Исроэл-Иешуа Зингер

Йоше-телок

Исаак Башевис Зингер

Предисловие[1]

В конце двадцатых годов мой брат Исроэл-Иешуа Зингер произвел сенсацию в еврейских литературных кругах, отправив разом в несколько идишских газет Варшавы письмо, в нем он объявлял, что впредь идишским писателем себя не считает. Письмо его всех ошеломило. Литература ведь не клуб, от членства в котором можно отказаться, но можно ли отказаться от литературы? И что, к тому же, побудило молодого талантливого Исроэла-Иешуа Зингера отвергнуть традиции идишской литературы, что довело его до этого? В своем письме он заявил, что писать на идише «унизительно» — вот до чего дошел.

Я был одним из тех, кто пытался отговорить брата от этой ребяческой выходки, хотя был и моложе, и делал лишь первые шаги в литературе. Мы вели долгие разговоры, в их ходе брат перечислял, один за другим, все недостатки идишской среды. Я возражал, убеждал его, что писатель не может отказаться от родного языка. И на каком другом языке он стал бы писать? В ту пору брат прекрасно знал древнееврейскую литературу, но не настолько овладел современным ивритом, чтобы на нем писать. Да и помимо всего прочего, чем ивритская среда для него могла быть предпочтительнее идишской? Сегодня иврит живой язык, но в двадцатые годы это было далеко не так. Приходилось то и дело заглядывать в словарь, для многих понятий в иврите просто не существовало слов. Варшавские гебраисты были всего-навсего группкой неимущих учителей иврита, для которых грамматические правила и грамматические выкрутасы значили куда больше, чем суть литературы. Моему брату они были так же чужды в идишской среде, как коммунистические фразеры и сторонники Сталина. И я с горечью осознавал, что он — так же, как и я, его младший брат, — для всех чужой.

Брату взбрело на ум выучить немецкий и стать немецким писателем. Я счел это дикой фантазией, не более того. Во-первых, на то, чтобы выучить иностранный язык, уйдут годы. Во-вторых, для тех, кто говорит на идише, немецкий особо труден в силу большого сходства языков. В-третьих, я знал, что и представления моего брата о жизни, и его опыт неразрывно связаны с идишем. Так как я изучал немецкий и перевел на идиш не одну немецкую книгу, мы с братом вели долгие разговоры о грамматике немецкого, о его синтаксисе. Потом он вдруг возьми да и реши: немецкий не тот язык, который ему нужен, и он будет учить французский. Я был ошарашен — как так? — брат не будет писать, пока не овладеет французским? Я считал: учи брат французский хоть двадцать лет, язык ему не освоить, не говоря уж о том, что его учитель французского и сам язык путем не знал.

Газеты левого толка, конечно же, объясняли появление письма моего брата классовыми противоречиями. Раз Исроэл-Иешуа Зингер не славит массы, не принимает участия в классовой борьбе, следовательно, ему не во что верить. Брат и впрямь упал духом и долгое время пребывал в унынии. Однако причиной тому была его неспособность найти себе место в идишском литературном мире Варшавы. Самые значительные свои романы он еще не создал. Изданы были всего две его книги: «Жемчуг» (1922)[2], сборник рассказов, сделавший ему имя, и роман «Кровавая жатва», первая часть автобиографического цикла, встреченный более чем холодно. Как это нередко случается с молодыми писателями, брат попытался вложить в первый, стоивший ему больших трудов роман всего себя. Он создал в нем образ современного человека, которому не близка ни одна партия, ни одна система взглядов и который хочет идти своей дорогой и думать по-своему. Романы такого рода удаются редко: факты биографии и вымысел сложно сопрягать. Замыслы автора почти никогда не вмещаются в повествование, да и для того, чтобы создать образ скептика, а мой брат был скептиком, требуется недюжинное мастерство.

Мало того, что брата разругали за изъяны романа, он навлек на себя еще и гнев шумливых политических группировок. В этом романе, как, впрочем, и в других произведениях (в одном из них он рассказал о своей поездке в Советскую Россию в 1927 году[3]), мой брат крайне неодобрительно изобразил еврейских левых, из-за чего на него обрушились сталинисты. В идишском движении хватало фанатичных коммунистов, и их злобу распаляло еще и то, что мой брат был корреспондентом «Джуиш дейли форвард»[3], газеты, известной своей социалистической ориентацией.

Когда Абрахам Каган[5], редактор «Форветс», узнал о странном письме моего брата, он — один из немногих — выступил со статьей в его защиту, В ней Каган превозносил Зингера и обвинял коммунистов в том, что они отравляют ему жизнь. Каган не сомневался, что Исроэл-Иешуа Зингер вскоре вернется в идишскую литературу с новыми мощными произведениями.

И впрямь, в один прекрасный день мой брат начал вести со мной разговоры о Йоше-телке. В основе истории Йоше-телка лежат подлинные события: был в Галиции человек, которого так прозвали, и с ним и в самом деле приключилось все, о чем написал в своем романе Исроэл-Иешуа Зингер. Йоше-телок стал причиной длившейся много лет смуты в хасидском мире. Наш отец не раз рассказывал нам про Йоше-телка. Йоше-телок жил в той части Польши, которая была под властью Австрии, а брат хорошо знал эти края. И он и думать позабыл о немецкой грамматике и сложностях французской орфографии.

Хотя мой брат знал жизнь хасидов в мельчайших подробностях, тем не менее он неустанно собирал сведения о всевозможных обычаях и деталях быта. То есть шел путем всех великих писателей-реалистов, неизменно разузнававших всё, что только можно. И тут я понял, что значит для писателя — правильно выбрать тему. Брат мой возродился и душевно, и физически. Он окреп, его голубые глаза горели: так вдохновляли его новые интересы и надежды. И вскоре я застал его за письменным столом: перед ним лежала толстая тетрадь в линейку — в таких тетрадях брат писал прозу, а наш отец религиозные комментарии.

Пока брат работал над «Йоше-телком», он часто читал мне отрывки из него, чего раньше никогда не делал. Время от времени брат испытывал надобность в текстах заговоров, и я отыскивал их в старинных книгах. Но, как правило, он не нуждался в помощи. Тема «Йоше-телка» открыла в нем источники творческой энергии. Теперь он создавал не образ скептика, который не знает, к чему приложить силы и потому с утра до вечера хандрит, а человека крепкой веры, сильных страстей, преданного традиции. Загадка Йоше-телка, непостижимость его порывов усиливали напряженность сюжета. Мой брат был прирожденным рассказчиком, и я не преувеличиваю, утверждая, что в этом романе, в котором так важен сюжет, он нашел себя.

Когда брат послал рукопись «Йоше-телка» Абрахаму Кагану, он отнюдь не был уверен, что тот его опубликует. По ортодоксальным меркам, «Форвертс» был газетой светской, и жизнь галицийских хасидов Каган и многие его читатели могли счесть делами весьма от них далекими. Людям, знавшим Кагана, было известно, что он или приходит от рукописи в неистовый восторг, или, яростно обругав, отвергает ее. Но чутье подсказывало мне, что роман брата Каган примет.

Однако действительность превзошла мои ожидания. Каган не только пришел от романа в восторг, он просто не знал, как его выразить, и засыпал брата длинными телеграммами и пылкими письмами. Роман превозносили до небес, за всю историю «Форвертс» такого еще не случалось. Что ни день — и до того, как роман начали печатать, и пока он печатался — в газете появлялись то статья, то заметка Кагана о романе. Каган был пропагандистом по призванию. В его увлечении произведениями, которые пришлись ему по душе, было даже нечто романтическое. Он прямо-таки влюблялся в произведения своих фаворитов и умел воспламенить своих читателей. Пока роман печатался, в «Форвертс» шел поток хвалебных писем. Особо порадовал роман читателей из Галиции. До тех пор в «Форвертс» главенствовали так называемые литваки, галицийцев же называли не иначе как «Богом обиженные». Каган и сам был литваком из Вильно. А теперь подписчики из Галиции получили роман, в котором описывались их деревни, их раввины, их купцы.

У «Йоше-телка» был такой успех, что Морис Шварц[6], король Еврейского художественного театра, незамедлительно начал переговоры об инсценировке. Брата пригласили в Америку, где ему оказали горячий прием и сотрудники «Форвертс», и идишские театральные круги. Потрясающий успех «Йоше-телка» был одновременно успехом и Кагана, и «Форвертс», однако на роман тут же ополчились сталинисты: все их органы с невероятным упорством печатали разносные рецензии на роман. По-видимому, они считали, что, не будь «Форвертс» и ее авторов, революция наверняка бы восторжествовала.

Такого неслыханного успеха, как у «Йоше-телка», Еврейский театр еще не знал (за исключением «Диббука»[7]). Когда мой брат послал в газеты письмо, в котором заявлял, что впредь отказывается писать на идише, о нем слыхали лишь в идишской среде. Но когда он вернулся к идишу, написав «Йоше-телка», к нему пришла всемирная известность.

Ливерайт[8], издавший «Йоше-телка» на английском, полагал, что такое название американского читателя не привлечет. Он поименовал его «Грешник», и это бесцветное название изрядно умалило шансы книги на успех, так как тысячам читателей роман уже был известен под названием «Йоше-телок». Вскоре Ливерайт отошел от дел, и чуть не весь тираж романа остался нераспроданным. Английская версия пьесы тоже не имела успеха, скорее всего, потому, что она все еще шла в Еврейском театре, и те, кто хотел ее посмотреть, могли пойти туда. Я тогда не жил в Америке, но у меня сложилось впечатление, что Бродвей попытался сделать из «Йоше-телка» водевиль с девушками, танцами и песнями, хотя знаменитый Дэниел Фроман[9] — а продюсером пьесы был он — приложил много сил, чтобы пьесу не исказили.

Но такие провалы носили временный характер. Вдохновение у брата не иссякало. Вслед за «Йоше-телком» вышли «Братья Ашкенази» и были горячо встречены в Америке, Англии и многих других странах. Только в Америке роман выдержал одиннадцать изданий большими тиражами. Позже брат опубликовал «К востоку от рая»[10] и «Река ломает лед»[11], оба эти произведения вскоре выйдут в издательстве «Харпер энд Роу».

В Талмуде говорится «ошибка непременно должна быть исправлена». И когда я узнал, что «Харпер энд Роу»[12] решило начать переиздание произведений Исроэла-Иешуа Зингера с «Йоше-телка», романа, который воскрешает в памяти и так много обещавшую литературную эпоху и давно ушедший образ жизни, я, наряду со многими поклонниками Исроэла-Иешуа Зингера, испытал огромное удовлетворение. Мастерство Исроэла-Иешуа Зингера как рассказчика — а в этом, по моему скромному мнению, ему практически нет равных в литературе последних лет, — и его незаурядное мастерство композиции и сегодня станут источником наслаждения и познания жизни для многих любителей литературы.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Все обитатели большого хасидского двора реб Мейлеха из Нешавы, что в Галиции, усердно готовились к свадьбе Сереле, дочери ребе.

Он очень спешил устроить свадьбу младшей дочери.

Реб Мейлех был человек торопливый. Мужчина за шестьдесят, тучный, с большим животом, который вздымался под длинным желтоватым турецким талескотном[13], как живот женщины под конец беременности, — он, однако же, был очень пылким. Его золотисто-карие глаза навыкате впивались во все таким пронзительным взглядом, будто хотели выпрыгнуть из глазниц. В густых зарослях его бороды и пейсов, в волосах на толстой шее и складках на загривке чувствовались биение горячей крови, здоровье и энергия. Кипучий, шумный, с пухлыми чувственными губами, которые непрерывно посасывали толстую сигару, все равно — зажженную или потухшую, реб Мейлех был к тому же страшно напорист. Если он на что-нибудь нацеливался, то гнался за своей целью, преследовал ее до тех пор, пока не добивался своего. И свадьбу младшей дочери он подгонял, торопил. Он даже не захотел подождать прихода Швуэса и готовился справить свадьбу на Лаг ба-омер, посреди сфиры[14].

Сторона жениха — они были из России, из Рахмановки — решительно возражала против поспешности реб Мейлеха.

В течение всего года, пока длилась помолвка между Сереле, дочерью Нешавского ребе, и Нохемче, сыном Рахмановского ребе, от «австрияка» к «русаку» и обратно каждый день ходили письма. Письма рахмановского свата, написанные чеканным почерком на древнееврейском языке по всем правилам грамматики — что ни слово, то жемчужина, — имели одну цель: как можно дольше продлить помолвку и задержать свадьбу на несколько лет.

«Почтеннейший ребе, чтоб он был здоров и долго жил, прекрасно знает, — писал Рахмановский цадик[15], — что и жених, и невеста, чтоб они были здоровы, — еще совсем дети, им едва минуло четырнадцать, а у нас от деда, да зачтутся нам его заслуги, ведется обычай не спешить в подобных делах. Кроме того, жених поступил в ученики к реб Псахье Звилеру, приступил к „Йойре део“[16], и было бы очень досадно прерывать его учебу».

Мальчишки из нешавского дома, правнуки ребе, с удовольствием отдирали от конвертов марки с головой русского императора. Прежде чем ребе успевал вскрыть конверт ножичком с перламутровой ручкой, они, послюнив пальцы, отклеивали иностранные марки.

— Дедушка, — спрашивали они все разом, — какой император красивее, наш или русский?

— Не мешайте грешное с праведным, — сердито отвечал реб Мейлех, поклонник австрийского правителя, отгоняя правнуков шапкой, — дайте дочитать, нечего тут околачиваться!

Реб Мейлех терпеть не мог писем свата, красивых чеканных буковок, таких же вылощенных, холеных, как и их автор. Многих слов — взятых большей частью из Танаха — он не понимал, пропускал их, как обходят стороной безбожника. Но больше всего его злило то, что другая сторона хочет оттянуть свадьбу. В гневе он причмокивал влажной потухшей сигарой и ругал габая[17], Исроэла-Авигдора, за то, что его нет на месте, некому зажечь сигару каждый раз, когда она гаснет.

— Срульвигдор, — кричал он, хоть тот его и не слышал, — Срульвигдор, я тебя в порошок сотру…

Да, реб Мейлех терпеть не мог писем свата. Его очень огорчало, что Рахмановский цадик откладывает свадьбу. Дело в том, что сам он, Нешавский ребе, уже год как овдовел. Его третья жена, мать Сереле, еще молодая женщина — ей едва исполнилось тридцать, — умерла от скарлатины вместе с грудным ребенком. О ребенке он не особо горевал, поскольку первые две жены, с которыми он прожил много лет и которых схоронил, успели родить ему много детей. Сыновей и дочерей. Главным образом дочерей.

Хасидский двор был полон детей, внуков, правнуков реб Мейлеха. Все дети жили при ребе, в его большом каменном доме, который своими голыми стенами, высокими окнами и жестяными вентиляторами в крайних окнах напоминал казарму. К дому то и дело что-то пристраивали, приделывали, втискивали новые квартиры, громоздили этажи, чтобы всем хватило места. Прилепленные к нему домишки, крылечки, надстройки без всякой формы и стиля жались к главной стене и бесмедрешу[18], как маленькие оборванцы — к старому, грузному слепому нищему. При дворе реб Мейлеха все время что-то справляли: праздник, свадьбу, обрезание, помолвку, рождение, бар мицву, день, когда кого-то из детей впервые сажали за Пятикнижие, впервые вели в синагогу. В доме было так много внуков, что сам ребе, человек несообразительный, часто путал их, не помнил, кто чей ребенок. Это очень раздражало детей.

Поэтому об умершем младенце ребе не очень-то горевал. Горевал он о ребецн. Третью жену он любил больше, чем первых двух. Ребе запомнил ее молодой, веселой, ласковой. Он помнил странные слова, которые жена однажды сказала ему в ночь после миквы.

— Не будь у тебя такой большой бороды, — сказала она, — ты был бы совсем еще молодым…

Уж эти женские причуды!

Ее слова, хоть и отнюдь не скромные (предыдущие жены боялись ребе, выказывали ему великое почтение и особо не разговаривали), наполнили его сердце радостью. Он всегда их помнил. Даже на похоронах, когда он оплакивал жену и рассказывал хасидам о ее набожности и скромности, ему вдруг пришли на ум эти слова, и он так зарыдал, что его густая борода и пейсы затряслись. Хасиды причитали как бабы, все думали, что после ее смерти он никогда больше не женится.

— В его-то годы, чтоб не сглазить… — говорили между собой сыновья реб Мейлеха, как всегда дети ребе говорят об отцах, слишком засидевшихся на своем почетном месте.

Его дочери, толстые, расплывшиеся женщины, тоже говорили об этом с мужьями, они не верили, что отец может снова посвататься к кому-то. Из своих религиозных книжечек на идише[19] они знали, что еврейке нельзя выходить замуж за человека, который уже схоронил трех жен, что такого человека называют женоубийцей.

— Да ну, — успокаивали они мужей, которые уже испугались, что появятся новые дети и отберут у них, через сто двадцать лет, наследство реб Мейлеха, — кто в это поверит… какая женщина захочет рисковать жизнью?

Но у самого реб Мейлеха были совсем другие виды на будущее. Он собирался жениться, и притом на девице; он уже присмотрел себе невесту. Среди приезжавших в Нешаву раввинов и потомков хасидских династий был некий Мехеле Хивневер, который мог стать ребе, как и его отец, но он был заика и дурак, и всех его хасидов переманил к себе дядя. Поэтому он ездил по белу свету, собирая подачки, и время от времени заворачивал в Нешаву. И вот у этого Мехеле жила родственница, девушка-сирота, внучка одного ребе, бесприданница. Каждый раз, когда Мехеле, прощаясь с Нешавским цадиком, отдавал тому записку[20], в ней он упоминал эту девушку, сироту.

«Хорошего ей мужа», — писал он в записке.

И это запало в голову Нешавскому ребе.

Он сам заговорил о сватовстве.

Ребе вдруг принялся бурно привечать Мехеле-заику, на которого прежде никогда толком и не смотрел. За обедом подсовывал ему большие куски своей еды[21], несколько раз передавал ему вино, приказал габаю посадить его во главе стола, среди людей знатного рода. А под конец и вовсе заперся с ним в отдельной комнате, угостил сигарой. Да еще и подарил янтарный мундштук.

— Ты куришь из простого мундштука, как банщик, — сказал он, — сыну ребе это не к лицу…

И тут же выложил все без обиняков.

— Я, хвала Всевышнему, еще силен, — сказал ребе, сверкая на реб Мехеле выпученными глазами, — передай девушке, что у нее, с Божьей помощью, еще будут сыновья. И пусть она не боится выходить за «женоубийцу», потому что не закон это запрещает, а обычай, глупый обычай. Мне до него нет дела…

Он несколько раз весело причмокнул потухшей сигарой, схватил заику за жидкую бородку и быстро заговорил:

— А вы, сват, будете при мне. Будете сидеть за моим столом, дорогой сват.

Слово «сват» так тронуло бедолагу, что тот позволил разгоряченному реб Мейлеху таскать себя за бороду. Реб Мейлех от радости бегал по комнате туда-сюда, не выпуская из руки его бороду.

— Я думаю, дело хорошее, — вымолвил заика на одном дыхании, ни разу не запнувшись.

Это придало ему сил, и он хотел было добавить славную поговорку, которую часто слышал от отца, когда тому предлагали хорошее дело: «Кошерный горшок и кошерная миска»…

Но тут он запнулся, подавившись трудным оборотом. Ребе наконец отпустил его бороду и схватился за свою.

Спросить саму невесту ребе даже в голову не пришло. Он знал, что она сирота, без гроша приданого, живет у дяди-бедняка и сочтет за счастье стать нешавской ребецн.

Единственной помехой на пути реб Мейлеха была младшая дочь, Сереле, дочка третьей жены-покойницы. Жениться до замужества Сереле он не мог. Такой поступок возмутил бы весь дом — и сыновей, и дочерей. Да и хасидам это пришлось бы не по душе. Они бы ничего не сказали, Боже упаси! Они бы поняли: наверное, так надо. Но им это пришлось бы не по душе. И поэтому ребе хотел как можно скорее просватать дочь, чтобы сразу после ее свадьбы в четвертый раз пойти к хупе с девицей-сиротой.

— Красавица, — сказал ему заика о девушке, — женщины говорят: чудо как хороша…

Хоть реб Мейлех и не видел невесту, но мысленно рисовал ее образ, представлял ее такой же, как его недавно умершая жена, и скучал по ней.

Он приступил к сватовству с большим жаром. Сам напросился в сваты к Рахмановскому ребе, послав ему письмо. Тот ответил уклончиво, и тогда реб Мейлех не поленился поехать в Карлсбад, куда Рахмановский цадик ездил каждое лето лечиться от желчных камней. Реб Мейлех заявил, что чувствует себя неважно и нуждается в лечении на водах. Там, во время прогулки к роднику, он так долго уговаривал Рахмановского ребе, впивался в него с таким пылом и упорством, что в конце концов силой вырвал у него обещание.

Нешавский ребе даже не старался сохранять достоинство: он, превосходивший рахмановского и по возрасту, и по числу хасидов, упрашивал его, обещал приданое много больше того, что отдал за других дочерей.

— Ладно, — сказал он со вздохом, — даю еще тысячу рейнских[22]. У вас — жених, пусть будет ему на лошадь…

Рахмановский ребе при этих словах скривился.

— На лошадь… еще чего… — пробормотал он так тихо, чтобы собеседник и услышал, и не услышал, — и речи быть не может…

Он был полной противоположностью своему нешавскому свату.

Худой, с редкой черной с проседью бородкой, которая блестела от чистоты и скудости волос, с глубокими таинственными черными глазами, прозрачным точеным болезненным лицом, напоминавшим дикую маслину; с длинными тонкими пальцами, что нервно и в то же время неспешно играли маленькой золотой табакеркой, с белоснежным выглаженным воротничком, как носят ребе, поверх матово-шелковой, хорошо сшитой капоты, — он был совершенно не похож на реб Мейлеха. И точно так же, как Нешавский цадик с его космами и тучностью вызывал у деревенских мальчишек смех и они кричали ему вслед: «Козел! Мее!» — рахмановский вызывал удивление. Молодые белокурые венские барышни не могли на него наглядеться.

— Ach, wie herrlich dieser Wunder-Rabbi sieht aus! — говорили они друг другу. — Мужчина с такими черными глазами наверняка умеет любить… nich wahr?[23]

Рахмановский ребе терпеть не мог своего свата. Даже стыдился его. Ему претили дикарские повадки реб Мейлеха, его манера причмокивать сигарой, то и дело сплевывая на землю; его распахнутая атласная жупица, всклокоченная борода и пейсы, хрипловатый голос, привычка размахивать руками, грубые словечки, все его волосатое мясистое тело, источающее резкие запахи пота, миквы, сигарного дыма, кожаных ремешков тфилин[24], булок и медовухи.

Нешавский ребе махал руками при разговоре, наступал Рахмановскому ребе на ноги, все время припирал его толстым животом то к одному, то к другому дереву, хватал за пуговицы, толкал локтями, теснил его, хотя места хватало, пихал в бок, десятки раз повторял одну и ту же мысль, проглатывал слоги, брызгал слюной и непрестанно хватал его за холеную бородку.

Только ради того, чтобы отделаться от него, Рахмановский ребе согласился на брак. Он не мог дольше выносить его торга о приданом и подарках, его буйного восторга, а главное — его запаха. Во время разговора Рахмановский ребе все время держал у тонкого носа золотую табакерку.

— О, о, — восхищался он, — что за прелесть этот табак.

Согласие на брак он дал, но назначать день свадьбы не спешил. И поэтому реб Мейлех забрасывал его письмами. Рахмановскому ребе была хорошо известна торопливость Нешавского цадика. Рахмановский габай Мотя-Годл — человек с острым, как у хищной птицы, носом, злой сплетник и ненавистник галицийских хасидов — всякий раз, отдавая своему ребе письмо, отпускал шутки в адрес его свата.

— Ребе спешит под хупу, — говорил он, — девица не дает ему спокойно почитать Тору… неудивительно… после трех-то жен… еще бы.

Рахмановский цадик ругал Мотю-Годла.

— Мотя, у тебя слишком длинный язык, — выговаривал он ему. — Твой язык тебя в ад заведет.

Но Мотя-Годл знал, что на самом деле ребе приятны его слова. Тот даже не хотел сам читать письма свата, а приказывал ему читать вслух. К тому же он завидовал старому Нешавскому ребе, его сватовству. Чтоб такому старику досталась молодая девица!

— Да простит мне Бог, — говорил он жене, бледной, нервной женщине с лицом как пергамент, несущей в себе все болезненное наследие знатного рода, — что это свату так неймется? Такое пристало бы молодому вдовцу…

И негромко вздыхал.

Супруга ребе — разумница, женщина с мужским складом ума — тонким душевным чутьем, что так обострено у болезненных женщин, распознала в речи мужа зависть к свату. Это ударило ее в самое больное место. Она закусила бледную губу и тихо сказала:

— Пусть делает, что хочет, но я моего Нохемче в Галицию не отправлю. Он еще ребенок… Торопиться некуда.

Рахмановский ребе отвечал свату изысканными письмами, что ни слово — жемчужина. При этом он не показывал своей неприязни, а, напротив, осыпал его громкими, преувеличенными титулами и уворачивался от ответа с помощью различных стихов и мудрых поговорок из Геморы.

Оба они, и отец и мать, знали, хоть и не говорили этого, что Нохемче еще слишком рано жениться. Тонкий, стройный, как его отец, нежный, как молоденькая девушка, Нохемче был вдобавок нервным и чувствительным, как и его мать, как и все предыдущие поколения изнеженной знати по материнской линии. К тому же он был увлечен высшими сферами, каббалой. Сколько отец ни увещевал его, сколько раз ни объяснял, что юноше, достигшему бар мицвы, лучше бы выучить лист Геморы, Нохемче не уступал. Он прятался в комнатах, запирался, чтобы ему никто не мешал, и погружался в тайное мистическое учение. Он вообще был со странностями, этот Нохемче. Молчаливый, скрытный, он смотрел по сторонам большими распахнутыми глазами, однако зачастую не видел даже самой малости из того, что происходит вокруг. Нохемче тайком готовился к великим делам. Он читал об Ари[25], создававшем голубей с помощью каббалы, и хотел повторить его чудеса. Кроме того, он часто совершал омовения в микве, выучил наизусть дивные имена ангелов и не раз отказывался от еды.

Отец пытался ему препятствовать. Сам он, человек светский, охотник до удовольствий, сибарит, любитель красивых и приятных вещей, не мог понять замкнутого, скрытного и упрямого сына.

— Знаешь, Нохемче, — говорил он, — дед, блаженной памяти, говаривал, что даже на небе дураков не любят…

Ему страшно не хотелось отправлять сына в Нешаву, к этим горлопанам и святошам. Он боялся, что там мальчик совсем спятит, вырастет дикарем.

Матери Нохемче помолвка тоже была не по душе. Она и без того роняла слезы в шелковый платок каждый раз, когда Нохемче отказывался от еды или бродил как потерянный. К тому же она видела за границей невесту, Сереле. Та уродилась в отца и к тринадцати годам уже была высокой, крупной девушкой с крепкими ногами, копной рыжих волос, здоровыми зубами и даже налитой грудью — у нее, у ребецн, такой груди не было, даже когда она кормила Нохемче. Она это хорошо помнила. Ребецн непрестанно пожирала невесту взглядом, завистливым взглядом утонченной знатной дамы, которая завидует простушке за ее женственность. Она часто приговаривала, чтобы отвести от девушки дурной глаз:

— Тьфу, тьфу, тьфу, — она делала вид, что сплевывает, — чтоб не сглазить.

Ребецн сравнивала Сереле с Нохемче, с утонченным, нежным Нохемче, и ее материнское сердце болело.

— Лишь бы все обошлось благополучно, — бормотала она, — он такой еще ребенок, бедный мой…

Она хотела поговорить с мужем напрямик. Но слишком уж изысканно все было в их доме, слишком мудрено, чтобы называть вещи своими именами. Там друг друга понимали без слов. Ребецн даже отважилась написать письмецо свату о своей привязанности к «ребенку». На прекрасном древнееврейском языке, как ученый муж, она написала ему о Нохемче и закончила письмо стихом из Торы — тем стихом, в котором Иуда говорит брату своему Иосифу, наместнику фараона, о Вениамине, которого Иосиф задержал в Египте: «душа привязана к душе его» — так она закончила свое послание.

Но реб Мейлех даже не захотел читать написанное женщиной.

«Почтеннейший ребе знает, — писал он одному только свату, даже не упомянув о послании ребецн, — почтеннейший ребе знает, — писал он крупными каракулями, точно такими же размашистыми и неуклюжими, как и он сам, с бесчисленными ошибками, описками и недомолвками, — что у нас от дедов ведется обычай не откладывать свадьбу дольше чем на год. А что до раздела „Йойре део“, который жених, чтоб он был здоров, начал изучать со своим наставником, то прерывать учебу нет нужды, потому как, во-первых, в Нешаве, слава Богу, нет недостатка в ученых, а во-вторых, наставник может приехать вместе с женихом — да продлятся его годы — и заниматься с ним в Нешаве столько, сколько сочтет нужным, живя на содержании у ребе».

К письму прилагались золотые часы для жениха, большие тяжелые часы на двойной цепочке, какие носят на толстых животах новоявленные богачи.

Оба свата обманывали друг друга, ругали за глаза, писали преувеличенно любезные письма, и оба сознавали этот обоюдный обман. Но у них не было выбора. Нешавский ребе, неистовый упрямец, настырный человек, не давал свату житья. Он слал телеграммы, гонцов; расторгнуть помолвку было невозможно. Что скажут люди? И Рахмановский ребе, человек спокойный, мягкий, любитель удовольствий и ненавистник страданий, устал от поднятой реб Мейлехом суматохи, сдался и согласился на скорую свадьбу.

— Лучше уж резать пергамент, — сказал он жене, — чем бумагу[26]…

Ей, разумнице, не нужно было объяснять, что это значит: лучше развод, чем расторгнутая помолвка.

Ребецн хотела только одного — отложить свадьбу по крайней мере до Субботы утешения[27], чтобы до того успеть съездить за границу на воды вместе с сыном, чтобы он хоть немного окреп, и заодно свозить Нохемче в Вену к профессору, посоветоваться с доктором о ребенке. Но реб Мейлех даже здесь не пожелал уступить.

«Почтеннейший ребе знает, — писал он, — что у нас от дедов ведется обычай справлять свадьбу на Лаг ба-омер».

И свадьбу назначили на Лаг ба-омер.

Глава 2

Вскоре после Пейсаха, за несколько недель до свадьбы, дом Нешавского ребе уже шумел, гудел.

Ешиботники[28] загодя, как всегда перед торжеством, прекратили учебу в бесмедреше, они праздно слонялись вокруг и вели между собой скабрезные разговоры. Но когда ребе уже должен был вот-вот прийти к дневной молитве, они хватались за свои разодранные Талмуды и принимались голосить: «Леймо маснисин де-лой ке-Симхис» — «Предположим, что наша мишна расходится с мнением Сумахуса[29]».

Мелкий сброд из дома ребе — приживалы[30] — оживились и распоясались. Они выманивали деньги у деревенских евреев, которые приходили к ребе за помощью. Они осаждали женщин, выходивших из дома ребе, кричали «всех благ» и поднимали такой шум, что женщины прямо у них на глазах запускали руку за пазуху или приподнимали подол, вытаскивали из-за скрученного в бублик чулка припрятанные деньги и подавали милостыню.

— Идите уже, идите, — кричали они, — чего вам еще, крейцеров? Да откуда?..

Торгуясь и желая всех благ, приживалы забирали у женщин последнее, не оставляли даже нескольких крейцеров, чтобы расплатиться с извозчиком. У скупых зятьев, живущих на содержании у тестей, они крали мешочки для молитвенных принадлежностей, мешочки для талеса[31] и тфилин и закладывали их шинкарю за медовуху. И все время крутились на кухнях при дворе ребе, готовые в любую минуту цапнуть кусок.

Старшие приживалы, толстобрюхие и густобородые, теперь даже среди недели не снимали свои облезлые атласные субботние жупицы и штраймлы из тринадцати хвостов[32], так и ходили в них в будний день, как в праздничный. Штраймлы они носили набекрень, на казацкий манер.

Молились они наскоро, пропускали куски, как на Симхес-Тойре. Таханун[33] не произносили вовсе. В Нешаве уже шла непрерывная пирушка. Из городов и местечек заранее приезжали любители дармовщинки. Бездельники, пользуясь случаем, оставляли жен и детей и ехали в Нешаву повеселиться.

— Поздравляю, — говорили они друг другу, как сваты, за каждым глотком водки, за каждым стаканчиком медовухи, — помогай вам Бог.

На кухнях у ребе коптили, жарили, вытапливали жир. Сыновья ребе воспользовались суматохой и толпой: каждый из них брал на себя полномочия ребе, возглавлял хасидское застолье, оделял гостей остатками своей еды, пил вино и толковал Тору. Каждый старался перетянуть к себе как можно больше людей. Каждый поставил на страже шамесов[34], чтобы ребе ненароком не зашел и не увидел, как сыновья при живом отце делят его полномочия. Служанки выбивались из сил, готовя огромное количество еды. Габай Исроэл-Авигдор дал им в помощь компанию бедных нищебродов, никем не уважаемых приживальщиков, скитальцев, ни на что не годных — тощих человечков с прямыми пейсами, жидкими бородками, в прохудившихся засаленных шляпах.

— На кухню! На кухню! — Габай Исроэл-Авигдор волок их за шиворот из бесмедреша. — Всевышнему уже довольно ваших молитв! Идите на кухню чистить картошку.

Они тащили дрова из чуланов, носили воду из колодца, соскребали щетину с телячьих ног, мыли бычьи желудки, натирали едкий хрен. Слезы текли из их красных глаз по впалым щекам. Служанки — растрепанные старые девы с огромными грудями, протершими блузки до дыр, и бедрами, колыхавшимися над коротенькими еврейскими ножками, — прямо-таки лоснились от постоянной стряпни и обжорства. Их полные руки в засученных рукавах возились в больших горшках, в поднявшемся тесте; служанки раздували огонь, хватались за кастрюли, обжигались и срывали злость на помощниках-приживалах, на собаках и свиньях во дворе, которые не хотели уходить, надеясь перехватить куриную косточку или потроха. Сколько бы ведер с помоями, холодными или горячими, ни выливали на них служанки, те лишь отряхивались и упрямо продолжали ждать.

— Эй, хасидики, — вопили старые девы, — эй, мужчины, прогоните собак и свиней!

Но мужчины боялись подходить к собакам и брезговали приближаться к свиньям. Лишь покрикивали издалека:

— Кыш… Пшли вон…

А габай Исроэл-Авигдор был на седьмом небе.

Он был коренастый, с лицом, сплошь покрытым оспинами и веснушками, с огненно-рыжей бородой и пейсами; сквозь весь его шелк и атлас проглядывал мужлан, бывший прислужник, который ухитрился так прибрать к рукам весь двор, что дошел до должности главного габая. Его крупные ноздри всегда были полны табака; руки, поросшие рыжими волосами, были вечно чем-то заняты. То он крутил ухо мальчику, который не хотел сидеть за книгами, то нахлобучивал бедняку в бесмедреше шляпу на уши, то взбирался на стол, становился посреди религиозных книг в грязных сапогах и показывал слуге, что стекла ламп закоптились. «Стервец, — ворчал он, — ну кто так чистит? Иди сюда, я тебя научу стекла чистить…», брал слугу за полу жупицы и стирал ею сажу со стекла.

То он наказывал юношей за пренебрежение учебой, а сам сыпал исковерканными стихами из Писания; то заходил в кухню, заглядывал в большие горшки, проворно хватал служанку за жирный зад и при этом делал вид, будто всецело занят делами двора.

— Лейте побольше воды в похлебку! — кричал он служанкам. — Не варите таких густых супов! Обжоры-приживалы еще, чего доброго, зубы себе сломают о вашу похлебку…

В дела ребе он носа не совал, кроме тех случаев, когда ему предстояло впустить хасидов с «выкупом»[35] и самому поживиться при этом. Сколько ребе ни звал габая, когда у него гасла сигара, того не было на месте. Ребе кипятился, кричал, что выгонит его, но Исроэла-Авигдора это мало заботило.

Ребе нуждался в нем больше, чем он в ребе.

Никто не знал двор так досконально, как Исроэл-Авигдор. Никто не знал всех присутствующих за столом так хорошо, как он. Ему было известно, сколько бутылок вина нужно поставить гостю, хочет того гость или нет. Он умел рассадить всех — а главное, богачей — так, чтобы никто не был обижен. Он знал, кому дать солидную порцию, а кто и крошкой обойдется. Он умел задержать у двери ребе большинство гостей и пропустить вперед богачей и знатных особ. Он был незаменим в дороге, когда ребе отправлялся собирать дань с хасидов. Он умел так припугнуть хасидов, назначить такие цены, что те не осмеливались ему перечить.

— Самая выгодная цена, говорю тебе, не будь я еврей, — нашептывал он каждому на ухо, — можешь выставить мне бутылку медовухи…

Габай также знал, как держать себя с власть имущими. Он всегда умел выхлопотать для ребе специальное купе в вагоне. Доставал у помещиков кареты для него. Если они с реб Мейлехом ехали на торжество к другим хасидам, Исроэл-Авигдор разворачивался вовсю, поднимал такой тарарам, как будто его ребе в чужом городе был хозяином, а те, местные ребе со своими габаями, выглядели гостями. Он распоряжался габаями, будто слугами. Но важнее всего было то, что он уже слишком много знал о дворе, обо всех дрязгах, тайнах, домашних событиях, семейных делах. Он пролезал всюду настолько свободно, что однажды застал ребе и его третью супругу за занятием, подобающим мужу и жене.

Никакого греха в том занятии не было, Боже упаси. Муж и жена ведь! Но с того времени он стал смотреть ребе в глаза вороватым взглядом и перестал ему прислуживать, делая вид, будто не слышит его криков:

— Срульвигдор, я тебя в порошок сотру…

Сейчас, перед свадьбой Сереле, он и вовсе обнаглел. К ребе он не совался, приказал шамесам ходить к нему. Сам же постоянно пил медовуху с хасидами, нюхал крепкий табак и крутился на кухне среди девиц, да так искусно, что никто его не замечал.

На Лаг ба-омер, в день свадьбы, в город съехались тысячи хасидов. Краковские богатые хасиды арендовали вагоны, молились в поезде, собирая миньян, танцевали, пели, пили водку и рассказывали хасидские притчи. Ни гоев, ни бритых[36] в вагон не пускали. Кондукторы сидели вместе с хасидами и пили за их здоровье. Не только евреи-кондукторы переходили с немецкого на свой родной галицийский идиш с его «аханьем» и «мэханьем»[37], но и поляки, и русины тоже говорили на идише. Бедные евреи плелись пешком и ехали на дрожках, получая от извозчиков проклятья, а иногда даже удары кнута. Все нешавские постоялые дворы, частные дома, конюшни, чуланы, чердаки были полны приезжих. По всем дорогам в Нешаву тащились нищие.

Юноши из бесмедреша не смогли дождаться Швуэса и посреди сфиры отправились на реку купаться. Хорошие пловцы плыли саженками и горланили, как в бане:

— Ай, хорошо, хорошо! Благодать…

Вскоре после купания они пошли во двор ребе, в большую сукку[38], чтобы нарядиться казаками; на каждую свадьбу в Нешаве парни и мальчишки одевались казаками, садились на коней и ехали встречать жениха на вокзал, который располагался в нескольких километрах от города.

В сукке, среди старых ветвей, оставшихся от кровли, и набросанных грудой столов и скамей, валялись целые тюки с униформами; от свадьбы до свадьбы они лежали и плесневели. Юноши влезли в длинные узкие штаны с лампасами, натянули гусарские мундиры, которые, с их плетеными шнурами, блестящими пуговицами и яркими украшениями, представляли собой мешанину из разных стилей, какую-то помесь венгерских кавалеристов, опереточных гусаров и польских пехотинцев незапамятных времен. И уж совсем фантастичны были шапки, высокие меховые шапки, увенчанные черными лошадиными хвостами. Юноши со свисающими пейсами, растрепанными бородами и сутулыми фигурами ешиботников, на которых все болтается, выглядели как турки с картинок в волшебном фонаре, который возят по маленьким местечкам, где мальчишки платят грош, чтобы посмотреть в дырочку.

Все извозчики и все, кто держал лошадей, привели «казакам» своих кляч. Лошади, усталые, с опущенными головами и испачканными ноздрями — их только что оторвали от вкусного липкого корма, — не позволяли юношам взобраться на свои сгорбленные костлявые спины, не хотели идти. «Казаки» дергали поводья и крепко держались за лошадиные гривы, чтобы не упасть. Несколько хасидов внесли в пустую сукку бочку, в которой обычно квасили свеклу для пасхального борща[39]. Другие принесли из кухни ведра с горячей водой и вылили в бочку. А самые важные особы, богачи и ученые, чистили лимоны, выжимали сок, так что он стекал по их пальцам в горячую воду, и сыпали туда сахар из мешочков. Они готовили нешавский свадебный пунш. Люди ссорились, переругивались, каждый утверждал, что он и только он — истинный мастер пунша.

— Болван! Пусти, дай я! — бранились они, но никто не обижался.

Все лили воду, выжимали лимонный сок, пробовали и цокали языком:

— Райский вкус!

Во двор въехала карета, запряженная четвериком белых лошадей цугом. Это граф Ольха выслал навстречу жениху карету с четверкой коней. Он всегда так делал, когда при дворе ребе играли свадьбу. Поэтому Нешавский ребе приказывал своим хасидам голосовать за графа на выборах в австрийский парламент.

Кучер, огромный мужик с длинными светлыми усами, переходящими в бакенбарды, отведал медовой коврижки и водки, что ему вынесли из дома ребе, и в кураже так щелкнул длинным кнутом, пройдясь им по всем казацким клячам, что те пустились вскачь, как в молодые годы.

— Żywo, żydowskie wojsko![40] — прикрикнул он на испуганных «казаков», вцепившихся в лошадиные гривы. — Эй, тателе, мамеле, марш!..

Кучер так гнал коней, что все потонуло в солнце и пыли. Уже не видны были перепуганные глаза всадников, которым лошади во время скачки казались огромными жеребцами. Уже не слышны были голоса парней, которые от страха принялись читать «Шма». Все заглушил стук подков и свист кнута. Когда прибыл поезд, «казаки» с песней направились к жениху.

— Поздравляем жениха! — кричали они, протягивая ему руки. — Здравствуй!..

Уставший с дороги, взволнованный чужой, новой обстановкой, весь в пыли, поднятой толпившимися вокруг странными созданиями, каких в Рахмановке никто никогда не видел, Нохемче стоял растерянный, бледный. Большими черными глазами, казавшимися еще чернее оттого, что были обведены темными кругами, он глядел на галдящих суетливых чужаков и стеснялся — стеснялся почестей, которые ему воздавали, и толкотни, которую устроили вокруг него. Его утомило множество рук, горячих, потных, что тянулись к нему в приветствии. Он лишь дотрагивался до них тонкой мальчишеской рукой, самыми кончиками пальцев.

— Потише, потише! — останавливал людей рахмановский габай Мотя-Годл, бросая злые взгляды на собравшихся.

Враг австрийских ребе и их хасидов, он уже заранее смотрел на «австрияков» с ненавистью. Его крючковатый нос был нацелен вперед, как клюв у ястреба, когда тот издали видит добычу. «Казаки» не услышали его, стали толкаться еще сильнее, и тогда Мотя-Годл принялся учить их почтению.

— Дикари! Не сметь толкаться! — бушевал он. — Гойское отродье!

Исроэл-Авигдор сразу же выхватил из речи чужака это «гойское отродье» и немедленно осадил русскую свинью, что приехала в Нешаву командовать.

— Имейте уважение к людям! — воскликнул он. — Это там, в Рахмановке, гойское отродье, а здесь, в Нешаве, — добрые евреи, благочестивые и богобоязненные.

Лица обоих габаев раскраснелись. Нос Моти-Годла запылал так же, как борода Исроэла-Авигдора. Они уже заранее злились и глядели друг на друга как петухи перед боем.

— Разойдитесь! Разойдитесь! — приказал Мотя-Годл.

Жених шел заплетающейся походкой, глядел вокруг большими детскими испуганными глазами; он был совсем растерян. Короткая, хорошо сшитая шелковая капота, маленькие ладные блестящие сапожки, белоснежный выглаженный отложной воротничок на блестящем черном шелковом одеянии; полураввинская-полунемецкая шляпа — во всем этом наряде он казался еще тоньше и младше, чем был на самом деле.

Его мать, рахмановская ребецн, модно одетая, в шляпе с перьями, как барыня, подошла к юноше и маленьким кружевным платочком отерла пот с его лица — так нежно, как будто он был не женихом, а малым ребенком.

— Нохемче, — сказала она, — дай мне Боже все твое горе, дитя мое.

Хасиды хорошо расслышали эти слова; они почувствовали себя оскорбленными. Их возмутил гойский наряд ребецн, какого в Нешаве не то что в семье ребе, а и среди простых людей не увидишь, а еще больше их возмутило ее обращение с женихом.

«Литваки», — подумали галицийские евреи; для них все, кто по ту сторону границы, — литваки[41].

На миг у них даже мелькнула гневная мысль о Нешаве, обручившейся с Россией. Но они молчали, потому что думали: наверное, так надо.

Один только кучер потянул себя за усы, окинул жениха взглядом знатока и во весь голос высказал свое мнение о нем.

— То dopiero narzeczony[42], — сказал он кондукторам и носильщикам, покачивая головой, — такой молоденький, мамаше придется помогать ему штаны расстегивать.

— Ха-ха-ха! — рассмеялись гои, расхохотались громко, от души; их смех напоминал треск рассохшихся бочек в жаркий день. Гулкий смех прервало пение «казаков».

— «Эйн келойкэйну, — пели „казаки“, — эйн кемалкейну»[43].

Глава 3

Весь долгий летний день жених и невеста постились.

На Сереле, невесте, пост никак не сказался. Она была голодна, но безмятежна. Никакие тревоги не омрачали ее настроения.

На протяжении всей помолвки Сереле держалась спокойно, делала то, что от нее требовалось, как будто была не юной невестой, а девицей-перестарком, которая на склоне лет собралась замуж. Спокойно, даже не спросив ничего о женихе, она выслушала от отца новость о том, что ей предстоит стать невестой сына Рахмановского ребе. Спокойно приняла свадебные подарки, которые ей прислали в шкатулках, обитых атласом.

— Ой, какие красивые! — только и сказала она.

С точно таким же спокойствием Сереле выслушала сестер — обрюзгших баб, дочерей ребе от предыдущих браков, — которые принялись разучивать с ней главные обязанности невесты, когда до свадьбы оставались считанные дни.

Они разговаривали с юной девушкой очень таинственно, всячески намекая на новые женские обязанности и заповеди, так, чтобы четырнадцатилетняя невеста не смутилась.

— Сереле, — говорили они, — нам, женщинам, Тору учить не надо. Всевышний дал ее только мужчинам. Но зато мы должны исполнять собственные обязанности и заповеди, а это так же хорошо, как учить Тору.

Они приводили примеры из жизни святых праматерей: Сарры, Ревекки, Рахили и Лии, подбирали самые изысканные слова, лишь бы Сереле не застыдилась. Но это было ни к чему.

Крупная, рослая, дородная Сереле выполняла все обряды просто, без затей. Стыдливый румянец ни разу не покрывал ее полных щек, улыбка ни разу не озаряла ее холодных глаз. Ею владело спокойствие — спокойствие женщины, которая готовится к новой жизни с чувством долга и уверенностью.

В ночь перед свадьбой она все так же спокойно отправилась в микву при дворе ребе; ее вели туда все сестры, благотворительницы и всякая мелкая шушера, под пронзительный аккомпанемент городского оркестра. Сестры с завистью смотрели на молодое, крепкое девичье тело, на ее созревшие бедра и грудь и сплевывали:

— Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить…

Они угощали ее апельсинами, всякими лакомствами, которые обычно дают невестам, поскольку те слабеют от воды и утомительных ритуалов.

— Ешь, невеста, — говорили они, — у тебя, верно, уже под ложечкой сосет.

Но она в этом не нуждалась. Она чувствовала себя хорошо и была полна сил.

Так же степенно Сереле встретила банщицу[44], которая пришла обрить ей голову.

В Нешаве невестам бреют голову не наутро после свадьбы, а прямо в день свадьбы. Сестры повели Сереле с собой, чтобы подготовить ее. Еще с девических лет, которые женщины так любят хранить в памяти, они запомнили свой страх перед бритьем. Поэтому они вдруг принялись гладить Сереле по голове, перебирать ее густые волосы, заплетать их в косы и отпускать комплименты.

— Какой густой лес, — говорили они с таинственной интонацией замужних женщин, которые, заплетая невесте косы, вспоминают свое первое счастье и последующее увядание, — пусть он пойдет в жертву, Сереле, как первый урожай, что евреи в Иерусалиме отдавали Господу.

Но для Сереле никакого урожая не существовало. Она просто знала, что так надо, и исполняла эту обязанность, как и все прочие. Банщица не могла нахвалиться ее набожностью и праведностью.

— Такая чистая душа, — говорила она, макая медовую коврижку в выставленную ей водку, — чтоб ее сыночек сиял так же, как сияют ее румяные щечки, чтоб его небеса так же любили.

Большими ножницами она остригла Сереле волосы — криво, оставляя неровные пряди, а потом, сверкнув лезвием бритвы, принялась скрести остриженную девичью голову, пока та не стала похожа на голову овцы.

— В добрый час! В добрый час! — поздравили Сереле сестры и покрыли ее голову, ставшую совсем маленькой, белым атласным платком.

— В добрый час! — ответила Сереле, завязывая кончики платка под подбородком, словно женщина в летах.

Банщица ходила от сватьи к сватье, собирая деньги за стрижку.

— Мне по крейцеру за волос, — сказала она, подходя к невесте, — а тебе, с Божьей помощью, — обрезание сына…[45]

— Если будет на то воля Божья, — и вашим дочерям того же, — ответила Сереле без всякого смущения.

Позже она точно так же, без всякого смущения, сидела в невестиной комнате и учила обязанности невесты по молитвеннику «Корбн Минхе»[46] в переплете из слоновой кости с золотым замочком.

— «Она должна охотно соединяться с мужем, — читала она нараспев, на мотив тхины[47], — и не причинять ему, Боже упаси, никаких огорчений, а, напротив, выказывать ему любовь и с готовностью исполнять это богоугодное дело, согласно заповеди и обычаю, чтобы у них, с Божьей помощью, родились сыновья…»

А вот Нохемче, жених, был далеко не спокоен.

Весь долгий летний день и часть ночи перед свадьбой он провел в тяжких мучениях. Он целые сутки ехал в поезде из Рахмановки через границу в Нешаву. Жених нуждался в отдыхе. Но его ни на минуту не оставляли в покое. Сначала люди пришли поприветствовать его. На свадьбу приехали тысячи гостей, и каждому из них он должен был пожать руку и сказать «здравствуйте». Рука у Нохемче сразу же разболелась. В горле пересохло.

Когда гости разошлись, тесть, Нешавский ребе, пригласил его зайти и долго продержал у себя. Ребе уже успел несколько раз за этот день выпить водки с приезжими хасидами и закусить медовой коврижкой. Он был не пьян, но немного навеселе. Ему хотелось разговаривать, много разговаривать. Он тараторил, проглатывая слоги, да к тому же тянул гласные, как это водится у галицийских ребе, и рахмановец Нохемче не понимал почти ни слова. Кроме того, реб Мейлеху хотелось показать жениху свою ученость. Он помнил толкование к Писанию, которое произнес перед гостями на своей первой свадьбе лет пятьдесят тому назад, и теперь пересказал его Нохемче с начала до конца[48]. От этого он сам пришел в дикий восторг, схватил юношу за подбородок, словно у того уже была борода, хлопал в ладоши, наседал на Нохемче, толкал его в бока, брызгал слюной, раз за разом повторяя одно и то же:

— Понимаешь ты или нет? А, где тебе…

При этом он дымил ему в глаза крепким сигарным табаком. Дым отзывался горечью в пустом желудке юноши. Тот задыхался, кашлял. Но тесть не слышал его кашля. Он вообще никогда никого не слышал, кроме себя самого, сам говорил и сам же запальчиво отвечал.

— Понимаешь… понимаешь? А, где тебе… — скороговоркой бурчал он из-под всклокоченной бороды и усов.

Едва Нохемче вышел из комнаты тестя, как его встретили сыновья ребе, такие же напористые и тупые, как и их отец, и стали водить жениха из комнаты в комнату. Всюду, куда братья заходили, они пили водку за здоровье друг друга, ели медовые коврижки, а о посте жениха даже думать не думали.

— Будьте здоровы, да придет радость для всех евреев, — желали они Нохемче и долго трясли его руку.

К тому же в комнате одного из сыновей ребе к жениху прицепился юноша — молодое дарование, светило нешавских хасидов, — который хотел показать свою ученость. Это был парень с придурью, диковатый малый; было в нем что-то козлиное. Даже своими движениями, своей вечной манерой бодать воздух лбом, задавая каверзный вопрос, он напоминал козла. Его всклокоченные пейсы стояли торчком, как рога.

Юноша имел обыкновение отвечать на все словами «с другой стороны»: «С другой стороны, можно утверждать обратное…»

Когда Нохемче закончил беседовать с ним, тот принялся утверждать обратное. Нохемче обливался потом.

Миква, которую подготовили для омовения жениха, была не холодной, а изрядно натопленной, хотя на дворе светило жаркое солнце. Ее затхлый воздух был до тошноты тяжел.

Отец несколько раз говорил ему, что надо позавтракать, съесть хотя бы кусочек коврижки, смоченной в сладкой водке.

— Дети ребе, — говорил он, — не постятся в день свадьбы…

Но Нохемче не желал уступать. Пришла мать и попыталась приказать ему.

— Дитя мое, — заявила она, — сыновнее послушание угодней Богу, чем пост. Исполни заповедь о почитании матери.

Но он даже не дал ей договорить.

— Мама, — взмолился он, — не мучай меня, я не буду есть.

Нохемче все время читал каббалистическую книгу, которую не выпускал из рук ни на миг. Его наставник, реб Псахья Звилер, приехавший на свадьбу вместе с ним, человек ученый и угрюмый, снова и снова выслушивал толкование, которое жениху предстояло произнести за свадебным столом.

— Смотри, жених, — подзадоривал он, — не опозорь отца, чтоб он был здоров. За столом будут сидеть ученые люди.

В бесмедреше, где накрыли столы, было душно, хоть топор вешай. Хасиды загородили собой все окна и двери. Молодые люди лежали под столами, перевешивались через скамьи, стояли тесно прижавшись: плечо к плечу, рука к руке. Парни из бесмедреша привязали себя поясами к колоннам и висели в воздухе. Мальчики становились ногами в задние карманы жупиц впереди стоящих, чтобы взглянуть на жениха. На головы собравшихся опускались косые столбы пыли.

Свечи в серебряных менорах, субботних подсвечниках, канделябрах, шандалах чадили, оплавлялись, капали. Люди обливались потом, прилипали друг к другу. Особенно жарко было во главе стола, где сидел жених в окружении гостей и отцов молодых.

Голова Нохемче отяжелела и пылала. Помимо ермолки, на измученной голове сидел штраймл — высокий, мохнатый, лоснящийся штраймл, который давил, грел, от него ломило виски. Капли пота стекали по кудрявым пейсам и оставляли пятна на выглаженном белоснежном воротничке.

В женских комнатах, у невесты, было просторно и полно воздуха. Девушки танцевали с девушками, приподнимая шлейфы широких пышных платьев, и говорили с музыкантами, пересыпая свою речь немецкими словами.

— Herr музыкант, будьте любезны, ein шер[49]…

Официанты в коротких сюртучках и маленьких ермолках на макушке сновали по комнатам, держа подносы с прохладительными напитками и с изысканностью провинциальных опереточных героев-любовников подносили женщинам угощения.

— Wollen Sie etwas genießen?..[50]

Маленькие девочки с огромными шлейфами и бантами на завитых, распущенных по плечам волосах делали книксены и обмахивались веерами. Родственницы молодых сверкали золотом и драгоценными камнями, потряхивали всеми вишнями и яркими цветами на чепцах, вуалях и капорах. Бадхен[51], с расчесанной надвое бородой, как у помещика, и поповского вида ермолкой на макушке, болтал в рифму сплошь на немецком, приправленном библейскими стихами и сдобренном цитатами из Шиллера и Лессинга. Он размахивал руками, сверкал глазами, проделывал трюки, как уличный певец, виденный им когда-то в городском кабаке, и украдкой строил глазки девицам.

А вот у мужчин, в бесмедреше, было тесно до удушья. То один, то другой хасид падал в обморок от жары. Его брали за голову и за ноги и уносили к колодцу во дворе. Там мальчики качали насосом воду и лили на него до тех пор, пока он не приходил в себя.

— Пива, дайте стаканчик пива, — молили гости слуг, цедивших пиво из больших бочек.

— Тихо! — закричал Исроэл-Авигдор. — Жених произнесет толкование. Чтоб было тихо, как на кладбище. Имейте уважение!

У Нохемче пересохло в горле, язык прилип к нёбу, как чужеродный предмет. Виски у него горели, глаза болели. Но все это не могло помешать его речи. Тысячи гостей навострили уши. Хасидские ребе, раввины, ученые, достопочтенные обыватели, юные дарования — все повернулись к жениху, чтобы услышать толкование.

— Ну, жених, — сказал угрюмый наставник, — все ждут твоего слова.

Часовая речь так измучила Нохемче, что, когда настало время закрыть лицо невесты[52], к Сереле его подвели под руки. Он даже выронил белый шелковый платок, когда набрасывал его на лицо невесты.

— Ой! — вскрикнули женщины, как будто он уронил свиток Торы.

Это была дурная примета.

Когда подали жирный куриный бульон, жених не мог есть. Невеста же ела с большим аппетитом. Она не разговаривала с ним. Ей очень хотелось сказать ему, что надо поесть, но она стеснялась, заливалась краской стыда перед посторонним, которого видела впервые в жизни, и поэтому ела молча. Нохемче лишь зачерпнул ложку бульона из общей позолоченной супницы, что поставили для жениха и невесты, попробовал и тут же отложил ложку в сторону. Он был так подавлен, что даже не взглянул на свою суженую.

А потом, поздно ночью, когда два достопочтенных старика взяли его под руки, наговорили много всякой всячины о первой заповеди[53] и внезапно бросили его в незнакомой комнате, захлопнув за собой дверь, он почувствовал себя таким беспомощным, одиноким, как ребенок, которого мать подкинула чужим людям.

Из груды нового постельного белья, из моря перин и подушек на него смотрели широко распахнутые глаза. Нохемче застывшим взглядом глядел на постельное белье, на голову — чужую женскую голову в белом чепчике с красными лентами. Этот красный цвет ослепил его. Среди окружающей белизны сияли круглые красные щеки — чужие, пухлые щеки, покрытые густым румянцем. Юношу вдруг прошиб холодный пот. Ему стало нехорошо.

