Дельфина Бертолон

Грас

© 2012 Delphine Bertholon

© Ефимов Л., перевод на русский язык, 2013

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2013

Moje Kochanie[1],

Когда же ты вернешься?

Я тебе пишу, но некуда отправить, некуда – в твоем мире без почтовых ящиков; твои поездки, твоя работа – я все это знаю, но сегодня вечером мне надо с тобой поговорить. Только что я говорила с тобой в своей постели, говорила как с Богом, но не вышло. В любом случае это хорошо для меня, писать на твоем языке, в ожидании твоего настоящего языка. Я делаю это на старой машинке «Ремингтон», обожаю ее стук, он так идет золотистым камням дома, отражается эхом от стен, и я воображаю себя настоящим писателем, как в американских фильмах.

Я пишу тебе, потому что чувствую: кое-что должно случиться, плохое чувство. Я всегда чувствую, когда что-то должно случиться. Когда я была маленькой, я поняла, что дедушка умрет, еще до того, как он умер, – как раз перед тем, почти в тот самый момент, мне тогда вдруг стало очень холодно и будто кто-то стал меня душить. Я почувствовала две руки на своей шее, так же, как чувствую твои руки на своей коже, когда ты двигаешься туда-сюда, я думаю, что поняла это, потому что я и Dziadek[2] были как два пальца на одной перчатке. Я снова чувствую холод, и в этот раз из-за себя. Она знает. Ничего не говорит, ничего не показывает, но я уверена. Она знает.

Мы сделаем это? Уедем? Сделаем это?

Здесь все хорошо. Я очень люблю твоих малышей, хотя Лиз иногда, я тебе это уже говорила, пугает меня своими глазами, большими, как серебряные монеты.

Я жду Рождества, потому что ты вернешься, будешь тут, и я все думаю, нужны ли всем этим людям, которых ты встретишь по дороге, все эти вещи, которые ты продаешь по дороге. У нас, в Польше, мой отец был столяром. Все вещи, которые он продавал, были для чего-то нужны. Ведь всем нужны стулья, чтобы сидеть, а не стоять все время, и столы, чтобы есть, и буфеты, и скамейки, и деревянные лошадки тоже. Одну такую лошадку он сделал мне на день рождения, на мои шесть лет, с гривой из веревочек. Нарисовал серые пятна на рыжей шкуре, но морду покрасил голубым, чтобы я не поверила, что это настоящая лошадь, будто я дурочка. Однажды мой сосед ее сломал, встал на нее, как делают мальчишки. Натан тоже часто ломает игрушки Лиз, и Лиз делает то же самое с его игрушками, только Натан никогда не делает это нарочно, а Лиз – всегда.

Твоя дочь и твоя жена похожи, у обеих пепельно-белокурые волосы и стальные глаза.

Когда ты вернешься? Я знаю, ты звонил вчера, но не могла же я попросить у нее трубку. Если бы только ее не было дома, если бы трубку взяла я, а не она… С тех пор как телефонная кабинка сломана, мне кажется, будто я ходила туда каждый вечер, чтобы растаяла моя печаль, потому что когда я спускалась туда ждать звонка меж стеклянных стенок, а потом слышала твой голос, и ты меня смешил, все становилось возможно и весело до твоего настоящего возвращения. Вместо этого я пишу. Если все будет хорошо, ты не прочтешь это письмо. Но я пишу, потому что мне становится холодно, как тогда, с дедушкой, и я чувствую себя больной. Если меня не будет здесь, когда ты вернешься, значит, я была права, поэтому я и оставлю это письмо в нашем тайнике, ты знаешь где, тебе ведь, надеюсь, наверняка захочется туда заглянуть, и тогда ты поймешь, что я тебя не бросила.

Быть может, я болтаю глупости, быть может, схожу с рельсов, как поезда, потому что мне тебя слишком не хватает и очень холодно, я вот-вот заболею, я «выжата», как ты говоришь, это всегда меня смешит, и я тебя представляю большой простыней, которую я выкручиваю своими руками, чтобы стекла вода. И знаешь, о, это глупо, но я всегда об этом думаю, когда мы с тобой занимаемся этим, и наш пот перемешивается, я тогда закрываю глаза, и ты становишься простыней, такой мягкой, и я выжимаю тебя своими руками, сжимаю тебя все сильнее и выжимаю из тебя пот, это любовная стирка.

Мы это сделаем? Убежим?

Когда ты не здесь, все, в чем я уверена, когда ты здесь, превращается в сомнения и тени, в больших черных птиц над моей постелью, которые клюют мне лицо.

Завтра, надеюсь, ты опять позвонишь, и я сниму трубку, потому что она будет в парикмахерской, чтобы навести красоту к твоему возвращению.

Я не сделаю ничего особенного к твоему возвращению. Просто останусь здесь и буду тебя ждать.

Kocham cie[3].

К.

Едва переступив порог дома, я понял: что-то не так. Быть может, из-за взгляда моей сестры и этой ее манеры – даже не встать с кресла-качалки, чтобы поздороваться с нами, вынуждая детей подойти к ней медленно и немного испуганно, как и всякий раз при встрече с тетей. Они поцеловали ее, чуть прикоснувшись губами, и сразу убежали в парк, словно красная плитка пола жгла им ноги.

Ощущение окрепло, когда я бросил взгляд в левый угол гостиной. Мне доводилось видеть его всего раз в году, но он всегда был одинаковым, украшенным слишком большой для комнаты елкой, гротескно скрючившейся под потолком, моя мать никогда не обладала верным глазомером. Иногда я думал, не делала ли она это с некоторых пор нарочно. А измерить ее, Грас, тебе никогда не приходило в голову?!

Каждое 24 декабря моя первая, довольно воинственная мысль касалась моей матери и этой непомерной елки, но в этом году я подумал о взгляде сестры, потому что елки не было. Левый угол гостиной был пуст, скандально пуст, и это схватило меня за шиворот и отбросило назад, в те времена, когда я жил в этом доме каждый день. Давным-давно, целую вечность назад.

– Где мама?

– В спальне. Спит.

Я снял парку, бросил ее на банкетку. Телевизор был включен без звука на круглосуточном новостном канале. Весь экран занимало лицо Лорана Гбагбо, вечного президента Кот д’Ивуара; потом его сменила Эйфелева башня под двенадцатисантиметровым слоем снега – беспрецедентный факт с 1987 года. Я наклонился к Лиз, поцеловал ее, так же слегка прикоснувшись губами, как это только что сделали близнецы – чмок в скулу, крепкую, почти твердую. Ради меня она тоже не соблаговолила подняться. Ее кресло поскуливало, словно больной зверек; в печке лопнул угольный брикет. Сестра выключила новости, вяло протянула руку к пачке сигарет.

– Ладно, – сказал я, – есть что-нибудь, о чем я должен знать?

– Нет, а что? – отозвалась она, чиркнув спичкой, с видом, который всегда напускала на себя еще с девчоночьей поры – будто считает меня полным идиотом. Даже не поймешь, со зла это или из озорства.

– Как это что, Лиз?! Уже пять часов, Рождество на носу, мама спит, елки нет, а ты качаешься как дурочка, вместо того чтобы… Не знаю, сделать то, что ты обычно делаешь, открыть бутылку, например, потому, что мы «наконец-то» приехали…

– Малыш, ты же сам знаешь, где подвал…

Я вздохнул, с вожделением втянув в себя клуб дыма, слетевшего с ее губ. Высокие часы с маятником пробили пять ударов; в детстве я прятался внутри их – от матери, от сестры, от тоски. После ухода отца оставалось только это – тоска. Некоторое время я смотрел на Лиз. Прошло столько месяцев с тех пор, как мы виделись, а она осталась все такой же: темные джинсы, открытая рубашка, сапоги на каблуках; в общем, похожая на подростка холостячка, несмотря на свои сорок лет и сорок сигарет каждый день. Не красавица, не уродина, всего лишь странная, как неуклюжий жеребенок, но уже с характером жеребца-производителя. Я взял из корзиночки на барной стойке мандарин и стал очищать от кожуры. Бросив курить, я выдумал тысячу способов, чтобы занять руки. Снимая кожуру, я выкладывал кусочки на печку, чтобы высвободить запах, горьковато-едкий запах детства. Вспомнил, как Лиз брызгала мне соком в глаза, насмехаясь: «Не будь таким неженкой, от этого глаза блестят!» Одним словом, она часто доводила меня до слез. Сестра улыбалась в пустоту, словно думала о том же. Я подтянул к ней стул, разделил мандарин надвое, дал ей половину. Она заглотила ее целиком, вместе с облаком дыма. Закашлялась, потом указала на сигарету.

– Все еще держишься?

– Три года. Будет в феврале.

– Ну, ты даешь. Это из-за детишек. Будь у меня дети, я бы тоже бросила. Или будь у меня деньги. Или и то и другое, если уж на то пошло.

– Курево тоже денег стоит, Лили. Даже кучу денег.

– Ну да. Когда обеспечен, как ты, можно найти замену. Путешествовать, делать покупки, колечками руки занимать…

Я посмотрел на свое обручальное кольцо, которое машинально крутил на пальце. И подумал о тебе, Кора, подумал о наших малышах в парке, о темноте и заключил, что в Лиз вовсе не было озорства. Наверное, я всегда это знал. Другой брикет лопнул в печке; молчание трещало, как разодранная простыня.

– Мне сходить за покупками? Вы приготовили что-нибудь, раз уж елки нет?

– Да что с тобой в этом году? Далась тебе эта чертова елка! Ты сам никогда не мог ее поставить, только говорил: тут слишком так, там слишком этак! Да, что поесть найдется, цыпленок со сливками, достаточно разогреть. Торопиться некуда.

Вернулись дети, стуча зубами от холода, розовея носами и щеками из-под маленьких шапок. На козырьках из искусственного меха блестели снежинки. Хором, как всегда в возбуждении, они завопили:

– Снег!

Солин уточнила:

– Много!

– Вот такие хлопья! – поддакнул Колен, раскинув руки, словно марселец.

– Супер, ребята. Завтра налепим снежков, и я вас разобью в пух и прах. А пока снимайте ваши одежки.

Они переглянулись этим чертовым взглядом – загадочным, полным неизбежного соучастия взглядом близнецов. Хоть я их отец, всегда чувствую себя при этом посторонним.

– А можно еще поиграть?

– Коко, вы же промокли насквозь! К тому же там уже черным-черно.

– Ну да, – поддержала меня Лиз, обращаясь к ним в первый раз с нашего приезда, – не думаю, что Дед Мороз раздает подарки детишкам с пневмонией.

Они уставились на свою тетку с кислым видом. В душе я ухмылялся. Достать кого-нибудь – это моя сестра умеет. Я был ее первой жертвой.

– Кроме шуток. Вы что же думаете? У Красного Деда полно работы в такую погоду. Не хватало ему заразиться от вас.

Близнецы посовещались, прежде чем покинуть комнату. Солин впереди, Колен за ней. Я крикнул вдогонку:

– Сменная одежда в синей сумке!

Через десять минут, переодетые в сухое с ног до головы, они уже требовали бисквитов и кока-колы.

Большие часы прозвонили половину шестого. Думаю, в этот момент и случилось первое событие, но пока только дети осознали его.

Грас Мари Батай,

7 марта 1981 года, за секретером в спальне,

07.22 на радиобудильнике

Сегодня утром мне исполнилось тридцать четыре года.

Тридцать четыре года, двое детей.

Муж? Где-то другом месте.

Ты – в другом месте.

Я хотела сделать прическу, и знаешь что, Тома? Наткнулась взглядом на свой затылок в двойном зеркале. И там, на затылке, в густой массе волос заметила серую прядь. Нет, не серую, седую.

Тебя здесь нет, чтобы увидеть это, – ты занят своими шлюхами в деловых поездках. Да будут благословенны твои деловые поездки. Я морю себя голодом, но ты этого не знаешь. Бегаю кругами по деревне, пыхтя, как бык, но ты этого не знаешь.

В тридцать четыре года моя мать выглядела на пятьдесят. Ее руки были как железная щетка. Как наждачная бумага. Ее ласки были шлифовкой пемзой.

Я поклялась никогда не становиться такой, как она. Я помню: в тринадцать лет перед зеркалом в своей комнате поклялась.

И нарушила клятву.

Я сходила в парикмахерскую, снова сделала мелирование. Парикмахерша сказала, что стоит подумать о полной окраске, дескать, простого затемнения прядей уже недостаточно, чтобы замаскировать это явление. Так и сказала – явление. Этой мерзавке и двадцати еще нет. Я хотела крикнуть: «Мне тоже было двадцать лет!» Я тебя встретила на пляже, полуголая – господи, уж тогда-то я кое-чего стоила голышом! Тогда лучшее, что у меня было, это ягодицы. Ягодицы и волосы. Ты сам всегда говорил: «С такой гривой и задницей ты могла бы добиться чего угодно от кого угодно».

Я уже ничего ни от кого не добиваюсь, даже дети меня не слушаются. Ладно бы Натан, он еще совсем маленький. Но Лиз такая стерва. Думаю, это у нее от матери. Неважно – она моя любимица.

Мои ягодицы после рождения Ната? Больше ни на что не годны. А мои волосы? Слушай, неужели в тридцать четыре года я уже списана? Устарела?

Грас. Грязь. Гнусь.

Гнусная шлюха.

Хотя шлюха – это не я.

Ну зачем надо было делать это? Зачем надо было ее брать? Мне никогда не следовало тебя слушать. Седая прядь – это из-за нее. Уверена, что из-за нее. За шесть месяцев мои морщины углубились, щеки увяли, шея обвисла. Эта девчонка – проклятие.

Я начинаю этот дневник, потому что «терапевт» мне не нужен. Я не буржуазна. Никогда не была настолько буржуазной, чтобы пялиться на свой пупок и хныкать. Хотя есть из-за чего.

Я обращаюсь к тебе, потому что обращение «дорогой дневник» могут позволить себе только десятилетние девочки.

Чтоб тебя. Ты никогда не прочитаешь эти строчки. Никто никогда не прочитает эти строчки. Я еще способна на интимность.

Совсем немного.

Я хотела бы ее выгнать, но боюсь тебя. Это глупо, Тома, но я боюсь тебя. Я не хочу также бросать работу, во всяком случае, не сейчас; слишком трудно было опять вернуться на круг – снова приносить деньги, снова стать женщиной, снова стать кем-то. Хотя бы в этом я не буду, как моя мать, которая провела всю жизнь у плиты и считала каждый грош, потому что на покупку этого дома ушли все их сбережения.

Мне не терпится, чтобы ты вернулся, чтобы поцеловал меня, чтобы лгал мне, – не терпится, чтобы ты снова притворялся.

Не терпится, чтобы сказал: Ты красивая.

Я никогда не узнаю, что ты на самом деле думаешь. Не жалеешь ли, что женился на этой тоненькой девушке, высокой и стройной блондинке с совершенным задом, не нуждавшейся ни в окрашивании волос, ни в нашатыре и прочей искусственной гадости, об этой блондинке на фотографиях, которая кажется мне уже кем-то другим.

А когда мне будет сорок лет? Пятьдесят?

Натан плачет – опять. Не ребенок, а водопад какой-то.

Пойду взгляну.

* * *

В дверном проеме появилась мама, вырядившаяся в очень элегантный черный брючный костюм в стиле Сен-Лорана, хотя мы были одеты для празднования «по-деревенски». Через ее щеку тянулся красноватый след от подушки. Она еще больше постарела с лета, когда я видел ее в последний раз; что-то в ее взгляде постарело. Сейчас я не смог бы сказать точнее. У меня лишь возникло беглое ощущение, что в ней что-то пришло в негодность.

– Натан!

Она устремилась ко мне, стиснула в объятиях. Редчайшее излияние чувств с ее стороны. Кажется, это даже произошло впервые и добавило странности ситуации.

– А где малютки?

Она огляделась, заметила близнецов на банкетке, играющих в «семь семей»[4], Мне мама нужна – У меня нету. Грас всегда называла их «малютками». Им было почти шесть лет, они умели читать, писать, но по-прежнему оставались «малютками». Они были такими крошечными, когда родились, Кора, если бы ты только могла их видеть… такие крошечные. Никогда бы не подумал, что те два таких крошечных существа превратятся в таких вот детей. Мини-формат, конечно, но такие совершенные, такие красивые и такие умные, что это внушает беспокойство.

Они вдруг заявили:

– Бабушка, знаешь что? А мы в школу пойдем!

– О, вот как? В самом деле?

Она бросила на меня взгляд, я кивнул. Сидя в своей качалке, Лиз закурила новую сигарету.

– Я очень вами горжусь, – проворковала мама, втискиваясь между близнецами, что, я знал, их раздражало.

Все-таки они раздвинулись в обе стороны, освободив ей место на светло-зеленой банкетке.

– С детским садиком покончено, – объяснил Колен, кладя свои карты рубашкой кверху, чтобы сестра не подглядела. – После каникул сразу в подготовительный класс пойдем.

– Вот так, прямо посреди года?

Солин пожала плечами:

– Нельзя время терять, потому что жизнь проходит слишком быстро. Так учительница говорит.

У Грас вырвался нервный смешок. Она сощурила левый глаз по своей привычке, когда была чем-то раздосадована, и стала гладить Солин по волосам, осторожно, словно боялась, что они из сахара.

– Учительница права.

– По-тря-саю-ще, – выдохнула Лиз, вставая – наконец-то – со своей качалки, чтобы бросить окурок в печку. – Пора выпить чего-нибудь.

По традиции я привез шампанское, поэтому сделал знак, что схожу за ним.

Пока я рылся в термопакетах, которые оставил снаружи, понадеявшись на зимний ноль, передо мной появилась Солин; ее миниатюрная тень упала на плиты крыльца. Я инстинктивно ее осадил. Она даже куртку не накинула, а ведь шел снег. Густой.

– Пап, а кто такая Тина?

– Тина? Не знаю… А что? Откуда взялось это имя?

Она надула губы, склонив голову набок. В этой позе дочка всегда напоминает мне итальянских мадонн – загадочная улыбка, почти белые волосы на хрупких плечиках. Она довольно сильно шмыгнула, чтобы втянуть каплю, блестевшую у нее под носом.

– Ну-ка живо в дом, детка. Слишком холодно.

Я подхватил бутылку шампанского и подтолкнул Солин ладонью между лопаток вовнутрь. Она принялась сопротивляться, упираясь пятками в плитки прихожей, – наша маленькая игра. Я засмеялся, но она чуть не упала, внезапно обмякнув, потом пошла впереди. При каждом шаге на задниках ее кроссовок вспыхивали два маленьких красных огонька, словно рождественские лампочки.

Вы с ней похожи как две капли воды, уверяю тебя, просто невероятно. Вылитая ты, только платиновая версия. Ваши волосы – единственное различие. Чем больше она растет, тем сильнее сходство. Представляю, когда ей будет пятнадцать лет, двадцать, тридцать. Представляю ее в том возрасте, когда ты умерла. Мрачная мысль, конечно, но не могу себе помешать. Лиз тоже похожа на свою мать. Глядя на нее, я так и вижу Грас, сорокалетнюю Грас, если бы не рыжий цвет, в который она упрямо год за годом красит свою шевелюру. Ей это так не идет. Я предпочел бы чтобы она оставалась блондинкой.

Ты не слишком-то жаловала мою сестру. Тебе хотелось быть с ней милой, но не удавалось, как с той нашей соседкой, которую ты звала «хрычовкой» и чья ужасная чау-чау с совершенно черным языком вечно гадила на лестнице. Она еще вызывала полицию всякий раз, стоило нам устроить праздник. С Лиз ты вела себя так же – натужная улыбка, неудачные шутки. Грызла ноготь на большом пальце. Близнецы делают то же самое.

Знаешь, мы переехали. Четыре года назад. Были вынуждены – орлиное гнездо на Монмартре стало слишком тесным. Дети быстро росли, им требовалось больше пространства… Мне было тяжело покидать наш «палас» и все наши счастливые моменты, запечатленные на стенах: вот ты, захмелев, хлопаешь в ладоши – шампанского, еще шампанского! – стоя посреди гостиной с сигаретой в губах, а твои очки полумесяцами сползают у тебя с носа; вот ты блестишь глазами, отыскав для галереи какую-нибудь редкую мебель; вот сердито дуешься – ну что ты за зануда такой, тебя нарочно, что ли, отыскали, чтобы меня доставать? – а через десять минут уже покрываешь мне лицо поцелуями, чтобы я тебя простил; вот ты слишком благонравно сидишь на диване Арне Якобсена, словно на гравюре пятидесятых; вот твои крошечные ручки на огромном животе… Твои крошечные ручки на огромном животе, последний снимок, который я хочу сохранить, – твои руки с красными ногтями на белой футболке.

Сегодня мы живем рядом с площадью Наций, по-прежнему на последнем этаже – это дюплекс. Я приспособил чердачное помещение для малышей, они говорят теперь, что спят в «воздушном шале». Как-то вечером к нам приходили на ужин Тим с Сарой и употребили выражение «воздушные замки». Думаю, после этого дети и расфантазировались. Их комната и впрямь напоминает шале, балки повсюду и все такое в том же духе. А когда идет снег, их комната превращается в их «иглу», потому что небо в мансардных окнах исчезает под толстой белой периной…

И – никаких «хрычовок». Здесь собаки не гадят на лестнице, впрочем, тут есть лифт. Насчет остального не знаю. Я уже не устраиваю праздников.

Грас Мари Батай,

16 марта 1981 года, стол в гостиной,

21.35 на больших часах

Завтра перекрашу стены нашей спальни; это будет сюрпризом к твоему возвращению. Не могу больше видеть эти обои. Когда их наклеили, я находила их «современными» – огромные фиолетовые, такие попсовые цветы, все эти серебряные мазки на пурпурном фоне. Через десять лет они потемнели, стали уродливыми и жалкими. Серебро вытерлось, осталось только серое – увядшее, призрачное, напоминающее мне каждый день, до чего я постарела, и кажется, старею все быстрее и быстрее. Вообще-то я все тут хочу поменять. Хочу нового, веселого, блестящего, хочу чего-то совершенно необычного. Но пока единственные новинки тут – эти проклятые кухонные приспособления, которые ты привозишь, «авангардные», по твоим словам, будто, обладая всем этим, я должна забыть, что ради их продажи тебя вечно нет дома. Йогуртница, сорбетница, машинка для раскатывания теста, машинка для жарки картошки – ненавижу готовить, еще больше возненавидела с тех пор, как ты стал заниматься этим ремеслом. Уж лучше бы ты продавал щетки, как раньше, по крайней мере далеко не уезжал.

