Питер Сойер Бигл

Дети Акульего бога

Стояла на острове деревня, и хозяином этой деревни был Акулий бог. Все мужчины деревушки были рыбаками, а женщины готовили их улов, чинили сети и красили лодки. А Акулий бог присматривал за тем, чтобы на его священном острове всегда в изобилии водились рыба и тюлени за коралловым рифом, и защищал деревню от огромных серых тайфунов, которые каждый год затапливали лагуны, вырывали с корнем деревья и разрушали дома на других островах. Поэтому дети в деревне росли крепкими и сильными, а женщины были красивыми и сильными, а рыбаки – отважными и сильными, даже в старости.

В благодарность за свои благодеяния Акулий бог у своего народа мало что просил – только приносить ему в жертву по козе в начале каждого года. Под музыку и песнопения козе надевали на шею гирлянду из свежих цветов и привязывали ее у лагуны на восходе луны. Утром она исчезала, только цветочные лепестки плыли по воде, а Акульего бога никто не видел – во всяком случае, в виде акулы.

Надо сказать, что Акулий бог умел изменять свое обличье по собственному усмотрению, как и любой из богов, но никогда не показывался на суше больше, чем один раз за жизнь поколения. Появлялся он обычно в виде красивого юноши, легконогого и обворожительного. Только одна женщина узнала божество под человеческой маской. Ее звали Мирали, и сказка это о ней и ее детях.

Когда Мирали появилась на свет, родители ее были уже немолоды и давно отказались от надежды завести ребенка – имя ее означало «долгожданная». Ее отец был калекой – мачта лодки переломилась в шторм, упала на него и раздавила ему ногу. Если бы не дочь, трудно бы пришлось пожилым супругам. Мирали, конечно, не могла сама удить рыбу в открытом море, хоть и мечтала об этом, потому что, сколько себя помнила, любила море всем сердцем. Но она выполняла всяческие работы для многих семей на острове – убирала дома, делала покупки, присматривала за детьми и даже помогала повивальной бабке при трудных родах или когда на свет должны были появиться близнецы. Она также прославилась как умелая швея и кухарка, а еще никто лучше нее не умел чинить крышу из пандануса, хотя это обычно было мужской работой. Ни капли дождя не просачивалось сквозь кровлю, уложенную руками работящей Мирали.

При этом Мирали никогда не жаловалась на усталость, потому что гордилась тем, что заботится о матери и отце не хуже сына. За это ее уважали и почитали в деревне, и многие молодые люди ухаживали за ней так, словно она была писаной красавицей. А красотой она как раз не отличалась – маленького роста, приземистая, с прямыми бровями, что большинство считали непривлекательным, и узкими бедрами, не обещавшими плодовитости. Но у нее были добрые, глубоко посаженные, глаза и волосы, такие же густые и черные, как у всех женщин на этом острове. Многие даже завидовали ей, но об этом Мирали ничего не знала. У нее самой не было времени ни на зависть, ни на ухажеров.

И случилось так, что деревенский жрец часто выбирал Мирали для уборки в храме бога-Акулы. Это была не только великая честь для девушки, которой едва исполнилось семнадцать, но и серьезная ответственность, потому что акулы чистоплотны, и, оставив духовное жилище бога в беспорядке, она могла бы оскорбить и разозлить его. Поэтому Мирали убирала храм с особой тщательностью, чтобы после службы не осталось ни молитвенных свитков, ни обгоревших палочек благовоний. Так Акулий бог и узнал о Мирали.

Но увидел он ее только в тот день, когда она справилась со всей работой, так что у нее чудом не осталось никаких дел до завтра, когда ей предстояло начать все сначала. В такие дни, хоть выдавались они и редко, Мирали всегда выходила к воде, брала у кого-нибудь на время каноэ с выносными уключинами или долбленку и отплывала от берега, дрейфуя по воле волн по лагуне, и даже заплывала за риф, любуясь облаками, предвещающими погоду, или косяками рыб в волнах, или предаваясь своим юным мечтам. И если ей выпадала удача увидеть черный, серый или коричневый плавник, бороздящий волны неподалеку, она не пугалась, а ласково окликала огромную рыбу и просила ее передать Акульему богу почтительные приветствия. Ибо в те времена дети знали, чего от них ждут родители и боги.

Мирали заснула в каноэ своего дяди, когда сам Акулий бог приплыл взглянуть на нее – конечно, в облике мако, самой красивой и грациозной из всех акул. Лишь только он увидел девушку, как ему сразу захотелось сбросить рыбье обличье, вспрыгнуть в лодку, разбудить ее и осыпать ласками. Но он знал, что если так сделает, то испугает ее хуже всякой акулы. И поэтому, неохотно оставив свои мечты, он проплыл вокруг ее лодки трижды (ведь три – волшебное число), фыркнул по-акульи и исчез.

Пробудилась Мирали с большой неохотой, потому что во сне ей снился влюбленный юноша, который шел за ней на почтительном расстоянии по краю ее сна, не смея с ней заговорить. Она со вздохом пришвартовала каноэ и пошла домой готовить родителям ужин. Но в ту ночь, и во все последующие ночи, она видела тот же сон снова и снова, пока не начала просто с ума сходить от любопытства, пытаясь догадаться, что же он значит.

Ни жрец, ни знахарка не смогли ей сказать ничего вразумительного, хотя большинство односельчан и подозревало, что в этом деле замешан кто-нибудь из бессмертных. Одни слали ее в храм помолиться, другие советовали заварить чай из трав или коры для крепкого, спокойного сна. Но Мирали была совсем не уверена, что хочет избавиться от своего сновидения и робкого юноши – ей хотелось только понять их.

Несколько дней спустя она услышала на рынке пение какого-то юноши, а когда обернулась, сразу узнала того, кто следовал за ней в ее снах. Она подошла к нему прямо на рыночной площади, смело посмотрела ему в лицо и спросила:

– Кто ты такой? По какому праву ты преследуешь меня?

В ответ юноша улыбнулся. У него были черные глаза, гладкая смуглая кожа, едва заметно отливающая в тени синевой, и прекрасные белые зубы, которые показались Мирали чуть заостренными. Он мягко сказал:

– Ты не дала мне допеть.

Мирали хотела ответить: «Ну и что? Ты уже столько ночей не даешь мне спать», – но не успела, потому что в этот момент узнала Акульего бога. Она склонила голову, преклонила правое колено в знак почтения, как было принято у жителей того острова, и прошептала: «Ялак… ялак», что значит «Боже».

Юноша взял ее за руку.

– То имя, которым называет меня мой народ, ты произнести не сможешь, – сказал он Мирали. – Но для тебя я не ялак, а твой верный олохе. – Это слово на языке тех мест означало «слуга». – Обращайся ко мне только по этому имени. Повтори его.

Миранда была так испугана тем, что Акулий бог сначала явился ей, а затем попросил называть его слугой, что ей удалось выговорить это слово лишь после нескольких попыток. Акулий бог сказал:

– Теперь, если хочешь, мы пойдем к морю и поженимся. Но обещаю, что не будет от меня ни зла, ни мести – ни твоей дерев не, ни этому острову, если ты не захочешь выйти за меня замуж. Не бойся, скажи, чего желает твое сердце, Мирали.