— Мама, — тихо, с бесконечной тоской и стыдом проговорил он, — ма-ма…

Наутро тесть позвал его к себе в комнату и указал на стул. Сам ребе уселся напротив, и вся его густая растительность — борода, пейсы, брови и даже пучки волос, торчащие из ушей, — тряслась от гнева.

— Э… я таких выходок не понимаю… В Нешаве такого не видано… э…

Нохемче стал еще меньше и тоньше. У него отнялся язык. Его переполнял страх, тайный страх перед всем: перед тестем, его всклокоченной бородой и пейсами, перед чужими людьми и даже перед той головой посреди постельного белья; головой, которую он так и не закрыл платком; головой, которую он не помнит, только лишь румянец на пухлых щеках и ослепительные красные ленты среди белизны все еще маячили у него перед глазами.

— Ма-ма, — вымолвил он одними губами, беззвучно, как насмерть перепуганный ребенок, — мама…

Глава 4

Неделя свадебных пиров[54] была для Нохемче как неделя траура по покойнику.

Каждый вечер вокруг него звучали благословения, люди пировали, пили вино. Тесть приказывал ему произнести толкование священного текста. Хасиды проталкивались к нему, тянули потные руки, желали здоровья. А потом его снова брали под руки все те же старики, беззубо шамкали ему на ухо слова, от которых его бледное, как маслина, лицо заливалось краской, — а потом захлопывали за ним дверь спальни Сереле.

Рано утром, перед молитвой, реб Мейлех послал старшую дочь, рослую нескладную бабу, поговорить с молодой женой.

Та пошла к сестре, а вернувшись, покачала концами черной шелковой косынки, будто крыльями.

— Ох, — сказала она, — ничего не было…

От ярости ребе раз десять причмокнул потухшей сигарой.

— Боже милостивый! — закричал он.

В последний день семи благословений ребе послал за Сереле.

Та пришла в длинном платье из желтого шелка. На ее бритой голове сидел атласный чепчик с целым садом из вишен, драгоценных шпилек, зеленых листочков и ярких цветов. Чепчик был ей велик и съезжал на уши. Отец велел Сереле сесть на деревянный стул, который предназначался для почтенных хасидов. Сам он уселся в низкое кожаное кресло. Он так сверлил молодую женщину своими выпученными глазами, что та ощутила внутри холодок и прижала руку к груди. Ребе имел столь суровый и беспощадный вид, словно он собирался изгнать упрямого дибука из деревенской девки, а тот его не слушался.

— Ну? — наконец спросил он тем распевом, каким читают Талмуд. — И что мы имеем? — Теперь он перешел на купеческие интонации.

Сереле смотрела перед собой неподвижным взглядом.

— Он приходил к тебе?

— Не-е-ет… — выдохнула Сереле с плачем, с тем захлебывающимся рыданием, когда плачут не только глаза, но и рот, и нос…

— Иди, иди, дура… — отец гнал ее из комнаты, подталкивая к двери, — ну, иди же…

Ребе приказал слугам достать ему несколько больших лембергских изданий «Шулхн Ореха»[55], потрепанных и завернутых в мешковину. Он поспешно уселся за стол, и его большие выпученные глаза забегали по мелким убористым строчкам, где говорилось об обязанностях мужа и жены.

Он уже решил про себя, что напишет письмо свату, Рахмановскому ребе, который уехал домой вместе с женой наутро после свадьбы, даже не дождавшись семи благословений. Реб Мейлех хотел рассказать ему, каким «утешением» для семьи оказался его сын, и ввернуть слово о разводе. Но прежде ему нужно было узнать, как следует поступать в таких случаях, какую компенсацию выплачивает сторона мужа за позор жены и за напрасные расходы и, кроме того, что делать с приданым и свадебными подарками.

Целые сутки он искал, рыскал по большим истрепанным томам. Ученостью он никогда не отличался. Все те годы, что он был ребе, реб Мейлех особо не заглядывал ни в Талмуд, ни в какие-либо сочинения мудрецов. Только время от времени почитывал каббалистическую литературу, книгу «Зоар», чтобы выучить несколько новых премудростей и рассказать их на хасидском застолье. Он был не только хасидским ребе, но и городским раввином. Однако он никогда не разрешал религиозных вопросов — просто не умел. Вместо него это делал заместитель, ученый человек, которого за это прозвали «нянькой», «кормилицей» ребе.

Спрашивать совета у «кормилицы» он не хотел. Зачем рассказывать о домашних делах? И он корпел над большими «Шулхн Орехами», блуждал среди обильных комментариев, набитых замысловатыми словечками и намеками. Он обливался потом, как в бане.

В конце концов Нешавский ребе нашел выход. После долгих стараний он добился-таки своего. Он придумал, как проучить гордеца-свата, как принудить юношу к разводу и отправить его домой в чем был, отобрать все дочиста у этого русского зятька, ох и утешеньице приехало на его голову… Ребе засучил широкие рукава цветастого шелкового шлафрока и тут же принялся строчить злое письмо свату, с помарками и недомолвками. Он уже написал длинное вступление, чтобы затем перейти к резким, горьким словам, как вдруг в комнату вошла старшая дочь, ведя за руку Сереле, и громко воскликнула:

— Поздравляю, отец! Поздравляю!

От удивления ребе так вытаращил глаза, что казалось, они вот-вот закатятся, как у куклы, которую перевернули вниз головой.

— Что это значит? — спросил он.

— Вчера он приходил к ней, — сказала дочь, — совсем неожиданно. Расскажи отцу, Сереле, не смущайся.

Сереле, с густым румянцем на спокойном лице, рассказала все просто и ясно.

— Ну, ладно, хвала Всевышнему! — сказал ребе и улыбнулся во всю ширину своего заросшего лица. — Это кто-то сглазил. Значит, сняли сглаз. Хвала Всевышнему.

А затем, как всегда, принялся выталкивать дочерей из комнаты.

— Ну, иди, иди, дурочка, — гнал он молодую жену, — и веди себя как подобает еврейской женщине, вот так-то…

Вместо того чтобы закончить письмо свату, он написал заике, дяде девушки-сироты. Ребе писал: пусть он поскорее — чуть только получит это письмо — приезжает в Нешаву обсудить его, ребе, женитьбу (если будет на то Божья воля) на девице Малкеле, чтоб она была здорова. Дабы не терять времени даром, писал он, они не будут отдельно заключать помолвку, отдельно играть свадьбу, сделают все вместе, — а пока что просто договорятся на словах. К письму он приложил купюру в двадцать рейнских гульденов, заике на расходы. На миг он задумался, не слишком ли это много. Может, бедняку довольно будет и пятнадцати? Но вдруг ему вспомнились слова заики:

— Она красавица, девушка эта, так женщины говорят…

Тогда он достал из большого кожаного кошелька еще одну купюру в пять рейнских гульденов и, вздохнув от жадности и удовольствия одновременно, добавил ее к предыдущей двадцатке.

«Пусть возьмет, бедняга — сказал он сам себе, — он ведь, как-никак, сын цадиков…»

Затем ребе вспомнил, о чем еще надо написать: что касается свадебных подарков, то он, с Божьей помощью, девушку не обидит, а, напротив, нарядит и украсит так, как пристало невесте. И платьев ей накупит вдосталь, как приличествует знатной еврейской женщине, внучке ребе. А в самом конце приписал еще несколько строчек о том, что ей не надо бояться ссор и дрязг с обитателями двора, потому что он возьмет ее под крыло и защитит своим авторитетом. И хотя сам он согласен и на скромную свадьбу, но поскольку невеста — девица и ей по закону и по обычаю полагается торжественная свадьба, как у всех высокородных евреек, то он, с Божьей помощью, за свой счет справит пышную свадьбу, с гостями, музыкантами, на широкую ногу, в городе невесты, как велит обычай, да поможет ему Всевышний, да славится Его имя.

Он подписался именем отца, деда, прадеда и прапрадеда. Толстыми губами как следует смочил конверт, чтобы хорошенько его заклеить. Позвал внука и дал ему надписать адрес, потому что сам по-гойски писать не умел. Подивился, как красиво мальчик выводит гойские буковки, и дал ему за это рейнский гульден.

Затем он, довольный, сел в мягкое кресло, обрезал новую сигару и позвал:

— Срульвигдор! Срульвигдор!..

На сей раз габай Исроэл-Авигдор сразу же пришел и поднес огонь к сигаре ребе. Габай знал, что должен не только зажечь сигару. У него было дело и поважнее: провести к ребе киевского богача, реб Палтиэля Гурвица, который специально приехал на свадьбу из Киева в Нешаву через австрийскую границу.

Реб Палтиэль Гурвиц, крупный торговец лесом, пользующийся уважением среди больших людей, вхожий в дом губернатора, владелец большого сахарного завода, превосходно говоривший по-русски, был при всем при том истовым нешавским хасидом. Несколько раз в год он делал заграничные паспорта детям и внукам и вместе с ними ехал к ребе.

На свадьбу младшей дочери ребе Палтиэль Гурвиц принес в подарок целую тысячу рублей, не считая подарков жениху: большого серебряного ханукального светильника и дорогого штраймла. Его дети и даже внуки тоже привезли подарки, но реб Мейлеху хотелось совсем другого: Гурвиц рассказал ребе, что ему предстоит купить у одного генерала лес в Полесье, который может принести целое состояние. Но с этой покупкой не все гладко, есть некоторые трудности с законом, и если другие евреи донесут на него — а донесут они непременно, — то он может попасться и, Боже сохрани, угодить в кутузку или даже на каторгу, да защитит нас Всевышний от такого. Поэтому он спросил ребе, как быть.

Реб Мейлеху стукнуло в голову: вот бы Гурвиц взял его в компаньоны. Как раз сейчас, когда на носу свадьба, ему нужно много денег, чтобы самому оплатить все расходы со стороны невесты, купить подарки, и это компаньонство пришлось бы кстати, и весьма. Разумеется, Палтиэль не станет требовать, чтобы он, ребе, вкладывал свои деньги. Хасиды уже не раз втягивали его в торговые дела. Однако на сей раз куш слишком крупный, чтобы делиться с компаньоном. Слишком все серьезно, подумал Нешавский ребе. Палтиэль может рассердиться, и тогда он, ребе, вообще потеряет его, а это была бы серьезная утрата, очень серьезная. Но, с другой стороны, Палтиэль напуган. Покупка чревата трудностями, она грозит, Боже сохрани, тюрьмой — и если он, ребе, пообещает, что с Божьей помощью все пройдет благополучно, это ободрит Гурвица.

Поэтому реб Мейлех старался оттянуть его отъезд, задержать его в Нешаве как можно дольше, не пускал к себе попрощаться. Он знал, что подобное поведение беспокоит хасидов, особенно богатых, деловых людей, ведущих крупные торговые дела с генералами и большими чиновниками. Он знал, что это их пугает, сбивает с них кураж, самоуверенность, вселяет страх, они становятся сговорчивее и соглашаются на все.

Сколько Гурвиц ни посылал Исроэла-Авигдора к ребе, передать, что он хочет попрощаться, — ребе отвечал:

— Э, куда Палтиэль так спешит?

Гурвиц чуть не лопался от огорчения.

Дома его ждали дела, люди. Каждый день он получал телеграммы от своих управляющих с просьбами вернуться домой. Он умолял Исроэла-Авигдора, суя ему в руку бесчисленные рейнские гульдены:

— Исроэл-Авигдор, пойди к ребе и скажи ему, что я должен уехать. Меня ждут генералы. Так и скажи — генералы.

Но ребе и слушать не желал.

— Э, — говорил он, — я сам его позову, когда понадобится…

Гурвица уже начала раздражать вся эта история.

При всей своей преданности хасидизму он был человек влиятельный, вхожий в дома важных персон. Ему не раз случалось пить вино с помещиками и офицерами, а порой и обедать с ними, и притом с непокрытой головой, да и пища эта была не вполне кошерна. В Петербурге он даже ходил с ними в трактиры, где не всегда вел себя так, как надлежит еврею. А в поездках, в лесу, когда молодая гойка, жена лесника, мило улыбалась ему, стягивая с его ног сапоги перед сном и прося повысить мужу плату, — он не отказывал, нет. Он с большим удовольствием позволял ей в знак благодарности целовать его холеную волосатую руку и приказывал погасить лампу…

Эти грехи, о которых он не раз тяжело вздыхал, вносили в его веру некий разлад, и даже — на некоторое время — чувство вседозволенности. Он сердился и на самого ребе. «Ребе есть ребе, — подумалось ему, — а дело есть дело». И он взбунтовался.

— На нет и суда нет! — в сердцах сказал он Исроэлу-Авигдору. — Поеду не попрощавшись.

Но быстро раскаялся в этом. Он вспомнил, что дела его не всегда в порядке, что у него нет недостатка в доносчиках и завистниках. К тому же ад — это не шутки. Там людей жгут и жарят, ой, Отец наш небесный… Читать Талмуд он не умеет; молитву порой читает наспех, глотая слова. В разъездах ничего не успеваешь, не только дневную молитву, но даже талес и тфилин надеть. И грешить случается. Ай, да еще как грешить, Боже всемогущий!.. А Бог помнит все и все отмечает. Он мстительный, Он даже за грехи отцов взыскивает с детей. Человек нуждается в милосердии, в ком-то, кто просил бы за него Бога, в цадике. Бог любит Своих цадиков, а тем, кто содержит Его цадиков, Всевышний прощает грехи. Правда, Его цадикам много чего нужно. Им нужно ездить на воды вместе с женами, детьми и внуками, им нужен шелк, и атлас, и бархат, и меха. Их женам нужны драгоценности, золото. К тому же у них, у цадиков, много детей. Они постоянно что-нибудь празднуют, поэтому им нужно серебро, бриллианты, жемчуг. Но они этого достойны. Благодаря им есть на кого положиться, есть кого попросить о помощи в случае болезни, Боже сохрани, или доноса. Есть на кого опереться. Хорошо, когда можно на кого-то опереться, даже если ты богач. Что за создание этот так называемый человек!..

И Гурвиц пожалел о своих дурных мыслях, раскаялся в резких речах. Он склонил голову, поразмыслил, порассуждал: быть может, есть какой-то смысл в том, что ребе не хочет с ним прощаться. Быть может, он что-то прозревает. Возможно, опасность, донос, Боже сохрани, а то и вовсе страшное злодейство, да защитит нас Всевышний от такого. Мир полон доносчиков, грабителей, завистников.

И когда после недели размышлений и трепета к нему наконец пришел Исроэл-Авигдор с пылающим лицом и таинственно сказал: «Реб Палтиэль, ребе зовет вас к себе!» — он пошел к нему покорно, смиренно, с верой, готовый сделать все, что потребует ребе.

Ребе встретил его радостно.

— Садись, Палтиэль! — улыбнулся он. — Садись.

Он подошел к шкафчику, достал коврижку, вино, налил до краев серебряный кубок для гостя.

— Ребе, — пытался протестовать тот, — ну зачем же вам утруждаться…

Но ребе его не слушал и лил так щедро, что много пролил на стол. Палтиэль увидел в этом добрый знак — знак удачи, благополучия и денег. Ребе протянул ему руку. Держа волосатую, крепкую руку богача в своей мягкой хасидской ладони, он торопливо говорил:

— Ну, Палтиэль, я вижу, что ты напуган. Тебе нечего бояться, мы станем компаньонами и купим этот лес. Такова воля Всевышнего, я это вижу…

Тот не сказал ему ни слова поперек.

— Дай нам Бог удачи! — ответил он, пожал руку ребе и выпил плохого вина, которое габай Исроэл-Авигдор делал сам, а продавал на хасидских застольях под видом венгерского.

Распрощавшись с Гурвицем, реб Мейлех с большой охотой, выпуская густые клубы дыма, закурил гаванскую сигару, оставленную ему богачом; он потирал руки от удовольствия и бормотал:

— Да славится Его святое имя.

Затем он сел за стол, выпил кубок вина и закусил коврижкой. Это привело его в приподнятое настроение, напомнило о празднествах, о скорой свадьбе с девицей-сиротой.

Реб Мейлех наморщил лоб, силясь увидеть ее лицо; но он не знал, как она выглядит, поэтому вызвал в памяти расплывчатый образ своей третьей, умершей жены.

Потом он поспешно взял чернильницу, перо и, хотя только что послал письмо дяде девушки, сразу написал и второе: о том, что, даже если он, дядя, сейчас должен отправляться собирать деньги, пусть он отложит это на другой раз и приезжает в Нешаву. А деньги эти ребе, с Божьей помощью, вернет ему вдвойне, сторицей вернет.

«Теперь я могу себе это позволить», — подумал он, вспомнив об их с Палтиэлем лесе. Все, волей Всевышнего, пройдет хорошо, он был уверен в этом — и евреи не станут, Боже сохрани, писать донос. Они же, слава Богу, все-таки евреи.

Глава 5

При дворе Нешавского ребе Нохемче жилось одиноко, пусто.

Упрекнуть его было не в чем. После первых дней детского испуга он внезапно повел себя как мужчина.

Ежедневные празднества, начиная со свадьбы и продолжая неделей семи благословений, двое беззубых стариков, шамкавших ему на ухо тайны, пение хасидов, томные бесстыдные взгляды родственниц, злое и грубое бурчание тестя, ожидание, исходившее ото всех, — все это угнетало чувствительного четырнадцатилетнего мальчика, ложилось на него неподъемным грузом, терзало и так раздражало его нервы, что, когда Нохемче внезапно втолкнули в комнату Сереле и захлопнули дверь, он увидел не Сереле, свою молодую жену, на светлой, отливающей ясным блеском постели, а белый ночной чепчик, ослепительно красные ленты и пылающие щеки, которые внушали ему страх, ужас, отчуждение, стыд и беспомощность. В те бессонные ночи он не чувствовал ничего, кроме тоски.

Сереле ждала Нохемче, желала его, но в ее ожидании, желании не было той боязни, таинственности, трепета, что так притягивает мужчин, особенно чувствительных юношей в пору пробуждения их естества. То была просто молчаливая покорность самки, терпеливое ожидание существа, достигшего зрелости, холодный инстинкт рыбы, которая несется сквозь толщу вод, чтобы выметать икру.

Здоровая, рано созревшая, как большинство еврейских девушек, уже готовая к материнству, готовая зачать и дать начало новым поколениям, наученная сестрами и сочинениями об обязанностях жены, она с великим усердием дожидалась своего суженого, не прекословя, даже не капризничая. У Сереле в запасе не было ничего, что могло бы привлечь его, — ни слов любви, ни женственных взоров, ни даже движений, которые могли бы приманить, соблазнить, разнежить, околдовать. Она просто ждала — покорно, молча, упорно, под грудой перин, — пока не засыпала, и потом во сне произносила бессвязные, тяжкие, непонятные речи, очень похожие на речи ее отца. От этого Нохемче, лежавший без сна, еще сильнее отдалялся от нее.

Лишь потом, внезапно, когда весь двор уже оставил надежду и ребе готовился заговорить о разводе, только тогда, когда на Нохемче уже никто не обращал внимания, не водил его за собой, не подсказывал на ухо, не стоял начеку под дверью, не захлопывал дверь за его спиной, не смотрел ему в глаза, — внутри него вдруг что-то созрело, в нем пробудилось чувство, наполнившее его такой неожиданной мощью, такой сладостной силой и жаждой, что он ощутил, как происходит рост, как его грудь становится шире, ноги — длиннее, руки наливаются силой, и кровь бежит по телу жарче, быстрее.

И глаза его теперь видели все иначе. Если раньше его затуманенный взгляд различал лишь кусок белого чепчика и красные ленты, то теперь он был ясен, как будто запотевшее окно протерли дочиста, и Нохемче в первый раз увидел перед собой женщину — не выдуманный персонаж из Талмуда, не туманную призрачную фигуру из каббалы, а женщину из плоти и крови, с настоящим телом, чьи очертания проступали на отливающей ясным блеском постели.

Это внезапно пробудившееся желание завладеть, обладать было так сильно, что, исполняя первую заповедь, он держался уверенно, не как стыдливый юноша, а как опытный мужчина. Сереле сразу же крепко полюбила его, и как мужчину, и как ребенка. Она привязалась к нему со всей нежностью сильной женщины, которая в хрупком чувствительном муже ищет не столько мужчину, сколько ребенка, которого можно ласкать и жертвовать собой ради него.

Наутро, когда старшие сестры Сереле, одеваясь, выслушали ее рассказ, у них заблестели глаза; они даже начали опасаться этого непонятного Нохемче. Они сомневались в его благочестии, боялись доверить ему сестру и уже решили, что будут защищать ее, спать с ней вместе, пока не истечет срок запрета[56].

— Помни, Сереле, — остерегали они, — веди себя, как полагается еврейской женщине, ведь есть три проступка, за которые молодые жены рано умирают родами: за то, что не отделяют халу[57], за то, что не зажигают субботние свечи и за то, что не соблюдают чистоту. Сереле, мужа надо любить, но еще больше надо любить святую Тору. Пока ты нечиста, не подпускай его близко, не позволяй прикасаться к себе…

Сереле кивала, но про себя она уже знала, что никогда не сможет сказать и слова поперек своему Нохемче. С полнейшей покорностью, что присуща простым женщинам, она смотрела на своего тонкого, изящного, черноглазого мужа, и в ее глазах он был высшим существом, намного выше ее самой. Нет, она бы не смогла отнять ладонь, если бы Нохемче захотелось взять ее за руку.

Но в предостережениях сестер не было нужды. Нохемче и не пытался приблизиться к ней, когда они оставались одни в комнате. Даже за столом он молчал. Каждый раз, когда она перекладывала ему куриное крылышко из своей тарелки, он возвращал его — молча, не глядя на жену.

Нохемче невзлюбил ее с первой минуты. Ему претила ее грузность, ее простые женские речи, тяжелое дыхание, частые разговоры во сне, женские молитвы, которые она произносила нараспев, как старуха, и ее грубое, пухлое, краснощекое, глупое лицо, которое выглядело еще грубее в высоком атласном чепчике с целой охапкой вишен, цветов и шпилек, трепетавших при каждом ее движении и падавших на ее бритую голову.

В Нешаве он особенно остро чувствовал свою отчужденность и одиночество, тоскуя по родительскому дому в Рахмановке.

Дом не шел у него из головы, все время стоял перед глазами. Он видел перед собой большой рахмановский двор с выбеленными стенами домов, с колодезным насосом посредине, зеленым колодцем с резной львиной головой, из чьей разинутой пасти льется всегда чистая, холодная вода и с радостным шумом падает на белые камни, вымытые и обточенные постоянным потоком. Комнаты в их доме просторные, с высоким потолком, полные света. Окна чистые, прозрачные, с белоснежными занавесками. Сейчас они, наверное, приоткрыты, и легкий ветерок играет занавесками. После Сукеса Нафтуле, их слуга, насыплет желтого песка между двойными окнами, а Марьяша, служанка, наделает длинных сверточков из красной бумаги и воткнет их в песок[58]. А сверху набросает кусочки белой ваты — как будто снежные хлопья.

В комнате у отца стены оклеены золотистыми обоями. Здесь пахнет крепким душистым чаем, который отец то и дело отхлебывает из расписного красного стакана. Он курит тонкие ароматные папиросы, выпуская тоненькие витые струйки дыма. Из сосудов для благовоний доносится запах гвоздики и других пряностей, он проникает сквозь стеклянную дверцу шкафчика из красного дерева. Наверное, отец сейчас поет песню, тихий щемящий напев. Каждый раз, видя Нохемче, он улыбается ему, не как отец, а как друг.

— Ну что, Нохемче? — спрашивает он просто так. — Учишься?

На втором этаже — комнаты матери. Они просторные, но темные, окна завешены тяжелыми гардинами и плюшевыми портьерами. На большом подносе уютно кипит блестящий пузатый самовар. С дверец платяного шкафа глядят большие львиные головы с кольцом в пасти. Они совсем не злые, хотя у них густая резная грива и цепи в зубах. Это домашние львы, ручные, свои. Везде мерцает серебро: шандалы, канделябры, серебряные кубки, чарки, подносы, корзинки, кувшины, цветная стеклянная посуда, хрусталь.

У матери голова до самых бровей повязана коричневым платком; ей часто нездоровится. Она страдает головной болью, но боль эта тихая, своя, привычная. Мать почти всегда сидит на оттоманке, укрыв ноги подолом шелкового платья. Лишь узенькие носки черных атласных туфелек выглядывают наружу. Обычно она читает.

В комнате почти всегда присутствует дальняя родственница, дочь одного ребе, грандиозная разведенная дама, которая не смогла ужиться со знатным мужем именно из-за своей грандиозности и поэтому приехала в Рахмановку, ко двору ребе, где всё примут, всё простят и не станут вмешиваться в чужие дела.

Жизнь в доме ребе отделена, отгорожена от местечка, как в замке вельможи. Второй этаж — покои ребецн — не принадлежит первому, где находятся комнаты ребе и хасидов. Даже Мотя-Годл там не показывается. Только иногда, когда какой-нибудь очень богатый хасид, горожанин в коротком наряде[59], приезжает из Петербурга или Москвы, он поднимается наверх, чтобы нанести визит ребецн. Та угощает его хорошим вином, сластями, они сидят за столом вместе с дальней родственницей. Женщины с любопытством смотрят на незнакомого городского гостя и слушают новости из большого мира.

— Ну что, — спрашивает гостя родственница, — Петербург все еще стоит на месте? А?

Нохемче уже взрослый. Реб Псахья Звилер проходит с ним трудные места из Талмуда: о женитьбе и разводе. Его уже сватают, его даже тянет к каббале. Но мать все еще сажает его к себе на колени, гладит по голове и поет колыбельную, он хорошо помнит и слова, и мелодию.

Прилетела голубка из дальней страны,

из дальней страны,

а у царицы окошки темны…

— Выглянь, мой свет, покажи лицо,

я от царя принесла письмецо…

Он вырывается из рук матери. Ему это не пристало. Но та не хочет выпускать его.

— Нохемче, — нежно говорит она, — дитя мое, не огорчай маму, позволь мне спеть тебе. Исполни заповедь о почитании матери.

Он стыдится, но ему хорошо, мягко и тепло. Иногда его хватает в охапку родственница, та разведенная дама, и принимается жадно целовать его глаза. Чем сильнее он вырывается, тем крепче она обнимает его, страстно целует и смеется.

— Дурачок, — говорит она, — где ты взял такие дивные глазки, Нохменю, принц ты мой прекрасный?..

Как бы Нохемче ни старался забыть дом, двор, комнаты, он не может выбросить все это из головы. Он пробует погрузиться в религиозные книги, закрыть глаза. Но чем крепче он зажмуривается, тем отчетливее встает перед ним дом, каждая комната, каждый уголок. А здесь, в Нешаве, ему все чуждо, противно, даже омерзительно.

Он не любит большой двор с неуклюжими постройками, что таращат на мир свои облупленные стены. Он ненавидит колодец с заржавелой цепью, которая непрерывно скрипит, вытягивая ведро с водой. Его бесят кучи мусора, которые лежат почти у входа в бесмедреш, и на них вечно сидят кошки, собаки, свиньи и вороны. Его тошнит от запаха миквы и банных веников, проникающего повсюду, в двери и окна. Его раздражают всклокоченные приживалы и хасиды в коротких драных жупицах и истрепанных шляпах, с колтунами в бороде; грязь покрывает их до самых воротников, такого в Рахмановке никогда не видано. Они вечно стоят, распахнув полы жупиц, у стен, под окнами, под дверями и справляют нужду.

Ему противна большая бочка, что стоит посреди двора, — это бочка для мытья рук, но воды там никогда не бывает, лишь на дне плещется затхлая, густая, зловонная жижа, и люди нагибаются совсем низко, чтобы окунуть руки и потом молиться со спокойной совестью[60]… Он терпеть не может большой бесмедреш, пустой и голый, ничем не украшенный. Лишь длинные, массивные деревянные столы и скамьи стоят вдоль стен, да разодранные религиозные книги, покрытые пятнами, обернутые в мешковину, истрепанные, валяются в беспорядке на больших полках у стены. Его воротит от большой громоздкой печи, из-за которой несет ночлежкой, лохмотьями, грязными потными телами нищих и бродяг, которые живут там, спят, курят, считают собранную милостыню и воняют. Ему чужды эти молящиеся евреи с их прыжками, танцами, воплями, недосказанными словами, резкими движениями и странными напевами. Ему отвратительны трапезы в бесмедреше: массивные столы, засаленные скатерти, по которым Исроэл-Авигдор топчется в грязных сапогах, пропахшими табаком руками хватает рыбу из рук ребе и оделяет ей хасидов. Всякий раз, когда ребе берет рыбу и протягивает Нохемче, у того кусок застревает в горле от отвращения. Он не переносит липкого вина, которое делает сам Исроэл-Авигдор и разливает его всем за столом, выдавая за венгерское. Он боится детей, внуков и прочих родичей ребе, мужчин и мальчишек — крупных, волосатых, грубых и злых, что глядят на него недобрым взглядом.

Он ненавидит свои комнаты, обставленные громоздкими шкафами, жесткими кожаными стульями и огромными кроватями с целыми ворохами белья. Там все время летают перья, все запорошено ими. Он не выносит здешнюю пищу: водянистое мясо, плохо опаленные куриные крылышки, горячий студень из телячьих ножек с остатками щетины, сморщенные потроха, липкие, невкусные и густые. Он не может пить чай из толстых, зачастую не особо чистых стаканов, которые пахнут миквой и банными вениками. Он никак не может отделаться от этого запаха. И точно так же ему чужда и противна собственная жена, рослая крупная Сереле, чей большой чепчик всегда спадает ей на уши, платья колышутся на ней, а тяжелые, громоздкие туфли стучат по вечно немытому полу.

Ее щеки вспыхивают каждый раз, когда он входит в комнату. Она все время суетится и выказывает ему полную покорность, но не может выговорить ни слова. Единственное проявление ласки с ее стороны — то, что за столом она рукой вынимает из своей тарелки крылышко и перебрасывает в его тарелку.

А он с содроганием перебрасывает обратно это плохо опаленное крылышко, и тоска, огромная тоска охватывает его, будто обручем стягивает. Он тоскует по родителям, по дальней родственнице, по светлым комнатам, по колодцу с резной львиной головой, из которой вода льется на обточенные камни, по сверкающему серебру, по голубым струйкам дыма от тоненьких папирос отца, по вкусному запаху крепкого чая и по пьянящему аромату пряностей, что доносится из серебряных сосудов с благовониями, разлетаясь по всем комнатам.

Этот аромат даже сейчас щекочет его тонкий изящный нос.

Глава 6

Свадьба реб Мейлеха, Нешавского ребе, и сироты Малкеле состоялась вскоре после субботы утешения и прошла с большим размахом.

Сразу же после Девятого ава ребе с несколькими тысячами хасидов поехал в Китев[61], местечко в Карпатах, где должно было проходить торжество. Невеста, Малкеле, не хотела, чтобы жених приезжал к ней в Перемышль. Дядя расписывал девушке, каким почетом ее окружат, когда к ней прибудет Нешавский ребе со множеством раввинов, хасидов и богачей. Но она и слышать об этом не хотела. Она стыдилась своего старого жениха перед подругами и грозилась сбежать, если свадьбу не устроят где-нибудь в другом месте.

Заика дрожал от страха. С одной стороны, он боялся гнева ребе; с другой стороны, невесты он боялся еще больше. Он хорошо знал чертовку Малкеле, знал, какая она сварливая и бешеная. Малкеле уже не раз сбегала из дома. Каждый раз ее насилу удавалось вернуть. Поэтому он в самых деликатных выражениях, с осторожными намеками попытался объяснить Нешавскому ребе суть дела. От этого его заикание стало еще сильнее, со лба катился пот. Но ребе совсем не рассердился.

— Ладно, — сказал он, — она еще ребенок, пусть будет по ее воле.

И он выбрал для свадьбы Китев, отдаленное местечко, что лежит между высоких гор; местечко, где живут простые, но глубоко верующие евреи. К тому же место это — святое. Когда-то на склонах окрестных гор Бал-Шем[62] копал глину и возил на телеге продавать. А в реке, что пересекает местечко, Бал-Шем когда-то купался. Река эта мелкая, чистая, но очень шумная, бурливая; в пене и серебряных брызгах несется она меж острых камней, окаймляющих ее с обеих сторон. В одном месте мелкая речка становится глубокой, там вода доходит до горла. Там Бал-Шем смывал с тела налипшую глину. Бесплодные и больные женщины приходят туда, чтобы выкупаться и исцелиться. И реб Мейлех хотел там окунуться перед тем, как жениться в четвертый раз. В нем, конечно, еще есть сила, хвала Всевышнему, но искупаться в таком святом месте не помешало бы. Тем более если хочешь сына.

Свадьбу справили пышно. Помимо нескольких тысяч хасидов, на торжество пришло много «газд»[63] с окрестных гор. Парни в шляпах с пером, девушки в платьях с широкими рукавами и в бусах приехали на возах с сеном. Гости танцевали в еврейских шинках и палили из ружей в честь свадьбы. Пастухи со стадами овец, ковыляя, приходили посмотреть на свадьбу. Тощие длинноусые крестьяне с заплатами на коленях отрывали лошадей от работы в поле, застилали телеги соломой и подвозили хасидов. За хорошую плату они собирали сухие ветки и разводили костры в честь свадьбы. Вместе с несколькими еврейскими оркестрами и бадхенами пришел украинский оркестр из скрипок, пастушьих свирелей и «козы» — бурдюка из козлиной шкуры, в который дудел сухопарый босой старик, одетый в овчину.

Наутро после свадьбы караван повозок отправился обратно в Нешаву. Для одних только свадебных подарков пришлось нанять несколько крестьянских телег. За ними в карете ехал ребе со своими домашними. Брички с богачами, выстланные соломой телеги с почтенными хасидами и пешие бедняки длинной вереницей тянулись по пыльным горным дорогам и трактам. Сзади ехала молодая жена со множеством родственниц, служанок и горничных. Хасиды пели.

Но все это не могло снять камень с души реб Мейлеха, жениха шестидесяти с лишним лет от роду.

Грустный, как будто едет не с собственной свадьбы, а с похорон близкого человека, сидел реб Мейлех на мягком сиденье кареты, окруженный слугами. Пение хасидов раздражало его, мешало спать.

Реб Мейлеху было о чем грустить. Уже в день торжества его невеста Малкеле повела себя очень нехорошо.

По нешавскому обычаю невесте брили голову не наутро после свадьбы, а в самый день свадьбы. Это был священный обычай, и при дворе Нешавского ребе никто не смел ему противиться. И вот к Малкеле пришли две женщины с банщицей из местечка, чтобы чин чином совершить обряд бритья. Но Малкеле обеими руками вцепилась в свои густые черные волосы и никого к себе не подпускала.

— Ничего, образумится, — сказала банщица, сердитая женщина с острым злым подбородком и одним-единственным зубом, — они все поначалу такие, но это их не спасает…

При этих словах она сверкнула бритвенным лезвием.

— Мне бы столько рейнских гульденов, Боже Всемогущий, сколько славных головок я обрила… Иди сюда, невестушка, иди!

Малкеле и слышать ничего не хотела.

К ней пришли женщины, стали просить, уговаривать, сулить подарки, сто рейнских гульденов за бритье, но Малкеле не соглашалась. Она судорожно вцепилась в волосы и кричала:

— Вам сначала придется руки мне отрезать… Не дам!

— Дитя мое, не все ли тебе равно? — взывали к ее рассудку женщины. — Ведь так или иначе придется их сбрить, что тебе даст один день?

— Завтра да, а сегодня нет, — отвечала Малкеле, — если кто ко мне подойдет, я его укушу, глаза выцарапаю…

И она показала два ряда белых острых зубов. Женщины перепугались.

Сам ребе пришел ее просить.

— Невеста, — сказал он, — ты станешь женой Нешавского ребе и должна вести себя так, как принято при нешавском дворе, такова моя воля: дай себя обрить.

— А моя воля такова: не дам себя обрить! — непокорно ответила Малкеле, с ненавистью глядя в глаза ребе.

У ребе екнуло сердце. Впервые кто-то противился ему, впервые с ним так разговаривали.

Дядя-заика был сам не свой от страха. Он ждал, что случится нечто ужасное. Он был уверен, что ребе сейчас прикажет собирать вещи и ехать обратно в Нешаву. Но ничего не произошло. Ребе лишь улыбнулся и сказал:

— Упрямица, настоящая дочь мудреца… Ладно. Это ведь, собственно, не закон, а только обычай, пусть будет так.

Но это было ничто по сравнению с тем, что она устроила потом. Реб Мейлех весь день готовился к первой брачной ночи. Хоть это было ему не в новинку, ведь он уже трижды женился и всегда — на девицах, однако он никогда еще так не был так взволнован, так взбудоражен, как в этот раз. Он без устали изучал обязанности мужа и жены, совсем как юный неопытный жених. Читал специальные молитвы, которые есть не в каждом молитвеннике, а только в очень старых изданиях. Он вдруг принялся расчесывать короткими толстыми пальцами свою густую бороду и пейсы, к которым прежде никогда не прикасался, которые никогда не знали гребня. К тому же ребе не продержался до конца поста, нашел себе оправдание — мол, ослаб — и поел медовой коврижки, запив ее водкой. Кроме того, он попросил старого хасида заговорить его от дурного глаза. Тот вымыл руки и сказал:

— Три чуда — три женщины стояли на зубце утеса. Одна сказала: «Он болен», вторая сказала: «Не бывать болезни и слабости. Если мужчина причинил тебе зло, пусть у него выпадут волосы и борода. Если женщина причинила тебе зло, пусть у нее выпадут зубы и опадут груди. И как у воды нет дороги, а у рыбы и муравья нет почек, так и у тебя пусть не будет ни болезни, ни слабости, ни обид, ни потерь и пусть дурной глаз не коснется Мейлеха, сына Двойры-Блюмы, ибо он происходит от Йосефа-праведника, над которым никакой дурной глаз не был властен. Заклинаю вас, все виды глаз: дурной глаз, темный глаз, светлый глаз, зеленый, узкий, выпуклый, запавший, мужской, женский, стариковский, глаз молодой девицы, что еще не знала мужчины, — вам надлежит уйти прочь и не приближаться к Мейлеху, сыну Двойры-Блюмы, ни в часы бодрствования, ни в часы сна, не касаться ни одной из двухсот сорока восьми частей его тела, ни одной из его трехсот шестидесяти пяти жил…»

Женщины готовили Малкеле к свадьбе. Они в сотый раз рассказывали ей о великом счастье, которое ей выпало, — стать женой ребе, о том, какая честь быть нешавской ребецн.

— Это ангелы небесные постарались, — говорили они, — ты танцевать должна от радости…

Много раз, до оскомины, они втолковывали ей, какое почтение следует оказывать ребе, как выполнять его волю.

Потом они долго гладили ее по голове, сплевывали, чтобы отвести дурной глаз. С большой нежностью, пылая румянцем, они надели на нее длинную белую сорочку до пят, застегнутую до горла, чтобы не было видно ни единой полосочки тела. Малкеле не противилась, позволяла женщинам делать с ней все, что им хотелось. Поэтому они забыли о недавнем поведении невесты и отпускали ей множество комплиментов. Они хорошенько расчесали пальцами ее черные как смоль волосы, надели белую фату с голубыми атласными лентами и спрятали под нее все пряди.

— Прячьте, прячьте, — переговаривались они, — так люди хотя бы не увидят позора…

Затем они поцеловали ее в голову и, пятясь, вышли.

— Поздравляем! Чтоб у тебя, с Божьей помощью, хорошо прошли девять месяцев и обрезание…

Когда же ребе вошел в ее комнату, она не сказала ни слова и только следила за каждым его движением большими любопытными глазами. Она смотрела, как он быстро сбрасывает с себя атласную капоту, как дрожащими пальцами стаскивает через голову талескотн. Она видела, как он шевелит губами, тихонько бормочет какую-то молитву, слушала его тяжелые стариковские вздохи, глядела, как трясутся его борода и пейсы, отбрасывая смешные тени на тускло освещенную стену. Но едва он погасил свет и начал потирать ермолку, возить ее туда-сюда по голове — она ловко и проворно, словно молодая козочка, выскочила из кровати и встала посреди комнаты в одной сорочке, и ее черные жгучие глаза горели в темноте, как фосфор.

На некоторое время ребе оцепенел. В его стариковской голове творилась неразбериха.

«Нечистая сила… — мелькнуло у него в мыслях. — Бесы, которые приходят испортить евреям праздник…»

От этой догадки ребе бросило в дрожь. Хватаясь за все подряд, он стал искать талескотн. Вскоре он пришел в себя и так вытаращил свои и без того выпученные глаза, как будто хотел вытолкнуть их из глазниц.

— Боже милостивый! — пролепетал ребе и почувствовал, что он совсем беспомощен и не знает, что делать.

Чего-чего, но такого он не ожидал.

В своей долгой семейной жизни, с тринадцати до шестидесяти с лишним лет, он повидал много разного. И три его предыдущие жены были очень разные. В его стариковской голове путались разные события, времена, всевозможные ночи — ночи огромного блаженства и ночи женских слез; ночи неудовлетворенности и ночи женского бесстыдства, игривости, ласки. Но такое?.. Такое нахальство! Издевательство! И над кем! Над ним… Нешавским ребе!

Был бы тут ее дядя, заика, ребе бы ему показал, в порошок бы стер! Ведь это честь для него, босяка, что Нешавский ребе снизошел до их семьи и посватался к бедной девушке, сироте. Девушке очень повезло. Она должна это знать и оказывать ему почтение. Но с дядей он сейчас потолковать не мог. Толковать надо было с ней, с сиротой, которая должна радоваться такой великой чести, такому счастью, что было ей даровано. А разговаривать с женщинами ребе не умел, не знал, как это делать. Он никогда не беседовал с женщинами, кроме тех, что приходили в слезах с молитвенными записками. Даже с тремя своими супругами он заговаривал редко. Да и о чем говорить с женщиной?..

Сначала он пытался уладить все по-хорошему. С невестой он беседовать не стал, Боже упаси! О чем говорить с бабой, да еще с такой молодой, и к тому же без царя в голове? Но он беспокоился о ее здоровье.

— Ну, ну, — сердито пробурчал он, — разве можно в таком виде разгуливать… Еще простудишься, Боже упаси…

Она ничего не отвечала, только сверкала фосфорическими глазами в темноте, словно кошка.

Поскольку это не помогло, он перешел к теме благочестия.

— Э, — сказал он, — еврейской женщине, да еще и внучке ребе, нельзя вот так… Огорчать жениха — большой грех…

Поскольку и это не возымело никакого действия, он впал в гнев. Его густая борода и пейсы затряслись от ярости.

— Дерзкая девчонка! — крикнул он. — Нахалка! Где твое уважение?!

В гневе он даже забыл, кто он такой и где находится, и даже вылез из кровати, чтобы проучить бесстыдницу, силой научить ее уважать его, Нешавского ребе. Нельзя грешить безнаказанно, нельзя… Но тут силы оставили его, ноги задрожали, руки затряслись. Он вдруг почувствовал себя старым, дряхлым и начал стонать и вздыхать — немощный, разбитый, не как жених в первую брачную ночь, а как дед, который нуждается в покое, в отдыхе.

Тогда невеста подошла к нему. Она с жалостью погладила его по голове. Но он был так слаб, так утомлен, что даже не мог протянуть к ней руку.

Она укрыла его тяжелой периной, положила в ноги подушку, и он уснул.

Теперь, когда он ехал со свадьбы обратно в Нешаву на мягком сиденье кареты, вся эта ночь стояла у него перед глазами, и голова у него была тяжелая, свинцовая.

«Беда! — стучало у него в мыслях. — Ох, беда».

Пение хасидов впивалось ему в уши, раздражало, как будто они не пели, а насмехались над ним. Он уже несколько раз собирался сделать знак рукой, чтобы они замолчали, но сдерживался. «Зачем выдавать себя?» — думал он. Никто не должен знать о его печали.

Что он не станет разводиться, это ясно, думал ребе, сидя в тряской карете. Во-первых, этого бы не одобрили хасиды. Те и так были удивлены его четвертой женитьбой. Они ни слова не сказали поперек, Боже упаси! Они понимали, что, наверное, так надо. И какой вид все это будет иметь, если он сейчас разведется? И что скажут чужие хасиды? Они станут прыскать в кулак. Его враги и завистники при других хасидских дворах будут сиять от радости. Нет, он не доставит им такого удовольствия! Ни за что!

Во-вторых, он не может этого сделать на глазах у своих домочадцев. Дети — как сыновья, так и дочери — предупреждали его, что не стоит больше жениться. Ребе не послушался, а теперь его собственные дети будут смеяться над ним, издеваться. Все уважение к нему пропадет. Нельзя, чтобы до этого дошло.

В-третьих, ему было жалко ее — жену, которая едет сейчас в другой бричке, окруженная родственницами и женами других ребе. Правда, она его огорчила, причинила ему сильную боль, встретила мужа совсем не так, как пристало еврейской женщине. Кто знает, не довела ли она его, Боже упаси, до болезни? Он немолодой человек, его нельзя так мучить, надо быть добрым к нему. Когда его мучают, он слабеет, как вчера. Кто знает, не уходят ли из-за болезни его, Боже упаси, последние силы? Он вдруг ощутил себя немощным, усталым, не то что раньше, перед свадьбой. Да, утром за столом множество гостей, хасидов пожелали ему позднего сына. Благословение от нескольких тысяч евреев — не пустяк. Но он чувствует себя усталым, слабым, старым… очень старым, а виновата она, она. Где это слыхано? Разве что, Боже упаси, у гоев или у простого люда, ремесленников… Бесчинство творится среди евреев, даже знатных, даже детей ребе…

Из-за этого он ощутил ненависть к ней, к той, что сейчас едет в дальней бричке, окруженная родственницами новобрачных и женами других ребе; но в то же время он не хотел отдалять ее от себя. С кем же он тогда останется? Дети — враги ему, они уже ждут, когда можно будет поделить между собой полномочия ребе. Исроэл-Авигдор тоже враг и к тому же наглец. Ни одного близкого человека. А она такая молодая, красавица, так говорят женщины… И поэтому он не мешал хасидам петь. Наоборот, старался выглядеть веселым. Что все останется как есть — это он уже твердо решил. Никто не должен знать. Вот только он пока не понимал, надо ли поговорить с ее дядей-заикой или нет. Какое-то время ему казалось, что надо. Ему хотелось выместить на ком-то свою злость, выговориться, накричать на кого-то. И он знал, что ни на кого другого не может накричать так, как на Мехеле-заику. «Может, дядя поговорит с племянницей, — размышлял ребе, — выбранит, и она образумится». Однако вскоре понял, что это ни к чему не приведет. Он сам должен ее обуздать, собственными силами. Главное, чтобы он не чувствовал себя таким слабым, чтобы был уверен в себе. Может, поехать к профессору? А может, просто взбодриться? Главное, ни с кем не говорить, не позориться.

И реб Мейлех взбодрился, преисполнился упования на Бога и, чтобы забыться, принялся курить сигары, одну за другой.

— Исроэл-Авигдор! — то и дело тормошил он габая. — Дай огня, Срульвигдор!

Исроэл-Авигдор чиркал спичкой, зажигал погасшую сигару и при свете огонька смотрел на ребе насмешливым, хитрым взглядом.

Он уже знал от служанок, что между женщинами, которые наутро после свадьбы пришли поприветствовать невесту, произошла небольшая перебранка. Что-то слишком долго они возились с постельным бельем, кричали на невесту и шушукались, шушукались. Исроэл-Авигдор понял, что источник Бааль-Шем-Това и заклинание от дурного глаза не возымели особого действия. И теперь он смотрел на ребе в упор вороватыми, наглыми глазами.

«Ну, жених, держись», — довольно подумал он и взял большую понюшку табаку.

А затем ребе заломил шляпу набекрень, как всегда, когда принимал твердое решение, и задорно сказал:

— Срульвигдор, я хочу, чтобы дни семи благословений прошли пышно, с торжествами. И чтобы столы накрыли в большом бесмедреше, слышишь меня, Срульвигдор?..

Глава 7

Всю неделю семи благословений — которую ребе справлял с большой помпой — дядя-заика, а еще больше его жена, прожили в постоянной тревоге о поведении своей Малкеле, молодой нешавской ребецн. Они боялись, как бы она не сделала ребе какую-нибудь пакость, не выкинула неожиданный фортель, а главное, как бы она, чего доброго, не бросила всех и вся и не сбежала посреди праздника.

Ее опекуны жили в страхе все эти несколько месяцев помолвки, с того дня, как дядя приехал из Нешавы с вестью о том, что ребе хочет свататься к девушке. Наряду с радостью, что они дожили до такого дня, что скоро выдадут родственницу за Нешавского цадика, породнятся с самим ребе и поправят свое положение в обществе, — их терзала постоянная тревога, страх. Они все время боялись, что чертовка Малкеле что-нибудь выкинет, устроит безобразный скандал и покроет себя, своих опекунов и весь нешавский двор стыдом и позором. Они все не могли поверить своему счастью.

Когда дядя-заика внезапно приехал домой с доброй вестью об удачной партии, его жена сказала на это одно-единственное слово.

— Дурак! — ответила она ему.

Тетя Эйделе держала мужа под башмаком, считала себя мудрой женщиной и даже не захотела слушать то, о чем, заикаясь от пыла, рассказывал муж.

— Партия в самый раз для чертовки Малкеле, — насмехалась она. — Ты лучше ей не говори, она тебе бороду выдерет.

Дядя ее не послушал. Без долгих разговоров, боясь, как бы жена не помешала ему, он пришел к девушке и все ей выложил.

— П-п-поздравляю! — еле выговорил он. — Малкеле, ты станешь нешавской ребецн.

Тетя Эйделе побледнела. Она ожидала самого худшего. Но Малкеле лишь засмеялась. Ее охватило безудержное веселье. Она не спрашивала, кто такой этот Нешавский ребе, сколько ему лет, а только хохотала — дико, бесстыдно, сгибаясь в три погибели.

— Ой, мамочки! — вскрикнула она и снова залилась смехом.

— Что ты так хохочешь? — не выдержал дядя. — Ты не хочешь за Нешавского ребе?

— Хочу! Хочу! — крикнула Малкеле. — Но где же коврижка, дядя? Хочу коврижку…

Дядя так вырос в собственных глазах после своей победы, первого в его жизни триумфа, что забыл о своем вечном страхе перед женой. Выпрямившись, решительным шагом он подошел к жене и сунул ей под нос два кукиша.

— Ну что, Аристотель, — сказал он, — кто здесь мудрец, а кто дурак?

— Дай-то Бог, чтоб мудрецом оказался ты! — Тетя Эйделе возвела глаза к потолку. — Только не радуйся раньше времени…

Помолвка состоялась.

Родные Малкеле были счастливы, но неспокойны. На девку нашла дурь — так они истолковали ее согласие на брак, — очередная дурь Малкеле-чертовки. Они не верили, что дело дойдет до свадьбы — слишком уж хорошо знали племянницу. Девчонка доставила им немало огорчений, в точности как ее мать. К семнадцати годам она уже успела трижды сбежать из дядиного дома, и трижды ее под большим секретом возвращали домой.

— Дурная кровь, — говорили о ней в семье, понизив голос, — от матери вместе с молоком передалась.

Мать Малкеле, дочь ребе и невестка другого ребе, тоже сбежала из дома. Мать была на пятнадцать лет старше дочери. В четырнадцать она вышла замуж, а через год родила. Спустя одиннадцать лет после свадьбы, когда Малкеле было уже целых десять лет и ее уже начали сватать, — она, двадцатипятилетняя мать с дочерью на выданье, вдруг бросила двор, мужа и дочку и сбежала в Будапешт с венгерским офицером, кавалеристом из городского гарнизона.

Семья прокляла беглянку, наложила запрет на ее имя. Ее болезненный муж, сын ребе, умер от тоски и стыда. Но все это держали в тайне. Даже при дворах других ребе ничего не знали об этой истории. Считалось, что она лечится за границей.

Сироту Малкеле отдали на воспитание тете. Своих детей у Эйделе не было, и она захотела забрать ребенка к себе. Дом Мехеле-заики славился благочестием и набожностью, они с женой хотели воспитать маленькую Малкеле порядочной девушкой.

Дядя сразу же взялся за работу, принялся втолковывать Малкеле еврейскую традицию, читать ей трактаты по этике и часами, заикаясь, рассказывать об аде, где жгут и жарят грешников. Дядя был большой знаток по части ада, знал все о мире хаоса[64], умел описать все котлы со смолой, все утыканные колючками ложа. А тетя, женщина ленивая, начала помыкать маленькой племянницей, все время приказывала ей принести, подать, снять с нее туфли — чтобы, держа девочку в узде, вырастить из нее послушную еврейскую девушку.

Но девочка сразу же восстала и против дяди, и против тети. Рассказы об аде она и слушать не хотела.

— Я это уже слышала, — резко обрывала она дядю и поворачивалась к нему спиной.

И тете она тоже не желала повиноваться. Эйделе окликала ее по десять раз, прежде чем Малкеле отзывалась. И даже когда тетя рассказывала ей истории о праведниках и праведницах, она пропускала все мимо ушей.

— Тетя Эйделе, расскажите лучше про маму, — перебивала она посреди истории, как раз когда Бал-Шем сражался с волколаком[65].

Тетя не давала ей договорить до конца.

— Не говори о ней, — запрещала она. — У тебя нет больше мамы. Твоя мама — это я.

— Нет, моя мама — это моя мама! — топала ногами девочка. — А ты только тетя!

И в семье начали побаиваться маленькой Малкеле.

— Совсем как мамаша, да сотрется ее имя! — бормотали они.

В точности как мать, Малкеле росла быстро и выросла высокой, стройной и гибкой, словно прутик. Глаза у нее были черные, пронзительные, и чернота эта была не еврейская. В них таилось что-то буйное, цыганское. И волосы у нее были буйные, такие черные, что даже синевой отливали, но не кудрявые, а прямые; они ниспадали ровными прядями. Ни один локон не вился у ее виска. Такими же резкими, черными и прямыми были ее брови — длинные, густые, смыкавшиеся над прямым тонким носом, который немного расширялся ближе к нервным, подрагивающим ноздрям.

Каждый раз, расчесывая девочке волосы и заплетая их в толстые косы, тетя непрерывно вздыхала:

— Еврейской прелести ни на грош. Вы только посмотрите на эти прямые патлы, острые плечи, как у шиксы… Совсем как у той…

Под «той» подразумевалась ее мать, которую не называли по имени. И в точности как «та», Малкеле никого не уважала, никому не позволяла собой командовать; она была упрямицей, неистовой тиранкой, и у нее случались дни безумия — дни хохота, прыжков и буйства без всякой на то причины — и дни внезапного молчания, озлобленности и меланхолии, без всякой на то причины.

— В ребенке сидит нечистая сила! — часто говорила тетя дяде. — Какой-то черт.

Нечистая сила заполоняла все дни Малкеле: и веселые, и печальные. Девочка любила играть, но играла она необычно, иначе, чем другие дети, чуть не разнося дом в щепки. Она собирала полный дом детей. Переворачивала все старые кожаные стулья, выдвигала все ящики столов, выбрасывала из них дядины бумаги, рукописи и родословные документы, сооружала из стульев и ящиков скорый поезд, который едет далеко, в Венгрию, в Будапешт, где живет мама.

Помимо поездов, она еще любила играть в свадьбу. Она вытаскивала из тетиных шкафов старые шелковые свадебные платья, кринолины, меха, старые шляпки с разноцветными птичьими перьями и наряжалась в них. У тети где-то была спрятана шкатулка с украшениями — брошью, цепочкой, ниткой жемчуга, драгоценными шпильками; девочка навешивала все это на себя, втыкала в волосы и изображала из себя невесту.

Тетя поднимала крик:

— Малка, ты меня по миру пустишь! Все платья мне перепортишь, чертовка! У меня же только и есть, что эти несчастные тряпки!..

Но Малкеле не слушала ее, продолжала делать свое дело, кричала, приказывала детям горланить, стучать, петь, танцевать. Тетя, не привыкшая к детям, стонала, что они терзают ее слух, мешают читать притчи о праведниках. Малкеле это ничуть не заботило.

— Стучите, ребята! — приказывала она. — Надо, чтобы поезд скорее прибыл в Будапешт.

И свадьбы девочка справляла так шумно, что однажды соседки пришли жаловаться. Во время одной из свадеб, на которой она была невестой, а восьмилетний мальчик из хедера — женихом, Малкеле приказала двум подружкам, «матерям молодых», проводить жениха и невесту «на брачное ложе». Дети рассказали об этом матерям, и те пришли жаловаться Эйделе.

— Ребецн, милая… чтобы ребенок — и знал такие вещи!..

В течение нескольких дней тетя пыталась выведать у девочки, где она это услышала, кто ей о таком рассказывал. Но Малкеле молчала. Ночью тетя не могла уснуть и разбудила мужа.

— Послушай, — тормошила она его, теребя за ермолку и не называя по имени[66], — послушай, как бы девчонка не навлекла на нас стыд и позор!..

Потом Малкеле прониклась любовью к маленьким детям, но любовью такой буйной, что матери убегали от нее. Если ей где-то попадался маленький ребенок, она начинала его целовать с такой силой, так крепко обнимать и тискать, что тот начинал задыхаться.

— Чертовка идет! — кричали женщины, завидев Малкеле, и убегали от нее.

Матери выдумали, будто у девочки дурной глаз, будто она наводит порчу, и втихомолку посылали ей проклятия:

— Соль тебе в глаза, перец тебе в нос…

Как только заболевал ребенок, мать прибегала к Эйделе-ребецн вырвать нитку из бахромы на платке Малкеле, чтобы сжечь ее и снять сглаз. Все платки, что покупала ей тетя, превратились в лохмотья. Тетя сгорала со стыда.

В тринадцать лет девочка в первый раз сбежала из дома.

Без одежек, без белья, без гроша в кармане она села на поезд и отправилась в Будапешт к маме, о которой не знала ничего, даже адреса. Ее нашли и с полицией ссадили с поезда на полдороге. Тетя думала, что девочка будет плакать, упадет ей в ноги просить прощения. Но Малкеле даже не опустила взгляд. Упрямыми глазами, в которых уже зарождалась тоска, она посмотрела в глаза тетке и сказала:

— Я снова сбегу… К маме…

Дядя и тетя стали целыми днями говорить дурное о ее матери. Они вновь и вновь рассказывали девочке, как из-за беглянки расстался с жизнью ее муж, отец Малкеле. Описывали стыд и позор, который она навлекла на всю семью. В красках изображали каменное сердце женщины, не желающей ничего знать о собственном ребенке. Но Малкеле все это не трогало. Она стояла на своем:

— Хочу к маме.

— Да ведь у нее тебе придется есть свинину.

— Хочу к маме…

— Тебе придется жить среди гоев.

— Хочу к маме.

— Тебя там, Боже упаси, окрестят…

— Хочу к маме… Я от вас сбегу!