Я коплю деньги на отдельном счету, про который тебе не сказала. Ты бы решил, что глупо все тут переделывать. Но я-то живу в этом доме всю свою жизнь. Конечно, я к нему привязана; он часть меня, часть моей матери, часть моего отца. Неважно, я имею право его изменить. Мы меняемся. Я меняюсь. Меняются времена, моды, даже пространство будто меняется в зависимости от света, времени года, людей, которые его населяют. Дом тоже изменился – благодаря тебе, Лиз, Натану. Он меняется и из-за нее, с тех пор, как она здесь – эта девчонка.

Так что я выискиваю всякие штуки в журнале «Искусство и интерьер» – мебель, предметы обстановки, вещицы для создания атмосферы – и вырезаю их. Потом сортирую и прячу под кровать; созидаю свою мечту об идеальном гнездышке. Этот дом слишком велик, когда тебя тут нет, жалкая напыщенная оболочка, где шаги твоего призрака отдаются взрывом…

Забавно, Натан тоже обожает декораторские журналы. Стоит дать ему один, как он устраивается на диване, серьезный, как маленький мужичок, и глуповато пялится на какую-нибудь Особую кухню. Ему же едва стукнуло четыре года, ты не находишь это странным? Как-то раз я спросила, что ему там так нравится. А он ответил: «Свет. Свет в разных местах. И почему в других местах, где нет света, получается тень». Не знаю, означает ли это, что он будет ученым, или это ранний признак гомосексуальности. Он такой ласковый, этот мальчуган… Можно подумать, что у наших детей перепутан пол. Лиз – настоящий сорванец, ей бы мальчишкой родиться, видел бы ты, как она на днях дрова рубила, будто заправский дровосек, а в ней весу-то всего двадцать пять кило. Это Эд ее научил. Мне не очень нравится, что она орудует топором, эта штука больше ее самой! Вообще-то… Надо все-таки поговорить с тобой – о Натане.

17 марта 1981 года, кафе у почты,

09.12 на настенных часах

(с кукушкой, пластмассовых под дерево, мерзость)

Я всю ночь срывала обои. Это было так легко, они отходили сами собой огромными лоскутами, словно стены только и ждали своего освобождения.

Теперь эти большие ободранные плоскости нагоняют на меня тоску. Я отвезла Лиз и Натана в школу, купила краску, необычную синюю с поэтичным названием «Грозовой макарон»[5]. Собираюсь воспользоваться своим выходным. Ты возвращаешься в субботу, надо, чтобы все успело высохнуть. Девчонка мне поможет; испортит себе руки, конечно, но это ей не повредит. Говорят, поляки хорошие рабочие.

Я плохая. В сущности, она милая, услужливая, дети ее обожают. Думаю, как раз это меня и раздражает больше всего. Я плохая, Тома, и к тому же плохая мать. Мать, достойная этого названия, была бы рада, что ее дети любят девушку-домработницу. Хорошая мать радовалась бы, была бы ей благодарна. Но с тех пор, как она обосновалась у нас, я стала другой. Нет, не другой, а разной. Ее молодость будит во мне что-то, какую-то часть меня, состоящую из мрака. Мы все внутри себя разные. Человеческая душа ведь не цельная, это скорее группа, команда с хорошими и плохими игроками, со своими выигрывающими и проигрывающими. Капитан и его подручные, если угодно. Все вместе работает только благодаря согласию, хрупкому согласию, которое уступает доброте главное место. Мой капитан – славная женщина, жизнерадостная, простосердечная. А ее подручники завистливы, эгоистичны, агрессивны, они мне видятся тучей птиц, несущих фату новобрачной у меня за головой – фату из мрака. Ее юность пробуждает подручников, и моя голова становится похожей на то, что я пью тут в кафе возле почты, сидя за столом из желтого пластика под дерево, – на черный кофе в моей чашке, на буроватые пенные завитки, покрывающие его поверхность, таинственные и горькие.

Друг, слышишь черный воронов полет над нашими полями?[6]

От покраски стен мне станет легче. Когда действуешь, не думаешь, так ведь? Ты это говоришь, чтобы оправдать свою работу, свои отлучки: «Разъезды избавляют меня от необходимости думать. А ты, Грас, думаешь слишком много». Мой отец, земля ему пухом, говорил то же самое.

Это, должно быть, такая мужская уловка – отказываться думать.

* * *

За ужином все казались напряженными по непонятной причине, даже дети. Я был почти весел, не без помощи шампанского, но общее невысказанное беспокойство мало-помалу заразило и меня. Я спросил у Лиз, как ее работа в «Галерее Лафайет». Это не было удачной идеей – рабство, засранцы, шкурники, капиталисты дерьмовые… Быстро сделав выводы, я не стал упоминать о проекте, которым занимался сам – модернизация бывшего кинотеатра в окрестностях Парижа, исключительный заказ, который меня очень увлек. Разговор коснулся снега, хорошей погоды, размера розовых креветок, в общем, всех тех вещей, которые нарочно придуманы, чтобы говорить ни о чем. Тиканье часов приняло такой размах, что прямо после подачи своего хваленого цыпленка мама встала и включила проигрыватель. Выбрала Эдди Луиса, Bohemia after dark, симпатичный джаз, праздничный, но не слишком, прекрасная фоновая музыка. Но этого не хватило, чтобы разрядить атмосферу. Каждый щелчок в печке, каждое поскрипывание балки, каждый порыв ветра за окнами заставляли ее вздрагивать, хотя все эти звуки она выучила наизусть за шестьдесят лет, проведенных в этом доме – ее доме, доме ее родителей, ее наследии. Нечасто я видел ее такой нервной, и Лиз, которая, кажется, разделяла мое удивление, тоже пристально наблюдала за мамой, изучала ее тело, выдававшее тревогу. Но я пока не задавал вопросов, пока нет, и пытался сделать вид, будто все в порядке, по крайней мере, ради близнецов.

Закуски, основное блюдо, сыр… Мне тебя не хватало, Кора, – той, о ком тут никогда не говорят, чтобы не ранить меня, не ранить наших никогда не знавших тебя детей. Успокойся, я им о тебе рассказываю. Они знают тебя наизусть, у нас даже есть ритуальная викторина по воскресеньям, утром: – Ее любимый цвет? – Красный! – Любимое время года? – Лето! – Любимая еда? – Большие глубоководные креветки! И так неделя за неделей с тех пор, как они стали что-то понимать, мы составляем список того, кем была ты, их мама. Ты получаешь открытку на Рождество, на твой день рождения, на День матери и на их собственный день рождения, то есть на день твоей смерти ты тоже получаешь открытку. Идея кажется немного мрачноватой, но они не грустят, знаешь, они находят в этом удовольствие – быть как все, хотя бы разок, время от времени. Наклеивают блестки, сердечки и ленточки, их это очень забавляет. В их глазах ты почти сказочная героиня, диснеевская принцесса. Мне бы хотелось, чтобы это длилось вечно. Мне бы хотелось, чтобы их детство никогда не кончалось – чтобы они никогда не осознали. Но каждое воскресенье, когда начинается наша викторина, я жду своей промашки, каверзного вопроса о том, чего я не знаю и на что не смогу ответить. Рано или поздно это случится, я к этому готовлюсь. Нельзя сделать полный виток вокруг кого-то всего за четыре оборота планеты, особенно вокруг такой, как ты. Но в тот день я пойму, что теряю тебя снова. И тогда я придумаю ответы. Выдумаю тебя.

После обследования гостиной суета близнецов сосредоточилась в основном на месте для обуви, учитывая отсутствие елки, – от собак ведь кошки не родятся? Прояснив этот пункт («Рядом с печкой? / Думаешь, так можно?.. / – А почему нельзя-то?!»), они снова стали сами собой, начали грызться из-за кусков пирога на их тарелках. У Колена есть теория, что ему, как старшему – «на целых семь минут!» – а тем более как мужчине, полагается всегда «чуточку больше», чем сестре. Для него это способ самоутвердиться, потому что во всем остальном бесспорно верховодит Солин. Она решает, когда играть и во что, что выбрать на полдник – тут она коновод, это ее вотчина: делаем это, делаем то. Брат безропотно ей подчиняется или ворчит для вида. Как пара в некотором смысле. Как ты и я, о женщина-которой-нельзя-было-сказать-нет… Твой сын это осознает, потому и создал теорию «чуточку больше». Сестра поддается на его уловку, хотя этим ее не провести. Довольно забавно за ними наблюдать.

Лиз заварила кофе, дети выстроили свои кроссовки вокруг печки, выровняв их лучше, чем когда-либо, и сами поднялись наверх, надевать пижамы; мне на них даже прикрикивать не пришлось. Я знал, что они не заснут, как и во все рождественские ночи. Сомневаюсь, что они еще верят в Деда Мороза, но всегда приятно притвориться, растянуть детство и эти милые обманы, и тогда я втайне их за это благодарю.

Я дал им время улечься, потом поднялся на второй этаж, чтобы проверить, как там обстоят дела. Первое, что я заметил наверху, был большой бельевой шкаф. Вместо того чтобы стоять в моей прежней комнате, набитым доверху шикарными, дорогими и хорошо сшитыми тряпками матери – что за нелепое щегольство в деревне, где всего-то семьсот жителей и ни у кого нет времени любоваться ее элегантностью? – мебелина оказалась придвинутой к стене в тесном коридоре, загромождая проход и перекрывая доступ к люку, ведущему на чердак.

«Так, – подумал я, – очередная мамина блажь…»

До меня донеслись вопли детей из противоположного конца коридора. Я направился в комнату, которую они занимали всякий раз, когда мы приезжали, – дальнюю, где когда-то давным-давно жили наши няньки. Я был довольно решительно настроен «свирепствовать», как говорил мой отец. Внимание, буду свирепствовать! – угроза, которая нас с Лиз пугала до смерти. Это бывало нечасто, тем более что его авторитет был в наших глазах чем-то легендарным. Я обнаружил близнецов перед окном, они высматривали что-то в черноте парка – то есть ничего.

– Вот что, ребята. Я понимаю, Рождество и все такое. Но вы знаете правила…

– Да, – пискнула Солин, резко обернувшись. – «Кто не спит – подарки проспит».

– Вот-вот. Так что – по койкам.

– Так ведь спать же не хочется!

Еще – они всегда говорят хором, когда недовольны. Наши дети говорят хором, когда возбуждены, недовольны или напуганы. В такие моменты, какими бы разными они ни были, они выступают заодно, как один человек. Мне всегда не по себе слышать наложение этих двух похожих голосков – напоминает радиоволны или внеземные частоты.

– Ну, тогда читайте. Вы захотели взять с собой половину библиотеки, вот и воспользуйтесь!

Колен в свой черед оторвал глаза от стекла и посмотрел на сестру. Придя к молчаливому согласию, они стали рыться в своей сумке, чтобы выбрать книжку с картинками, на что, как я знал, могло полвека уйти. Я направился к окну, чтобы попытаться понять, что же их так заинтересовало в непроглядной темноте. Там едва можно было различить парк, лохматый силуэт голубого кедра, виноградные лозы внизу на пурпурно-фиолетовом фоне, перекрученные, словно множество окаменелых старческих рук. Быть может, их напугали виноградные лозы, все эти когтистые ряды, словно терявшиеся во мраке? В детстве они меня тоже пугали, особенно при полной луне: превращались в театр теней, зловещие, угрожающие создания, напоминавшие мне гравюры Гюстава Доре, которые я увидел в книге, оставленной моим отцом, – они меня тогда ужаснули. Хотя ведь я здесь родился. А они – маленькие горожане, не привыкшие к темноте, потому что настоящей темноты в городе не бывает. Или же это ветер, дувший в ветвях, заставлял говорить деревья на незнакомом языке?..

Наконец они улеглись вместе на большой кровати, взбили подушку, потом раскрыли свою книжку, словно говоря: «Видишь, пап, мы милые и послушные и заслуживаем вагона подарков». Я поцеловал их. Как и каждый вечер, их лобики были гладкие, нежные и прохладные. Детская кожа, Кора, это что-то невероятное.

– Не засиживайтесь слишком долго, ладно?

Оба кивнули, а Колен, ухмыльнувшись, как чертенок в пижаме, ответил за двоих:

– Ладно.

Я подумал: «Только, не держи меня за идиота, коко», – но все же улыбнулся в ответ и закрыл за собой дверь.

Грас Мари Батай,

19 марта 1981 года, за столом в гостиной,

19.45 на больших часах

Сегодня я потеряла пациента. Он был очень старый, около девяноста лет. Умер, знаешь, так спокойно… ну, хоть так.

Его звали г-н Ванье. Жорж. Он прошел Великую войну, был солдатом, потом, во вторую войну, участвовал в Сопротивлении. Он тогда уже был штатским, его освободили от воинской повинности из-за тяжелого ранения в ногу при Шмен-де-Дам. В 39-м он держал аптеку на улице Шарите и прятал своих друзей-евреев у себя на складе. Он спас целую семью – отца, мать, троих ребятишек. Короче, настоящий герой. В молодости его наградили Военным крестом. «С бронзовой пальмовой ветвью, позолоченной звездочкой и серебряной звездочкой! – уточнял он, напыжившись, как петух, потом менял тон и добавлял: – Ею даже полных придурков награждали, так что не с чего нос задирать». Это не мешало ему носить медаль на отвороте своей пижамы, так что все звали его Командиром. Он говорил, что я слишком красива для фамили Батай[7], что это слово должно быть исключено из словаря и из всей Вселенной и что надо бы мне взять другую фамилию, переродиться, вот было бы здорово. Ни с того ни с сего он решил звать меня мисс Грейс. Он произносил мое имя не как остальные – будто «грязь», а «Грэйййс», по-американски. Он обожал американцев и все американское, абсолютно все – кетчуп, госпел, Рональда Рейгана, Рональда Мак Дональда, NBA, красные полосы, «Мальборо», ковбоев, индейцев, Телониуса Монка, «Форд Мустанг» и даже «Даллас», этот новый сериал, над которым все посмеиваются, но все смотрят. Все, кроме Вьетнама, его великого разочарования, «его Великой депрессии», как он это в шутку называл. Знаешь, вчера, почувствовав приближение своего конца, он мне сказал: «Двадцатый век, мисс Грэйс, был настоящей бойней. Я оставляю его без сожалений». Заезжено, конечно… Но в его устах это было оправдано и становилось глубоким.

Мне стало грустно, потому что я его любила. Обычно я уживаюсь со Смертью; медсестра делит свое время между двумя мирами, это часть ее работы. Только дети и старики меня еще как-то трогают. Маленькие детишки и старички. Наверняка потому, что в них есть что-то общее – хрупкость.

Хотя г-н Ванье был классный мужик, он чертовски ошибался. Я недаром ношу свою фамилию. Твою, собственно.

Я – поле битвы.

19 марта 1981 года, кухня,

23.45 на больших часах

За столом только что говорила о Жорже с девчонкой. Она приготовила какое-то польское кушанье, как же она его называла… клопсики, кажется. По мне, так это всего-навсего фрикадельки в томате.

Короче.

Я с ней заговорила о Жорже, не смогла удержаться. Вообще-то я стараюсь говорить с ней как можно меньше, но это как-то само собой вырвалось. Тут она мне и рассказала, что в конце 30-х годов ее отцу было двадцать лет. Он тогда учился во Франции, в Париже, на юриста. Он еще в 1937-м почувствовал приближение войны. Гданьск, где он жил, отняли у Германии и отдали Польше по Версальскому договору, но приход Гитлера подогрел националистические надежды немецкой части населения, довольно многочисленной, так что ее родитель покинул город, а потом и страну. Хотя он и пытался открыть глаза своему окружению, напоминая о возможности неизбежной трагедии, никто ему не поверил и никто не уехал.

Итак, в сентябре 1939 года он был в Париже. Завербовался в Иностранный легион, но в конце 1940-го его арестовало гестапо. Его отправили в лагерь для военнопленных в Германии, он бежал оттуда через полгода с тремя другими узниками. Перешел границу, вернулся во Францию, оказался в Лионе и включился в городскую партизанскую войну вместе с другими рабочими региона, а тут были перемешаны все культуры – итальянцы, румыны, русские, испанцы и французы, конечно. У него была подпольная кличка Пьеро. На самом деле его звали Юзеф Рациевич, но здесь он был Пьеро. Я вот думаю, не знал ли он моего отца? Папе ведь тоже тогда было двадцать с небольшим. После демобилизации в июле 1940 года он присоединился к FTP, вступил в ряды «Карманьолы»[8]. Вначале разбирал рельсы, чтобы парализовать железнодорожное движение, затем специализировался на поддельных документах. А в 1944-м участвовал в диверсии на Ронском сталелитейном, этот завод работал на нацистов.

Может, они встречались, Юзеф Рациевич и Эжен Брессон? Может, это мой отец состряпал ее отцу фальшивые документы? Поди знай. Эта девица с другого конца Европы, девица, которую я ненавижу – пора уже признаться в этом, какая разница, – так вот, на минуточку, наши папаши делали общее дело, может, жизнь друг другу спасали… У меня от этого холодок бежит по спине. Если бы мой отец был жив, я бы его спросила: «Пьеро – помнишь поляка по кличке Пьеро, из FTP-MOI, Лион, 42–43?» Только вот его уже нет – у нас, Брессонов, сердце слабое (кстати, хорошо бы ты вспоминал об этом время от времени…). В любом случае, из него трудно было что-нибудь вытянуть. Он об этой войне отказывался говорить. Подростком я была любопытна, задавала вопросы. Он всегда отвечал: «Нечего об этом говорить». Хотя наверняка ему было что рассказать. Он предпочитал помалкивать. Но кое-что немногое до меня все-таки дошло – от бабушки, по секрету, со многими крестными знамениями. Родиться в конце одной войны от отца, погибшего в мясорубке, когда ты был еще зародышем, и едва выйдя из детства угодить в другую войну, еще более ужасную – если только ужас поддается иерархии, – такое не проходит бесследно. Наверное, в тот миг, когда его сердце перестало биться, на грязной тропинке парка «Золотая голова», Эжен тоже подумал: «Двадцатый век был бойней». Это случилось в конце декабря 1979-го, точно, Советская армия тогда вторглась в Афганистан.

Отец девчонки умер почти в то же время, что и мой, через шесть недель, в феврале. Осложнение после пневмонии, насколько я поняла. Она сейчас едва совершеннолетняя, но мужики могут делать такое – зачинать детей почти в старости. Это я к тому, что ее история, безумная история, на этом не закончилась, дорогой. Не хватает, как говорится, вишенки на торте. Я не о нашем прошлом говорю, а о великом Прошлом, не слишком-то славном. Самая безумная часть истории – это Освобождение. Вместо того чтобы остаться здесь, восстанавливать страну вместе с нами, восстанавливать себя, Юзеф вернулся в Польшу, несмотря на бардак, который там творился. У него там осталась девушка, которую он не смог взять с собой в тридцать седьмом, потому что она была слишком молода, девушка, которая наверняка приехала бы к нему, если бы Европа не взорвалась, – он должен был жениться на ней, он ей это обещал. Прошло около восьми лет, он уже давным-давно не получал от нее известий. И вот он поехал туда, в надежде отыскать ее; у него даже кольцо было в кармане, – я думала, что девчонка разревется, рассказывая об этой детали – «кольцо в кармане». После долгих мытарств, настоящей одиссеи, Юзеф добрался до Гданьска, на своих двоих. У него щемило сердце.

Там не осталось ничего. Невеста умерла, наверняка была депортирована в Штутгоф в 1939-м. Ее семья принадлежала к польской интеллигенции, а эта категория населения, по мнению Гитлера, была очень опасной и подлежала истреблению в первую очередь. От семьи его невесты не осталось ничего. От его собственной – немногим больше.

Ты понимаешь, Тома? Эту любовь? Обещать вечность девушке, уехать за тридевять земель, пройти войну – и какую войну! – чуть не погибнуть тысячу раз и вернуться наконец с опасностью для жизни, ради того, чтобы сдержать слово? Какой мужчина способен на такое? Скажи мне, какой мужчина?!

Наверняка не ты, ты даже не сумел оторваться от своих давилок для пюре ради моего дня рождения!

Девчонка думает, что ее папаша остался в Польше, чтобы наказать себя. Наверняка это ее собственная интерпретация, потому что Юзеф тоже был не слишком словоохотлив на этот счет. По ее мысли, это было наказанием за то, что он не вернулся за своей девушкой, когда разразилась война, не спас ее, а сражался в чужих краях, утопил свое обещание в волнах битвы. Он мог бы опять вернуться во Францию или эмигрировать куда-нибудь еще, как многие другие, в Европу или Соединенные Штаты, в любую свободную страну. Но нет. Он остался там, в этой Польше, разоренной, ставшей коммунистической, оставил всякую борьбу и сделался столяром. Через десяток лет встретил другую женщину, и та родила от него ребенка. Оттуда вот и взялась эта топ-модель на нашей кухне.

Она пришпилила над своей кроватью фотографию Леха Валенсы. Я уверена, что она ему молится, как моя мать Иисусу на кресте. У каждого свой бог.

В моей семье мужчины тоже герои. Всегда были героями. Наша фамилия выбита на многих монументах – 1914–1918, 1939–1945, Алжир… буквы, брошенные на съедение потомству.

Никого в Ираке, никого в Ливане, потому что уже никого не осталось. Не осталось мужчин в роду Брессонов, все уничтожены. Вынужденное удаление матки у моей матери, рак шейки сразу после моего рождения, в том году, когда они купили этот дом, – кстати, думаю, ты этого не знаешь, она об этом никогда не упоминала. Может, у нее были бы одни только дочери… И все же.

Ты не герой, Тома Батай. Весь род Батай, в общем-то, не герои, насколько я знаю.

Неважно, я подыхаю от любви к тебе, как в прямом, так и в переносном смысле.

Любви закон неведом.

Это я слышала по радио, в одной песне; старая песня, к тому же никудышная… Какая разница. Довольно грустно, но это так.

Во всяком случае, вот почему девчонка так любит Францию, учит французский, живет у нас, у меня. Из-за Юзефа-Пьеро, Бога, Воина. Ее отец был храбрым человеком, никакого сомнения. Святым. Даже легендой, если его история – правда. Но из-за него и его воинских или любовных подвигов эта девица здесь, со своим огромным розовым ртом, со своей кожей Белоснежки и своими сиськами, особенно с ними, с этими сиськами, похожими на ядерные боеголовки, которые она тщетно прячет под обвислыми свитерами «девушки-простушки» – эти чертовы сиськи, олицетворение Восточного лагеря и космических завоеваний. К счастью, она низкорослая, не то закончила бы в глянцевых журналах.

Я никогда не говорила с ней так долго; все это довольно сильно меня взволновало. Раньше я старалась обращаться с ней как с иностранкой… Теперь уже не могу.