Люди на рынке спешили по своим делам, покупая и продавая, а еще больше болтая друг с другом. Лишь немногие оглядывались на Мирали, беседовавшую с красивым певцом, а к словам их тем более почти никто не прислушивался. Мирали приободрилась и сказала уже увереннее:

– Я всем сердцем хочу выйти за тебя замуж, дорогой ялак – то есть, мой олохе, – но как мне жить с тобой на дне моря? Я даже на время свадьбы не смогу задержать дыхание, разве что церемония будет совсем короткой.

И тогда Акулий бог громко засмеялся, чего он еще ни разу не делал за всю свою долгую жизнь, и смех был такой звучный и веселый, что цветы попадали с деревьев, непрошеными вплелись в волосы Мирали и гирляндой легли ей на грудь. Смеху вторили морские волны, когда Акулий бог поднял Мирали на руки и побежал на берег лагуны, где на мелководье уже собрались акулы и дельфины, тунец, черный марлин и барракуда, и целые косяки ярких губанов, рыб-клоунов и рыб-ангелов, окрасив воду золотом утра и зеленью заката. Приплыл даже огромный глубоководный осьминог, которого никто, кроме кашалота, никогда не видел. Рассказывали – правда, те люди, которые там не были и в то время еще не родились, – что были там и русалки, и водяные, и даже страшный Пайки, огромный, как остров, повелитель всех морских чудовищ, который благоразумно остался за рифом. И все они явились на свадьбу Мирали и Акульего бога.

Акулий бог поднял Мирали высоко над головой – она ахнула от удивления, но не от страха – и заговорил сначала на языке народа Мирали, чтобы она его поняла, а потом на языке всех морских и речных жителей.

– Это Мирали, которую я беру сейчас в жены и которую вы будете с этого дня любить, защищать и почитать так же, как меня самого, и будете чтить детей наших и их детей – на веки веков.

И в ответ из воды раздался звук, который нельзя описать словами.

Через некоторое время, когда лагуна снова опустела, а муж и жена поклялись друг другу в любви и доказали ее под тенью мангровой рощи, она сказала ему тихо-тихо:

– Возлюбленный, любимый мой олохе, теперь, когда мы поженились, увижу ли я тебя когда-нибудь снова? Возможно, я всего лишь глупая островитянка, но я знаю, чем часто оборачиваются браки между богами и смертными. К тому времени, когда ты снова придешь за тем, что принадлежит тебе по праву, на свет появятся твои дети – я уже чувствую это. Я выкормлю их и воспитаю, чтобы они чтили свое происхождение, как и подобает… но ты тем временем уплывешь далеко от нас и, возможно, зачнешь других детей, а о нас забудешь. Воля твоя. Ты бог, а боги не растят детей. Я не такая дура, чтобы этого не знать.

Но Акулий бог приподнял пальцем подбородок Мирали, заглянул ей в лицо и сказал:

– О моя супруга, я так же не могу забыть, что ты моя жена, как не могу забыть, кто я такой. Пойми, нам невозможно жить вместе на твоем острове, как людям, потому что живу я в море и морем, а это мое обличье, которое ты обнимаешь, – всего лишь тень, не более чем мечта в сравнении со мной настоящим. Но я буду приплывать к тебе каждый год, в день, когда явлюсь на остров за своей жертвой, – раз в год мы будем встречаться здесь, на этом самом месте. Помни, Мирали.

И он закрыл свои черные, как у акулы, глаза и заснул в ее объятиях, и ни одна женщина не может сказать, что чувствовала Мирали, лежа под манграми и широко открытыми глазами глядя на луну.

Когда настало утро, она одна вернулась в родительский дом.

Со временем стало ясно, что Мирали беременна, но никто не обвинял ее и не насмехался над ней, потому что ее очень любили в деревне, а семью ее высоко чтили. Но, однако же, большинство островитян сочли это несчастьем, а иные и бесчестьем, хотя на некоторых прочих островах так бы не подумали. Хотя в глаза ей дурного слова не говорили, но кумушки судачили вечерами за готовкой, стиркой или у источника. И Мирали об этом знала.

Она держалась осанисто и гордо, и все, даже те, кто шептался у нее за спиной, были согласны, что она хорошеет с каждым днем, хоть живот ее и раздувается, как паруса рыбачьей лодки. Повивальная бабка тревожилась из-за ее узкого таза, считая, что на свет появятся близнецы, и Мирали испугала ее еще сильнее, решив рожать в одиночестве. Мать и отец тоже волновались; в дело вмешался даже старый жрец, утверждавший, что роды должны происходить в храме Акульего бога. О таком никто и подумать никогда не мог, но у жреца были собственные подозрения о неизвестном возлюбленном Мирали.

Мирали почтительно улыбалась и, как обычно, ни с кем не пререкалась. Но ночью, когда настало ее время, она отправилась на берег лагуны, где прошла ее брачная ночь, потому что знала, что там ее место. И под нежный шепот волн родились, без лишних страданий, ее дети – у Мирали и правда оказались близнецы, мальчик и девочка.

Мирали назвала мальчика Киауэ, в честь своего отца, а девочку – Кокинья, что значит «рожденная при луне». С любовью глядя на двух крохотных, горластых, вечно голодных созданий, которых они сотворили с Акульим богом, она вспоминала о его прощальных словах и улыбалась.

Киауэ и Кокинья росли любимцами семьи – дети были не только красивыми, но и сильными, шустрыми и от природы добрыми. Последнее было удивительно, если учесть, с каким едва скрытым презрением смотрели на них большинство других детей в деревне, наслушавшихся родительских разговоров. Однако, хотя некоторые и заметили легкий голубоватый оттенок кожи Киауэ и то, что белые зубки Кокиньи были чуть наклонены внутрь, об этих их особенностях никто ничего не говорил.

И брат, и сестра научились плавать раньше, чем ходить, и все твари морские берегли их, как и обещали. Не раз маленький Киауэ, который в два-три года уже считал волны и приливы своими слугами, возвращался на берег невредимым, держась за хвост дельфина, или ласт тюленя, или даже спинной плавник рифовой акулы. А у Кокиньи любимым товарищем игр был осьминог, и она так же доверчиво засыпала в объятиях его восьми щупалец, как на руках у матери. Сама Мирали научилась верить открытому морю так же безоговорочно, как и дети, – таков был дар ее мужа.

Величайшей радостью для нее было смотреть, как дети становятся все более на него похожи (хотя она всегда думала, что Киауэ больше напоминает ее отца, чем своего собственного) и приближаются к полному расцвету сил и красоты в невинности, которая ограждает их от всякого тщеславия. Как и многие близнецы, брат и сестра понимали друг друга без слов лучше родной матери. Это радовало Мирали: глядя, как они тихо играют друг с другом, она думала: «Когда меня не станет, у брата будет сестра, а у сестры – брат».

Акулий бог видел своих детей каждый год, когда приходил навещать жену, но только когда они спали. В человечьем обличье он тихо стоял между спящими детьми, подолгу рассматривая их своими черными, непроницаемыми глазами, а затем уходил. Как-то раз он тихо сказал Мирали: «Хорошо, что я вижу их не чаще. Очень хорошо». В другой раз она услышала, как он пробормотал про себя: «Акулам проще…»

Что же до самой Мирали, любовь Акульего бога защитила ее от жестокости проходящих лет: она казалась лишь немногим старше собственных детей. Они поддразнивали ее этим, говоря, что она их смущает, но на самом деле гордились и понимали, что мать сохраняет привлекательность для деревенских мужчин. Некоторые из них начинали за ней робко ухаживать, но Мирали всех отвадила с такой учтивостью, что они сами едва поняли, что были отвергнуты, и уж тем более не заподозрили, что предмет их тщетных воздыханий – замужняя женщина, которая видится с мужем только раз в год.