Малкеле сдержала слово. Она еще дважды убегала из дома. Свою мать она не нашла. Та словно в воду канула, исчезла, и Малкеле пришлось вернуться в Перемышль к дяде с тетей. Но с того дня она замолчала, никому не говорила ни слова, не хотела ни с кем видеться. Целые дни она просиживала у окна, наблюдала за офицерами из крепости, которые время от времени появлялись на улице. Она долго наблюдала за ними, за каждым офицером, по мере того как тот становился все меньше, меньше и в конце концов совсем исчезал.

Вот тогда-то и приехал из Нешавы дядя со счастливой новостью. Для семьи это стало облегчением. Чужая девочка, враждебная людям, ни денег, ни доброго имени — они знали, что такая могла бы просидеть в девках до седых волос или, Боже упаси, выйти за ремесленника.

— Такое счастье, — говорили они.

Но сами не верили своему счастью.

— Как дожить до того дня, когда я увижу ее под хупой? — Тетя Эйделе возводила глаза к закопченным балкам. — Разве что помогут заслуги предков!

И заслуги предков помогли. Тетя Малкеле дожила до свадьбы Малкеле. И даже до дней семи благословений. Но тревога ее не утихла, наоборот, она росла с каждым часом, с каждой минутой.

— Что-то уж слишком гладко все идет, не сглазить бы, — то и дело говорила она мужу, — у меня сердце не на месте, не случилось бы чего.

Но ничего не случилось.

Все шло самым наилучшим образом. За несколько месяцев, прошедших после помолвки, Малкеле даже ни разу не спросила о своем женихе. Она только радовалась каждому новому подарку, что присылал Нешавский ребе. А он присылал много подарков — от трех его жен осталось много украшений: бриллиантовых колец, серег, алмазных брошек, драгоценных шпилек, браслетов, даже косынок и платков, расшитых драгоценными камнями. Отец не позволял дочерям забрать наследство. Вещи каждой жены сохранялись для следующей. После смерти третьей ребецн дочери захотели получить наследство. Но ребе запер все в окованный железом сундук на колесиках, стоявший в его комнате, а ключ держал при себе. Он не спешил. У него были свои расчеты. А теперь он послал все это Малкеле. И та была счастлива. Ей не надоедало разглядывать свои отражения. Она обвешивалась украшениями, смотрелась в маленькое зеркальце — единственное в доме тети. Надувалась, строила гримасы, изображая знатную барыню. Кроме того, ребе прислал много денег на наряды. Он даже хотел прислать невесте платья, что остались от трех его жен, — много шелковых и атласных платьев, да еще и меха. Но Малкеле не хотела. Это продолжалось долго, пока ребе не дали понять, что старые платья носить нельзя, потому что они уже не в моде, даже если хорошо сохранились и сшиты из шелка и бархата.

— Вот как? — удивлялся он, слушая речи заики, который пересказывал все так, как научила его жена, — нет, умом их не поймешь, ай, ай…

Поэтому он выслал деньги на наряды, много денег. Невеста целыми днями бегала по перемышльским мануфактурным лавкам, покупала шелк, бархат, атлас, шерсть. Ткани она выбирала пестрые, яркие, расцветки такой же буйной и страстной, как она сама. Что бы продавцы ни показывали, она требовала отрезать и завернуть. Даже не позволяла тетке торговаться.

— Сумасшедшая, — злилась тетка, — на что тебе столько тряпок? Пустая трата денег.

— Я так хочу, — отвечала Малкеле.

Потом к тете в дом явились портные со своими машинками и стали шить свадебные наряды. Мастера галдели, пели «Ялойс[67]», молитвы о дожде. Молодые подмастерья пели любовные песенки, пересыпанные немецкими словами, и строили глазки невесте. Стук швейных машинок, пение, постоянная примерка платьев, одевание, раздевание наполнили Малкеле такой радостью, что она схватила тетю в охапку и расцеловала в обе щеки.

— Пусти, бесенок! — взмолилась тетя. — Ты мне синяков понаставишь, сумасшедшая!

И свадьба тоже была Малкеле в радость. Что до жениха, она даже ни разу не спросила, как он выглядит. Правда, при первой встрече между ней и стариком произошла ссора. Сначала во время стрижки, потом там, в темной комнате. Старик разозлился. Ох как он был зол! У него аж ермолка встала дыбом. Но ее это ни капли не беспокоило. Наоборот, ей это даже доставило удовольствие. Ей хотелось громко рассмеяться.

О том, что будет потом, Малкеле не задумывалась. Она радовалась возне, гомону, суматохе. Ей нравились толкотня хасидов, важничанье надутых родственниц, гром оркестров, все эти танцы вокруг нее.

Дорога из Китева в Нешаву была веселой. Из всех деревень навстречу им выходили евреи-арендаторы и благословляли молодых, а те — их. Мужчины подставляли головки детей под руки ребе, чтобы он их тоже благословил, и дарили ему бутылки молока с медом; их жены ловили руку Малкеле, чтобы поцеловать, отпускали ей комплименты.

— Ну прямо королева! — говорили они. — Да пребудет с тобой Божья милость…

Вся Нешава вышла встречать новобрачных.

Мужчины танцевали, женщины выбегали навстречу с медовыми коврижками, покрытыми сусальным золотом. Мальчики шли навстречу молодым с простыми и авдольными свечами[68], цветными фонариками. Малкеле охватила такая дикая радость, что она, сидя в бричке, принялась раскачиваться и хлопать в ладоши. Родственницы со стороны жениха от возмущения надулись, как мышь на крупу.

С той же детской радостью, с какой она когда-то играла в свадьбы, нацепив на себя все тетины тряпки, галдя и шумя, — с той же самой радостью она теперь праздновала собственную свадьбу, наслаждаясь музыкой, светом, чемоданами новых платьев, что едут за ней на нескольких повозках.

В нешавском доме сыновья, дочери, невестки, внуки, дальние родственницы ребе встретили Малкеле враждебностью, холодной ненавистью и завистью, что проглядывали сквозь притворное дружелюбие и лесть. К ней подходила то одна, то другая дочь, оглядывала украшения, что были на ней, и вздыхала.

— Это мамино, блаженной памяти, — кривилась женская мордочка, — носи на здоровье…

Но все это нравилось Малкеле. Она в первые же дни учуяла, что при дворе царит ненависть, все говорило о том, что здесь действуют разные стороны — дочери от разных матерей, невестки, — которые завидуют и желают зла друг другу. Вокруг нее уже начали суетиться родственники с обеих сторон, они льстили, сыпали шутками, рассказывали тайны, злословили, сплетничали. Она сразу учуяла ссоры, распри, и это пришлось ей по душе. Малкеле-чертовка почувствовала, что здесь можно будет что-нибудь устроить, вытворить, разжечь огонь, можно будет царить и править в течение всей недели семи благословений, резвиться, как рыба в воде. Тете Эйделе не о чем было беспокоиться. Причины для беспокойства появились лишь потом, после того как она вместе со своим мужем-заикой уехала домой.

После семи дней радости и суматохи начались спокойные, скучные дни. Хасиды разъехались, оркестры смолкли, и Малкеле осталась наедине с собой в доме ребе, одна в большой комнате, где не было никакого убранства, лишь голые стены, заставленные громоздкими старомодными шкафами, что были полны изъеденных молью платьев трех предыдущих жен, которые жили и умерли здесь. Большие окна с четырьмя стеклами, без всяких занавесок, выходили во двор — грязный, плохо вымощенный, пустой. Малкеле раздвинула короткие занавески и уставилась в окно. Но смотреть было не на что, кроме ободранных стен, кривых пристроек, залатанных крыш, непрерывно скрипящего колодца, ползущего по двору хасида в засаленной шляпе, бродячей кошки. «Здесь можно просидеть годы, — подумала Малкеле, — и ничего другого не увидеть». Ее охватила тоска по окну в тетином доме в Перемышле, из которого видно проходящих мимо офицеров из крепости; тоска по чему-то дальнему, по паровозным свисткам, по красным и зеленым кондукторским фонарям, летящим в ночи, по далекой дали, по Будапешту, где живет уже забытая, незнакомая мама с чужим человеком — кавалеристом.

В комнате не было никакого зеркала, Боже упаси. Но Малкеле смотрелась во все: в серебряные подносы, в расставленные повсюду шкатулки, во все блестящие штучки и в маленькое зеркальце — единственное имущество, которое она привезла с собой, украдкой вынеся его из тетиного дома. Голова Малкеле теперь была маленькой, бритой, и при виде отражения у нее екнуло сердце, как будто кто-то кольнул его тонким острым ножом.

— Обезьяна, — сказала она женщине в маленьком зеркальце.

Но вскоре Малкеле надвинула черную шелковую косынку до бровей, до густых бровей, смыкавшихся над тонким подвижным носом. Она состроила несколько гримас и полюбовалась собой.

Малкеле еще точно не знала, что бы такого сделать, что ей взбредет в голову. Но воспоминаниями она уже пресытилась. Девушка взяла одно из украшений, взвесила на ладони, посмотрела на него, и в ее черных глазах радостно засверкали бриллиантовые огоньки.

«С таким сокровищем, — озарило ее, — можно и сбежать ночью, когда потянет отсюда в дорогу, в Будапешт».

От одной мысли о том, какие у всех будут лица наутро, когда они обнаружат пустую комнату, какой перепуганный вид будет у тети Эйделе и дяди-заики, она громко расхохоталась, стоя посреди голой комнаты. Даже служанка — толстая, засидевшаяся в невестах, но веселая девица — прибежала на звук.

— Ты зачем это? — спросила Малкеле.

— Прежние ребецн — долгих вам лет, ребецн[69], — никогда не смеялись. И тут вдруг смех!

От слов служанки ей стало грустно, сердце обдало холодом, и комната сделалась ей душна. Неведомые дальние дали подступили ближе, позвали ее.

Но вдруг она увидела во дворе человека — человека, которого никак не ожидала здесь встретить. И в один миг почувствовала, что должна быть здесь, не в неведомой дали, а в большом дворе с облупленными стенами; что вся ее тоска ничего не значит, что только здесь ее место, счастье и судьба.

После всех возлияний, пирушек, приглашений, которые дочери и невестки ребе — замужние дамы, молодые и в летах — устраивали для Малкеле, новой ребецн, потчуя ее вареньем, лестью, шутками и коврижками, — под конец она была приглашена к Сереле, младшей дочери.

Сереле искала дружбы с Малкеле более всех остальных. В приглашении Сереле не было никакого расчета, никакой «политики» она не вела и знать о ней не знала. Она была слишком юной, бесхитростной и слепо преданной своему Нохемче, чтобы разбираться в таких вещах. Большая, добродушная, она была чужда всякой ненависти и злобы, далека от лести и хитрости. Ей просто хотелось иметь подругу-сверстницу, ведь после свадьбы каждая молодая женщина, которая любит мужа и не знает мужского общества, нуждается в близкой подруге, товарке, чтобы поговорить по душам, поделиться радостью и огорчением, доверить тайну.

Сереле понаставила на стол много напитков, вазочек с липкими медовыми коржиками, разнообразным вареньем, вишневую наливку, соки и миндаль. Она не знала, что говорить Малкеле, стеснялась, не знала, как к ней обращаться. Для нее Малкеле была и подругой, почти ровесницей, и в то же время старшей: женой отца, мачехой. Она не могла заставить себя обращаться к ней на «ты», но и на «вы» тоже не могла. Поэтому Сереле без конца краснела, перебирала нитки жемчуга на гостье и обращалась к ней в третьем лице, повторяя одни и те же бессмысленные фразы:

— Ой, Малкеле совсем не пробует варенья… Малкеле не понравился напиток…

Малкеле была сыта по горло и сластями, и льнущей к ней Сереле с ее убогими фразами, такими же скучными и липкими, как ее варенье и медовые коржики.

Девушка попрощалась и направилась к дверям. Но на пороге она встретилась с Нохемче, мужем Сереле. Он входил в комнату как раз тогда, когда она выходила. Они хотели обойти друг друга, но вместо этого столкнулись еще сильнее. Был исход субботы, комнату освещали только две свечи, и в ней было больше тени, чем света.

В цветастом шелковом халате, сквозь который проступал каждый изгиб его стройного тела, в белом воротничке рахмановского хасида вокруг нежной смуглой шеи, он стоял в дверном проеме, тонкий, миловидный, окутанный субботними сумерками. Перед ним в длинном черном шелковом платье и черной шелковой косынке до бровей стояла стройная смуглая Малкеле. Сначала они засуетились, перепугались, каждый хотел обойти другого, сказать что-то, но оба не могли подыскать слова. И вдруг их взгляды встретились. Две пары глаз — черных, пламенных, вдохновенных — озарили друг друга, обожгли, окатили волной близости, счастья и оцепенели, как под гипнозом.

Сереле могла бы спасти положение. Ей надо было всего лишь подойти, сказать слово. Рассказать мужу, что это — Малкеле, молодая ребецн, и вывести обоих из этого нежданного оцепенения, из которого они не могли выйти. Но она оставалась на месте, словно парализованная. Она смотрела таким застывшим взглядом, опустив руки, как бедная женщина, которая уронила стеклянную вазу и молча разглядывает осколки у своих ног. Первым опомнился Нохемче. Резким движением он поднес к глазам узкую мальчишескую руку, посторонился и смущенно заговорил.

— Доброй недели вам, — тихо сказал он.

От его слов Малкеле пришла в себя, и по ее лицу, от густых бровей до застегнутого под подбородком воротника платья, разлился румянец.

— Мама! — взволнованным голосом вымолвила она.

И сразу же побежала к себе, так быстро, как будто за ней гнались, и поскорее высвободилась из узкого зашнурованного платья, из всего этого китового уса и проволоки. В груди теснило от счастья, сострадания и любви к тому, с кем она внезапно встретилась в дверях. Вместе со страстью он пробудил в ней материнскую любовь. Она чувствовала такое же горячее влечение к юноше в цветастом шелковом халате, как за несколько лет до того — к чужим детям, чьи матери убегали от нее. Ей хотелось ласкать его, прижимать к груди, накручивать его локоны на пальцы, жертвовать собой ради него, отдать за него жизнь.

Новое, незнакомое доныне чувство пронизывало все ее тело, от корней волос до кончиков ногтей на пальцах ног: прижать к груди ребенка, своего ребенка, который будет точь-в-точь таким же красивым и милым, как он, тот, кого она только что увидела — чужого и такого близкого — в первый раз. Это чувство было таким сильным и болезненным, что она обнажила юную маленькую грудь, твердую и трепещущую, и нежно приподняла ее обеими ладонями, словно бы кормя новорожденного, который еще не может сам взять грудь.

А Нохемче лежал в своей постели без сна, пылая, как в горячке. Во дворе пели хасиды, засидевшись допоздна за «проводами царицы»[70]. Кто-то качал воду из колодца, насос скрипел в ночи. Но это не раздражало Нохемче, как обычно. Он даже не слышал скрипа. Он видел ее, одну ее в дверном проеме. Ее пламенные глаза обжигали его. И Нохемче протянул руку к Сереле и стал ласкать, сначала мягко, затем все сильнее и неистовее.

Никогда еще Сереле не видела от своего Нохемче столько любви, как в ту ночь. Упоенная счастьем, она не услышала, как он называет ее чужим именем.

— Малкеле, — горячо прошептал он.

Глава 8

Нохемче погрузился в изучение каббалы. Он читал:

«Секрет слияния заключается в завершенности, женская и мужская силы должны полностью сойтись, стать единой плотью. И мужчина, избранный Госпожой[71], с вожделеющим взором и великим томлением ожидает прихода прекрасной и желанной, и с радостью припадает к ней, и ласкает ее, и доставляет ей наслаждение. И после поцелуя (который есть слияние душ), после внутреннего телесного слияния, происходит слияние наружное — рука к руке, уста к устам, глаза к глазам. И двое, соединившись в поцелуе, дышат одним дыханием. И улемто шапирто, прекрасная дева без глаз, против которой все прочие безобразны и темны и которой подражают все мужские и женские силы в своей любви, сливаясь и соединяясь…»

Талмудические тексты он изучать не мог. Его наставник, реб Псахья Звилер, который остался при нешавском дворе, чтобы заниматься с Нохемче, сидел с ним, разбирая трудные места из Талмуда, но Нохемче ничего не мог воспринимать. Его глаза даже не видели букв. Они видели только ее, Малкеле. Он видел ее на страницах религиозных книг, в резных фигурках львов на орн-койдеше[72], в бархатных чехлах свитков Торы, в красном зареве закатного неба. Даже в вышитых золотом буквах Божьего имени на шивиси[73] он видел Малкеле. Страницы каббалистических книг были ему ближе, они говорили с ним.

Реб Псахья — человек с редкой светлой бородкой, из тех, что никогда не седеют, — не узнавал Нохемче. Юноша теперь все время был задумчив, чем-то поглощен, озабочен. В важнейшие минуты учебы, на самых трудных местах, где надо хорошенько поломать голову, Нохемче вдруг заглядывался на какую-то чепуху: на жужжащую муху, косой луч солнца, пролетающую мимо птицу, что задела кончиком крыла окно бесмедреша.

— Нохемче, — тихо говорил реб Псахья, — на что ты смотришь?

— Ни на что, — отвечал Нохемче так, как будто его разбудили, — просто задумался.

Часто он толком не знал, на каком месте они остановились, прямо как мальчик из хедера. Реб Псахья страдал. Угрюмец, моралист, перед глазами которого всегда стояли картины ада, он хорошо знал, какой это великий грех — прервать учебу ради чепухи; променять святую Тору, что пребудет вечно, на вещи, не имеющие никакой ценности. Он не раз рассказывал Нохемче о Виленском Гаоне[74], который во время учебы держал ноги в холодной воде, чтобы не заснуть, не забыться. Были и другие праведники — они выкалывали себе глаза, чтобы не поддаться соблазну, что подкарауливает людские взгляды.

Реб Псахья не сердился. Он жил согласно этическим трактатам, поднявшись выше всех человеческих слабостей и привычек. Он знал, что злость — это порок, что гнев ничем не лучше идолопоклонства. Он также знал, что учителю нельзя злиться. Все эти годы, с тех пор как реб Псахья стал учителем, он ни сказал ни единого худого слова ученикам, как бы те его ни мучили. Он лишь изучал с ними этические трактаты. К Нохемче он никогда не был слишком строг, даже при рахмановском дворе, а уж тем более теперь, когда он стал зятем Нешавского ребе, — лишь время от времени читал ему страничку нравоучительного сочинения.

Самого же Нохемче от учительских трактатов пробирала дрожь. В голосе реб Псахьи звучала скорбь, смерть. Из его тонких бледных губ, что проглядывали из-под светлых бесцветных усов и бороды, слова звучали, словно из могилы. Параграфы из Мишны, которые реб Псахья изучал в жаркие летние субботние дни, подремав после обеда, для него заключали в себе всю скорбь, всю ничтожность этой глупой жизни.

С тем же напевом, с каким реб Псахья читал Мишну, он теперь часто наставлял Нохемче в правилах благочестия. Каждый раз, когда Нохемче впадал в задумчивость, реб Псахья начинал бормотать нараспев:

— Рабби Ханина бен Хакинай омер, рабби Ханина, сын Хакиная, сказал: тот, кто, просыпаясь среди ночи или будучи один в пути, обращает свое сердце к праздности, совершает смертный грех. Рабби Яаков омер, рабби Яаков сказал: если кто-то находится в пути и прерывает учение, говоря: «Как прекрасно это дерево! Как прекрасна эта пашня», — о таком в Писании сказано, что он совершает смертный грех[75].

Нохемче вздрагивал, начинал кивать, чтобы отогнать все мысли и погрузиться в Тору. Он подносил руку к глазам, чтобы ничего не замечать. Но чем больше он прикрывал глаза, тем дальше они видели — а видели они чепуху, сущие пустяки.

Во дворе у ребе деревья не росли. Но чуть поодаль, всего в нескольких шагах от двора, как на ладони были видны далеко тянувшиеся черные вспаханные поля, на которых почти всегда можно было разглядеть согнутую фигуру крестьянина, бредущего за плугом и лошадью.

Порой аист встанет и стоит на одной ноге, тонкой и красной, часами стоит и смотрит, будто его кто-то нанял. Точно так же, как аист, без цели и смысла, Нохемче часами мог сидеть и смотреть на плоские поля, на комочки ваты, что лежат на небе и жарятся в лучах солнца.

В стороне, на возвышении, простирались луга — зеленые, влажные, там слышалось непрестанное жужжание, щебет, стрекот и шуршание. Без умолку квакали лягушки. Тихое жужжание ни на миг не оставляло Нохемче, пронизывало его насквозь, притягивало к себе, как свет — ночных мотыльков. Точно так же его привлекали молчаливые создания на лугу — коровы в разноцветных пятнах со спутанными передними ногами; длиннорогие быки, которым пастухи навешивали на шею палку, чтобы они не могли убежать; стреноженные крестьянские лошадки с короткими ногами и длинными хвостами; белые дрожащие овцы и стада гусей, переправлявшиеся через речку.

Сотни раз он твердо говорил себе, что не будет больше разглядывать все это. Зачем на такое смотреть? И сколько можно смотреть? Но он не мог оторваться от окна. Глаза не уставали окунаться в зелень лугов, белизну гусиного стада, желтизну полевых цветов. Его охватывала бурная, непонятная радость. В каждом солнечном блике на голове лошади, в каждом ручье, что серебрился среди зелени, в каждом ярком пятне на спине коровы ему виделось счастье. Все вокруг говорило с ним, шептало тайны ему на ухо, рассказывало о ней, той, что сидит в своих покоях, о Малкеле. В пении пастушьих свирелей, в свисте пастушьих кнутов он слышал ее имя.

Часто создания на лугу становились беспокойными, буйными. Обычно это случалось после долгого дождя, когда яркое солнце вдруг выходило из-за туч и на просторном небе от края до края вставала радуга. Тогда стреноженные клячи тоскливо ржали, оглашая своим зовом напоенный влагой воздух до тех пор, пока жеребец в конюшне, которого не выпускали, чтоб он не растратил свою мужскую силу на кляч, не вырывался наружу, распахнув подпертую снаружи дверь, и не набрасывался на первую же клячу с таким неистовством, что пастухи не могли отогнать его ни кнутом, ни палкой.

Молодые бычки, до того игравшие, бегая по лугу с задранным хвостом от одного плетня к другому, вдруг ощущали в себе зрелость и наскакивали на собственных матерей, у которых они еще весной сосали молоко. Даже большие козлы принимались гоняться за перепуганными овцами и мекать жалобными голосами.

Нохемче знает, что ему нельзя смотреть на такое, что этим он оскверняет свой взгляд и потом за это должен несколько дней поститься. Он знает, что он уже не мальчик, а женатый мужчина, он закрывает глаза руками, но влажная нагретая земля, от которой идет пар, сильнее его мягкой руки. Его кровь разгорячена, глаза распахнуты, они становятся вдвое больше и зорче, он видит все до самой фиолетовой кромки пламенеющих небес.

Он видит пастухов, которые впадают в такое же беспокойство, как и животные. Они позволяют скоту пробираться на чужие луга, ходить по вспаханным полям, а сами гоняются за пастушками, хватают их, сжимают в объятиях и тащат в кусты. Девушки убегают, скидывают с себя платья, бросаются в речку и плывут с громкими криками и смехом. А одна из пастушек, баба в годах, что по собственной глупости все еще пасет гусей, хотя давно уже могла бы выйти замуж, раздевается до пояса и выставляет напоказ свое белое тело.

Его охватывает страстное томление, желание, от которого все жилы натягиваются, как бечева. Его взору является она, Малкеле, — так отчетливо, так ясно, как будто она стоит перед ним. Он ласкает ее, целует, протягивает к ней руки, но, ощутив пустоту, приходит в себя и отбегает от окна.

Нохемче страдал, чувствовал, что грешен, что с головой уходит в жизнь двора. Из религиозных книг он знал, что предаваться разврату в мыслях — все равно что на самом деле. Даже не за грех, а уже за одно вожделение к чужой супруге ад — слишком мягкое наказание. Да еще и к супруге собственного тестя, мачехе жены.

Он начал изучать этические трактаты.

— «И есть бесы, — читал он вслух, — у которых тысяча глаз по всему телу, и они мучают грешников тем, что просто глядят на них; и есть огни, которые зовутся Смерть, и Тьма, и Стон, и Пропасть, и многие другие; и самый малый огонь жжет в шестьдесят раз сильнее, чем самый большой земной огонь, и крики причиняют грешникам еще большую боль, чем пламя, и стыд их велик, ибо за одну минуту глупого наслаждения они расплачиваются столь многими мучениями, и насмешки бесов остры, и горе грешников велико».

Его охватил ужас. Он посмотрел на свои руки, тонкие нежные руки, которые не могут вынести боли, которым причиняет страдание малейший случайный укол, прищемленный палец. Он уже видел, как его мягкие пальцы разгребают горячие уголья, как ему под ногти загоняют раскаленные иглы. У Нохемче кровь стыла в жилах.

— «Был один ювелир, — читал он, — который все время входил в женские комнаты, потому что делал украшения для женщин, и, поскольку он не был благочестив и брал женщин за руки, и надевал жемчуга на их обнаженные шеи, и поскольку те вожделели к нему, ибо он был красив, — им завладела Лилит; она приходила к нему всякий раз, когда он поминал ее в мыслях, и вставала перед ним нагая, соблазнительная, и простирала свое соблазнительное тело на золотом ложе, и подзывала его соблазнительными речами, и он грешил с ней, и Лилит понесла от него. И после его смерти, да хранит нас Всевышний от такого, миллионы бесов бежали за ним и называли его отцом, ибо это он их породил, и стыд его был еще мучительнее, чем адский огонь, что жжет в шестьдесят раз сильнее нашего огня, и горе его было велико».

Он закрыл глаза и стал представлять себе грешного ювелира, за чьей похоронной процессией бегут миллионы бесов и называют его отцом. Но он видел только ее, Лилит, которая идет в шелках, в черной косынке, закрывающей лоб до самых глаз. Глаза у нее черные, горящие. Он зовет ее, и она приходит, соблазнительная, нагая, и простирает свое соблазнительное тело на золотом ложе, и подзывает его соблазнительными речами, и он грешит с ней, и зовет ее по имени: Малкеле, Малкеле…

Его ночи еще больше, чем дни, были наполнены ею, чужой женщиной, которую привез с собой ребе.

В его снах она была не женой Нешавского ребе, а его дочерью, невестой Нохемче. Они пышно справляют свадьбу, он сидит за столом, произносит речь, потом закрывает лицо невесты атласным платком. Платок падает у него из рук, женщины охают. Потом они сидят в отдельной комнате и едят куриный бульон из одной миски, потом двое стариков берут его под руки, приводят в ее комнату и захлопывают дверь за его спиной. Сереле — дочь дяди-заики. Она больна. Она умирает. Нешавский ребе становится могильщиком, он роет ей могилу большой лопатой. Нохемче оплакивает ее. Но жена, Малкеле, вытирает ему глаза — точно так же, как делала его мать, когда он был маленьким, — и говорит, что жениху нельзя плакать…

Теперь перед тем, как лечь, он каждый раз читал молитвы, которые защищают от ночных кошмаров, призывают ангелов сесть у изголовья и охранять его. Но сны повторялись, они почти всегда были одни и те же. Наутро он чувствовал себя виноватым перед Сереле, ему было стыдно, как будто она заглядывала в его ночные видения.

Он постился, терзался.

Сереле страдала. Она выбирала для него самые красивые пирожки с луком, самые поджаристые, посыпанные маком и тмином, как он любил. Но Нохемче не хотел есть.

— Я видел дурной сон, — говорил он, — мне нужно поститься.

Он исхудал, глаза его горели огнем, вокруг них появились синие круги. Сереле начала бояться за мужа. Она хотела поговорить с ним, расспросить, но не находила слов, не знала, как с ним разговаривать. Она отважилась на один поступок и сама испугалась того, что сделала: написала в Рахмановку, рассказала свекру о посте Нохемче. Мать прислала Нохемче длинное письмо на древнееврейском, умоляла его поберечь здоровье, не мучить себя. Кроме того, она просила сына приехать в Рахмановку, хотя прошло всего лишь несколько месяцев со дня свадьбы.

«Дитя мое, — она закончила письмо на идише, как всегда, когда хотела дать выход своей материнской нежности, — приезжай к маме, дай мне Боже всю твою боль, за каждую твою косточку, за каждый ноготочек».

Поститься он и вправду прекратил. Прекратил потому, что во время поста его мысль работала еще живее, чем в обычные дни, и рисовала перед ним самые греховные образы. Но в Рахмановку он не поехал. Насколько раньше все при нешавском дворе было ему отвратительно, раздражало его, настолько теперь все здесь стало для него родным, близким — ободранные стены, скрипучий насос, острые камни, каждый оконный переплет, каждая дверная ручка. Все было частью ее. Он мог часами просиживать у окна в своей учебной комнате и смотреть, смотреть до тех пор, пока она не пройдет по двору. Если раньше он никогда не бывал у тестя, не хотел его видеть, то теперь часто к нему приходил, читал религиозные книги, беседовал с ним, изучая Тору, лишь бы быть ближе к ней, Малкеле, чувствовать, что за стенкой сидит она. От одной этой мысли он начинал трепетать.

Малкеле теперь все время появлялась в комнате ребе, когда приходил Нохемче. Она вдруг стала очень преданной женой и приносила мужу стакан молока, чтобы подкрепить силы, или лекарства, которые ему надо было принимать.

— Не спеши, не спеши, — нежно говорил ребе, не зная, что бы такого сказать, — зачем ты себя утруждаешь…

Нохемче не смотрел на нее, боялся глаза поднять. Его сердце почти что переставало биться. А вот она на него смотрела. Он это чувствовал. Она даже проходила так близко, что задевала платьем колени Нохемче, и ветерок, поднятый ее стремительным движением, обвевал его разгоряченное лицо. Потом это чувство еще несколько дней бродило в его крови, жгло и в то же время доставляло наслаждение.

Однажды она даже вцепилась в его руку, прямо в комнате мужа. Ребе, обрадованный тем, что зять приходит к нему беседовать и учить Тору, велел Малкеле поставить угощение для Нохемче — вино и медовую коврижку. Она принесла угощение, но от волнения наступила на собственный подол и чуть не упала. Она поспешно протянула руку, хотела взяться за стул, но схватилась за его руку и так в нее вцепилась, что некоторое время не могла разжать пальцы. Нохемче стоял в таком же оцепенении, как и она, и даже не пытался помочь ей высвободиться. Наконец подошел ребе, неуклюже взял ее за руку и отвел в сторону.

— Ой, — выдохнула она, с трудом выпустив из руки бутылку вина.

— Бог с ним, с вином, — сказал ребе, — ты сама-то не ушиблась?

Она выбежала из комнаты, как будто ее гнали оттуда.

Целых восемь дней он не появлялся у тестя. Он тер руку, в которую вцепились пальцы Малкеле, много раз ополаскивал ее водой, как будто хотел потушить пылавший в ней огонь. Но украдкой, посреди учебы, прямо посреди чтения этического трактата, он вдруг начинал нежно гладить собственную руку, словно то была чужая рука, а один раз даже запечатлел на ней стыдливый поцелуй.

Нохемче снова стал бывать у ребе, крутился во дворе, чтобы проходить перед ее окном. Он завидовал порогу ее комнаты, белой кошке, сидящей у ее двери. Он перестал заниматься со своим наставником, бродил в задумчивости, не слышал, что ему говорят, не отвечал на вопросы, не видел, что делается у него под носом. Однажды он забыл отступить назад перед шминесре[76] и долго стоял на месте. Все смотрели на него, ждали, но он ничего не замечал. Лишь когда хазан, будучи уже не в силах ждать, начал громко читать шминесре, Нохемче спохватился и смущенно сделал три шага назад.

В другой раз он не услышал, как шамес вызывает его к Торе, и собравшиеся в бесмедреше люди принялись окликать его со всех сторон:

— Реб Нохем, третий![77]

Во время хасидского застолья он молчал, когда ему наливали вино и накладывали остатки ужина ребе. Обедая у себя в комнате, Нохемче сидел как бедный ешиботник за чужим столом. Он забывал посолить еду, пил чай без сахара.

Сереле была испугана, но стеснялась поговорить с ним. Она боялась, не знала, как начать, не могла найти слов.

— Может, позвать доктора? — каждый раз спрашивала она, и каждый раз вопрос оставался без ответа.

По ночам он тоже вел себя с ней не так, как того требуют обязанности мужа, описанные в религиозных книжках на идише, которые она знала наизусть.

В ночи после миквы Сереле читала все молитвы[78], какие только есть на свете, чтобы снискать благосклонность Богом данного ей супруга. Через других женщин, с помощью молчаливых намеков она давала ему понять, что близость уже разрешена. Но его глаза ничего не замечали, уши ничего не слышали.

А порой он вдруг начинал ласкать ее, целовать так жарко, так неистово, что она пугалась, застывала от страха и не знала, как отвечать на его ласки. В ее книжках ничего не говорилось о таком странном поведении. Она чувствовала потребность потолковать об этом с кем-то, обсудить, спросить совета, но ей не с кем было поговорить. Отец — чужой, далекий человек. Матери нет в живых. Сестры — дочери других матерей, намного старше ее, держатся особняком.

И поэтому она обратилась к Малкеле, доверилась ей, стала рассказывать свои тайны. Заливаясь краской, она поведала ей о своем горе и тревоге, обо всех привычках Нохемче, о его странных повадках и выходках.

Никто другой не слушал Сереле так внимательно, как она, молодая мачеха, которую при дворе ребе все ненавидели и разговаривали с ней будто со служанкой. Она ловила каждое ее слово.

— Сереле, я так тебя люблю, — пылко шептала она, целуя и обнимая девушку, — расскажи мне все, золотце мое, как родной сестре…

Глава 9

Малкеле, молодая ребецн, проводила в комнатах Сереле больше времени, чем в своих собственных. Она возвращалась к себе только затем, чтобы поесть и переночевать. Все оставшееся время она сидела у падчерицы.

Как когда-то в доме у дяди, она и здесь все стала переворачивать вверх дном. Она переставила мебель, украсила окна занавесками, развесила повсюду всяческие безделушки и тряпки, перевесила платья, и все это — с таким жаром, с такой кипучей энергией, что Сереле застыла посреди собственной комнаты как истукан.

— Вот увидишь, Сереле, — с жаром сказала Малкеле, — я тебе еще вышью пейзажей и развешаю по стенам. Сюда поставим зеркало…

Сереле перепугалась:

— Малкеле, что ты говоришь? В Нешаве такого делать нельзя… Если отец, чтоб он был здоров, узнает…

— Ну и пусть узнает, — ничуть не смутилась Малкеле, — тут будет так красиво…

Покончив с комнатами, она принялась наряжать саму Сереле. Малкеле поменялась с ней платьями. Она надевала украшения на себя и на Сереле, строила гримасы, брала в руку шлейф платья, как дамы в немецких романах, обмахивалась веером, а затем и вовсе обхватила Сереле за широкую талию и закружила ее в кадрили. Сереле не вторила ее движениям. Никаких танцев, кроме танца невесты с красным платком[79], она не знала. Малкеле порхала в воздухе, кружилась с безумной скоростью, и, когда у Сереле закружилась голова и она упала, на Малкеле напал такой хохот, что ее было слышно по всему двору.

Сереле схватилась за пухлые щеки, как старуха.

— Малкеле, нельзя так смеяться… Нохемче может услышать…

— Ничего ему не сделается, — ответила Малкеле и захохотала еще громче.

Она сорвала с головы Сереле атласный чепчик с вишнями и цветами и надела на нее шелковую косынку, украсила ее бантами и закрепила шпильками. Сереле с тревогой смотрела на чудачества Малкеле, неуместные при нешавском дворе, но ей не хватало смелости воспротивиться. Она не смела перечить проворной, бойкой Малкеле. Она лишь держалась обеими руками за бритую голову, пока была без чепчика — как набожный еврей, потерявший ермолку.

— Что ты держишься за голову? — смеялась Малкеле.

— Еврейская женщина, — нараспев декламировала Сереле, — не должна показывать непокрытую голову даже стенам.

Малкеле назло оставила ее стоять в таком виде и покатывалась со смеху, глядя на ее отросшие неровные пряди.

— Ты похожа на остриженную овцу, — дразнилась она, — бе-е-е!

Она делала все, чтобы рассердить Сереле, взбесить ее. Но ссориться Сереле не умела, бойко отвечать — тоже. Она умела только плакать, горько и глупо. Тогда Малкеле бросалась к ней, обнимала, целовала, чуть ли не проглатывала целиком, суетилась вокруг нее. Она повязывала на лоб Сереле шелковые ленты, облачала во все свадебные платья, обвешивала украшениями и подбадривала:

— Ты у меня будешь как принцесса. Нохемче тебя не узнает.

— Он на меня даже не смотрит, — говорила Сереле. — Он всегда занят учебой.

— А теперь посмотрит, вот увидишь, — со смехом отвечала Малкеле. — Ты только делай так, как я скажу…

Она начала вводить новые порядки. Велела Сереле приносить мужу чай не в учебную комнату на втором этаже, а в свою собственную комнату. Сереле боялась. Но Малкеле приказала ей слушаться.

— Глупышка, — сказала она. — В Рахмановке люди не такие ханжи, как в Нешаве. У них там мужчины разговаривают с женщинами. Если хочешь, чтобы Нохемче тебя любил, веди себя так, как принято у него дома. Слушайся меня!

Ее затея удалась. Нохемче не возражал. Он пришел, не поднимая глаз, сказал «Бог в помощь» и сел за стол. Малкеле села рядом с Сереле, они вдвоем закутались в одну шелковую шаль. Малкеле пожирала его глазами.

— Вот варенье, — сказала она, по-хозяйски пододвигая ему розетки, — а вот печенье с маком…

Нохемче молчал. В Нешаве с женщинами не разговаривали, не сидели за одним столом. Но Малкеле изыскивала всевозможные способы вовлечь его в разговор. Она родилась и выросла при дворе ребе и поэтому хорошо знала, кто на ком женат, знала родословные галицийских и русских дворов и непременно хотела найти линию родства, объединяющую ее с рахмановским двором.

— Если ружинский двор через брак связан с карлинским, — рассуждала она со знанием дела, — то выходит, что мы с Нохемче родственники по материнской линии…

Сереле вся пылала от волнения. Она смотрела на Малкеле как на чудо. Она, его собственная жена, никак не может отважиться заговорить с ним, а чужая женщина разговаривает, да так гладко, без всякого смущения. Даже зовет его по имени: Нохемче, а она-то сама еще ни разу не смогла произнести его имя. А еще удивительнее то, что он — муж — отвечает ей. Правда, он говорит тихо, не поднимая глаз, останавливаясь на полуслове, но отвечает ведь!

С того раза стол каждый день накрывался к чаю, и Малкеле теперь была за хозяйку. Она так распоряжалась всем, посылала Сереле с поручениями, как будто комната принадлежала ей, а Сереле была просто горничной.

Малкеле даже умела устроить так, чтобы каждый раз на минутку оставаться с Нохемче наедине. Наученная жизнью как в дядином доме, так и при дворе ребе, она прекрасно знала, что мужчине запрещено оставаться наедине с женщиной, а уж тем более замужней. Но именно поэтому она делала все, чтобы остаться вдвоем с Нохемче, и сияла от счастья, в то время как он корчился от стыда и душевных мук.

Она всегда находила предлог, чтобы отослать Сереле из комнаты. То на столе не хватало малинового сиропа; то надо было принести медовую коврижку, что лежит в запертом шкафу в другой части дома; то Малкеле вдруг становилось холодно, и со всей ласковостью, на которую она была способна, девушка ластилась к Сереле и просила ее:

— Золотце, найди мне какой-нибудь платок.

Из своих религиозных книжек Сереле знала: в таких случаях запрещено выходить из комнаты, это неправильно, и ее Нохемче может рассердиться, что она оставила его сидеть одного с замужней женщиной. Но она не могла противиться. Она вообще не могла сказать слово наперекор другому, а уж тем более Малкеле, горожанке и умнице, да еще и в присутствии мужа. Сереле совсем не умела разговаривать. Молча, как потерянная, она тяжелой поступью выходила в соседнюю комнату или в другую часть дома, где стояли шкафы, и выполняла то, что ей велели.

Малкеле быстро и ловко придвигалась к Нохемче. Она сыпала сахар в его чай, подавала розетки и так крутилась вокруг него, что задевала его лицо рукавом, мягким бархатным касанием, прислонялась ногой к его ноге, легонько толкала рукой его руку.

— Чай стынет, Нохемче, — приговаривала она, выпевая его имя с такой теплотой и любовью, что у него все падало из рук.

Однажды он даже опрокинул стакан. Малкеле начала наводить порядок на столе и шептала его имя так, чтобы оно долетало до его слуха. Она забавлялась его растерянностью, специально продолжала сидеть рядом даже тогда, когда за дверью уже послышалось шарканье больших туфель падчерицы. В последний миг она совершила проворный кошачий прыжок, так что Сереле нашла Малкеле в той же позе, на том самом месте, где и оставила ее, выходя из комнаты.

— Сереле, — сказала она, — твой муж опрокинул стакан. Налей ему еще чаю.

Игра с Нохемче и его грузной добродушной женой доставляла ей такое удовольствие, такую радость, что с каждым днем в присутствии Сереле она все больше укрепляла свою затейливую, тончайшую связь с Нохемче. Тысячи тайных средств, что припасены у женщин для того, чтобы выразить свою нежность желанному мужчине, пускала в ход Малкеле во время частых визитов к Сереле; то были безмолвные жесты, намеки, которых не замечала сонная Сереле, — намеки, обращенные только к ее чувствительному супругу.

Визитов девушке стало мало, и с присущей ей смелостью и любовью к риску она пошла дальше, ища возможности встретиться с Нохемче с глазу на глаз, вне дома. Она не упускала из виду его учебную комнату на втором этаже. Выискивала различные предлоги и способы пройти мимо его окна, только чтобы увидеть, как каждый раз на его окне раздвигаются занавески и пара черных глаз обжигает ее через стекло. Она знала, когда он уходит оттуда и когда возвращается. Знала, что каждый день он отправляется в поля, долго бродит по дорогам, по холмам, мимо ручья. И Малкеле тоже начала ходить на прогулки, по тем же местам, но с другой стороны, чтобы встречать его на пути.

— Нохемче, — шептала она, проходя мимо.

Он быстрым шагом возвращался домой и говорил себе, что больше не пойдет туда или же будет брать с собой наставника, реб Псахью, и по дороге беседовать с ним и изучать Писание. Однако назавтра он снова уходил один, в тот же самый час, на то же самое место, лишь бы услышать сказанное шепотом слово. Так продолжалось некоторое время, пока не случилось так, что он перестал покидать двор.

Был конец элула, еще стояла сильная жара, словно в тамузе[80], и Нохемче вышел за околицу местечка. Над дорогами носились белые нити паутинок, первые признаки конца лета, и аисты перелетали с крыши на крышу. В садах спелые яблоки и груши выставляли из зелени красные бока. В полях крестьяне косили траву, сметывали сено в стога, воздух был душистый. Нохемче уходил все дальше и дальше, пока не зашел в лес, тянувшийся куда-то далеко, до самых гор. Он приглядывался к муравейникам, что возвышались под деревьями, задирал голову, чтобы рассмотреть дятлов, стучавших клювами по стволам, и наблюдал за рыжими и черными белками, пугливо скакавшими с дерева на дерево, — как вдруг ветер поднял и закружил сосновые иглы, а вскоре начался ливень, мощный, бурный, сопровождаемый громом и молнией, какой бывает только в последние жаркие дни позднего лета.

Нохемче спрятался в старом высохшем дереве, которое годы и молнии лишили сердцевины. Он втиснулся в дупло. Затем вымыл руки в дождевой воде и прочел благословение, произносимое при раскатах грома. И вдруг рядом с деревом выросла фигура Малкеле, мокрой и перепуганной; она пробралась в дупло и придвинулась вплотную к нему.

— Нохемче, — сказала она, прижимая руку к сердцу и отряхиваясь от капель, — ливень застал меня в пути… я так боюсь.

Он не спрашивал, откуда она пришла, как попала сюда. Он лишь чувствовал, как кровь бежит по его телу, от корней волос до ступней.

Некоторое время они стояли, не произнося ни слова. Лишь смотрели на струи дождя, льющиеся с неба, на ручьи и потоки, с рокотом мчащиеся по земле, и молчали. Но вскоре снова начал греметь гром, и при каждом раскате Малкеле хватала Нохемче за руку.

— Я боюсь, — говорила она.

Нохемче наконец вымолвил несколько слов.

— Не надо бояться, — сказал он. — Надо вымыть руки и произнести благословение.

Малкеле послушалась его. Она протянула руки под дождь, играя со струящейся водой, что падала на ее горячие ладони, и стала вспоминать, какое благословение произносят при раскатах грома. Но в этот миг молния расколола мир пополам и залила все вокруг слепящим светом. Вскоре раздался гром, мощный, долгий — из тех, что внезапно смолкают, чтобы вскоре загрохотать еще громче и страшнее, порождая в тяжелом влажном воздухе бесчисленные отголоски. И Малкеле повисла на шее у Нохемче. Она прижалась к нему, как ребенок в ужасе прижимается к матери.

— Боже милостивый, — бормотала она, — ма-ма!

Он вырвался из ее рук. Сверкнула вторая молния, она была похожа на огромный пламенеющий прут, Божий прут, что хлещет грешников и злодеев. И его охватил трепет — в прогнившем дереве, в грозовой день элула, рядом с ней, женой его тестя. Уже не обращая внимания на дождь и молнии, он побежал прочь. Она кричала ему вслед, упрашивала:

— Нохемче, гром гремит! Я боюсь!

Она нагнала его под дождем. Но он не остановился, он мчался домой.

Когда Нохемче, промокший до нитки, перепуганный, вернулся домой, там уже прочли дневную молитву и главу из Псалмов, что читают в новомесячье элула[81].

Ночью он весь пылал от жара. Сереле привела к нему доктора.

Поправившись, он стал еще молчаливей и теперь совсем не выходил из учебной комнаты на втором этаже. Малкеле, как всегда, приходила к Сереле, ждала, надеялась хотя бы увидеть его, но он не появлялся. Он избегал собственной комнаты. Малкеле день-деньской гуляла, доходила до леса. Отыскав то дерево с дуплом, она пряталась в нем и ждала, хоть и знала, что он не придет.

В Дни трепета[82] Нохемче ни разу не показывался, даже к тестю не заходил.

С одной только Сереле он сблизился, стал ласковее; разговаривать он с ней не разговаривал, но вел себя так, как должен (она знала это из книжек) вести себя муж по отношению к жене. Со стыдливым румянцем на пухлых щеках она рассказывала об этом Малкеле.

— Он стал совсем другой после болезни, — говорила она.

Однако Малкеле не унималась. Она все крутилась перед его окнами, приходила к Сереле. Ждала, что вот пройдет этот страшный месяц элул со всеми его праздниками и Нохемче снова станет собой. Она была уверена в этом. По ночам ее переполняли тысячи мыслей о том, как стать ближе к нему — к тому, благодаря которому ее прозябание в Нешаве обретало смысл.

Но вдруг из Рахмановки прибыл человек, специально посланный за Нохемче, чтобы отвезти его домой к родителям.

Те уже не могли дождаться, когда приедет Нохемче. На все их письма с просьбами приехать он отвечал уклончиво. И тогда рахмановская ребецн позвала к себе габая Мотю-Годла, дала ему денег на заграничный паспорт, на расходы и сказала, чтобы без Нохемче он не возвращался.

Мотя-Годл отправился в путь с большим воодушевлением. Его ненависть к галицийским хасидам все росла и росла. Он был против этого брака, хоть никогда и не говорил об этом. Он хорошо помнил, как в день свадьбы его отбрил нешавский габай, и теперь хотел как можно скорее вырвать Нохемче, сына ребе, из рук этих «австрияков», этих горлопанов, дикарей. Мотя-Годл приехал ко двору ребе злой, раздраженный и стал подгонять Нохемче, спеша точно на пожар.

— Вот, значит, как, — начал он упрекать Нохемче, едва тот поздоровался, — едва осел в этой Нешаве, так сразу позабыл и родителей, и двор… Ребецн, чтоб она была здорова, уже извелась вся…

Приезжего угощали, просили его подождать немного. Но он и слышать об этом не хотел. Даже есть в доме ребе не хотел. Он лишь расхаживал вокруг с реб Псахьей, учителем, единственным рахмановцем, бродившим по нешавскому двору, и торопил всех:

— Скорее, скорее, я спешу!

Двор принялся готовиться к путешествию: печь коврижки, печенье, варить кур, наполнять бутылки соком, раскладывать варенье по баночкам, как будто Нохемче предстояло отправиться на край света. Сереле суетилась, хлопотала. Она хотела показать свекрови, важной ребецн из России, что и в Нешаве знают, как должно обращаться с зятем на содержании, и собрала ему в дорогу без счета снеди и сластей. Но Мотя-Годл не позволил ему ничего взять.

— Нам этого не надо, — сердито сказал он, — я, слава Богу, привез еду из Рахмановки…

Зато он велел упаковать всю одежду и белье Нохемче и даже меховые вещи.

— Они тебе понадобятся, Нохемче, — многозначительно сказал он, — ребецн, чтоб она была здорова, не отпустит тебя в Нешаву так быстро, куда тебе спешить, не горит ведь.

Наставника, реб Псахью, он тоже забрал с собой.

Сереле ходила с полными слез глазами. Сестры, которые обычно почти никогда не встречались с ней, держались поодаль, теперь стали донимать ее вопросом: почему свекровь не пригласила ее в Рахмановку вместе с Нохемче.

— Она же барыня, не чета нам, — язвительно говорили они.

Сереле хотела спросить Нохемче, когда он приедет; хотела сказать, что будет скучать по нему, попросить, чтобы он писал ей письма. Но она стеснялась, не смела, не знала, как начать. Попрощавшись с тестем и свояками, Нохемче подошел и к Сереле. Они простились, не сказав ни слова, не подав друг другу рук, даже по имени друг друга не назвали.

— До свиданья, — сказал Нохемче уже у двери.

— В добрый путь, — ответила Сереле, смущенная, раскрасневшаяся. — Хорошенько укутай горло, чтобы не простудиться, Боже упаси.

И с Малкеле он простился так же, тихо вымолвил несколько слов, глядя в землю.

Сереле будто окаменела, она даже не сообразила, что должна проводить мужа. Малкеле взяла ее за руку и потянула за собой.

— Пойдем, пройдемся немного за ними.

Она шла и глядела на бричку, которая тащилась по лужам, и на узкую спину Нохемче в шелковой капоте, которая все удалялась и удалялась. Малкеле крепко держала ее за руку, и Сереле еле поспевала за проворным шагом мачехи.

Только когда бричка выехала на тракт и лошади пустились вскачь, окутав облаком пыли все, что оставалось за спиной, усталая Малкеле села на камень, лежавший на дороге, и разрыдалась.

Сереле стояла в изумлении, вытаращив глаза, и не понимала, что это с ней творится. Наконец ей в голову пришла женская догадка; она наклонилась к Малкеле и спросила:

— Малкеле, может, ты беременна? Не надо стесняться. Отец, чтоб он был здоров, очень обрадуется…

Та мгновенно перестала плакать и разразилась хохотом. Она смеялась громко, долго, истерично, даже не пытаясь сдержаться.

— Ой, мамочки! — выкрикнула она и снова захохотала.

Глава 10

Тяжелые дни, полные муки, тревоги и отчаяния, настали для Малкеле при нешавском дворе, дни без смысла.

Днем она сидела у Сереле. Снова и снова ела ее липкое варенье, слушала одни и те же скучные разговоры. Но теперь она утратила всякий вкус к этим посиделкам. Раз в неделю из Рахмановки приходило письмо от Нохемче. Сереле давала его прочесть Малкеле. Писал Нохемче скупо, всего несколько слов о здоровье и приветы всем домашним. Однако Малкеле с огромным волнением хватала эти короткие записки и перечитывала их десятки раз.

Еще больше она была поглощена сочинением писем от Сереле к мужу. Сереле очень хотелось предстать в выгодном свете перед своей знатной свекровью, показать, что она не такая глупая, какой та ее считает. Писательница из Сереле была неважная. Помимо того, что ее почерк был неуклюжим, кривым — сплошные каракули, точно как у ее отца, она еще и не могла ничего придумать. Ее учитель, лембергский еврей, когда-то выучил ее по письмовнику, полному немецких словечек, копировать первую строчку по образцу и подписываться на древнееврейском: «Мимени Сора-Сереле бас а-рав а-кодойш ми-Нешава»[83]; больше она ничего не умела. И Малкеле писала за нее.

Это были длинные письма, она слагала их в уме по ночам; письма со множеством тонких иносказаний о тоске, преданности, тайной любви. В чужие послания она вкладывала всю душу. Сереле переписывала их своими каракулями. Чем усерднее она пыталась выводить буквы красиво, тем больше делала клякс и помарок. Малкеле исправляла, дописывала, зачеркивала, а затем они шли на почту и с бьющимся сердцем опускали письмо в ящик.

В погожие дни Малкеле бродила по дорогам, по тем полям, где раньше встречала Нохемче. Но вскоре начались пасмурные, мокрые дни, когда небо висит над землей как мокрая тряпка, пожухлые деревья без умолку шелестят и плачут, а черная земля становится такой мягкой, что женщины надевают сапоги. Во дворе пусто. Из-за плохой погоды хасидов приходит мало. Повсюду туман, грязь, сырость, одни лишь заблудившиеся перепачканные свиньи шляются по двору, чешут спины о стены и противно хрюкают. Дни становятся все короче. Не успеешь оглянуться — уже ночь. Тусклые ночники отбрасывают больше тени, чем света.

Малкеле ходила по дому чужая, потерянная, озлобленная, как зверь в клетке. Теперь ребе выказывал ей еще большую любовь и преданность, чем раньше.

Уже не будучи занят праздниками и хасидами, он рано ложился спать. От сырости и дождей его старые кости ныли, их пронизывал холод, и ребе хотелось получить немного радости от своей четвертой жены, которая так дорого ему обошлась — в целое состояние.

— Ну, — зевая, говорил он после чтения кришме[84], — зимой надо ложиться пораньше.

Малкеле не отвечала. Она уходила в свою комнату и сидела там в тишине, довольно прислушиваясь к его тяжким охам и вздохам.

Она его ненавидела. Если Нохемче в своем влечении к Малкеле не возненавидел жену, а, наоборот, как каждый мужчина, который любит другую, чувствовал себя виноватым перед женой, жалел ее и потому выказывал ей больше любви, то Малкеле, как каждая женщина, которая любит другого, терпеть не могла своего мужа и никакой жалости и сострадания к нему не испытывала.

Она стелила себе в другой комнате и убегала от него туда. А то и вовсе посреди ночи снимала белье со своей кровати, расстилала его на полу, ложилась и с головой укрывалась периной.

Нешавский ребе чувствовал, как сердце в его мохнатой груди перестает биться, жизнь замирает в нем от горя.

— Малкеле, — глухим голосом звал он, — Малкеле, не годится так лежать на полу. Ты простудишься…

Это было единственное, что он мог сказать. Других слов для нее он не находил.

Малкеле не откликалась.

Она часто насмехалась над ним, дразнила, злила. А затем, когда он уже был усталым, разбитым и падал с ног, она подходила к нему и потешалась над его старостью, унижала его. Он был очень жалок, этот старый человек, к которому тысячи людей относились с благоговением и обращались за помощью, — жалок и смешон с его развевающимися пейсами и грузной, тучной фигурой. Он был похож на каменные фигуры с козлиными ногами, которые Малкеле видела в перемышльском городском саду. От этой мысли она начинала хохотать.

Ребе был в отчаянии. Он все размышлял и никак не мог понять, чего она хочет. Он оказал ей такие почести, взял в жены без приданого, одел и обул, подарил столько украшений, сделал нешавской ребецн. Чего же она еще хочет? После долгих раздумий он решил, что она, конечно же, хочет уверенности в будущем. Она молодая, глупая, она боится, что после его кончины, через сто двадцать лет[85], наследники нешавского двора не примут ее в семью, а выгонят без долгих разговоров. «Вот в чем дело, — озарило его, — и ведь она, наверное, права». Его дети только и ждут, когда полномочия ребе перейдут к ним. Никакой сыновней преданности. Конечно, именно об этом она и думает, — он уже был уверен в этом, — хочет, чтобы он обеспечил ее, завещал часть двора, денег. Поэтому она такая сердитая, поэтому так дурно обращается с ним. Она ведь женщина, потому и стесняется сказать прямо.

Эта мысль так окрылила его, что он немедленно позвал к себе Исроэла-Авигдора и послал его за местечковым нотариусом. Ребе несколько часов сидел с гоем над бумагами. Переписал на свою четвертую жену часть дома, украшения, много денег. Потом выпил с Исроэлом-Авигдором водки с коврижкой; ему было очень весело.

— Хвала Всевышнему, — радостно бормотал реб Мейлех снова и снова, преисполненный веры.

В этот раз он лег спать очень рано. Он долго читал кришме и вдобавок еще несколько молитв и улыбался Малкеле из зарослей своих густых косм. Все кудрявые волоски в его бороде, усах, бровях, ушах и носу лучились радостью.

— Малкеле, — сказал он, — ты, слава Богу, теперь богачка, большая богачка…

Но Малкеле не было дела до этого. Она не нашла для мужа ни единого слова благодарности за его добрый поступок. Тот был в отчаянии.

Хуже всего было то, что он ни с кем не мог поговорить об этом, никому не мог поведать о своем горе, спросить совета. Он, который стольким людям давал советы, теперь остался один-одинешенек среди всех своих детей, близких, тысяч хасидов, наедине со стыдом и болью, бессильный против нищей сироты, которую он так осчастливил.

— В ней сидит нечистая сила, — бормотал он себе под нос.

Он потерял аппетит, не мог спать. Даже сигары потеряли для него вкус. Кроме горечи, он ничего в них не чувствовал. Ребе звал докторов, окунался в холодную воду в микве, глотал пилюли. Чтобы забыть о своем несчастье, он отправился в поездку — собирать дань с хасидов. Он собрал много денег, требуя и наседая на людей. Занятый деньгами, он забывал свою боль.

А для Малкеле тянулись долгие, бессмысленные дни, дни печали и пустоты. Ночи были длинные, конца-краю не видно, тоскливые зимние ночи. Стены стонали, заледеневшие окна скрипели от мороза. Она лежала без сна, ни на минуту не смыкая глаз. Кусала подушку, плакала от тоски и томления по тому, кто сейчас так далеко, где-то по ту сторону границы. Она представляла его, закрыв один глаз, вызывала в памяти его лицо, тонкое изящное тело. Она видела все так ясно, что принималась целовать подушку, которая вдруг обретала его лицо.

Потом Малкеле начинала злиться на него за то, что он оставил ее тосковать одну, ненавидела его, сжимала кулаки. Она видела его во сне, в своем вышивании, в книгах, которые читала тайком. Но ее влечение было более греховным и страстным, чем у Нохемче, поскольку ее ум не был отточен учением, облагорожен книгами, каббалой; ее порыв был сильным, грубым, такой не спрячешь во снах и не заглушишь мыслями.