Я наверняка навоображала себе невесть что. Когда ты здесь, ты на нее особо и не смотришь, это же девчонка, в конце концов, всего лишь девчонка, ты вдвое старше ее. Думаю, проблема во мне самой. Я бы хотела быть другой, смириться; но все эти проходящие годы мне нестерпимы. Знаю, это ненормально. Тридцать четыре года… Я еще молода, еще красива, и у меня самая современная кухня в округе – Жюли вечно забегает позаимствовать у меня йогуртницу, будто это изобретение века. Честно, Тома, какого черта делать самим йогурты, когда магазинные так хороши? Не понимаю. В самом деле, не понимаю. В этом я тоже не похожа на свою мать. Я помню, как она получила на Рождество свою первую скороварку. Мне тогда, наверное, лет десять было. Так она три месяца подряд твердила, что «с этой штуковиной каждый день праздник».

Знаешь что, Тома? Ты должен был жениться на моей матери.

Я бы хотела американскую кухню, в честь Командира. Может быть, я бы тогда и пользовалась всей этой дребеденью, если бы у меня была американская кухня.

* * *

Я вернулся в гостиную и выключил музыку. Возражений не было, просто молчание. Я сел за стол, налил себе бургундского, и мой взгляд захлебнулся в гранатовом цвете жидкости, застывшей в бокале, как лужа крови.

– Ладно, что происходит?

Мать и сестра переглянулись. Лиз закурила энную сигарету, выпустила в пространство совершенное колечко дыма. Мне такое никогда не удавалось; должно быть, языки у нас устроены по-разному.

– Папа вернулся.

Едва Лиз произнесла эти слова, как в ночной тиши вдруг раздался звук – легкий звук, будто раздавили какое-то насекомое. Мама вздрогнула, я обернулся: одно из стекол застекленной двери лопнуло. Наверху, справа. Вполне отчетливая трещина делила стеклянный квадратик по диагонали на два совершенных треугольника. Лиз пробормотала сквозь зубы:

– Вот черт.

Тепло и холод – так, по крайней мере, я подумал, – перепад между морозом снаружи и адской жарой внутри. Вечная проблема с этими чугунными печками: сначала часами дрожишь от холода, потом начинаешь стаскивать с себя одежки и подыхать от духоты.

– Как это – папа вернулся? Когда?

– Заглянул сюда в выходные, – пояснила Лиз. – Я позвонила в воскресенье и обнаружила маму в истерике.

– Не преувеличивай, – сказала мать, расстегивая две пуговицы на своей блузке, словно ей тоже стало жарко.

– Да ладно, мам! Ты же себя не слышала!

Мой отец. Когда он ушел, мне и пяти лет не было. Предприятие, которое выпускало электробытовую технику, на котором он работал, разрослось, стало международным, и его перевели в азиатский филиал. В Шанхай. На другой конец света. Я думаю теперь, что он сам попросил об этом: хотел уйти, бросить нашу мать, бросить нас. Они официально развелись через полтора года. Я плохо помню то время. На самом деле почти ничего. Помню только его голос, теплый и упругий, как шикарный матрас; наверняка он казался женщинам сладостным. В моих туманных воспоминаниях этот голос был одной из самых поразительных черт моего отца. Его высокий рост, его костюмы коммивояжера в тонкую полоску, мягкая фланель его пиджаков, когда он обнимал нас, возвратившись из поездки… Но эти истончившиеся пласты памяти, самые древние, относятся к тому времени, когда в гостиной еще был камин, еще до того, как мама снесла стенку, чтобы переделать кухню. Тогда Тома являлся мне только на фоне рыжих языков пламени, и его большая тень падала на черный паркет. Впрочем, лица его я не помню, только эту тень. Он ушел в 1982-м, в феврале, и больше мы его не видели. Вначале он присылал открытки, потом все реже и реже, потом совсем перестал. Когда Лиз было лет двадцать, она пыталась его разыскать… Тщетно. Очевидно, сменил место работы, быть может, даже страну. Исчез. Тома Батай, словно мираж, был поглощен обширным миром. Сам я никогда его не разыскивал. Не знал и не хотел знать. В любом случае, ноги его не было в этом доме.

– И… чего он хотел?

Я не знал, о чем спросить; все вопросы казались мне нелепыми. Как он, на что стал похож, может, вернулся с раскосыми глазами? Этот тип был для меня всего лишь призраком. И судя по атмосфере в доме, я был не единственным, кто видел проблему под таким углом. Грас пожала плечами с нарочитым безразличием, впрочем, сыгранным довольно плохо.

– Снова увидеть вас. Увидеть дом.

– Как это? После тридцати лет?

Лиз потушила сигарету в пепельнице, изображавшей лягушку; долго давила окурок, чтобы перестал дымиться. Не зная почему, я уставился на этот окурок, на раздавленный о фаянс оранжевый фильтр, на постепенно стиравшийся логотип марки.

– Думаю, – сказала сестра, – он умирает. Не вижу другого объяснения.

– Но сказал-то он что? Где он сейчас?

Мать издала долгий странный хрип, словно ей теркой для сыра скребли легкие. Я сразу забеспокоился о ее здоровье.

– Не слишком много, – пробормотала она. – Даже не захотел войти. Остался снаружи, на крыльце перед дверью. Я его, конечно, узнала, как только увидела, не так уж он и изменился. Не так уж и изменился… Волосы поседели, и все. – Она поперхнулась, выпила глоток воды. – Он вам назначил встречу на послезавтра. В воскресенье. В шесть вечера, в Лионе, в кафе.

– А ты, мама?

– Я? Ничего. Мне нечего сказать. Уйти вот так вдруг – ну нет… Нечего мне сказать.

Ее голос превратился в едва различимый шепот. Но в его надломленном тембре не было печали, скорее гнев. Я чувствовал его почти органически – яростный, нестерпимый гнев, от которого побелели ее суставы.

– И что было потом?

Вместо нее ответила Лиз, мать больше не могла говорить:

– Потом он свалил. Но еще болтался по парку по меньшей мере полчаса, смотрел на окна… как… не знаю, как вор, вынюхивающий, чем бы поживиться. Ты ведь так и сказала, мам, верно?

– Я не так сказала. Не сказала вор. Я сказала хищник.

– Да ладно тебе, что ты к словам придираешься. Он стоял под большим кедром и пялился на дом. А с наступлением темноты ушел наконец.

Липкое безмолвие вползло в комнату от всех этих умолчаний, стекавших по стенам, пропитанных секретами, злопамятством, истребленными воспоминаниями. Только часы с маятником тикали, словно механическое сердце, тогда как наши сердца, все вместе, словно остановились. Мать встала из-за стола, сломав своим движением застывший стоп-кадр.

– Натан, пожалуйста, займись завтра треснувшим стеклом.

После чего покинула комнату. Мы с Лиз остались сидеть, глядя друг на друга поверх огромной фаянсовой лягушки, ощетинившей зеленую спину окурками моей сестры. Через какое-то время она налила нам вина в два бокала, почти доверху, откинулась на спинку стула, будто прораб после перерыва на перекус. Подняла свой бокал, отпила большой глоток, испачкавший ей губы, и заявила как ни в чем не бывало:

– Ну что, по последнему на посошок и играем в Деда Мороза?

Рождество.

Совершенно забыл, что это Рождество. Мы только что получили престранный подарок. Наверняка отравленный. Даже у бургундского был бензиновый привкус.

Меня внезапно разбудил крик – пронзительный, двойной. Я нажал на кнопку своих наручных часов – время высветилось зеленоватым огоньком в темноте. Двадцать три минуты второго. Я вскочил и бросился вон из комнаты, нажав выключатель в коридоре. На потолке сверкнула короткая искра – и больше ничего, кроме перегоревшей нити под соломенным абажуром. Посреди коридора я резко остановился, наткнувшись лбом на шкаф. Крики продолжались, отрывисто, вразнобой. Близнецам приснился кошмар, – подумал я, но прежде я никогда не слышал, чтобы они так вопили. Внизу открывались двери – мать, потом сестра, тоже всполошившиеся, – потом послышались их торопливые шаги вверх по лестнице, голоса, обрывки разговора. С первого этажа сочился бледный свет, за моей спиной с глухим грохотом опрокидывались какие-то предметы.

Я нашел детей в постели, оцепеневших, прижавшихся друг к другу, словно они старались занять как можно меньше места. Все лампы были зажжены. На белом пуховом одеяле виднелись какие-то черные полосы, комната была выстужена, а в окна, разбитые многочисленными попаданиями, как из катапульты, влетал снег. Вокруг кровати блестели острые осколки стекла; я приказал близнецам не двигаться. Мне показалось, что дом подвергся штурму. За моей спиной подошла Лиз – что за бардак? – потом мертвенно-бледная Грас застыла на пороге безмолвной статуей в шелковой пижаме. Ее глаза без макияжа запали, как два гвоздя, глубоко вколоченные в доску, и мне показалось на мгновение, что она сейчас упадет в обморок.

– Да что тут творится?

– Мы ничего не делали, – пролепетала Солин, будто я мог обвинить ее в подобном разгроме.

Я передвигался по комнате босиком. На полу валялись куски угля, явно залетевшие сюда снаружи, – шесть овальных угольных брикетов, разбивших окно, словно бейсбольные мячи. Тяжелые краповые шторы, по счастью, были задернуты, это смягчило удар.

– Поверить не могу… – сказал я детям, запоздало испугавшись. – Вас же могло поранить!

– Нас не задело, пап.

– Не, просто отскочило на одеяло.

– Но мы здорово напугались.

– Решили, что по нам стреляют, как в войне по телику.

Телевизор. Ты всегда говорила, Кора, что запретишь им телевизор до сознательного возраста. Прости, мне это не удалось.

– Какой идиот мог это сделать? – воскликнула Лиз, подходя, чтобы осмотреть разрушения, тоже босиком, но нисколько об этом не беспокоясь. – Вот черт! Я знаю, что в сочельник все слишком напиваются, но все ж таки… Ладно, схожу за веником.

Мама исчезла из дверного проема. Лиз ушла. Слышались ее тяжелые, не очень-то женственные шаги вниз по лестнице. Хотя она весит не больше пятидесяти кило. Я порылся в сумках, достал для близнецов свитера и шерстяные носки.

– Будете спать со мной.

– Мы заболеем пневмонией!

– Да не заболеете вы никакой пневмонией. Тапочки не забудьте. Вот, Солин, надень.

Я протянул ей свитер, который она взяла решительной рукой. Колена трясло, и вовсе не холод заставлял его стучать зубами.

– Это пустяки, – сказал я, погладив его по волосам. – Просто какие-то придурки решили позабавиться.

– И не смешно нисколечко.

– Нет, коко. Совсем не смешно.

Под козырьком над входной дверью зажегся фонарь из кованого железа, болтаясь на ветру. Я подошел к окну, открыл его; последние осколки стекла выпали из рамы и со звоном разбились внизу. Дети вскрикнули. Я обернулся к ним со смехом – несколько натужным:

– Ниже уже не упадет!

Высунувшись, я заметил Лиз – в сапогах, закутанную в одеяло; она опасливо ходила вокруг, светя фонариком. Я не сразу сообразил, что она там делает. Наконец до меня дошло: она искала что-нибудь или кого-нибудь. Следы, отпечатки шагов. Но белый покров, поблескивающий в черной ночи, словно фоторефлектор, был нетронут. В заснеженном парке, там, где должны были затаиться неизвестные, чтобы попасть в окно близнецов, не было ничего. Ни малейшего следа.

Грас Мари Батай,

21 марта 1981 года, кладовая,

ровно 18.00 на часах моего отца

Ты вернулся с навороченной электровафельницей через плечо. Подарок на мой день рождения. Я чуть не отвесила тебе оплеуху, но дети пришли в восторг; девчонка месит тесто на кухне, бирюзово-голубой лак ее ногтей колышется в такт мешалке.

Saturday Night Fever.

Сейчас ты с ними. А я здесь, дрябну в запахе плесени на стенах, среди бутылок.

Ты вернулся. Как и всякий раз, зашел в нашу спальню положить вещи. Бросил всего лишь: «А, перекрасила?» – потом снова ушел – готовить вафли. Мою прическу ты даже не заметил.

Я слышу ваш смех над моей головой, стук ее сапог по паркету, так-так, так-так, так-так, адское стаккато, ее мелкие шажки танцовщицы, такие раздражающие.

Лиз радостно вопит, секрет этого пронзительного вопля известен только ей.

Твой приглушенный голос, потом снова смех.

Это весна. Это утро, хотя трава парка покрыта инеем.

Я смотрю на электрический счетчик. Я бы хотела все тут взорвать, уничтожить этот сволочной аппарат наверху.

Вышвырнуть вас в черноту.

Смех прекратился. Думаю, вафли пекутся. Вы при каждом случае говорите о политике. Девчонка обожает политику. Я же ее ненавижу, а девчонку еще больше.

Жискар, Ширак, Миттеран?

Миттеран, Жискар, Ширак?

Маленькая современная игра, прогнозы за стойкой всех окрестных баров. Ты и я за Миттерана. Единственная близость, которая нам еще остается, stranger. Только это и двое наших детей.

Я не видела тебя две недели, Тома. Еще недавно, после такого долгого отсутствия ты начинал, конечно, с целования детей, но первое, что ты делал потом, это заваливал меня. Сегодня ты кажешься мне силуэтом на борту шлюпки, которая неумолимо удаляется в туман, несмотря на то, что я тяну ее к себе за швартовый конец – тяну, тяну, тяну, срывая себе легкие до нервов.

Мы поженились в июле 69-го – эротический год. А через несколько дней первый человек ступил на Луну. Остальной мир помнит Армстронга, Олдрина и Коллинза. А мы помним эту дату совсем за другое.

Ты долго играл в постели.

Напускал на себя этот свой похотливый вид, который так меня смешил и так возбуждал – «Иди сюда, куколка, давай попробуем 69», «Повернись-ка, куколка, дай полюбоваться твоей луной». Я думала, что эротизм между нами так силен, что он сотрет время, докажет лживость поговорки о семи пророческих годах. Да, мы заставили ее лгать, немного, два-три года, выигранных при обратном отсчете. После рождения Ната все стало не таким легким, не таким очевидным. Но мы научились снова, и это было не так уж плохо.

А потом явилась она. И постепенно все изменилось, мы даже не сразу осознали это. Ее присутствие заразило нас; это был медленно действующий яд, отравление тяжелыми металлами. О! Я знаю. Ты мог бы мне заметить, что отчасти это случилось и по моей вине. Это я снова захотела работать, хотя мы в этом и не нуждались – при таком-то вожде клана с таким коммерческим гением; и верно, твои премии с годами становились все внушительнее.

Я наказана за то, что захотела быть чем-то еще, кроме матери. Дивный результат: я чувствую себя даже меньшим, чем просто женщина.

Не хочу больше писать. Здесь неудобно писать. Блокнот пропитывается пылью.

Я пропитываюсь пылью.

Я паук среди пауков.

* * *

Мама заперлась внизу. Я стучал в дверь, но безуспешно; решив, что она приняла таблетку, перестал настаивать. Близнецы легли в моей постели и быстренько отправились к Морфею – блаженное детство, когда любое, даже самое ужасное событие становится чем-то похожим на сновидение, от которого просыпаешься в холодном поту, но избавиться от него можно с помощью сна. Они попробовали незаметно пробраться к «рождественской печке», но были слишком уставшими, и простого брысь! оказалось довольно, чтобы подчинить их обычным нормам поведения в два часа ночи.

Мы с Лиз подмели паркет, приклеили скотчем пластиковую пленку вместо разбитых стекол, сознавая, что приход стекольщика 25 декабря так же проблематичен, как и существование Деда Мороза.

– Помнишь, как ты со своими дружками-дебилами высадил из рогатки витрину кафе? – спросила она, разглядывая куски пленки, хлопающие на ветру, надуваясь при каждом порыве, как два прозрачных живота.

Я кивнул.

– Шапель и Фаржо. Мы с ними немало глупостей натворили. Хотя это была всего лишь промашка – мы целили в почтовый ящик… И если помнишь, бар был закрыт. А тут совсем другое дело. Завтра позвоню в полицию.

Лиз фаталистически пожала плечами и села на кровать. Сняла один сапог, правый, потом носок. Оказалось, ей в подошву глубоко вонзился осколок стекла; он поблескивал там, как алмаз, торчащий из розовой плоти. Она взяла лампу у изголовья и поставила ее на почерневший одноногий столик, чтобы получше осветить ступню. Ее лицо не выражало ни малейшей боли, ни капельки отвращения, ни даже беспокойства.

– Погоди, Лили, не делай это абы как… Я поищу что-нибудь дезинфицирующее.

– Брось. Столбняк мне уже обеспечен.

Я хотел сказать ей, что все это ерунда, но она уже начала вытаскивать осколок двумя пальцами; ее фальшиво пламенеющие пряди закрыли лицо. Я сморщился и отвел глаза, представив себе пропоротую до кости мякоть, красноватую, тошнотворную… Картинка была наверняка ужаснее, чем реальность, но таковы уж причуды нашего воображения. Я сосредоточил свое внимание на зеркале над камином, большом зеркале в раме с золочеными завитушками, которое всегда здесь висело, на этом самом месте. Лиз чертыхнулась у меня за спиной. Вдруг на секунду я заметил ее отражение – красный отблеск в раме, ее макушку, потом она, должно быть, наклонилась, потому что отражение исчезло. От этого безобидного видения у меня напрягся хребет – видимо, застоявшаяся кровь в венах, химический осадок.

– Вот он, зараза! – воскликнула она со смесью ярости и облегчения. – Можешь обернуться, неженка, больше не на что любоваться.

Когда я обернулся, она уже надевала носок. Ухмыльнулась:

– Воображаю, как у тебя кровь берут на анализ!

И она изобразила меня в лаборатории, как я преувеличенно отворачиваюсь, едва не вывихнув позвонки, с чудовищным выражением ужаса на лице. Карикатура на меня – всего лишь карикатура, преувеличенная, правда; ты ведь знаешь, Кора, – я не выношу вида крови. И сознаю: последнее, что ты видела, теряя сознание, был я, теряющий сознание – жалкая марионетка на залитом кровью полу родильного зала. Я бы предпочел, чтобы ты унесла с собой какой-нибудь успокоительный, мужественный образ, которым я мог бы гордиться, – но нет. Умирая, ты увидела только карикатуру на меня, столь же гротескную, как и этот портрет, изображенный моей сестрой рождественской ночью в заледеневшей комнате.

Ненавижу эту мысль. Гоню ее прочь. Она возвращается. Я гоню ее снова. И делаю это беспрестанно, но я отгоняю от себя то, что невозможно убить. Я гоню от себя стыд, иррациональный, лишающий меня возможности владеть собой, – бесконечный стыд оттого, что не смог тебя спасти.

Этой ночью мне приснился первый из длинной череды снов. Я был в доме, но комнаты предстали такими, как во времена моего отца, – кухня была отделена от гостиной стенкой, и большой камин в этой гостиной освещал черные плашки паркета. Зато не было второго этажа: когда я поднимал голову, я видел небо, тоже черное. Однако была не ночь, я это знал. Эта темнота не была ночью, и чернота в небе была чем-то иным; казалось, я передвигаюсь внутри макета в натуральную величину, но сам этот незаконченный макет был заключен внутри другого объема, гораздо большего размера, чего-то вроде огромного блокгауза. Мебель стояла подковой посреди гостиной, как для собрания, четыре кресла, диван в центре, журнальный столик с правого края, посудный шкаф с левого края, что было явно нелогично. Лиз сидела посреди дивана, неподвижно, а мама, близнецы и ты, Кора, набились в одно из глубоких кресел в стиле Людовика XVI, обтянутое красным бархатом, но, похоже, им было удобно. Мне не удавалось определить собственное местоположение в этой мизансцене, и я был в ужасе, убежденный, что должно произойти что-то неизбежное, что-то омерзительное. Лиз начала двигать головой, очень медленно, отчего послышался хруст, словно ее кости были сухими веточками, но веточками живыми. Вдруг ее черты преобразились – я не называю это лицом, потому что в нем уже ничего не было от лица, это была масса желтой плоти, деформированной опухолями, которые словно самостоятельно двигались под ее кожей, под оболочкой, служившей ей кожей. И хотя сама она не двигалась ни на миллиметр, не делала ни малейшего агрессивного жеста в мою сторону, я знал, что в нее вселился дьявол, что в странной расстановке мебели вырисовывались очертания тайного сборища, что сам сатана собирался держать совет здесь, у нас дома. Но вы никак не реагировали, забившись в ваше единственное кресло, я думаю даже, что вы пили вино, темное сладкое вино, и ты смеялась, Кора, дети хотели попробовать вино, я пытался им помешать, помешать вам, маме и тебе дать им отведать эту зловещую бурду, но я не был по-настоящему там, не мог ни на что повлиять, такой же бессильный, как и в день рождения близнецов.

Потом произошел некий временной скачок, переход, плохо смонтированный каким-то неумехой.

Макет по-прежнему оставался на месте, но теперь казалось, что дверь большого блокгауза открыта: гостиную заливал оранжевый солнечный свет, который не давал, однако, ни малейшего тепла. Мебель стояла как обычно в то время, при моем отце, – диван у стены, кресла вокруг журнального столика из дымчатого стекла, посудный шкаф у двери, выходившей в кухню. Семь предметов мебели, и меня заклинило на этой цифре – семь предметов мебели в семикомнатном доме. Мама сидела на диване в центре, где прежде сидела Лиз, близнецы по обе стороны от нее, Солин справа, Колен слева. Моя сестра, стоявшая у посудного шкафа, курила сигарету, сгоравшую с бешеной скоростью, – ее венчала длинная палочка отвердевшего пепла. Что касается тебя, Кора, то ты исчезла; никто о тебе не беспокоился, словно ты никогда не существовала. Мне хотелось крикнуть: Кора, черт побери! Где Кора? Но я знал, что это бесполезно, что они даже не поймут, что я хочу сказать. Я тоже сидел в одном из кресел, красном бархатном в стиле Людовика XVI, бормоча что-то вроде: Он вернулся, дьявол вернулся, Лиз, ты была дьяволом, но никто не придавал этому значения, словно я говорил о подгоревшем пироге, о совершенно пустячном происшествии. Они слышали меня, вполне сознавали, что сейчас произошло, но все, казалось, считали это ерундой. Лиз, как и в реальности, обзывала меня «неженкой», выдыхая совершенные колечки дыма в пространство с мандариновыми отсветами, а близнецы продолжали спокойно играть в «семь семей» – семь, опять семь, твердил я и не мог остановиться… Тут я проснулся – задыхаясь, стукнувшись головой о раму кровати. Сердце работало с перебоями. Думаю, я кричал и находился в крайнем изнеможении, все еще одной ногой увязнув в этом сне, который отказывался меня отпускать даже после пробуждения.