Когда Киауэ и Кокинья были чуть младше, чем сама Мирали в то время, когда услышала пение юноши на рыночной площади, она позвала их с берега лагуны, где они по своему обыкновению играли, и сказала им просто: «Ваш отец – сам Акулий бог. Пора вам об этом знать».

Многие годы она представляла себе этот момент и, как ей казалось, предугадала все возможные реакции детей на ее слова. Удивление, благоговение, гордость, страх (ведь есть много сказок о том, как боги пожирают своих детей)… даже смех и недоверие – она давно уже была готова ко всему этому. Но ей никогда не приходило в голову, что и Киауэ, и Кокинья могут разгневаться на отца за то, что он – как им казалось – бросил свою семью и удостаивал детей лишь взгляда раз в год, когда являлся на остров за ежегодной жертвенной козой. Киауэ крикнул ветру:

– Уж лучше быть сыном самого презренного пьянчуги на этом острове, чем этого… бога, который снисходит до своих жены и детей только раз в год. Да, гораздо лучше!

– Но этот день освещал мне весь год, – тихо сказала мать. Она повернулась к Кокинье. – А ты, дитя мое…

Но Кокинья перебила ее уверенными словами:

– Может, у Акульего бога и есть дочь, но у меня и вчера отца не было, и сегодня он не появился. Однако если я и впрямь дочь Акульего бога, то завтра отправлюсь в море и буду плыть, пока его не найду. А когда увижу его, то о многом расспрошу – о да, у меня накопились к нему вопросы. И пусть только попробует мне не ответить. – Она откинула со лба волосы, черные, как у Мирали, и сверкнула глазами, черными, как у родичей ее отца.

У Мирали глаза наполнились слезами: глядя на свою почти взрослую дочь, она вспомнила крохотную девочку, которая топала ножкой и кричала: «Хочу и буду! Хочу и буду!»

«Ах, в том, что они говорят, столько правды, – мысленно сказала она мужу. – Ты и впрямь не представляешь, кого ты породил».

Кокинья выполнила свое обещание: утром она поцеловала на прощание Мирали и Киауэ и отправилась в открытое море, на поиски Акульего бога. Брат-близнец был ужасно удивлен, когда понял, что его сестра собирается сдержать свое слово, и умолял ее хорошенько подумать, хотя и не пытался воспрепятствовать. Но Мирали знала, что Кокинья чувствует себя в открытом море так же уверенно, как любое создание с жабрами и хвостом, а еще она знала, что никто из морских жителей не причинит Кокинье вреда, потому что они обещали это в день свадьбы. Поэтому она не стала отговаривать дочь, а только сказала ей:

– Если кто и может указать тебе, где сейчас Акулий бог, так это великий Пайки, который был на нашей свадьбе. Счастливого пути, да смотри не простудись.

Много раз за эти годы Кокинья заплывала за изогнутый коралловый риф, который больше тысячи лет назад создал эту лагуну, и боялась открытого моря не больше, чем речки, из которой всю жизнь черпала воду. Но на этот раз, когда она остановилась над стайкой мелких красно-черных рыбок, сновавших вокруг трещины в рифе, оглянулась и увидела, что брат Киауэ машет ей рукой, сердце у нее сжалось и глаза затуманились. Однако, смахнув слезы, она сразу помахала Киауэ в ответ и направила лодку мимо рифа вперед, в море. Когда она оглянулась в следующий раз, и риф, и остров давно уже исчезли из виду.

Надо еще сказать, что Кокинья, будучи дочерью морского бога, плавала не так, как люди. В первое же свое купание на мелководье лагуны она научилась плавать, как рыба или дельфин. Плавая, она обгоняла и рыбу-парусника, и марлина, и тунца; и даже если бы барракуду не связывала клятва перед Акульим богом, ей все равно и близко не удалось бы подплыть к его дочери. Только морская чайка и большой белый альбатрос при попутном ветре могли поравняться с фигуркой далеко внизу, одиноко маячащей на фоне горизонта, упорно плывущей вперед и вперед под темнеющим небом.

Но не только в этом милосердно было море к Кокинье. Рыбы словно знали, когда ей случалось проголодаться: косяки лосося или макрели всплывали тогда из глубины, чтобы плыть с ней рядом, и она, сердечно поблагодарив, пожирала одну из рыб, словно акула, прямо на плаву. Устав, она или засыпала прямо на укачивающих ее волнах, как тюлень, или обнимала встреченную морскую черепаху и мирно дремала на ее панцире – самыми удобными были кожистые черепахи, – а та аккуратно плыла по волнам, не ныряя на глубину, чтобы ее пассажирка могла дышать. Если на пути Кокиньи попадался остров, она по-тюленьи вылезала на песчаный берег и спала там целый день, а затем ныряла в воду и продолжала путь.

Только гроза могла застигнуть ее врасплох – гроз она вначале пугалась, когда они налетали с востока или севера и жестоко терзали море. Рыбой она все же не была, поэтому не могла уйти глубоко под волны, которые то играли даже ею, дочерью Акульего бога, трепля, как косатка свою жертву, то вдруг уходили, так что она проваливалась в бездну, отчаянно давясь и задыхаясь, как никогда резко осознавая свою человеческую слабость и уязвимость. Но она твердо решила, что не умрет, пока не выскажет отцу все, что о нем думает, и мало-помалу научилась смеяться над молнией над головой, даже когда она била по воде, как будто кто-то там наверху знал, что она плывет одна в волнах. Кокинья смеялась и кричала, хоть голос ее и заглушали ветер и гром: «Опять мимо! Да-да, ты уж прости, опять мимо!» Ведь она была не только покоряющей волны дочерью Акульего бога, но и упрямой девочкой – дочерью Мирали.

* * *

У сына Мирали, Киауэ, характер был не такой, как у его сестры. Хотя он и разделял ее гнев на Акульего бога за то, что тот бросил их, своих детей, он решил просто жить дальше так, как будто отца у него вовсе не было – ведь, собственно говоря, так он всегда и думал. Хоть он и волновался за Кокинью, скитавшуюся в открытом море, и иногда мечтал уплыть вслед за ней, еще больше он тревожился за мать. Как и многие взрослые дети, он думал, вопреки очевидности, что если они с Кокиньей покинут дом, то Мирали оголодает, исхудает, зачахнет и умрет. Поэтому он остался дома и пошел учеником к Ухиле, корабельщику, делавшему каноэ, а матери сказал, что построит лучшее судно в мире и когда-нибудь привезет в нем домой Кокинью. Мирали ласково улыбнулась и промолчала.