Огонь, горевший в ее крови, искал себе пищу.

Бывали ночи ожидания. Насторожив уши, она прислушивалась к каждому шороху в тишине, к каждому звуку, которыми так богата ночь. Она прекрасно знала, что тот, кого она ждет, не придет сюда, что он где-то далеко, что никто не приедет сюда, в этот ужасный двор. Так она и лежала с открытыми глазами, ловя каждый шорох. Она ждала чуда.

Бывали ночи ярости. Дикий гнев охватывал ее — на двор, на тетю, которая продала ее сюда, на мать, которая сидит где-то в чужом городе с чужим мужчиной, на всех знакомых и даже на него, Нохемче, который так глух к ее зову. Как-то в неистовстве она сорвала со стены старомодные часы, этого врага неспящих, который без конца отсчитывает свое вечное скучное тиканье, и от одного его звона до другого проходит не час, а вечность. Она разорвала несколько своих немецких книжек, которые уже перечитала по нескольку раз. С огромной ненавистью она раздирала гладкие страницы, покрытые готическими буковками, нарисованными джентльменами в цилиндрах и дамами в кружевах.

Бывали ночи жалости к себе. Среди ночи Малкеле вставала с кровати, надевала самые дорогие платья, самые лучшие украшения и долго любовалась собой. Большого зеркала в комнате не было, лишь маленькое зеркальце. Она приподнимала шлейф платья и пускалась в пляс. Танцевала быстро, неистово, до тех пор, пока голова не начинала кружиться, — и тогда она прямо в платье бросалась на кровать и оплакивала себя, от души, во весь голос.

Иногда она открывала окно. В одной рубашке садилась у окна и смотрела широко раскрытыми глазами на белый снег, освещенный луной. Ей хотелось простудиться, умереть.

Она представляла себе трех предыдущих жен, которые когда-то жили и умерли здесь; которые, наверное, лежали здесь, такие же грустные и одинокие, как и она. Она увидела себя саму мертвой; вот люди идут за ее похоронной процессией. И Нохемче тоже идет. Ее платья остаются в шкафах, вместе с платьями прежних жен, и моль пожирает их.

От этой мысли ее пронизала боль, такая острая и мучительная, что она подбежала к шкафам, вышвырнула все изъеденные молью платья и стала рвать их на мелкие кусочки, быстро-быстро, как будто срывала парик с ненавистной женщины.

Малкеле чувствовала к себе огромную жалость, горевала о своем молодом теле. Она раздевалась донага, ласкала свои стройные ноги, округлые плечи, маленькие твердые юные груди, каждый сосок по отдельности. Из ее глаз текли слезы.

Она стала ночевать у Сереле, в одной кровати с ней. Она непрерывно разговаривала с ней, шушукалась, болтала, внезапно сжимала ее в объятиях и целовала, шепча — как тогда, когда она кидалась обнимать чужих детей:

— Сереле! Так бы и съела тебя!

Та пугалась.

Иногда Малкеле забирала к себе на ночь служанку и не давала ей глаз сомкнуть. То дарила ей платье и непременно желала, чтобы та надела его прямо среди ночи; то начинала выспрашивать, был ли у нее когда-нибудь жених; то обхватывала ее за талию и начинала кружить в танце.

Служанка, девица с большой пышной грудью, не осмеливалась приблизиться к ребецн, но Малкеле силой заставляла ее.

Однажды она даже вытащила из шкафа одежду ребе, надела его ватный халат, нахлобучила на голову шляпу и велела служанке подойти к ней за благословением.

На девицу напал дикий хохот.

— Ой, господи боже ты мой, — заливалась она, — если бы люди увидели!..

Малкеле заразилась ее хохотом, засмеялась громко, дико, сгибаясь в три погибели. Когда одна заканчивала смеяться, начинала вторая.

Потом Малкеле написала письмо тете Эйделе, чтобы та приехала к ней в гости. Тетя приехала. Но она сразу же начала читать Малкеле мораль, рассказывать хасидские притчи и истории о чудесах. К тому же ей очень хотелось знать, когда же Малкеле забеременеет. И Малкеле поскорее отослала ее домой. Надавала ей с собой пакетов, набитых платьями, и прогнала.

Она начала бродить одна по белым полям, по засыпанным снегом дорогам. Смотрела на одинокие голые тополя, что простирали ветви в зеленоватый морозный воздух. Разглядывала каждое холодное крыло ветряной мельницы, что ясно вырисовывалось на фоне красного зимнего неба. Слушала голоса черных вороньих стай, что прыгали по снегу, сбивались в кучки и вдруг с торопливым карканьем срывались и улетали.

Закутанная в черное, блуждающая по снегу, она и сама выглядела как ворона. Она даже начала прыгать по снегу, подобно им, и махала руками в воздухе, как крыльями, будто хотела улететь вместе с черными птицами. Крестьяне пугались ее, думали, что это ведьма, и крестились.

Дальние дали, которые всегда манили Малкеле, теперь снова раскинулись перед ее глазами. Ее позвали свистки поездов, красные кондукторские фонарики, что проносятся в ночи, и чужие города в тех краях, где живет мама с чужим мужчиной.

Она начала думать о побеге. Надо было только дождаться весны. Но весной, перед Пейсахом, пришла телеграмма из Рахмановки: Нохемче выехал в Нешаву.

Малкеле кинулась на шею Сереле и стала целовать ее так бурно, что та вытаращила на нее свои большие, влажные, как у теленка, глаза.

— Ну будет тебе, — сердито сказала Сереле, — чуть не задушила меня.

Глава 11

Щедрая весна, сочная, как спелое яблоко, пришла с окрестных гор и наполнила Нешаву радостным журчаньем тающего снега, плеском вьющихся по земле ручейков, что светятся на солнце, как разлитое серебро. Гнилые обломки веток, галька, обглоданные птичьи кости, пожухшие сосновые иглы и высохшие шишки мчались с гор вместе с водой и несли с собой весточки от потаенного счастья, пробуждающихся надежд и от здоровой радости, ради которой стоит жить на свете.

Весна текла изо всех дыр, изо всех трещин в земле, из каждой кучки мусора, каждой груды сухих листьев. Солнце лежало на всех залатанных крышах, купалось в каждом ручейке, играло на островерхой красной крыше синагоги, на черных железных крестах католического храма и золотом куполе маленькой русской церквушки.

На рассвете от вспаханных черных полей поднимался пар. Вместе с пылающей зарей всходила зеленая трава, пробиваясь из нагретой черной земли. Из талого снега выглядывали ростки озимой ржи, такие зеленые, яркие, что крестьяне возносили хвалу Богу и кидали комки земли в пищащих птиц, отгоняя их от посевов. Подснежники с любопытством вытягивали вверх скромные головки. Одиночные аисты, возвращаясь из теплых краев, описывали круги в прозрачном небе, оглядывали соломенные крыши хат и амбаров и улетали обратно, громко щелкая клювами, — рассказать своим, что приближается лето.

Мальчишки встречали их с радостью, хлопали в ладоши:

— Король-бочан[86], гнездо горит!

По ночам из болот стало раздаваться кваканье лягушек. Теплые дожди мягко омывали крыши, капли дождя со звоном падали в стоящие у домов бочки, в глиняные горшки, которые девушки выставляют наружу, чтобы потом вымыть мягкой дождевой водой густые волосы и заплести в тяжелые косы.

Так же щедро, сочно и полно расцвела весна в трепещущей груди Малкеле, распустилась, стеснила ей дыхание.

Нохемче вернулся из Рахмановки подросший, окрепший. Все это время мать усердно заботилась о нем, откармливала. Даже подавала ему в постель сдобные булки с молоком.

— Ешь, сынок, ешь, — просила она. — Детям ребе можно подкрепляться перед молитвой. Отец тебе разрешает.

Если он упрямился, мать заставляла его.

— Сыновнее послушание, — говорила она, — угоднее Богу, чем воздержание от еды перед молитвой. Почитать мать — заповедь Торы, а не есть перед молитвой — всего лишь обычай.

На это Нохемче было нечего ответить, и он подчинялся. Она не давала ему поститься даже в пост Эсфири[87] и в десятый день тевета[88].

— Дети ребе, — говорила она, — не постятся. Отец разрешает…

Он вытянулся, поправился, и на его верхней губе даже появился темный пушок, мягкий и тонкий, как у смуглых девушек: эта черта придавала ему обаяние пробуждающейся мужественности. Глаза стали еще черней и жарче, и когда Малкеле, приходя в гости к Сереле, встречала его взгляд, то чувствовала, как он обжигает ее. От этого у нее внутри так екало, что она прикладывала руку к ноющей груди, как будто пыталась унять сладкую боль.

Они ни разу не разговаривали. И Нохемче больше не гулял по полям и дорогам. Она каждый день проходила из конца в конец по тем же тропинкам, высматривала его, но он не появлялся. И все же Малкеле знала, что он тоскует, изводится, желает ее. Она чувствовала это, видела — в каждом его шаге, в каждом движении, в каждом потаенном взгляде.

После ранней весны настали жаркие дни, полные солнца, коротких проливных дождей с громом и молнией, которые озаряли, электризовали воздух.

Из дальней крепости прибыло много военных, пеших и конных; они разбили лагеря вокруг Нешавы и устроили маневры. Это были большие маневры, на которые приехали князья из Вены, от императорского двора. Целыми днями вокруг Нешавы стреляли, трубили, ночью пускали ракеты. По местечку бродили солдаты. Нарядные и яркие венгерские гусары, юноши с пылкими глазами и черными как смоль усами, звенели шпорами и длинными саблями.

Молодые офицеры с моноклями, веселые, обвешанные медалями, прохаживались по местечку и потешались, глядя на странных евреев с локонами на висках и веревочками, свисающими из-под одежды до самых сапог. Офицеры заполонили все лавочки и магазины, покупая всевозможные безделушки, побрякушки, шоколад, сигареты; они не скупились, часто даже не хотели брать сдачу и щипали за щечки хорошеньких еврейских девушек.

— Hübsch, Schwarzkopf, sehr hübsch[89].

Матери девушек не возражали, они лишь улыбались. И, только выйдя на улицу, принимались гнать дочек домой, приговаривая:

— Чтоб им лопнуть за моего ребенка, Господи Боже…

Военные были теперь повсюду. И повсюду они несли с собой веселье, шум, песни и смех. Встречая на дороге Малкеле, они провожали ее взглядом, рассматривали в полевой бинокль.

— Warum so einsam, schönes fräulein?[90] — кричал офицер ей вслед и манил к себе перчаткой.

Для военных в Нешаву притащили карусель. Целыми днями там играла пронзительная музыка и солдаты с шиксами[91] мчались на деревянных лошадках, странных зверях и драконах. Откуда-то явилась пожилая пара, оба черноволосые, загорелые, как цыгане; они поставили на площади большую палатку, осветили ее множеством цветных бумажных фонариков и устроили там кабаре для офицеров, где продавалось вино, играла скрипка, а женщины пели.

В Нешаве сразу же проведали, что эти двое стариков, похожие на цыган и говорящие на немецком, венгерском, польском, чешском, румынском, сербском и даже на турецком и цыганском, — на самом деле евреи из Буковины. Реб Мейлех сразу же почувствовал, что в местечко пришел грех. Об этой холщовой палатке рассказывали нехорошие вещи, и он послал габая Исроэла-Авигдора, чтобы тот привел чужака к нему. Но смуглый еврей, похожий на цыгана, не захотел идти, только велел передать, что он не вмешивается в дела ребе — так пусть и ребе в его дела не вмешивается.

Музыка и пение девиц стали еще громче, они проникали во все еврейские дома, доходили до двора ребе.

— Ай, ай, — вздыхал ребе по ночам, когда голоса мешали ему спать, — вот ведь бесстыдство…

Точно так же не могла сомкнуть глаз и Малкеле, лежа в своей комнате. Голоса звали ее, будили, горячили ей кровь, не давали покоя.

В тихое местечко ворвались чужие люди, чужие разговоры и смех; звуки рассказывали о далеких далях, о свистках поездов, красных и зеленых фонариках кондукторов, что проносятся в ночи. Это напомнило Малкеле о ее чужой матери, которая живет где-то с чужим мужчиной в чужом большом городе.

Из-за лагеря и всего этого оживления в Нешаве начали появляться всевозможные торговцы, фокусники и бродяги. Ко двору ребе то и дело приходили военные, желавшие увидеть «вундер-рабби».

В те жаркие ночи Малкеле вся горела. Она сбрасывала с кровати тяжелую перину, раздевалась донага. Для ее горячего тела все было слишком тяжелым, все давило. Бессонная, напряженная, она лежала открыв глаза, блуждая взглядом где-то далеко и ловя каждый шорох и стук в ночи. Словно собака, она чуяла что-то, что должно было прийти, непременно прийти и освободить ее.

— Нохемче, — с жаром звала она, — иди ко мне!

И в первую ночь Швуэса, когда тоска так стеснила ее грудь, что она начала задыхаться, Малкеле быстро оделась в постели и вышла из комнаты в бархатно-черную ночь.

Ночь была темная, ни одной звезды, ни единого ломтика луны — густая, напоенная тихим стрекотом, хмельными запахами сирени и акации, поля и скошенного луга.

Весь день в воздухе носились тоскливые звуки труб и пастушьих рожков. Граф Ольха устроил в своем замке бал для важных гостей из Вены, для князей и офицеров из лагеря. А перед тем в лесах прошла охота. Сотни крестьян и даже часть евреев из простого люда окружили лес и не давали зайцам убежать, палками загоняли их обратно. Собаки лаяли, трубы трубили, ружья палили, порождая множество отголосков. Вечером пускали фейерверк.

У ребе в бесмедреше горел свет. Там читали «Тикун Швуэс»[92]. Малкеле не слышала этих молитв. Она слышала лишь голоса черной бархатной ночи. Трепещущими ноздрями она втягивала пьянящие запахи сирени и акации, вдыхала таинственный шепот тишины, стрекот ночного сверчка. Она вышла в поле. Малкеле шла с широко раскрытыми безумными глазами, видевшими все и ничего. Светлячки, как порхающие огни, мелькали в темноте, пронизывали бархатную мглу. Гнилушки обманчиво освещали путь фосфорическим светом. Какая-то неизвестная птица кричала вдалеке странным голосом. В громадном, бескрайнем черном пространстве таилось нечто мистическое.

Сначала она шла быстро, как будто спешила куда-то. Так она прошла часть пути. Но где-то рядом залаяли собаки, стали рваться с цепи. Заржала лошадь, которую оставили на ночь пастись на лугу, ее голос задрожал в воздухе, затрещали плетни. И Малкеле в тревоге развернулась и пошла назад, в дом ребе.

Возле большой сукки, стоявшей во дворе, в низко повешенном настенном фонаре горел и оплывал огарок свечи. Сама не зная зачем, она взяла свечу в руку. Дверь сукки была открыта. Она вошла внутрь. В нос ударил смрадный дух. Помимо вечных казачьих мундиров, что лежали от свадьбы до свадьбы и плесневели, помимо всяких тряпок и одежек, бочек для засолки и гнилой рогожи, там были разложены грязные мешки с соломой, на которых по праздникам спят нищие хасиды. К Швуэсу мешки сложили грудой. Их запах ударил Малкеле в голову, в ее безумную голову, опьяненную тихими шорохами, бархатной ночной темнотой, резкими ароматами сирени и акации.

Вонь, затхлость и нелепость двора ребе, всей Нешавы, дохнула ей в лицо. Голова ее закружилась. От тяжелого воздуха свеча начала капать, мигать. Горячее свечное сало обожгло девушке пальцы. Огонек ужалил ее. Она окинула сукку неузнавающим взглядом, как человек, что осматривается в чужом месте, — и швырнула горящий огарок в гнилую солому.

Сама она осталась стоять, затаив дыхание, в рассеянном ожидании. Когда первый язык пламени склонился к ней, будто собираясь лизнуть, Малкеле поспешно выскочила из сукки, тихими кошачьими шагами прокралась к себе в комнату и, припав к темному окну, стала напряженно вглядываться.

Когда люди увидели в окна бесмедреша пламя во дворе, пожар уже успел разгореться вовсю.

— Люди, спасайте свитки Торы! — прорезали тишину голоса.

Как на всех еврейских пожарах в маленьких местечках, крика было больше, чем помощи. Зеленые юнцы, ученые мужи, молодые люди из бесмедреша, не привыкшие что-либо делать, не умеющие и пальцем шевельнуть, толкались и жались друг к другу, словно овцы, галдели, но не двигались с места — лишь кричали на огонь, чьи рыжие языки поглощали все вокруг себя. К тому времени, как подоспели ремесленники и извозчики, пожар уже охватил половину двора. То там, то тут проносился человек, в пламенном порыве прижимая к себе свиток Торы.

В костеле гулко звенели колокола. Женщины и дети кричали в ночи:

— Люди добрые, гори-и-им!

Малкеле молча бегала вокруг, безумная, опьяненная. Она перебиралась с места на место, из угла в угол, и в ее черных зрачках весело играли отблески пожара; она искала того, кого звала долгими ночами. С широко раскрытыми глазами, которые не видели ничего, кроме него, Малкеле металась в озаренной пожаром ночи, словно зверь, вошедший в пору. И она нашла его.

Позади бесмедреша, отойдя в сторону полей, стоял Нохемче. Он стоял один, обеими руками прижимая к груди разодранную книгу.

В шуме и переполохе он схватил первое, что попалось под руку, сам не зная, что это.

Она подошла к нему твердым шагом. Взяла за руку. Приказала, как мать ребенку:

— Идем!

Он последовал за ней.

Они шли быстро, молча, рука в руке. Шли напрямик, через поля к лесу, как тогда, под ливнем. Никто не произносил ни слова. Огонь пожара освещал им дорогу.

Ночь жила своей безмолвной жизнью. Легкий ветер кружил и шептался с порыжелой хвоей под стволами, окутанными мглой. То тут, то там слышался шорох. Порой падала шишка. Они шли уверенно, молча, ступая по хвое, ломая ветки. Дойдя до пригорка, где стояло дерево с дуплом — их дерево, к которому она приходила столько раз, что уже протоптала к нему тропинку, — они сели на землю. С глухим рычанием, как бессловесные существа, они приникли друг к другу и стали одно.

Она закричала в первом порыве счастья, в ночь поздней весны, густо напоенную запахами сирени и акации.

Небо разгоралось все больше, объятое пламенем.

Глава 12

На нешавском дворе стало пусто, темно.

На месте большого бесмедреша теперь стояли лишь высокие черные трубы, словно немые свидетели пожара, задрав печальные головы к синему сияющему небу. Вороны сидели на верхушках заброшенных труб и каркали, сообщая миру дурные вести. Два флигеля дома ребе сгорели дотла. Остатки внутренних стен стояли как голые люди у всех на виду, таращась по сторонам своими закопченными обоями. Оставшиеся флигели, которые в ночь на Швуэс спасли ремесленники и извозчики, тоже стояли покрытые копотью, обгоревшие, распространяя вокруг себя запахи сажи и дыма.

Ребе и большинство его детей и внуков разъехались по водолечебницам. Во-первых, ребе нездоровилось. У него ломило в суставах. Из-за огорчений и пожара сердце стало плохо работать. Врачи прописали ему лечение на водах, грязи для суставов, от которых сердце слабеет еще больше, а потом — купание в источниках для укрепления сердца, утомленного целебными грязями и огорчениями. Во-вторых, на водах ему тоже предстояло собирать деньги, поскольку туда отовсюду съезжалось много богачей и «немцев»[93].

Никогда еще он так не нуждался в средствах, как теперь. Бесмедреш сгорел, и надо было строить новый. К тому же пожар уничтожил половину дома вместе с мебелью, одеждой, бельем и посудой. Но хуже всего было то, что большие деньги, целые тысячи, пропали в огне. В толстом томе Талмуда, в трактате «Хулин», что стоял у него в комнате в запертом шкафу, он тайком откладывал и хранил славные крупные ассигнации по тысяче гульденов каждая. Никто об этом не знал. Он берег трактат «Хулин» как зеницу ока.

Его комната даже не пострадала при пожаре, огонь не дошел до нее. Но Исроэл-Авигдор выносил оттуда книги. Ничто другое он не спасал так усердно, как религиозные книги ребе, особенно те, что стояли в запертом шкафу. Огромным усилием он сорвал замок, вынес книги и велел отнести их к себе в дом, который находился далеко от двора ребе. Потом он принес их обратно, ни одна книга не пропала; ребе первым делом схватился за трактат «Хулин». Дрожащими руками он принялся листать его, однако ни единой ассигнации в книге уже не было. Сохранилось все: каждый волосок из бороды ребе, что он вкладывал между листами, каждая крупинка табака, что он просыпал в книгу, каждая старая кисть от талескотна, которой он заложил страницу, — но только не деньги.

Ребе расспрашивал Исроэла-Авигдора, бранил его. Он так пожирал габая своими выпученными глазами, что чуть не съел живьем. Но Исроэл-Авигдор и бровью не повел.

— Если ребе меня подозревает, — обиженно сказал он, — то я, после тридцати лет службы, могу уйти с должности габая… Я поклясться могу…

Ребе смотрел на него, прищурив один глаз, долго пронизывал его взглядом; от злости он раз десять причмокнул погасшей сигарой.

— Оставь свои клятвы при себе… — недоверчиво пробурчал он, — дай огня, ты что, не видишь, что сигара погасла?

Исроэл-Авигдор проворно, с внезапным преувеличенным почтением поднес огня и даже позволил продымить себе все глаза.

— Ко Дням трепета — даст Бог, доживем до них — построят временный деревянный бесмедреш, — подобострастно сказал он. — А на будущее лето, если будет на то Божья воля, выстроят большой бесмедреш, вдвое больше сгоревшего, он будет вмещать тысячи людей, чтоб не сглазить.

— Ты невежда, Исроэл-Авигдор, — выругал его ребе, — разве ты не знаешь, что нельзя сносить один дом молитвы, не построив прежде другой?

Конечно, Исроэл-Авигдор остался на службе. Ребе не мог без него обойтись. Тем более когда собирался в путь. И габай готовился к поездке с большим усердием. Он выхлопотал специальный вагон для ребе и его вещей. Все, что осталось после пожара, он велел запаковать: одежду, белье, книги, серебро, даже меха — на случай, если будет холодно. Вместе с ними поехали резник, кухарка и слуга. Нешавский ребе не доверял мясу чужого забоя, чужой стряпне, а уж тем более бритым «немцам» из гойских водолечебниц.

А сыновья ребе разъехались вместе с женами и детьми, все по разным курортам. В чужом городе каждый из них исполнял обязанности ребе: проводил хасидские застолья, толковал Писание, оделял всех остатками своей еды и взимал деньги. Больше всего денег удавалось собрать в водолечебницах, где были источники, исцеляющие бесплодных женщин. Погорельцам охотно давали деньги.

Вместе с братьями к источнику для женщин, желающих родить, приехала и Сереле.

За год замужества она так и не родила, даже не забеременела. Это очень тревожило ее. К тому же старшие сестры, многодетные матери, при каждом случае спрашивали ее:

— Ну что, Сереле — ничего?

— Ничего, — отвечала она, опустив голову.

— Я в твои годы, — хвасталась одна из сестер, — уже носила второго… Что с тобой такое?..

Сереле принимала это близко к сердцу и в конце концов решила поехать с братьями на источник.

— Конечно, — кивал ребе, — поезжай, и да поможет тебе Всевышний.

Малкеле отправилась с ней. Ребе очень боялся, что она не захочет ехать, что ответит ему дерзостью. Но оказалось, Малкеле желает ехать. Она стала к нему очень ласкова. Поэтому ребе решил, что вскоре после водолечебницы поедет в путешествие, объедет всех своих хасидов и соберет много денег, накупит жене новых вещей, украшений и оставит ей деньги в завещании. Она это заслужила.

За день до отъезда к ребе пришло много людей из соседних местечек, чтобы попрощаться. Они напекли груду коврижек, принесли подарки. Вся Нешава вышла провожать ребе и шла за ним несколько километров. Парни бежали за каретой, получая от кучера удары кнутом. А затем в доме ребе воцарилась пустота, уныние. Хасиды больше не приходили, приживалы разбрелись, разъехались. Лишь десяток незадачливых, ни на что не годных приживал шатались по обгоревшему двору, с голодными глазами ходили по кухне. Слуги и служанки не хотели ничего делать, они лежали в кухнях и дремали; служанка госпожи Малкеле, крепкая смешливая девица, которая должна была следить за комнатами ребецн, бросила ее покои без присмотра. В одной отдаленной деревне под Нешавой у гончара умерла жена, оставив ему кучу детей, мал мала меньше. Засидевшаяся в девках служанка почувствовала, что еще может устроить свою судьбу и в сорок лет сыграть свадьбу с гончаром. Поэтому она часто ходила к нему в деревню, подметала глиняный пол его дома, расчесывала детям волосы и ставила заплату на штаны вдовца, без конца вздыхая:

— Такой мужчина, право слово, и один…

Во дворе крутились ремесленники: гасили известь, рыли ямы, стучали молотками, готовили все для строительства. По вечерам было темно, пустынно, как на кладбище. Так же темно, пустынно и уныло было на душе у Нохемче, который остался один в доме, в комнатке на втором этаже, которую пожар обошел стороной.

Он не хотел никуда ехать, сколько его ни упрашивали, сколько ребе ни толковал с ним.

— Я хочу остаться дома, — говорил он, — так надо.

И теперь Нохемче целыми днями сидел в своей учебной комнате. Он не спускался вниз, чтобы помолиться с миньяном приживал, не показывался на улице, ел мало, зачастую вообще не притрагивался к еде, которую один из приживал приносил ему из кухни, — лишь глядел в священные книги или вовсе часами сидел неподвижно и мрачно смотрел на безмолвные трубы, что остались торчать после пожара.

«Самый худший на свете грех, — читал он в книгах, — это разврат с замужней женщиной. Ибо человек, который открыл наготу своего ближнего, говорит Святое Писание, должен быть убит; и мужчина, и женщина, что изменила мужу, должны быть истреблены из народа. И горе преступникам, что согрешили с чужими женами, ибо они, попав на тот свет, молят об аде, но их не пускают туда, так как злодеяние слишком велико, и швыряют их души с одного края земли до другого, и они превращаются в скот, и в зверей, и в птиц, и в гадов, и в рыб, и в растения, и горе их велико, но еще больше их стыд. И когда они умирают и земля покрывает их, приходят бесы в обличье быков и топчут их ногами, и Ангел Молчания[94] бьет по могиле огненным прутом и кричит: „Кто ты, грешник, и как тебя зовут?“ А грешники, осквернившие еврейский народ, особенно те, по чьей вине в общине появились незаконнорожденные, забывают свои имена. Тогда приходят бесы, числом равные числу песчинок в море, и избивают их, и терзают, и насмехаются, и голоса терзаемых грешников слышны на четыреста сороков миль окрест, и каждый хочет искупить свою вину, но бесы смеются над ним и говорят: „Теперь уже слишком поздно“».

Каждую ночь ему виделись пожары, языки пламени. Нешавский двор горел. Место, где стоял бесмедреш, вдруг превращалось в ад. Вот ангелы в атласных капотах стоят в аду и читают «Тикун Швуэс». Ребе стоит с ними. Но вдруг приходят бесы и начинают насмехаться над ребе, уводят его в лес, к дереву с дуплом. Он и Малкеле, раздетые догола, бегут и бегут, люди подгоняют их, приводят в Иерусалим, где стоит Храм; у городских ворот сидят коэны[95]. Ребе, показывая на Малкеле, кричит коэнам, что она согрешила. Малкеле все отрицает. Тогда встает один коэн с черной бородой до пояса, очень сердитый, и дает Малкеле выпить горькой воды, и громко проклинает ее, и кричит: «Если ты согрешила, и осквернила себя, и изменила мужу, да раздуется твой живот от этой воды, да вздуется чрево твое от этой воды, да опадут твои чресла и да будешь ты проклята в народе своем»[96]. Она кричит: «Нохем, Нохемче!» Он хочет заслонить ее собой, но люди хватают камни, бросают в него и кричат: «Человек, открывший наготу замужней женщины, да будет предан смерти, кровь его на нем!..»[97]

С жалобным криком он пробуждался ото сна, корчась от боли.

Наяву его тоже преследовали видения. Особенно по вечерам, когда он сидел один в сгущающихся сумерках и безмолвные трубы глядели в его окно. Приглушенные далекие голоса доносились до него из темных углов. Являлись образы, вошедшие не через дверь, и говорили с ним в сумерках.

«Слеп тот, — говорил один образ, — кто полагает, что если он оступился, то больше нет никакой надежды; ибо Бог милостив, и Он дает человеку возможность исправить то, что он испортил. И даже если твои грехи красны, как красная нить, раскаяние и страдание могут очистить их, и они станут белыми как снег. Согрешивший должен истязать свое тело, и поститься, и посыпать голову пеплом, и всем сердцем сожалеть, ибо как огонь очищает железо от ржавчины, так страдания очищают тело грешника от его проступков. И лучше истязать свое тело в этом мире, пока еще не поздно, чем мучиться в тысячи раз сильнее в том мире…»

«Лишь дурак может полагать, — смеялся другой образ, — что самоистязаниями и постом можно приблизиться к цельности. Глупцы, они не знают, что помыслы, думы людские, в тысячу раз сильнее самого греха и размышлять о грехе, которого ты не совершал, намного хуже, чем совершить грех, ибо грех непродолжителен, а мысль постоянна. Ведь если человек поддался дурному побуждению и утолил свою жажду, то в нем уже больше нет греха, он освободился, и голова его чиста, рассудок ясен, и он может понимать высшие вещи. Но если человек постится, а думает о еде, если человек отдаляется от похоти и женщин, а думает о разврате, то помыслы его темны, и рассудок замутнен, и он не может служить Богу, и погружается в дурные мысли и уныние, подобное греху. Были праведники, которые хотели принести еврейскому народу освобождение греховными поступками, ведь Мессия может прийти лишь тогда, когда все будут праведниками или все — грешниками[98]. И поскольку сам грех — тоже от Бога, и бесы, нечистая сила, являются частью Божественной силы, то Бог есть и в грехе, ибо Он — во всем, и сказано в Писании: „Я пребуду с вами в ваших грехах…“ И как нельзя сделать черное белым, так нельзя до конца отмыть запятнанное, поэтому очиститься от греха можно, лишь объедаясь им сверх меры и выплевывая от пресыщения, словно обжора, который наедается до рвоты, — и таким путем достичь Божественного».

Он бродил без цели, не зная, что с собой поделать.

Бывали дни, когда он начинал истязать свое тело. Не брал в рот мяса, даже в субботу. В самые зябкие дни окунался в холодную воду в микве. К постели он даже не подходил, спал на голом полу. Не переодевался в чистую рубашку к субботе.

Бывали дни, когда он не молился, не накладывал на голову тфилин, потому что не хотел осквернять своей грешной головой тфилин шел-рош, боялся вымолвить еврейское слово своими нечистыми губами. «Иди, погрязни в пороке, — говорили ему голоса, — все равно к чистоте ты уже больше не вернешься. Лги, предавайся разврату, ибо сказано в Писании: „Пребуду в ваших грехах“».

Две силы боролись в нем; побеждала то одна, то другая. А порой обе силы, святая и греховная, властвовали над ним наравне, и он сам уже не знал, кто он такой и что с ним. Посреди молитвы, в минуту величайшего раскаяния, он вдруг снимал с головы тфилин, уходил за город и быстрыми шагами углублялся в поля, в леса. По дороге он разговаривал сам с собой. Останавливался у реки, где полураздетые бабы колотили белье, смотрел на их голые красные ноги. Задерживался взглядом на крестах деревенской церкви, и дурные мысли овладевали им.

Ему часто казалось, будто он вовсе не Нохем, а кто-то другой, гилгул[99], принявший его, Нохема, обличье. А порой ему казалось, будто он — не один человек, а два, будто он раздвоился. От этой мысли Нохемче охватывал такой ужас, что он кричал себе:

— Ты кто? А?

Когда на Дни трепета ребе и его домочадцы вернулись с вод, они не узнали Нохемче.

Двор снова повеселел. Ребе привез много денег. И сыновья были довольны. Пришли хасиды, приживалы, гости. В бесмедреше люди пили медовуху, поздравляли друг друга. Все уже знали, что четвертая жена ребе беременна, что это будет мальчик — ребе еще раньше обмолвился.

— Будем здоровы, — желали они друг другу, — чтоб нам знать одни только радости.

Зять ребе никого не хотел видеть, ни с кем не разговаривал. Даже ни разу не приходил на хасидское застолье, что вел ребе. Двор стал побаиваться Нохемче.

— Эти его повадки, — шептались люди, — не поймешь их…

Сереле несколько месяцев молча страдала. Потом собралась с духом и попробовала поговорить с мужем, в надежде, что он станет ближе к ней. Тот ничего не ответил. Она пришла к отцу, плача.

— Папа, — всхлипывала она, — он совсем от меня отдалился.

Ребе, как всегда, прогнал ее шапкой.

— Иди, иди, дурочка, — бурчал он, — я с ним поговорю. Уж я ему покажу, пусть знает, что у нас в Нешаве так не делается. Ишь…

Ребе и впрямь собирался с ним поговорить, просто все время откладывал это на другой день. Он был очень занят: принимал множество хасидов, ездил собирать деньги на бесмедреш, и ему было не до того. Он решил отложить разговор на Пурим. Во время трапезы, когда евреи будут навеселе, думал ребе, он возьмет зятя за руку и начнет высмеивать.

«Я женился позже тебя, — скажет он ему, — а между тем я больший мастак, чем ты, рахмановский литвак…»

Но перед Пуримом в доме случилось несчастье.

В морозную, хотя уже шел месяц адар, ночь у Малкеле начались сильные боли, она не могла разродиться. Со двора ребе выехали сани, запряженные тройкой лошадей, — ребе вызвал старого врача из соседнего города в подмогу нешавскому доктору. Но когда тот приехал, было уже поздно.

Она умерла с ребенком в утробе.

Ребе сидел в углу комнаты и рыдал. Никто из детей не подходил к нему.

— Не надо было выходить за женоубийцу, — шушукались женщины.

Сутки напролет женщины пытались забрать у ребецн мертвого младенца, чтобы похоронить его отдельно, как велит обычай. Но та не отдавала ребенка. Ее, мертвую, окунали в микву, читали псалмы — ничего не помогало.

Тогда ей приказали.

— Малка, дочь Шифры, — обратился к покойнице раввинский суд из трех человек, — решением суда мы повелеваем тебе исторгнуть ребенка из чрева, как велит закон…

Покойница не отдала его. Она лежала, закусив губу, и глядела на всех широко открытыми глазами.

Город боялся: это был недобрый знак.

Среди ночи, когда все сидели вокруг покойницы, зажгли свечи и читали молитвы, Нохемче тихо отворил дверь своей учебной комнаты на втором этаже и исчез в ночи. Он пошел на голос, что звал его.

Вся его одежда осталась дома. Только тфилин пропали.

Ребе разослал гонцов по всем дорогам. В бесмедрешах и синагогах окрестных городов и местечек было велено оглашать имя Нохемче. О пропаже уведомили полицию. Даже напечатали объявление в гойских газетах. Но его так и не нашли. Гонцов послали в Рахмановку. Его там не было. Он пропал, словно мякина, которую уносит ветер.

Сереле принесла на кухню кирпич, раскалила его докрасна и произнесла над ним заговор:

— Камень, камень, как ты пылаешь, так пусть пылает по мне сердце моего Нохема. Вернись, вернись, вернись!

Он не вернулся.

После нескольких недель бесплодных поисков как на нешавском дворе, так и в Рахмановке, ребе послал за Сереле.

Он не предложил ей сесть, даже толком не посмотрел на нее.

— Все уже знают, что ты соломенная вдова, — сказал он, — ты не беременна?

Сереле расплакалась, но отец не стал ее утешать.

— Ну, иди, иди, — прогонял он дочь шапкой, — ну же!..

Она вернулась к себе в комнату. Сняла с головы атласную шаль и закуталась в серый платок, не шелковый, а шерстяной, как носят жены бедняков. Затем надела старое черное платье и сунула ноги в большие разношенные туфли.

Теперь Сереле выглядела как все брошенные жены, простые горожанки, чьи мужья-ремесленники уехали в Америку, оставив их соломенными вдовами.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 13

На грязных дорогах, ведущих в Белосток, что в русской Польше, совсем рядом с галицийской границей[100], — оживленно и шумно.

В Бялогуре идет большая рождественская ярмарка, на которую съезжаются крестьяне из всех окрестных деревень. Богатые мужики в красных шубах едут с женами, детьми и быками, привязанными за рога позади телег. Бедные идут пешком, таща свиней на веревочках. Нищие с белыми бородами и в широких одеждах, похожие на святого Николая, чьи пряничные фигурки дарят детям, — бредут по дорогам, становясь на колени в снег перед каждой статуей святого, перед каждым обветшалым, скособоченным крестом. Еврейские лавочники, старьевщики, шляпники, сапожники, скорняки едут на бричках с женами и детьми. Молодые подмастерья, веселые и развязные парни, объезжают стороной пеших крестьян и богатые повозки. В каждой деревне, которую они проезжают, парни машут девкам, стоящим у плетня, и кричат:

— Руки-ноги за тебя отдам!..

Люди постарше стыдят их:

— Молодые люди, не приставайте к гойкам…

Но парни их не слушают.

— Эй! — кричат они глуповатому крестьянину, что несет продавать яйца в красном носовом платке, — купче яйле ве-йове, танё[101]…

Мужичок приставляет ладонь к уху в синих прожилках.

— Чего? — кричит он.

И подмастерья от удовольствия щиплют дочек своих мастеров.

Евреи-тряпичники с подстриженными бородами, чернявые, загорелые, похожие на цыган, едут в своих крытых холстиной кибитках, полных дешевых безделушек, посуды, свистулек, стеклянных бус, проволочных колечек, бисера — все это они меняют на тряпки и кости. Проезжая через очередную деревню, они звенят в колокольчики, дуют в свистульки — глиняных, выкрашенных золотой краской петушков — и горланят в рифму на идише, польском и русском вперемешку, на мелодию «Ты убедился воочию»[102]:

Эй, девицы, молодицы, паненки,

вот шаровары, цицис, сукенки,

сарафаны, кафтаны, забирай — отдам

за тряпки, кости и всякий хлам!

Бусы-шмусы, бранзолетки, обновы!

Носите и будьте мне здоровы.

Кому злота, сребра, драгоценных камней?

Гони монету ве-ноймар омейн![103]

Чешские фокусники с обезьянами на плечах, цыгане с медными сковородками и котлами, голодные русины, гуцулы, приехавшие из Карпат, дротяры, что ходят по белу свету с мотками проволоки и чинят треснутую глиняную посуду, молча, хмуро идут по дорогам.

— Камерады, — просят они своих земляков, галицийских евреев в раввинских шляпах и длинных испачканных жупицах, которые переправляют через границу, на российскую сторону, шерсть и шелк, — камерады, дайте чего-нибудь поесть, хоть кусок сухаря, кишки сводит от голода. Бог вам воздаст.

Евреи-лошадники из России, великаны в высоких сапогах, тяжелых бурках и овчинных шапках, ссорятся с конкурентами из Галиции, с длинными пейсами и в раввинских жупицах, которые едут в Россию продавать одних лошадей и закупать других, для австрийской кавалерии.

Они ведут с собой большие табуны молодых сильных кобыл, которые призывно ржут, тоскуя по покинутым стойлам, по жеребцам. Впереди едет галицийский еврей с румяным лицом, что так и пышет здоровьем, с густой бородой и пейсами. Он едет без седла. Его ноги болтаются, длинная жупица почти волочится по земле, пейсы развеваются, цицис на длинном талескотне качаются туда-сюда, засаленная шляпа сдвинута набок. Под ним норовистый жеребец, но всадник не дает коню себя сбросить.

— Гоп, гоп! — кричит он, гоня табун по грязным дорогам. — А ну, с дороги!

Конкуренты из России вечно смеются над погонщиками в раввинских жупицах.

— Австрияк, — кричат они вслед и подхлестывают его лошадь длинными кнутами, чтобы сбросить всадника на землю, — бобовый супчик… рыжий раввинчик!

— Русские свиньи! — отвечает «раввин», мчась галопом. — Я плюю на могилы ваших отцов!

Большой старый городской бесмедреш, который своими странными стенами и полукруглыми зарешеченными окнами напоминает древнюю крепость, набит битком. Чужаки, приехавшие на ярмарку, хриплыми голосами просят почтенных горожан одолжить им талесы и тфилин.

— Ненадолго, — уговаривают они, — вы и оглянуться не успеете, как мы уже помолимся… Мы в два счета управимся…

Почтенные обыватели не соглашаются.

— Еще раз, — лениво, размеренно говорят они, — еще раз повторяем вам: еврею нельзя выезжать из дома без талеса и тфилин. Бутылку водки вы, значит, не забыли с собой взять, так, молодые люди?

— Полно, полно, — просит извозчик и закатывает многочисленные рукава на левой руке, освобождая ее от всех фуфаек и курток, что на нем надеты, — я только накину всю эту сбрую, поцелую цицис, отмолюсь — и айда! Ну, полно вам, я лошадей оставил без присмотра…

Хасиды пьют водку за здоровье друг друга, закусывают горячими пирожками с кашей, которые продает женщина в углу бесмедреша, держа их под тряпками, чтобы не остывали.

— Будем здоровы! Хорошей ярмарки, дай Боже!

Ученики из бесмедреша, зятья, живущие на содержании у тестей, — юноши с пушистыми бородками — сидят за большими столами, над огромными растрепанными Талмудами; они поют, громко переговариваются, но учиться толком не учатся. Они завидуют друзьям, которых отцы и тести на день оторвали от Талмуда и забрали в лавки, чтобы те приглядывали за крестьянами, следили за руками гоек. Ярмарка, приезжие, галдеж манят их, не дают усидеть за Талмудом. Они в который раз начинают; «Шойр ше-ногах эс а-поро» — «Бык, забодавший корову…».

А за огромной печью, в которую закладывают целые чурбаны, слышен шум, возня. Орава бедняков стеклась на ярмарку, где люди выручают хорошие деньги и где можно отхватить щедрую милостыню; они обосновались в бесмедреше за печью. Сегодня днем они не могут попрошайничать. Все заняты. И вечером по домам нельзя пройтись, потому что все будут заняты подсчетом денег. Выйти можно будет только завтра. А пока что они расселись в бесмедреше, за большой печью, где тепло и укромно. Они сидят на полу, на котомках, на тряпках, считают гроши, выкладывают грязные куски сахара, что скупые женщины дают им вместо денег.

Сахар они кладут в мешочки и оценивают: взвешивают на ладони, прикидывая, сколько за него дадут кацапы[104]. Те делают из него свой «сахарморож»[105]. Покупают сахар и хозяйки дешевых гостиниц — чтобы подслащивать чай.

Другие ищут у себя вшей, скребут пальцами в густой бороде и колтунах, обматывают тряпками израненные ноги и разговаривают о хороших и плохих субботах[106]. Они проходят города и местечки по недельным главам Торы, выстраивая свой маршрут так, чтобы одна и та же глава всякий раз приходилась на тот же город. Названия городов они помнят не всегда, твердо помнят только, какой раздел читали и у кого ели субботнюю трапезу. И вот они разговаривают о субботах.

— Брейшис, — говорит один, с красными глазами, — у меня жирный. Рыба и студень, и лук со смальцем, и кугл, и колбаса, и цимес, и водки сколько хочешь, а на «проводы царицы» даже дают добавку: борщ с картошкой. Я бы свой Брейшис и за три злотых не продал.

— У меня Вайикро дрянное, гори оно огнем, — отвечает толстяк с черной как смоль бородой и темными глазами: таких изображали в старинных книжках с шутками про евреев. — Маленький ломтик рыбы, студня и вовсе нет, халу дают, только чтоб сказать над ней благословение, а потом за трапезой — один только хлеб.

Среди всей этой толпы, отодвинувшись к краю, на тощем мешке сидит молодой нищий в легких рваных одежках, с юношеской черной бородкой, обрамляющей бледное лицо, и непрерывно читает псалмы по молитвеннику с рассыпающимися страницами. Он чужой среди них. Здесь его никто не знает, никто раньше не встречал его в пути, и все хотят разузнать, кто он такой, затеять с ним торговлю.

— Парень, — спрашивает старик-нищий, — сколько у тебя кусков сахара? Я покупаю сахар.

— У меня нет сахара, — отвечает тот и продолжает читать псалмы.

— Может, у тебя пруты[107] есть? — допытывается другой. — Даю грош за пять штук.

— У меня нет прут, — говорит юноша, не отрываясь от молитвенника.

— Пойдем со мной, — говорит слепой, — будешь меня вести, а что заработаем, разделим пополам.

— Я сам не знаю дороги, — отвечает юноша.

— А что ты знаешь? — спрашивают бедняки.

— Ничего.

— Что ты делаешь?

— Читаю псалмы.

— Сумасшедший! — говорит кто-то.

— Нет, жулик! — говорит другой. — Он не калека, да к тому же молодой, притворяется набожным, чтобы денег урвать.

— Если ему надо к почтенным беднякам, — кричит третий, с огненно-рыжей бородой и деревянной ногой, — пусть идет к моим внукам, погорельцам. А мы тут все простые нищие, бродяги…

— Хе-хе, проваливай отсюда!..

— А ну, нахлобучь-ка ему шляпу на глаза! — смеются они.

— Давайте откроем его мешок, может, там сокровище…

Вся орава осторожно придвигается к нему. Они ждут, что он начнет сопротивляться, но юноша продолжает читать псалмы. Они развязывают мешок и ничего там не находят. Только тфилин и камешек, чтобы уравновешивать мешок[108].

— Оставьте его, — говорят сразу несколько бедняков, — у него ничего нет.

— Пусть уходит отсюда! — кричат другие. — Нам тут святош не надо!

— Пусть, пусть уходит! — кричит нищий с огненной бородой и деревянной ногой. — И так тесно, а я еще хочу кое-кого привести…

Он выходит за дверь и вскоре возвращается с чернявой женщиной, слепой на один глаз, одетой в мужскую капоту, подпоясанную веревкой.

— Шейндл, — говорит хромой, — залазь сюда, здесь тебе будет тепло. Пропустите ее.

Бедняки поднимают крик:

— Женщина в бесмедреше! Как можно! Шамес нас всех выгонит…

— Это не его жена, он увел ее у слепого! Она замужняя женщина…

— Пусть идет в богадельню!

Хромой выпячивает свою богатырскую грудь.

— Вы мне завидуете, — говорит он, — зависть вам всю печень проела. Она останется тут, со мной, и только попробуйте мне что-нибудь сделать!..

Он идет, мощно ступая. Одной рукой он поддерживает одноглазую женщину, другой отгоняет всех с дороги, отмахивается; с невероятной силой он упирается деревянной ногой в пол, становится и стоит, как стена, против всех. Затем толкает деревянной ногой юношу, читающего псалмы.

— Подвинься! — приказывает он. — Не то растопчу!

Нищие начинают шуметь.

— Не уступай ему! — кричат они молодому человеку. — Мы сейчас позовем шамеса. Мы тебя в обиду не дадим.

Молодой нищий не произносит ни слова. Он поднимается с места, берет свой мешок, покидает теплое запечье, садится у двери и продолжает читать псалмы.

— Дурень! — кричат ему вслед бедняки. — Теленок!

Юноша не отвечает, только читает псалмы.

Ближе к вечеру, когда люди приходят на дневную и вечернюю молитвы, все нищие выстраиваются у дверей бесмедреша. Каждый выставляет напоказ свое увечье и усердно молится. Впереди стоит рыжий великан с деревянной ногой. Одноглазую женщину он заранее спровадил и теперь молится. Деревянную ногу он выставил вперед, чтобы все ее видели. Во время молитвы он украдкой щиплет другого нищего, который хочет вылезти вперед и заслонить собой его деревянную ногу. Во время шминесре бедняки тихо переругиваются — так тихо, чтобы их не расслышали и подумали, что это они так молятся. Они впиваются друг в друга ногтями.

После молитвы горожане выбирают себе бедняков и забирают их домой на ужин и ночлег.

Бесмедреш пустеет. Шамес гасит лампы, оглядывается по сторонам, подходит к поминальным свечам, выискивает среди них бедняцкие — те, что вдовы ставят за упокой душ своих мужей-ремесленников, — быстро гасит их и прячет под биму[109]. Затем, напевая, идет к двери, целует мезузу и выходит, но на пороге спотыкается обо что-то. Сначала он пугается.

«Мертвец!» — мелькает у него в голове. Мертвец, чью поминальную свечу он только что погасил.

Но вскоре к нему возвращается хладнокровие — хладнокровие шамеса, который в придачу к основной службе много лет работает могильщиком и знает, что мертвецов бояться нечего. Разглядев молодого человека, что сидит и читает псалмы, он сурово спрашивает:

— Ты кто?

— Чужак.

— Что ты делаешь?

— По миру хожу.

— А где ты был раньше? Во время молитвы?

— В бесмедреше.

— Почему ты не стоял у дверей с бродягами? Тебя бы кто-нибудь взял в дом на ужин.

Молодой человек молчит.

— Сейчас я тебя уже ни к кому не поведу. Что ты будешь делать?

— Сидеть и читать псалмы.

Шамес рассматривает чужака, оглядывает его со всех сторон и сердито бурчит:

— Экий телок.

Он подталкивает юношу ногой и решает оставить его здесь, у двери. Если этот бедняк не додумался встать перед бесмедрешем и найти хозяина, который взял бы его к себе, — он, шамес, не обязан о нем заботиться. Черт с ним! Но в тот же самый миг его осеняет мысль. Он вспоминает о Цивье — своей полунемой, засидевшейся в девках единственной дочери. И шамес задерживается на пороге.

— Ты кто? — спрашивает он чужака. — Холостяк? Вдовец?

— Скиталец, — отвечает тот.

— Как тебя зовут?

Чужак долго думает. Наконец он называет имя:

— Йоше.

«Видно, сказал наугад», — мелькает в голове шамеса. Он берет чужака под руку и ведет к себе на ужин.

— Ну и телок же ты, Йоше, — говорит он, хлюпая сапогами по грязной улочке, ведущей от бесмедреша к старому кладбищу, где он живет в доме, выделенном ему общиной. Позади него идет чужак.

Они минуют баню, что стоит в ночи как объемное пятно, громоздкий квадратный кусок темноты. Проходят через богадельню, выходят из нее к обвалившейся каменной ограде, которая тянется вокруг кладбища. За оградой непрерывно шелестят деревья.

— Кладбище, — бормочет шамес. — Ты боишься мертвецов?

— Я боюсь Бога, — говорит его спутник.

Больше шамес не разговаривает. Ему становится не по себе рядом с этим молчаливым чужаком. Вскоре они подходят к воротам с низенькой калиткой.

— Пригни голову, — говорит шамес уже после того, как юноша ударился лбом.

В прихожей стоит доска для обмывания покойников и ящичек для переноски умерших детей, в котором сидит большая кошка с котятами. Шамес прогоняет их палкой.

— Кыш, черт бы вас побрал, вам что, больше сидеть негде?

Потом он заводит чужака в маленькую комнатку, где висит медная субботняя люстра, украшенная красными бумажными цветами, и стоят две кровати с высоко взбитыми подушками, застеленные ситцевыми простынями. Простыни яркие, все сплошь в цветах и птицах.

Из-за печи высовывается растрепанная белокурая девичья голова с зелеными, как у кошки, глазами.

— Я привел гостя, — говорит шамес. — Накрывай на стол, Цивья! А спать он будет на печке. Найдешь мою старую шубу и укроешь его.

Белокурая девушка нарезает селедку с невероятной быстротой. Все так и горит в ее руках. Растрепанные волосы, полные бедра, большие груди — все колышется и трясется, когда она что-то делает. Она смотрит на чужака зелеными глазами и разражается диким, немым смехом.

— Что ты смеешься, Цивья? — спрашивает отец.

— Хи-хи-хи, — отвечает она и принимается еще яростнее резать селедку, так, что несколько кур, дремлющих на полке, в испуге просыпаются и петух внезапно начинает хлопать крыльями и кукарекать.

Цивья фартуком сгоняет его с полки:

— Кыш, кыш-ш-ш…

Чужак сидит, опустив глаза. Он мало ест и много молится. Девушка подает на стол горячую картошку, от которой идет горячий пар. Она подходит к юноше так близко, что упирается в него своей большой грудью. Вместе с паром от нее идет жар, горячее дыхание. Чужак ерзает на стуле. Девушка хихикает. Он долго произносит благословение, читает разные молитвы на сон грядущий и залезает на печку. Девушка укрывает его старой драной шубой. При этом она не переставая хихикает и щекочет его ноги и бока.

— Хи-хи-хи, — лепечет она на полунемом языке и сверкает на него сумасшедшими глазами, — хи, ты, жених, хи-хи…

Маленький настенный ночник отбрасывает бесчисленные дрожащие тени, словно черные тарелки.

Среди ночи, когда часы начинают хрипло кашлять, напрягая старый механизм, и глухо отстукивают двенадцать ударов, чужак поднимается со своего ложа, чтобы прочесть полуночную молитву[110]. Он причитает приглушенным горестным голосом и бьет себя кулаком в грудь. В комнате тихо. Слышно лишь тяжелое дыхание спящих. Раздается густой мужской храп, и через мгновение ему отвечает тоненький, женский. Чужак причитает все громче и громче. Ему вторят шелестящие деревья на кладбище. Сверчок, одинокий сверчок заводит свою жалобу в темноте за печью.

Глава 14

На следующий день после ярмарки бедняки взяли город приступом.

Горожане, как всегда, стали делить пруты между нищими, но те не брали. Ярмарка удалась, и бедняки хотели только наличных денег. Ни бумажек, ни кусочков сахара они не желали, халу возвращали обратно.

— Чтоб ты подавился своими прутами и своим сахаром! — ругались они.

Горожане кряхтели и давали гроши[111]. Богачам даже приходилось давать копейки.

Все пруты достались молодому чужаку, гостю шамеса.

Вечером он отправился к городскому габаю менять их на деньги.

— Сколько у тебя тут? — спросил габай, пузатый одышливый человечек.

— Я не считал.

— Зачем ты позволил всучить себе все эти пруты?

— Я взял, что мне дали.

— Глупый ты человек, — сказал габай, медленно перебирая грязные, в жирных пятнах бумажки, на которых стоял круглый черный штемпель с полустертыми буквами: «Прута святой общины Бялогуры». Он то и дело слюнил палец, чтобы легче было считать липкие бумажки, и испускал довольные казначейские вздохи.

Так же, как чужак не пересчитал пруты, не пересчитывал он и деньги — три пятиалтынных, что габай выплатил ему гладкими алтынами. Юноша поцеловал мезузу и вышел.

Снаружи у дверей его остановил шамес.

— Сколько заработал? — сурово спросил он.

— Не знаю. Все деньги в кармане.

— Дай я пересчитаю.

Юноша отдал ему все. Шамес медленно сосчитал монеты при свете своего фонаря и положил себе в карман.

Чужак ничего не сказал, затянул пояс и зашагал.

— Йоше, куда ты пойдешь?

— По миру.

— На ночь глядя? Тебе не страшно? Ночью в пути опасно…

— Всюду опасно.

— Ай, ну и телок же ты, Йоше! — сказал шамес. — Пойдем, пойдем со мной в бесмедреш.

Чужак повиновался. В бесмедреше шамес дал ему метлу и велел подмести, затем — принести дров и растопить печь. Потом привел его к себе домой, дал поесть и велел лезть на печку.

Йоше остался слугой в бесмедреше, помощником шамеса реб Куне.

Целыми днями он работал. На рассвете приносил дрова и растапливал огромную печь. Потом набирал воду из колодца, наполнял большую бочку и медные рукомойники, а кроме того, подметал пол, подбирал листы, вырванные из священных книг, и относил на чердак. Стекла в лампах он протирал полой одежды.

— Нечего бездельничать, иди работай! — тормошил его реб Куне каждый раз, когда он садился у двери почитать псалмы. — Псалмы будешь читать в субботу.

Сам реб Куне теперь ничего не делал. Он только справлял йорцайты[112], прятал свечи, носил общинную хупу на свадьбы богачей и звенел кружкой для сбора пожертвований на похоронах, крича: «Милостыня спасает от смерти!» Всю работу делал Йоше. Даже обязанность стучать в ставни еврейских домов на рассвете шамес переложил на него. Еще затемно Йоше начинал бегать от окна к окну и стучать деревянным молотком.

— Вставайте, люди, пора служить Богу! — кричал он.

Однажды ему за это досталось. Йоше еще плохо знал город и постучался к гою, чей дом стоял среди еврейских. За это гой облил его холодной водой. Йоше отряхнулся и пошел дальше, от окна к окну. Если ночью в городе кто-то умирал, Куне будил Йоше:

— Сегодня у тебя будет одним окном меньше. В городе покойник.

В пятницу Куне посылал его по городу — стучать в двери деревянным молотком, напоминая людям о зажигании свечей. Сам реб Куне ходил из дома в дом с кружкой для сбора пожертвований на хозяйственные нужды. Он так разленился, что даже перестал бить в барабан на базаре, извещая о том, что топится баня. Он свалил эту обязанность на Йоше, научил его стучать палочками, а сам теперь лежал и спал.

— Вот блаженная старость, — завидовали ему, — живет как король.

А если у Йоше наконец выдавалась свободная минута и он садился у двери читать псалмы, его начинали донимать парни из бесмедреша, посылать с поручениями:

— Йоше-телок, поди принеси печеных яблок. Йоше, принеси воды. Йоше, купи мне папирос. Йоше, сбегай принеси бутылку водки к йорцайту…

Он поднимается с места, не говоря ни слова, и делает, что ему велят.

Богатые молодчики, женихи с золотыми часами, выпытывают, сколько ему лет. Они пресыщены бездельем и обильной едой, развращены сладострастием. Своих невест они не знают, не пишут им писем — только шлют будущим тестям толкования к Писанию, которые сочиняют за них наставники. Невест они представляют себе в самом непристойном виде. Они с нетерпением ждут свадьбы, брачной ночи, а пока что утоляют свои желания, читая пикантные места из Талмуда и респонсов[113], где упоминаются женские дела. Все страницы в этих местах захватаны, растрепаны. Но когда и это занятие им приедается, они начинают говорить скабрезности, окружают Йоше и не дают ему читать псалмы.

— Йоше, — толкают они его, — у тебя была когда-нибудь жена? Эй, телок, ты уже исполнил первую заповедь?..

Тот не говорит ни слова в ответ. Он лишь читает псалмы — во время работы, на ходу, растапливая печь, подметая пол в бесмедреше. Других священных текстов Йоше не читает. Только ночью, встав с печки в доме шамеса, он произносит нечто другое. Ровно в двенадцать часов Йоше просыпается. Ночник он не зажигает. В темноте он омывает руки[114] из ковшика, который приготовил заранее, надевает рваную капоту, подпоясывается и читает полуночные молитвы. Он читает наизусть слихи[115] и тексты из «Зоара». Плачет, часто бьет себя в грудь. То и дело берет из печки горсть пепла и посыпает голову. Но и в доме ему нет покоя. Цивья, дочь шамеса, мучает его.