Никогда еще у меня не было такого кошмара, до такой степени правдоподобного. Я зажег лампу у изголовья, чтобы вернуться в реальность, в свою комнату, в реальность своей комнаты, к стенам, оклеенным обоями с фиолетовым геометрическим рисунком, напоминавшим микросхему чипованной карты. Наши дети смотрели на меня округлившимися глазами, сидя в кровати – Солин справа, Колен слева от меня. Тишина оглушительно ревела, как реактивный двигатель «Боинга». Я смотрел прямо перед собой, туда, где остался след от бельевого шкафа, – там, где он раньше стоял, обои были ярче. Призрак бельевого шкафа, отпечатавшийся на стене.

– Странная ночь, да, пап? – прошептали справа от меня.

Я не смог ответить. Моя глотка пересохла так, словно я пересек Сахару; на ум пришло слово «геенна». Я протянул руку над Солин, взял бутылку воды и выдул ее одним духом, всю целиком, пол-литра залпом. Потом начал приходить в себя. Взглянул на часы – пять часов семь минут, – случайность, конечно, но эта цифра слишком глубоко засела во мне: я родился в 1977 году, мама 7 марта 1947-го, Лиз 17 июля 1970-го, близнецы в 2005-м, 2+5=7, 7 февраля с разницей в 7 минут, ты умерла в 17.30 того же дня, в возрасте 34 лет, 3+4=7.

– Проклятье…

– Знаешь, пап, – прошептал Колен, успокаивающе погладив меня по волосам, как я его несколько часов назад, – кошмары – это просто картинки, которые делаются в голове. А когда просыпаешься, они исчезают, вроде как выключаешь телевизор. Они все еще там, только их нельзя больше видеть.

– Ты думаешь? – спросил я, скорее выдохнул. И это не был риторический вопрос.

Он не ответил. Вместо этого посмотрел на свою сестру, ища в ее глазах, что следует мне сказать – правду или ложь, успокоить меня или отнестись как к «взрослому», которым я, в конце концов, и был.

– Да, пап. Они все еще там, – заявила Солин с серьезностью, заледенившей мне кровь. – Как только они сделались внутри, они могут опять включиться, в любое время. Но нельзя же не спать всю жизнь.

Той ночью – по крайней мере, остаток ночи, – я старался делать как раз это – не спать. Бодрствовать во что бы то ни стало, иначе я бы снова неизбежно очутился в макете. Это была уверенность. Абсолютная. Математическая. И эта уверенность была мне нестерпима.

Грас Мари Батай,

5 апреля 1981 года, секретер в спальне,

22.34 на радиобудильнике

Девчонка попросила пишущую машинку, старый «Ремингтон», который пылился на чердаке. Мне пришлось обыскать весь Вильфранш, чтобы раздобыть ей ленту, которая годится для этой развалины. Она сказала: это чтобы писать ее матери, потому что звонить по телефону слишком дорого, – еще бы, я же видела счета! Впрочем, мне надоело всякий раз высчитывать ее звонки, так что я ее попросила пользоваться будкой общественного телефона. Ей придется запастись мелочью, но это уже ее проблемы. Услышав, как мы с ней это обсуждаем, Натан подарил ей свою копилку, ту, в виде робота, помнишь, которую ты привез из Токио? Это было очень мило с его стороны; меня это разозлило, но все равно было очень мило. Наш сын – ангел. Почувствовав, что я недовольна этой историей с копилкой, он сделал для меня рисунок, изобразил эту самую копилку на одноногом столике в прихожей. Этот малыш по-настоящему одарен, у него уже есть чувство перспективы. Я достала рисунки Лиз, сделанные в том же возрасте, – разница поразительная. Она рисовала каких-то спичечных человечков – кругляшок вместо головы, две палочки для рук, две для ног. А Натан нарисовал робота со всеми подробностями, и от одноногого столика отходят линии, видимо, тень, которую он отбрасывал на паркет, когда был сделан рисунок. Словно он пытался запечатлеть пространство в трех измерениях, включая его искривления и мертвые углы. Вдруг я присмотрелась внимательнее ко всему тому, что он недавно сделал – знаешь, как много он рисует? – настоящий локомотив! Поверь мне, это производит впечатление. Даже пугает. Я удивилась только, почему его учительница мне ничего об этом не говорила. Зато мы поболтали об этом с девчонкой. Она сказала: «О! В самом деле, здорово» – со своим проклятым польским акцентом, а потом показала мне свой портрет, нарисованный им на прошлой неделе. Уверяю тебя, Тома, вышло очень похоже. Он ее изобразил танцующей. Лицо, конечно, схематичное, но чувствовался ветер в волосах, и ему удалось даже передать их цвет – цвет опавшей листвы, смешав оранжевую краску с коричневой. А что касается движения ее юбки, то оно казалось выверенным почти с математической точностью. Дорогой, мы с тобой породили чудо-юдо какое-то. Из-за этой чертовой вафельницы я тебе ничего не сказала, и ты снова уехал, мы занимались любовью всего один раз за десять дней, большое спасибо, но ты снова уехал, а я забыла поговорить с тобой об этом – о Натане, о журналах по декору, а теперь вот и об этих странных рисунках. Ты мне скажешь, что нас скорее должно было бы беспокоить, если бы он не рисовал. Поди знай, может, наш сын станет Пикассо XXI века? Я ломаю голову – был ли тот, другой, таким же… ты знаешь… его брат. Ломаю голову, стал бы он таким же точно или его противоположностью, копией или зеркалом. Не хочу изводить себя такими вопросами, но иногда все же задаю их себе.

Вместе с печатной машинкой дети отыскали и большой кукольный дом, точную копию нашего, со всеми комнатами, кухней, гостиной, родительской спальней – нашей спальней, и с комнатой Лиз, а на втором этаже комната Натана, девчонкина и, наконец, чердачная комната, маленькая пирамида, пересеченная балками. Я его совершенно забыла там, наверху, под брезентом, почти на двадцать лет. Отец смастерил мне его как-то на Рождество. Мать рассказывала, что он делал его не один месяц, прячась в садовом сарае, с тех пор, как перестал работать. В то время у него был сарай для инструментов, ближе к дороге, рядом с голубым кедром. Однажды случился такой град, что разрушил эту хибарку. Я от этого заболела, хотя была уже большой, почти взрослой. Думаю, что она олицетворяла для меня мое детство, и мое детство на этом кончилось. Иногда я думаю, что нам следовало бы восстановить ее, ради детей. Я там впервые целовалась, в этой хибаре! С папашей Фаржо… Конечно, это он сегодня «папаша Фаржо», но в пятнадцать лет я звала его Фредериком и считала похожим на Джеймса Дина.

Мы отчистили кукольный дом с помощью «Аякса». Натан все хныкал, что там полно букашек. Лиз давила их, сильно топая каблуком, и насмехалась над ним. Я попыталась объяснить ей, что нехорошо обзывать братика «неженкой», но чего ты хочешь – он неженка и есть.

Девчонку кукольный дом поразил, она сказала, что ее собственный отец нашел бы его потрясным. Она так и сказала: «потрясным». Иностранцы порой употребляют необычные слова. Однажды Юзеф смастерил ей деревянную лошадку, но никогда не делал ничего столь прекрасного, столь кропотливого, хотя это было его профессией, а мой отец был простым агентом по недвижимости. От всего этого она затосковала: ушла и заперлась у себя в комнате. Я подумала: «Как большой ребенок». Несмотря на свои сиськи, она всего лишь большой ребенок, как и та, что ревела из-за небесного уничтожения лачуги из сосновых досок.

Кукольную мебель уже не отыскать. Я помню: у меня был целый набор мебели из палочек от эскимо, которую мы с матерью мастерили по воскресеньям после мессы. Только благодаря этому я и могла выдержать проповедь, которую не слушала. Думала о том, что мы будем делать – кресло, колыбель, обеденный стол для гостиной? Я представляла их себе до мельчайших подробностей, все их плоскости, и подсчитывала, сколько палочек понадобится для их изготовления… Сегодня все это наверняка давно сломано. Лиз и Натан наверняка расставят там мебель из конструктора «Плэймобил», это тоже подойдет. Дом размером в целый квадратный метр, они провозятся с ним всю вторую половину дня. Дождливое воскресенье, дождливое воскресенье без тебя, еще одно дождливое воскресенье.

Внизу звонят часы. Долго. Одиннадцать раз. Я закуриваю сигарету. Опять начала курить. Ты этого не знаешь, но уже несколько месяцев подряд я каждый вечер, ровно в одиннадцать, выкуриваю сигарету, одну-единственную, даже когда ты здесь; я иду в парк, и ты ничего не замечаешь, ничего не чувствуешь, мятные пастилки и вымытые с мылом руки, – курю и думаю: как там легкие президента Рейгана? К счастью, Жоржа уже нет, он не видит всего этого – теракта в прошлый понедельник, людского насилия, беспрестанной бойни в новостях по телевизору. Я курю и думаю о выражении лица Натана, когда он смотрел, как его сестра давила пауков черной подошвой своих лакированных туфелек… Кукольная бойня. Я курю и думаю о нашей дочери, об этой крошечной убийце, о ее ядовитом экстазе в систематическом истреблении восьминогой гадости.

Курю и всегда нашептываю: Лиз моя любимица.

* * *

За завтраком мы все были похожи скорее на зомби под наркозом, чем на жизнерадостных гномиков. Мама щеголяла кругами под глазами, словно нарисованными углем, я зевал, красуясь своей шишкой на лбу. Лиз глотала кофе чашку за чашкой и курила сигарету за сигаретой. Я увидел теперь, что могло навеять мне мой сон – ее кожа, пожелтевшая от дыма, увядшая. И поздравил себя с тем, что бросил, хотя сегодня утром убить мог ради затяжки. Я худо-бедно контролировал себя, чтобы не наброситься на аппетитную бело-золотую пачку, которая будто строила мне глазки, как стриптизерша в наряде из блесток. Меня смущал образ прежней гостиной, беспрестанно накладывающийся на новую, но нечетко, словно через видоискатель фотоаппарата, который никак не удается навести на резкость. Пунцовый камень на полу заменил прежний черный дуб, чугунная печка – камин, диван и кресла тоже поменялись, журнальный столик был уже не из стекла, а из металла, а глубокое кресло в стиле Людовика XVI стояло сегодня в маминой комнате. Стенку между гостиной и кухней снесли, чтобы объединить их в одно пространство, отделив кухонный угол барной стойкой из бетона со столешницей сначала «под орех», а позже замененной по моему совету плитой из НДФ, покрытой красным лаком. Как бы там ни было, планировка этого помещения не менялась уже три десятилетия. То, что я видел во сне, наверняка застряло в моей памяти с четырехлетнего возраста. Конечно, возвращение отца всколыхнуло воспоминания; в конце концов, это логично, хотя и стало настоящим шоком. Однако этого объяснения явно не хватало, чтобы успокоить меня, и я лихорадочно дергал за молнию своей жилетки – еще одна из моих многочисленных дурных привычек, – чтобы чем-то занять себе руки.

Я не сомкнул глаз в ужасе при мысли о том, что снова угожу в когти кошмара, близнецы вытащили меня из постели около восьми часов. Я едва успел крикнуть: «Тапочки, тапочки наденьте!» – как они полетели по лестнице, словно две гранаты. Маленькая кавалькада. Потом послышались традиционные радостные вопли, шушуканье, тишина. Я знал, что они ждут только моего сигнала, чтобы наброситься на пакеты, так что влез в собственные тапочки и стал спускаться к ним. Я чувствовал слабость, тошноту. Два часа вынужденной бессонницы я провел, перебирая ночные события – угольные брикеты, краткое отражение красных волос сестры, осколок стекла в ее подошве – и этот сон, этот отвратительный сон, самый отвратительный из всех, что я мог вспомнить, даже детских. Двойное посапывание близнецов меня немного успокоило, но я надеялся, что днем, в конце концов, неизбежно должен буду вспомнить и нечто более раннее; мое желание было готово бросить вызов даже законам физики. Когда малыши проснулись, едва забрезжил рассвет. Их возбужденный шепот отвлек меня от тревоги, словно жизнь снова заняла свое место, свое настоящее, главное и шумное место, которое никогда не должна была покидать.

Проходя мимо комнаты Лиз, я услышал характерные звуки умывания и чистки зубов по всем правилам. Мама тоже встала. Оставив свою элегантность в шкафу и облачившись в серые брюки и ирландский свитер, она из кухни подбивала детей к рождественскому священнодействию. Нет, дождемся папу… Я улыбнулся про себя. Когда я появился, они повернулись ко мне как по команде, блестя глазами; настоящее снова обрело смысл: радость, подарки, которые мы разложили вместе с Лиз любовно и аккуратно, вопреки странной новости о возвращении Тома Батая. Я кивком подал знак, и началось: шур-шур, вжик-вжик, крак-крак! – разрывание оберток, а потом о-о-ох и а-а-ах, и еще охи и ахи… книжки-раскрывашки, мини-куклы, мини-пианино, скейтборд, «Монополия», конфеты с хлопушками (крайне важно, чтобы с хлопушками, очень трудно найти в наши дни).

– Я все пропустила? – спросила, входя, Лиз, странно одетая – в платье, что вообще было на нее не похоже, да к тому же ярко-красное, плохо сочетавшееся с цветом ее волос.

– Тут и для тебя подарки есть! – крикнул Колен.

– И для папы тоже! И для бабушки!

– Очень хорошо, очень хорошо. Иду…

Мы развернули наши свертки под любопытными взглядами близнецов. Лиз работала в парфюмерном отделе и подарила мне, как и каждый год, туалетную воду «Блё» от Шанель; мама – очень хорошую книгу о скандинавском дизайне 50-х годов. Сестра тоже развернула свои подарки: кашемировый шарф модной марки от меня и, как всегда по ее пожеланиям, чек от мамы. Она как раз нюхала подарок от Лиз, молочко для тела с инжиром, бросая на меня удивленные взгляды. Заинтригованный ее поведением, я сообразил, что в общей куче не оказалось подарка от меня – цепочки с кулоном.

– Черный кожаный футлярчик… Нет?

Она покачала головой. Солин и Колен начали рыться в ворохе разноцветных бумажек на полу. Вместе мы осмотрели каждый листок, потом затолкали всю груду в мусорное ведро. Пол был совершенно чист, а черный футлярчик так и не отыскался. Нигде. Хотя я аккуратно положил его на пакет Лиз, перечеркнув логотип большого магазина.

– Странно, – сказал я озадаченно. – Мы его найдем…

– Да, конечно. Это пустяки, дорогой. Давайте позавтракаем, хотите? Нельзя играть на пустой желудок.

Наши дети позавтракали как можно скорее и, набив живот, играли теперь в моей комнате на втором этаже, поскольку их собственная стала непригодна. Я мельком глянул на сигареты Лиз, КУРЕНИЕ УБИВАЕТ, потом вновь опустил нос в свою чашку с чаем; я перестал пить кофе по утрам, наркоманская привычка, знаешь ли… И все ломал себе голову, куда могла подеваться эта чертова цепочка. Угодить Грас так трудно, что я потратил на выбор подарка не один час, хотя ненавижу рыскать по магазинам.

25 декабря, 2+5=7. Я покачал головой, смешно: семь смертных грехов, семь казней египетских, семь дней сотворения мира, семь ментальных уровней в буддизме, семь чертогов в замке души, по утверждению Терезы Авильской, семь комнат в доме… Я запнулся. Нет, шесть комнат, стенку снесли. Теперь шесть комнат. Благодаря своей работе я знал, что кухня в расчет не берется, поэтому начал снова. В этом доме с самого начала было шесть комнат – гостиная, две внизу, две наверху и еще одна чердачная. Так что не семь, а шесть, в этом доме всегда было только шесть комнат. Тут мой смущенный ум вопреки моей воле взялся за дело иначе. Мои родители поженились в 69-м году, маме сейчас шестьдесят три года, близнецам скоро шесть, 666, в окно влетело шесть угольных брикетов, дом шестикомнатный, встреча с призраком назначена на 26 декабря, мне 33 года, 3+3=6. Мой мозг работал настолько самостоятельно, что, не отдавая себе в том отчета, я вдруг выпалил:

– Неважно.

– Что неважно? – спросила Лиз, нахмурившись. – Что с тобой?

Я покачал головой:

– Ничего. Странный сон приснился… Знаешь, бывают такие кошмары, от которых часами не можешь избавиться после пробуждения, даже когда уже совсем светло.

– Ну да, – осклабилась она. – Это называется работа.

Я вздохнул. Лиз ненавидела свою работу, но при этом не пыталась ее сменить. В сущности, она мало что любила. Впрочем, именно за это ты ее и упрекала, за то, что она ничем не интересуется. Ты-то сама, Кора, была натурой страстно увлеченной. Для тебя жить в такой пошлости, в такой косности, при таком отсутствии любознательности и воодушевления – безусловно, граничило с глупостью. Удручало. Ты так и говорила: «Порой, Нат, твоя сестра удручает». Я никогда не был так суров к ней. Она отнюдь не блистала в школе, ей не повезло полюбить что-нибудь по-настоящему, полюбить до безумия, как мы: я – архитектуру, ты – дизайн. Ее саму тоже никто никогда не любил, я имею в виду, не любил так, как любил тебя я. Моя старшая сестра стала специалисткой по хаотическим связям с полными дебилами – продавцами хот-догов, коммивояжерами по кондиционерам, запойными актерами-неудачниками. Страсть – это дар; некоторые им наделены, другие нет. В этом смысле мне всегда было жалко Лиз.

Я решил увести разговор подальше от гнусных излучин «Галереи Лафайет» и спросил:

– Кстати, мама, можно узнать, зачем ты переставила шкаф? Взгляни на мой лоб! И к тому же после перестановки остался след на стене.

Грас побледнела; рука с тартинкой, которую она намазывала маслом, зависла в воздухе. Она пристально посмотрела на нас с Лиз, потом опустила глаза.

– Это уже не в первый раз.

Я не понял, что она хотела этим сказать.

– То, что случилось сегодня ночью, было уже не в первый раз. Всю неделю творилось что-то непонятное. Я испугалась, что кто-то залезет через крышу, это единственный возможный ход… Так что наглухо закрыла люк.

Я был ошеломлен. Моя сестра запустила руку в свою пачку «Мальборо лайт»; если бы я осмелился, сделал бы то же самое. Мама была бледна, но ее голос звучал спокойно, даже равнодушно.

– Ты вызывала полицию?

– Разумеется, Лили, дорогая. Они приезжали два раза, оценить размер ущерба. Я даже позвонила Эду… Помните, Эдуар Франкане, наш бывший сосед? Он теперь служит в Лионе.

Лиз кивнула. Я же начисто забыл этого Эдуара Франкане. Зато очень хорошо помнил, как какой-то придурок чуть не уморил наших детей, играя среди ночи в «Стенолом»[9], так что и речи быть не могло, чтобы это повторилось.

– Мама… Я не понимаю. Что, собственно, тут произошло?

Тогда она рассказала нечто странное, что, увы, меня не успокоило.

Грас Мари Батай,

14 апреля 1981 года, за секретером в спальне,

09.34 на радиобудильнике

Мой выходной, вторник, чудесный вторник, день без шприца, без халата, без слез и без подкладного судна.

Я собираюсь пообедать в Лионе с Жюли, потом пойдем по магазинам. Со времени твоего отъезда я сбросила три кило. Завтра вечером, вернувшись, ты это заметишь. Надеюсь, что заметишь. Затем я навещу маму. Она явно не в форме в последнее время. После смерти папы она сдала, а с приближением годовщины его смерти дело только ухудшилось…

Я вот думаю, что станет со мной, если ты умрешь?

Я привыкла к твоему отсутствию, но это не одно и то же.

Сегодня президент Рейган вернулся в Белый дом совершенно здоровым. Это навело меня на мысль о Жорже. Не знаю, почему я все еще думаю о нем; четыре пациента умерли на этой неделе, и мне от этого было ни холодно ни жарко. Я, конечно, преувеличиваю, но ты понимаешь, что я хочу сказать. Думаю, он напоминал мне отца… Отцы и дочери! Своего-то я водила за нос, конечно, но иногда мне кажется, что Лиз тебя кадрит. Прихорашивается к твоему возвращению, в свои-то шесть лет, кривляется еще хуже, чем девчонка, та девчонка. Завтра пристанет ко мне, чтобы я завила ей кудри щипцами, спросит, готово ли ее платье «с блестками», и весь день будет крутиться перед зеркалом, разучивать улыбку. Уверяю тебя, Тома, ты не знаешь свою дочь. Она целыми днями таскает джинсы, истертый свитер и кеды, напрочь убитые беготней в парке, – а главное, ее никак не загнать в ванну. Но когда ты возвращаешься, это уже Принцесса, госпожа Принцесса, ах, я хочу хорошо пахнуть, и чтобы платье было выглажено, и чтобы туфли блестели! Говорю тебе – настоящая стерва. Очаровательная стерва. Да хоть бы и так.

В сущности, я такая же, как она. Сегодня моя цель – что-нибудь сдержанное, изысканное, что не сразу бросается в глаза, понимаешь? Ничего показного, одежда, которая лишь подчеркнет мою фигуру, чтобы возбудить подсознательное желание, как тот портрет Джейн Биркин на обложке журнала «Эль» за прошлую неделю – красная полосатая матроска, алмазные сережки на винтах. Выгодно отличить себя от этой девчонки с ее чересчур мешковатыми юбками, обвислыми свитерами и слишком длинной челкой. Быть женщиной, настоящей. А не этой неуклюжей и упрямой соплячкой, у которой вечно волосы падают на лицо.

О, я знаю: через несколько лет эта девица станет чудом. Но к тому времени я от нее избавлюсь. Уже подыскиваю ей замену, если хочешь знать. Выслеживаю идеальный набор качеств: старая, уродливая и зажатая, желательно – англичанка. Хочешь знакомства с другими культурами? Очень хорошо! Говорить по-английски, дорогой, все-таки интереснее, чем по-польски. Я делаю это ради их будущего – будущего наших детей.

Хорошая погода, жарко, похоже на лето. У детей каникулы, они все время на свежем воздухе. Девчонка устраивает им «поиски сокровищ», они это обожают, но Лиз изводит своего брата, чтобы он ничего не нашел. Как и ее мать, она плохой игрок.

Не любит проигрывать.

Я надела невесомое платье и любуюсь своим животом, потерявшим три кило. Мне бы хотелось, чтобы ты меня видел такой, в этом красивом красном платье, похожем на маки, которыми с некоторых пор все заросло, на удивление, раньше срока. Я прихорашиваюсь, даже когда тебя тут нет. Тренируюсь к твоему возвращению; тренируюсь каждый божий день. Впустую, быть может, но я не оставляю усилий.

Отныне капитан заставляет действовать своих подручников.

А подручники исключают всякую капитуляцию.