Ухила был известен как человек жесткий и раздражительный, но Киауэ учился прилежно и быстро перенял у старого мастера все секреты его ремесла – умел он не только выбирать дерево, готовить ткань для парусов и плести веревки, не только строить разные лодки для разных целей, не только гнуть бамбуковые поплавки, ама, и связывать длинные мачты, яка, так, чтобы они не отрывались от корпуса даже в самый сильный шторм. Ухила научил его, что еще важнее, понимать дерево, и воду, и древнюю связь между ними – их союз и вражду. В конце ученичества угрюмый Ухила благословил юношу и подарил ему свои собственные инструменты, чего не делал никогда на памяти даже старейших жителей деревни.

Но еще он сказал своему ученику:

– Ты любишь корабли не так, как я, не ради них самих и радости от их постройки. Это я понял в первый же день, когда ты пришел ко мне. Ты связан целью – тебе нужна не простая лодка, и, чтобы ее построить, ты построил много других. Скажи, угадал ли я?

Тогда Киауэ склонил голову и ответил:

– Я никогда не хотел обмануть тебя, мудрый Ухила. Моя сестра уплыла далеко, дальше, чем может доплыть обычное каноэ под парусом, и моя цель – построить такой корабль, который сможет ее вернуть. Для этого мне нужны были все твое знание и вся твоя мудрость. Прости меня, если я сделал что-то не так.

Но Ухила оглядел лагуну, где на якоре порхало новое каноэ, прекраснее и великолепнее всех прочих в гавани, и сказал:

– Твое судно слишком велико для одного человека – в одиночку на нем нельзя ни грести, ни идти под парусом. Где ты найдешь команду?

– Команда найдется, – произнес спокойный голос. Мужчины оглянулись и увидели улыбку Мирали. Она обратилась к Киауэ: – Никто другой тебе не понадобится. Ты это знаешь.

Киауэ и правда это знал, потому и не думал набирать команду. Он только сказал матери:

– Для тебя я устроил удобное место на носу – ты будешь грести и смотреть вперед. А я сяду сзади и займусь штурвалом и парусами.

– Договорились, – согласно кивнула Мирали и подмигнула Ухиле, который был глубоко шокирован одной мыслью о том, что женщина поплывет на судне, уже не говоря о подмигивании.

И поплыли Киауэ с матерью на поиски Кокиньи, а значит – хоть об этом они и не говорили между собой, – и Акульего бога. Им всегда нравилось проводить время вместе. Киауэ пел песни, которым Мирали научила его с сестрой в детстве, а Мирали, в свою очередь, рассказывала старые сказки о старых временах, когда боги еще были молоды и все было возможно. В те дни, когда ветер был попутный, а море спокойное, они поднимали красивый желтый парус, пускали каноэ по воле волн и отдыхали в молчании – каждый думал о своем и не задавал вопросов. Когда им случалось проголодаться, Киауэ нырял в море и быстро возвращался с сытным уловом. Когда шел дождь, они, хоть и везли с собой больше воды, чем еды, собирали воду в парус, потому что на море много пресной воды не бывает. Спали они по очереди, а лодку вели по звездам и по вращению Земли, как птицы, а курс держали, никуда не сворачивая, к закату, куда уплыла Кокинья.

Временами, когда мать провожала глазами летающую рыбку, чуть не попавшую в парус, или оглядывалась на провожающих лодку дельфинов, смеясь и откидывая со щеки прядь ничуть не поседевших волос, Киауэ думал: «Бог мой отец или нет, но он большой дурак». Однако, в отличие от Кокиньи, он думал об этом скорее с жалостью, чем с гневом. А если за ними случалось увязаться акуле, лениво плывущей вслед за лодкой, он шутил про себя: «Ты моя тетя? А может быть, двоюродная сестра?» – ведь с юмором у него всегда было лучше, чем у сестры. Однажды, когда большая серо-голубая акула плыла рядом с ними целый день, от восхода до заката, и держалась все время очень близко, делая круги и фыркая, а временами кося на них черным глазом, он прошептал: «Отец, это ты?» Но такое случилось лишь раз, и на закате акула исчезла.

* * *

В своем плавании Кокинья не встретила никого, кто бы мог – или хотел – сказать ей, где найти Акульего бога. Она, разумеется, спрашивала об этом каждую встречную акулу, но акулы народ скрытный, и ни акула-молот, ни рифовая акула, ни серо-голубая акула мако, ни тигровая акула не дали ей и намека на то, где искать ее отца. Скаты и рыбы-пилы были разговорчивее, но красавцы скаты глупые, как пробка, а слушать рыбу-пилу всегда рискованно – зная о своем уродстве, она наболтает что угодно, чтобы показаться хотя бы умной. Что до трески, она плавает огромными стаями и косяками, в которых все рыбы мыслят как одна, и если задашь вопрос одной рыбе, то получишь ответ – правильный или нет – от тысячи, десятков тысяч, сотен тысяч. Кокинью это обескуражило.

Так что она плыла и плыла, день за днем – немного усталая, чуть-чуть соскучившаяся по людям, сильно повзрослевшая, но полная решимости не поворачивать назад, пока не найдет Акульего бога и не выпытает у него правду. Кто ты такой, если моя мать приняла тебя на предложенных тобой условиях? Как ты сам мог вынести то, что видел ее – да и нас, своих детей, – всего раз в год? Неужели боги так представляют себе любовь?

Как-то ночью, когда вода сделалась теплой, спокойной и шелковой, Кокинья качалась на волнах, видя во сне свою лагуну, и проснулась, только мягко ткнувшись в то, что показалось ей берегом острова. Его темная громада возвышалась над ней, заслоняя луну и половину звезд, но она не видела даже очертаний деревьев, не слышала птиц и не чуяла растений. Зато то, что она почуяла, разбудило ее окончательно – она нырнула на глубину боком, как испуганный краб. Она чуяла наполовину запах рыбы: холодный, мокрый и соленый, но было в нем и что-то змеиное – тоже холодное, хотя и сухое, а исходил он от острова – полно, да остров ли это? – посреди моря. Этот запах был ей незнаком, но в то же время ей казалось, что где-то она его уже встречала.

Кокинья отплыла в полосу лунного света, что ее немного успокоило, и начала осторожно плыть вокруг острова – и тут он пошевелился. Глаза, большие и светло-желтые, как огни маяка, медленно повернулись, не теряя ее из виду, а огромное, бесформенное туловище стало вовсе не похоже на остров: чудовище поднялось на дыбы, показав передние лапы с когтями невероятной величины. Между ними виднелись две лунно-белые клешни, способные оторвать голову даже кашалоту. Рычание чудовища было слишком низким, чтобы Кокинья могла разобрать слова, но оно явственно донеслось до нее по воде.

И тогда она поняла, кто это, и понадеялась, что голос ее долетит до ушей этого существа, где бы они ни находились. Она крикнула:

– О великий Пайки, я Кокинья. Я очень маленькая и никому не желаю вреда. Скажи, пожалуйста, где мне найти моего отца, Акульего бога?

И тут глаза-фонари испугали ее не на шутку – все они обратились на нее, но ни головы, ни лица за ними не было. Она поняла, что глаза находятся на длинных, как кнуты, стебельках, а ромбическая голова Пайки укрыта под пунцовым панцирем, усеянным десятками мелких, острых шипов. Кокинья испуганно застыла, а Пайки заговорил с ней из воды, и она почувствовала его слова даже кожей:

– Не двигайся, дитя мое, чтобы я видел тебя и не перекусил надвое по ошибке. А то со мной такое бывает.

В ту минуту Кокинья, которая уже проплыла пол-океана, подумала, что, возможно, теперь никогда уже не сдвинется с места.