С тех самых пор, как Йоше пришел в их дом, с первого дня она цепляется к нему. За ужином, когда он сидит за столом и ест, она смотрит ему в глаза и хихикает. В ее лице есть что-то кошачье: в широком носе, в зеленых глазах, в губах, которые она все время растягивает в ухмылке, показывая острые зубы. И в ее манере приставать к людям тоже есть нечто кошачье. Как кошка поднимается на задние лапы и упрямо, неотвязно пристает, сколько бы ее ни отталкивали, — так и эта полунемая-полубезумная девушка пристает к чужаку. Каждый раз, подавая на стол, она цепляется к Йоше: наступает ему на ноги, прижимается бедром, тычет пышной грудью прямо ему в лицо, тяжело дышит. Его обдает двойным жаром: от еды и от женщины, и он принимается тихо читать какую-то молитву.

Она разминает ему горячую картошку деревянным половником так яростно, что все окутывается паром, и при этом дико хихикает.

— Что ты хихикаешь, Цивья? — спрашивает отец.

— Хи-хи-хи, — отвечает она, смеясь все громче, и начинает еще быстрее работать половником, так что люстра дрожит всеми своими бумажными цветами.

А ночью во сне Йоше вдруг чувствует, как что-то прикасается к нему, веет на него теплом. Проснувшись, он натыкается на нее, на девушку, лежащую рядом с ним. Как ленивая кошка, не желающая вставать с теплой, нагретой человеком постели, куда она пробралась тайком в темноте, — так и Цивья не хочет вставать с ложа Йоше.

— Хи-хи-хи, — смеется она, — жених! Папа сказал, ты Цивьин жених. Хи-хи-хи…

Он отодвигается, но она ползет за ним. Он забивается в угол. Она прижимается к нему. Он заслоняется ладонями, локтями.

— Уйди, уйди! — прогоняет он ее. — Я разбужу отца! Уйди!

Она не слушает, начинает щекотать ему пятки, подмышки. Он с силой отталкивает ее. Но Цивья сильная, с места ее не сдвинуть.

— Йоше-телок, — шепчет она и принимается бурно целовать его руки, ноги, завитки бороды. Чем больше он отгоняет ее, чем сильнее отталкивает, тем крепче, жарче, безумнее становятся ее поцелуи.

Ее глаза светятся в темноте зеленым огнем. Он начинает кричать.

— Реб Куне! — зовет он. — Реб Куне!

Но шамеса не разбудить. Он лежит, погребенный под двумя тяжелыми перинами — своей собственной и той, что осталась от его умершей жены. Из-под них пробивается только его храп, громкий, упорный, обозленный, как будто он с кем-то ссорится.

Йоше вырывается из ее объятий, гневно отпихивает ее, слезает с печки и садится в углу, в темном углу. Девушка, шаркая босыми ногами, идет по комнате, бросается на свою кровать. Кровать стонет под ней. Йоше начинает молиться в темноте. Но девушка мешает ему. Она плачет, рыдает, горько и жалобно. На мгновение замолкает, чтобы перевести дыхание, и начинает снова, еще громче и жалобнее. В ее плаче есть что-то животное, так скулит беспомощная тварь в своем немом горе. Потом плач переходит в вой — так в дождливую ночь в конце зимы воет старый пес, которого псы помоложе отгоняют от суки.

Ее плач горячит ему кровь сильнее, чем прикосновения ее тела на печи. Ему хочется оглохнуть. Но бурный порыв толкает его подойти к ней, положить руку на голову Цивьи и утешить ее в тихой темной ночи. От одной этой мысли его бросает в дрожь, и, чтобы отогнать ее, он раскачивается взад-вперед, мотает головой. Он щиплет себя, впивается в свое тело ногтями, терзает свою плоть, чтобы отогнать дурные мысли. Но щипки доставляют ему больше наслаждения, чем боли. Боль сладка, на вкус она как собственная кровь, которую высасывают из пораненного пальца.

Йоше долго сидит вот так в углу комнаты, пока плач не затихает. Тогда он тихо перебирается обратно на свою постель и с головой укрывается старой шубой реб Куне. Он хочет заснуть, но сон не идет. Его разгоряченная кровь не спит. Йоше крепко-накрепко смыкает веки, но чем сильнее он жмурит глаза, тем больше они видят. Ему чудятся всевозможные женские образы, обнаженные, распутные, распростершие объятия навстречу ему, зовущие его. У его изголовья становится дьявол в обличье городского лекаря, с острой бородкой и тонкой тросточкой в руке. Дьявол смеется над ним.

— Дурак, — говорит он, — ты отгоняешь от себя девицу, полусироту, чтобы грешить в мыслях с бесовками и блудницами…

Юноша быстро одевается. Он убежит отсюда. Прямо посреди ночи сбежит куда глаза глядят, лишь бы не видеть больше эту комнату. Он быстро натягивает сапоги, надевает капоту, туго подпоясывается и начинает искать в темноте свой мешок. Но какая-то сила, взявшаяся невесть откуда, удерживает его на месте, ноги слабеют, наливаются свинцом, он не может двинуться с места.

Он еще не успел уйти, а уже ощущает тоску, тягу к этой комнате, к ее сумеречному теплу, тихому стрекотанию сверчка, дыханию, что доносится из теплой женской постели. Его охватывает усталость, сонливость, слабость — сладостная, обморочная. Он чувствует такую лень, истому, что, если бы девушка подошла к нему теперь, у него даже не было бы сил оттолкнуть ее.

Он ложится обратно на печку в одежде, читает псалмы и молится, по его щекам катятся слезы и падают на растрескавшиеся губы.

— Боже, — молит он, — почему Ты меня оставил? Я взываю к Тебе днем, и Ты не отвечаешь, я кричу ночью — и Ты молчишь!

Глава 15

На дороге, огибающей кладбище, по ночам стали твориться какие-то страсти.

Возчики, что поздно ночью проезжают мимо кладбища на груженных солью телегах, слышали шорохи, возню. Бродячие торговцы, что ходят по деревням, скупая свиную щетину и заячьи шкурки, видели, как на кладбище загораются и гаснут огоньки.

На город нахлынул страх. Мужчины без конца проверяли цицис: все ли на месте? Женщины не осмеливались появляться вечером на улице без фартука[116]. Днем было еще ничего, люди как-то ходили мимо кладбища: быстро, почти бегом. Когда каменная ограда оказывалась за спиной, можно было отдышаться от страха и бега. Ночью же никто не ходил там. Даже возчики, которые не боялись ехать одни через дремучие леса графа Замойского, где водились разбойники и волки, — и те не осмеливались поздно ночью проезжать мимо кладбища в одиночку. Ждали, пока соберется целая компания возчиков, так было спокойнее. Они нахлестывали коней, щелкали кнутами, пытаясь заглушить собственный страх, и тихонько, чтобы никто не слышал, бормотали молитву «Шма»[117].

— Шолем, Лейбиш, Уриш, Гедалья! — для куража перекрикивались они от телеги к телеге. — Но-о-о!..

Мальчишки боялись идти вечером домой из хедера. Держась за руки, с зажженными свечками в бумажных фонарях они перебегали рынок и читали кришме. Более пугливые держались за свои цицис. Сплетницы, бегающие по всем домам, где вытапливают смалец перед Пейсахом или теребят пух в перинах[118], чтобы выложить все слухи и кривотолки, теперь собирались целыми стаями и, спеша по улочкам, бросали через плечо: «Дым тебе в глаза, уксус тебе в горло, пропади, сгинь, дурной глаз, аминь!»

Невест и беременных женщин вообще не выпускали на улицу по вечерам, кроме как в сопровождении двоих мужчин.

— Она только и ждет, чтобы невеста или беременная вышла одна, — говорили женщины и сплевывали, — тут-то она и накинется на бедняжку, не дай Бог никому такую долю, только пустому полю!..

Под «ней» они подразумевали Фейгеле-отступницу, покойную дочь Липе-подрядчика. Она, эта Фейгеле, была помолвлена с ешиботником, но у нее была дурная кровь, и перед свадьбой она сбежала с казаком из интендантства и обвенчалась с ним по гойскому обряду в русской гарнизонной церкви, прямо в родном городе.

Она плохо кончила, как и предсказывали женщины. Казак бил ее, а в конце концов выгнал из дома, и она повесилась — повесилась на двери дома, убив и себя, и ребенка, который вот-вот должен был родиться. Ее похоронили на русском кладбище, у забора, как положено самоубийцам. Казак, ее муж, поставил над могилой простой деревянный крест. На похороны никто не пришел. Сразу же после этого на еврейском кладбище начались страсти. Каждую ночь там слышалась возня, зажигались огоньки, и люди знали, что это работа Фейгеле-отступницы.

— При жизни нас позорила, — говорили люди, — и после смерти покоя не дает…

Юные девушки жалели ее:

— Бедная, она хочет на еврейское кладбище. Бродит вокруг, а ее туда не пускают.

У сойферов[119] появилось много работы. Люди отдавали им тфилин, мезузы, чтобы те посмотрели, не стерлась ли, Боже упаси, какая-то буква. Богачи осаждали дом реб Мойше.

Реб Мойше был великим праведником. Каждый раз перед тем, как написать имя Всевышнего, он совершал омовение в микве. Кроме того, он неделями постился. Хотя он вот уже сорок лет работал сойфером, но за это время переписал лишь два свитка Торы. На то, чтобы переписать пару тфилин, одну мезузу, у него уходили месяцы. И теперь богачи хотели, чтобы их тфилин и мезузы проверил именно реб Мойше. С его мезузой люди чувствовали себя в безопасности.

— Реб Мойше, — упрашивали они, — мы заплатим столько, сколько вы скажете, только возьмите…

Но тот не соглашался.

— Да ну… — бурчал он, не желая разговаривать, и жестом показывал, что занят.

В его маленьком домике стоял холод, окна были заткнуты подушками, из кухни несло дымом, черные стены поросли грибами от сырости. Его вторая жена, тощая, высокая женщина, сидела на маленькой скамеечке, запихивала свою отвислую грудь в рот младенцу и кричала:

— На, соси! Высасывай из меня жизнь…

Дети — мал мала меньше, бледные, кривоногие, чумазые — валялись на полу, который даже не был ничем покрыт, только обмазан глиной. Они тащили в рот все, что находили на полу: очистки, ломтики хлеба, даже куски известки. Дети плакали, смеялись, падали, кричали, но реб Мойше не обращал на них внимания. Он сидел за столом, на котором была разостлана телячья шкура, сидел в талесе и тфилин, с гусиным пером в руке, возведя пламенные глаза к прокопченным балкам. Рука его дрожала, он раскачивался взад-вперед, тихо бормотал, закрывал глаза. Десять раз он подносил руку к пергаменту, хотел написать букву, но не писал.

— Злодей! — кричала жена и трясла перед его лицом тощими кулаками. — Люди тебя просят, хотят заплатить! Ты нас всех без ножа режешь!

Однако он не отзывался. Его глаза были распахнуты, зрачки расширены, но он не видел ничего, что творилось вокруг. Богачи ушли рассерженные.

— Ладно, — утешали они себя, — другие сойферы — тоже евреи, порядочные люди…

Реб Борехл, «женский ребе», отец четырех глухонемых дочерей, теперь без конца писал записки-амулеты. Не только женщины, но и мужчины, даже хасиды, которые никогда не были высокого мнения о реб Борехле и насмехались над ним, теперь покупали его амулеты, которые он упаковывал в красные кошелечки. Он сам их писал гусиным пером на гладких кусочках пергамента, вырезанных его глухонемыми дочерьми.

«Боже, порази Сатану, — писал реб Борехл, — именем великого и грозного Царя, огненного и пылающего, Того, Кто есть пламя, пожирающее огонь; Того, Кто поставлен властвовать над ветрами, и имя Ему Йешцизихикитиэль, я заклинаю великого и грозного демона, нечистого и черного, пса, порождающего нечистоту, потомка Сатаны и Лилит (да сотрутся их имена), чье имя Каташихорзомалицилошон, да сгинет он в расселинах скал и в когтях нечистых птиц, от которых Ной взял в ковчег лишь одну пару и которые едят падаль и кошек. Будь проклят день, когда он родился. Ангел Господень да прогонит его своим криком. Да не будет ему доступа ни к мужчине, ни к женщине, ни к девушке, еще не знавшей мужчины, ни к ребенку, ни даже к тому ребенку, что еще находится в недрах материнского чрева. Три черных пса пожирают нечистоту, Боже, помилуй нас».

Глухонемые дочери работали, помогали отцу зарабатывать на жизнь. Они шили завязки для кошельков, чтобы можно было носить их на шее. Кошельки они крепко зашивали: так никто не мог добраться до пергамента. Даже самые бедные покупали амулеты для всех своих детей, отдавали последнюю копейку, лишь бы чувствовать себя в безопасности от восставшей из могилы Фейгеле-отступницы. Они знали: с таким амулетом можно быть спокойным.

Реб Борехл ссыпал монетки в ящик стола. Он пристально разглядывал деньги близорукими глазами — не всучили ли ему каких-нибудь полустертых монет? — и предупреждал: «Носить кошелек надо на голое тело и следить, чтобы он, Боже упаси, не раскрылся».

Единственный, кто не боялся, был шамес реб Куне. Он, как и прежде, ходил с фонарем на кладбище, где стоял его дом. За ним следовал Йоше-телок.

Шамесу было нечего бояться.

Ну да, на кладбище и впрямь что-то шуршало и возилось, и огоньки зажигались и гасли. Но реб Куне знал, что это работа не умершей Фейгеле-отступницы, а контрабандиста реб Занвла, его сыновей и гойских парней. Реб Занвл возил товар. Ночью он переправлял через ближнюю границу целые возы австрийских шелков и шерсти и прятал их на кладбище.

Реб Куне теперь зарабатывал хорошие деньги. Реб Занвл хорошо платил ему за каждую ночь, да еще и подарил бутылку австрийского глинтвейна. Шамес хранил деньги в глиняном горшке, который он закопал в землю, рядом с могилой цадика, где никого другого не хоронят, а из бутылки все время отпивал понемногу. Теперь он спал еще крепче обычного, лежа под двумя перинами. Даже перестал заниматься покойниками, переложив эту обязанность на шамеса из молельного дома мясников[120], и храпел себе — уверенно, спокойно, солидно.

И Йоше-телок мог теперь мирно спать на своей печке.

Цивья больше не приходила к нему. Каждую ночь она прокрадывалась к парням, которые зарывали шелка среди могил, прятали шерсть в старых гробницах хасидских ребе.

Как только ходики с тяжелыми гирями начинали хрипло отсчитывать удары, девушка вставала с кровати, быстро одевалась, накидывала на растрепанные волосы рваную шаль и исчезала на несколько часов. Она кралась между могилами, пригибалась, чтобы не задеть нависающие ветки деревьев, и, напрягая зрение и слух, старалась уловить тихий шорох, разглядеть мерцающий огонек зажженной папиросы.

Парни не отгоняли ее, как Йоше-телок. Нет, они давали ей лакомства: жареные гусиные ножки, что они получали от реб Занвла, своего хозяина. Давали ей хлебнуть глинтвейна из солдатской оловянной фляги. Даже дарили подарки: красные шелковые ленты для ее растрепанных волос. А за это они залезали с ней в гробницы цадиков, заваленные мешками шерсти.

— Ты мой жених… — говорила она каждому парню в темноте, не видя даже, с кем разговаривает, — Цивьин жених, хи-хи-хи…

А Йоше лежал на печке и весь горел. Его уши улавливали каждый шорох, каждый скрип, доносившийся снаружи, и поэтому он щипал себя, вонзал ногти себе в тело.

Он читал наизусть тексты из «Зоара».

Глава 16

В конце зимы, сразу после Пурима, в городе вспыхнула эпидемия среди детей.

Началась она за городом, на Песках, где стояли казармы и конюшни донских казаков. Из евреев там жили простые люди: коробейники, военные портные, извозчики, глиновозы да еще хозяин публичного дома для солдат.

У одной женщины, вдовы, которая ходила по казармам с корзиной семечек, на Шушан Пурим[121] заболел ребенок, начал задыхаться. Вдова сняла с ноги чулок, наполнила горячей солью и обвязала им шею сына. Но это не помогло. Женщина, заламывая руки, прибежала в город, к лекарю.

— Реб Шимшон, — закричала она, — спасите моего ненаглядного. Я бедная вдова!

Реб Шимшон неторопливо взял под мышку коробку с банками, медленно надел восьмиклинный картуз с бархатной пуговкой посредине, расчесал на пробор квадратную бородку, каждый волосок которой был жестким, как спица, — и, раздраженный, пошел за женщиной.

— Нашел когда болеть: на Шушан Пурим! — ругался он. — Тащись теперь к нему на Пески.

Женщина не переставая благословляла его:

— Добрый ангел, сокровище вы наше! Куда там доктору Ерецкому, чтоб ему пусто было! В одном вашем ногте знаний больше, чем у него за всю жизнь наберется…

Реб Шимшон смягчился. Ничто так не подкупало лекаря, как речи, в которых его возвеличивали перед его врагом, доктором Ерецким.

— Ну-ну, — довольно пробурчал он, — я спасу вашего ребенка, идемте.

Но он не спас больного. Ребенок закатил глаза и задохнулся у него на руках.

— Та болячка[122], — сказал реб Шимшон, сплюнул и поспешил домой, унося под мышкой коробку с банками.

Мысль о том, что в городе начинается эпидемия и что к Пейсаху она, с Божьей помощью, разгорится вовсю, служила ему утешением после бесполезного похода на Пески и обратно: вдова, убитая горем, забыла заплатить ему пятиалтынный за визит.

Назавтра вдова прибежала в похоронное братство и попросила забрать покойника. Но члены братства были утомлены и пьяны после гулянки, которую они устроили на Шушан Пурим. Всю ночь они кутили, вламывались в дома, хватали лакомства со столов, уносили вино из подвалов — и теперь не хотели разговаривать с вдовой.

— Поздравляю с Пуримом! — прокричал ей мертвецки пьяный казначей похоронного братства. — Будь проклята Зереш[123]…

Она пошла к главе общины. Но тот даже не дослушал ее.

— Хорошенькое дело, — скривился он, — аж на самых Песках! Не ближний свет…

Вдова вернулась домой. Она зашла в угол комнаты, где за простыней все еще висело ее свадебное платье. Сняла с веревки простыню, разрезала и сшила из нее саван для сына. Затем высыпала из корзины семечки и положила в нее ребенка. Плача, она отнесла его на кладбище и дала шамесу реб Куне гульден, чтобы тот похоронил умершего по всем правилам. По дороге домой она остановилась, выпростала тощие руки из черной шали, протянула их в сторону города и прокляла его.

— Содом! — сказала она и погрозила городу кулаками. — Это и тебя коснется. Аукнется вам, злые люди, мое горе, аукнется позор бедной вдовы.

С пустынных песчаных окраин зараза перекинулась на город. Назавтра она уже бушевала на улочках, где жили ремесленники. А вскоре и на рыночной площади, где жили купцы и богачи. По ночам всех будил женский плач.

— Люди добрые, спасите мое золотко!

Поначалу горожане обращались к докторам. Среди ночи с бедных улочек к дому лекаря Шимшона прибегали женщины в ночных капотах, стучали кулаками в его ставни:

— Злодей! Открой!

Зажиточные люди бежали к Ерецкому, польскому доктору. Это был странный, полоумный человек. Он кричал на больных, иногда даже мог залепить оплеуху.

— Живот покажи, негодник, ой вей… — он вставлял в речь еврейские словечки, — черт бы тебя побрал, Мойше…

— Господин доктор! — просили его евреи, стоя с непокрытыми головами. — Ты у нас второй после Бога, профессор. Смилуйся!

Богачи привели казацкого врача, Шалупина-Шалапникова, генерала с бородой до пояса.

— Ничего, голубчик, ни-чего-о-о, — по обыкновению говорил он глубоким басом.

Даже у постели умирающего он не терял своей бодрой хрипотцы.

— Ничего, голубчик, ни-чего-о-о…

Доктора работали: осматривали, прописывали лекарства, потом долго мыли руки в тазиках с теплой водой, с мылом, но толку от них не было.

Эпидемия распространялась все дальше и дальше.

Люди начали обращаться к реб Борехлу, женскому ребе[124].

Целыми днями реб Борехл сидел за работой. Он писал специальные записки-амулеты от заразы. Еще он продавал сушеные коренья в кошельках. Кроме того, у него был заговоренный янтарь, когда-то принадлежавший самому коженицкому магиду, кусочки черного сахара шпольского дедушки[125], нитки с нанизанными волчьими клыками, черные «чертовы пальцы», плетеные пояса, заговоренное масло из Цфата. Глухонемые дочери помогали ему упаковывать коренья, наливать цфатское масло, шить пояса.

Женщины врывались в бесмедреши, распахивали дверцы орн-койдешей и хриплыми от плача голосами кричали святыне:

— Сжалься над моим ребенком! Помилуй мое дитятко!

Набросив на головы платки, чтобы мужчины не видели их лиц, они крутились в бесмедрешах, подходили вплотную к мужчинам и плакали:

— Люди, помолитесь за Лею, дочь Ханы-Двойры! Люди, прочтите псалмы за Симхе-Меера, сына Фейги-Годл…

Мужчины читали псалмы, отцы давали детям новые имена: мальчикам — Хаим, чтобы те долго жили; Алтер, чтобы достигли старости; Зейде, чтобы дожили до того времени, когда станут дедушками. Девочек нарекали: Хая, Алте, Бобе[126]. Некоторым даже давали три имени сразу. Коли на небесах записана злая судьба для одного имени, то уж для второго, третьего не должно быть дурной записи. Если у матери оставался только один сын, тот единственный, кто прочтет по ней кадиш, она одевала его с головы до ног в полотняный наряд. Мальчишки из бедных семей гонялись за сынками богачей, одетыми в белые капоты и шляпы:

— Мертвый ангел! Ешь райские яблочки!

Но матери не хотели снимать со своих единственных сыночков эти наряды. Если на небесах им уготована судьба носить белые одежды — саваны — то пусть носят их при жизни. Может, тогда настоящие саваны им, дай Боже, не понадобятся.

Бедняки оживились. Им больше не давали сахара и прут, только деньги — кто грош, кто алтын, а кто и десять копеек. Каждый вечер, перед тем как запереть бесмедреш, шамес реб Куне согнутым куском проволоки выуживал монеты из закрытых, отяжелевших от милостыни кружек для сбора денег на помощь Земле Израилевой[127]. Свечи он уже не прятал: под бимой не осталось места, столько свечей жертвовали бесмедрешу[128].

— Уж как пошло, — говорил он, — так и не остановишь.

Тем временем эпидемия распространялась все дальше и дальше.

Женщины стали ходить на кладбище.

Склоняясь к гробам, они просили каждого умершего ребенка, чтоб тот побежал и похлопотал за других на небе.

— Беги к пресвятым матерям! — кричали они. — Скажи, что уже довольно…

На могиле каждого цадика зажигали свечи, оставляли записки[129]. На кладбище поставили столы с бумагой, чернильницами и перьями и брали по восемнадцать грошей за каждую записку. Желающих было много, и писцы торопили их:

— Имя ребенка, имя матери, восемнадцать грошей. Скорее, люди ждут!

Бесплодные женщины расстилали вокруг кладбища полотно и, сколько выходило ткани — все отдавали невестам-бесприданницам. Другие скручивали фитили для свечей и тоже клали их вокруг. Так они «закрывали» кладбище, чтобы оно больше не принимало мертвецов. Но им это не удалось.

Эпидемия все усиливалась.

Реб Мейерл, раввин, созвал всех горожан на собрание.

— В Бялогуре поселился грех! — кричал он. — Люди, покайтесь! Может быть, тогда Бог смилостивится. Из-за грехов одного человека может, Боже сохрани, погибнуть множество младенцев…

Людей охватил трепет. Они начали выискивать грешников, шпионить друг за другом. Женщины следили, не собираются ли в субботу у Шимшона-лекаря музыканты и служанки. В городе поговаривали, будто они танцуют там все вместе[130], поэтому женщины все время стояли на страже. Кроме того, в город вызвали хозяина публичного дома на песчаной окраине и приказали ему немедленно выгнать единственную еврейскую девушку, приезжую, которая работала у него вместе с шиксами. Хозяин, осевший здесь солдат с Подола, еврей в русской рубахе навыпуск и широких штанах, стал торговаться[131].

— Ребе, — сказал он, — надо, чтобы у меня работала одна еврейка. Эти свиньи так хотят…

Поскольку ребе упорствовал, хозяин попытался прикрыться богоугодным делом.

— Ребе, — сказал он, — она ведь сирота. Куда она пойдет?

Но раввин рассердился, пригрозил, что не даст ему читать в синагоге кадиш по родителям, если он не выгонит еврейскую бесстыдницу, и тот сдался. Он волновался за кадиш.

Богачи стали допрашивать банщика, кто из женщин реже прочих ходит в микву. Мужья следили, чтобы их жены покрывали головы как положено, чтобы из-под парика не выглядывала ни единая прядь, чтобы не было видно ни одного завитка: ни на шее, ни над ушами. Отцы следили, чтобы у дочерей была закрыта шея, чтобы они не ходили с голыми руками.

Раввин велел сочинить прокламацию. Юноши из бесмедреша, у которых был красивый почерк, написали воззвание стройными, будто печатными, буквами и расклеили на всех стенах синагогального двора, до миквы и богадельни.

«Волей Всевышнего, да славится Его имя, — гласила прокламация, — дошло до нас, что народ Израилев преступил Святой Закон. Женщины, помилуй Боже, носят под париками собственные волосы. И они не покрывают волос на лбу и за ушами, что есть большой грех, ибо это — срам, и всем известно, что такого не должно быть во Израиле. Кроме того, кормящие матери неосмотрительно кормят детей у дверей дома, на глазах у мужчин и юношей, проходящих мимо; они обнажают грудь, что приравнивается к сраму. Девицы же неосмотрительно ходят без рукавов и с обнаженной шеей. Кроме того, они поют, что есть грех, ибо голос женщины и даже голос девицы — это срам, мешающий произносить благословение. Также дошло до нас, что девицы расчесывают волосы в субботу, что равносильно зажиганию огня в субботу. И потому, в великом гневе небес, кара обрушилась на наших младенцев, не повинных ни в каком грехе. Да исчезнет смерть на веки вечные, аминь. И потому мы взываем, стучась в ворота Израилевы: непотребство должно прекратиться. Женщины, а также девицы, должны прикрывать свое тело. Все кровати следует отодвинуть друг от друга на расстояние в локоть, и женщины должны брить голову. Бедных женщин будут, с Божьей помощью, брить за счет общины; бритье будет проходить каждый день, в микве, у банщицы, по предъявлении записки от габая. Также, с помощью Всевышнего, община будет устраивать для бедняков бесплатные омовения в микве. И придет избавление для народа Израилева, и Всевышний скажет злому Сатане: довольно, и исчезнет смерть. Так говорим мы, убитые горем, выводя эти строки дрожащими руками, в тоске и унынии. Изгони из себя срам.

Под сим подписались:

Раввин реб Мейерл и женский ребе, реб Борехл.

Молодой Меир-Юда, сын блаженной памяти великого раввина, мудреца реб Шмуэля-Зеэва, глава святой общины.

Смиренный и ничтожный Борех, сын божественного ангела, пламенного столпа, реб Нисна из Торбина, и внук цадиков, проповедник святой общины.»

Всех евреев города охватил порыв набожности. Женщины натягивали чепцы и парики на уши, заматывались в шали — только глаза да кончик носа выглядывали на свет божий. Юноши после свадьбы не позволяли себе и шуткой переброситься со своими молодыми женами. Даже мальчишки из хедера не пропускали ни слова в молитвах. Ремесленники не пели за работой непристойных песенок, а служанки, идя на речку за водой, не позволяли извозчикам приставать к себе. Но это не помогло.

Эпидемия все усиливалась.

Раввин реб Мейерл вместе с реб Борехлом, женским ребе, снова созвали всех в синагогу и прокляли тех, кто грешен и не сознался в этом. Посреди недели, прочитав слихи, шамес реб Куне зажег большие свечи, как в вечер Йом Кипура перед молитвой «Кол нидрей». Йоше-телок притащил доску для обмывания покойников и поставил ее в углу. Габаи вынули из орн-койдеша свиток Торы. Все собравшиеся надели талесы и китлы[132]. Реб Куне трижды стукнул деревянным молотком о стол для чтения Торы, и раввин стал громко, пылко читать с пергамента:

— «С ведома общины и по решению раввинского суда мы обращаемся к тем, кто грешен, будь то мужчина, женщина, юноша или девица, коренной житель или приезжий, чтобы они сознались в своих грехах перед общиной, ибо великое несчастье постигло наш город, дети мрут как мухи. Из-за грехов одного человека может, Боже сохрани, погибнуть целый город, и нам надо бы, как в давние времена, когда мы жили на своей земле, выйти за городские ворота и сказать: наши руки не запятнаны этой кровью![133] Ибо тот, кто виновен в этом грехе, подобен тому, кто напал на человека в поле и убил его. Безвременно оборванные жизни малых детей взывают к нам. Пока Храм не отстроен, раввинский суд приравнивается к Храму, и нам даны высшие полномочия, поэтому мы стучим в ворота народа Израилева и говорим: будь проклят тот, кто скрывает свои грехи, будь то мужчина, женщина, молодой подмастерье или девица, еще не знавшая мужчины, коренной житель или приезжий, да сгинет его имя и да поразит слабость его чресла, да останется он посмешищем и позором в памяти Израиля, да отнимутся его руки, да ослабеют его ноги, да иссякнет его мужская сила, чтобы он никогда уже не смог произвести потомство. А если это женщина, да лишится она разума, да сгинут ее дети и да станут их имена назиданием для прочих, аминь!»

— Аминь! — с плачем повторили все мужчины и женщины.

— Шофар[134]! — сказал раввин.

Габай, одышливый толстяк, трижды протрубил.

В синагоге наступила гробовая тишина. Никто даже дохнуть не смел. Лишь случайная птица, залетевшая в синагогу сквозь разбитое окно, весело кружилась вокруг золотого льва на орн-койдеше, игралась с его высунутым красным языком и пела. Все глаза напряженно ждали. Все затаили дыхание.

Вдруг с места поднялся сойфер реб Мойше, быстрым шагом поднялся на биму и крикнул:

— Люди, я сознаюсь!

Собравшихся охватил трепет.

— Люди! — восклицал реб Мойше, и его глаза сверкали. — Я преисполнен греха. Виноват с головы до ног…

Он быстро сбежал с бимы, растянулся на пороге и взмолился:

— Люди, топчите меня, клеймите позором, плюйте на меня!

Но никто не двинулся с места. Только раввин вместе с реб Борехлом, женским ребе, быстро подбежали к нему, подняли с порога и сказали:

— Реб Мойше, да помогут нам ваши заслуги, помолитесь за нас!

Женщины кричали со своего балкончика:

— Праведник! Спаси наших детей!

Но и проклятие, наложенное на грешников, не помогло. Шамес по-прежнему тряс на похоронах кружкой для пожертвований и кричал, что милостыня спасает от смерти.

Эпидемия все усиливалась.

Так продолжалось до тех пор, пока за дело не взялся Авиш-мясник; он-то и поймал виновников.

— Проклятие, кара-шмара, — заявил своим собратьям силач Авиш, габай молельного дома мясников, в субботу после молитвы, — такими штуками никого сознаться не заставишь. Давайте-ка мы, мясники, возьмемся за работу. Поищем в городе и, если поймаем кого-то — сделаем из него фарш, не будь я еврей!..

Он целых восемь дней искал, высматривал. Всех женщин, приходивших к нему за мясом, он разглядывал, не спускал с них глаз, пока не поймал.

Вышло это случайно.

Из всех женщин, приходивших в лавку покупать мясо к субботе, последней являлась Цивья, дочь шамеса, с корзиной в руке. У ее отца, Куне, дела шли очень хорошо, и Цивья покупала много мяса, ливера, потрохов и телячьих ножек.

Авиш-мясник приставал к ней, как и ко всем прочим девушкам. Каждый день во время молитвы он давал себе слово, твердо решал, что будет вести себя прилично, набожно, не будет приставать к девушкам, да еще в такое тяжкое время! Но едва он возвращался к своей колоде для разделки туш, как забывал обо всем и не мог удержаться, чтобы не ущипнуть девушку за зад, не потянуться к пышной груди. Его руки сами тянулись туда. Жена мясника, Бейла-Доба, ленивая и сонная женщина, уже не следила за ним. Она сидела в углу и дремала, просыпаясь, только когда девушки вскрикивали:

— Авиш! Да чтоб у тебя руки отсохли!..

Приставал он и к Цивье. Она не сопротивлялась, только смеялась безумным смехом:

— Хи-хи-хи, Авиш дурак, хи-хи-хи.

И вдруг умелые руки мясника что-то нащупали. Нечто такое, что его словно обухом по голове ударило. Его озарила мысль.

— Бейла-Доба! — стал он будить жену, что дремала, прислонившись к колоде. — Бейла-Доба, я нашел! Погляди-ка на дочку нашего Кунеле!

Он прищурил один глаз, а вторым хитро покосился на округлившийся живот девушки.

— Умник! Сам не знаешь, что говоришь, — раздраженно сказала Бейла-Доба, — тебе почудилось!

— Почудилось? — заорал Авиш. — Я тебе покажу, дубина, почудилось мне или нет!

Он шагнул к Цивье и быстро надавил ей на живот обеими руками.

— Мамочки! — вскрикнула девушка, и Авиш сплюнул, глядя на жену.

— Он уже там брыкается, ублюдок. Пощупай, женушка, сама увидишь…

Он тут же выскочил за дверь и принялся звать:

— Бабы, идите сюда, я вам кое-что покажу!

Цивья вырывалась, брыкалась, царапалась, срывала с жен мясников парики, запорошенные перьями, но все было напрасно. Ее силой уложили на колоду, задрали платье, и женщины ощупали ее живот окровавленными от разделки мяса руками.

— Уже, верно, на пятом месяце, — сказали они, — чтоб оно у нее из утробы вытекло, Боже всемогущий!

Одна женщина, которая за неделю до того похоронила ребенка и только-только вышла из дома после семи дней траура, вцепилась в растрепанные волосы девушки и заголосила:

— Вот тебе за моего Хаскеле, который из-за тебя, бесстыжая, лежит в могиле, вот…

Девушка кричала, вопила; наконец она вырвалась и, оставив в лавке корзину с мясом, бегом пустилась домой, на кладбище, но Авиш нагнал ее и схватил.

— Люди, несите ее к раввину, шамесову доченьку! — приказал он мясникам. — Ну, живо!..

Двое мужчин схватили кричащую девушку за руки, двое — за ноги, ловко взвалили на плечи, словно заколотую скотину, и торжественно пронесли через весь базар к дому раввина.

Цивья брыкалась, мычала, как корова. Изо рта у нее шла пена. Платье задралось, обнажив крепкие ноги. Со всех улиц сбегались мужчины, женщины и дети. Женщины побросали недоваренные бульоны и выскочили на улицу с засученными рукавами, с шумовками в руках. Ремесленники повыбегали из своих лачуг в одних талескотнах и подштанниках, кто с ножницами, кто с натянутым на руку голенищем. Водоносы даже не поставили на землю тяжелые ведра. Авиш-мясник шел впереди, как отец невесты или жениха, и выкрикивал своим мощным басом:

— Поймали дочку Куне-шамеса!.. Ведем ее к раввину!..

Мужчины смеялись. Женщины, возбужденные, разгоряченные, со злобными глазами и пылающими щеками, трясли в воздухе костлявыми кулаками:

— Камнями ее побить надо, шлюху, за наших детей! Камнями!..

Глава 17

Раввин реб Мейерл, одетый в красный бархатный халат на вате, хотя было тепло, сидел на судейском стуле над раскрытой книгой, дымил длинной трубкой и вздыхал.

— Ой, Царь наш небесный, — охал он, — сколько же еще нам ждать? Ой, когда уже придет избавление для евреев?

У реб Мейерла было много горестей. Помимо эпидемии, помимо постоянного плача женщин, которые врывались к нему и просили помолиться за их детей, у него было много других печалей. Во-первых, полицейские стали остригать евреям пейсы. Сам император издал указ, запрещающий евреям, кроме раввинов и учителей, носить пейсы, пояса и ермолки. Богачи могли откупиться, а к беднякам цеплялись. Градоначальник приказал полиции строго следить за евреями. Полицейские крутились повсюду и, едва завидев еврея с пейсами, в ермолке или с поясом, тут же хватали его. Стражник на улице срезал один из пейсов ножницами или саблей, заодно отхватывая кусок кожи, ермолки и пояса изымали как вещественные доказательства, а преступника вели в «козу»[135]. Кто мог, платил три рубля. Бедняки сидели в тюрьме три дня.

Евреи придумали выход: они обвязывали щеки носовыми платками, как будто от зубной боли. Но городской голова спохватился и приказал срывать платки со всех, у кого подвязаны щеки.

— Шахер-махер, — смеялись стражники, — давай свои пейсиньки…

Этим утром, еще перед молитвой, раввина вызвали к градоначальнику на суровый разговор.

За день до того реб Мойше-сойфера поймали на улице и отстригли у него один пейс. Ему предстояло написать Имя Всевышнего в свитке Торы, перед этим он сходил в микву и теперь быстро бежал — спешил, чтобы не встретить по пути нееврея или грубого молодчика. Он хотел сразу же после миквы, еще не обсохнув после омовения, взяться за перо. Он ничего не замечал вокруг себя. Раскрытые глаза реб Мойше видели только небесное, и он попал прямиком в руки стражника.

— Тпр-ру-у, папаша, — остановил тот замечтавшегося еврея и загородил ему путь грудью, увешанной медалями. — Пейсы, пояс, ой-вей…

Реб Мойше защищался. Он закрыл пейсы обеими ладонями. Стражник вынул саблю из ножен и примерился к рукам реб Мойше, но тот не отнял ладоней. Он предпочел бы остаться без руки, чем без пейса. Стражник отволок его в «козу», там ему связали руки веревкой, под корень срезали правый пейс и посадили с пьяницами.

В городе началось волнение. Евреи прибежали к городскому голове и стали просить:

— Господин, выпустите его. Он святой человек, раввин, сойфер.

Голова послал за раввином и учинил ему суровый допрос.

— Так кто у нас тут раввин? — бушевал он. — Вы или тот еврей, которого я посадил в кутузку? А?

Реб Мейерл не понимал ни слова из речи гоя. Он знал лишь то, что перед ним надо дрожать от страха. Казенный раввин[136] перевел ему слова градоначальника.

— Передайте ему, — сказал реб Мейерл переводчику, — объясните, что я главный раввин общины, а реб Мойше — сойфер и праведник, это еще больше, чем раввин.

Казенный раввин перевел, но градоначальник не понял.

— Шахер-махер! — закричал он. — Вам меня не обмануть, жидовские жулики! Я ваши штучки знаю…

Евреи не отступились. Двое стали ходить из дома в дом с красным платком, собирая в него деньги, пока не насобирали солидную сумму, и тогда они послали к городскому голове Шимшона-лекаря. Лекарь убедил голову, весьма ловко всучив ему деньги при рукопожатии, когда здоровался, и реб Мойше выпустили. Но реб Мейерл был подавлен, сломлен.

— Ох, горе, горе, — вздыхал он. — Чтобы такая нечестивая рука — и поднялась на такого праведника!

И, как будто этого было мало, пошли разговоры о том, что гои собираются, Боже сохрани, открыть школы для еврейских детей — оторвать детей от святой Торы и учить их русскому языку и всякому богохульству. Так сказал казенный раввин, а он прочел об этом в газетах. Должно быть, указ самого императора.

Реб Мейерл знал, что евреи не молчат, что цадики, богачи и почтенные обыватели закладывают свое имущество, что из Варшавы едут богатые и знатные люди — собирают деньги, чтобы отменить указ. Евреи уже собрали сто тысяч рублей. Эти деньги отвезут в Петербург и отдадут самому министру, приближенному царя, только бы он не обращал евреев в чужую веру. Он знал также, что евреи, с Божьей помощью, будут поститься, читать молитвы, просить Всевышнего. Не раз издавались указы против евреев. Евреев уже когда-то хотели онемечить. Хотели, Боже сохрани, сделать из них крестьян, дать им землю, чтобы они работали на ней, как гои, рассеять их по деревням, чтобы они не могли учить святую Тору и научились от гоев дурному. Было и много других злых указов. Но евреи не молчали, они постились, читали псалмы, платили деньги, и Всевышний смилостивился над своим народом. Евреи спаслись. Они остались евреями.

Но с другой стороны, говорят, что евреи-грешники сами хлопочут о том, чтоб вышли эти указы. Сами евреи, о Господи, просят больших людей в Петербурге, чтобы те открыли школы. Они добились у гоев, чтобы еврейских детей забирали в армию, где им приходится есть трефное и работать в субботу. Теперь они хотят, чтобы евреям не давали носить пейсы, пояса, ермолки. Хотят обратить их в чужую веру, Боже сохрани, как когда-то саддукеи[137], да сотрутся их имена. Здесь, в изгнании, евреи — чужие среди гоев, но еще более чужие они среди евреев.

«Настали времена Мессии, — мелькнуло у него в голове. — Хуже уже быть не может, значит, Мессия должен скоро прийти. Есть и другие приметы его прихода».

Как раз на днях реб Мейерл нашел в религиозном сочинении несколько слов, указывавших на то, что в этом году придет Мессия. Он показал их нескольким ученым людям, и те увидели все ясно, как на ладони. К тому же он нашел мидраш, где сказано, что, когда Яван будет воевать с Исмаилом[138], тогда придет избавление для еврейского народа, а в микве он услышал, что Россия вот-вот начнет войну с Турцией.

— Это же очевидно, — бормотал он себе под нос.

На мгновение ему в голову даже закралась богохульная мысль. С тех самых пор, как реб Мейерл научился размышлять, он находил в религиозных книгах знаки, намеки, указания на каждый год. И на каждую новую войну находились мидраши, которые ясно указывали, что Мессия грядет. И однако же евреи, бедные, все еще в изгнании. Такому праведнику, как реб Мойше-сойфер, отрезают пейс.

Но эта мысль лишь на один короткий миг блеснула в его сознании. Раввин тут же почувствовал себя грешником. Он понял, что это работа Сатаны, и стал гнать от себя дурную мысль. Еврей должен верить — вколачивал он себе в голову, — верить каждый день, каждый час, каждую минуту, каждый миг, что он доживет до того времени, когда услышит шофар Мессии. «Надо учиться у деда, Ямпольского раввина», — размышлял реб Мейерл. Дед всегда был настолько готов к приходу Мессии, что спал в одежде, снимая лишь халат. Сколько бы бабушка ни упрашивала его снять хотя бы чулки, он не соглашался. «Если придет Мессия, — говорил он, — не будем же мы искать чулки».

Реб Мейерл взбодрился, укрепился в вере, и печаль стала отступать от него, и уныние прошло. Он больше не видел перед собой злых указов, гоя в эполетах, который кричал на него и перед которым он стоял покорный, как слуга. Он не видел горестей, что сыпались со всех сторон на праведных и добродетельных людей. В его старых, поросших волосами ушах что-то зазвучало, послышался глас шофара, разносящийся по всей земле, от края до края.

У реб Мейерла не было ясного представления о том, как придет Мессия. Из разных мудрых книг, что ему запомнились, он знал различные знаки. Некоторые книги утверждали, что приход Мессии будет бурным, грозным. Перед этим несколько дней будет греметь гром и сверкать молния, ужас охватит всех живых существ, и только тогда раздастся глас с небес, несущий весть. В других было написано, что Мессия явится совсем тихо, пока евреи будут торговать да кочевать, — приедет верхом на белом ослике, как бедняк, без шума, без особых знаков. Но реб Мейерл знал: как бы он ни явился, жить станет хорошо, чудо как хорошо, особенно ученым людям и цадикам.

Конечно, он знал, что невежественные люди представляют себе времена Мессии очень просто, обыденно: все будут есть мясо Шор а-Бора и Левиафана[139], пить вино, а гои станут их рабами и слугами. От этой мысли реб Мейерл улыбнулся в свою реденькую седую бородку — улыбнулся помыслам простых людей, их суетным представлениям. «Может быть, — пришло ему в голову, — все эти удовольствия как раз для простого люда, для ремесленников, ибо что они понимают, бедняги? А для ученых людей суть не в этом. Не ради еды, питья и разгула мы так долго ждем Мессию. Должно быть что-то еще, что-то совсем другое».

Он ясно увидел, как это будет. Вся картина встала у него перед глазами. Он увидел мир, светящийся таким светом, который человек и представить себе не может, светом, что сам Бог прятал до этой поры. Вокруг столов сидят цадики, мудрецы, великие люди. Каждому выделено место, подобающее его великой добродетели и учености. Святые праотцы сидят отдельно. Также и Моисей, и Аарон, и все цари, пророки и таннаи. Во главе стола сидит Господь, сам Всевышний, и беседует с цадиками, изучающими Писание.

Реб Мейерл знает: Тора огромна и полна тайн. В каждом слове, в каждой букве, даже в каждой крохотной точке сокрыты великие премудрости и тайны. Конечно, затем и родилось на свет так много праведников и мудрецов, чтобы их ясные головы, светлые умы разгадали множество загадок, сокрытых в Торе. Вот уже тысячи лет евреи сидят, и учатся, и хотят разгадать Господню Тору. Ай, ай, сколько в мире книг. Даже сам он, реб Мейерл, думает о себе раввин, — он, который в сравнении с великими людьми не более чем червяк, мальчишка, — все же сделал свое дело, написал несколько книг, чтобы своим невеликим умом помочь людям понять слова святой Торы. Может быть, за это, размышляет раввин, он тоже удостоится чести сидеть за столом, хотя бы последним, с краю, но все-таки сидеть. Ведь Всевышний любит всех, кто изучает Его святую Тору. Но он знает и то, что, сколько бы мудрецы и великие люди ни трудились над святой Торой, сколько бы ни разъясняли, все по-прежнему неясно, люди по-прежнему ничего не знают. И как же велика будет радость людская, когда сам Всевышний, для которого нет никаких тайн, никаких неясностей, откроет своим праведникам все глубины, все тайны, что они не могли постичь.

Огромная радость охватила реб Мейерла, согрела его старые кости.

— Ани маймен, я верую, — с жаром сказал он, — верую в приход Мессии. И хоть он и задерживается, я жду его каждый день, каждый час, каждую минуту и даже каждый миг[140].

Реб Мейерл поднял взгляд к потолку. Его глаза различили свет сквозь низкие прокопченные балки. В его старых ушах задрожал гул. Звук подступал, становился все ближе и ближе. Он услышал крики, свист, голоса людей, целой толпы — и у него похолодело сердце. Он ждал… Звук стал отчетливее, теперь он различал шаги, шаги множества ног… Вдруг дверь распахнулась и вошла вся его община.

— Ребе! — закричали веселые голоса. — Ребе!

Реб Мейерл так и подскочил на месте.

«Пришел!» — мысль молнией озарила его голову, все его тщедушное тело, которое еще с детства, с тех самых пор, как он научился размышлять, непрестанно ждало, каждый день, час и миг ждало, когда евреям будет даровано освобождение.

Но тут в комнате раздался грохот. Четверо мясников сбросили с плеч человека — плачущую женщину. Авиш-мясник прогудел своим густым басом:

— Ребе, я ее поймал!.. Дочку шамеса! Вот она, шлюха…

Реб Мейерл был так потрясен, что схватился за свой судейский стул, чтобы не упасть.

— Кто ты? — в испуге спросил он мясника.

Он не узнал Авиша, который почти каждый день приносил ему потроха — спросить, нет ли в них трефного изъяна.

Глава 18

Цивья, дочь шамеса, лежала на полу в комнате суда, возле двери, и не хотела вставать. Как мужчины сбросили ее с плеч, так она и лежала.

— Вставай, нахалка! — кричали люди. — Нельзя валяться на полу в суде!

Цивья не слушала их, она лежала и выла в голос.

Авиш-мясник попытался было силком поставить ее на ноги. Но раввин, реб Мейерл, не позволил ему.

— Силой не надо, — сказал он.

Раввин попытался поговорить с ней по-хорошему.

— Ну-ну, — обратился он к девушке, глядя в сторону, чтобы не видеть ее, — вставай. Не годится человеку лежать как животное…

Она не отвечала и не двигалась с места.

К ней подошла ребецн.

— Ты что, девушка, — сказала она, — совсем, что ли, стыд потеряла? Здесь мужчины. Вставай!

Цивья не ответила.

Ребецн сняла с себя широкий фартук и накрыла им полуобнаженные ноги девушки.

— Она слабоумная, бедняжка, — объяснил раввин и не позволил никому обижать ее. — Тихо! — шикнул он на тех, кто плевал в Цивью и ругался. — Еврею нельзя ругаться, Боже сохрани!

Реб Мейерл велел сходить за ее отцом. А пока, в ожидании реб Куне, он стал расспрашивать лежащую девушку.

— Скажи мне, дочь Куне, — заговорил он, — ты признаешься в том, что о тебе говорят: будто ты, не про нас будь сказано, согрешила, впала в блуд?

Девушка посмотрела на него и не промолвила ни слова.

— Молчишь! — сказал раввин. — Не отрицаешь. Значит, признаешься. Раз так, скажи перед лицом суда, с кем ты согрешила?

Девушка лежала неподвижно.

— Не бойся, — сказал раввин. — Ты в моем доме, я не дам тебя в обиду. Скажи, ты сделала это умышленно, по собственной воле, или, может быть, тебя принудили, взяли силой, против твоей воли?

Девушка посмотрела на него широко раскрытыми глазами и промолчала.

— Если на тебя напали, — нараспев увещевал раввин на мотив, на который читают Тору, — и ты звала, но твоего голоса никто не слышал, то ты невиновна, ибо пострадала, будучи взята силой. Так говорит святая Тора. Если мужчина повстречал девицу в поле и лег с ней, не делай ничего девице, ибо это — как если бы человек восстал против друга своего и убил его; ибо в поле он повстречал ее, и она кричала, и не было никого, кто помог бы ей[141].

Девушка выслушала все это, как занятную историю из книжки, и ничего не сказала.

— Даже если на тебя не нападали, — сказал раввин, — а просто уговорили, и ты поддалась на уговоры, ты должна назвать суду имя того, кто тебя уговорил, и его вызовут и будут судить согласно святой Торе. Если он холост, его обяжут жениться на тебе, чтобы ты, Боже сохрани, не принесла в общину незаконнорожденного. Если он женат, его обяжут выплатить штраф вам с отцом за твой позор и горе и покаяться в этом великом грехе.

Девушка смотрела на него немигающими глазами. С ней впервые вели такой серьезный, странный разговор. Ей это нравилось.

Реб Мейерл нахмурил высокий лоб.

— Даже если, — продолжал он, — тебя не уговаривали, а ты сама, по собственной воле — не дай Бог такого детям Израилевым — согрешила, то есть поддалась дурному побуждению, все равно ты должна назвать имя виновника, будь то холостой или женатый человек, юноша или старик, местный или приезжий; и в этом случае суд также вызовет его и заставит либо жениться, либо выплатить штраф. Говори! Но говори только чистую правду, ибо ты предстала перед судом, а это равносильно тому, как если бы ты предстала перед Всевышним.

Девушка не ответила.

— Может быть, тебе стыдно сознаться при всех? — спросил реб Мейерл. — Ты можешь зайти в отдельную комнату. Или я прикажу всем выйти, останусь только я и еще один человек, как того требует закон, — и мы выслушаем тебя.

Девушка не шелохнулась.

У реб Мейерла на лбу выступил пот. Он несколько раз вытер лицо большим носовым платком и перешел от законов к человечности.

— Слушай, — сказал он, не зная, как к ней обращаться, — множество малых детей погибло из-за тебя и того, с кем ты предавалась блуду. Суд должен знать, чтобы очистить город от зла, чтобы прекратить кару небесную. Речь идет о людских жизнях.

Девушка выслушала все это так же молчаливо, как и его предыдущие речи.

— Может быть, ты боишься, — спросил раввин, — потому что тот, кто согрешил с тобой, богач, или знатный человек, или он дал тебе денег, или он важная персона? Тебе нечего бояться, ведь перед судом все равны: и бедный, и богатый, и важная персона, и тот, кто свежует туши. Откройся, сознайся в грехе и назови имя виновника, и да прекратится кара над неповинными душами, малыми детьми, которые не совершали никакого греха.

Девушка лишь шмыгнула носом.

Собравшиеся потеряли терпение.

— Нахалка! — закричали они и замахнулись на нее. — С тобой разговаривает раввин!

Авиш-мясник не утерпел.

— Ребе, — стал упрашивать он, — дорогой, позвольте мне, уж я ее разговорю. Она у меня мигом заговорит!

Но реб Мейерл не позволил Авишу поднять на нее руку. Вместо этого он сам перешел к суровым, резким речам.

— Не думай, — предостерег он девушку, — что община будет молчать! Тебя станут преследовать, гнать отовсюду как прелюбодейку. Твой ребенок будет незаконнорожденным. Святая Тора гласит, что такому человеку нельзя приходить в общину. Никто не захочет с ним породниться. И тебя никто не возьмет в жены. Ты станешь всеобщим посмешищем и навлечешь проклятие на дом отца. А твой отец может потерять место шамеса, поскольку прегрешения детей распространяются и на родителей. Но если ты сознаешься и назовешь виновника, его заставят жениться на тебе, и тогда с тебя и с твоего рода будет снят позор. Суд желает тебе добра. Отвечай!

Девушка смотрела на него застывшим взглядом.

Авиш-мясник больше не мог сдерживаться. Не спросив разрешения у ребе, он наклонился к девушке, силой поднял ее с пола и отвесил ей две оплеухи.

— Отвечай, шлюха, когда с тобой ребе разговаривает!..

От Авишевых оплеух Цивья рухнула на пол и разрыдалась. Она дрыгала ногами, лежа у всех на виду с задранным подолом. Раввин бранил Авиша, но никто не слышал его слабого голоса, затерявшегося во всеобщем галдеже. Оплеухи Авиша имели у собравшихся больший успех, чем речи раввина.

— Убить ее надо, — кричали люди, — шкуру живьем содрать!..

Девушку разорвали бы в клочья, если бы не ее отец, реб Куне. Он вошел в комнату суда с фонарем в одной руке и толстой палкой — в другой; вошел не смиренно, не с опущенной головой, а уверенно, выпрямившись во весь рост. Вместо того чтобы выслушивать упреки, он сам начал кричать на всех.

— Это что еще за сборище? — принялся он наводить порядок.

Реб Куне вел себя не как отец грешницы, которую только что схватили, а просто как шамес, который должен поддерживать порядок при раввине.

— Вон из суда! Вон! — закричал он.

Люди были так ошеломлены, что потеряли дар речи. Они не верили своим ушам. У каждого язык прилип к гортани.

Затем он подошел к дочери. Он поднял ее с пола, закутал шалью ее растрепанную голову и твердым шагом, как будто вел Цивью к хупе, сметая всех с пути, подвел дочь к раввину и неторопливо заговорил.

— Что с нее взять, с сироты? — сказал он раввину. — Бедняжка слабоумная, калека — совсем ума нет. Пусть лучше за телка возьмутся, это из-за него, безбожника, она попала в беду.

Высокий лоб раввина превратился в сплошную сеть морщин.

— Какого телка? — не понял он. — Что ты говоришь, Куне?

— Да нашего же, да сотрется его имя, — бушевал Куне. — Это все Йоше, мой помощник. Вот как он мне отплатил за мою доброту, за то, что я взял его, нищего, к себе в дом, дал крышу над головой!

— Йоше? — удивились люди. — Псалмопевец? Этот… этот… телок?

— Он уже не телок, — закричал Авиш-мясник, — а настоящий бык, не будь я еврей!.. Ха-ха!

Реб Мейерл одновременно побледнел и потемнел лицом, став точь-в-точь как стены в комнате суда, которую община уже давно не белила. Ох, ох, что Сатана натворил в его Бялогуре! Танцевал под самым его носом, а он, пастырь своей общины, ничего не видел. Поймали шамесову дочь, которая согрешила с помощником шамеса. И где согрешила? Прямо на кладбище! Ой, беда, беда, как же евреи погрязли в грехе! Ой, беда!

Он поднялся с жесткого стула и сурово приказал:

— Куне, иди и приведи его. Пусть немедленно явится в суд!

Но в этом не было нужды. Еще до приказа ребе за дело взялся Авиш со своими мясниками. Он стрелой помчался в бесмедреш. Следом побежали его парни.

— Вот так телок, — кричал он на всю улицу, — это же бык, не будь я еврей!..

Йоше-телок сидел в бесмедреше.

Во всем городе он один не знал о дочке шамеса, которую поймал Авиш. Он видел, что люди бегут, разговаривают, смеются, бранятся, но сам ни о чем не спрашивал, не вмешивался. Как всегда, он держался особняком, в стороне от всех, и знать не знал ничего, кроме своей работы в бесмедреше, выпавших из книг страниц, которые он относил на чердак, псалмов, стука в ставни, когда на рассвете он созывал людей на службу, и кладбища, куда он каждую ночь уходил спать и читать полуночную молитву. Ни о чем другом он не слышал, не спрашивал, не разговаривал. Он вообще почти ни с кем не говорил, лишь отвечал, когда его спрашивали, — отвечал коротко, большей частью односложно: «да» или «нет».

Вот и сейчас, когда весь город бурлил, он сидел в бесмедреше. Натаскав воды, ровно расставив книги, подобрав и отнеся на чердак вырванный из книги листок, Йоше уселся у порога и стал читать псалмы. В бесмедреше было тихо, все выбежали на шум, и он теперь мог побыть в покое. Никто не приставал к нему, никто не издевался. Он в тысячный раз читал псалмы наизусть, один за другим, с глубоким чувством произносил слово за словом. И вдруг тяжелые, обитые железом двери распахнулись, и не успел Йоше оглянуться, как его уже держали руки — крепкие, сильные руки, сжавшие его, словно клещи.

— Вот он, телок! — со смехом закричали голоса. — Хватайте его!

Юноша уставился на людей полными удивления черными глазами. Но сказать ничего не сказал. Во время чтения псалмов он не прерывался на разговоры. Лишь таращил глаза, которые сделались вдвое больше. Он думал, что это шутка, что над ним издеваются, как это часто делали парни из бесмедреша. Те не раз хватали Йоше, брали в заложники: укладывали на стол и пороли. Они постоянно мучили его. Но такой крепкой хваткой Йоше еще никогда не держали. Он почувствовал на себе чужие руки, увидел чужие лица — незнакомые, разгоряченные, и взмолился, как немой:

— Ну… а… — сказал он. — Ну…

Они не отпустили его, наоборот, один парень снял со штанов солдатский ремень и связал ему руки за спиной. Юноша почувствовал страх и начал защищаться.

— Ай! — крикнул он. — Молитву прервали…

Он думал, что это на них подействует. Но его слова лишь вызвали громкий хохот.