* * *

Тяжелое небо, ветер сильный и резкий, как удар дубины. В парке бело, а за ним виноградники, скованные морозом лозы торчат из снега, словно руки, безнадежно пытающиеся ухватиться за что-нибудь – за что, спрашивал я себя, за что тут можно ухватиться, кроме смерти?

Ногам было тепло и сухо в низких рабочих сапогах, я шел бодрым шагом, преодолевая легкий спуск к дороге, к границе имения. Добравшись туда, до крайней точки, до ограды, окаймленной пирамидальными тополями, до их останков, обугленных из-за зимы, я остановился. Повернулся к дому, к этой постройке из золотистого камня, типичной для здешних краев, где прошло мое детство, немного заурядное, немного тусклое, особенно после переезда Лиз в Лион – она смылась в восемнадцать лет, как только позволил закон. Мне в то время было одиннадцать, и хотя она меня частенько изводила, ее присутствия мне почти сразу же стало недоставать. Я смотрел на дом и думал: не с этой ли самой точки мой отец смотрел на него несколько дней назад, когда «рыскал тут, как хищник», вернувшись невесть откуда по неведомой причине. Я опустил глаза, поковырял снег носком сапога, словно там можно было что-то откопать – сокровище, какой-нибудь знак, но процарапав красивую голубоватую глазурь, не нашел ничего, кроме скрипучей, промерзлой, местами грязной земли да остатков бурой травы, насчет которой я вообще сомневался, зазеленеет ли она когда-нибудь.

Мне хотелось кричать.

Мне необходимо было выкричаться, ради своего душевного здоровья. Я попытался, но у меня не получилось. Издал только короткий хриплый вскрик, слабоватый крик неженки, зажатый под грудиной, который не осмеливался вырваться наружу, – слишком воспитанный, слишком культурный, гротескный крик горожанина. Вообще-то кричать казалось мне неподобающим, будто я рисковал обратиться в зверя. Кричать было не принято. Хотя ближайшие соседи находились далеко за домом, а с этой стороны не было совсем никого. Кто бы мог меня услышать? Только пустынная департаментская трасса да спящие виноградники. По меркам выживания это был трудный крик. Я подобрался, напрягся, превратился в тугой клубок нервов, подумал о тебе, Кора, обо всех тех криках, которые не смог выдавить из себя, о немых криках, накопившихся во мне за столь долгий срок, и тогда закричал. Впрочем, сначала не сознавая этого, – просто выл на бледное солнце, как волк на луну. Я вопил долго, не останавливаясь, все громче и громче, диапазон моего крика удивил даже меня самого; от него сотрясалось все мое тело. Стая воронов взлетела с проводов, каркая вразнобой, шум черных крыльев с металлическим отливом накладывался на мой крик, я уже не узнавал этот гортанный голос. Далеко на дороге я заметил блестящее красное пятно, быстро исчезнувшее, как отражение волос Лиз в золоченой раме зеркала, потом через несколько секунд оно снова появилось, следуя извилинам вдоль Бэйера. Я внезапно перестал кричать, словно по знаку учительницы, сжавшей пальцы в кулак, чтобы мы все вместе прекратили пение.

Тишина.

Только ветер, вздувавший в пространстве ледяные блестки.

Мимо с ревом пронеслась красная машина.

– Все началось в прошлое воскресенье, девятнадцатого. Было, наверное, около четырех, я прилегла после обеда. Я плохо спала ночью – с тех пор, как сюда явился Тома, у меня часто бессонница. Я проснулась от звука, будто кто-то скребся или скользил прямо надо мной, будто кто-то был в комнате малышей. Знаете, я привыкла ко всяким звукам. Мы тут привыкли к звукам. Поскрипывания, хлопанье окон… Но этот звук был какой-то особенный… Я тотчас подумала, что это живой звук, холодок пробежал по спине. Я встала и пошла наверх посмотреть. Там все было тихо, нормально… Только шторы оказались широко раздернуты.

– Шторы оказались раздернуты? – переспросил я недоуменно.

– Натан, в это время года шторы в нежилых комнатах всегда закрывают. Так спокойнее, понимаешь?

– Ты могла открыть их, чтобы проветрить, а потом забытла

– Я еще не выжила из ума, дорогой. И никто ко мне не приходил. Никто – после Моны, которая целых десять лет убирается тут по средам. А Мона задернула шторы, она-то знает, что надо делать зимой, уже давно.

– Ладно, – сказала Лиз, – шторы были открыты. И что потом?

– А потом ничего. Я их снова задернула. Странно все-таки. Этот звук, который я слышала, если подумать, был похож на скольжение колец по металлической штанге. Короче, меня это обеспокоило, но я решила: будь что будет. В тот вечер я ужинала у Фаржо, они меня пригласили. Мы много выпили, как всегда у них… Я вернулась потихоньку, потому что была навеселе, а тут подмораживало. Приняла душ, легла. Ночью я хорошо выспалась, в этом главное преимущество «навеселе»…

– Мам, – подсказала Лиз, – нам ни к чему эти подробности…

– Да ладно. Утром я встала, заварила себе кофе. И тут вдруг слышу бах! на втором этаже. Я кинулась туда, открыла дверь в комнату малышей, а там стекло разбито. Ну, не совсем, всего лишь растрескалось, и на нем кровь. Это была птица. Птица разбилась о стекло.

Я открыла окно и увидела ее внизу, на снегу, одеревеневшую и черную. Ворона… Вороны так не делают. Должно быть, ее что-то привлекло, что-то блестящее, не знаю… Может, она была больна, я так и подумала, наверняка это была больная птица. Я позвала Санье, он заменил стекло. Когда я ему это рассказала, он тоже сказал, что ворона наверняка была больная – уже не видела, куда летела. Бедное созданье, вот что он сказал. Как-то потихоньку все это начало меня доставать, еще и потому, что это случилось в той же самой комнате, которой меньше всего пользуются, учитывая, что вы редко приезжаете…

Я стерпел упрек глазом не моргнув. Это была правда, мы с детьми редко приезжаем. На Рождество, несколько дней летом. Я много работаю, у малышей школа, наша жизнь в Париже. И к тому же, если честно, я ненавижу этот дом. Всегда ненавидел. Хотя он довольно красивый, с огромным для такого дома садом – на двести квадратных метров жилой площади приходится целых два гектара. Впрочем, именно из-за этого парка мои бабушка с дедушкой и приобрели его. Исключительный участок – в окружении виноградников, с живописным видом на пологие холмы Божоле. Эжен, которого я едва помню, был агентом по недвижимости; уж он-то знал, как редко попадаются такие усадьбы. Но в любом случае мне тут всегда было не по себе, и не только из-за отсутствия отца. Бывают такие места: как только вы туда попадаете, у вас внутри все переворачивается от ужаса, без явной причины. Это у всех по-разному, одни более чувствительны, другие менее, слава богу. В противном случае некоторые известные мне квартиры так и не нашли бы себе жильцов. Особенно та, на улице Фобур-Сен-Дени; я руководил ее реконструкцией и провел там три худших месяца за свою карьеру. Ее объективным изъяном был недостаток света – третий этаж выходил окнами во двор, – но проблема состояла не в том. Я не пытался ни до чего докопаться, потому что был убежден, что в этой квартире случилось что-то варварски жестокое, о чем я предпочитал не знать. Хозяева-то находили ее «очаровательной». Но я насторожился, едва переступив ее порог, нутром, кожей чувствовал, что тут что-то нечисто; это было как аллергия, как приступ крапивной лихорадки. Наш семейный дом в некотором смысле производил на меня такое же впечатление.

– А потом, на следующую ночь с понедельника на вторник, это снова началось, часов около двух ночи. На этот раз это были камни… Такой же разгром, как сегодня ночью, только вместо угля были камни, куски желтой каменной охры, вроде тех, из которых построен дом. Я опять позвала Санье, но еще позвонила в полицию.

– И что они сказали?

– Что я и ожидала. Что это мальчишки-негодники баловались с рогаткой… Мол, такое уже не в первый раз.

Моя мать бросила на меня насмешливый взгляд, я откликнулся на него убийственным оскалом; трудно забыть выволочку, которую она устроила мне после той истории с витриной – какой стыд, стыд на всю деревню, мой сын хулиган!

– Они все-таки приняли от меня заявление, спросили, нет ли каких проблем с соседями… Не смотрите на меня так, у меня нет никаких проблем с соседями и никогда не было! Я вообще-то тут всех почти знаю…

– А потом? – спросила Лиз, вдруг вскочив, словно ей срочно понадобилось размять ноги. – Потому что пока-то не из-за чего было огород городить. Не обижайся, мам.

Мой взгляд опять приковало к себе платье Лиз. Из алого шелка, элегантное и очень тонкое, в котором она наверняка должна была мерзнуть. В самом деле, что за странная мысль – вырядиться в вечерний наряд субботним утром? Тут она решила поворошить уголь в печке, чтобы оживить ее. Схватила кочергу и, приподняв крышку опытным пальцем, начала шуровать. Грас, казалось, разделяла мое мнение по поводу ее наряда, но была слишком сосредоточена на своей истории, поэтому воздержалась от замечаний. Я налил себе кофе. Мне тоже стало холодно.

– Но как раз следующей ночью случилось такое… я не знаю, как это объяснить. Что-то, что меня по-настоящему напугало, честное слово… что-то…

Ее голос осекся. Я налил чая в ее чашку, она поблагодарила меня слабой улыбкой. Кочерга скребла по стенкам печки; звук был неприятный, раздражающий, как ногтями по школьной доске.

– Я спала. Честно скажу, я приняла таблетки, потому что без конца думала об этих событиях, о счетах от стекольщика, о том, чтобы сменить замки, даже если они работают очень хорошо. Короче, утром я проснулась со свежей головой, но когда я открыла глаза… в потолке… В моем потолке, прямо над постелью, прямо надо мной, был воткнут нож.

Скрежет кочерги по чугуну прервался на мгновение, потом продолжился.

– Нож? Как это – нож?

– Нож, Натан. В потолке. Помнишь, тот, большой, для разрезания жаркого? Ну, так вот, он был воткнут в потолок. Торчком. Словно кто-то его туда воткнул. Господи боже, да там три метра высоты! Даже если встать на стул, не понимаю, как, черт возьми…

Я положил руку на ее ладонь, успокаивающим, как мне казалось, жестом, но, думаю, он ее ничуть не успокоил. Мне и самому эта история казалась довольно тревожной. Опять вспомнился кошмар, который мне никак не удавалось выкинуть из головы. По комнате разносился резкий запах разворошенного угля, смешанный с кислой вонью от окурков Лиз.

– Так ты тогда позвонила Эду? – спросил я мягко. – Да?

– Да. Позвонила Эду, я ведь никого другого в полиции не знаю. Мы давно не виделись, но были друзьями в свое время, когда он жил тут… Он теперь в региональном управлении судебной полиции, это все-таки лучше, чем местные остолопы. Он приехал, осмотрел тут все, проверил все двери. Залез на стремянку, вытащил нож, и это оказалось не так-то просто. Он его забрал с собой, разумеется, на экспертизу, на тот случай, если там найдутся отпечатки. В общем, посоветовал мне установить сигнализацию, что я и собираюсь сделать, но пока некогда было этим заняться.

– Это все?

– Да, все. А что, по-твоему, он мог еще сделать? Меня не ранили, ничего не украли, никаких следов взлома… Я уже подавала заявление насчет разбитых окон, и что? Похоже, он меня за сумасшедшую принял. Должно быть, подумал про себя: «У старухи Брессон совсем крыша поехала». Небось решил, что я сама этот нож воткнула… Очень удивлюсь, если он действительно отдаст его на экспертизу.

– Мам?

Голос Лиз был не совсем обычный, какой-то странный. Я повернулся к ней. Мать уже вставала из-за стола, чтобы посмотреть, что моя сестра держит в руке.

В руке у нее была цепочка с кулоном. Тонкая цепочка из розового золота, украшенная подвеской в виде крыла бабочки. Которую я хотел подарить матери, ту самую, которая исчезла.

– Где ты ее нашла?.. – спросил я, тоже вставая.

– В печке. Там, в печке.

Мама взяла ее из почерневшей, перепачканной углем руки Лиз.

– Это восхитительно, дорогой, – отметила она, поднеся ее к окну, чтобы украшение заиграло на свету. – Очень изысканно. Надо только немного почистить…

Что она и стала делать, взяв тряпку, словно в этом событии не было ничего необычного. Я заглянул в печку, посмотрел, как переливаются раскаленные угли.

– Может, это была подделка, – съехидничала Лиз, – а теперь она превратилась в золото!

– Так и есть. Давай, Лили, смейся. Тут и впрямь что-то алхимическое творится

– Может, в конечном счете, Дед Мороз все-таки существует…

На этих словах она встала, вымыла руки, потом закурила. Мама надела свою цепочку и принялась изучать себя в зеркале холла, поворачивая голову то влево, то вправо, поднимая подстриженные, окрашенные в пепельно-белокурый цвет волосы, свою безупречную укладку, вечно одну и ту же.

– Очень красиво, дорогой. В самом деле очень красиво.

У меня было чувство, что я вновь оказался в своем сне – дьявол, дьявол вернулся, – а они вели себя так, будто ничего не случилось – так, ничтожное событие.

Грас Мари Батай,

14 апреля 1981 года, кухня,

22.44 на больших часах

Все спокойно, спит, как камень среди камней.

Я решила написать что-нибудь в ожидании своей сигареты – я хочу ее сегодня вечером, так хочу.

На мне блузка, которую я купила сегодня днем, блузка цвета пороха с ярко-голубыми разводами, с вышивкой в виде позумента на воротнике и манжетах. Восхитительная. Дорогущая – и восхитительная. А также воздушная. Из тех вещей, которые тебе нравятся и которые соплячка не носит.

Жюли в магазине сказала, что я в ней похожа на фею. Лиз сказала то же самое. А Натан сказал: «Как ангел». Девчонка только рассмеялась – завистливым смехом.

Я сделала уборку в квартире матери. Господи, не знаю, как она умудрялась содержать этот дом в порядке целых двадцать лет – в безупречном, всегда в совершенно безупречном порядке – чтобы жить сегодня в таком бардаке. Можно подумать, что после смерти отца она пытается заполнить пустоту, громоздит вещи вкривь и вкось. Буквально обставляет тишину. Эта квартира была такой элегантной, помнишь? Когда они ее купили, чтобы уступить нам дом, все было новым – и здание, и все остальное. Это и называлось «Светлые террасы». Мама так навкалывалась в нашем семейном хозяйстве, что теперь хотела, чтобы все было городским, практичным, современным, магазины в двух шагах и еще лифт, «семидесяти квадратных метров вполне достаточно», плитка на полу, моющиеся обои на стенах, электроплита, центральное отопление. Временами я ее понимаю… Должна признаться, что с уборкой девчонка здорово облегчает мне жизнь. Многое расставляет по своим местам, начищает, притом что я ее об этом не прошу, думаю, ей это доставляет удовольствие, как бы странно это ни казалось. Она говорит, что ей повезло попасть в такой красивый дом, что надо о нем заботиться, как о ценной вещи, чтобы все тут блестело. Не собираюсь жаловаться, тем более что сегодня сама изображала прислугу в квартире Луизы Брессон!

Моя мать не сошла с ума, нет, не думаю. Просто ее хандра приняла такую форму. Назовем это «хлорофилловым» загромождением. За последние месяцы она накопила тут столько зеленых растений, что кажется, будто ты в оранжерее. Я пыталась ей объяснить, что нехорошо забивать всей этой зеленью такое тесное пространство, что растения тоже дышат, как люди, и что весь ее кислород сжирает эта пародия на тропический лес. «Мама, милая, ты хочешь умереть от удушья среди своей зелени, после того, как жила в парке площадью в два гектара? Только этого не хватало!» Я шутила, конечно, но вдруг подумала: не здесь ли собака зарыта, не скучает ли она по своему дому, не отвергает ли город теперь, когда осталась одна, без Эжена? Анонимность, шум, загрязнение окружающей среды – откуда я знаю? Я ее спросила об этом, но ее ответ был совершенно прозрачен и просто ошеломил меня своей непосредственностью. Что-то вроде: «Господи, Грас! Уж лучше прямо сейчас сдохнуть, чем вернуться туда».

Я-то всегда думала, что она любила этот дом, понимаешь? Что она любила его так же, как я, хотя это правда: в деревне жить нелегко. Хорошо еще, что в наши дни мы тут пользуемся достаточным комфортом – спасибо, дорогой, за соковыжималку, и за микроволновки, и за все, что ты нам натащил, бесконечное тебе спасибо! Но когда они его купили, я помню, как мама тут уставала. Я тогда еще маленькой была.

Неважно, такая реакция чертовски меня взволновала. В общем-то, я ее не ожидала.

Динь-дон.

Погоди, я закурю: ровно одиннадцать часов. Время всего лишь ориентир, но я нуждаюсь в ориентирах, до того ничтожной кажется мне сегодня наша прошлая жизнь, всего лишь крохотной темной черточкой под ластиком. Думаю, наверняка поэтому я и начала снова курить: чтобы опять ввести какой-то ритуал в эту жизнь, которая рушится, распадается, каждую секунду чуть больше, каждая ночь становится чуть чернее предыдущей, в эту жизнь, теряющую свое значение с тех пор, как…

Я хотела написать: «С тех пор, как девчонка…» – но думаю другое. Я думаю: «С тех пор, как ты меня разлюбил».

Вот и сказано. Я думаю, Тома, что ты меня разлюбил.

И всякий раз, когда ты уезжаешь в поездку, я мучаюсь вопросом, вернешься ли ты. Я пытаюсь поговорить с тобой, но всегда отказываюсь.

Я боюсь, что ты скажешь то, чего я не могу слышать.

Тс-с.

Я курю. Оставь меня в покое.

* * *

Выкричавшись и придя в себя, я встретил Лиз. Она была в куртке-парке цвета хаки, из-под окаймленного мехом капюшона выбивались рыжие волосы, снизу струилось ее платье – кровавые отблески под военной курткой. На ней был подаренный мной шарф, что доставило мне удовольствие.

– Ну как, малыш, лучше?

У меня мелькнула мысль, не слышала ли она, как я изображал оборотня, но в итоге решил, что это невозможно.

– Свежий воздух полезен.

Она ухмыльнулась:

– Еще бы! Ты этот барак любишь не больше моего. Детство в деревне навсегда сделало нас горожанами. – И дернув подбородком, добавила: – На нашу беду…

Конечно, она имела в виду нашу мать. Лиз годами уговаривала ее продать дом, но Грас упрямо отказывалась, мы оба знали, что она и умрет в его стенах.

– Хотя как знать? Если уж нынче находят золото в угольной печке, может, и я пересмотрю свое мнение!

Сестра все теребила карман своей куртки кончиками пальцев, высовывавшихся из черных шерстяных митенок. Митенки – тоже привычка курильщицы, в перчатках курить неудобно. Я хотел было сделать замечание по поводу найденной цепочки, но передумал, словно полное умолчание о последних событиях могло заставить их исчезнуть.

– Куда собралась?

– Курева купить, сыграть в лото. «Камни» в полдень закрываются. Ты идешь?

– Нет, взгляну, как там дети.

– Не похоже, чтобы их сильно травмировала эта ночь. Орут, смеются, а Колен лупит по своему пианино, словно это большущий орган в соборе. Маму это сводит с ума.

После чего она одарила меня одной из своих странных улыбок и резко развернулась. Я смотрел, как она спускается по аллее медленным небрежным шагом. Небо было пепельного цвета. Она поскользнулась на обледеневшей каменной лестнице, закачалась на каблуках, ухватилась за перила. Я едва подавил смех; Лиз обернулась и показала мне язык. Потом с достоинством продолжила спуск.

Когда я вернулся, стол был уже накрыт, услужливо красуясь белой скатертью с вышитыми семейными инициалами Э.Л.Б., Эжен и Луиза Брессон, и позолоченные свечи были воткнуты в подсвечники, помнишь – те, из оловянного сплава, которые ты так любила? Ты не многому здесь завидовала, но эти штуки в стиле ар-нуво внушали тебе такое вожделение… Я был уверен даже, что мама подарит их тебе рано или поздно. Может, она и вправду смотрела на них как на подарок ко дню рождения – два подсвечника для двоих малюток. Не знаю, не хочу знать. Мне они всегда казались ужасными с их когтистыми основаниями в виде раков и этими ползучими листьями, которые словно пожирают свечи, а не просто удерживают их стоймя.

Близнецы уже устроились за столом, как Король с Королевой. Отодвинули свои тарелки и рисовали – Большой Красный Дед принес им великолепный набор пастели, если только ты способна представить его себе старым и красным. Мама стояла у плиты, заканчивая приготовление запеканки из морепродуктов.

– А, Натан! Куда ты пропал?

– Пап, – встряла Солин, отрывая глаза от своего рисунка, – можно мы пойдем снеговика лепить?

– Скоро за стол.

– Но пока же еще нет?..

Мольба в глазах нашей дочери – не то, перед чем я могу устоять. Это плохо, знаю. Но глаза нашей дочери точно такие же, как были у тебя – зеленые с ореховыми крапинками внутри, глаза цвета лакомства. У Колена они тоже зеленые, но темнее, в них больше карего – скорее, похожи на мои.

– Оденьтесь теплее, снаружи тыща градусов.

Колен засмеялся:

– Как минимум!

Наш сын часто использует взрослые выражения, с тех пор, как научился говорить. Меня это всякий раз удивляло, и в этот раз не меньше, чем в остальные.

– Я не шучу, коко. Перчатки, шапка, пуховик, шарф.

Солин убежала первой, брат за ней следом. Мама попросила меня открыть устрицы, что я и исполнил, как послушный сын – послушный два раза в год.

Тряпка, устричный нож, алюминиевая фольга, скрипящая на больших рыбных тарелках, украшенных играющими форелями. С тех пор как Лиз покопалась в печке, та заработала в полную мощь, в комнате стояла зверская жара; после четырех устриц я был весь в поту.

– Мама, кто это устроил, по-твоему? – спросил я, снимая свой жилет. – Я хочу сказать – все это, все эти неприятности?

Она подняла голову. Ее взгляд был словно подернут дымкой.

– Это не то, что ты думаешь, дорогой.

– Откуда тебе знать, что я думаю? Об этом только мне известно. Это внутри меня.

Грас вздохнула, засунула свою запеканку в духовку, на центральную решетку. Закрыла дверцу, запрограммировала: термостат на цифру семь, время – полчаса. Я смотрел на цепочку у нее на шее, на крохотное крылышко бабочки. Видел также морщины на ее коже, маленькие коричневатые пятнышки в ее декольте, молочного цвета пудру, застрявшую в последнем пушке на верхней губе.

Мать всегда так боялась постареть. Я вырос в мире, населенном зеркалами, в которых множилось мое одиночество.