Она долго ждала, когда громадная тварь заговорит снова, но была совсем не готова к следующим словам Пайки.

– Я мог бы показать тебе дорогу к отцу – мог бы даже доставить тебя к нему, – но не стану этого делать. Ты еще не готова.

Когда Кокинья пришла в себя от его слов, она закричала:

– Не готова? Ты кто такой вообще, чтобы говорить, что я не готова видеть своего собственного отца?

В этом ее выпаде Мирали и Киауэ сразу бы узнали Кокинью, которая атаковала все, чего боялась.

– Ты еще не готова услышать то, что твой отец может тебе сказать, – отвечал голос в море. – Останься со мной ненадолго, дочь Акульего бога. Я не такой, как твой отец, но, может быть, как учитель я лучше, чем он. – Когда Кокинья заколебалась и ясно было, что она склонна отказаться, Пайки продолжал: – Дитя мое, тебе больше некуда плыть, только домой, – и думаю, к этому ты тоже еще не готова. Залезай ко мне на спину, и поплыли вместе.

Даже Кокинья поняла, что это приказ.

Когда она проделала долгий и трудный путь от когтя Пайки вверх по его ноге на гору плеча, к глубокой впадине в твердом панцире, которая была словно специально создана для испуганной наездницы, он отвез ее на остров (на этот раз островок был настоящим, хоть и значительно меньше, чем родной атолл Кокиньи) с яркими птицами, цветами и фруктами. Когда птичий щебет ненадолго прерывался, ей было слышно, как в глубине острова ласково журчит ручеек, а с пальм, растущих вдоль пляжа, время от времени падают кокосовые орехи. Это был одинокий остров, совершенно необитаемый, но очень красивый.

Там Пайки оставил ее, сказав на прощание только: «Отдыхай». Так она и сделала – спала в зарослях бамбука, просыпаясь, только чтобы поесть и попить, и снова засыпала, всегда видя во сне мать, брата и родной дом. Сны были все живее, а Мирали и Киауэ все ближе, и Кокинья плакала, стараясь отсрочить пробуждение. Но, когда Пайки вернулся через три дня, она храбро спросила:

– Что за правда у тебя есть, которую бы я не хотела услышать от отца? Я не боюсь ничего, что он может мне сказать.

– Страха у тебя действительно нет, или ты сюда бы не доплыла, – заметил Пайки. – Ты, кажется, боялась меня при первой встрече, но после двух ночей хорошего сна явно справилась с этим. – Кокинье показалось, что она различила хихиканье, донесшееся до нее через волны. – Но храбрость и внимательность – разные вещи, – продолжал Пайки. – Слышать – не то же, что слушать. Тут я не ошибаюсь, можешь быть уверена, потому что я знаю все.

Это было сказано так буднично, что Кокинья чуть было не расхохоталась. Она сказала со всей невинностью, какую только могла изобразить:

– Я думала, это мой отец все знает.

– Нет-нет, – серьезно ответил Пайки. – Единственное, что Акулий бог знает и умеет, – это быть Акульим богом. Ни для чего другого он не предназначен – он не учитель, не мудрый хозяин и уж точно не отец и не муж. Но с богами ничего не поделаешь – их хлебом не корми, только дай надеть человечью личину. С этого неприятности и начинаются, потому что никто из них человеком быть не умеет – да и откуда им этому научиться, скажи пожалуйста? – Глаза на стебельках вдруг подались к ней, как будто Пайки и впрямь ожидал внятного ответа. – Я всегда благодарил Создателя за то, что я такой безобразный, не могу замаскировать свое уродство и меня не тянет скрыть его за обличьем покрасивее, сделав вид, будто верю, что я и впрямь такой. Уверен, что если бы я мог, то так бы и сделал. Когда знаешь все на свете, иногда чувствуешь себя одиноким.

Кокинья снова чуть не расхохоталась, но на этот раз ей было легче удержаться, потому что Пайки явно хотелось, чтобы она его поняла. Она поборола желание рассмеяться и запальчиво спросила великана:

– Ты что, правда считаешь, что нам с братом лучше было не родиться на свет?

Но Пайки ее дерзкие слова, казалось, не удивили и не рассердили.

– Дитя мое, важно то, что я знаю, а не то, что я думаю. Так же дела обстоят и с Акульим богом. – Кокинья открыла было рот, что бы ответить негодующей тирадой, но крабоподобное чудовище чуть придвинулось к берегу, и рот ее сам собой закрылся. Пайки сказал: – Он и сам знает, что не стоило ему брать в жены женщину, которая появилась на свет в человеческой семье и человеческом мире. А еще он знает то, что знать ему никогда не было суждено: когда мать твоя умрет – а она умрет – и когда вы с братом тоже умрете в свое время, его сердце будет разбито. К такому ни один бог не готов – они просто не умеют с этим справляться. Понимаешь, храбрая и глупая девочка?

Кокинья была не уверена, что поняла, и еще меньше – что вообще хочет это понимать. Она медленно проговорила:

– Значит, он думает, что ему лучше никогда нас не видеть, чтобы защитить свое бедное сердце от горя и страдания? Может быть, он считает, что так будет лучше для нас самих? Ведь родители всегда так говорят – правда, когда хотят сделать, как удобнее им. Не это ли их любимое объяснение, о мудрый Пайки?

– Я никогда не знал своих родителей, – задумчиво ответил Пайки.

– А я никогда не знала отца, – огрызнулась Кокинья. – Он раз в год приходит переспать с женой, унести свою козу и посмотреть на детей, пока они спят. Но что это такое для жены, тоскующей по супругу, для детей, которым нужен отец? Бог он или не бог, он мог бы хотя бы сам рассказать нам, кто он такой, чтобы мы не пытались представить его и не придумывали объяснений, почему он ушел от нашей чудесной мамы… почему не хочет жить с нами. – К собственному ужасу, она почувствовала, что сейчас расплачется, и проглотила слезы, как раньше проглотила смех. – Я никогда не прощу его, – добавила она. – Никогда.

– Так зачем же ты плаваешь по морям, чтобы найти его? – спросил Пайки. Он щелкнул своими страшными бледными клешнями, как человек щелкнул бы пальцами, ожидая ее ответа с неподдельным интересом.

– Чтобы сказать ему, что я его никогда не прощу, – ответила Кокинья. – Значит, есть что-то, чего даже Пайки не знает, – торжествующе заключила она, и плакать ей расхотелось.

– Ты еще не готова, – сказал Пайки и вдруг исчез из виду, уйдя под волны без единого всплеска, словно его громадное тело и не возвышалось только что перед ней.

Пайки вернулся лишь через три дня, а Кокинья за это время облазила весь остров, попробовала все фрукты, иногда рыбача для разнообразия, спала, когда хотела, и продолжала нянчиться со своей непримиримой обидой на отца.

Наконец она села на берег, опустив ноги в воду, и крикнула:

– О великий Пайки, будь так добр, приплыви ко мне, я хочу загадать тебе одну загадку.

Никто из тварей морских, среди которых девушка выросла, не мог противиться такому соблазну – так почему властелин всех морских чудовищ должен отличаться от них?