— Вы только послушайте нашего дурачка! — смеялись парни. — Ему, видите ли, нельзя разговаривать, праведнику нашему! С Цивьей тебе тоже нельзя было разговаривать?..

— Никакой он не телок, — гнул свое Авиш, — бык он, не будь я еврей…

Йоше не понимал всех этих разговоров, не знал, как они связаны с ним, но чувствовал, что дело принимает опасный оборот, что это уже не шутка. Слишком много ненависти и злобы было в глазах парней. Он забыл о псалмах и стал кричать:

— Спасите!

Но тут Авиш-мясник так ударил его кулаком в лицо, что кровь потекла у него из носа и изо рта. Завитки черной бородки сразу же слиплись в красные косички. У него потемнело в глазах. Он потерял дар речи. Точно так же Авиш утихомиривал скотину на бойне, если та слишком брыкалась перед убоем: одного удара его кулака в челюсть было довольно.

— За руки, за ноги, — приказал Авиш, — хватайте быка!

Они схватили Йоше и взвалили на плечи так же, как до того — девушку. С безвольно повисшими ногами и руками, с кровью, капающей из носа и рта, он был и впрямь похож на заколотого телка, которого мясники несут с бойни в лавку. Шапочка соскользнула с его головы. Кудрявые волосы, черные как смоль, горели в лучах закатного солнца.

— Поймали, — возвещал Авиш-мясник мощным басом, — поймали Цивьиного быка… несем его к раввину…

За ними бежали мужчины, женщины, дети. Мужчины плевали в Йоше, мальчишки бросали камни, а женщины потрясали кулаками.

— Камнями его забить надо, безбожника, за наших детей! В порошок стереть!

Позади в больших отцовских сапогах бежал мальчик из талмуд торы[142], сын бедняка, и нес Йошину перепачканную бархатную шапочку.

Глава 19

Несколько часов бялогурский раввинский суд допрашивал Йоше и ничего не мог от него добиться.

Суд состоял из трех человек. Посредине сидел раввин, по правую руку от него — даен[143] реб Шахне, вспыльчивый человек с курносым красным носом; он без конца сморкался в большой красный носовой платок. По левую руку от раввина сидел реб Тевл, торговец лесом; он умел разрешать религиозные вопросы, но не хотел принимать на себя раввинские обязанности. На двух длинных скамьях расселись почтенные горожане и богачи. У стен, у печи жались ремесленники и бедняки. К дверям и окнам прильнули женщины, водоносы и дети.

Суд начал раввин — как всегда, по-доброму.

Как только в комнату внесли Йоше-телка, раввин побледнел.

— Фу! Кровь?! — закричал он. — Это не по-людски, видеть не могу, фу!

Он взял окровавленного Йоше за рукав, отвел в прихожую, где стояла бочка с водой, и сам полил ему на руки из медного ковша.

— Ой, беда, беда, — охал он, отворачиваясь.

От запаха человеческой крови раввину становилось дурно. Он не мог даже смотреть на кровь. Когда юноша вытер лицо полой капоты, реб Мейерл от слабости велел усадить себя на скамью. Йоше остался стоять.

— Йоше, — сказал раввин, — ты предстал перед судом и должен отвечать, когда тебя спрашивают. Я спрашиваю, правду ли говорит реб Куне или же ты чист от греха?

— Не знаю, — ответил тот.

— Как это не знаешь? — переспросил удивленный ребе. — Ты же должен знать правду!

— Я не знаю правды, — тихо сказал Йоше.

Реб Мейерл сдвинул на затылок облезлую шляпу.

— Йоше, — сказал он, — шамес реб Куне обвиняет тебя в тяжком грехе. Если ты чувствуешь, что чист от греха, то должен открыться нам, восстановить свое доброе имя. Если будешь молчать, навредишь сам себе. Святая Тора говорит: промолчать — значит сознаться. Ты знаешь об этом?

— Да.

— А раз так, что ты скажешь на обвинение шамеса реб Куне?

— Ничего.

Реб Мейерлу вдруг стало жарко. Он плохо знал Йоше, только иногда видел в бесмедреше, как тот сидит на пороге и читает псалмы. Поэтому теперь он пристально разглядывал его. Юноша смотрел на реб Мейерла, не сводя с него черных как уголь глаз, и раввину стало не по себе от взгляда Йоше-телка, что-то неясное было в этом городском дурачке. Он даже испугался Йоше и его ответов.

— Кто ты? — вдруг спросил он.

— Не знаю, — ответил Йоше.

Все собравшиеся расхохотались. Реб Мейерлу стало еще жарче.

— Ничего не понимаю, — пробормотал он себе под нос и замолк.

Видя, что у раввина ничего не выходит, реб Тевл, торговец лесом, сам приступил к допросу — обстоятельно, по-купечески.

— Люди, имейте уважение к суду! Тихо! — Он постучал по столу и начал расспрашивать подсудимого: — Скажи-ка мне, Йоше, откуда ты?

— Отовсюду.

— Зачем ты пришел в наш город?

— Не знаю.

— Чего тебе здесь нужно?

— Ничего.

— Кто ты? Сирота? Или у тебя есть родители? Холостяк или вдовец, не про нас будь сказано? Разведенный человек или, может, у тебя где-то есть жена?

— Я камень, — ответил Йоше.

Люди захохотали еще громче. Реб Тевл даже не пытался сдерживаться.

— Телок, как есть телок, — вслух сказал он, — что с ним разговаривать?

Реб Шахне звучно высморкался, прочистил нос со злым трубным звуком, не предвещавшим ничего хорошего, и сразу же приступил к допросу — сурово, со злостью.

— Отвечай, Йоше, — выкрикнул он, — отрицаешь ли ты перед судом, что ночевал в доме у шамеса реб Куне?

— Нет, — тихо сказал Йоше.

— Отрицаешь ли ты перед судом, что знал его дочь, называемую Цивьей?

— Нет.

Нос даена покраснел еще сильнее от удовольствия, что он, реб Шахне, выводит дело из тупика. Он прочистил нос и повел допрос еще суровей, еще злей.

— Йоше, — сказал он, — Тору ты не изучаешь, но ведь читать на древнееврейском умеешь. Ты знаешь из книг, что мужчине нельзя оставаться наедине с женщиной, даже с девицей?

— Да.

— А если знаешь, так почему оставался?

— Не знаю.

— Значит, Куне-шамес может подозревать тебя?

— Да.

— Сам говоришь, что тебя можно подозревать. Значит, надо понимать, ты сознаешься.

— Не знаю.

Реб Шахне пришел в такую ярость, что чуть не оторвал себе красный нос платком.

— Вражье семя! — закричал он. — Отвечай прямо, а не то я тебя в порошок сотру!

Он поднялся с места и засучил рукава, обнажив волосатые руки. Ему хотелось надавать Йоше оплеух. Раввин вовремя успел схватить его за руку.

— Только без гнева, даен. Боже сохрани!

Реб Шахне сел на место и начал расспрос на другой лад.

— Скажи-ка, Йоше, — он старался говорить спокойно, — сколько тебе лет?

— Не знаю.

— То есть ты хочешь сказать, что не помнишь. Ну ладно. Но ты ведь не мальчик, а мужчина с бородой. Почему у тебя нет жены?

— Не знаю.

— Может быть, ты больной человек, упаси нас Боже, калека?

— Нет.

— То есть ты здоровый мужчина, как и все? Со всеми человеческими нуждами?

— Да.

— Почему же ты не взял себе жену, как все? Почему не сказал общине, чтобы тебе подыскали бедную сироту?

— Не знаю.

— Ты что, сильнее, чем веление плоти?

— Нет.

— Значит, ты сознаешься, что Цивья забеременела от тебя?

— Нет.

Реб Шахне схватился за свои растрепанные пейсы.

— Я его в порошок сотру! — завопил он. — Негодяй!

Реб Мейерл успокаивал его, но тот не слушал.

— Йоше! — закричал реб Шахне. — Суду известно, что дочь Куне ни с кем не имела никаких дел, никаких сношений. Сознайся, если не хочешь, чтобы тебя преследовали.

Тот молчал.

— Йоше! — предупредил его даен, — если ты сознаешься, суд просто наложит на тебя покаяние и, даст Бог, поженит вас с дочерью Куне. Община даже соберет немного денег, чтобы ты смог открыть торговлю и зарабатывать на пропитание жене. Ты покаешься, получишь прощение и даже через сто двадцать лет займешь место шамеса. Быть может, ты станешь могильщиком. Если же будешь упорствовать, тебя свяжут и высекут у всех на глазах во дворе синагоги.

Йоше молчал.

Реб Шахне погрозил ему волосатым пальцем — длинным, тонким пальцем, которым он пробовал ножи городских резников и для этого отрастил огромный ноготь.

— Не думай, наглец, что мы с тобой тут шутки шутим! Мы отдадим тебя гоям, они свяжут тебя, закуют в цепи и сошлют в Сибирь. Греховодников сам Бог велел отдавать гоям.

Йоше молчал.

Реб Шахне прибегнул к последнему средству:

— Йоше, тебя отдадут в солдаты!

Но и на это Йоше ничего не ответил.

Усталый даен уселся на стул.

— Люди, — сказал реб Шахне, — он меня утомил. Дайте мне немного прийти в себя.

Авиш-мясник начал тяжело сопеть. В горле у него клокотало, как у разъяренного пса, которого удерживает хозяин.

— Ребе, дорогой, — упрашивал он, — отдайте его мне, уж я из него выбью правду.

Люди были заодно с Авишем. Они хотели крови, крови виновника, навлекшего несчастье на город.

— В порошок его сотрем! — гремели мужские голоса.

— За наших птенчиков! — присоединялись к ним визгливые женские голоса по ту стороны двери.

Но раввин не позволил им.

— Куне, — сказал он шамесу, — приведи свою дочь. Может быть, она что-нибудь скажет в лицо обвиняемому.

Реб Мейерл сам не особо верил, что сможет чего-то добиться от полунемой девушки. Он уже достаточно с ней намучился в начале, когда ее привели. Собравшиеся тоже не ожидали ничего услышать.

— Нашел с кем говорить! — бормотали они друг другу.

Но все вышло совсем иначе. Дочь Куне было не узнать. Если прежде Цивья ничего не желала отвечать и только таращилась застывшим взглядом, то теперь она делала все, что говорил ей отец. Ей было довольно одного его взгляда.

— Пойдем, Цивья, — спокойно, но твердо сказал он, — тебя зовет раввин.

Цивья, держась за краешек отцовского рукава, подошла к столу.

— Прикрой волосы, — наставительно сказал отец, — нельзя стоять перед раввином в таком виде.

Она натянула повыше сползшую шаль.

— Цивья, раввин хочет задать тебе вопрос, — продолжал наставлять отец, — его бояться не надо. Раввин, чтоб он был здоров, тебя не обидит. Ты должна ему отвечать, слышишь, Цивья?

— Угу… отвечать… — повторила она и закивала головой.

Поначалу раввин расспрашивал ее, как ребенка.

— Скажи, — обратился он к девушке, показывая пальцем на Йоше, — ты знаешь этого человека?

— Хи-хи, — засмеялась она, — да…

— Как его зовут?

— Йоше-телок, — сказала девушка так весело, как будто с ней ничего не произошло.

— Нельзя так называть человека, — поправил ее раввин, — его зовут Йоше.

— Хи-хи, Йоше, — повторила она.

Раввин просиял.

— Она разговаривает как разумный человек, — сказал он обоим судьям.

Теперь он перешел к более трудным вопросам.

— Скажи-ка, — реб Мейерл заколебался, не зная, как ее назвать: он никогда не обращался к женщинам по имени, — этот юноша, Йоше, когда-нибудь оставался с тобой наедине?

Девушка захихикала, но отец сердито взглянул на нее.

— Цивья, не смейся! — приказал он. — Раввин спрашивает, оставался ли Йоше с тобой наедине. Он ведь оставался, когда я посреди ночи уходил к покойнику.

— Да, оставался, — повторила девушка.

— Он с тобой любезничал? — осведомился реб Мейерл.

Девушка не поняла. Она заткнула рот концом шали, чтобы не засмеяться. Раввин стал искать другое слово, чтобы выразить свою мысль.

— Я имею в виду, — сказал он, — он позволял себе вольности? Брал тебя за руку? Говорил ласковые слова? Обещал жениться?

Девушка прыснула. Как тогда, в начале зимы, на печи в доме шамеса, она стала придвигаться к Йоше. Она прижималась к нему пышной грудью, которая теперь стала вдвое больше, и хихикала.

— Хи-хи-хи, эй ты, Йоше… жених… Цивьи… хи-хи-хи.

Комната загудела, словно улей, когда из него достают мед.

— Ай, ай, — вскрикивали люди, — ты слышал?..

Всем все стало ясно, даже реб Мейерлу.

Он лишь хотел услышать главное, хотя уже не сомневался в том, что случилось на самом деле.

— Дочь Куне, — он вдруг обратился к ней по имени отца, как к почтенной женщине, — произошло ли между вами то, что пристало мужу и жене? Скажи суду.

Девушка не поняла.

Реб Мейерл нашел другое слово:

— У вас было соитие?

Девушка не поняла.

Реб Мейерл, очень сконфуженный, несколько раз снял и надел свою облезлую шляпу, ища слово, которое девушка поняла бы. Он покраснел. По его старым костям растекся жар, и от великого замешательства реб Мейерл сказал самыми простыми словами, как в Торе.

— Он лежал с тобой? — спросил раввин.

— Хи-хи-хи! — залилась девушка.

Но Куне-шамес стукнул по столу.

— Цивья! — окликнул он ее голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

И смех ее резко оборвался.

— Хи-хи, он спал, — сказала она, — Йоше-телок меня спал… хи-хи, на печке…

В комнате поднялся оглушительный галдеж. Сколько реб Шахне ни стучал по столу, все было без толку. Снова послышался возглас Авиша-мясника:

— Вот так телок! Это же бык, не будь я еврей…

Собравшиеся снова хотели избить Йоше, и снова реб Мейерл не позволил им.

— Люди! — воскликнул он. — Идите себе спокойно по домам! Теперь суд, с помощью Всевышнего, все сделает сам и сообщит городу свое решение.

Но никому не хотелось уходить. Больше всех упирался Авиш.

— Ребе! — суетился он. — Я забьюсь в уголок, сяду за печкой, меня даже не видно будет…

Но раввин не позволил ему остаться. Даже Куне-шамесу он велел идти домой вместе с дочерью. Люди, недовольные приказом, покинули комнату суда.

Как только все ушли, реб Мейерл взобрался по лестнице, приставленной к книжным полкам, с таким проворством, будто был вовсе не стариком, а молодым парнем. Он в два счета вытащил охапку огромных запыленных растрепанных книг в кожаных переплетах и вместе с двумя другими членами суда всю ночь корпел и мудрил над ними.

Нелегко пришлось реб Мейерлу и двоим его помощникам, сидевшим над большими книгами.

Что Йоше-телок виновен — это было ясно даже реб Мейерлу, а двоим другим судьям и подавно, но не было никаких свидетелей, которые видели бы произошедшее. А по закону нужны свидетели, которые бы присутствовали при этом. С другой стороны, сирота ведь ясно сказала все перед судом. Правда, на девушку нельзя всецело полагаться, поскольку она — причастное лицо, а причастному лицу верить нельзя. Но она ведь дурочка. Можно допустить, что она говорит чистую правду. Если бы он хоть отрицал обвинение! Но он ничего не отрицает. Он говорит недомолвками, не отвечает как следует.

Если бы речь шла о мужней жене, если бы имелось хоть малейшее подозрение, что у нее где-то есть муж, дело было бы куда труднее. Но здесь речь шла о девушке. Однако насчет Йоше нельзя быть полностью уверенным… Никому не известно, кто он и что он. Но в городе его считают холостяком. А если даже скажут, будто Йоше не холостяк, это не беда, поскольку, согласно Торе, еврею можно иметь нескольких жен. Не жениться на двоих — это всего лишь обычай, введенный рабейну Гершомом запрет[144]. В Земле Израилевой даже цадики берут себе двух жен. К тому же это еврейская девушка, сирота, которую надо спасти от стыда.

Все это он очень внятно и долго растолковывал двоим членам суда. А еще реб Мейерл вспомнил одно средство: во время эпидемий на кладбище женят двоих бедняков, самых нищих, самых забитых. Для этого находят какого-нибудь дурачка, помешанного или калеку; находят засидевшуюся в девках, даже распутную девицу, которая уже и не надеялась когда-нибудь пойти под хупу. Реб Мейерл знал, что это благое дело способно унять гнев небес. Так уже бывало в стольких городах! Реб Мейерл, полный веры, увидел в этом знак свыше, небесное знамение, промысел Божий — и, просветлев, закрыл большие тяжелые тома, и сказал обоим судьям:

— Вот что мы сделаем: поженим их, и поскорее, и прямо на кладбище. Благое дело укротит гнев. Ясно ведь, что это небесное знамение.

Реб Шахне высморкался в красный платок и согласился.

— Они эту кашу заварили, — сказал он, — им и расхлебывать.

Реб Тевл, торговец лесом, потянулся, расправляя уставшие после бессонной ночи руки, и усмехнулся в свою купеческую бородку.

— И ведь отличная выйдет пара, — сказал он, — она мычит как корова, он таращится как теленок. Лучше пары не найти…

В низкие окна комнаты суда заглянул зеленоватый утренний свет и покрыл усталые лица мертвенной бледностью. Раввин поглядел в затуманенные окна и наморщил лоб. Он пытался в утреннем свете отличить синий цвет от зеленого, чтобы понять, можно ли уже читать кришме[145]. Но в цветах он был не силен.

— Как вы думаете, — обратился он к двоим судьям, — уже можно читать кришме, э?

А в прихожей, возле бочки с водой, спал Йоше-телок. От усталости юноша так и остался лежать на полу и заснул так крепко, что даже не проснулся в тот час, когда он обычно стучал в ставни, созывая людей в синагогу.

Первые рассветные лучи озарили его бледное невинное лицо фантастичным голубым светом.

Глава 20

С большим жаром, глубокой верой и расточительной пышностью справляла Бялогура свадьбу на кладбище — свадьбу Цивьи, дочери Куне-шамеса, и Йоше-телка, помощника шамеса из большого бесмедреша.

Как только наутро раввин огласил с бимы решение суда и велел готовиться к торжеству, чтобы избавить город от мора, мужчины и женщины преисполнились великой веры. Они тут же увидели в немой девице Цивье и дурачке Йоше спасение для зараженного города.

Чего не сумели сделать доктора и обращения к мертвым, женский ребе и обмеривание кладбища, то — так верила Бялогура — сделает кладбищенская свадьба.

— Мудрец наш раввин, — хвалили его на рынке и в синагоге, в бане и на завалинках, — праведный человек. Ему эта мысль прямиком с неба пришла.

Насколько прежде люди были полны ненависти к виновникам, полунемой девушке и дурачку Йоше, настолько же теперь они вдруг прониклись состраданием, теплотой, даже любовью к ним.

— Бедняжка, она же сирота, одинокая! — вздыхали женщины.

Теперь в этой паре видели помощников, спасителей, единственную надежду. Поэтому все суетились, хлопотали, бегали, трудились, чтобы справить кладбищенскую свадьбу как можно красивее, богаче, веселее. Люди не могли дождаться дня свадьбы. Они тряслись над женихом и невестой — как бы с ними, Боже упаси, не случилось чего дурного. Боялись лишний раз взглянуть на них, как на сокровище, на драгоценные камни.

Больше всего тряслись над женихом, над Йоше-телком, — как бы он не сбежал и не оставил общину в дураках. Слишком уж он был молчалив, не выказывал ни капли радости. В бесмедреше Йоше теперь очень почитали. К нему никто больше не приставал. Если кто-то из учеников и спрашивал, не удержавшись: «Что, Йоше, хорошо было на печке?» — он получал нагоняй от всех:

— Негодник! Оставь его в покое! У него не сегодня завтра свадьба.

Почтенные обыватели стали приглашать его к себе на обеды, на ужины. Но никакого удовольствия, как того хотели люди, он не выказывал. Он не хотел ни к кому идти, не желал ни с кем и словом перемолвиться, только сидел целыми днями на пороге и читал псалмы. Ночевал он в бесмедреше на скамье.

— Йоше, — говорили ему, — хватит уже каяться. Развеселись, у тебя же свадьба на носу!

Но жених не хотел веселиться. Наоборот, он стал еще печальней, еще угрюмей, чем всегда. Он не хотел пробовать кушанья, что женщины приносили ему в бесмедреш. Съедал лишь тонкий ломтик хлеба, смоченный в воде, и потом долго читал благословение. Он ни на кого не поднимал глаз, лишь время от времени подходил к окну и пронзительным взглядом смотрел на улицу, на просторные поля, что тянулись за город. И люди начали оберегать его, ни на минуту не выпускали из виду. Они сопровождали Йоше, даже когда он шел справлять нужду.

— Жениху опасно ходить одному, — говорили они.

Горожанки трудились не покладая рук, особенно жены богачей и благотворительницы.

Из полотна, которое недавно раскладывали вокруг кладбища, они нашили множество рубашек, простыней, наволочек. Все хозяйки — и девицы, и женщины — собирались вместе, шили, кроили, мастерили. Девушки даже вышили Цивьины рубашки красным узором по вороту.

— Вот привалило счастье девчонке, — завидовали бедные женщины, чьи дочери засиделись в девках.

Авиш-мясник, который раньше все хотел спустить шкуру с Йоше, теперь рьяно занялся делами общины. Он ходил по рынку с большим мешком и собирал все, что только можно было. У богачей он брал одежду для жениха: капоту, талескотн, шапочку, ермолку, домашние туфли. Даже пояс не забыл прихватить.

— Давайте чего получше, — требовал он, — а не это рванье. Это не годится для жениха.

Похоронное братство вышло на рынок с корзиной и стало собирать по лавкам еду — муку и яйца, изюм и смалец. Женщины не скупились, давали еду от всего сердца.

— Хоть бы Всевышний смилостивился, — они с надеждой смотрели на членов братства и накладывали в мешок еще еды в придачу к тому, что уже положили, — хоть бы удалось богоугодное дело.

Матери умерших детей заранее отдали детские рубашонки и платьица для беременной невесты.

— Они ей скоро понадобятся, — кривились они и вздыхали, — лишь бы все обошлось…

Это был способ уберечь оставшихся детей, и женщины надавали так много рубашек, платьев и даже пеленок, что благотворительницы уже не хотели их брать.

К булочнице Шпринце приходили самые почтенные хозяйки города и сами пекли коврижки и калачи к свадьбе. Богачки хлопотали без устали, все делали сами, даже воду из колодца носили, чтобы совершить побольше добрых дел, чтобы чувствовать себя спокойнее в эти тревожные дни.

— Вбей в тесто еще одно яйцо, — понукали они друг друга, — да спасет нас всех благое дело.

Во вторник, в день свадьбы — в счастливый день[146], — торговки заперли свои лавки. У них было много работы. На свадьбе должен был присутствовать целый город, все без исключения, богач и бедняк, стар и млад, даже дети. Надо было наготовить еды на всех. И вот они пекли, варили, жарили. Авиш собирал у мясников целые бараньи бока, кур, гусей. Община послала на реку рыбаков. Шимшон-знахарь, который был к тому же музыкантом и играл на свадьбах у богачей, теперь сидел дома со своей капеллой, репетируя свадебные марши и обрядовые песни для невесты. Учителя отпустили детей из хедеров.

— Поздравляю! — слышалось там и тут. — Да снизойдет на нас милость Божья, да простит Он город за бедных жениха и невесту.

Девушки набрали в кувшины речной воды, от которой волосы становятся мягкими, как следует вымыли голову и расчесались перед свадьбой. Дочки богачей одолжили свои субботние шерстяные платья бедным швеям и служанкам, чтобы тем не пришлось стыдиться своей поношенной одежки. Сами же богачки разоделись в шелка. Их матери с беспокойством глядели, как бедные девушки натягивают на себя одолженные платья, дрожащими руками поправляли на них наряд и делали благочестивую мину.

— Смотри, милочка, береги платье, — в который раз наставляли они раскрасневшихся служанок, с нежностью расправляя каждую оборку, — да помилует нас Всевышний за благое дело, чтоб мы больше не знали горя.

Днем стар и млад, мужчины и женщины отправились на кладбище, в дом невесты.

На хасидах были атласные капоты, бархатные шапочки. Ремесленники пришли в субботних суконных капотах с разрезом сзади и в суконных шапочках; жены богачей нарядились в шелк и атлас, в старые кружева, оставшиеся еще от их собственных свадебных платьев. Молодые женщины были в старомодных шляпах, увенчанных птицами с яркими распростертыми крыльями; птицы сидели на самых верхушках высоко зачесанных, завитых париков, готовые улететь в любую минуту. Каждая нацепила на себя все брошки, серьги, золотые цепочки, драгоценные шпильки и кольца, что у нее были. Ентеле-процентщица даже выдала нескольким обедневшим хозяйкам их заложенные украшения, чтобы надели на свадьбу. Она боялась столь грозного дня.

Дочери богачей надели белые чулки, лакированные башмачки; в руках они несли цветные зонтики, несли с великой осторожностью, как будто те были сделаны из стекла. Бедные девушки в чужих платьях двигались скованно, неловко, краснея друг перед другом: как бы кто не узнал, что платья на них — чужие. Волосы у всех были заплетены в тугие влажные косы, завязанные на конце яркими бантами.

Землю вокруг дома, где жил Куне-шамес, посыпали желтым песком. Мальчики из хедера вырезали из бумаги яркие фонарики и вставили в них свечки. Они развесили на ветвях бумажных змеев и драконов.

Девушки украсили комнату Куне красными бумажными цветами, набросили на стул плюшевое покрывало, как на трон, и усадили на него Цивью. Она сияла, радуясь новому белому платью, что надели на нее. Девушки расчесывали густые светлые волосы невесты, заплетали в косы, она заливалась смехом от удовольствия.

— Хи-хи, у Цивьи красивое платье, — приговаривала она и гладила свою нарядную одежду.

Шимшон-знахарь трудился вовсю. В немецком сюртуке с лентами на рукавах и лацканах, в четырехугольной шелковой ермолке на макушке, со свежеподстриженной бородкой, посреди которой блестел белый пробор, — он трудился вовсю, как на самых богатых свадьбах. Играл на флейте, дирижировал капеллой и, будучи вдобавок бадхеном, сыпал рифмами:

Скрипачи, трубачи, постарайтесь,

Ради свадебки разыграйтесь!

Веселее звените, струны,

во славу дочери Куне!

Женщины толкались. Комната была невелика, и все хотели попасть внутрь и поздравить невесту.

— Па-здра-ляю, — говорила Цивья, целуясь с гостьями, — паздраляю…

Девушки очень торжественно, отставив мизинец, обнимали друг друга за талию и шли танцевать.

Дочки богачей соперничали:

— Реб Шимшон, сыграйте шер, заплачу десятку…

— Реб Шимшон, польку-мазурку!

Шимшон-знахарь дул в свою флейту. Девушки, серьезные, как и надлежит быть на свадьбе, чопорные хмурые недотроги, величественно кружились в хороводе. Цивья танцевала со всеми. Женщины хотели было остановить ее: «Невеста, отдохни немного… ты сейчас слабенькая».

Но Цивья не слушала их.

— Реб Шимшон, еще, еще! — кричала она и заливалась смехом. — Хорошо-о-о!

Мужчины сидели перед домом. Никакой комнаты жениха не было, поэтому прямо на кладбище вынесли бочки, положили на них доски, сверху застелили скатертями и поставили коврижки с водкой.

— Поздравляем жениха! — кричали люди и протягивали ему руки. — Чтоб Господь нас помиловал, чтоб нам больше не знать горя!

Насколько весела была Цивья, настолько Йоше, сидевший во главе стола, был печален и угрюм. Он не говорил ни слова, не отвечал, даже когда пили за его здоровье. Взгляд его был неподвижен, уста немы. Он позволял людям делать с собой все, что они хотели. Молчал, когда его вели в микву, когда его с ног до головы одевали в новое. Молчал, когда его под руку вели на кладбище, молчал, когда его усадили во главе накрытого стола, в окружении гостей.

Йоше подбадривали, пытались рассмешить. В его молчании люди видели недобрый знак. Они хотели, чтобы он улыбнулся, хлопали по плечу:

— Эй! Жених подобен царю! Не вешай нос.

Шимшон-знахарь из кожи вон лез. Своими рифмами и остротами он мог бы развеселить самого великого угрюмца. Он болтал, играл фрейлехсы[147], проделывал кунштюки: надевал капоту шиворот-навыворот. Но Йоше ни разу и бровью не повел. Весельчаки, большие мастера потешать народ на свадьбах, танцевали казачок, взметывая полы капот, засовывали в рот кончик бороды и вытворяли такие штуки, что люди покатывались со смеху. Смеялся даже реб Мейерл. Бледное лицо Йоше ни разу не осветилось весельем. Он был в таком же оцепенении, как и тогда, когда его привели к раввину.

Свадьбу играли второпях, и под хупу молодых повели еще засветло, чтобы не оставаться вечером на кладбище.

У семейного склепа реб Борехла, женского ребе — того самого склепа, где Цивья таскалась по ночам с чужими парнями, — теперь поставили хупу. Под звуки веселых маршей, которые Шимшон-знахарь перенял у казацких музыкантов, в мерцающем свете свечей люди взяли жениха и невесту под руки и повели к хупе.

По дороге кое-что произошло.

Одна молодая женщина, мать умершего ребенка, по дороге к хупе увидела могилу сына и припала к холмику.

— Хаимл! — закричала она. — На кого ты меня покинул?

Вместе с ней заголосили и другие женщины. Но реб Мейерл быстро унял этот приступ скорби.

— Женщины, не плачьте! — приказал он. — На свадьбе надо радоваться.

Марши реб Шимшона загромыхали так, что плача уже не было слышно.

— А ну, живей, веселей! — подзадоривали друг друга музыканты.

Несколько женщин взялись за калач — большой свадебный калач, покрытый позолотой, украшенный птицами и лесенками из теста, — и пустились в пляс. Они танцевали задом наперед, пылко, развязно. Хлеб они поднимали вверх, не давая мужчинам выхватить его, и галдели:

— Гоп, гоп, молодые, гоп!

Маленькие девочки водили хоровод, писклявыми голосами напевая свадебную песенку:

Мы от крыши до земли

Все домишки подмели,

Все кроватки застелили,

Всех дочурок нарядили…

Цивью прямо-таки подбрасывало, люди еле удерживали ее, чтобы не запрыгала. Йоше стоял под хупой безмолвно и неподвижно. Он даже не надел невесте кольцо на протянутый палец.

— Ну, жених, исполни святой обряд, — подбодрил его раввин.

Тот не шевельнулся. Люди взяли его руку и поднесли к пальцу невесты.

Никто даже не слышал, чтобы он произнес «Ты посвящена мне»[148].

Один Куне говорил потом, будто он слышал.

Реб Мейерл нахмурился, но в конце концов сдался.

— Ладно, — сказал он, — поздравляю молодых!

Так же немо и неподвижно сидел Йоше после хупы за свадебным столом рядом с новобрачной. Цивья шумно хлебала бульон, уплетала кушанья за обе щеки и подталкивала мужа локтем:

— Хи-хи-хи, вку-у-сно… почему Йоше не ест? Хи-хи-хи…

Он ни слова не сказал людям, что пригласили его к своему столу и пили за его здоровье. Даже реб Мейерлу, раввину, Йоше не подал руки.

— Телок он и есть телок, — раздраженно говорили гости.

Жениху досталось много подарков. Богатые люди давали три рубля, зажиточные — рубль, кто победнее — полтину, ремесленники — пятиалтынный. Шимшон-знахарь каждую сумму увеличивал втрое:

— Богач реб Мойше Мехелес жалует три рубля с желтой изнанкой…

Желтая изнанка была у рублевой ассигнации.

Все спешили, подгоняли церемонию. Никто не хотел оставаться вечером на кладбище.

По домам расходились торопливо. Люди чувствовали себя спокойнее, оставив каменную кладбищенскую ограду далеко за спиной. Только на рыночной площади им начали приходить на ум греховные мысли о новобрачных. В первый раз такое случилось, когда они вели беременную невесту к хупе; это породило у них дурные мысли, которых не надо бы позволять себе на кладбище.

Когда гости ушли, Куне-шамес собрал еду со стола и неспешно понес ее в дом. Так же неспешно он пересчитал подаренные жениху деньги и положил все за пазуху.

Он залез на печь, где всегда спал Йоше, и погасил лампу.

— Дети, — сказал он, — вы будете спать в кровати.

Цивья бросилась на кровать почти не раздеваясь. Она устала от танцев, шума и веселья. У нее выдался тяжелый день, слишком тяжелый для ее большого срока. Она сразу же захрапела, как и ее отец на печи.

Йоше даже не подошел к кровати.

Некоторое время он молча стоял посреди комнаты. Слушал шелест деревьев за окном, два храпа — низкий и тоненький, стрекот сверчка за печкой; он слушал затаив дыхание, не шевелясь. Когда часы захрипели в ночи и с кряхтеньем начали бить, Йоше тихо нашарил в углу свой залатанный мешок, в который он положил тфилин и камень для равновесия. Нащупал палку. Затем тихо отворил дверь и вышел в ночную тьму.

Едва рассвело, проснулась Цивья и, увидев пустую комнату, принялась громко кричать. Она сразу же почувствовала, что он ушел, и стала плакать, реветь, как мучимое болью животное.

Куне-шамес слез с печи, взял в одну руку фонарь, хотя было уже светло, в другую — палку и обыскал все кладбище. Но он не нашел Йоше. Шамес отправился в город, в бесмедреш, обошел все улицы. Йоше нигде не было. Куне разбудил Авиша-мясника, тот вытащил из кроватей всех мясников. Люди ходили по всем дорогам. Его не нашли.

— Нет твоего Йоше, — сказал Куне дочери, — оставил тебя соломенной вдовой.

Цивья надела на свою бестолковую остриженную голову парик, вокруг живота повязала широкий фартук, как все жены. Теперь в городе ее называли не по имени отца, а по имени мужа. «Йошина Цивья», — говорили о ней.

Глава 21

В большом деревянном нешавском бесмедреше, что построили на время сразу после пожара, да так и оставили на пятнадцать лет, царит оживление.

Сегодня двенадцатый день тамуза, йорцайт старого Нешавского ребе, отца реб Мейлеха. Собралось множество хасидов. На кладбище, у гробницы цадика, горят сотни свечей, люди бросают на надгробную плиту тысячи записок, писцы сидят за столами, строчат записки и торгуются:

— Крейцеров не беру! Меньше кроны — и говорить не о чем.

Женщины в платочках держатся в стороне. Они не смеют подойти к гробнице цадика, где собралось так много мужчин. Молятся издалека, стоя, словно нищие у дверей дома. Мальчики из бедных семей стоят с корзинками и продают свой товар: свечки, бумагу, даже пирожки и водку. Мужчины пьют за здоровье друг друга посреди кладбища.

Реб Мейлеха, старика за восемьдесят, косматого, с зеленовато-седыми, как будто моховыми, бровями и бородой, ведут на кладбище под руки.

— Дорогу! Дайте дорогу! — кричит габай Исроэл-Авигдор.

Борода Исроэла-Авигдора теперь скорее седая, чем рыжая, но он еще силен. Каждый день он нюхает все более крепкий табак, пропитывает его водкой, подсыпает перца, чтобы проняло. Мед пьет квартами.

— Имейте уважение! — кричит он людям, что толпятся вокруг старого ребе. — Не все сразу!

Теперь он усердно оберегает ребе, куда больше, чем раньше. Ребе слаб, он зачастую не узнает в лицо своих хасидов, почтенных обывателей и богачей. Его сыновья — уже пожилые люди, которые не могут дождаться, когда к ним перейдут полномочия ребе, — больше не боятся отца, как в прежние годы. При живом отце они в открытую ведут хасидские застолья, принимают записки, берут плату за советы и отбивают друг у друга хасидов. Больше всего они гоняются за богачами и раввинами.

У Исроэла-Авигдора от этого душа болит. Он знает, что двор хасидского ребе — как, не будь рядом помянут, двор императора. Сила его заключается в династии. Должен остаться кто-то один. Только так можно удержать хасидов. Если разделять власть, все разваливается. Исроэл-Авигдору известно, что дети ребе ненавидят его, как и он их. А еще они боятся габая — он слишком много о них знает. И истово оберегает старого ребе, реб Мейлеха. Охраняет его как зеницу ока.

Ко двору ребе все время прибывают новые люди. Они обмениваются приветствиями, молятся, пьют за здоровье друг друга.

Вдруг в бесмедреше появляется чужак с мешком на плечах и палкой в руке. Едва он переступает порог, все поднимают глаза и с любопытством вглядываются в него. Ешиботники, оторвавшись от Талмуда, принимаются рассматривать вошедшего.

Это долговязый, костлявый мужчина с черной как смоль бородой и пейсами, большими черными глазами, в одежде, сплошь покрытой пылью, — видно, от дальних странствий. Подпоясан он веревкой. Башмаки сильно истоптаны. И мешок на его плечах старый, очень пыльный и залатанный. Палка слишком длинная для него, толстая и сучковатая. Он перекладывает ее из правой ладони в левую, освободившейся рукой касается мезузы и целует пальцы. Затем скидывает с плеч мешок и моет запыленные черные руки под медным рукомойником.

Люди подходят к нему, протягивают руки.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте.

— Откуда вы?

— Отовсюду, — отвечает чужак.

Людям становится не по себе. Они спрашивают у него еще что-то, но тот молчит, избегает разговоров. Вынимает из мешка талес и тфилин, надевает — но он покрывает голову талесом иначе, чем остальные. Это вызывает у всех удивление. Еще сильнее люди удивляются, когда чужак надевает на себя сразу две пары тфилин. Он молится, стоя у двери.

После молитвы хасиды хотят угостить его водкой и медовой коврижкой. Он качает головой, показывая, что не хочет пить.

— Сегодня йорцайт старого ребе, блаженной памяти, — говорят они.

— Знаю, — отвечает он.

Чужак вынимает из мешка несколько тонких ломтиков хлеба и тряпочку с солью. Потом моет руки, долго произносит благословение и макает хлеб в соль. Запивает водой из большого жестяного синагогального ковша. Произнеся благословение после еды, он спрашивает:

— Исроэл-Авигдор все еще служит габаем?

— Конечно! — отвечают ему. — Что за вопрос!

— Я хочу его видеть.

— Он должен скоро прийти, — говорят люди. — Он у ребе.

— Пусть его позовут! — приказывает чужак. — Передайте, что гость хочет ему что-то сказать.

Повелительный тон незнакомца, его уверенность наполняют собравшихся страхом. Несколько человек сразу же отправляются за Исроэлом-Авигдором. В ожидании габая он оглядывает все вокруг большими черными глазами, как будто все ему в новинку.

— Это построили после пожара? — спрашивает он.

Юноши, не помнящие пожара, улыбаются. Люди постарше отвечают:

— Да, после пожара, не будь нынче помянут.

Когда появляется Исроэл-Авигдор, чужак подходит к нему и протягивает руку.

— Здравствуй, Исроэл-Авигдор.

Тот окидывает оборванца пронзительным взглядом. Он зол: что это за нищий такой велел послать за ним?

— Кто ты такой? — гневно спрашивает габай.

Он сразу же обращается к чужаку на «ты», чтобы поставить его на место.

— Гость, — отвечает тот.

— Чего ты хочешь?

— Увидеться с ребе.

Исроэл-Авигдор багровеет, краска заливает его лицо, шею, затекая за поросшие волосами уши, как это бывает со всеми пожилыми людьми, которые много пьют.

— Он хочет увидеться с ребе, — ядовито говорит габай и оглядывает чужака, прищурив один глаз, — нет, вы слышали? Вот молодец! Вперед! Ребе только тебя и дожидается.

Исроэл-Авигдор смотрит на всех, он хочет увидеть выражение лиц собравшихся. Но чужак ничуть не смущен.

— Исроэл-Авигдор, — приказывает он, — сейчас же ступай к ребе и скажи, что я жду. Я пришел издалека.

Краска сбегает с лица и из-за ушей габая. Он бледнеет. Повелительный тон чужака, его странный вид, его слова «я пришел издалека», «я жду» — все это пугает его. Он ведь давно уже служит здесь габаем и знает ребе как свои пять пальцев. И уговорить его на что-то не так уж просто. Но сегодня йорцайт старого ребе. А старика он, Исроэл-Авигдор, не знал. О нем рассказывают чудеса, и габай верит рассказам. В его голову, несколько затуманенную после многих рюмок, что он сегодня выпил с хасидами, приходят странные мысли. Ему вспоминаются истории о старых хасидских ребе, о ламедвовниках[149], о пророке Элиягу, который скитается по свету, о мертвецах. Сразу же присмирев, он говорит:

— Уже иду. Что мне сказать, если ребе спросит, кто хочет его видеть?

— Человек, — отвечает чужак, — гость.

— Пойдемте со мной, — просит Исроэл-Авигдор.

Габай больше не обращается к нему на «ты». Он почтительно подводит его к дверям комнаты ребе. Оставляет чужака подождать у двери и входит к ребе. Со страхом в голосе сообщает о посетителе.

Исроэл-Авигдор передает ребе слова чужака:

— Скажи, что я жду. Я пришел издалека.

Реб Мейлех напуган еще больше, чем габай.

— Оборванец? С мешком за плечами? — переспрашивает он. — Гость?

— Да, ребе.

— Ну ладно, веди его ко мне, — велит ребе и надевает шапку. Его бросает в холод посреди жаркого дня.

Исроэл-Авигдор возвращается к чужаку и приглашает его войти.

— Может быть, — спрашивает он, — вы оставите мешок здесь? Его никто не тронет.

— Нет! — говорит тот, не спуская мешка с плеч.

Это окончательно добивает Исроэла-Авигдора.

Войдя в комнату ребе, чужак сперва озирается вокруг, потом смотрит на шкафы с книгами, потом на ребе. Реб Мейлех стар, кожа на его лице коричневая, словно кора, и такая же морщинистая. Брови, борода и пейсы седые с прозеленью. Чужак пристально смотрит на него, как будто требует чего-то.

— Здравствуй, гость, — говорит ребе, — подойди поближе, я плохо вижу.

Чужак подходит и протягивает ему руку.

— Кто ты? — спрашивает ребе.

— Нохем.

— Кто? — переспрашивает ребе, прикладывая к уху ладонь.

— Нохем, — повторяет чужак, — ваш зять.

Реб Мейлех вздрагивает так, что кожаное кресло содрогается под ним. Исроэл-Авигдор подбегает к ребе, чтобы поддержать его. Тот приходит в себя.

— Я не узнаю тебя, — в ужасе говорит он.

— Когда я ушел, был адар пять тысяч шестьсот тридцать первого года, а сейчас тамуз пять тысяч шестьсот сорок шестого[150].

— Где ты был? — гневно спрашивает ребе.

— Ходил по миру.

— Почему ты сбежал?

— Так было нужно.

— Почему ты оставил мою дочь соломенной вдовой?

— Я не мог иначе.

Реб Мейлеху становится холодно.

— Исроэл-Авигдор, — говорит он, — дай мне ватный халат.

Габай снимает с него летний шелковый халат и одевает в теплый — бархатный на вате. Ребе тяжело поднимается с места, со страхом подходит к чужаку и вглядывается в него стариковскими глазами, что скрыты глубоко под мохнатыми бровями.

— Ты пришел посмеяться надо мной? — рассерженно спрашивает ребе.

— Нет! Я пришел к своей жене, Серл.

— Чем ты докажешь, что ты — Нохем?

— Незадолго до того, как я ушел, мы с вами изучали «Книгу ангела Разиэля»[151]. На восьмидесятой странице мы загнули уголок, может быть, след еще остался.

— Исроэл-Авигдор, найди «Книгу ангела Разиэля», — говорит ребе, дрожа.

Он оглядывает чужака с головы до ног. Даже ощупывает его, как неодушевленный предмет. Исроэл-Авигдор приносит маленькую книжечку. Ребе листает ее трясущимися руками. От волнения он не может найти нужное место. У восьмидесятой страницы загнут уголок. Ребе охватывает слабость. Комната кружится перед его глазами. Исроэл-Авигдор подводит его к креслу и помогает сесть.

— Ты можешь доказать моей дочери Серл, что ты ее муж? — спрашивает ребе. — Назвать признаки, которые могут знать только муж и жена?

— Да, — отвечает чужак.

— Исроэл-Авигдор, — произносит ребе внезапно окрепшим голосом, — позови Сереле. Ничего ей не говори.

Приходит перепуганная Сереле, ее руки сложены на груди. На голове серый платок. Она растолстела. Чужак сбрасывает с плеч мешок, уставившись на нее большими черными глазами. Она опускает глаза долу.

— Серл, — говорит ребе, — подойди поближе и посмотри на этого человека.

Та повинуется приказу отца.

— Ты знаешь его?

Серл пронизывает непонятный ужас. Она чувствует слабость в ногах, однако держится прямо.

— Нет, — говорит она, едва взглянув на незнакомого оборванного мужчину.

— А ты, гость, узнаешь ее? — спрашивает ребе.

— Да, — отвечает тот спокойно и решительно. — Это Серл, моя жена.

Сереле ощущает в коленях такую нетвердость, как будто в них что-то развинтилось. Она пытается подойти к скамье и сесть, но не успевает и падает. Исроэл-Авигдор хочет побежать за женщинами. Чужак останавливает его движением руки. Он вынимает из мешка флягу с водой и приводит Серл в чувство. Она открывает глаза. Он поднимает ее с пола, держа за руку, и подводит к скамье. От незнакомой мужской руки исходит тепло и сила, и Серл послушно садится.

— Ты уже пришла в себя? — спрашивает ребе.

— Да, — слабым голосом отвечает она.

— Серл, — говорит ребе, — гость утверждает, будто он твой муж, Нохемче. Приглядись к нему хорошенько и скажи, узнаешь ли ты его?

Она смотрит на пришельца — запыленного, обросшего человека, смотрит на его черную как смоль бороду, на смуглое и в то же время бледное лицо с резкими чертами, на жилистые, крепкие руки и ноги, что торчат из рваных одежек, на большие черные глаза — и ее сердце трепещет, хочет выпрыгнуть из груди. Краска заливает ее лицо.

— Я не знаю, — отвечает она.

— Его трудно узнать, — говорит ребе. — Когда он ушел, то был еще без бороды, а теперь у него большая борода, он стал вдвое старше.

— Да, — вздыхает Серл. — Уже пятнадцать лет прошло.

— Гость, — говорит ребе, — чем ты можешь доказать моей дочери, что ты ее муж?

— Я постился два дня перед тем, как уйти.

— Да, — говорит Серл и бледнеет.

— И в день ухода я даже вечером отказался от еды.

— Да, — говорит Серл.

Чужак поворачивается к Сереле и обращается к ней. Он называет ее на «ты».

— Ты думала, что я болен, — продолжает он, — собиралась позвать доктора.

— Да, — отвечает она, — я велела вам лечь в постель.

Серл называет его на «вы».

— Я не хотел ложиться, — говорит он, — хотел заняться учебой. Я поднялся на второй этаж, в свою учебную комнату.

— И так и не вернулся, — вздыхает она.

Ребе снова поднимается с места, подходит к Сереле.

— Ты все это помнишь? — спрашивает он.

— Да, помню, — говорит она. — Я даже помню, что в тот день готовили на обед. Кашу с молоком. Тогда ведь случилось несчастье, не будь нынче помянуто, с Малкеле, да покоится она с миром, и ее ребенком. Поэтому ничего мясного не готовили.

— Гм, — бурчит ребе.

— Я пошла наверх, в учебную комнату, и принесла Нохемче стакан молока и коржик, он же целый день ничего не ел. Но его там не было. Только книга лежала. Открытая.

— Псалмы, — говорит чужак.

— Да, — говорит Сереле. — Псалмы.

Она умолкает, задумавшись, потом грустно добавляет:

— Молоко так и осталось стоять на столе.

Она произносит это с такой печалью, будто ей до сих пор жалко того стакана молока.

— Приглядись к нему еще раз, Серл, — говорит ребе, — будь очень внимательна. Скажи, ты узнаешь его?

Серл подходит совсем близко к чужаку, как велит ей отец. Она пристально разглядывает его высокую костлявую фигуру, черные как смоль глаза и бороду. От него веет дорогой, пылью, силой и теплом. Жаркая дрожь пробегает по всему ее телу.

— Да, — твердо отвечает она, сама поверив в то, что говорит, — да, да.

Ребе поднимает мохнатые брови.

— Серл, — спрашивает он, — быть может, ты знаешь и другие приметы? Не стыдись. Быть может, есть какие-то знаки на его теле?

Она опускает глаза и молчит.

— Дочь, — говорит ребе, — ты соломенная вдова. Говори!

— Да, — отвечает Серл, — у него на боку шрам, след от операции, которую ему делали в детстве.

Она осекается, краснеет, потом говорит:

— И еще у него две родинки на спине, рядышком.

— Исроэл-Авигдор! — зовет ребе. — Ступай с гостем в микву и осмотри его. А ты, Серл, сядь на скамью.

Исроэл-Авигдор и чужак выходят через боковую дверь, ведущую к микве.

Серл подходит к мешку чужака, берет его в руки. Нежно касается пыльной залатанной ткани. Каждая неровность, каждая шероховатость волнует ее кровь. Она ласкает мешок. Ребе, нахмурившись, глазеет по сторонам и молчит. Вскоре возвращается Исроэл-Авигдор с гостем.

— Ребе, — с жаром говорит он, — все так, как сказала Сереле. Я осмотрел реб Нохема с ног до головы.

Ребе встает. Его обычно хмурое стариковское лицо сияет. Зеленоватые, как мох, космы трясутся.

— Поздравляю! — говорит он.

Затем подходит к дочери и тихо добавляет:

— Веди себя как подобает еврейской женщине. Я скажу Исроэл-Авигдору, когда надо будет затопить баню…

Полное лицо Сереле пылает. Она стесняется поднять глаза.

Ребе велит Исроэлу-Авигдору заказать для гостя новый, приличный наряд. Сереле, хочет вмешаться, сказать, что все вещи Нохемче до сих пор висят в шкафу в том же виде, в каком он их оставил; что она, Сереле, берегла их все это время, посыпала нафталином, чтобы моль не съела, и, если только они не стали ему малы и тесны, он может их надеть. Но она стесняется заговорить, не может даже вымолвить двух слов, тех самых, что стоят у нее в горле вот уже пятнадцать лет: «Почему, Нохемче?»

Ее глаза, опущенные долу, видят лишь пыльные истоптанные башмаки чужака. Она еле слышно бормочет смуглому чернобородому гостю:

— Может, поешь чего-нибудь?

Впервые после разлуки она обращается к нему на «ты».

Глава 22

Весть о том, что Нохемче, зять ребе, вернулся в Нешаву, разлетелась по всем городам и местечкам по обе стороны границы. Хасиды пили водку, закусывали коврижкой и поздравляли друг друга.

К субботе все почтенные хозяйки Нешавы накупили лучшего изюма и корицы, каждая испекла жирный кугл[152] и отправила Сереле, дочери ребе.

— Для дорогого гостя, — говорили посыльные, осторожно приподнимая крышку над куглом.

Богачи присылали еще и вино.

Сереле давала детям-посыльным грецкие орехи и миндаль. А приживальщики при дворе ребе всласть отпраздновали субботу со всеми куглами, что принесла им Сереле.

Все дети ребе, сыновья и дочери, тоже слали сестре подарки: куглы, бутылки вина, фрукты в серебряных корзинках. Но они были не рады новому человеку в доме, нет.

Загадочен был этот гость, непонятен, он молчал как о своем уходе, так и о возвращении. Ни единым словом не обмолвился — ни о своей жизни, ни о месте, где он пробыл все это время, ни о своем нынешнем появлении при дворе ребе. Он лишь протягивал руку, когда с ним здоровались, и молчал. Даже Сереле он ничего не сказал; только в первый день, придя к ребе, проронил несколько слов:

— Так было нужно.

Больше от него ничего не могли добиться. В этом было нечто загадочное, даже пугающее. Хасиды видели в этом величие, таинство, святость. К тому же вернувшийся беглец почти не показывался на люди. Он молился один, у себя в комнате, в бесмедреш не ходил, даже на хасидском застолье не появлялся. Только от обитателей двора люди знали, что он все время проводит в своей учебной комнате: или сидит за книгами, или ходит взад-вперед. Иногда на рассвете можно было увидеть, как он пересекает двор, возвращаясь из миквы, перелетает его — торопливо, с широко раскрытыми глазами, не видящими ничего перед собой. Иногда он, тоже в одиночку, отправлялся в поля, а то и вовсе на кладбище. Возвращался он так же неожиданно, внезапно, как и уходил. Все это несколько пугало людей, но вместе с тем завораживало, вызывало трепет. И сыновья ребе стали бояться чужака, дрожать перед ним.

Ребе стар. С каждым днем его старость дает о себе знать все больше и больше. Видит он все хуже, слышит все слабее. Его дети не ладят между собой. Отбивают друг у друга хасидов, непрестанно лицемерят перед ними, наговаривают друг на друга. Дни ребе, похоже, сочтены. Его детям неспокойно, они боятся, что все хасиды уйдут от них к загадочному чужаку.

А Исроэл-Авигдор именно этого и добивался.

Ему хотелось удержать хасидов вместе, в целости. Он знал, что каждый из сыновей хочет урвать себе кусок, а о нешавском дворе и не думает. И возвращение беглеца пришлось очень кстати. Теперь Исроэл-Авигдор непрестанно вертелся среди хасидов, особенно среди почтенных обывателей и богачей. Он угощал каждого крепким табаком, указывал волосатым пальцем в угол двора — на окна комнаты, где сидел, запершись, пришелец, — и говорил очень тихим, таинственным голосом:

— Говорю вам, тут дело непростое.

— Да, Исроэл-Авигдор, — со страхом кивали старики, — совсем непростое, да…

И сам реб Мейлех пребывал в удивлении, в тревоге.

Он мало беседовал с пришельцем. Нешавский ребе теперь вообще мало разговаривал. Он ослаб, и разговоры давались ему с трудом. К тому же чужак не отвечал. Даже когда реб Мейлех рассказал зятю, что его отец — Рахмановский ребе — и мать скончались от горя, тот промолчал. Сказал лишь одно слово:

— Знаю.

И больше ничего.

Старик испугался, не знал, что и думать. Он послал за Сереле в надежде узнать что-нибудь от нее. Но и та ничего не знала.

— Он исполняет супружеский долг? — спросил ребе.

— Иногда, — ответила она и опустила голову.

— Он разговаривает с тобой? — осведомился отец.

— Нет, — сказала Сереле. — Только сидит за книгами, запрется и сидит. Я боюсь с ним заговаривать, а сам он молчит.

Больше ребе ни о чем не спрашивал.

— Ну, иди, — прогнал он дочь из комнаты, как всегда, — иди, иди.

Его трепет перед пришельцем стал еще сильнее.

— Не поймешь его, — сказал ребе Исроэлу-Авигдору.

Исроэл-Авигдор тут же разнес слова ребе по всей округе.

Люди преисполнились благоговения. Женщины даже принялись заранее осаждать комнату пришельца. Они сразу же почуяли в нем цадика, великого чудотворца.

От Нешавского ребе женщинам было мало радости. Чем старше он становился, тем яростнее отгонял их от себя. Даже приказал Исроэлу-Авигдору не пускать женщин на порог. Тот гнал их, но не всегда мог устоять перед соблазном денег. За рейнский гульден он «забывал» охранять двери ребе, и женщины пробирались внутрь. Но ребе даже не желал отвечать плачущим просительницам.

— Ну, иди, иди! — говорил он. — У меня нет сил.

Если какая-то из них упорно приставала к нему, хотела во чтобы то ни стало получить помощь, реб Мейлех бранил ее.

— Убирайся ко всем чертям, — рычал он, — чего пристала? Езжай к кому другому, ребе везде полно.

Его сыновья приятельствовали с женщинами, брали у них записки, деньги, но, как только явился чужак, все просительницы тут же столпились у его запертой двери.

— Святой человек! — причитали они у Сереле под окном. — Впустите несчастную мать.

Но никто не отзывался.

Люди приезжали из городов и местечек, только чтобы взглянуть на зятя ребе. Ученые мужи собирались беседовать с ним, вместе изучать Писание. Юноши, которые намеревались оставить жен и детей, чтобы всецело посвятить себя религии, очень хотели расспросить его о выбранном ими пути. Каббалисты почуяли тайные знаки и приехали, чтобы постигнуть божественные смыслы. Но зять ребе никого не пускал к себе. Он сидел запершись на семь замков. Это еще больше притягивало, манило людей.

Сыновья ребе ходили бледные, перепуганные. Они знали, что подобное уже случалось. Не раз хасиды вдруг покидали наследников ребе и переходили к постороннему человеку, порой даже не к сыну ребе, а к обычному хасиду. Чаще всего это бывало при дворах, где наследников много, а отец слишком долго занимает свое место. Они знали, что людям нельзя часто видеть ребе. Тогда он становится привычным, теряет свою ценность. А их, сыновей ребе, видят слишком часто, слишком долго они остаются «детьми» — детьми с седыми бородами. Они даже прекратили враждовать, стали жить в мире, чтобы вместе противостоять чужаку, ворвавшемуся в их дом.

Сыновья, правда, не разговаривали с ним, не знали, о чем думает этот странный человек, чего он хочет. Пришелец не хотел с ними говорить. Не желал идти, когда его приглашали в гости, не желал принимать их, когда они сами приходили. Кроме ответов на приветствия, он ни разу не перемолвился с ними словом, молчал как немой. Но они понимали, что чужак хочет занять место ребе, испортить им жизнь; что он хочет не просто перетянуть к себе нескольких человек, а забрать всех, не оставив им — настоящим наследникам — ни одного хасида. А иначе зачем бы он вернулся? И почему он так неразговорчив? И зачем он запирается?

Сыновья ребе пытались вести себя иначе, чем всегда: завели необычные повадки произносить непонятные речи, ходить странной походкой, но никто этим не заинтересовался, никто не заговорил о них. Все говорили только о пришельце.

— Он, чего доброго, заведет свой двор еще при жизни отца, — жаловались они друг другу. — К нему и теперь тянутся больше, чем к отцу.

— Неудивительно, что отец уже почти никого не узнает, к нему же не ходят…

Больше всего они боялись подступающих Дней трепета, когда люди ждут таинств, чудес.

В самом начале элула в Нешаву приехали сотни юношей, чтобы весь месяц покаяния находиться при ребе. На первые слихи прибыли ученые мужи, почтенные обыватели, а на Рошашоне в город отовсюду съехались хасиды. Жители галицийских местечек, в жупицах и с пейсами, «немцы» в цилиндрах из Вены и Праги. Толстяки из Венгрии, что целуют руки своим ребе и изучают Талмуд на венгерском. Евреи из русской Польши, в маленьких шапочках, с седыми бородами, — те, кого галицийские евреи считают литваками и безбожниками.