Часы пробили двенадцать полуденных ударов. Мы слушали двенадцать полуденных ударов, не говоря ни слова, просто дожидаясь, когда они смолкнут.

– Это не твой отец, – пробормотала она, когда вернулась тишина, еще более гулкая, чем бой часов. – Я не хочу, чтобы ты хоть на секунду подумал такое.

– А ты не находишь, что это странное совпадение? Он сваливается как снег на голову, после тридцати лет отсутствия, и вдруг кто-то громит дом?

– Это не он, Натан. И точка. Выбрось эту мысль из головы. Ты понял?

Я ничего не сказал, только стиснул в руке устричный нож, чья рукоятка всегда напоминала мне мушкетерскую шпагу и с которым мне запрещали играть.

– Ты понял? – повторила она вдруг жестко; дымка в ее глазах рассеялась, уступив место их обычному холодному, серому, металлическому блеску.

Дверь с грохотом распахнулась. Что за проклятая погода, на улице только мелюзга месит этот чертов снег! Эй, мам, а ты знаешь, что папаша Пиньон покончил с собой? Позавчера! С ума сойти, сколько всего узнаешь, выпив пастиса… Лиз скинула с себя парку, потом сапоги. Повесила чулки на маленькую сушилку над печкой. Они колыхались в воздухе, словно две кожи, сброшенные змеями.

– Что у вас с лицами? Можно подумать, вы привидение увидели.

– Ты пьешь пастис на Рождество?

– Они тут только это и пьют, что я могу поделать? Я встретила Санье, он захотел угостить меня стаканчиком. Но учитывая дозу, клянусь тебе, в этом не было ничего летнего.

Пройдя босиком по красному плиточному полу, сестра затеяла то, что всегда любила делать – обкалывать кончиком ножа края устриц, чтобы те съежились.

– Я ему рассказала, что случилось этой ночью. По его мнению, мы стали жертвой закона Мерфи. – Лиз уточнила: – Закон максимального стечения дерьма.

– Это тут ни при чем, Лили. Я склоняюсь скорее к проделке какого-то злоумышленника.

– Ну, раз ты говоришь, малыш… Но ворона-то разбилась сама по себе?

– А мамина цепочка? Она что, сама собой очутилась в печке? А нож в потолке? Тоже сам собой?

– Ты когда-нибудь видел полтергейст?

– Прекратите, пожалуйста, прекратите…

Побелев как скатерть, мама держалась за грудь. Слегка спотыкаясь, она направилась к банкетке.

– Ты в порядке?

Мы с Лиз подскочили к ней в испуге. Недавно у нее был серьезный приступ стенокардии, и мы знали, что сердце у нее слабое; мой дед умер от инфаркта после простой пробежки.

– Дорогая, не дашь мне таблетки? Там, в сумочке…

Лиз порылась в маминой сумке и обернулась, потрясая пластинкой бета-блокирующих таблеток, словно спортивным трофеем. Я налил воды в стакан. Грас приняла свои пилюли.

– Слишком много нервничаешь, мам. Надо бы тебе съездить куда-нибудь, развеяться.

– Не хочу я никуда уезжать. Мне и дома очень хорошо. Прихватывает время от времени, потом отпускает. Но мне бы хотелось, чтобы вы перестали болтать о полтергейсте.

– Ладно, хорошо, это же в шутку. К тому же я в самом деле не понимаю, кто, кроме тебя, захотел бы чудить в этом чертовом бараке!

Я бросил на свою сестру убийственный взгляд.

– Ладно, ладно, уже перестала. Поищу выпить.

– Ты заберешь детей?

Лиз кивнула, потом надела сапоги прямо на босу ногу. Вышла, хлопнув дверью слишком громко, отчего треснувшее стекло окончательно раскололось.

Наша мать лежала, скрючившись на своей банкетке, и выглядела столетней старушкой. Я понял тогда выражение, которое видел вчера вечером на ее лице, так и не сумев его определить. В каком-то смысле Лиз была права: лицо Грас было полно призраков.

Грас Мари Батай,

15 апреля 1981 года, спальня,

22.07 на радиобудильнике

«Колумбия» благополучно вернулась на Землю.

Но не ты.

Мне только что позвонили, автомобильная авария. Уверили, что ничего серьезного. «Ничего серьезного, мадам Батай, он сейчас под наблюдением врачей, завтра вам позвонит». Тебя нет в «Гранж Бланш», в моей собственной больнице, иначе я взяла бы машину, «АМИ-8», и приехала бы. Ты слишком далеко, как всегда, даже валяешься с неизвестно какой травмой где-то в другом месте. Канны – наша Калифорния.

«Колумбия» с изумительной точностью приземлилась на посадочную полосу базы Эдвардс. Как пишут в газетах: «Необычайное стало повседневностью». Именно это я и испытываю. По телефону я спросила, в каком часу произошла авария. Медсестра ничего об этом не знала, но сказала, что наведет справки. Я жду. Уже три четверти часа.

По поводу космического челнока журналисты говорили о томительном ожидании, которое длилось целый час – «шестьдесят самых долгих и славных минут в истории аэронавтики». Я чувствую себя, как диспетчер НАСА, только без всякой славы.

Конечно, я тревожусь за тебя, но моя голова занята другим – доказательством. Доказательством, которое я ждала, доказательством, что мои новые морщины – вовсе не морщины, что хроническая тоска, которая меня изводит, – вовсе не хроническая, что черные круги у меня под глазами – вовсе не черные круги, а все это из-за девчонки.

Пусть говорят что хотят, чтобы выразиться покрасивее, цвет осенней листвы, пряничный, но эта девица – рыжая. Да, огненно-рыжая, адски рыжая, это первое, что поражает, когда глядишь на нее, даже раньше ее красоты – ее волосы, с которыми не может сравниться само солнце, полуденное солнце в самом разгаре лета.

Колдунья. Колдунья. Колдунья.

Нелепая мысль? О! Она долго казалась мне нелепой, мне тоже. Ты знаешь меня, Тома, я рациональна, у меня ко всему научный подход, на моем жалком уровне, конечно, я атеистка со времен уроков катехизиса, где на себе испытала чужую злобу. Я всегда была одна-одинешенька, сидела в своем углу, и никто со мной не говорил, из-за дома, из-за этого дома и его ставшей притчей во языцех дурной кармы. Возлюби ближнего своего как себя самого – хорошие слова, но я ничего такого там не видела, а только шайку маленьких шлюх, которые насмехались надо мной и не подпускали к себе. Все эти издевки, необоснованные слухи и эти грехи, которые мне, всегда такой благоразумной, покорной, всегда послушной, приходилось выдумывать для исповеди ради моей матери, иначе священник посчитал бы меня лгуньей. После первого причастия родители оставили меня с этим в покое, и я больше никогда не молилась, никогда не верила ни во что, кроме самой себя. Играя, я переворачивала распятие над кроватью моей матери, делая вид, будто я «сатанистка», а прежде чем выйти из комнаты, переворачивала его обратно; бедная мама, она не знала, иначе бы это ее убило. Но мне становилось хорошо от этого, понимаешь? В кои-то веки я совершала грех, который не приходилось выдумывать.

Потом я выросла и совершенно забыла и Бога, и все остальное, ад и проклятие.

Погоди, звонок. Телефон звонит.

В девятнадцать тридцать. Твоя авария произошла около девятнадцати тридцати. Небо падает мне на голову.

Ведь я знала. Знала, Тома, потому что в девятнадцать тридцать, как раз перед тем, как зазвонили часы, на кухне появилась девчонка. Ее кожа была еще бледнее, чем обычно, сквозь нее просвечивала сетка вен, везде, на лице, в вырезе футболки, там, где начинается грудь. Она была уже не белой, а синей. Явилась с этим лицом, когда я разбирала почту. Я спросила, чего ей надо, проблемы с детьми? Она вроде хотела что-то сказать, открыла рот – даже ее губы потеряли цвет, – но не издала ни звука. Я все тверже настаивала: «Господи, Кристина, что творится?» Она тогда посмотрела на часы; как раз в тот миг прозвонило половину. И сказала: «Грас, прости, у меня дурное чувство». Я не поняла, продолжала спрашивать. «Дурное чувство насчет господина Тома. Будто с ним что-то случилось. Думаю, что-то плохое случилось с господином Тома».

Она так произнесла «господин Тома», что я взбесилась; уверяю тебя – словно субретка в эротическом фильме.

Разумеется, я пожала плечами. Отослала ее умыть Натана, сказав, что с тобой все в порядке, что ты вернешься через час или два, и было бы хорошо, если бы к этому времени дети уже легли. Она попыталась что-то возразить, но ничего не сказала, повернулась и ушла.

Так что осмелься теперь, господин Тома Батай.

Осмелься сказать мне, что она не та, кто я думаю.

* * *

Я думал, что сумею рассказать об одиночестве. Думал, что понимаю его, изучил со всех сторон тысячу раз, укротил, как взбесившегося коня, ставшего с течением времени лишь покорным ослом, над которым я насмехался и которого, что бы ни случилось, уже не буду бояться.

Я родился с чувством потери, покинутости, несправедливости. Я долго был напуган этим парадоксальным ощущением, скрытым, но постоянно присутствующим, – что я глубоко одинок и при этом за мной постоянно кто-то наблюдает. Это ощущение исчезло с твоим появлением, Кора, однажды вечером, в ноябре 2000 года; ты стала для меня большим сбоем в программе замедленного действия. Оно исчезло на четыре с лишним года.

Я знаю сегодня, что ты просто усыпила его поцелуем принцессы.

Потеряв тебя, я потерял все. За несколько минут я потерял все, абсолютно все.

В некотором смысле я умер, да, я познал смерть. Я все проиграл, а потом, почти одновременно, выиграл пару детей. Меня вынудили воскреснуть, сначала врачи – мы испробовали все, но было слишком поздно, она потеряла слишком много крови, у младенцев была задержка дыхания, надо было вывести их из этого состояния, иначе они бы умерли, тоже умерли, – а потом близнецы, создания всего по два кило каждый, вынудили меня жить. Что я мог со всем этим поделать, Кора? Что мог сделать для них?

Когда мы узнали, что у тебя будет двойня, ты обвинила в этом меня. Дескать, это из-за того, что я «юнец», потому и сперматозоиды у меня слишком прыткие, прямо олимпийские чемпионы, или какую-то другую глупость в этом же духе сказала. Это правда, у нас было около пяти лет разницы, тридцать три против двадцати восьми на тот момент, но я всегда чувствовал себя гораздо более зрелым, чем ты, моя красавица. Может, и тридцать три, хотя по большому счету ты выглядела на двадцать пять. Легко вообразить себе, какой ты была в детстве, незачем и на фото смотреть – тщедушная брюнеточка, челка ниже бровей, глазищи на пол-лица, пара глаз, нос и рот, – так я тебя описывал, всегда так и описываю, будто остальное в твоем лице по-настоящему не существовало, будто это костистое устройство не имело другой цели, кроме как поддерживать это – пару глаз, нос и рот, розовое, зеленое, и ничего вокруг.

Если бы ты могла сегодня видеть своего «юнца»… Весь полуседой, «перец с солью», включая бороду. Больше перца, чем соли, но все же. Твоя подружка Сара, всегда такая славная, находит, что это придает мне голливудский вид.

В наших семьях не случалось близнецов, насколько нам было известно; мы даже копнули поглубже в наших родословных, но нет, нигде никакой двойственности – мы тут стали «первопроходцами», как ты говорила. Милый, мы первопроходцы, наша любовь так велика, что мы удваиваем ставку.

Ставка и была удвоена, делайте ваши ставки, зеленое сукно и крапленые карты, и больше нет никакой рубашки, никакой кожи, никакого сердца, только липкая пустота, вздохи инкубатора для недоношенных и чудо-пилюли…

Я долго ощущал себя лишь половинкой самого себя – бездонное отсутствие, затаившеся среди костей, черная дыра, прыгающая в грудной клетке, позвоночный сквош.

Конечно, мой отец ушел. Я жил без отца, был плоской тенью без лицевой стороны и без обратной.

Это была черная дыра, ошибиться невозможно.

Потом я встретил тебя, пару глаз, нос и рот, и ты мало-помалу заполнила брешь, ты сама была так полна, так полна формами, так полна жизнью, так полна всем, что для пустоты просто не оставалось места, ты сжевала мое одиночество, как жевательную резинку, сделала из нее пузырь, и пузырь лопнул.

Это редкость, величайшая редкость, но такое может случиться. Такое всегда может случиться.

Производное от настоящего закона Мерфи («Если возможно плохое применение метода, то рано или поздно кто-нибудь обязательно плохо его применит»), называемое законом Финэйгла, часто выражается так: «То, что способно плохо обернуться, обязательно плохо обернется».

С тобой, Кора, я узнал, что на самом деле все способно плохо обернуться. Особенно когда этого ждешь.

Грас Мари Батай,

27 апреля 1981 года, спальня,

на радиобудильнике 01.07

Вчера мы ходили голосовать.

Два наших бюллетеня в урне: Батай Грас, урожденная Брессон, Батай Тома – проголосовали.

За Франсуа Миттерана.

Наших двух бюллетеней не хватило. 28,02 за Жискара, 26,15 за его соперника. Однако как ты замечательно сказал по примеру Генерала[10]: «Мы проиграли сражение, но не войну».

Это всего лишь первый тур.

Я смотрю, как ты спишь, и думаю так же. Подручники думают то же самое. НЕ ВОЙНУ. Это всего лишь первый тур. Первый раунд.

О, Тома… Мне тебя не хватает, даже когда ты здесь, затерявшийся в каком-нибудь сне, до ужаса отсутствующий. Я бы хотела разрушить твой сон. Но осмеливаюсь лишь прикоснуться ладонью к твоей щеке, шершавой, плохо выбритой, слегка царапающей. Ты на больничном после аварии, ты у меня дома, я за тобой ухаживаю. У тебя ничего особенного, всего лишь сотрясение мозга, но я за тобой ухаживаю, ты такой трогательный в этом ортопедическом ошейнике, который тебя щекочет и раздражает. Наша прекрасная синяя «Ланча» разбита вдребезги. Собака тоже погибла, чертова немецкая овчарка, выскочившая на дорогу; наверняка ее смерть расстроила тебя больше всего. Ты не любишь собак, глупых и зависимых, а еще меньше любишь тех, кто их любит. Лиз требовала собаку, но быстро все поняла. Неважно: тебя делает больным само убийство.

Я слышу над нами клацанье пишущей машинки. Недоумеваю, о чем она может рассказывать своей матери в такой час. Пишет ли обо мне? Пишет ли обо мне что-нибудь плохое? По крайней мере, ручкой это не производило бы столько шума.

Я приподнимаю одеяло, смотрю на твое тело, стройное, худощавое, мускулистое – такое мужское.

Я хочу тебя. Так и подмывает тебя разбудить.

Крикнуть – трахни меня! Сдерживаюсь. Подавляю желание. Все-таки слегка касаюсь твоего члена, этого каменного барана, заснувшего на опушке леса.

Ты не шевельнулся.

Когда ты здесь, мне меньше требуется писать; есть чем заняться: смотреть, как ты живешь, например, как возишься с нашими детьми, и слушать твой голос, я от этого никогда не устану.

Наблюдать из кухонного окна, как ты подстригаешь газон, голый по пояс, весь в поту. Тайная улыбка на моем лице.

Я бы и сама хотела сесть на больничный. Терпеть не могу оставлять тебя с девчонкой целыми днями ради того, чтобы делать уколы старикам, менять простыни, смотреть, как малышей со сломанными ногами рвет на белый гипс. Думать о том, что вы делаете. Говорите ли. И о чем. Не осмеливаюсь тебя спрашивать, не хочу, чтобы ты меня считал ревнивой истеричкой. Да: я ревнива. Отвратительное чувство, но неконтролируемое. Я уже ничего не контролирую. Мы спорим из-за нее. Сегодня опять поспорили. Я отлично понимаю, что ты раздосадован из-за поражения, но причина не в этом. Мы поспорили из-за отпуска. У тебя три недели отпуска, в августе. Ты бы хотел снять дом на берегу океана, где-нибудь в Ландах. Да. Я этого хочу.

Но ты хочешь и девчонку. Взять с собой девчонку.

Она возвращается к себе домой в июле, и, признаюсь, я бы предпочла, чтобы она никогда не возвращалась. Чтобы осталась там, как ее родитель, и сдохла.

Мне никак не удается найти пожилую даму-англичанку; видишь ли, это оказалось гораздо труднее, чем я думала. Если бы мы жили в городе… Да, если бы мы жили в городе, все было бы проще. Не пришлось бы держать прислугу за стол и кров, приходящей няни вполне бы хватило, какой-нибудь студентки, чтобы забирать детей из школы, кормить их полдником, усаживать за уроки. Не пришлось бы держать эту девицу под нашим кровом. Не пришлось бы натыкаться на половозрелую задницу, идя в туалет, не пришлось бы разговоры с ней разговаривать, избегать ее отражения в зеркале одновременно со своим. Но я привязана к этому дому, как плющ к камню. Этот дом владеет мной больше, чем я им, это так. Я здесь выросла, здесь я и умру. Ты тоже любишь это место, без твоего сада, без твоих поделок ты бы с ума сошел.

Как мне избежать этих мыслей – если бы мы жили в городе – скажи? Впрочем, тебе и дела нет. Ты об этом никогда даже не упоминал. Но всякий раз, когда предоставляется возможность, ты встаешь на крыльце и, приложив руку козырьком ко лбу, смотришь, как солнце умирает среди виноградников, вечно завороженный этим зрелищем, ты, лионец, горожанин, ты, бороздящий Землю большую часть времени – машина, поезд, самолет, – ты, чьи ноги топчут мегаполисы, все чаще и чаще, все дальше и дальше, ты стоишь здесь, смотришь, как заканчивается день, когда наконец-то находишь время восхититься миром.

Никогда мне не следовало возвращаться на работу. Я скучала, это правда, мучилась, не имея других собеседников, кроме детей, была лишь машиной, обслуживающей машины – домашние обязанности, мытье посуды. Я рада, что снова обрела положение в обществе – пропустить стаканчик в конце рабочего дня, получать зарплату на свой собственный счет, и к тому же ходить по магазинам без чувства вины. Я знаю также, что ты гордишься мной, снова ставшей в твоих глазах полноправным существом, со своей собственной жизнью и секретами, которые с ней связаны. Поначалу ты даже ревновал. Ревновал к Дюбану, начальнику моего отделения. Я тут малость перегнула палку. Признаюсь, малость перестаралась. Помнишь тот большой букет роз на мой день рожденья в прошлом году? Так вот. Он был не от Дюбана.

Когда я вернулась на работу, у нас, по твоему совету, поселилась эта девчонка. Просто объявление в газете, и шаткое равновесие нашего прекрасного мирка… полетело в отхожее место.

Колдовство не торопится: ты отдалился не сразу. Но я не могу удержаться, чтобы не вообразить ее мастерящей кукол с моим лицом, которые она протыкает, сжигает, обезображивает, или подмешивает мне в кофе зелье, ускоряющее старость.

Да, это преувеличение.

Я пытаюсь разубедить себя. Нет никакого сглаза, это преувеличение. Нет никаких колдуний, Грас.

И все же она предвидела твою аварию. Ты посмеялся надо мной. Я тебе рассказала, а ты надо мной посмеялся: «Дорогая, а тебе случалось подумать обо мне, и вдруг бац! – я тебе звоню?»

Это не одно и то же, но ты не хочешь понять.

* * *

Рисунки близнецов изображали одно и то же – рыжеволосую женщину: у Колена в полный рост, у Солин погрудный портрет. Я убрал их со стола, чтобы поставить устриц, немного удивленный, что оба изобразили свою тетку. Подумал: Магия Рождества. И сунул рисунки под ивовую корзинку на барной стойке; тем временем вернулась Лиз с бутылкой в каждой руке – в одной белое, в другой красное. За ней по пятам вбежали раскрасневшиеся дети.

– Иди, посмотри!

Они подтащили меня к застекленной двери, чтобы показать мне свое творение. Снаружи высилось нечто белое, устремленное в чернеющее небо; в самой вышине уже зажглась звезда, и в этот – еще дневной час – уже подступала ночь. Я сощурился, приспосабливая зрение – два снежных шара один на другом, рот выложен веточками, вместо носа камень, и довершал композицию – серый шарф Колена, вьющийся по ветру, как пиратский флаг.

– Глаз не хватает, – сказала Солин. – Нужны угольки.

– А так, – пояснил ее брат, – похоже на воронье пугало. Они же не выклюют ему глаза, чтобы на нас сверху кидать, да? Не сделают такую штуку? Нет. Не сделают.

Впервые я видел гнев в его взгляде, настоящий гнев, как у взрослых, как тот, что я почувствовал у моей матери из-за возвращения Тома Батая.

– Нет, коко, не сделают. Вымойте руки, садимся к столу.

Они послушались. Затопали по лестнице, по направлению к ванной на втором этаже. Лиз возилась со штопором, по комнате растекался запах морепродуктов.

– Так значит, Пиньон покончил с собой? – спросил я у сестры, больше для поддержания беседы, чем из любопытства.

– Ну да. Повесился в гараже. Грустно, правда? Его подмастерье нашел… Бедный мальчуган.

– Вот уж не думала, что он до такой степени несчастен, – пробормотала мать, ставя поджаренный хлеб на печку, чтобы он оставался теплым.

– Похоже, это из-за долгов. Игорные долги, да и жена его бросила. Судебные исполнители опишут сыроварню и дом тоже. Санье со мной об этом заговорил, потому что я решила сыграть в лото. Пиньон все деньги спускал на ставки и лотерею. Мам, ты не знала? Ты же про всех тут все знаешь…

– Насчет его жены знала, конечно. Все знали. По-моему, это его и убило.

– Что «это»?

– Это… Слухи. Только слухи, гнусные слухи. Здесь, чтобы о вас не говорили, надо чтобы вас просто не было.

– А что за слухи? – осведомилась Лиз, занимая место за столом и наливая себе сотерна, потом облокотилась, полная вожделения – очаровательный вампирчик за вышитой скатертью.

Пожав плечами, Грас стала протирать уже чистые бокалы. Мне-то было плевать на деревенские сплетни, а что касается Пиньона, то я его едва знал.

– Знаешь, – продолжила моя сестра, отхлебнув глоток вина, – похоже, что у нас продавец из отдела дорожных сумок частенько бывает в заведениях для геев – в прикиде Мерилин. Я уж не говорю о том, что болтают о заведующей по внутренним связям! Так что давай, можешь смело выкладывать.

– Какая разница. Слухи – они и есть слухи. Если бы мои родители прислушивались к слухам, я бы здесь не жила. Пиньон был немного… неуравновешенный, вот и все. Прикладывался к бутылке, но был славным человеком. Для меня он всегда был славным человеком.