Через некоторое время она услышала громовой голос:

– Тебя саму разгадать труднее, чем любые твои загадки. – И Пайки вынырнул так близко от берега, что Кокинья могла погладить его по голове, стоило ей протянуть руку. Он сказал: – Вот и я, дочь Акульего бога.

– Будет тебе загадка, – пообещала Кокинья. – Если ты, всезнающий Пайки, не сможешь ее разгадать, ты возьмешь меня к моему отцу?

– Вопрос самый что ни на есть человеческий, – ответил Пайки, – раз загадка не имеет никакого отношения к награде. Так спрашивай же.

Кокинья сделала глубокий вдох:

– Зачем богу заводить сыновей и дочерей от смертной женщины? Мы полубоги, но умираем; полувысшие, но хрупкие и ранимые; полусовершенные, но навсегда искалеченные нашим человеческим сердцем. Какая жестокость могла заставить бессмертного пожелать таких противоестественных детей?

Пайки поразмыслил. Он закрыл свои огромные, горящие глаза, поводил клешнями, даже задумчиво пробормотал что-то под нос, как человек, когда обдумывает что-то серьезное. Наконец глаза Пайки открылись, и он взглянул на Кокинью со странным весельем в глазах, которого, однако же, она не заметила, будучи молодой и неопытной.

– Хорошо загадано, – сказал Пайки. – Ибо я знаю, что ответить, но не имею права говорить об этом. Так что ответить я не могу. – На последнем слове огромные клешни закрылись с таким громким скрежетом, что Кокинья сразу подумала, каким грозным врагом Пайки может быть.

– Значит, ты сдержишь свое слово? – жадно спросила Кокинья. – Ты возьмешь меня к отцу?

– Я всегда держу свое слово, – ответил Пайки и исчез в море.

Больше Кокинья его не видела.

Но в тот вечер, когда красное солнце опустилось за зеленый горизонт, а ночные птицы и рыбы вышли на охоту, из воды появился молодой человек и направился к Кокинье. Она сразу узнала его – сначала ее так и потянуло его обнять. Но сердце яростно забилось в груди, и она вскочила на ноги, гневно сдвинув брови:

– Вот как! Наконец ты набрался храбрости взглянуть в глаза родной дочери. Да, смотри, повелитель морей, ибо нет у меня перед тобой ни страха, ни почтения… – «Ни любви» хотела добавить она, но эти слова застряли у нее в горле, как у ее матери Мирали, когда она хотела побранить певца за то, что тот вторгся в ее сны.

Акулий бог проговорил вместо нее:

– У тебя нет никаких причин любить меня. – Голос у него был низкий и спокойный и отдавался в ее памяти странным эхом голоса, услышанного при свечах, в теплом уюте между сном и явью. – Разве что моя любовь с первого взгляда к твоей матери. Только это может быть моей защитой и оправданием. Других у меня нет.

– И жалкая же эта защита, – презрительно рассмеялась Кокинья. – Я спросила у Пайки, зачем богу заводить ребенка со смертной, и он не захотел мне ответить. Ответишь ли ты? – Акулий бог молчал, и Кокинья продолжала свою гневную речь: – Моя мать ни разу не пожаловалась на то, что ты ею пренебрег, но я – не она. Я благодарна за мое наследство только потому, что оно позволило мне отыскать тебя, как бы ты ни прятался. Что же до прочего, я плюю на своих предков, свои права по рождению и на все, что связывает меня с тобой. Я затем сюда и приплыла, чтобы сказать тебе это.

И, сказав это, она заплакала, но это рассердило ее еще сильнее, и тогда она сжала кулаки и осыпала ударами плечи Акульего бога, но он не пошевелился и ничего не сказал. Пристыженная, она унялась и вытерла слезы, молча стоя перед отцом с высоко поднятой головой и вызовом в покрасневших глазах. Акулий же бог смотрел на нее своими непроницаемыми черными глазами, не пытаясь ни приласкать ее, ни наказать, а только, как показалось Кокинье, понять ее целиком, такой, какая она есть. И надо отдать ей справедливость, она ответила на его взгляд точно с таким же намерением.

Когда Акулий бог наконец заговорил, сама Мирали не узнала бы его голос, полный усталости и печали. Он сказал:

– Хочешь – верь, а хочешь – нет, но, пока твоя мать не вошла в мою жизнь, у меня не было ни малейшего желания заводить детей, ни с такими существами, как я, ни с любой смертной, как бы прекрасна она ни была. Мы – все мы, боги, – и впрямь считаем людей опасно привлекательными – возможно, как раз за их недолгий век и их бренность. И многие божества, не в силах противиться очарованию этой ранимости, рассеяли потомков-полубогов по всему миру. Но не я – я не мог представить себе ничего более презренного, чем намеренно создать такого ребенка, который не сможет полностью унаследовать ни человеческое, ни божественное и проклянет меня за это, как прокляла ты.

Кокинья покраснела и опустила глаза, но ни словом не проявила раскаяния.

Акулий бог мягко сказал:

– Хорошо, что ты не извиняешься. Твоя мать ни разу не солгала мне, не лги же и ты.

– Почему это я должна перед тобой извиняться? – снова вспыхнула Кокинья. – Если тебе не хотелось детей, что мы с братом тогда здесь делаем? – Слезы снова подступили к горлу, но она, нахмурившись, не дала им пролиться. – Ты ведь бог – ты всегда мог помешать нашему рождению! Почему мы родились на свет?

К ее ужасу, ноги у нее подкосились, и она упала на колени, все еще не плача, но позорно ослабев от ярости и смятения. Но когда она подняла голову, то увидела, что Акулий бог стоит на коленях рядом с ней, совсем как товарищ по играм, помогающий построить песчаный замок. Теперь настал ее черед устремить на него непроницаемый взгляд, в то время как он смотрел на нее с ужасающей нежностью, на которую способны только боги. Кокинья не могла выдержать этого его взгляда больше чем мгновение, но каждый раз, когда она отворачивалась, отец мягко поворачивал ее лицо к себе. Он сказал:

– Дочь моя, ты знаешь, сколько мне лет?

Кокинья молча покачала головой.

– Я не могу выразить мой возраст в годах, потому что, когда моя жизнь началась, их еще не придумали. В те далекие времена существа, которые уже были на свете, еще не решили… уместно ли его измерять, понимаешь, моя дорогая? – От последних двух слов, услышанных впервые в жизни, Кокинья задрожала, как маленький зверек под дождем. Отец ее словно не заметил этого. – У меня не было ни родителей, ни детства, такого, как у тебя с братом, – я просто был, и был всегда, так что никто не упомнит с каких пор, даже я сам, – а потом старое каноэ со спящей девушкой проплыло по моей бесконечной жизни, и я, вечный и неизменный бог… я изменился. Ты слышишь, что я тебе говорю, о дочь той девушки, дочь, которая так ненавидит меня? – Голос Акульего бога звучал мягко и неуверенно. – Я сказал твоей матери, что хорошо, что я вижу ее, тебя и Киауэ всего раз в год, ведь, если бы я позволил себе это чудо хоть на день чаще, я потерялся бы в вас и никогда больше не нашел себя самого, и даже не захотел бы найти. Трусость ли это, Кокинья? Возможно, да, непростительная трусость. – Поднявшись, он отвернулся, глядя на алое, темнеющее на закате море. Через некоторое время он сказал: – Но когда-нибудь – и тебе этого не миновать, – когда ты будешь любить так же неодолимо и так же неправедно, как я, любить против всего, что ты знаешь, против самого своего существа… вспомни меня тогда.