Они собирались целыми толпами, ночью тайно пересекали австрийскую границу, пробирались по полям и лесам, в одежде переправлялись через речки, рисковали жизнью, лишь бы на Рошашоне и Йом Кипур быть в Нешаве. Из России прибыли богачи в коротких, на немецкий манер, пиджаках, с заграничными паспортами; они ехали вторым классом. Еще никогда столько хасидов не приезжало на Дни трепета в Нешаву. Все хотели увидеть пришельца, зятя ребе.

Неделю чужак не показывался на чтении покаянных молитв. Хасиды ждали, при каждом скрипе двери все поворачивались: не он ли это. Но он не появлялся.

— Он даже слихи читает один, без миньяна? — недоумевали люди.

— Уж наверное, он знает, что делает, — загадочно отвечал Исроэл-Авигдор.

На Рошашоне, вечером, он пришел к молитве. Чернобородый, костлявый, с широко раскрытыми черными глазами, не видящими ничего перед собой, он неожиданно проскользнул по бесмедрешу и забился в угол, где никто не мог его рассмотреть. Все взгляды обратились в этот угол. На протяжении всей молитвы людям была видна только его спина, блестящая атласная спина, которая так ни разу и не шелохнулась. Сыновья ребе хорошо ее видели, даже когда раскачивались вовсю.

После молитвы он хотел выйти из бесмедреша так же быстро, как и вошел, но хасиды стали стеной, загородив ему дорогу. Больше, чем вокруг ребе, люди толпились вокруг высокого костлявого человека в углу бесмедреша, толкались, протягивали ему руки и желали:

— Хорошей вам записи в Книге Жизни![153]

Он хотел пройти, но ему не дали. Тысячи ладоней тянулись к нему. Сыновья ребе стояли бледные. То, чего они так боялись, произошло. В толчее хасидов, в их протянутых руках, в их глазах уже таилось великое почтение, какое питают к ребе.

Но вдруг случилось нечто ужасное.

Посреди рукопожатий и поздравлений внезапно раздался чужой голос — не новогодний, а будничный, рассерженный; он пронесся по всему бесмедрешу.

— Беда! — воскликнул голос. — Люди, беда!

Все подумали, что кого-то придавили, — такое случается, когда собрание хасидов приветствует ребе, — что кому-то стало дурно.

— Воды! — послышалось отовсюду. — Воды!

Но голос не переставал кричать:

— Люди! Это кощунство! Что вы делаете?!

Все остолбенели.

Посреди толпы стоял человек — высокий, тощий, с сердито встопорщенной окладистой седой бородой и огненно-красным носом. Он размахивал руками и кричал.

Его здесь знали. Это был реб Шахне, даен из Бялогуры, который часто приезжал в Нешаву ссориться. После смерти реб Мейерла, бялогурского раввина, реб Шахне хотел занять его место, а собственное место даена отдать в приданое дочери, чтобы какой-нибудь ученый муж взял ее, засидевшуюся в девках, в жены. Но нешавские хасиды из Бялогуры[154] не хотели подпускать его к месту раввина, потому что он был миснагедом[155], наговаривал на хасидов и их ребе. Реб Шахне не сдавался. Человек упрямый, правдоискатель, он затеял целую войну и часто ездил в Нешаву, чтобы добиться встречи с ребе. Ответа он не получал, Исроэл-Авигдор не пропускал его к ребе, но реб Шахне не отступался. Вот и сейчас, на Рошашоне, он приехал в Нешаву. Он хотел встретиться с тем, кого нешавские хасиды хотят посадить на раввинское место в его Бялогуре, и призвать его к суду Торы прямо посреди Десяти дней покаяния[156]. И сейчас он стоял в бесмедреше — высокий, сухощавый, гневный, и его красный нос пылал огнем. Он кричал до хрипоты:

— Люди, стыд вам и позор! Я не буду молчать!..

Хасиды окружили его, схватили за руки. Он вырвался, яростно разметав их, и быстро проложил себе дорогу в толпе. Подбежав к зятю ребе, он вскинул руки вверх.

— Йоше! — закричал он. — Ох, беда, беда… Йоше-телок!..

Весь бесмедреш застыл от изумления.

— Уведите его! — послышались голоса. — Он сошел с ума! Выкиньте миснагеда за дверь!

Даена принялись тянуть со всех сторон. Но он не давал сдвинуть себя с места. В этом тощем человеке проснулась небывалая сила.

— Люди! — воскликнул он. — Знайте, что вас обманули! Это не зять ребе, а Йоше из Бялогуры! Йоше-телок, грешник во Израиле.

Люди зажали руками уши.

— Заткните ему рот! — кричали они. — Свяжите его поясами!

Но тут все сыновья ребе, выросшие будто из-под земли, встали стеной перед даеном.

— Люди! — воскликнули они. — Не трогайте ученого человека, раввина! Давайте послушаем, что он скажет. Сегодня ведь Рошашоне!

Через мгновение реб Шахне уже стоял на биме и стучал по столу.

— Люди! — взывал он. — Я в здравом уме! Клянусь вам святым днем Рошашоне, что человек, который стоит перед вами — это Йоше, по прозвищу Телок, из города Бялогуры. Там он, не про нас будь сказано, совратил девушку, дочь шамеса Куне. Из-за этого в городе, упаси Боже все еврейские города, начался мор, затем раввинский суд женил его на девице, но в брачную ночь он сбежал и оставил жену соломенной вдовой. Люди, я могу покляться на орн-койдеше. Я могу призвать весь город в свидетели.

Он сбежал с бимы так же быстро, как поднялся, подлетел к пришельцу и затряс кулаками перед самым его носом.

— Скажи, что это не так! — закричал он. — Скажи, что ты не Йоше-телок!

Пришелец не произнес ни слова. Большими, широко раскрытыми глазами, не видящими ничего перед собой, он взглянул на кричащего даена и тут же вышел — вышел торопливо, твердым шагом, как и вошел.

Все стояли остолбеневшие, подавленные. В большом, ярко освещенном праздничном бесмедреше, в душах собравшихся воцарилась скорбь.

— Идемте, — раздались голоса, — идемте к ребе!

Вся толпа собралась у дверей Нешавского ребе.

Глава 23

Как раскаленный камень в бочку воды, упали слова реб Шахне в гущу нешавского двора.

Реб Мейлех и пылинке не давал сесть на зятя.

— Я этого бялогурского даена в порошок сотру! — кипятился он. — Велю хасидам прогнать его из города палками!

В старом сонном ребе вдруг проснулась воля к жизни, к битве, как в былые времена.

Исроэл-Авигдор тут же разнес слова ребе по всей округе.

Против ребе восстали его сыновья. Они забыли о своих ссорах, междоусобицах; теперь все держались заодно, проводили тайные собрания, даже в праздник, а на исходе Рошашоне послали своего человека в Бялогуру вместе с реб Шахне.

Они быстро принялись собирать деньги, торгуясь между собой, и насобирали немало рейнских гульденов. Деньги они вручили посланцу, десятки раз повторив одно и то же наставление:

— Файвиш-Меер, езжай и привези Куне-шамеса с дочерью, хоть за уши притащи в Нешаву. Если захотят денег, дай. Езжай и возвращайся с победой.

Файвиш-Меер — проныра, сплетник и злейший враг габая Исроэла-Авигдора, не подпускавшего его к кормушке, — зашил деньги за подкладку облезлой шубы, которую он взял с собой в дорогу, хотя было еще тепло. Еще в бричке, едущей к вокзалу, он начал читать длинную дорожную молитву, прося Бога уберечь его от злых людей, разбойников и диких зверей. Всю дорогу от Нешавы до Бялогуры реб Шахне непрерывно сморкался в платок и бурчал.

— Даже если бы пришлось ходить по домам, — кипятился он, — я бы все равно стоял на своем. Я бы повсюду кричал, что это Йоше-телок. Есть, есть Бог над нами.

Сразу же по приезде, как только кончик его красного носа показался в Бялогуре, даен поднял шум на весь город.

Едва сойдя с крытой повозки, даже не заглянув домой, он побежал в бесмедреш и стал вещать с бимы:

— Люди! Нешавский двор горит огнем! Йоше-телок живет с дочерью ребе!

Нешавские хасиды и их извечные враги, горбицкие хасиды, тут же принялись дубасить друг друга.

Файвишу-Мееру, нешавскому посланцу, не пришлось тащить за уши Куне-шамеса и его дочь, как велели сыновья ребе. Те сами пришли и стали просить, чтобы он взял их с собой. Ему не пришлось даже вспарывать облезлую шубу, чтобы достать зашитые за подкладку деньги. Куне хотел ехать вместе с Цивьей за свой счет. Он торопился, не желал ждать ни минуты.

Торопился и реб Шахне. Он забыл о месте раввина, которое хотел занять, забыл о дочери-перестарке, которую надо было выдать замуж. Даен не желал ни отдыхать, ни разрешать религиозных вопросов, он рвался в Нешаву. Сколько бялогурцы ни уговаривали его остаться — ведь у них теперь не было раввина, нельзя же оставлять город на произвол судьбы, — реб Шахне и слушать не хотел.

— Есть Святой закон, — вопил даен, — он даже для ребе — закон… Я этого так не оставлю. Я на весь белый свет прокричу, что дочь Нешавского ребе живет с чужим мужем.

Хасиды побросали свои лавки и рыночные лотки, ринулись в Нешаву. Поехали, во-первых, нешавские хасиды. Они сразу же поняли, что все это ложное обвинение, клевета миснагеда, которому не дали стать городским раввином. Им уже виделся позор даена и всех врагов нешавских хасидов. Что Шахне, мерзавца этакого, выгонят из города палками — в этом они не сомневались. Но им этого было мало. Они не могли ждать так долго. Они хотели стереть его в порошок еще раньше, в Нешаве, увидеть его позор на месте, в тамошнем бесмедреше, где его уложат на стол и дадут столько розог, сколько в него, отступника, влезет. Поэтому они оставили все свои дела и отправились в Австрию.

Поехали и другие хасиды, главным образом горбицкие, — чтобы наконец насладиться местью врагам, нешавским хасидам.

Поехал и Авиш-мясник. Как только он услышал историю о Йоше-телке, у него зачесались руки. Он оставил свою лавку с топорами, колодами и женщинами и теперь потирал руки от удовольствия.

— Вот так телок! — кричал он. — Да это же бык, не будь я еврей!..

В тот же день, прямо в пост Гедальи[157], реб Занвл-контрабандист — тот самый, что прятал товар на кладбище у Куне-шамеса — переправил всю эту толпу через границу. Они не могли ждать, пока полиция выдаст им пропуска. Была дорога каждая минута. Реб Занвл встретился с начальником пограничной стражи, заплатил ему по рублю с головы и договорился, что на страже будет стоять он сам — начальник. Тот начал торговаться. Он хотел от реб Занвла еще бочку австрийского глинтвейна для своих солдат, а для себя — серебряный рубль на девку.

— А без девки, Занв, — объяснил начальник, — я услышу, как вы пойдете, Богом клянусь!..

Реб Занвл выторговал полтину, и они ударили по рукам.

Несколько часов все лежали на темном сеновале и тихо переругивались.

— Нешавские дурни, — смеялись горбицкие хасиды, — ваш ребе позволил Йоше-телку водить себя за нос…

— Горбицкие паршивцы, — отвечали те из сена, — погодите, вот приедем в Нешаву, тогда мы вам покажем.

Авиш в темноте приставал к шамесовой Цивье, она ржала как лошадь.

— Хи-хи-хи, Авиш, хи-хи…

Гои-проводники чертыхались и плевались.

— Замолчите вы, проклятые, нас услышат, — бурчали они.

Среди ночи Занвл переправил всех через реку. Начальник стражи не услышал плеска, как и было условлено.

— Вот уже и Австрия, — сказал Занвл-контрабандист, едва они перешли на другой берег. — Снимайте сапоги и сушите ноги.

Но люди даже не услышали его. Они тут же отправились на маленькую деревенскую станцию, светившую в ночи керосиновыми фонарями. Все забрались в один вагон тесного австрийского поезда и принялись громко ругаться — и так всю ночь, до самой Нешавы.

Целый день, с раннего утра, приезжие бродили по нешавскому двору и не могли пробиться к ребе.

Исроэл-Авигдор не ждал от «этих бялогурцев» ничего хорошего и не торопился впускать их.

— Пока ничего не знаю, — сердито отвечал он, — позже приходите, завтра.

Нешавские хасиды, которые всю дорогу так стремились к ребе, повесили носы. Двор дышал каким-то унынием, скорбью. Зато горбицкие хасиды преисполнились бодрости. Они сразу же нашли в Нешаве своих людей — последователей Горбицкого ребе — и устроили пирушку.

— Будем здоровы! — задорно выкрикивали они. — Дай нам Бог добрых вестей.

Куне-шамес и его дочь Цивья блаженствовали. Файвиш-Меер присылал им с кухни ребе все самое вкусное: гусиные ножки, куриные пупочки. Отец и дочь сидели во дворе, у колодезного насоса, неторопливо жевали лакомства и бросали крошки курам, что забредали во двор подкрепиться.

— Папа! Вкусно! — говорила Цивья, набив рот мясом.

— Ешь, ешь, — подбадривал ее Куне, — жуй.

Авиш-мясник сразу рванулся на кухню, к служанкам. Он показывал толстым девицам свое умение, великую мясницкую премудрость: соскабливал щетину с телячьих ножек, чистил желудки — и имел у служанок большой успех. Они подсовывали ему лучшие куски.

Один лишь реб Шахне ходил злой, разгневанный. Он не ел, не пил, только непрерывно сморкался и грыз себя: почему его не пропускают к ребе?

— Есть Бог над нами! — бубнил он в редкую бородку. — Есть!

Под вечер в дело начали ввязываться сыновья ребе.

— Исроэл-Авигдор! — бушевали они. — Не годится заставлять приезжих слоняться по двору. Исроэл-Авигдор! Мы еще посмотрим, кто в Нешаве хозяин!

Габай, сощурясь, посмотрел на «детей». На мгновение кровь бросилась ему в лицо. Все рыже-седые волоски на его руках, в носу и в ушах встали дыбом, готовые к сражению. Он хотел сказать, что пока ребе, до ста двадцати, сидит на своем месте, он, Исроэл-Авигдор, будет стражем двери ребе, нравится это им или нет. Слова уже вертелись у него на языке. Но в речах сыновей ребе он различил новые интонации — самоуверенные. «Да они осмелели», — подумал он. Исроэл-Авигдор сразу почувствовал, что при дворе теперь плохи дела; что бялогурский даен, этот глупец, заварил кашу — нехорошую кашу; и что, как бы там ни было, сейчас не время воевать с сыновьями ребе, так ничего не добьешься. Габай закусил губу и проворчал:

— Что? Я не пропускаю приезжих? Я только исполняю волю ребе.

И вскоре он созвал бялогурцев и велел им подождать у двери.

Он впускал их по одному.

Во главе стола сидел реб Мейлех. Он глядел хмуро, но оживленно; он был готов к войне. Совсем не то что в последние несколько лет. По бокам от него сидели трое раввинов: реб Минкус, разрешавший религиозные вопросы нешавцев, и двое раввинов из других городов, которые приехали сюда на Рошашоне, чтобы увидеть ребе. В стороне, погрузившись в чтение, сидел пришелец.

Первым габай ввел в комнату реб Шахне-даена.

Ребе не предложил ему сесть. Он разглядывал его, выпучив глаза так сильно, как будто хотел вытолкнуть их из глазниц, и вдруг гневно проговорил:

— Отвечай мне, даен! Ты оклеветал моего зятя Нохема, который сидит здесь, перед нами; сказал, будто он, Боже сохрани, вовсе не Нохем, муж моей дочери и сын цадиков, а какой-то там Йоше по прозвищу Телок из города Бялогуры, что в русской Польше, муж соломенной вдовы. Можешь ли ты открыто повторить здесь, перед судом трех раввинов, то, что ты имел наглость сказать в бесмедреше, на Рошашоне, перед тысячами людей?

— Да, — твердо ответил реб Шахне.

Ребе подался вперед в своем кресле.

— Не болтай попусту. Посмотри хорошенько на реб Нохема, который сидит здесь, перед нами, и скажи это ему в глаза.

Даен широкими шагами подошел к смуглому человеку, сидевшему за книгой, бросил на него недобрый взгляд и злобно обратился к нему, точно так, как когда-то говорил с Йоше-телком у реб Мейерла в Бялогуре.

— Открыто заявляю перед судом трех раввинов, — сказал он, тыкая острым пальцем в лицо пришельцу, — что человек, сидящий здесь, — Йоше по прозвищу Телок из Бялогуры, помощник шамеса в бесмедреше, Йоше, которого община женила на дочери Куне-шамеса и который в ночь после свадьбы сбежал от жены и оставил ее соломенной вдовой.

По лицам троих судей расползлась бледность.

— Ох, беда, беда… — тихо произнес кто-то.

Один лишь пришелец сидел все так же спокойно и прямо, как прежде. Его костлявое тело даже не шелохнулось, большие черные глаза даже не моргнули.

После даена Исроэл-Авигдор стал по одному заводить внутрь всех остальных бялогурцев. Первыми он впустил горбицких хасидов. Один за другим они подходили к столу ребе, вглядывались в пришельца и восклицали:

— Йоше! Йоше-телок!

Раввины переглядывались. В их глазах читался ужас. Только пришелец оставался спокоен. После горбицких вошли свои, нешавские хасиды. От их бодрости, бурлившей в Бялогуре, теперь не осталось и следа. Они съежились и умолкли. На все вопросы ребе они отвечали молчанием, не могли и слова вымолвить.

— Горе нам! — дрожали одни, глядя на чернобородого пришельца. Другие закрывали глаза руками.

Авиша-мясника охватило такое бурное веселье при виде человека, на которого всем было велено смотреть, что он забыл, где находится, и стал кричать во весь голос, как на бялогурском рынке:

— Вот так телок! Да это бык, не будь я еврей! — Он даже хлопнул пришельца по колену. — Йоше, черт дери твоего деда с прадедом!..

Все охнули. Исроэл-Авигдор схватил высокого мясника за шиворот и с неожиданной силой вышвырнул его за дверью. Один лишь пришелец оставался спокоен.

Наконец Исроэл-Авигдор впустил саму дочь шамеса. Отец хотел зайти вместе с ней, но габай не пустил его. Ребе привстал с кресла, чтобы разглядеть полунемую женщину. Ни на одну посетительницу он не смотрел еще так гневно, как на толстую Цивью с ее глупым смеющимся лицом.

— Отвечай, — сразу же разбушевался он, — ты стоишь перед раввинским судом, не относись к этому легкомысленно. Говори только чистую правду, чтобы на том свете тебя не пороли розгами. Подойди, хорошенько присмотрись к человеку, что сидит здесь, и скажи, кто он.

Цивья подошла к нему и захихикала.

— Хи-хи, Йоше! — смеясь, выкрикивала она. — Телок убежал… Цивьи телок… хи-хи-хи…

Ребе подошел вплотную к хохочущей женщине.

— Слушай! — крикнул он. — Чем ты можешь доказать, что этот человек — твой муж?

Цивья не ответила.

— Ты… муж… — смеялась она. — Пошли, Йоше… Бялогуру… хи-хи-хи…

Она прижалась к нему, схватила за руку. Трое судей содрогнулись. Только пришелец сидел спокойно, как будто речь шла не о нем. Исроэл-Авигдор за руку оттащил Цивью от него.

— Имей уважение! — крикнул он. — Отойди, дура!

Ребе уселся в кресло, и его стариковское заросшее лицо, до этой минуты гневное, расплылось в улыбке, в издевательской ухмылке.

— Бялогурский даен! — воскликнул он. — Был ли Йоше-телок из Бялогуры ученым человеком или невеждой?

— Он только псалмы читал, — ответил даен.

Каждый волосок в густых космах ребе затрясся от беззвучного смеха.

— Я заявляю перед судом, — сказал он, — что реб Нохем, мой зять, — великий ученый, знаток каббалы.

Судьи сидели неподвижно.

— Исроэл-Авигдор, — сказал ребе, — расскажи суду все, что ты видел и слышал от реб Нохемче, когда тот вернулся ко двору.

Исроэл-Авигдор встал перед судьями и пылко заговорил:

— В дни покаяния, перед судом трех раввинов, перед моим ребе и всеми присутствующими, я обязуюсь рассказать все, что знаю, без утайки, без лукавства, без всякой задней мысли.

Он внятно, громко, чеканя каждое слово, рассказал раввинам обо всем: о книге, в которой они нашли загнутую страницу, о том, как он пошел с реб Нохемом в микву и осмотрел все приметы на его теле. Он не пропустил ни одной детали, не забыл ни малейшей подробности. Ребе сиял. При каждой примете, которую упоминал габай, заросшее лицо ребе все сильнее расплывалось в улыбке… Остальные раввины сидели, раскрыв рты от изумления и страха. Лишь пришелец сидел спокойно, неподвижно, как и прежде.

Под самый конец ребе велел привести свою дочь.

Он назвал ее не «Серл», как обычно, а «жена реб Нохема», чтобы придать ей важности. При этих словах все собравшиеся встретились глазами. В комнате стояла тишина, такая мертвая тишина, что никто даже дохнуть не смел. Только пара мух с жужжанием билась в оконное стекло.

Сереле явилась бледная, но решительная, готовая сражаться со всеми, кто захочет отобрать ее молчаливого мужа, которого она ждала пятнадцать долгих лет. Держась прямо, она подошла к столу, отступила на шаг назад, чтобы не стоять слишком близко к суду.

Ребе велел ей подойти ближе.

— Дочь, — сказал он так мягко, как никогда прежде, — женщина, которая стоит в углу, дочь шамеса и могильщика из Бялогуры, что в русской Польше, говорит, будто твой муж реб Нохем — не Нохем, а некий Йоше-телок, что они поженились на кладбище во время эпидемии, а потом он оставил ее соломенной вдовой. Скажи перед судом все, что знаешь о реб Нохеме. Ничего не утаивай.

Серл, дочь ребе, повернулась в угол комнаты, где стояла дочь шамеса. Прежде чем рассказывать раввинам все о муже, о каждой примете, Серл хотела сначала увидеть ту, что желает ей зла, клевещет на нее, хочет обокрасть ее, отобрать человека, который сидит за столом — молчаливый, чужой и в то же время такой родной. Она даже сдвинула со лба черную шелковую косынку, которую надела впервые после пятнадцати лет «вдовства» — немного сдвинула вверх, чтобы лучше видеть ее, ту, на кого указал ребе.

Ее губы искривились в гримасе, насмешливой и сострадательной одновременно. С одной стороны, в ней проснулась женская жалость. Шамесова дочка выглядела такой толстой, тупой и неуклюжей в сравнении с ней, гладкой и пышной дочерью ребе. Ее тревога развеялась. С другой стороны, Серл ощутила стыд, унижение: с кем она, дочь реб Мейлеха, собралась сражаться за мужа!

Все это продолжалось одно мгновение, не больше. Она почувствовала на себе взгляд злых женских глаз, тупых, зеленых — взгляд кошки, у которой хотят отобрать котят. Взгляд пронизал Серл насквозь, она быстро опустила глаза и повернулась к столу, где сидели раввины.

Но тут Цивья сорвалась с места.

С невероятной быстротой, с бешенством коровы, которая вдруг сбрасывает с себя дремоту и пускается вскачь, сметая и опрокидывая все на своем пути, с неуклюжей поспешностью, не давая себя остановить, распространяя вокруг себя жаркое дыхание, ярость и жажду битвы, — она метнулась через всю комнату, кинулась на беззащитную перепуганную дочь ребе и впилась ногтями в ее шелка, в мягкое пухлое тело.

— Мой муж Йоше! — шипела Цивья, раздув ноздри, и ее зеленые безумные глаза метали пламя. — Не твой Йоше! Мой!

Первым на помощь Сереле пришел Исроэл-Авигдор. С необычайной ловкостью, как молодой сильный парень, габай схватил разъяренную Цивью и оторвал ее от жертвы. С давних времен, когда его отец еще был деревенским шинкарем, а он, Исроэл-Авигдор, частенько помогал отцу выкидывать за дверь пьяных крестьян, он запомнил, что лучший способ справиться с разъяренной женщиной — схватить ее за грудь и сжать. Он знал: это так же действенно, как схватить быка за кольцо в носу. Крепкими руками он, словно клещами, стиснул пышные Цивьины груди, да так, что она скорчилась от боли.

— Ах ты бесстыжая! — орал габай и с огромным удовольствием мял ее тело. — Ах ты сука!

У двери он дал Цивье такого пинка под зад, что та упала лицом в лужу.

Рассерженный реб Мейлех поднялся с места, стукнул по столу и крикнул всем собравшимся:

— Вон из моего дома!

Все испуганно вышли вон. Ребе кричал им вслед:

— Любого, кто скажет хоть одно дурное слово о моем зяте, реб Нохеме, я в мелкий порошок сотру!

Ни капли дряхлости не было в этом сильном, гневном голосе.

За дверью лежала Цивья, уткнувшись лицом в землю, и плакала. Сколько бы отец ни старался ее угомонить, она не слушала.

Ее голос был похож на вой бездомной собаки в ночи.

Глава 24

Реб Шахне, бялогурский даен, начал войну с Нешавой. Когда ребе выгнал даена вместе со всеми его свидетелями, тот и впрямь покинул город вместе с горбицкими хасидами, Куне, его дочерью и Авишем-мясником. Но отправился он не в Бялогуру. Он стал ездить из города в город, от раввина к раввину, и требовать правосудия.

— Люди! — кричал он в каждом городе, куда приезжал. — Нешавский двор горит огнем!

Даенша писала ему письма, просила сжалиться и вернуться домой. Реб Шахне ничего не хотел слышать. Дочь, засидевшаяся в девках, забрасывала его посланиями, что были насквозь пропитаны слезами — глаза у нее вечно были на мокром месте. Сваты как раз начали обивать порог их дома, предлагать вдовых, разведенных и даже холостых женихов, желающих получить место даена. Без отца они не хотели вести переговоры, и дочь всеми клятвами заклинала его сжалиться над ее одинокими годами и вернуться. Реб Шахне и знать ничего не желал. Уже и община принялась звать его в Бялогуру. Все хасиды, враги Нешавы, теперь прониклись к нему почтением и решили назначить его городским раввином. Они звали, плакались, что им не к кому обратиться с религиозным вопросом, писали, что, если он не приедет в срок, им придется выбрать кого-то другого, чтобы евреи не оставались, Боже сохрани, без присмотра, как стадо без пастуха. Реб Шахне не отвечал.

— Даже если придется ходить по домам, — кричал он, — я всем расскажу, что дочка Нешавского ребе, соломенная вдова, живет с Йоше-телком, чужим мужем. Есть над нами Бог, есть…

Он написал длинное сочинение, трактат, состоящий из мелких буковок[158], острых и злобных, как и он сам; трактат, полный законов, испещренный цитатами и премудростями, понятиями из языка ученых и раввинов, — трактат, в котором он, обращаясь ко всем евреям со всех концов земли, обвинял Нешавского ребе и его дочь Серл. С этим сочинением, которое он отдал переплести в кожу с левой стороны, чтобы не истрепалось, даен ездил от раввина к раввину, от ученого к ученому и собирал подписи под требованием, чтобы Нешавский ребе изгнал грех из своего дома и вместе с дочерью, соломенной вдовой, и ее фальшивым мужем предстал перед судом, где их будут допрашивать множество раввинов и важных персон.

Нешавские хасиды преследовали даена, куда бы он ни ехал. В бесмедрешах они набрасывали ему на голову талесы, на улице кричали вслед ругательства, жаловались на него полиции. Жена не хотела слать ему из дома старый тулуп, и он дрожал от холода в своем рваном атласном халате. У него не было ни белья, ни гроша в кармане. Но это его не останавливало. Реб Шахне тащился из города в город, упрашивал извозчиков пустить его — не на сиденье, на бочку керосина или твердый мешок с солью. Он шел пешком, ночевал в бесмедрешах, голодал и вел войну с Нешавой, с большим, важным, могущественным нешавским двором.

Больной, злой, замерзший, с красным, как свекла, носом, он баламутил еврейские города и местечки, разжигал пламя гнева, вражды и тревоги.

Вместе с ним ехали Куне-шамес и его дочь Цивья, соломенная вдова.

Так же, как реб Шахне оставил место раввина, Куне оставил место шамеса в бялогурской синагоге, оставил свое кладбище, кружку для пожертвований, свечи, спрятанные под бимой, и заупокойные молитвы «Боже милосердный», по восемнадцать грошей каждая.

— Ребе, — говорил он каждому раввину, к которому приезжал, — я Куне, шамес из Бялогуры, а это моя дочь Цивья, соломенная вдова, жена Йоше-телка, у которой дочь Нешавского ребе отняла мужа.

Цивья позволяла всем рассматривать себя, сияла и смеялась:

— Мой Йоше, не дочки ребе, хи-хи-хи…

Ехал Куне совсем не так, как реб Шахне.

Благодаря многочисленным йорцайтам, заупокойным молитвам, свечам, которые он прятал и продавал, кружкам для сбора средств на помощь Земле Израилевой, из которых он выуживал деньги проволокой, плате, что он брал за укрывание контрабанды на кладбище, а также всяким общинным работам Куне-шамес скопил немалую сумму.

В ватной фуфайке, которую шамес носил и зимой, и летом, у него были зашиты деньги, и он как следует снарядил себя и дочь в дорогу: купил шубу, толстую и теплую, что распространяла резкий запах овчины далеко вокруг. Сапоги по его заказу утеплили мехом и подбили подковками. Взяв солому из дома омовений, он сплел калоши для себя и Цивьи. Обзавелся зеленой плюшевой кучмой[159], которую носил, натянув до ушей. По пути он вывернул шапку и надел ее изнанкой наружу, чтобы не испортилась от дождя и снега. Цивью он тоже как следует одел и обул, купил ей корзину, в которую помещалось много еды: хлеб, чеснок, сыр, луковица с щепоткой соли.

Куне готовился к поездке со всей практичностью шамеса; она обещала быть дальней, но успешной.

Он ни минуты не сомневался в том, что вернет дочери Йоше-телка. Он знал, что когда нацеливается на что-нибудь, то достигает задуманного. Точно как тогда, в бялогурском бесмедреше, когда он увидел Йоше, взял его в дом и довел дело до свадьбы чужака с Цивьей, так и теперь он действовал медленно, исподволь. Так — шамес был уверен в этом — он добьется своего, заберет Йоше из Нешавы и привезет его обратно на кладбище, к Цивье. Надо только делать все медленно, не торопиться, не горячиться, как реб Шахне-даен. На свете, слава Богу, времени предостаточно.

Он умел устроиться, этот Куне-шамес. Он никогда не выходил на рыночную площадь, где стояли извозчики, торговаться за место на телеге. Он хорошо знал извозчиков, знал, какие они грабители. Нет, он брал в руку палку и вместе с Цивьей отправлялся в путь, шагая посреди тракта. Вскоре появлялись извозчики: проезжая мимо на больших, набитых людьми повозках, они замечали пеших путников и за несколько грошей брали их с собой.

— Ладно, — холодно говорил Куне, — раз уж вы все равно туда едете, мы с дочерью тоже немного проедемся. И благое дело совершите: поможете человеку в дороге и заодно несколько грошей от меня получите.

Поначалу он садился на краешек, чтобы его даже не было видно. Но мало-помалу начинал пробираться между тесно сидящими людьми, устраивался поудобнее и в конце концов ухитрялся расположиться так, что выталкивал с места одного из седоков, а сам лежал, растянувшись, и храпел.

— Любезный, — будил его изгнанный седок, тряся за плечо, — что это вы разлеглись, как за пасхальным столом?[160]Любезный, дайте мне сесть.

Но Куне спал как убитый и храпел с превеликим удовольствием.

Точно так же в каждом местечке он находил себе постоялый двор, место для ночлега.

— Много ли нам надо, — говорил он с жалобным лицом, — лавку, угол, куда можно голову приклонить…

Но не успевала хозяйка опомниться, как он уже находил где-то солому и стелил себе постель. Потом просил какую-нибудь подушку, потом — старую шубу, чтоб укрыться, поскольку собственной ему было жалко укрываться, и в конце концов он уже лежал в кровати, с головой укутавшись в перину.

О еде Куне заботился сам. Он обходил рынки, покупал немного картофеля, покупал ливер в мясных лавках, выторговывая грош-другой, стучался в дома и просил хозяек пустить Цивью на кухню, чтобы та приготовила «кусочек мяса». За это он колол для них дрова и при этом благочестиво вздыхал.

Куне не позволял им солить его еду.

— Соль у меня своя, хозяюшка, — умильно говорил он, развязывая грязный холщовый мешочек, — соль всегда надо возить с собой.

Чаще всего, приехав в местечко, он сразу отправлялся на кладбище и останавливался у могильщика. Его свойский тон и профессиональная манера называть все похоронные процедуры на древнееврейском подкупали могильщиков, к которым никто никогда не приезжал на постой. Особенным успехом он пользовался у их жен. Те так и стелились перед ним и Цивьей.

Во многих местечках его приглашали в дом на субботний обед. Простые люди, которые, несмотря на все свои поездки к хасидским ребе, втайне ненавидели знатных персон, разодетых в шелк и бархат, услышали, что при дворе ребе несправедливо обошлись с простым человеком, бедняком, и потому приглашали Куне с дочерью на обед и давали им все самое вкусное. За это Куне в сотый раз пересказывал свою историю о Йоше-телке и нешавском дворе, что доставляло хозяевам большое удовольствие. Они даже приглашали на обед родственников и друзей, чтобы те тоже насладились. Ведя рассказ, реб Куне неспешно и обстоятельно поглощал всю халу, что была на столе, наливал себе водку, стакан за стаканом, и подбадривал Цивью, которая тоже уплетала за обе щеки.

— Ешь, дочка, ешь, — подзадоривал он ее, — не стесняйся, ты среди своих…

А раввины принимали у себя реб Шахне-даена, который тоже делал свое дело.

Субботние столы были уставлены лучшими блюдами. Но реб Шахне почти не притрагивался к пище. Он все оставлял недоеденным, не замечал, что он ест, что ему предлагают. По десять раз кряду макал один и тот же кусок халы в соль, отряхивал и опять макал. Вытаскивал из бульона петрушку и съедал, забыв, что не любит ее. Обед был для него мучением, тягостной обязанностью. Субботние гимны — тоже. Его голова была занята только Йоше-телком и нешавским двором.

Он снова и снова заговаривал о своем. Кипятился, размахивал руками, хватал себя за бороду, шумно сморкался, сыпал цитатами из религиозных книг. Его старая голова была полным-полна книг. Его глаза горели, метали искры.

— Реб Шахне, — просили его раввины, — отложите ваше дело до исхода субботы. В субботу еврей не должен предаваться унынию. Вот, возьмите кусочек рыбки.

Но он даже не слушал их.

— Есть над нами Бог! — бушевал он. — Есть на свете закон, слава Богу, Святой закон!

Богачи начали приставать к нему.

— Даен, — говорили они, — даже Самбатион[161] отдыхает в субботу, а вы — нет.

Реб Шахне не обижался. Он не слышал ничего из того, что ему говорили. Все, что не касалось нешавского двора и Йоше-телка, пролетало мимо его ушей. Он не отдыхал, не спал, не ел, только бегал от бесмедреша к бесмедрешу и произносил речи против Нешавы. Он подстрекал простой люд, не давал покоя раввинам и ученым, разжигал вражду, стучал кулаком по столу, грозил муками ада, эпидемиями, страшной смертью.

Он еще больше отощал, высох и стал совсем как щепка. Глаза запали, покраснели, борода поседела и поредела, голос охрип. Руки, и раньше худые, теперь стали и вовсе костлявыми. Но реб Шахне ничего этого не чувствовал, не видел. Он видел лишь двор ребе, великие грехи, правосудие, которое он, бялогурский даен, должен свершить над жителями Нешавы.

— Люди, Нешава горит! — восклицал он. — Закон для всех один: и для сапожника, и для ребе. Нешава в огне, который, Боже сохрани, может охватить весь народ Израилев! Люди, спасайте город, пока не поздно!

Глава 25

Огонь гнева и вражды охватил еврейские города и местечки по обе стороны границы.

Словно штормовой ветер, что гонит языки пламени по крышам, несся вперед реб Шахне — яростный, трепещущий. Он летел по дорогам, пылал сам и поджигал все вокруг.

Прежде всего он будоражил раввинов.

И в Галиции, и в русской Польше раввины давно уже не были рады хасидским ребе. Слишком уж те стали мешаться в их дела, настраивать против них хасидов, повсюду распихивать зятьев, родичей, собственных людей. В галицийских городах ребе не желали довольствоваться своим положением, им хотелось еще и раввинского почета. Мало кто из них мог разрешить хоть один религиозный вопрос, но это не было для них помехой: подобными делами занимались их ученые «няньки», а титул, деньги и почет доставались ребе. Своим «нянькам» они давали взамен лишь несколько рейнских гульденов.

Нешавский цадик доставлял раввинам больше всего беспокойства: он всюду пихал свое семейство. Их это страшно раздражало. Они давно имели на него зуб, а история с Йоше-телком их расшевелила. Теперь им не сиделось в мягких креслах.

Между раввинами, живущими по обе стороны границы, начали летать длинные послания с религиозными вопросами и ответами. Каждый подписывался пышным титулом, занимавшим до десяти строк мелким раввинским почерком. Начали эту переписку важные персоны, светила из больших городов, авторы многих книг.

Ученый муж из Перемышля по прозвищу Медвежий Рык первым послал письмо, полное премудростей, ученому мужу из Люблина, автору книги «Желанный Борух»[162].

«О великий светоч, — писал Медвежий Рык Желанному Боруху, — о могучий молот, дробящий жернова в пыль; о гора Синай, о единственный из поколения; сколь счастливы мы, что среди нас обретается прекраснейший на свете, величайший из великих; полка с мудрыми книгами, учитель всех детей в рассеянии, сокрушитель гор и скал, да сияет его свет вечно, раввин святой общины Люблина, матери народа Израилева, да возродится Сион, аминь».

После нескольких страниц, напичканных цитатами, намеками, акронимами[163], и все это — мелким изящным почерком, как пишут одни лишь разумники-миснагеды, Медвежий Рык добавил несколько оскорбительных строк о себе самом.

«Презренный червь, недостойный зваться человеком, — подписался он, — нищий знанием, ничтожнейший из ничтожных, малый ребенок, чадящая свеча, что гаснет в свете великого факела, автор сочинения „Медвежий рык“, раввин святой общины Перемышля».

Точно такое же письмо, полное столь же пышных титулов для Медвежьего Рыка и еще более унизительных характеристик для себя самого, написал в ответ Желанный Борух, глава люблинской общины.

Вслед за великими раввинами начали переписываться другие, мелкие, помельче и совсем уж незначительные раввинчики. Послания летали из Могилева, что на Днепре, в Краков, что на Висле; из Лемберга в Динабург, из Пресбурга в Брест-Литовск[164]. Они награждали друг друга титулами, осыпали похвалами, заваливали талмудическими комментариями, старательно выводили буквы, что ни слово — бриллиант.

Неустанно летала почта между Литвой и Польшей, Галицией и Белоруссией, Богемией и Иерусалимом. В дело втянулись даже те раввины, что волей небес были заброшены в гойские города, ученые мужи из Лондона, Парижа, Праги, Петербурга. Сефардские раввины из Салоников и Стамбула, те, что подписываются «хахам»[165], тоже отозвались письмами на своем особенном древнееврейском языке.

Волнение раввинов передалось ученым, хасидам, миснагедам, простому люду, ремесленникам. Люди прекратили изучать Тору, торговать, работать и даже молиться. Все были заняты Нешавой. Горбицкие и нешавские хасиды дрались, бранились, мстили. Они перехватывали друг у друга покупки, предлагая лучшую цену за мешок соли на рынке, телегу дров на улице, отрез льна, что продавал крестьянин. Объявляли бойкот, расторгали помолвки. Отец принуждал замужнюю дочь развестись с мужем, если тот был врагом ребе, которого почитал тесть. Нешавские хасиды не желали есть мясо скота, забитого горбицким резником, а горбицкие — идти с религиозными вопросами к раввину из нешавских. Никто не покупал у «врага» вино для кидуша[166] — ведь оно было таким же трефным, как и вино гоев. Нешавских даже не хоронили рядом с горбицкими.

Вражда мужей распространилась и на жен.

Что бы женщины ни делали — ходили по рынку, стояли в синагоге во время службы, стряпали, пекли, ощипывали птицу, вязали носки, — они непрерывно мололи языками, таращили глаза, выдумывали враки, делали из мухи слона и ссорились. Соломенные вдовы всех возрастов и положений затрепетали; старые надежды покинутых жен, давно уже забывших о пропавших мужьях, внезапно пробудились; сердца их забились быстрее. Имя Йоше-телка не сходило с уст, гремело повсюду.

— Может, это мой?.. — твердили себе женщины. — Может?..

Даже те, у кого не было никаких оснований так думать, все же волновались, им хотелось волноваться.

Женщины ехали в Нешаву на последние деньги, неделями слонялись по двору ребе, надеясь увидеть его — того, который не показывается, который сидит, запершись на семь замков, в то время как все вокруг говорят о нем. Исроэл-Авигдор выпроваживал соломенных вдов со двора, даже нанял гоя, чтобы тот гнал их метлой. Они уезжали домой с пустыми карманами и опустошенными сердцами. Но многие женщины начинали кричать: «Это мой муж!» — требовать, чтобы их пропустили к нему. Их визгливые голоса раздирали уши.

Замужние женщины беспокоились, каждая испуганно смотрела на супруга: не собирается ли он сбежать? Если молодой купчик не приезжал вовремя с ярмарки, его жена принималась носиться по округе с негодующим видом. Общественные деятельницы не спускали глаз с каждого, кто прибывал из города, с каждого нищего постояльца: а вдруг он — чей-то сбежавший муж?

Как только в местечке появлялся чужак — коммивояжер с образцами товаров, агент по продаже швейных машин, разъезжий страховщик, — деятельницы тут же вцеплялись в него, и какая-нибудь соломенная вдова признавала в нем «своего». Тот кричал, просил, клялся, что ни сном ни духом не знает, о чем она говорит, но деятельницы и слушать не хотели. Мясники, извечные враги шарлатанов и грешников, хватали его, вели к раввину, раздевали догола и искали на его теле памятные приметы. Они донимали даже нищих и проповедников. Среди «просвещенных[167]» и безбожников царило ликование. Местечковые просветители, юные зятья, живущие на содержании у тестей, холостые сынки богачей посылали письма в российские еврейские журналы на древнееврейском языке — письма, полные библейских стихов и цветистых выражений, где говорилось о Телке и о распрях между местечками. Все свои послания они заканчивали стихом из книги Эсфири «И позора и гнева будет предостаточно»[168], а подписывались странными именами пророков и героев из Танаха. Галицийские еврейские учителя писали о случившемся в венских журналах, на очень возвышенном, поэтичном немецком языке, с цитатами из Лессинга и Шиллера. Некий местечковый выкрест, адвокат, поместил статью в польской антисемитской газете, а один женский учитель из Брод вообще сочинил об этом песню, даже в рифму, и продавал по крейцеру за штуку всем горничным, слугам и ремесленникам. Текст был на чистом немецком, а петь его надо было на мелодию «Пожар во Бродах запылал на Йом Кипур» — песни «с моралью», которую сочинил тот же самый учитель, и все об этом знали. Швейные машины стучали куда веселее под песню бродского сочинителя, которую распевали все портные и швеи.

Хасидские ребе, враги Нешавы, тоже трудились не покладая рук.

Не только в Горбицах, но и при других дворах люди радовались, что наконец-то отомстят нешавским хасидам. Слишком уж много последователей было у реб Мейлеха, слишком уж велик он был. И теперь они сияли от удовольствия: шутка ли, сам нешавский чудотворец позволил какому-то телку водить себя за нос…

Они знали, что реб Мейлех уже стар, что дни его сочтены. Но для них был важен не столько сам ребе, сколько его династия, двор. Им хотелось, чтобы Нешава пала, чтобы двор стал всеобщим посмешищем, чтобы люди стыдились ехать туда. Оставшись без двора и без наставника, хасиды будут вынуждены искать себе нового ребе. Значит, на это место может попасть любой. А наследство ему достанется изрядное: хасиды, богачи, раввины, почтенные обыватели.

И ребе, точно так же, как до них раввины, принялись штурмовать Нешаву, повсюду кричать об огне, охватившем город.

От двора к двору ходили письма. В них не было такого обилия премудростей, как в письмах раввинов, и древнееврейский там был не столь гладким: ребе писали с ошибками, корявым почерком. Но титулы, которыми они награждали друг друга, были еще пышнее и величественнее, чем раввинские. Один величал другого ангелом, божественной особой, пламенем, огнем, громом и молнией, небесным светом и другими подобными названиями.

Под конец в дело ввязались и власть имущие.

Поначалу все писали доносы. Маленькие люди строчили маленькие доносы маленьким чиновникам: мол, при нешавском дворе живет человек, у которого две жены. Мелкие начальники не откликнулись, и тогда люди побольше написали большую жалобу императорско-королевскому[169] наместнику. Но и тот не спешил отправлять комиссию в Нешаву. Тогда люди собрали денег и послали делегацию из нескольких раввинов, знатоков немецкого языка, с нижайшей просьбой в резиденцию, в Вену, к министру по делам религии, чтобы он потребовал уважения к еврейской религии, к общинам, которых в Нешаве попирают ногами.

Императорско-королевскому министру пришлось самому принять посланников. Его рыжий консультант по еврейским вопросам, выкрест, надворный советник Пешелес, хотел обо всем позаботиться, чтобы его превосходительство не утруждался, но раввины не желали уходить, пока сам министр не примет их.

Гости были в новых шелковых жупицах, которые они заказали специально к поездке, в маленьких бархатных ермолках на бритых головах, с вьющимися пейсами, похожими на бутылочки. Они поклонились в пояс рыжему надворному советнику, выкресту Пешелесу.

— Мы очень признательны достопочтенному господину за его милость, — сказали они на ломаном немецком, — но хотели бы иметь счастье попасть к его превосходительству. Да пошлет вам Всевышний многие лета за вашу доброту.

Министр, граф Кервиш Навротный, пожилой онемечившийся полувенгр-получех, бледный чванливый аристократ и к тому же дурак — именно поэтому его и назначили министром по делам религии, — выругался сразу на трех языках: на немецком, венгерском и чешском, когда надворный советник Пешелес доложил ему о раввинской делегации. Как раз сейчас у него в кабинете сидела балерина Пипи Яровице. Он уже трижды получал от ее прелестной руки щелчок по носу, но зато трижды успел, приподняв ее подол, рассмотреть в лорнет божественные ножки. Министр прямо-таки посинел от ярости, когда явился надворный советник. Он обругал всех евреев вплоть до Фарры[170], но не принять духовных лиц он не мог. Его императорско-королевское величество очень зависел от представителей духовенства. К тому же у министра не было другой работы, кроме как принимать делегации. Поэтому он придал своему бледному старому лицу важное, любезное и торжественное выражение, пригладил редкие волосы на надушенной лысине, что растрепались во время битвы с божественными ногами Пипи Яровице, и велел привести делегацию.

Как только раввинов впустили, те отвесили глубокий неуклюжий поклон и громко произнесли благословение, восхваляя Бога, даровавшего часть Своего величия человеку из плоти и крови.

От смущения и страха они забыли, что такое благословение произносят только перед самим императором. При звуках непонятного еврейского заклинания лицо министра тут же пошло красными пятнами.

— Весьма тронут, весьма тронут, — сказал он и протянул холеную руку в бриллиантах навстречу волосатым, слабым рукам раввинов.

Раввины заговорили нараспев на галицийском немецком, на ту мелодию, на которую читают Гемору; они рассказали ему историю о Йоше-телке, дочери Нешавского ребе и несчастьях, которые все это принесло евреям, верным подданным его императорско-королевского величества. Министр не понял, чего они хотят от него, о каком таком телке они говорят, и его начало клонить в сон.

— Им следовало бы по крайней мере помыться, — твердил он себе под нос, жалея, что пожал руки всем пришедшим.

Перед уходом они протянули ему большой манускрипт и, воздев руки к небу, благословили министра.

— За вашу великую милость мы будем молить Всевышнего за вас, за вашу жизнь, здоровье и благополучие, за его императорско-королевское величество и за министра, его превосходительство, великого и благородного премьера.

— Я не премьер-министр, — сказал граф с легким вздохом.

— Ваше превосходительство скоро им станет, с Божьей помощью, — хором ответили все трое, низко кланяясь. — Тот, кто делает добро народу Израилеву, становится правой рукой государя. Так говорят наши святые, ученые люди, талмудисты.

Сразу же после этого произошло еще кое-что. Случилось кровопролитие между евреями.

По городам и местечкам ездила актерская труппа, которую составляли бывшие помощники учителя из лембергской талмуд торы. Они написали и поставили пьесу под названием «Веселая комедия о Нешавском цадике, или Йоше-телок и две его жены». Помощников учителя когда-то уличили во грехе: они совратили шиксу, служанку габая, прямо в талмуд торе. За это их выгнали, даже не заплатив жалованья. Со злости они стали актерами. Из нешавской истории они сделали комедию на онемеченном идише, написали к ней песни и ставили пьесу в шинках и харчевнях, куда приходят извозчики, слуги и ремесленники. Один играл ребе, другой — Йоше-телка, третий — дочку ребе, а четвертый — шамесову Цивью.

Подмастерьям пекаря и извозчикам очень понравилась комедия, и они набросали в тарелку для сбора денег много крейцеров. Это воодушевило актеров, они начали ездить из города в город, из местечка в местечко. Они даже взяли в труппу женщину — служанку-сироту, которая играла Цивью и пела грустные песенки о горькой сиротской доле. Сцена, в которой она стоит на коленях перед дочерью ребе и с плачем молит не отнимать у нее Телка, смягчила бы и камень. Повсюду шли драки между нешавскими хасидами, которые не давали труппе играть, и простым людом, который хотел посмотреть представление. Они дрались палками, поленьями.

Один меламед[171] из Нового Сонча начал войну против комедиантов.

Он собрал в городе толпу — мужчин с палками, женщин с кочергами и лопатами, позвал набожных ремесленников, и все с воплями и галдежом направились к офицерскому казино, которое труппа арендовала под театр.

— Люди! Вперед, во славу Всевышнего! — воскликнул меламед и вышел вперед, навстречу парням, охранявшим казино. — Мы не позволим глумиться над нашим святым цадиком!

Парни предупредили меламеда, что он сейчас получит, но тот не отступал. Широко раскрыв глаза, подняв руки, он выступил вперед и крикнул толпе:

— Люди! Принесем наши жизни в жертву! Умрем за веру!

Охранники так отшвырнули его, что он упал, ударился головой о камни и больше уже не встал. Его накрыли жупицей и оставили лежать до прихода полиции.

По всей округе поднялся крик и стон.

— Конец света! — вздыхали люди. — Из-за нешавского двора пролилась еврейская кровь.

Зашумели и гои. Во всех венских газетах появились красочные описания войны между «Lockenjuden», пейсатыми галицийскими фанатиками. Приезжали специальные корреспонденты. Один депутат-священник выступил в парламенте с интерпелляцией[172].

— Известно ли господину министру внутренних дел, — спросил он, — о кровавых стычках в Галиции, что происходят в народе, избранном Иеговой, в связи с бигамией при дворе цадика? Известно ли ему, какие меры следует предпринять?

В тот же день в Лемберг по телеграфу пришел запрос из Вены от министра внутренних дел, адресованный императорско-королевскому наместнику, графу Кучебицкому.

В нешавской крепости пробили брешь.

Глава 26

Реб Шахне-даен добился своего.

К Пейсаху во всех галицийских городах и местечках на стенах домов появилось воззвание, под которым подписались семьдесят раввинов и мудрецов — столько же, сколько было в Синедрионе, — призывавшее реб Мейлеха, Нешавского ребе, предстать перед судом Торы.

На старых стенах и каменных оградах бесмедрешей, синагог, боен и бань, среди всевозможных записок о зажигании свечей, кошерной посуде, растопке миквы, потерянных и найденных вещах; среди объявлений от сойферов, проверяющих тфилин, и специалистов, исцеляющих, Боже упаси, увечья и переломы без операции, с помощью простого пояска; среди записок от пекарей, предупреждающих, что после зажигания свечей они ни у кого не будут принимать чолнт[173]; среди сообщений от бродячих торговцев о новейших сборниках рассказов, ермолках и поясах по сходной цене; между призывами к благочестию и пересыпанной немецкими словечками рекламой от парикмахерши, которая предлагала почтенным набожным дамам самые модные парики из настоящих волос и козьей шерсти, только что из Вены, великолепные и безупречно кошерные — среди всего этого, на самом почетном месте, висел огромный лист бумаги, печатное послание на древнееврейском и идише, перед которым непрерывно толпились люди.

«С помощью Всевышнего, да славится его имя, — гласило воззвание, — мы, нижеподписавшиеся, взываем к нашим братьям во всем мире: услышьте наш голос, который, по словам мудрецов, подобен гласу небес. И раввинский суд, по словам мудрецов, подобен суду Всемогущего Господа, ибо когда праматерь наша Ревекка пошла к Симу и Эверу[174], то сказано об этом: „пошла к Всевышнему“.

Не ради, Боже сохрани, распрей и ненависти, и не ради собственной выгоды мы обращаемся к вам — ибо знаем, что распрей должно беречься, как пожара, — но потому, что наши глаза уже не могут более видеть то, что увидели, и наши уши не могут более слышать то, что услышали. Великое богохульство, помилуй нас Боже, расползается по шатрам Иакова[175] и влечет за собой вражду и доносы. В синагогах не молятся и не учатся, а лишь ссорятся, даже во время молитвы, и особенно во время чтения Торы, а совершая подобное, как говорит священная книга Зоар, человек отдаляется от Всевышнего. До нас также дошли — горе нам! — и другие вести; как же низко мы пали, если еврей доносит на еврея гоям. Иные написали нечестивые книги и ввели во грех простых, необразованных людей, и теперь слуги, служанки, женщины читают, Боже упаси, эти издевательства и поют непристойные песни о праведниках, набожных людях, наших кедрах ливанских[176]. Горе нам: мы стали посмешищем в глазах народов. Они читают в газетах о нашем позоре, неслыханном для евреев. И как мы теперь посмотрим в глаза вельможам и могущественным людям, в чьей тени мы живем? Наши мудрецы говорят: молись за правителей, ибо без них человек бы проглатывал человека живьем. Особенно под защитой нашего великого государя, да укрепит Всевышний его славу. Ибо, как говорят мудрецы, если даже среди высоких елей вспыхивает огонь, что уж говорить о мхе на стенах? Если даже среди праведников творится подобное, что уж говорить о простых людях? Дрожь охватывает наши тела, и руки наши трясутся. Пролилась невинная кровь; быть может, теперь Бог смилостивится.

С разбитым сердцем и слезами на глазах мы призываем почтенного ребе из Нешавы, да продлятся его годы, явиться на суд, как того требуют семьдесят раввинов, по числу раввинов Синедриона.

Мы не беремся ничего утверждать заранее и не выносим, Боже упаси, никакого приговора. Однако до нас дошли дурные вести о том, что есть человек, узнанный множеством свидетелей, людей ученых и достойных доверия; они признали в нем помощника шамеса из Бялогуры, который оставил жену, дочь реб Куне-шамеса, соломенной вдовой, выдал себя за зятя Нешавского ребе и живет, о горе нам, с дочерью ребе как муж с женой. Мы, Боже упаси, не согласимся с этими разговорами, не прояснив всего дела на суде Торы. Однако мы просим Нешавского ребе, да продлятся его годы, не слишком полагаться на свой авторитет и не упрямиться. Даже если один человек призывает его к суду, следует прийти, а уж если того требуют семьдесят раввинов и почтенных людей, то и подавно. Сотри ухмылку с губ твоих, изгони насмешку с лица твоего, — говорят мудрецы, — даже когда ты прав. Перед Торой равны все: и богач, и простолюдин. Даже царь Давид, да зачтутся нам его заслуги, аминь: когда он запятнал себя грехом — а мудрецы говорят: кто скажет, что царь Давид согрешил, тот совершит ошибку, — то явился к Давиду пророк и наказал его, отняв ребенка.

Властью, данной нам святой Торой, именем мудрецов и праведников мы требуем, чтобы достопочтенный ребе предстал перед судом семидесяти раввинов не позднее начала месяца ияра, если мы доживем. Принимая во внимание авторитет ребе, а также его возраст, чтоб не сглазить, — как кредиторы сами приезжают к должнику, так и суд, с Божьей помощью, приедет в Нешаву, хоть это и повлечет за собой большие расходы. Но до той поры чужак, находящийся под подозрением, не про нас будь сказано, не должен ни минуты жить с дочерью ребе, да продлятся его годы, как муж с женой, покуда есть вероятность, что он совершает смертный грех. Их следует немедленно отделить друг от друга, чтобы они даже не жили под одной крышей. Так говорим мы, с разбитым сердцем, в тоске и унынии. И тот, кто внимет нам, заживет в радости, и на него снизойдет благословение. И в месяце нисане, на пасхальной трапезе, да возложит коэн для него жертву перед Богом»[177].

Под воззванием стояли подписи семидесяти раввинов, каждый подписался именем отца и названием города, где находилась его община. Реб Мейлех больше не мог противиться. К тому же наместник дал ему понять, что дело нужно рассмотреть в суде, а не то властям придется вмешаться, и ребе обязался прийти на суд Торы в первый день ияра, в Нешаве, и вдобавок привести своих раввинов, нешавских хасидов.

Сразу после Пейсаха по обе стороны границы стали собираться толпы желающих попасть на большой нешавский суд Торы.