– А в чем дело? – спросил я вдруг. – Что за проблема с этим домом? Ведь с этим домом какая-то проблема, но никто никогда не хотел говорить о ней открыто. В деревне всякое болтали… О том, что здесь случилось во время войны.

– Я… Нет никаких…

Но тут вернулись близнецы, и разговор резко оборвался. Мать умолкла, я так и не узнал, собиралась ли она сказать что-нибудь путное. Лиз сидела с хитроватым видом, держа секретную информацию за зубами. Я бы охотно спросил у нее, знает ли она эту историю. Это была старая история, забытая нашим поколением; у нас в семье она всегда была под запретом. Было тут что-то, что их беспокоило, что-то, что не имело отношения к Брессонам, моим дедушке с бабушкой, переехавшим сюда только в 1949 году. Возможно, это что-то было связано с прежними владельцами. Но Лиз покачала головой: «Нет-нет, малыш, я ничего не знаю, совсем ничего!» Сомневаюсь. Лиз всегда что-то знала, с самого детства. Ни в доме, ни в деревне не происходило ничего, о чем бы она не была в курсе. Мама прозвала ее «кумушкой». Метко. Настоящая кумушка, гнусная шпионка. Но мне она ничего не говорила. Ничего не рассказывала. Даже став взрослым, я остался для нее «неженкой», ее младшим братцем-придурком.

Рождественская трапеза – это есть, есть и опять есть, глотать устриц, подливать себе вина. Дети были в восторге: на столе фуа-гра, а они «обожа-а-а-ают» фуа-гра. Лиз съязвила насчет уток, доведенных до цирроза, и морских гадов, которых глотают живьем (сама-то она уплетала и то и другое, а это говорила… из озорства); я пихнул ее ногой под столом. Она закатила глаза к небу, но перестала отравлять близнецам радость. Мы говорили обо всем и ни о чем, ни о чем неприятном, во всяком случае, ни о чем таком, что запомнилось бы. За десертом у сестры зазвонил мобильник. Она вздрогнула, бросила взгляд на экран, потом встала из-за стола.

– Сожалею, придется ответить.

И вышла в коридор.

До нас донесся ее шепот; долгие паузы, обрывки раздраженного разговора. Через несколько мгновений хлопнула дверь ее комнаты; она появилась снова лишь 15 минут спустя, с опухшими глазами.

– В чем дело, дорогая? – спросила мать, наливая кофе. – Кто это был?

– Ни в чем. Никто. Просто мужик.

– О. Новый жених?

– Слушай, мам, я не хочу об этом говорить, ладно?

Грас сощурила левый глаз и проворно наполнила ее чашку, посадив бурое пятно на незапятнанную скатерть. Лиз залпом проглотила свой кофе, после чего ушла в свою комнату и заперлась там. Мама сказала, что собирается прилечь, и закрылась в своей.

Мне захотелось вернуться домой, Кора, даже не представляешь как. Мы собирались уехать 28-го, во вторник после полудня, но я уже начал подумывать об обмене билетов. Тем не менее я был обречен остаться завтра на эту встречу с Тома – воскресным призраком. Да и наши дети, казалось, развлекались, радуясь снегу и свежему воздуху, по крайней мере, когда Лиз всех не душила.

– Пап, а что с тетей Лили? – спросил Колен, слегка разочарованный этим повальным бегством из-за стола.

Я пожал плечами:

– Не знаю. Проблема с приятелем. У вас ведь такое тоже бывает, верно?

– Постоянно! – воскликнула Солин. – Но всегда с одним и тем же!

И совершенно синхронно оба заявили с легким испугом в голосе:

– С Нельсоном!

Нельсона я знал уже пять лет – здоровяк в два раза больше их, противный мальчишка, обормот, который плохо говорил и плохо выглядел в своих красивых шмотках, каждая из которых наверняка обошлась в минимальную зарплату. Нельсон-ничего-не-боится. Остальные дети звали его так потому, что он сам это вечно твердил. Чертов Нельсон.

– Может, вам стоит подарить свои рисунки?

– Нельсону?

– Да при чем тут Нельсон? Тете Лиз.

– Ладно, а почему?

Я встал, чтобы достать их рисунки с барной стойки.

– Ну, не знаю, вы же ее нарисовали… Это наверняка доставит ей удовольствие.

Близнецы переглянулись, и я услышал – точнее не услышал – этот их странный молчаливый язык, беззвучный код. Колен открыл рот, потом Солин, потом опять Колен, но не вылетело ни звука.

– Ну, так что, ребята? Это всего лишь предложение. Если не хотите, вы не обязаны… Просто это было бы мило, вот и все.

– Но, пап, – произнесла наконец Солин, – это не тетя Лиз…

– Вот как? А кто же тогда?

– Это Тина.

Опять она. Я понятия не имел, кто такая эта Тина. Никогда о ней не слышал.

– Ладно, Тина так Тина. А могу я узнать, кто это?

– Девушка со второго этажа. Которая живет в нашей комнате.

Ошеломленный этим заявлением, я потребовал объяснений. Они отвели меня в подозрительную комнату, гостеприимную, как айсберг. Одна из розоватых полупрозрачных пленок отклеилась и хлопала теперь на ветру, билась в шторах, как крыло птеродактиля. Я худо-бедно закрепил ее снова, а Солин тем временем вытащила из-под своей подушки какой-то клочок бумажки и протянула мне. Это оказалась фотография, точнее, обрывок фотографии, левая ее часть: старый разорванный полароидный снимок, пожелтевший и немного липкий. Мне понадобилось какое-то время, чтобы узнать своего отца, отца моих четырех лет, в купальных плавках. Он держал за талию какую-то женщину, но как раз она-то и была оторвана; от нее почти ничего не осталось, лишь прядь рыжих волос рядом с отцовским плечом да кусочек бледного тела с каким-то зеленым отблеском, наверняка лямкой купальника. Фото было сделано на пляже, необъятном и усеянном большими приливными лужами, как на западном или, быть может, нормандском побережье.

Этой женщиной могла бы быть Лиз, если бы я не знал, что в то время моя сестра была белокурой и ей тогда исполнилось всего одиннадцать лет. Я перевернул снимок. Там что-то было написано от руки черными чернилами, но из-за разрыва осталось только – тина. Тайна разрешилась. Скажем, часть тайны.

Я спросил детей, где они это нашли.

– Там, – сказала Солин и подвела меня за руку к бельевому шкафу в коридоре. – Тут, на полу, прямо под ним.

Я наклонился, заглянул под шкаф. Рыхлые комки пыли, и больше ничего. Я поднял голову, и мне почудилось на секунду, будто я вижу слабый свет, сочащийся через щели люка из чердачной комнаты. Наверняка игра моего воображения из-за этой странной атмосферы, царившей в доме со времени нашего приезда.

– На этой фотографии мой папа, – сказал я детям. – Это было давным-давно. Он ваш дедушка.

– Мы знаем.

– А, вот как. Тогда ладно.

– Да, мы видели другие фотки. Этим летом мы немного тут… порылись…

Колен прикусил губу. Я знаком велел ему продолжать.

– Нашли альбомы, там было полно его фоток, и ваших тоже, когда вы были маленькими, ты и Лили.

– …только сперва мы не знали, что это вы.

– Бабушка нас отругала.

– Очень даже отругала! Знаешь, чего она сказала? «Не люблю маленьких проныр». Так, знаешь… сердито сказала.

– А потом, – продолжил Колен, – объяснила, что это наш дедушка со стороны отца.

– Но я-то где тогда был?

– Да тут же, в доме. Работал над Тимовым рестораном… Это когда мы остались одни с бабушкой, помнишь? В августе.

– Ах да, верно… Ладно. Значит, вы говорите, что эта Тина с фото, в общем, эта девушка, которую не видно… живет в вашей комнате?

Оба разом пожали плечами. Я настаивал, но напрасно. Знаешь, они довольно болтливы, скорей за четверых, чем за двоих, но тут вдруг – рот на замок, и ничего нельзя было с ними поделать. Я отступился, оставил их в моей комнате играть в «Монополию» на персидском ковре. А фотографию оставил у себя. Спустился по лестнице, чтобы показать ее Лиз. Но как раз перед тем, как постучать, услышал, что она плачет, и отказался от своей мысли. Что касается нашей матери, тут и речи быть не могло, чтобы заикнуться об этом. А вдруг разорванная девица была любовницей Тома Батая? Может, мама этого и не знала. Она и без того была достаточно встревожена, я боялся совершить оплошность. С Грас я всегда боялся совершить оплошность, с подросткового возраста. Боялся ей не угодить. Моя мать любила меня, конечно, но не говорила этого. Ребенком я искал ее ласки, но никогда ее не находил, словно в нежности для нее было что-то неприличное. С Лиз она такой не была. Мне кажется, я много раз видел, как она ее обнимала; меня – никогда. Кроме того вечера – Рождества 2010 года. Отшатнувшись, я тогда сразу понял: что-то не так.

Я вздохнул, сунул снимок в задний карман джинсов и принялся освобождать доступ на чердак.

Грас Мари Батай,

10 мая 1981 года, гостиная,

00.57 на больших часах

Ты был прав: не войну!

Франсуа Миттеран у руля Франции, победа вырвана в последний момент. Потрясающие кадры по телевизору: Париж ликует, площадь Бастилии в исступлении.

Мы выпили шампанского, много, я совершенно пьяна, плохо пишу, и у меня двоится в глазах. Девчонка тоже была под мухой, обычно такая сдержанная, а тут вдруг распрыгалась, разошлась, как гроза. Это же большой ребенок, наверняка теперь заболеет. Завтра у нее будет бледный вид. Может, прыщ вскочит? Я была бы в восторге, увидев ее с красным, гнойным прыщом, который ее изуродует.

Мы врубили музыку, танцевали допоздна, и дети вместе с нами – под Banana split, по кругу, они обожают эту чертову песню, – неважно, не каждый день происходят вещи, достойные интереса, верно?

Но самое главное – мы трахались. Трахались, как в старые добрые времена, страстно, похотливо, разнузданно, все в поту и сперме, как трахались до Натана, до того, как что-то в моем теле стало тебя смущать. Ты никогда этого не говорил, но я-то знаю. После этого наша близость изменилась. Была печаль, конечно, радость, смешанная с печалью, громадный парадокс, противоестественность. Ты считаешь, что для меня все это было легко, Тома? Представь на минутку, что может чувствовать женщина, производя на свет мертвого ребенка? Не думаю, что ты способен. Он же был не в тебе, этот ребенок. Ты ведь не носил его месяцами, уже мертвого, в своем животе. И об этом мы не говорим – или очень мало. Об этом Орельене, который никогда не жил, хоть и похоронен под своей маленькой табличкой, мы не говорим. У нас должно было быть трое детей, а их всего двое. Такова жизнь. А жизнь усеяна катастрофами. Я говорю об этом, потому что пьяна. Говорю, потому что этот отсутствующий меня мучит. Я забываю, пытаюсь забыть, забываю все чаще. Но порой – да, я думаю об этом крошечном тельце в его крошечной могилке и ломаю голову: может ли Натан чувствовать это? Может, где-то в глубине своего подсознания он знает?

Конечно нет, не знает. Мы ему никогда не скажем, и это очень хорошо. Зачем рассказывать кому-то, что он рос рядом с трупом? Что два сердца бились, но через шесть месяцев осталось только одно? Честно, зачем знать такое? Если только для того, чтобы оказаться на кушетке психоаналитика, а так – не понимаю зачем.

Но мое тело породило жизнь, одновременно смутив тебя. После Лиз мы очень быстро снова обрели нормальную сексуальность; только я гнусно растолстела. Ты-то находил меня сексуальной с этой грудью, словно накачанной гелием. А Лиз оказалась непростой малышкой, помнишь? Плохо спала, кошмары, припадки гнева, бредовые капризы, во время которых она билась головой о стену… Никогда не забуду ее крещение, момент Отречения от зла. «Отрекаешься ли ты от сатаны, виновника всякого греха?» И тут она развопилась, как кошка на живодерне. Все в церкви так и грохнули, даже кюре засмеялся, такой уморой обернулась вся эта торжественность. Я не уверена, что сама находила это смешным, но какая разница. Все равно мы затеяли это крещение, только чтобы доставить удовольствие моим родителям. Твоему-то отцу было плевать, как он на многое плевал, – и я ему за это благодарна, кстати. Да, с Лиз было непросто, и это еще мягко сказано; так что от идеи завести другого ребенка мы долго воздерживались. Неважно, несмотря на бессонные ночи, наша пара оставалась образцовой. Даже если приходилось не спать, мы всегда находили себе занятие – занимались друг другом… На самом деле два первых года Лили были особенно эротичными, знаешь, я даже скучаю по ним. Но эти новые роды… После них ты всякий раз проникал в меня с какой-то настороженностью, и это длилось месяцы, годы. Я чувствовала ее, но не осмеливалась об этом говорить, мне было стыдно. Твоя настороженность, Тома, внушала мне стыд. Это тело, которое обращается против тебя!.. Я часто вспоминала эту старую легенду, vagina dentata, миф о зубастом влагалище. Ты так нервничал, когда мы занимались любовью, что мой ум помимо моей воли вспоминал об этом. Словно моя утроба «сожрала» Орельена, твоего сына, твоего второго сына; словно мой половой орган грозил теперь сожрать твой собственный.

С тех пор я чувствую, что старею. Дурнею. Мое лицо иногда кажется мне смятым бумажным пакетом, который уже никогда не разгладится. Мой зад стал картонным, бедра раздались, и ангиомы цветут в декольте, как гвоздики.

Но сегодня ночью ничего такого. В первый раз за четыре с лишним года мы вновь обрели друг друга. Этой ночью мы просто трахались. Знаешь, это нехорошо, но я нарочно шумела, чтобы девчонка слышала. Дети тоже, наверное, слышали… Ну и пусть. Я собой не слишком горжусь, но тут уже ничего не поделаешь.

Когда ты танцевал с ней, во мне поднималась такая ярость, неподвластная любому описанию, словно моя грудина стала раскаленным добела кругом, плавящимся металлическим кольцом, угнездившимся меж грудей, трепещущим под кремовым шелком моей новой блузки. Ты сказал: «Надо же, красиво», и я была так счастлива! Но когда увидела тебя с ней, ткань могла загореться сама собой. Внутри я была такого же цвета, как ее волосы – цвета преисподней.

Если бы только она уехала! Если бы только ее мать заболела там, в Польше! Если бы только она была вынуждена уехать… Я бы тоже хотела ее сглазить, навести порчу.

Пока я смотрюсь в зеркало холла. Наша забава «ноги кверху» словно омолодила меня, словно есть в оргазме какая-то магия, добрая магия. Мы с тобой волшебники. Мы на какой-то миг обратили вспять течение времени.

Надо бы устраивать выборы почаще.

* * *

Этот чертов шкаф оказался ужасно тяжелым, я все думал, кто помогал матери его двигать. Наверняка Санье. Я с грехом пополам освободил доступ к люку, заодно заменил лампочку под потолком. Пробило шестнадцать часов, свет дня казался призрачным, и я размечтался об опаленном, залитом солнцем бесконечном пляже, вроде того, что на снимке.

Умоляю, пусть вернется лето!

Я потянул за выдвижную лестницу, ее концы глухо стукнули об пол. Прибежали дети, оставив свою «Монополию», – любопытные, в этом они похожи на свою тетку. Все вместе мы осторожно поднялись наверх, как по трапу.

Помещение под крышей было когда-то превращено в светлое, приятное пространство, вполне пригодное для чтения и ничегонеделания, в том числе и распутного. Это было единственное место в доме, которое я любил. Подростком я проводил здесь много времени, читал книжки, рисовал, целовался с девчонками или просто мечтал, поскольку широкое мансардное окно смотрело прямо в небо, а из второго окошка, круглого, открывался великолепный вид.

Но не сегодня. Густой свинцовый туман окутывал долину, закрывая пейзаж до самой земли. Тем не менее все осталось таким, как в моей памяти, точно таким же, как во все предшествующие годы: все, кроме большого кукольного дома, стоявшего посреди комнаты. Дети, разумеется, жадно на него набросились. Этот предмет, впечатляющий своими размерами, принадлежал моей матери и был сделан моим дедом, а потом долго был страстью моей сестры. Я считал его пропавшим, во всяком случае, напрочь забыл о нем. Мне сразу вспомнилось, как мы с Лиз устраивали битвы Кена и Барби в «гостиной», прежде чем самим по-настоящему схватиться врукопашную. Мне было лет шесть-семь, Лиз – в два раза больше, и нашим любимым занятием в то время было мутузить друг друга. Мы называли это «схваткой». Хватали друг друга за плечи и толкались, это неизбежно причиняло мне боль – она ведь была сильнее меня. Я начинал плакать, приходила мама, ругала нас, или же это была няня, сначала Элоди, потом Мариза, а потом не стало никого, ни чтобы меня отшлепать, ни чтобы отругать. Лиз уехала, а я стал достаточно взрослым, чтобы постоять за себя.

Как бы там ни было, эта игра в борьбу длилась много лет, регулярно заканчиваясь одним и тем же – я в слезах и мы оба наказаны. Однако я начинал снова, продолжал соглашаться на эту «игру», даже сам этого просил, насколько помню. У нас с Лиз была такая разница в возрасте, что я почитал ее как наставника. И всегда гордился такой старшей сестрой, холерической и бесстрашной, и был готов на все, лишь бы она обратила на меня внимание, хотя бы и ради того, чтобы поколотить.

– Пап…

Тонкий голосок Колена вырвал меня из прошлого, словно легкий шум в ушах, долетевший из дальнего далека. Я обернулся. Близнецы, выпрямившись по стойке «смирно», стояли в стороне от кукольного дома. Оба были бледны, казались застывшими и сами выглядели как куклы, две гигантские бледноволосые куклы с вытаращенными глазами.

– В чем дело?

Они не ответили. Я сделал несколько шагов по направлению к дому. В точной копии той комнаты в конце коридора, куда поместили детей, как раз и сидела кукла, в самой середине «комнаты». Она была одета в лохмотья, остатки бального платья из зеленого атласа, голова обрита. Но главное – у нее не было глаз. Глаза были вырезаны по кругу, будто резаком для бумаги, придав заурядной Барби устрашающий вид. Наверное, я тоже побледнел, но все-таки улыбнулся детям.

– Это кукла тети Лиз. Как вы сами можете убедиться, она не слишком-то о ней заботилась!

Близнецов это не развеселило.

– Можно спуститься?.. – спросил Колен, уже поставив ногу на лестницу.

– Да, конечно. Только осторожнее, ступеньки крутые.

Солин бросила на меня раздраженный взгляд – ладно, знаем. Это ужасно, Кора, но я не могу удержаться, чтобы не сказать: «Осторожнее». Своего рода рефлекс. Стараюсь не думать, как они подростками отправятся на какую-нибудь вечеринку, напьются и поедут домой в машине с мертвецки пьяными приятелями. Риск и легкомыслие… Мы ведь все это делали, разве нет? И они тоже будут, и мое «осторожнее» тут ничего не изменит; просто еще одна из тех напрасных мыслей – напрасных и убийственных, которые вечно от себя отгоняешь, но никак не можешь прихлопнуть.

Я смотрел на куклу и качал головой. Всего лишь старая изуродованная Барби, гротескный кусок пластика, и если ее трупный вид мог испугать шестилетних детей, то я все-таки не был неженкой до такой степени. Единственное, что меня занимало – кто привел ее в такое состояние и зачем достал этот «дом»? Он был похож на миниатюру из моего сна, из моего прошлого – уменьшенная, но совершенная точная во всем копия. Своего рода макет, и эта мысль скрутила мне внутренности. Я бросил Барби в картонную коробку со всяким хламом и тут услышал ужасный шум на первом этаже. Одновременно вырубилось все электричество и раздался мамин крик.

Я кинулся вниз по выдвижной лестнице, чуть не свернув себе шею в потемках. Впереди меня мелькала двойная тень наших детей, сбегавших по ступенькам; я углубился в коридор, направляясь к комнате Грас, за мной по пятам Лиз.

Мы обнаружили ее стоящей в ванной (при каждой из двух комнат первого этажа имелась отдельная ванная, тогда как на втором был лишь общий душ), кое-как замотанную в белое полотенце и мокрую с головы до ног. Несмотря на полутьму, было видно, что ее кожа покраснела, как у индейца. У Лиз вырвался крик ужаса. Вся ванна была заляпана кровью – и я подумал в первое мгновение, мы все это подумали – что за дьявольщина, почему в ванне полно крови? Во вторую секунду у меня возникло видение преступления, словно в этой ванной разыгралось что-то чудовищное, убийство, совершенное каким-то диким, свирепым существом. Но мать еле слышным голосом вернула нас к реальности.

– Бак… Бак лопнул… вдруг лопнул, и меня ошпарило, всю ошпарило…

Она дрожала. Тут ее отпустило, наконец, и она разрыдалась.

Только тогда я заметил, что электрический водонагреватель над ванной прорвало, и он залил ванну ржавой водой из своего чрева. Это не кровь запятнала белую эмаль, а всего лишь ржавчина, темно-оранжевая, липкая, с накипью. Естественно, пробки вылетели – что в определенном смысле успокаивало.

– Так… Успокойся, мама. Я включу ток. Для начала включу ток.

Я на ощупь спустился в подвал, нашел распределительный щиток. Предохранитель, через который подавалось электричество в мамину комнату, отдал богу душу. Проводка была ветхая, и я проклинал себя за то, что не сумел настоять, чтобы Грас ее сменила. Годами ей об этом твердил. Но – это же очень хорошо работает, дорогой, зачем же чинить то, что еще не сломалось? Как и моя сестра, она обладала восхитительным умением затыкать вам рот.

Заменив пробки, я поднялся по каменным ступенькам. Мать уже обсушилась. Она лежала в комнате, на кровати, и Лиз мазала ей спину кремом «Биофин», под недоверчивым взглядом близнецов, которые, как и я, недоумевали – что же творится в этом треклятом доме. Оба сидели в глубоком кресле, обтянутом красным бархатом; от этого дежавю я остолбенел. Вдруг комната показалась мне обманкой, оптической иллюзией – фальшивые стены, фальшивые двери.

– Пустяки, – заявила сестра, не переставая намазывать белым кремом покрасневшую мамину кожу. – У меня бывали солнечные ожоги и пострашнее этих. На Санторине, помните? Сволочной пляж с черным песком!

– Правда, – прошептала Грас, слегка приподнимаясь и поворачивая голову в мою сторону. – Только я очень испугалась.

– Представляю себе! Не буду добивать тебя своим «я же тебе говорил», но признай все-таки…

Она зарылась в подушку лицом, как девчонка, прячущая слезы.

– Тут придется сделать кое-какие работы, дети… Да, в этот раз надо будет решиться…

Эта перспектива ее явно очень тревожила.