На это Кокинья не ответила, но через некоторое время поднялась и тихо встала рядом с отцом, глядя, как пробуждаются первые звезды, по одной на каждый удар ее сердца. Она сама не заметила, когда взяла его за руку.

– Я не могу оставаться здесь, – произнесла она. – До дома путь не близкий, и сейчас он мне кажется еще дальше.

Акулий бог легко дотронулся до ее волос:

– Ты вернешься домой быстрее, чем приплыла сюда, обещаю тебе. Но если бы ты могла остаться со мной ненадолго… – Он не договорил.

– Только ненадолго, – согласилась Кокинья. – Но взамен… – Она поколебалась, и отец не стал ее торопить, а просто подождал, когда она продолжит. Через некоторое время она сказала: – Я знаю, что мама никогда не просила тебя показаться ей в твоем подлинном обличье, и для себя, конечно, была в этом права. Но я… Я не мама. – Договорить ей не хватило смелости.

Акулий бог ответил не сразу, и, когда наконец заговорил, голос его звучал низко и мрачно.

– Даже если бы я позволил тебе это и если бы тебя это не устрашило, ты никогда не смогла бы увидеть меня всего целиком. Глаза человека не могут… – Он поискал нужное слово. – Они просто не могут это охватить. Я думаю, это на благо человеку, так же, как и человеческий дар забвения. Ты не представляешь, как боги завидуют этому дару.

– Ну и пусть, – настаивала Кокинья. – Я все равно не боюсь. Если ты даже этого до сих пор не понял…

– Хорошо, посмотрим, – ответил Акулий бог, точно так же, как человеческие родители иногда отвечают надоедливым детям. И даже Кокинье пришлось этим удовольствоваться.

Утром она нырнула в волны за завтраком, а отец рыбачил на другой стороне острова. Она так и не узнала, где он спал и спал ли вообще, но он вернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как она выходит из воды с одной рыбой в зубах и другой – в руке. Она разорвала зубами рыб на куски, как настоящая акула, и заметила отца, только закончив завтрак. Смутившись, она серьезно сказала:

– Когда я дома, я готовлю еду, мама меня научила, но в море…

– Твоя мать всегда готовит мне ужин, – тихо ответил Акулий бог. – Мы ждем, когда вы заснете, а потом она спускается к воде и зовет меня. Так повелось с самого начала.

– Значит, она видела тебя…

– Нет. Я забираю свою жертву потом, уже уйдя из вашего дома, и она никогда не следует за мной. – Акулий бог улыбнулся и вздохнул, глядя в озадаченное лицо дочери. – То, что есть между нами, трудно объяснить, даже тебе. Особенно тебе.

Акулий бог поднял голову, вдыхая утренний воздух, прохладный и прозрачный над волнами – такими спокойными, что Кокинья даже слышала дыхание дельфина, далекой точкой вынырнувшего из волны. Бог чуть нахмурился:

– Будет шторм. Не сегодня, а через три дня. Очень сильный.

Кокинья не выказала своей тревоги. Насупившись, она сказала:

– Я приплыла сюда через шторма, и ничего со мной не случилось.

– Дитя мое, – произнес ее отец, и назвал он ее так впервые, – ты будешь со мной.

Но в глазах его темнела тревога, а голос звучал озабоченно. До самого вечера, пока Кокинья бродила по острову, дремала на солнце и резвилась в волнах, он не вымолвил ни слова и только глядел на горизонт – долго после заката солнца, а потом и после заката луны. Когда она проснулась на следующее утро, он все еще расхаживал взад и вперед по берегу, хотя она не видела никаких перемен в небе – только в его лице. Время от времени он ударял кулаком по бедру и что-то шептал себе под нос побледневшими губами. Кокинья, шагая рядом с ним и разделяя его молчание, не могла не заметить, как в эти минуты он был похож на человека – он казался смертным и смертельно испуганным. Но о причине этого она догадалась, лишь когда проснулась на следующий день и почувствовала, что песок под ней холодный.

С того дня, как она приплыла на островок, погода была столь благоприятна, что песок, на котором она спала, оставался теплым всю ночь. Теперь холод разбудил ее задолго до зари, и даже в темноте она увидела на горизонте тучи и сверкающие в них молнии. Солнце, оранжевое, как осенняя луна, весь день только краешком выглядывало из-за громоздящихся на небе грозовых туч. Ветер дул с северо-востока, и был он ледяной.

Кокинья стояла на берегу одна, глядя, как первые струи дождя приближаются к ней по волнам. Она больше не боялась шторма и хотела переждать бурю в воде, вместо того чтобы прятаться под деревьями. Но Акулий бог подошел к ней и отвел ее в небольшую пещеру, и они сидели там вместе, прислушиваясь к поднимающемуся ветру. Когда она проголодалась, он поймал для нее рыбу, объяснив: «Они тоже ищут укрытия, как все живое перед бурей, но ради меня выплыли из глубины». А когда она пала духом, он стал напевать ей детские песни, которые, как он помнил, Мирали пела ей и Киауэ очень давно в их доме, далеко от всех штормов. Он спел даже самую старую и самую любимую ее песню:

Дождь из тучки вышел

погулять по крышам.

До свиданья, облака,

я еще вернусь – пока!

– Киауэ эта песенка не нравилась, – тихо припомнила девушка. – Ему от нее становилось грустно. Откуда ты знаешь все наши песни?

– Я слушал, – только и ответил Акулий бог.

– Я жалею, что тогда… – Голос Кокиньи почти затерялся в шуме дождя.

Ей показалось, что отец ответил: «Я тоже». Но в следующую секунду он вскочил на ноги и выбежал из пещеры в шторм, не обращая на него никакого внимания, – словно не дождь, а лепестки цветов сыпались на него с неба, и не ураган хлестал и ревел, а летний бриз касался его лица. Кокинья пустилась вслед за ним бегом, стараясь не отстать от него. Ветер перехватывал дыхание и не раз сшибал ее с ног, но все равно она бежала и бежала вперед. От шторма спокойный островок словно ожил и обрел новый, зловредный характер – лианы, которых она вчера не замечала, хлестали ее по плечам и хватали за щиколотки, колючие ветки путались в волосах. Но, когда бог остановился у берега, она была рядом с ним.

– Мирали! – воскликнул он и простер руки к обломкам судна, летящим прямо на них на гребне серой ревущей волны.

Кокинья, прищурившись, различила крохотную точку – доску, рядом с которой что-то беспомощно мелькало, то высовываясь из воды, то скрываясь под волнами. Щурясь на безжалостном дожде, дрожа от холода и страха, девушка не сразу поняла, что отца уже нет рядом. К обломкам корабля, на которых она не могла различить ни одной живой души, скользили – выше волн, выше мачт – синий спинной плавник и хвост. А потом она нырнула в море – пугающе теплое по сравнению с воздухом – и поплыла вслед за Акульим богом.