Туда съехались раввины из больших городов Галиции и русской Польши, в широких атласных халатах, с кожаными дорожными сумками, прихватив с собой шамесов; пешком приплелись маленькие тощие смуглые раввинчики, неудачники, которых люди хотели выгнать из родных местечек, поэтому они отправились искать правосудия у больших людей, собравшихся в Нешаве. С большой помпой приехали богачи, почтенные обыватели, важные персоны в блестящих бархатных шляпах, с расчесанными бородами — таким непременно нужно быть в гуще событий. По всем дорогам притащились замурзанные нищие в надежде отхватить щедрую милостыню. Писатели привезли с собой мелко исписанные листки сочинений, чтобы выпросить у нескольких раввинов одобрение и потом ездить по миру, ища подписчиков. Погорельцы, знатные попрошайки — отцы засидевшихся в девках дочерей — заранее явились в Нешаву, чтобы собрать деньги на месте и заодно добыть подписи нескольких знаменитостей, имея которые можно хоть всю жизнь разъезжать по городам и местечкам и получать кругленькие суммы. Прибыли озабоченные отцы соблазненных девушек: каждому нужна была бумага от раввина о невиновности дочери. Мужья женщин, впавших в меланхолию, приехали собирать подписи ста раввинов, подтверждающие, что их жены сошли с ума и поэтому мужья могут, не разводясь, жениться снова. Молодые люди, учившиеся на раввинов, искали встречи с великими мудрецами, мечтая, что те посвятят их в раввины. Молодые резники привезли с собой острые ножи, чтобы все видели, как хорошо они владеют инструментами. Юные дарования, буйные головы, приезжали побеседовать и поучиться, выказать свою премудрость, разжиться похвалой важного раввина, которая помогла бы им самим получить раввинскую должность или большое приданое. Кроме того, в город съехались сваты — вхожие в богатые дома нахальные бездельники — в надежде сосватать дочь богача сыну из знатного рода. В поисках правосудия явились вдовые ребецн в больших атласных чепчиках, которых община притесняла после смерти мужей, и тощие дочери раввинов, которые хотели, чтобы община дала им в приданое раввинский титул, и тогда они смогли бы заполучить жениха. Торговцы книгами с прекрасными редкостными изданиями, продавцы талесов, изготовители воротников для талесов, вязальщики цицис, скорняки со штраймлами, шляпники, издатели, что брались напечатать привезенные писателями сочинения, — все выставили свой товар. Понаехали немчики с тонкими тросточками — агенты, жаждущие раввинского разрешения на продажу всевозможных вин, сардин, растительного масла, кильки, фабричного печенья, чая и прочего добра. Прибыл даже гой-аптекарь из Мункача[178], который изобрел порошок для бритья и теперь слонялся вокруг в поисках какого-нибудь великого раввина, чтобы тот дал ему разрешение для всех благочестивых «немцев», желающих брить бороды по закону Моисееву[179]. На собственных телегах приехали изможденные деревенские жители и привезли больных родичей — бесплодных женщин, меланхоликов, парализованных, одержимых — в надежде наконец добиться помощи, раз уж здесь собралось столько святых людей.

Последними явились самые важные раввины.

Прибыл мудрец из Динабурга, «железная голова» — толстый, круглый человечек, который и лицом, и одеждой напоминал лавочника, но глаза у него были большие, бешеные, они ни на чем не задерживали взгляд, а только блуждали туда-сюда, словно волки в клетке. Прибыл мудрец из Люблина — старик с белой бородой до пояса, похожий на праотца Авраама, каким его изображают гои на картинах. Прибыл праведник из Лиженска[180]; особой ученостью он не отличался, но написал несчетное множество религиозных книжек, в которых все время что-то запрещал, все время писал: этого нельзя. Люди давно уже хотели отправиться к нему, избрать его своим ребе, но он не хотел. Приехал старейший и величайший из всех, краковский раввин, о котором никто не знал, сколько ему лет, сморщенный, усохший как щепка; старца вели под руки двое, и его большая голова непрестанно качалась влево-вправо на тощей куриной шее, как будто он перечил всему на свете, говоря: нет, нет!

Из Бялогуры вместе с Куне-шамесом и его дочерью приехало почти что полгорода. Отец и дочь раздобрели. Они прямо-таки лоснились после привольной жизни в поездке. Кроме того, они были нарядно одеты. На голове у Цивьи даже была новая косынка. А реб Шахне-даен расхаживал повсюду победным широким шагом. Его нос никогда еще не был таким красным, как сейчас.

Поначалу даен не был уверен, что Йоше-телка отселили от дочери ребе, как того требовали раввины, поэтому он тревожился. Ходил повсюду, вынюхивая, везде совал свой красный нос, пытаясь выведать, как обстоят дела. Наконец он узнал, что Йоше живет отдельно, даже не под одной крышей с дочкой ребе, а во флигеле, как хотел даен и как требовали раввины. Реб Шахне почувствовал себя победителем, главным и единственным на целом фронте. Он с наслаждением высморкался, пожевал свою редкую бородку и стал протягивать руки всем раввинам вокруг.

— Здравствуйте, ров, хвала Всевышнему, что его отселили подальше. Есть над нами Бог, есть…

Три дня в городском бесмедреше продолжался суд. Три дня колебались чаши весов: нешавская и бялогурская. То одна перевешивала, то другая.

Посередине, в большом широком кресле, на груде подушек, подложенных, чтобы он доставал до стола, сидел краковский раввин, старец и мудрец. Его большая голова непрестанно качалась из стороны в сторону, как будто он ни с чем не желал соглашаться. Сухонькие руки он приложил к большим, отвислым стариковским ушам, чтобы слышать, о чем говорят в суде.

По обеим сторонам стола, поставленного буквой «П», восседали остальные шестьдесят девять раввинов, каждый согласно своему положению в обществе, а за другим столом — реб Мейлех и его зять. Нешавского ребе хотели усадить во главе раввинского стола, но он не желал сидеть с ними.

— Я буду сидеть рядом с моим зятем, реб Нохемом, — сказал он.

Этим он сразу же дал всем понять, что не имеет ни малейших сомнений насчет пришельца. По бесмедрешу пронесся тихий шепоток. Все уставились на подсудимого, но сам он никого не видел. Видный, высокий, сухопарый, он спокойно сидел на своем месте, погрузившись в религиозную книгу, лежащую перед ним. Исроэл-Авигдор стоял у кресла ребе навытяжку, как солдат.

С другой стороны на скамье сидел Куне-шамес с реб Шахне-даеном. Насколько суетился реб Шахне, сморкаясь, нюхая табак, размахивая руками, настолько спокоен и хладнокровен был Куне. На длинных скамьях сидели свидетели-мужчины. Для женщин отгородили уголок, завесив его скатертью со стола для чтения Торы. Остальная часть зала была битком набита приезжими: почтенными обывателями, богачами, знатью, учеными, раввинскими родичами и шамесами, которые непрерывно ссорились за места и за влияние.

— Паршивец! — бранились они. — Имей уважение! Куда ты лезешь, сопляк!..

На биме стояли большие черные восковые свечи, рядом лежали шофар и талес с китлом — одеяние для торжественной клятвы. В углу бесмедреша стояла доска для обмывания покойников, на которую люди старались не смотреть. С улицы окна облепил простой люд — ремесленники, женщины и мальчишки из хедера.

Сначала вызвали обычных свидетелей: жителей Бялогуры, в том числе Авиша-мясника.

— Свидетелю не нужно давать клятву, — сказал краковский раввин. — Но говорить перед судом — дело столь же святое, как если бы вы поклялись на свитке Торы. Вы стоите перед судом семидесяти раввинов. Это все равно что стоять перед Синедрионом. Как следует подумайте, прежде чем говорить, ибо широки двери, ведущие в ад, но узки двери, выводящие наружу. Жизнь и смерть таятся у вас на кончике языка. Вы хорошо поняли то, что я сейчас сказал?

— Да, ребе, — со страхом ответили они.

— Подойдите поближе, еще раз посмотрите на подсудимого и скажите, кто он такой.

— Йоше… Йоше-телок из Бялогуры.

— По каким приметам вы определили, что это Йоше-телок? — спросил ребе.

— Мы узнали его по наружности.

— Известно ли вам, что двое людей могут иметь одинаковую наружность?

— Да, ребе.

— Может быть, вам только кажется, что это Йоше?

— Нет, ребе.

— Вы уверены в том, что говорите?

— Да.

— Есть ли у вас хоть малейшее сомнение? Не стыдитесь признаться.

— Нет, ребе, мы бы не взяли грех на душу.

Бялогурская чаша весов опустилась вниз.

— Даен реб Шахне! — промолвил краковский мудрец. — Вы раввин, и мне не нужно рассказывать вам, что значит свидетельствовать перед раввинским судом!

— Я это знаю, — ответил реб Шахне.

Он несколько раз прочистил нос с трубным звуком в знак того, что ясно отдает себе отчет в происходящем, и сказал громким, хриплым голосом:

— Перед судом великих мудрецов и цадиков я заявляю, что человек, сидящий здесь, — помощник шамеса из Бялогуры, Йоше-телок, которого раввинский суд обязал жениться на Цивье, дочери Куне-шамеса из того же города. Она созналась суду, что забеременела от Йоше, и их поженили на бялогурском кладбище. Он надел ей кольцо на глазах у всего города. В брачную ночь он сбежал, и Цивья осталась соломенной вдовой. Я заявляю перед судом, что это тот самый Йоше.

Бесмедреш загудел. Вздохи прорезали воздух, как лезвия ножей.

— Тихо, всем молчать! — крикнул краковский раввин.

— Тихо, всем молчать! — повторили все раввины.

Бялогурская чаша весов опустилась еще ниже.

Затем вышел Исроэл-Авигдор и взялся за дело так, что бялогурская чаша резко взлетела вверх.

Он выступил очень пылко. Сначала он вымыл руки, как перед молитвой. Потом поправил ермолку и шляпу, затянул пояс и приблизился к столу так благоговейно, как будто шел на почетный вызов к Торе[181]. Затем он выпрямился, закрыл глаза и заговорил, чеканя каждое слово, зычным голосом:

— Перед судом, перед моим ребе, перед всей общиной, стоя в бесмедреше, я, Исроэл-Авигдор, сын Фейги-Леи, заявляю, что подсудимый, сидящий перед нами, — это реб Нохем, зять моего ребе. Вернувшись из скитаний, он представил нам доказательства. Я осмотрел его и увидел, что все приметы на его теле совпадают с теми, что назвала дочь ребе, Сереле. Прошу суд позволить мне рассказать об этом.

— Говорите, — повелел краковский раввин.

Исроэл-Авигдор рассказал обо всем: о «Книге ангела Разиэля», о стакане молока и всех остальных приметах. Он не упустил ни одной мелочи, ни одной подробности. Нешавская чаша весов опускалась все ниже и ниже, но вдруг она рванулась вниз с такой силой, что все разинули рты.

Исроэл-Авигдор открыл глаза, посмотрел по сторонам и взял свою бороду в кулак.

— Господа, — сказал он. — Я уже немолод, и недалек тот день, когда я предстану перед великим, последним судом на том свете, и клянусь вам моей седой бородой, что все сказанное мной здесь так же правдиво, как сама святая Тора.

Да, Исроэл-Авигдор знал, что делает. Его седая борода так дернула за чашку весов, что реб Шахне весь затрясся.

После свидетельских показаний ввели обеих женщин. Первой суд выслушал дочь Куне-шамеса.

Цивью было не узнать. После дальних поездок с отцом, после стольких встреч с незнакомыми людьми она начала вести себя как взрослая. Она понимала, что ей говорят, отвечала связными фразами и даже стала меньше заикаться и реже хихикать.

— Женщина, — предостерег ее краковский ребе, — ты стоишь перед раввинами. Ты понимаешь, что это значит? Говори чистую правду. Тех, кто лжет, поджаривают в аду, ты знаешь об этом?

— Да, — сказала Цивья.

— Подойди ближе к человеку, который сидит за столом, и скажи, кто это.

— Йоше-телок, — ответила Цивья.

— Кто он такой?

— Мой муж.

— Чем ты можешь доказать, что он твой муж?

— Я узнала Йоше.

— Других доказательств у тебя нет?

— Не знаю.

— Можешь ли ты поклясться на свитке Торы, что это твой муж Йоше?

— Клянусь, — сказала Цивья.

После нее вошла Серл, дочь ребе. Исроэл-Авигдор вел ее с таким почтением, как будто то был сам ребе.

— Дорогу! — кричал он.

Бледная, с красными от слез глазами, Серл тихо прошла через весь бесмедреш. Она взглянула на стол, за которым сидели ее близкие. Отец и муж, ее Нохем, которого уже несколько недель как отделили от нее. Отец взглянул на Сереле, а муж — нет; он сидел, погрузившись в книгу. Она почувствовала слабость в коленях. Исроэл-Авигдор принес стул для нее.

— Дочь Нешавского ребе, — заговорил краковский раввин, — знаете ли вы, что такое суд семидесяти?

— Знаю, — тихо ответила Серл, — это как Синедрион.

— Верно, — сказал краковский раввин, — может быть, вы читали Пятикнижие на идише?

— Да.

— Вы знаете, как поступают с замужней женщиной, которая живет с чужим мужем?

— Ее забивают камнями.

— Верно. Вы знаете, что с той поры, как Храм разрушили, раввинский суд не имеет права выносить такой приговор. Но вместо этого виновницу постигает небесная кара.

— Знаю, — сказала Серл. — Ранняя смерть.

— Верно. Подойдите ближе, посмотрите на человека, сидящего здесь, и скажите перед судом, кто он такой.

— Мой муж, реб Нохем, — твердо ответила Серл.

— Почему вы так уверены в этом? Ведь мужа не было с вами целых пятнадцать лет. Вы узнали его?

— Было несколько примет.

— Каких примет?

Серл опустила голову.

— Не стыдитесь. Вы стоите перед судом. Были ли это приметы, известные лишь мужу и жене?

— Да.

— Мог ли кто-то другой знать о них? Вы никогда не рассказывали о них кому-то из близких подруг?

— Нет.

— Может быть, ваш муж рассказал кому-нибудь, и тот воспользовался ими?

— Были и другие приметы: на его теле, — тихо сказала Серл и залилась краской. — Отец, чтоб он был здоров, приказал осмотреть его.

По бесмедрешу пробежало бормотание.

— Тихо! — крикнул краковский раввин.

— Тихо! — повторили все раввины.

Сереле вернулась на место. К столу вызвали Куне-шамеса.

— Реб Куне, — сказал краковский мудрец, — вы истец, отец бялогурской соломенной вдовы, которая утверждает, что сидящий здесь человек — ее муж Йоше. По закону, истец должен поклясться. Поскольку женщина не может давать клятву, это должны сделать вы, ее отец. Можете ли вы поклясться, что этот человек — муж вашей дочери?

— Да, ребе, — твердо ответил Куне.

Голова раввина закачалась во все стороны.

— Клятва — дело нешуточное, — грозно произнес он. — Кто дает ложную клятву, намеренно или по ошибке, для того ад — слишком мягкое наказание. Если у вас есть хоть малейшее сомнение, скажите суду.

— Я хочу поклясться, — сказал Куне. — Правдивую клятву давать не грех.

— Шамес, погаси восковые свечи, — приказал раввин, — и зажги черные.

Тот повиновался.

— Принеси доску для обмывания и поставь на биму.

Все побледнели. Куне оставался невозмутим. Ему это все было знакомо.

— Реб Куне, вымойте руки, поднимитесь на биму и наденьте китл и талес.

Куне подошел к умывальнику, ополоснул руки, затем спокойно взошел на биму и надел китл и талес.

Краковский мудрец, поддерживаемый двумя раввинами, шаткой походкой приблизился к биме и постучал по столу.

— Весь мир содрогнулся, — произнес он дрожащим голосом, — когда Всевышний сказал: не приноси ложных клятв. Все прегрешения на свете прощаются, грех ложной клятвы не прощается. За все прегрешения человек несет наказание сам, за ложную клятву несет наказание вся его семья, вплоть до детей его детей. Небеса ждать не станут, они карают сразу.

Весь бесмедреш охватила дрожь. Люди стояли бледные, как в Йом Кипур, после целого дня поста, перед молитвой Неила.

— Ай! Ай! — вздыхали они.

— Шофар! — приказал раввин.

Человек в талесе протрубил в шофар.

— Повторяйте за мной каждое слово, — велел раввин. — Я, Куне, сын Гени-Пеши…

— Я, Куне, сын Гени-Пеши, — повторил тот.

Но тут Нешавский ребе, который все это время сидел в талесе и тфилин, вдруг подскочил и закричал грозным голосом:

— Прекратите! Прекратите!

Наступила мертвая тишина. У краковского раввина слова застряли в горле.

Нешавский ребе встал — весь белый, тучный, как глыба льда.

— Я не допущу никаких ложных клятв в моем городе! — закричал он.

Раввины зашумели, заволновались. Ребе поднял руки, показывая, что хочет говорить. Стало тихо, как в могиле.

— Я, Мейлех, сын цадиков, — сказал он, — стоя в талесе и тфилин, заявляю, что подсудимый, сидящий здесь, перед нами — мой зять, реб Нохем. Когда он вернулся после пятнадцати лет отсутствия, я его не узнал. Он ушел безбородым юношей, а вернулся с бородой и пейсами. Но он привел доказательства. Он напомнил мне, о чем мы беседовали и что изучали. Кроме того, он напомнил, что мы загнули угол страницы в «Книге ангела Разиэля». Я открыл эту книгу, и все было так, как он сказал. Он также назвал и простые вещи — например, рассказал, что готовили в доме в день его ухода.

Внезапно ребе схватился за тфилин на лбу, вцепился в него обеими руками и громко воскликнул:

— Клянусь моим тфилин-шел-рош![182]

Тут он почувствовал слабость и сел на место.

В бесмедреше было тихо. Тишину прерывал лишь чей-то плач. Никто не знал, откуда он доносится.

Растерянный Куне-шамес снял талес и китл. Нешавская чаша весов переполнилась. Но как только участники суда уселись по местам и принялись допрашивать самого подсудимого, чаши весов снова стали прыгать вверх-вниз, и даже сами раввины не могли за ними уследить.

— Подсудимый, — промолвил краковский раввин, не зная, как к нему обращаться: Нохем или Йоше, — скажите суду, кто вы?

— Не знаю, — ответил тот, даже не подняв глаз от книги.

— Не знаете? — изумленно переспросил раввин. — Кто же может знать человека, как не он сам?

— Человек ничего не знает о себе самом, — ответил подсудимый.

— Я не понимаю, — сказал раввин.

— Я не понимаю, — повторили все раввины.

Нешавский ребе уставился на подсудимого.

— Реб Нохем, — сказал он, — я понимаю твои слова. Но перед судом следует говорить ясно. Ты должен сказать, что ты — Нохем.

— Я Нохем, — словно эхо, отозвался тот.

— Скажи, когда ты женился на моей дочери, — продолжал ребе.

— На Лаг ба-омер, в пять тысяч шестьсот двадцать девятом году[183], — ответил подсудимый отрешенным голосом.

Выпучив глаза, ребе посмотрел на собравшихся.

— Кто из вас, — спросил он, — был на свадьбе моей дочери с реб Нохемом?

— Я! Я был! Я! — послышались голоса.

Ребе уставился на подсудимого.

— Зять, помнишь ли ты толкование к Писанию, которое произнес на свадьбе?

— Да.

— Перескажи его суду.

Все тем же отрешенным, как будто загробным голосом он пересказал все толкование.

— Верно! — крикнул один из раввинов.

— Я помню! Я помню! — вмешался другой.

Реб Мейлех гневно посмотрел на всех.

— Бялогурский даен! — воскликнул он. — Был ли Йоше из Бялогуры ученым человеком или невеждой?

— Он читал одни только псалмы, — ответил даен.

— Люди! — крикнул ребе. — Реб Нохем — ученый, знаток каббалы.

— Ничего не понять, — сказал краковский раввин.

— Ничего не понять, — повторили все раввины.

Реб Мейлех поглубже уселся в кресло, как победитель.

Но вот реб Шахне-даен, несколько раз высморкавшись с трубным звуком, принялся допрашивать подсудимого, и тогда чаши весов снова начали прыгать.

— Йоше! — воскликнул даен, — скажи перед судом, что ты не Йоше-телок из Бялогуры.

Подсудимый молчал.

— Молчишь! — закричал реб Шахне. — Не отрицаешь! Значит, сознаешься?

Подсудимый молчал.

Реб Шахне вытянулся, став вдвое тоньше и выше.

— Господа, — сказал даен, — он точно так же молчал или говорил не по делу в Бялогуре, когда стоял перед судом. В городе, не про нас будь сказано, вспыхнула эпидемия. Дочь шамеса созналась, что он, не про нас будь сказано, согрешил с ней. Но сам он молчал так же, как сейчас. Не сознавался и не отрицал. Суд женил его на дочери шамеса, но он сбежал. Пусть он скажет мне в лицо, что это не так!

По бесмедрешу пробежала волна трепета.

— Подсудимый, — спросил краковский раввин, — вы слышали, что даен реб Шахне сказал о вас перед судом?

— Да.

— Что вы на это скажете?

Подсудимый молчал.

Реб Шахне вскочил с места.

— Скажи, что это не так! — его глаза метали искры. — Я заявил перед судом, что ты не Нохем, а Йоше-телок. Скажи, что ты не Йоше!

Тот даже не взглянул на кричащего даена.

Краковский раввин так затряс головой, что казалось, она вот-вот отвалится.

— Подсудимый! — рассерженно сказал он. — Суд спрашивает вас: кто вы такой?

— Я не знаю.

Краковский раввин вскочил.

— Вы сказали, что вы — Нохем, зять Нешавского ребе. Почему вы ушли от жены?

— Так было нужно.

— Где вы были?

— Ходил по миру.

— Перечислите города, в которых вы бывали.

— Их не перечислить.

— Вам знаком город Бялогура?

— Да.

— Вы бывали там?

— Я бывал всюду.

— Что вы делали в странствиях?

— Не знаю.

Ослабев, краковский раввин сел на место. Он не мог говорить.

— Теперь вы ведите допрос, — сказал он раввинам, сидевшим рядом.

Первым к делу приступил мудрец из Динабурга, «железная голова». Но он ничего не смог добиться. Торопливый, рассеянный, он сам спрашивал и сам же отвечал, говорил быстро, обрывая слова, ничего нельзя было разобрать — он лишь внес смятение в зал суда.

— Подсудимый, — сказал он, потирая лоб и сверкая беспокойными, бешеными глазами, — одна из сторон лжет. Одно из двух: если вы Нохем, то вы не Йоше, а если вы Йоше, то вы не Нохем, как Рувим не может быть Шимоном, а Шимон — Рувимом[184]. Это ведь само собой разумеется, да или нет? Э?

Он победно взглянул на подсудимого бешеными глазами и, не дожидаясь ответа, затараторил, глотая по несколько слов сразу, пересыпая свою речь книжными премудростями.

Но тот даже не посмотрел на него.

Прямо посреди речи «железную голову» перебил праведник из Лиженска, тот самый, которого люди хотели сделать своим ребе, а он не соглашался.

— Реб Шимон-Рефоэл, — приказал он, — сядьте.

«Железная голова» еще немного поартачился, как дикий жеребец, который не дает остановить себя на бегу, но потом все же сел. Лиженский праведник закрыл глаза, нахмурил высокий лоб и погрузился в глубокие раздумья, а потом таинственным голосом, нагонявшим на всех страх, повел разговор совсем в другую сторону. Вместо того чтобы допрашивать подсудимого, он принялся заново допрашивать свидетелей, прежде всего — женщин: Серл, дочь ребе, и Цивью, дочь шамеса.

— Дочь Нешавского ребе, — начал он, — ваш муж после возвращения ведет себя как все люди или нет?

Серл молчала.

— Он разговаривает с вами?

— Нет, — грустно сказала она.

— Что он делает?

— Сидит, закрывшись в комнате.

— Что еще?

— Он часто уходит ночью в поле и долго не возвращается.

— Ночью в поле? — повторил лиженский праведник. — Ну, а куда еще он ходит?

— На кладбище.

— На кладбище? — еще громче повторил он.

И вдруг, окинув Сереле взглядом, спросил:

— Он живет с вами как муж с женой?

Та опустила голову.

— Отвечайте, — велел он. — Суд должен знать.

— Иногда, — сказала Сереле, зардевшись.

— Вы видели, как он раздевается? — чрезвычайно важным тоном спросил праведник.

— Нет.

— Он прячет от вас свое тело?

— Не знаю.

— Вы видели его ноги?

— Нет.

— Можете идти.

Серл вышла. На ее место встала Цивья, шамесова дочь.

— Женщина, — обратился к ней лиженский праведник, — долго ли Йоше жил в доме твоего отца?

— Долго.

— Ты видела его по ночам?

— Да.

— Что он делал по ночам?

— Плакал.

— Плакал? — переспросил тот. — А ходил ли он ночью на кладбище?

— Да.

— Он говорил с тобой?

— Нет.

— Он когда-нибудь смеялся? Был весел?

— Нет.

— Ты видела, как он раздевается?

— Хи-хи, — залилась Цивья.

— Женщина, не смейся! — прикрикнул на нее лиженский праведник. — Ты когда-нибудь видела его ноги?

— Нет.

— Он прятал от тебя свое тело?

Цивья не поняла. Праведник окинул ее взглядом и велел идти на место.

Затем он начал расспрашивать бялогурцев:

— Откуда Йоше пришел в Бялогуру?

— Мы не знаем, — отвечали они.

— Он вел себя как все или вытворял глупости?

— Он был дурачок, — сказали люди. — Потому его и прозвали Телком.

— Йоше к кому-нибудь приставал?

— Нет, наоборот: когда его били, он молчал.

— Он разговаривал с кем-нибудь?

— Нет, молчал. Все время прятался от людей.

Лиженский праведник уставился на свидетелей пронзительным взглядом.

— Кто-нибудь из вас видел, как он раздевается? — спросил он.

— Нет.

— Кто-нибудь видел его ноги?

— Нет.

Он сдвинул шапку на лоб и снова закрыл глаза. Все сидели в страхе. Вскоре он открыл глаза и дрожащим голосом заговорил.

— Господа, — сказал он, — ясно как день, что ни одна из сторон, Боже упаси, не лгала перед судом. Верно?

— Верно! — послышалось из разных углов бесмедреша.

— Люди! — воскликнул лиженский праведник. — Нешавский ребе, имея на себе талес и тфилин, заявил, что подсудимый — его зять. Никто, Боже упаси, не посмеет заподозрить ребе в неискренности.

— Боже упаси! — закричали голоса.

Праведник задрожал.

— Подсудимый, — сказал он, — кто ты такой?

— Не знаю.

— А я знаю, — ответил праведник, — ты гилгул!

По бесмедрешу пробежала волна трепета.

— Да, да, — продолжал он, дрожа всем телом и глядя пронзительным взором в большие черные глаза подсудимого, — ты скитаешься повсюду, затеваешь каверзы и сам не знаешь, что творишь.

Люди окаменели. От ужаса у всех отнялся язык.

Лишь лиженский праведник все говорил и говорил:

— Ты и Нохем, и Йоше, и ученый, и невежда, ты внезапно появляешься в городах и внезапно исчезаешь, шатаешься по кладбищам, бродишь по полям ночью; ты приносишь с собой несчастье, мор, пугаешь людей на кладбище, вступаешь в брак, пропадаешь и возвращаешься; в твоей жизни, в твоих поступках нет никакого смысла, ибо ты блуждаешь в мире хаоса!

Глаза людей расширились вдвое, сердца заколотились. Как увечные, как слепцы, что вдруг открыли глаза и увидели собственное увечье, так все они увидели теперь то, что так долго мучило их, лежало тяжким камнем на сердце.

— Ой, горе, горе! — послышались вздохи в толпе.

— Скажи, что это не так! — закричал лиженский праведник. — Не молчи!

Подсудимый молчал.

Спокойно, холодно и прямо глядели его черные глаза — широко открытые, но не видящие ничего вокруг.

Некоторое время в бесмедреше было тихо, как в поле перед бурей. Вдруг реб Мейлех поднялся с места и вытаращил глаза на подсудимого. Остолбеневший, с разинутым ртом, подобным раскрытой могиле, со стеклянными глазами, что, казалось, вот-вот выскочат из глазниц, он пронизал зятя взглядом и шагнул к нему.

— Нохем, — сказал он.

Но в то же мгновение он пошатнулся и быстро, как рушится гора, осел на пол.

Все тут же метнулись к упавшему.

— Ребе! — закричали люди.

Исроэл-Авигдор быстро, с невероятной силой растолкал всех, подхватил на руки грузного ребе и усадил в кресло, но тело было застывшим, неподвижным.

Габай поднял мертвое тело и понес на биму, к столу для чтения Торы. Там он уложил его, как кладут свиток Торы, и накрыл талесом.

— Благословен Судья праведный! — громко произнес он.

Лишь один плачущий голос — мужской, но высокий, подобный женскому, — прорезал тишину в бесмедреше. Отчаянный, дрожащий голос.

Глава 27

Назавтра все пути, ведущие в Нешаву, заполонились народом.

Люди прибывали на поездах, на телегах, пешком — все спешили на похороны реб Мейлеха, Нешавского ребе. В галицийских деревнях непрерывно гудели мокрые от дождя телеграфные столбы, по проводам во все концы неслась дурная весть, пастухи не отходили от столбов.

После погребения пятеро сыновей ребе произнесли кадиш. Пять пар рук надорвали лацканы атласных капот. И сразу же каждого из сыновей окружила толпа, загалдев:

— Поздравляем Нешавского ребе!

Исроэл-Авигдор стоял поодаль вместе со своей группой людей и оглядывался по сторонам.

— Реб Нохем! — звал габай. — Где реб Нохем, Нешавский ребе? Мы хотим поздравить его!

Но его не нашли.

С палкой в руке, с залатанным мешком на плече — полупустым мешком, в котором лежали лишь талес, тфилин и камешек для равновесия, он шел по пыльным дорогам широким вольным шагом. За ним гнались деревенские собаки, пастухи бросали камни ему вслед, кричали: «Жид-халамид!» Он не обращал внимания и шагал вперед, минуя деревни, луга, ручьи, мельницы, все дальше и дальше.

К вечеру он добрался до еврейского местечка и отправился в бесмедреш.

Но люди узнали его и убежали прочь.

— Бес! — кричали они на бегу. — Гилгул!

Жители захлопывали двери и ворота перед его носом.

Он вышел за околицу, на кладбище. Положил мешок в изголовье, а посох рядом с собой — и уснул.

Луна освещала его и стерегла его сон.

«Дам им вечное имя, которое не истребится».

(Исаия, 56:5)

Эта серия с любовью и глубокой печалью посвящается детям, которые погибли в пепле Катастрофы.

Ни пламя концентрационных лагерей, ни жестокость тех, кто убивал невинных детей, не смогли загасить могучий огонь еврейского духа.

Мы помним этих детей и, оплакивая их, обретаем силу в стойкости еврейского народа.

Да будет благословенна память о них.

Мы никогда их не забудем.

ИГОРЬ РЕМПЕЛЬ

«I will give them an everlasting name, that shall not be cut off»

(Isaiah 56:5)

This series is dedicated with love and longing for the children who died in the ashes of the Holocaust.

Neither the flames of the concentration camps nor the viciousness of those who murdered innocent children could ever extinguish the powerful fire of the Jewish spirit.

We remember the children and while we cry, we are strengthened by the resilience of the Jewish people.

May their memory be a blessing.

We will never forget them.

Dedicated by

IGOR REMPEL

Примечания

1

Перевела с английского Л. Беспалова.

2

На русском языке сборник рассказов «Жемчуг» вышел в издательстве «Книжники» в 2014 году. — Здесь и далее в предисловии примеч. перев.

3

«Новая Россия» (1928). По другим данным, поездка состоялась в 1926 г.

4

«Джуиш дейли форвард» — английское название «Форвертс», ведущей еврейской газеты на идише, основанной умеренным крылом американской рабочей партии. Газета распространяла идеи демократического социализма, поддерживала рабочее движение как в США, так и во всем мире. Выходила в Нью-Йорке, в 1897–1982 г., как ежедневная газета, с 1982 выходит как еженедельник.

5

Абрахам Каган (1860–1951) — журналист и писатель, деятель еврейского социалистического движения в США. С 1903 по 1951 — главный редактор «Джуиш дейли форвард», при нем тираж газеты доходил до двухсот тысяч экземпляров.

6

Морис Шварц (1890–1960) — выдающийся актер и режиссер Еврейского театра. Инсценировал «Йоше-телка», исполнял роль реб Мейлеха.

7

«Диббук» — пьеса С. Ан-ского. Впервые поставлена в 1920 г. Виленской труппой, затем множество раз ставилась как еврейскими, так и русскими, европейскими и американскими театрами. Ставится и поныне.

8

Хорейс Ливерайт — один из владельцев крупной издательской фирмы «Бони энд Ливерайт», с 1928 г. «Ливерайт инк.». В числе ее авторов были У. Фолкнер, Э. Хемингуэй, 3. Фрейд и др. В 1933 г. издательство обанкротилось.

9

Дэниел Фроман (1851–1940) — американский театральный и кинопродюсер.

10

«К востоку от рая» — так в английском издании 1938 г. назвали роман «Товарищ Нахман».

11

«Река ломает лед» — в русском переводе Ирины Каган это произведение выходило под названием «Лед тронулся» (Шанхай, Еврейская книга, 1943).

12

Предисловие Исаака Башевиса Зингера опубликовано в кн.: I. J Singer. Yoshe Kalb. New Jork: A Lancer book, 1968.

13

Талескотн (талит катан) — четырехугольное полотнище с вырезом для головы и кистями по углам, которое религиозные евреи носят под рубашкой. — Здесь и далее причем. перев.

14

Швуэс (Шавуот) — праздник дарования Торы еврейскому народу на горе Синай, отмечается шестого числа месяца сиван (сиван обычно соответствует маю/июню).

Сфира — Сфират а-омер, период еврейского календаря, от второго дня Пейсаха до Швуэса. Сфира является временем полутраура; в частности, в этот период запрещено справлять свадьбы.

Лаг ба-омер отмечается на 33-й день сфиры. Это полупраздник; считается, что в этот день во II веке н. э. прекратилась эпидемия, унесшая жизни многих учеников рабби Акивы. На Лаг ба-омер снимается запрет на свадьбы.

15

Цадик (праведник, др.-евр.) — духовный лидер хасидов. Синоним термина «ребе».

16

«Йойре део» («Йоре деа»), «учащий знанию» (др.-евр.) — раздел кодекса законов «Шулхан Орех».

17

Габай — староста в синагоге; кроме того, так называют секретаря и управляющего хозяйственными делами при хасидском ребе, здесь имеется в виду второе значение.

18

Бесмедреш — синагога, молитвенный дом.

19

Еврейские женщины в большинстве своем не знали древнееврейского языка, но зачастую умели читать и даже писать на идише; существовала разнообразная религиозная литература на идише, предназначенная в первую очередь именно для женщин: сборники молитв, популярные изложения законов семейной чистоты и отделения халы, этические сочинения.

20

Специальная записка, в которой хасид просил ребе, чтобы тот помолился о разрешении его проблем. Такие записки передавали цадикам или клали на их могилы.

21

В хасидской среде считается честью отведать остатки еды ребе.

22

Рейнский злотый, или гульден — серебряная монета Австрийской, позже Австро-Венгерской империи.

23

Ах, что за великолепный вид у этого чудо-ребе! <…> не правда ли? (нем.)

24

Тфилин — элемент молитвенного облачения, две маленькие кожаные коробочки, в которых находятся написанные на пергаменте отрывки из Торы При помощи кожаных ремешков, продетых через основания коробочек, одну из тфилин укрепляют на обнаженной левой руке, а вторую — на лбу.

25

Акроним Ицхака Лурии Ашкенази (1534–1572), создателя одного из основных течений каббалы.

26

Взаимные обязательства сторон при помолвке пишутся на бумаге, а брачный контракт — на пергаменте. Расторгнуть помолвку считалось делом более предосудительным, чем развестись.

27

Суббота утешения, первая суббота после Девятого ава, дня траура по разрушенному Храму). Перед Девятым ава (первая половина августа) свадеб не играют. Перед этим траурным месяцем идет сфира (см. выше), когда свадьбы запрещены все время, кроме Лаг ба-омера. Суббота утешения — первая суббота после Девятого ава, после нее свадьбы снова разрешаются. Таким образом, Нешавский ребе хочет устроить свадьбу в конце весны, а мать жениха — в конце лета.

28

Ешиботник — ученик ешивы, высшего еврейского религиозного учебного заведения.

29

Вавилонский Талмуд, Бава мециа, 26. Сумахус (Сумхус) бен Йосеф — танай шестого поколения, ученик рабби Меира.

30

Хасид, который живет и учится при дворе ребе.

31

Талес — молитвенная шаль.

32

Штраймл — меховая шапка, парадный головной убор женатого мужчины. Традиционно шьется из тринадцати хвостов — соболиных, лисьих или куньих. Тринадцать хвостов символизируют тринадцать свойств Божественного милосердия.

33

Таханун, «моление о помиловании» — часть утренней и дневной молитвы, содержит слова покаяния. Ее читают в будние дни, а в праздники пропускают. Здесь: хасиды не читали таханун, так как считали свое пребывание рядом с ребе праздником, а себя — спасенными его заступничеством, поэтому и каяться им не нужно.

34

Шамес — синагогальный служка.

35

Плата хасидскому ребе за возможность с ним пообщаться, получить совет или благословение.

36

Светские, ассимилированные евреи (Тора запрещает брить бороду).

37

На галицийском идише местоимения «их» (я) и «мих» (меня) произносятся как «эх» и «мэх».

38

Здесь имеется в виду павильон с разборной крышей, который в Суккот, Праздник кущей, использовался как сукка («шалаш» с крышей из ветвей), а в остальное время служил складом.

39

Борщ из квашеной свеклы — традиционное блюдо на Пейсах.

40

Живо, еврейское войско! (польск.)

41

В Польше русских евреев из черты оседлости называли литваками.

42

Здесь: «Вот так жених» (польск.).

43

«Нет подобных нашему Богу» — гимн. В ашкеназской традиции поется в конце субботней и праздничных литургий.

44

Работница миквы, помогающая женщинам совершить обряд ритуального омовения.

45

То есть банщица желает Сереле родить сына.

46

«Корбн Минхе» («Жертва полуденная») — молитвенник на идише для женщин.

47

Тхинес (ед. число тхина) — молитвы, составленные на идише специально для женщин.

48

Согласно традиции, на свадьбе жених произносит толкование отрывка из Торы или Талмуда, демонстрируя свои успехи в изучении и понимании священных текстов.

49

Шер — еврейский народный танец.

50

Не желаете ли отведать чего-нибудь? (нем.)

51

Традиционный свадебный «увеселитель».

52

Согласно традиции, перед тем, как повести невесту к хупе, жених закрывает ей лицо вуалью или платком.

53

Первая заповедь Торы: «плодитесь и размножайтесь».

54

В традиции существует такое понятие, как «шева брохес» (шева брахот). Это семь брачных благословений, которые читают в день свадьбы под хулой. В течение семи дней после свадьбы новобрачные участвуют в пире и, когда читают благословение после еды, добавляют к этой молитве «шева брахот», семь свадебных благословений.

55

Лемберг — немецкое и еврейское название Львова в австрийский и австро-венгерский периоды его истории (1772–1918).

«Шулхн Орех» («Шульхан Арух», букв.: «накрытый стол») — кодекс иудейских законов.

56

Менструация, период ритуальной нечистоты.

57

Заповедь отделения халы — это прерогатива женщин. Перед тем как печь, от теста отделяют кусочек и бросают в огонь в память о хлебе, который отдавали жрецам Храма в Иерусалиме.

58

Сукес (Суккот) — семидневный праздник, отмечается в память о шалашах, в которых евреи жили в пустыне после исхода из Египта. Сукес празднуется в середине месяца тишрей, т. е. примерно в октябре — после Сукеса как раз наступает холодный сезон, когда можно заклеивать и затыкать окна.

59

Короткий пиджак (вместо долгополой капоты) — признак светского, городского, «просвещенного» еврея.

60

В иудаизме перед молитвой положено мыть руки.

61

Еврейское название местечка Куты (сейчас — поселок в Украине, Ивано-Франковская обл.).

62

Исраэль бен Элиезер, «Баал-Шем-Тов» («Обладатель Доброго Имени»), также Бешт (ок. 1700–1760), основоположник хасидизма.

63

Газда (украинский диалектизм) — хозяин, глава семьи, зажиточный крестьянин.

64

В традиционных еврейских представлениях о загробном пути души мир хаоса — нечто вроде чистилища, в котором душу претерпевает муки, предваряющие муки ада. В аду всякая душа пребывает одиннадцать месяцев, но зато в мире хаоса может мучиться сколь угодно долго.

65

Оборотень, способный превращаться в волка.

66

Еврейская жена из уважения должна бы называть супруга по имени, а у тети Эйделе муж — подкаблучник, и она обращается к нему просто «Слушай…», то есть именно так, как, согласно традиции, еврейский муж обращается к жене.

67

Стих из вечерней молитвы на Йом Кипур.

68

В обряде используют свечу, сплетенную из нескольких свечек.

69

Служанка желает Малкеле долгих лет, поскольку только что упомянула в речи покойниц, прежних жен; это одна из распространенных еврейских защитных формул.

70

«Проводы царицы» (т. е. субботы; дословный перевод «мелаве-малка») — праздничная трапеза на исходе субботы.

71

Госпожа — один из каббалистических терминов, обозначающих Шхину (Божественное присутствие). Прекрасная дева без глаз — тоже символ Шхины. В книге «Зоар» (II, 95а) речь идет о «красавице, на которую никто не бросает взоров», что символизирует Тору. В качестве символа Шхины это выражение употребляется всей лурианской школой. В великолепном искажении смысла отрывка из «Зоара» Шхина, рыдающая в своем изгнании, превращается у каббалистов позднейшего периода в «красавицу, лишившуюся глаз» (Гершом Шолем. Основные течения в еврейской мистике).

72

Орн-койдеш (арон-кодеш) — шкаф, где хранятся свитки Торы.

73

Шивиси — лист с цитатой из Псалма 15, «Шивиси Адойной ле-негди томид» (Всегда видел я пред собою Господа). Такой лист, как правило, украшенный изображением меноры, висел в синагогах, часто перед кафедрой кантора.

74

Элияу бен Шломо-Залман (1720–1797) по прозвищу Виленский Гаон, т. е. «гений из Вильны», — выдающийся талмудист, один из духовных лидеров восточноевропейского еврейства.

75

Трактат Мишны «Пиркей Овес» («Пиркей Авот»), параграф 3, стихи 5, 9.

76

Шминесре — идишское разговорное название молитвы «Шмоне эсре» («Восемнадцать», по числу первоначально входивших в нее частей-благословений). Перед молитвой делают три шага вперед; обычно для этого предварительно отступают на три шага назад. А затем — три шага назад на прежнее место. Эти шаги символизируют уход от материального мира и приближение к Богу.

77

Вызывая человека к Торе, объявляют его имя и номер по порядку выхода к Торе.

78

После периода ритуальной нечистоты замужние женщины ходят в микву; после этого супругам снова разрешена близость.

79

Танец, который танцуют гости с новобрачной сразу после хупы. Чтобы не соприкасаться руками, используются платок, шарф или поясок от платья невесты.

80

Элул, тамуз — месяцы еврейского календаря. Элул соответствует обычно августу-сентябрю, тамуз — июню-июлю.

81

Начиная с новомесячья элула и до конца праздника Суккот к утренней и дневной молитвам принято добавлять 27-й псалом.

82

Период от Рош а-Шана до Иом Кипура (включительно) — период раскаяния за все свои поступки, слова и мысли ушедшего года.

83

«От Соры-Сереле, дочери святого раввина из Нешавы» (др.-евр.).

84

Кришме (от «Криас Шма», идиш, — «Чтение Шма», др.-евр.) — молитва, которая состоит из трех частей: а) Дварим 6:4–9, б) Дварим 11:13–21, в) Бе-мидбар 15:37–41. Кришме открывается произнесением стиха «Шма Исроэл» («Слушай, Израиль: Господь наш Бог — Бог единый», Дварим 6:4). Этот стих является символом веры в иудаизме. Кришме входит в состав утренней и вечерней молитв, ее также произносят перед отходом ко сну.

85

Напрямую говорить о смерти, о сроках смерти у евреев не принято — дурная примета. Вместо этого используют выражение «через сто двадцать лет» (согласно еврейской традиции, это предел человеческой жизни, считается, что Моисей прожил 120 лет).

86

Bocian — аист (польск.).

87

Пост Эстер (Эсфири) — день поста, длящийся от рассвета до наступления сумерек 13 адара, в канун праздника Пурим.

88

Десятое тевета — день поста в память о первом разрушении стен Иерусалима.

89

Милая брюнеточка, очень милая (нем.).

90

Почему одна, барышня-красавица? (нем.)

91

Шикса — нееврейская девушка (идиш).

92

В ночь праздника Швуэс принято читать эту книгу (полное название «Тикун лейл Швуэс», т. е. «Исправление ночи Швуэса»); она представляет собой сборник отрывков из всех библейских и талмудических книг; таким образом, читая ее, человек как бы прочитывает всю Тору за одну ночь.

93

Имеются в виду «онемеченные» евреи, которые следовали европейской моде — брили бороду, стригли пейсы, вместо капот носили короткие немецкие сюртуки, однако при этом оставались религиозными евреями.

94

Ангел Дума (молчание — арам.) — ангел тишины и неподвижности как атрибутов смерти; встречается в раввинистической литературе и в фольклоре.

95

Коэн — жрец Храма в Иерусалиме.

96

Бемидбар, 5:27.

97

Неточная цитата из Ваикра, 20:10. Открыть наготу — эвфемизм для запрещенных половых сношений.

98

«Сказал рабби Йоханан, что не придет сын Давида, пока не появится поколение, в котором все будут праведниками или все — грешниками» (Вавилонский Талмуд, трактат Сангедрин, 98а).

99

Душа умершего, переселившаяся в тело живого человека.

100

Зингер использует фиктивную топонимику: то придумывает названия, похожие на настоящие (Горбицы), то берет названия реально существующих городов (Нешава, Белосток, Бялогура), но при этом описанные в романе места явно не совпадают со своими реальными «тезками»: так, настоящий Белосток находился вовсе не рядом с галицийской границей, а намного севернее, а единственная из трех Нешав, более или менее подходящая под описание, была частью России, а не Австро-Венгрии, как у Зингера.

101

Kupcie… tanio — купите… дешево (польск.). Яйле ве-йове — да поднимется и придет (др.-евр.), первые слова молитвы, которую читают в начале месяца и на праздники.

102

Гимн, который поют перед открыванием ковчега до чтения свитка Торы.

103

Sukienka — платьице, bransoletka — браслет, ztoto — золото, srebro — серебро (польск.). Ве-ноймар омейн — и скажем «аминь» (др.-евр.).

104

Кацапы — пренебрежительное украинское и польское прозвище русских, здесь имеются в виду русские крестьяне на заработках.

105

«Сахарморож» — мороженое.

106

«Разговаривают о субботах»: имеется в виду субботняя благотворительность, когда люди приглашают к себе на обед бедняков, бездомных нищих и оставляют переночевать.

107

Термин «прута» — от названия мелкой монеты, упомянутой в Талмуде. Здесь это одна из форм милостыни: клочки бумаги, которые можно было по установленному курсу обменять у казначея общины на деньги: допустим, еврей сдавал в общину копейку, ему выдавали пять прут номиналом в 1/5 копейки. Он мог теперь оделить пять нищих. Нищий, собрав пять прут у разных хозяев, шел к казначею и обменивал их на копейки.

108

Камешек служил противовесом: наверху, в устье мешка, делали узел, внизу второй узел с помощью камня, мешок вешали на плечо, посередине. Узел с камнем внизу уравновешивал узел наверху, так что мешок не сползал (подобный прием наблюдался у крестьян и в XX веке).

109

Бима — возвышение в синагоге, где находится стол для публичного чтения свитка Торы во время богослужения.

110

Обычай, существующий среди наиболее набожных евреев: вставать в полночь, чтобы молиться и изучать Тору в память о разрушении Иерусалима.

111

Грош — 1/2 копейки.

112

Йорцайт — годовщина смерти. Йорцайт близких родственников (родителей, детей, братьев, сестер, мужа, жены) отмечают поминальными обрядами.

113

Респонсы — жанр раввинистической литературы: письменные ответы ученых на религиозные и судебные вопросы общины и отдельных лиц.

114

Ритуальное омовение рук после пробуждения.

115

Слихес — покаянные молитвы, которые читают во время поста и в Дни трепета.

116

По поверяю, фартук защищает от нечистой силы.

117

Молитву «Шма» — главную еврейскую молитву, символ иудаизма — читают не только утром и вечером, но также и в случае смертельной опасности и перед смертью.

118

То есть там, где собирается много женщин для совместного дела.

119

Переписчик священных текстов. Главные обязанности сойфера — писать свитки Торы и тексты молитв на пергаментах для тфилин и мезуз.

120

Синагоги и молельные дома создавались по цеховому признаку: были молельные дома резников, торговцев, кожевенников и т. д.

121

15-й день месяца адар, добавляемый к празднику Пурим.

122

Традиционное для еврейской культуры явление: опасаясь прямым текстом называть страшную болезнь (а также кладбище, дьявола, всяческую нечистую силу), чтобы тем самым не навлечь ее на себя и окружающих, люди используют эвфемизмы: «та штука» и т. д.

123

Зереш — жена Амана. На Пурим полагается произносить «Будь благословен Мордехай, будь проклят Аман, будь благословенна Эсфирь, будь проклята Зереш».

124

Так называли мелких ребе, которые пользовались популярностью среди женщин, выслушивали их жалобы, благословляли, нередко они пользовались славой целителей, излечивающих женские хвори.

125

Коженицкий магид (т. е. проповедник) — хасидский ребе Исраэль бар Шабатай Офштейн (1736–1814). Коженицы (Kozienice) — город в Польше, в мазовецком воеводстве. «Шпольский дедушка» — хасидский ребе Арье-Лейб (1725–1812). Шпола — город на Украине, в Черкасской области.

126

В переводе с древнееврейского имя Хаим означает «жизнь», в переводе с идиша Алтер — «старик» (Хая и Алте — формы женского рода), Зейде — «дедушка» (идиш), Бобе — «бабушка» (идиш).

127

Начиная с XVI века в еврейской диаспоре проводилась халука, сбор средств на помощь малоимущим евреям, по религиозным мотивам живущим в Земле Израилевой. К концу XVIII века халука распространилась очень широко. В каждой синагоге, практически в каждом еврейском доме стояли так называемые «кружки раби Меера-чудотворца» для сбора денег.

128

Одно из «народных средств», которые применялись при опасности, угрожающей всей общине (эпидемии и т. п.) или отдельной семье (например, тяжелые роды); принято жертвовать свечи синагоге.

129

См. примечание на с. 16 (на самом деле — на с. 19, примечание 20).

130

Иудаизм запрещает мужчинам и женщинам танцевать вместе.

131

Имеется в виду киевский Подол. В Киеве евреям было запрещено проживание, а на Подоле — разрешено.

132

Широкий белый халат, который в Средние века евреи носили по праздникам и субботам; потом китл стали надевать во время молитвы на Йом Кипур, а также в Рош а-Шана и к пасхальной трапезе.

133

Дварим, 21:7.

134

Шофар — духовой музыкальный инструмент, сделанный из бараньего рога. В шофар трубят в синагогах на Рош а-Шана и и на исходе Йом Кипура. Звуки шофара на Рош а-Шана толкуются как призыв к покаянию.

135

Koza— тюрьма (польск. разг.).

136

Казенный раввин — чиновник, осуществлявший связь общины с государством. Вел запись актов гражданского состояния, приводил солдат к присяге и т. п.

137

Саддукеи — одно из главных религиозно-политических течений в Иудее (II в. до н. э. — ! в. н. э). О саддукеях известно главным образом из сообщений их основных противников — фарисеев, а частично также из Нового Завета. По утверждению Нового Завета, саддукеи отрицали воскресение из мертвых, существование ангелов, духов, Божественного провидения, утверждая, что человек сам является причиной добра или зла. Стоя близко к властям, они были в немалой степени подвержены эллинизации, а позднее и влиянию римской культуры.

138

Яван — древнееврейское название Греции, но в идишском контексте это слово приобрело дополнительное значение: в ашкеназском произношении «яван» превратилось в «йовн» и стало означать «солдат», как правило, русский (вероятно, по созвучию с «Иван»), Прилагательное «йевониш» может означать как «солдатский», так и «русский».

Исмаил — изначально собирательное наименование арабских народов (происходящих, по преданию, от библейского Исмаила, сына патриарха Авраама); в более поздней традиции исмаильтяне — это мусульмане вообще, в данном случае турки.

139

Шор-а-бор — мифический гигантский бык. Левиафан — морское чудище. В сборнике мидрашей «Ваикра Раба» (13, 3) говорится, что «в конце времен» произойдет сражение Шор-а-бора с Левиафаном, оба погибнут и будут поданы к столу праведников.

140

«Я верю полной верой в пришествие Мессии и, несмотря на то, что он медлит, все-таки буду каждый день ждать его прихода» — двенадцатый принцип из числа тринадцати принципов веры, сформулированных великим еврейским философом и ученым Моисеем Маймонидом.

141

Дварим, 22:25–27.

142

Талмуд тора — учебное заведение для мальчиков из неимущих семей, которое оплачивала община.

143

Даен — судья в раввинском суде.

144

Рабейну Гершом бен Йегуда (ок. 960 — 1028 или 1040) — выдающийся ученый-талмудист из Германии.

145

Вопрос о том, когда начинать читать утреннюю молитву «Шма», обсуждается в талмудическом трактате «Брахот». Мишна гласит: с момента, когда можно увидеть различие между цветом тхелет (цвет лазури) и белым. Рабби Элиэзер говорит: когда видно различие между цветами тхелет и карти (цвет кормовых трав, т. е. сочно-зеленый).

146

В Торе про вторник дважды сказано «ки-тов», т. е. «счастливый день».

147

Быстрый народный танец.

148

Надевая кольцо на палец невесте, жених произносит: «Вот, этим кольцом ты посвящена мне по закону Моше и Израиля».

149

Ламедвовник, от др.-евр. «ламед-вав цадиким», «тридцать шесть праведников». Согласно еврейской мистической традиции, в мире существуют тайные — неведомые людям — праведники. Только они оправдывают перед Богом существование нашего мира; их всегда 36, и, если их станет хотя бы на одного меньше, грехи остального человечества перевесят и наступит конец света.

150

Март 1871-го — июль 1886-го.

151

Средневековый каббалистический трактат.

152

Традиционное еврейское блюдо, вид запеканки.

153

Традиционное пожелание на Рошашоне.

154

«Нешавские хасиды из Бялогуры» — здесь под «нешавскими» имеется в виду не место проживания, а то, что они считают своим духовным вождем Нешавского ребе.

155

Миснагеды (букв. «возражающие») — так хасиды прозвали своих противников, ортодоксальных евреев.

156

Суд Торы — раввинский суд.

Десять дней покаяния — то же, что и Дни трепета.

157

Пост Гедальи — день траура и поста, отмечаемый 3-го числа месяца тишрей, на следующий день после Рошашоне, в память об убийстве Гедальи бен Ахикама, наместника Иудеи, назначенного вавилонянами после разрушения Первого храма.

158

Мелкие буквы — так называемый шрифт Раши, раввинистический курсив, которым печатали комментарии к Писанию и богословские сочинения.

159

Кучма — высокая зимняя шапка.

160

Во время пасхальной трапезы, когда участники выпивают четыре бокала вина, принято делать это полулежа или хотя бы облокотившись на левую руку.

161

Самбатион — легендарная река, которая в будние дни течет бурным потоком, а по субботам покоится. Упоминание о чуде Самбатиона содержится в Талмуде (трактат Санхедрин, 65б), в мидраше Берешит раба (11:5).

162

Здесь Зингер подтрунивает над знаменитым кодексом религиозных законов «Шагас арье» (др.-евр. «Львиный рык»), автор Арье-Лейб бен Ашер Гинзбург (1695–1785) — это название стало и традиционным прозвищем автора, вытеснившим его настоящее имя. В отличие от названия кодекса и других произведений еврейской религиозной литературы, в романе Зингера названия книг и произошедшие от них прозвища (Медвежий Рык, Желанный Борух) даны не на древнееврейском, а на идише, что переводит их из «возвышенного» регистра в бытовой, разговорный, создавая комический эффект.

163

Акронимы широко распространены в еврейской письменности. Они регулярно употребляются в Мишне и Талмуде.

164

Динабург — название Даугавпилса до 1893 г. Пресбург — немецкое название Братиславы до 1919 г. Брест-Литовск — название Бреста (Белоруссия) до 1919 г.

165

Хахам (др.-евр. «мудрец») — термин, используемый у сефардов в значении «раввин».

166

Кидуш (др.-евр. «освящение») — благословение, которое произносят над бокалом вина перед вечерней и полдневной трапезами в субботу.

167

Сторонники еврейского просветительского движения, выступавшие за светское образование, интеграцию евреев в европейское общество и т. д.

168

«И княгини персидские и мидийские, которые слышали о поступке царицы, будут теперь тоже говорить всем князьям царевым, и позора и гнева будет предостаточно» (Эсф., 1:18; перевод Фримы Гурфинкель).

169

«Императорский и королевский» (нем. kaiserlich und königlicht) — понятие, введенное после заключения австро-венгерского договора 1867 года, когда Австрия и Венгрия образовали единую монархию. Понятие это обозначало принадлежность императору Австрии и королю Венгрии, объединившимся в лице Франца-Иосифа I.

170

Отец патриарха Авраама.

171

Меламед — учитель в хедере (еврейской начальной школе)

172

Интерпелляция — вид официального запроса парламентского депутата правительству.

173

Чолнт — традиционное субботнее еврейское блюдо, жаркое из мяса, картофеля и фасоли. Вечером накануне субботы горшок с чолнтом ставили в остывающую печь, где блюдо томилось до субботы. Таким образом хозяйки могли накормить семью горячей едой, не нарушая запрет готовить пищу в шабат. Те, у кого не было собственной печи, несли горшки к пекарю.

174

Согласно мидрашам, когда праматерь Ревекка, беременная Иаковом и Исавом, проходила мимо шатров, где Авраам и Исаак изучали Божественную мудрость, а также мимо языческих капищ, младенцы в ее утробе начинали странно себя вести. Возле шатров мудрецов один из сыновей замирал, а другой начинал рваться наружу, возле капищ — наоборот. (Берешит, 25:21–22; Берешит раба, 63:6; Зоар 1, 137б). Ревекка обратилась за советом к наставникам Авраама, патриархам Симу и Эверу, и те сказали, что в ее чреве находятся родоначальники двух народов, которые будут сражаться между собой за власть над миром, но в результате «старший станет служить младшему» (Берешит, 25:23; Берешит раба, 63:6–7).

175

«Как прекрасны шатры твои, Иаков, жилища твои, Израиль!» (Бемидбар, 24:5). Шатры Иакова — еврейские поселения в рассеянии.

176

«Праведник подобно пальме расцветет, возвысится, словно кедр ливанский» (Тегилим, 92:13).

177

Намек на приход Мессии и восстановление Храма и жертвоприношений.

178

Мункач — венгерское название города Мукачево (сейчас Украина, Закарпатская область).

179

В Писании бороду запрещено брить (то есть срезать лезвием), но не стричь; по мнению многих авторитетов, можно состричь бороду ножницами либо же снять ее полностью с помощью крема или порошка, который застывает на поверхности лица, и потом его можно соскоблить вместе с отставшими волосами.

180

Лиженск — старое название Лежайска, города, ранее принадлежавшего Австро-Венгрии, сейчас это Польша, Подкарпатское воеводство.

181

В очередности вызовов к Торе некоторые номера почетнее других: третий, шестой, а также последний в случае чтения гафтары — отрывка из Пророков, завершающего публичное чтение Торы в субботу, праздники и посты.

182

Одна из двух коробочек тфилин, что повязывается на лоб.

183

1869 г.

184

Имена Шимон и Рувим используются в Талмуде при разборе гипотетических ситуаций, как условные мистер X и мистер Y («Допустим, бык Рувима нанес быку Шимона ущерб…» — Бава кама, 33).

Content

Исроэл-Иешуа Зингер
Йоше-телок

Исаак Башевис Зингер Предисловие

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Примечания