метра. Он соединил ладони.

— Владыко, если ты здесь, помоги, чтобы все произошло поскорее.

И открыл дверь.

Пуля пробила ему сердце.

Примечания

1

Фрагменты этой книги опубликованы в журнале «Иностранная литература», 1982, № 4, 5.

2

Мозговой трест (англ.). (Здесь и далее примеч. пер.).

3

Жозеф Эрнест Ренан (1823–1892) — французский писатель и филолог-востоковед. С юных лет готовил себя к церковной деятельности, обучался в католической семинарии, но, разуверившись в догматах христианства, отказался стать священником.

4

Не беспокоить (англ.).

5

Иллюминат — член тайного религиозно-политического общества, существовавшего в XVIII веке.

6

Настольная игра, в последние годы получившая на Западе большое распространение.

7

Жизнеописание (латин.).

8

Так в обиходе называют Культурный центр имени Помпиду в Париже.

9

Реклама риса.

10

Жидкость для чистки ванн! кафеля и т. д.

11

Порошок для стирки белья.

12

«Быть или не быть?» (англ.). — Знаменитая строка из «Гамлета» Шекспира.

13

Не быть (англ.).

14

Заранее (латин.).

15

Дева, радуйся… (латин.) — молитва богородице.

16

Из бездны (взываю)… (латин.) — начало молитвы по покойнику.

17

Игра слов: «гер» по-французски — «война».

18

«Виши» — лечебная минеральная вода.

19

Робер Сюркуф (1773–1827), — французский пират, родившийся в Сен-Мало, захвативший немало английских кораблей и ставший благодаря этому одним из самых богатых судовладельцев Франции.

Content

Буало-Нарсежак
Неприкасаемые

«Каторжане безделья»

Неприкасаемые

Примечания