В первый и единственный раз увидела она тогда, что такое ее отец. Как он ее и предупреждал, увидеть его целиком она не смогла – и ее поле зрения, и само море казались для него слишком малы. Ее разум отметил великолепную и ужасную рыбу; душа ее знала, что это была меньшая часть из того, что предстало пред ней; ее тело ощущало, как огромно даже это неполное видение. Проплывая, он оставил на беснующихся волнах серебряный след, и хотя слева и справа от нее кипел и ревел шторм, она следовала за ним так легко, словно он проложил для нее дорогу. Произнес он это слово или нет, снова и снова в памяти ее раздавалось: «Мирали! Мирали!»

Мачта сломалась надвое, парус превратился в желтую тряпку, корма треснула, а нос лодки отломался. Акулий бог вернул себе человеческий облик так быстро, что Кокинья так и не поверила до конца, что действительно увидела то, что предстало ее взору, и они взошли на каноэ вместе. На дне его лежал Киауэ, почти без сознания. Он не мог говорить, только показал на море за бортом. Мирали нигде не было видно.

– Оставайся с ним, – приказал отец Кокинье – таким голосом говорила бы акула, если бы обрела дар речи, – и исчез во тьме под искалеченным килем.

Кокинья склонилась над Киауэ, положила его голову к себе на колени и увидела глубокие раны у него на лбу и скуле.

– Это нос… – прошептал он. – Сломался… и отлетел на меня…

В правой руке он сжимал что-то маленькое – когда Кокинья осторожно разжала его стиснутые пальцы, то узнала любимое ожерелье матери. Киауэ заплакал:

– Я не смог ее удержать… не смог… – Слова его заглушил ветер, но в глазах брата она прочла все и прижала его к груди, укачивая и едва замечая, что плачет сама.

Акулий бог долго искал свою жену и наконец принес ее на руках. Глаза у нее были закрыты, а лицо так же спокойно, как и всегда. Он осторожно положил ее в каноэ рядом с детьми, направил лодку к берегу и перенес тело Мирали в пещеру, где они с Кокиньей укрывались от непогоды. Пока шторм сотрясал остров, а сын и дочь пели погребальные песни, он вырыл могилу и похоронил ее там, без могильного камня и прочих примет.

– Я буду знать, – сказал он, – и вы будете знать. И будет знать Пайки, который знает все.

И он сел у могилы в глубоком горе.

Кокинья позаботилась о брате, как могла, и они крепко уснули. А когда проснулись, шторм закончился, небо и море были свежими, как в первое утро сотворения мира. Они вышли на берег, чтобы посмотреть, что сделалось с каноэ, которое было гордостью Киауэ. Оглядев его со всех сторон, он наконец произнес:

– Я могу наладить его и снова сделать пригодным для плавания – во всяком случае, для того, чтобы добраться на нем домой.

– Отец нам поможет, – сказала Кокинья и поняла, что она никогда до сих пор не произносила это слово.

Киауэ отвернулся и покачал головой.

– Я сам, – отрезал он. – Это ведь я его построил.

Они не видели Акульего бога три дня. Когда он наконец вышел из пещеры Мирали – так дети стали ее называть, – он подозвал их к себе:

– Я провожу вас домой, как только захотите отплыть. Но больше я на ваш остров не явлюсь.

Киауэ, уже занявшийся лодкой, вскинул голову, но ничего не сказал. Кокинья спросила:

– Почему? Ведь тебе там всегда преданно поклонялись… и на острове всю жизнь жила наша мать.

Акулий бог ответил не сразу:

– От гавани до ее дома, от рынка до берега, где чинят сети, и дальше, до моего собственного храма, нет ни уголка, который бы не напоминал мне о Мирали. Простите, у меня нет сил справиться с этими воспоминаниями, и никогда не будет.

Кокинья не ответила; но Киауэ взглянул на своего отца прямо и открыто, впервые после своего спасения в шторм. Он сказал твердым, уверенным голосом:

– Значит, ты снова выставишь нашу мать лгуньей. Я знал, что так и будет.

Кокинья ахнула, а Акулий бог молча сделал шаг к сыну. Киауэ продолжил:

– Она защищала тебя так непримиримо, с такой убежденностью, когда я сказал ей, что ты всегда был трусом, бог ты или нет. Ты бросил женщину, которая любила тебя, ты бросил свою семью – а теперь ты бросишь остров, который полагается на твои благосклонность и защиту, который ни разу тебя не подвел, не сделал тебе ничего дурного, лишь оказался настолько глуп, чтобы выполнять условия старого договора и ожидать от тебя того же. И все это во имя нашей матери, потому что тебе не хватает смелости всколыхнуть крохотную горстку ваших общих воспоминаний. Ты позоришь ее память!

Киауэ не двинулся, когда отец наступил на него, и выстоял, даже когда Акулий бог навис над ним, как шторм, в человеческом обличье, и во взгляде его, вместо обычного спокойствия, горел гнев. На секунду Кокинья увидела человека и акулу, слитых воедино, – они смешивались, сливались вместе и снова расходились в непрестанном движении, – ей, ошеломленной, пришлось закрыть глаза. Она открыла их, лишь когда услышала тихий, ровный голос Акульего бога:

– У нас с моей Мирали прекрасные дети. Моя беда, что я не познакомился с ними раньше. Только моя беда.

И, не сказав больше ни слова, он пошел к берегу, выглядя таким же молодым, каким он был в тот день, когда Мирали подошла к нему на рынке, но двигаясь медленно, как древний старик. Он сделал несколько шагов, когда Киауэ произнес ему вслед:

– Не только твоя.

Акулий бог оглянулся и долго смотрел на своих детей. Киауэ не двинулся с места, но Кокинья протянула к нему руки и прошептала:

– Возвращайся.

Акулий бог кивнул и продолжил свой путь к морю.

Питер С. Бигл родился в Манхэттене в 1939 году, в ту самую ночь, когда Билли Холидей всего в нескольких кварталах от его дома записала песни «Странный плод» и «Тонко и мягко». Питер вырос в Бронксе и уже в десять лет заявил, что собирается стать писателем. Сейчас он по праву считается иконой американского фэнтези и, к восторгу миллионов поклонников по всему миру, издается чаще, чем когда-либо.

Питер не только известный романист и автор рассказов и очерков – его перу принадлежит множество пьес и сценариев. Он талантливый поэт, либреттист, певец и автор песен. Чтобы узнать больше о таких его произведениях, как «Последний единорог», «Уединенный живописный уголок», «Два сердца» и других, посетите его сайт www.peterbeagle.com.

Примечание автора

Меня всегда очаровывали сказки и легенды Южных морей – так же, как и моего друга, певца и автора песен Марти Аткинсона, который тоже не бывал в этих далеких краях. Возможно, все дело в том, что в своем детстве в Бронксе я любил читать истории Роберта Льюиса Стивенсона о Самоа, «Черт в бутылке» и «Берег Фалеза», а также Джека Лондона и любимого писателя моего отца, Джозефа Конрада. Я снова и снова вспоминал сцены из классического произведения Мелвилла «Тайпи», иногда я мечтал сбежать на Таити, как Гоген. Однажды я добрался до Фиджи, но провел там всего неделю отпуска на острове-отеле, а это не то, что приплыть на китобойном судне и сойти на берег навсегда. Совсем не то.

«Дети Акульего бога» и по сюжету, и по стилю – моя попытка рассказать сказку в манере Стивенсона. Хотя прошло много лет и много миль отделяет меня от Бронкса, он остается для меня литературным образцом – по многим причинам.

Content

Питер Сойер Бигл
Дети Акульего бога