Грас Мари Батай,

14 мая 1981 года, за столом в саду,

23.07 на часах моего отца

Никаких сомнений.

Вчера прямо на римской площади Святого Петра стреляли в Иоанна Павла II. Едва узнав об этом, девчонка спустилась к кабинке, позвонить своей матери. В Польше они все, естественно, сильно волнуются – Кароль, «их» папа, первый польский папа в истории, только что избежал смерти.

В семнадцать часов девятнадцать минут на глазах двадцати тысяч верующих и перед «глазами» телекамер всего мира некто Али Агджа, потрясая девятимиллиметровым «браунингом», присел на корточки у колен верховного понтифика. Три пули в живот во время традиционного общения с народом, выпущенных в упор этим молодым турком, сбежавшим из тюрьмы. Бах. Бах. Бах. Его тотчас же схватили.

Мою мать, похоже, событие сильно потрясло: «Куда катится мир, если стреляют даже в Божьего человека?!» Я не большая поклонница Иоанна Павла II – среди всего прочего, из-за его позиции насчет абортов; я-то ведь боролась за это право. Но и правда, есть в этом поступке нечто бесконечно оскорбительное. Ранен Символ Мира, поражено само олицетворение уравновешивания власти; осталось только Насилие, изначально правившее человечеством и которое ничто не способно искоренить.

Это насилие я чувствую в себе, все сильнее и сильнее, все чаще и чаще… Мой отец был прав: уже не осталось ни одного поколения без войны.

Мы очень рады, уф! Кароль поправится.

Здесь все тихо. Я выкурила свою сигарету в неподвижной темноте, по парку разливается запах голубого кедра, крепкий, муаровый, как лента…

Этот дом, похоже, не всегда был таким безмятежным. Даже если мои родители всегда отказывались об этом говорить, в школе-то я наслушалась всякого. Я не уверена в правдивости этих историй, но неприятный, передаваемый из поколения в поколение миф живуч. Старуха Шапель, столетняя деревенская знахарка, отошедшая от дел, продолжает рассказывать всем подряд, что, проходя мимо нашего дома, она всегда видит его «окруженным черным ореолом». Для меня этот дом окружен великолепным садом, и точка. Но старуха Шапель, карга ростом с собор, с серо-мраморными глазами под парой массивных, разросшихся бровей, утверждает, что наш дом – МОЙ дом – окутан тенью, даже на солнце. Дьявольская аура и всякая такая дребедень. Чтоб она сдохла поскорее и ее россказни вместе с ней.

Говорят, нет дыма без огня… Пускай.

Дочка бывших владельцев, девочка-подросток шестнадцати лет по имени Аврора, во время оккупации путалась с нацистским офицером и забеременела от него. Область, долго находившаяся в «свободной» зоне, была очагом бешеного сопротивления. В деревне что-то заподозрили; кажется, эта семья пользовалась какими-то льготами. Когда ее беременность стала заметна, все сочли девчонку отъявленной предательницей. И вот как-то промозглым октябрьским вечером 1944 года, за несколько недель до освобождения Вильфранша, ее прилюдно остригли на площади. Она убежала в лес, скрываясь от народного гнева; одна в непроглядной ночи со своим большущим животом и своей голой саднящей головой. А деревенские за ней по пятам – стая взбесившихся волков, распаленных ее страданием и жаждой мести. Облава ничего не дала, но через несколько дней ее нашли в дупле дуба, умершую от холода и голода. История гласит, что ее нашли на заре – Аврора! – но это, конечно же, одна из многочисленных подтасовок, свойственных легендам.

С тех пор на заре каждого дня она якобы появляется в окрестных лесах, со своим мертвым ребенком, лежащим у нее на плече, как кровавый узел. Само собой, я никогда ее не видела, и никто не видел из тех, кого я знаю, – все это треп пьяных охотников у стойки «Камней», побасенка, чтобы попугать ребятишек и отбить у них охоту убегать в лес.

Но тебе не нравился этот слух, Тома. Ты даже колебался, принимать ли дом, когда мои родители его нам предложили. В конце концов, это мой отец тебя убедил – как же, герой Сопротивления! Он ведь и сам решил вложиться в это место, несмотря на его историю, хотя в то время она была еще свежа. Славное прошлое мужчин семьи Брессон вроде как омыло дом от его возможных грехов, и мы, папа, мама и я, были очень счастливы… По крайней мере, я так считала.

Знаешь, я даже спросила свою мать: что ее вдруг настроило против этого дома? Почему она это сказала: «Лучше уж сдохнуть, чем вернуться туда»? Она долго тянула с ответом перед своей чашкой чая, а потом в конце концов объяснила, что они выбрали это место, потому что оно было идеальным для семьи. Многочисленной семьи – питомника молодежи. Видишь ли, Луиза Брессон призналась мне наконец, что хотела не меньше четырех детей, пять, шесть – мечта, сведенная на нет болезнью. Тогда она со мной и заговорила о черном ореоле: «Быть может, старуха Шапель права, Грас. Сначала мне матку удалили, а теперь вот с тобой… Может, и впрямь есть что-то в этих стенах, что-то окаянное для матерей, какое-то проклятие». Представляешь, Тома? Сглаз, порча, проклятие! Мы что, безумны из поколения в поколение? Я отшутилась, конечно, сказала: «О! Сама видишь, мама, милая, весь этот хлорофилл ударил тебе в голову!» Но от этого разговора у меня осталось мучительное впечатление – что меня ей было недостаточно. Моего присутствия, моего существования не хватило, чтобы сделать мою мать счастливой.

Похоже, тебе моего присутствия и существования тоже недостаточно.

Не думаю, что тут при чем-то мой дом. Дома на «такое» не способны, дома не мстят своим обитателям. Мстят люди. Сам Бог ввел в оборот принцип мщения – или же подручные Бога – потоп, апокалипсис, множество страниц массовых истреблений, реки пролитой крови, закон возмездия, око за око, зуб за зуб. Библия напичкана насилием, людским насилием, а еще больше Божеским; Его всемогущество Он направил против нас – а ведь Он создал нас по образу Своему… И что тогда? Если Бог хорош, то хороша ли месть? Что думает сейчас об этом Иоанн Павел II?

А ты, что об этом думаешь ты, Тома?

Где ты?

* * *

Сегодня вечером сестра вернулась к себе домой. Я не мог на нее за это сердиться; сам сделал бы то же самое, если бы не жил в пятистах километрах отсюда. Я забыл поговорить с ней о полароидном снимке, который вытащил на свет из кармана, как только уладилось это злоключение с водонагревателем. Сначала колебался, позвонить ли ей, но в конце концов решил оставить ее в покое. Она была сама не своя из-за энной истории с ее дружком, чье преступление я даже не осмеливался себе вообразить, – эгоизм, неверность, незрелость, кокаин? Я хотел показать ей фото на следующий день, перед встречей с нашим отцом. Одним камнем двух зайцев. Прямо в лицо – камень, разумеется.

Дети переселились в комнату своей тетки, и я остался один в постели, ворочаясь в шероховатых льняных простынях. Я не знал, что думать обо всем этом. Ничего необъяснимого не произошло, просто ряд совпадений с чьими-то зловредными поступками. Когда я спросил маму, она сказала, что достала кукольный дом для Колена и Солин. Дескать, нашла его после истории с камнями, когда обыскивала чердак, чтобы удостовериться в отсутствии непрошеных гостей. Зато Барби… Я было подумал, что это проделка Лиз. Она всегда имела склонность к зловещим шуткам и хоть казалась бережливой, на самом деле такой совсем не была – я помню армии изувеченных солдатиков, обезглавленных фигурок из коллекции «Биг Джим», безголовых лошадок. Тем не менее я с трудом воображал ее бросающей камни в окно, особенно с риском поранить племянников; у моей сестры полно недостатков, но наших детей она любит. Я ломал голову, кто же мог злиться на нас до такой степени, к чему все эти странные манипуляции, это запугивание. Что бы ни говорила Грас, я не отказался от мысли, что это Тома развлекается за наш счет. Но вообще-то больше всего меня тревожило поведение близнецов. После череды неприятных событий они вдруг стали спокойными, слишком спокойными. А то, что они рассказали по поводу «Тины», которая жила в их комнате?.. Этим вечером, когда я подтыкал им одеяло, они заговорили со мной о тебе. Но как-то странно. Ты уже не была диснеевской принцессой, ты стала мертвой. Конечно, с ними такое уже случалось, слишком часто приходилось объяснять, что их мать умерла. Само по себе это слово не имело ничего нового в их устах. Новизна была в том, что это слово уже не было прилагательным, а превратилось в существительное. Если мама стала мертвой, как ты думаешь, она может вернуться?

– Мертвые не возвращаются, зайчики мои… Умереть значит «перестать жить». Мама теперь где-то в другом месте. Не на земле.

– На небе?

– На небе, если хотите. Но главное – она здесь.

Я положил руку на свое сердце, потом на сердце нашего сына, потом нашей дочери.

– Мама здесь. Здесь и здесь. И здесь она будет жить всегда.

– Если мама в нас, – возразил Колен, – значит, она на земле. А раз на земле, то очень даже может вернуться.

В тот миг я не знал, что ответить. Поразмыслил.

– На самом деле мама не может вернуться, потому что ушла навсегда. Но мы говорим о ней, и наши слова сохраняют ее живой.

Солин поджала губы.

– А я думаю, что мама покоится в мире, раз мы ее любим очень сильно. Тем, кто покоится в мире, незачем приставать к живым, и вот поэтому она никогда не вернется.

Я пристально посмотрел на детей, совершенно ошеломленный. Сел рядом с ними на кровать, подумав, что Лиз им рассказала какую-нибудь глупость, стоило мне отвернуться, одну из своих историй про полтергейст. Когда я был маленьким, она приходила иногда вечером в мою комнату и говорила чужим голосом – другим, не своим, а низким, замогильным, ненастоящим, говорила в пустоту, не шевелясь, стоя посреди комнаты неподвижно, как статуя. Я умолял ее прекратить. Лиз, ну перестань, ты меня пугаешь, пожалуйста, перестань так делать… Но она не переставала. Даже в семнадцать лет еще приходила нагонять на меня страху этим чертовым голосом. Это прекратилось, только когда она уехала окончательно.

– Кто-нибудь вас достает? – спросил я у близнецов. – Может, тетя Лиз что-то вам рассказала, какие-то страшные истории?

Молчание – опять.

– Знаете, ваша тетя говорит много глупостей. Не надо их слушать.

Они опять промолчали и оба разом легли, совершенно одновременно откинулись на спину, что означало: «Брось, пап». Мне не хотелось бросать, но я не знал, что еще сказать. Я не собирался пускаться в рассуждения о призраках, о том, есть Бог или нет, существует или не существует душа, твоя душа в данном случае. Потому что я понятия об этом не имею, Кора, потому что я полный невежда в этом вопросе, потому что на самом деле никто в этом ничего не смыслит, от ученого до монаха, от психиатра до медиума. Я знаю, что твой призрак не витает рядом с нами, любовь моя. Знаю, что твое тело погребено на Монпарнасском кладбище и от него мало что осталось. Но после того как я подоткнул близнецам одеяло, меня стала беспрестанно осаждать мысль, что они родились вместе со смертью. Они оказались к ней ближе, чем кто бы то ни было, а Колен чуть не навсегда перестал дышать. Может, его «душа» ушла, а потом вернулась? Может, ваши сущности на мгновение пересеклись? Может, он встретил тебя? Я знаком только с материей. Материя подчиняется физическим законам, существует в пространстве и времени. А как обстоит дело с мыслью, нематериальной, бестелесной, не имеющей ни начала, ни конца? Лежа в своей постели, я думал о самом факте думания, ломал голову, можно ли мыслью воздействовать на материю, вроде йогов, гнущих ложки, или шаманов, которые ходят по огню, думал обо всех тех ужасах, которые распаляет наше бессознательное, когда сознание слабеет, о снах – об этом сне. Строить такие теории – все равно что кругами ходить по лестнице Пенроуза[11].

Сегодня я задаюсь вопросом: в самом ли деле ты упокоилась в мире? Я никогда не хотел для тебя ничего другого, никогда не чаял для тебя ничего другого. Я всегда знал, что ты не можешь вернуться, что ты перестала существовать в качестве материи. Этой мягкой, нежной и теплой субстанции, которой ты была, но больше не являешься, мои руки уже не коснутся, да и ничьи руки. Так что сегодня вечером, в субботу 25 декабря, у меня возникло желание поверить нашим детям. Нет, ты никогда не вернешься. И я рад этому, потому что это означает, быть может, что ты действительно покоишься в мире, что я делаю то, что надо, – и что я в конечном счете не настолько бессилен. Дети здесь, живые, реальные. Дети здесь – и придают смысл моей жизни. Сегодня даже больше, чем когда-либо, – среди бессмысленного, непостижимого я сознаю это. Без них я давным-давно присоединился бы к тебе.

Грас Мари Батай,

14 июня 1981 года, гостиная,

00.00 на больших часах

Когда я была молодой, я не думала, что так трудно создать пару. Мои родители жили и действовали вдвоем, всегда вдвоем, больше тридцати лет, и я благодарна судьбе за то, что она позволила моему отцу уйти первым – оставшись один, он пропал бы, а Луиза спасается нагромождением повсюду зеленых насаждений…

Быть может, наш союз был обречен с самого начала. Быть может, я не усвоила что-то важное. Быть может, все просто нельзя предусмотреть. Любовь – как прогноз погоды, вечно ошибаешься.

Моя любовь к тебе, Тома, это абсолютный факт. Я люблю тебя вопреки всему. Люблю вопреки твоему безразличию. Люблю вопреки нашему умершему ребенку. Люблю вопреки твоим морщинам. Люди делают такое – позволяют себе увлечься чужим воодушевлением. Не мы. Не я. Но вы, эгоцентричные создания, такая легкая добыча для этих вихрей, которые вас превосходят! В ваших глазах важно только настоящее, только оно существует, прошлого уже нет, будущего еще нет. Хотела бы я так рассуждать. Я ревную тебя, Тома. Искренне ревную. Машинка для замешивания теста, машинка для жарки картошки, наши подписи внизу договора – вот и готово.

А потом в один прекрасный день – маленькая проблемка.

Польская машинка – высокие бедра, крепкие ягодицы, груди-ракеты, девятнадцать лет, без детей, восточный акцент, пухлые губы, слабый умишко – о, не идиотка, нет, просто неопытная, наивная, соблазнительная, – и срабатывает ваш инстинкт Пигмалиона, восхищение в ее глазах, «г-н Тома», да к тому же новизна, эта проклятая новизна, в которой вы нуждаетесь, как в кислороде. Это ведь как раз по твоей части, новая технология, новый передок. Здесь-то никакой vagina dentata. Эта-то, может, еще и девственна. Я так не думаю, слишком уж она сексуальна, слишком открыто сексуальна. Но в твоей душе охотника она девственней, чем я, это уж точно; требующая исследования территория, сибирская равнина, непаханая земля, а я – земля под паром.

Теперь это ясно. Ясно, что что-то происходит. Я не знаю, случилось ли уже это между вами или оно только неизбежно, как покушение, тщательно подготовленное в подвале юным террористом. Я не знаю, жжет ли она куклы с моим изображением, горишь ли ты желанием ее трахнуть, подмешивает ли она любовное зелье в твой кофе, а мне отраву, – не знаю, знаю только, что происходит что-то и я не могу это остановить.

У меня нет никаких доказательств, не больше, чем насчет сглаза и ее колдовских способностей. Если бы кто-нибудь прочитал эти строки, он бы сказал: «Нет никакого колдовства, а только молодость». Но этот кто-то не знает тебя, Тома. Этот кто-то не знает, что мы пережили. Как можно вот так перейти от всего к ничему? Только смерть способна на такое – от бытия к небытию.

Ты-то живой, о, вполне живой. Ты даже весел, когда она здесь.

Как же это остановить, скажи?

Я схожу с ума.

Если бы только я смогла решить проблему с помощью зеленых растений… Если бы только.

Я бы хотела тысячу рук, чтобы отдалить ее от тебя.

Если ты ее любишь, Тома Батай, если ты однажды ее полюбишь, в тот день я предпочту, чтобы ты умер.

* * *

Только я заснул, как мой кошмар возобновился – с того же места, где и прервался, словно я запустил видеомагнитофон после паузы. Едва закрыв глаза, я опять очутился в макете, в этот раз на втором этаже, как в кукольном доме. Я по-прежнему сидел в красном бархатном кресле, гостиную освещала огромная люстра с хрустальными розетками, которую я никогда не видел – или, быть может, видел в твоей галерее, Кора, ты как раз продавала такие вещи, – но в любом случае я не сохранил о ней никакого воспоминания. Мама медленно встала с дивана. Случится несчастье, – хором сказали близнецы. Эта фраза не была направлена против меня, не была обращена ко мне, они сказали ее в пустоту, как Лиз, когда пугала меня своим замогильным голосом. Вдруг Лиз в мгновенье ока распласталась по потолку. Этот странный взлет не произвел на меня никакого впечатления. Моя сестра продолжала преспокойно курить, стряхивая пепел на черный паркет. Наша мать прошла под прилипшим к потолку телом дочери и объявила, что должна принять ванну, дескать, она очень запачкалась из-за работ, из-за всего этого строительного мусора, пыли, цемента, кирпича. Никаких следов работ видно не было, но предполагалось, что они тут идут. В камине у стены, там, где сейчас барная стойка, потрескивал огонь, змеились длинные, красные, подвижные языки пламени. Вдруг Лиз начала безостановочно смеяться, пока вдруг не изрыгнула струю воды и камней. После чего опять закурила как ни в чем не бывало. Серые завитки дыма обвивались вокруг розеток, шести розеток, увенчанных шестью лампочками в виде свечек.

Щебет, напоминающий птичье пение, заставил меня обернуться.

Между детьми сидела теперь какая-то девушка с бритой головой, одетая в зеленые лохмотья, отсвечивавшие изумрудом на ее полупрозрачной коже. Теперь у нее были глаза, но молочно-белые, как у некоторых слепцов, как у моей бабушки Луизы в конце ее жизни. Несмотря ни на что, она была красива, поразительной красотой, от которой захватывало дух. В своем сне я ее знал. Я не называл ее по имени, но ее появление ничуть меня не смутило.

Ее присутствие казалось естественным, словно эта девушка всегда была здесь. Она прочирикала что-то загадочное на ухо близнецам, но те покачали головами. Колен неизвестно откуда достал свое рождественское пианино. Девушка поставила его себе на колени и стала играть музыку, незнакомую, но печальную, такую печальную… Тут я проснулся, вырванный из сна этой музыкой, которая все еще отдавалась эхом в темноте. Мне потихоньку вспомнилась история о Белой даме, легенда, ходившая в этих краях, и от которой, когда я был мальчишкой, меня пробирала дрожь. Рассказывали, что девушка-подросток забеременела от нациста; по окончании войны деревенские остригли ее, а потом убили; и будто бы с тех пор по лесу туманными утрами блуждает ее призрак. Сомневаюсь, чтобы я на самом деле встречал эту призрачную девушку, хотя мне порой казалось, что вижу ее – почти всегда, когда мне случалось ослушаться Грас. Кажется, моя мать нагоняла на меня страху больше, чем Белая дама. Широко раскрыв глаза, я слушал безмолвие ночи. Обычно ночные страхи сильны и не поддаются рассудку, но я был совершенно спокоен. Я просто чувствовал, что мне надо сходить в ту комнату, комнату «малюток». Я встал, натянул свитер и тренировочные штаны. По дороге я тщательно обошел бельевой шкаф, который пришлось оставить посреди коридора из-за нехватки другой пары рук, нужной, чтобы оттащить его в сторону, потом открыл дверь в конце коридора.

Я вошел, притворил ее за собой, но свет зажигать не стал. Зима хлопала пластиковой пленкой, свистела по углам. Тяжелые краповые шторы сладострастно шелестели, словно два тела колыхались на крыльях ветра. Я сел на кровать; на стеганом одеяле все еще были видны следы угля. И стал ждать. Я не ждал ничего конкретного, думал о своей жизни, о том, какой она была, какой могла бы стать, о юношеских надеждах и разочарованиях. Играл в а что, если бы – а что, если бы я, по примеру Лиз, остался в здешних краях, вместо того чтобы уехать в столицу; а что, если бы я занялся виноградарством, как мне это предлагал после школы мой приятель Филипп Шапель, которого я с тех пор потерял из виду. А что, если бы я женился на Од, своей первой настоящей «невесте» – знающей толк в архитектуре, обидчивой и не стеснявшейся в выражениях корсиканке с золотисто-каштановыми кудряшками, в туфлях «Док Мартенс»? Сегодня она жена министра, носит головную повязку и карликового пуделя. А что, если бы я никогда тебя не встретил? Если бы не пошел на ту вечеринку в честь новоселья? Ведь у меня и не было никакого желания туда идти – мне было плохо из-за начинавшегося гриппа, я жил на севере Парижа, а это было на юге, целая линия метро по ноябрьскому холоду. Но я обещал Тиму – Тиму, который только что съехался с Сарой – с Сарой, чьей лучшей подругой ты была. Вначале я видел только твой затылок, темные волосы, заколотые в узел танцовщицы, и именно этот затылок освещал торшер, как спот, направленный на произведение искусства в музее. И в то же мгновение, когда ты обернулась, я понял, что уже ничто и никогда не будет как прежде.

Жизнь – это череда более или менее обдуманных выборов, счастливых или несчастливых случаев, встреч, развилок – свернуть направо, свернуть налево – тысяча разных жребиев на каждом перекрестке, и потом бывают еще очевидности. Ты, Кора, была такой очевидностью, и хотя жизнь сделала с нами то, что сделала, я никогда не жалел о том, что встретил тебя – даже когда, будучи в трауре, жонглировал один-одинешенек двумя беспрерывно плачущими младенцами, причем каждый орал в свой черед. Не синхронно, нет, это они сегодня такие, они плакали по очереди и вдвоем создавали впечатление, будто плачут все время, что было не слишком далеко от истины, – ты всегда будешь самым прекрасным событием в моей жизни. Я знаю, что такая любовь, как наша, не встречается дважды в жизни; что для большинства людей она не случается вообще никогда. Так что я считаю, что мне повезло. Несмотря ни на что, мой ангел, мне чертовски повезло. И расплата наверняка под стать тому счастью, которое было на краткий миг нам даровано.

Я сидел на кровати и думал обо всем этом, до тех пор пока не начался рассвет за затянутыми пленкой окнами, которая преломляла первые лучи, как в калейдоскопе.

Ничто не потревожило спокойствие ночи – ни метательные снаряды, ни странные звуки. Однако все это время меня не покидало ощущение, что ледяная и черная комната переполнена, битком набита молчаливыми людьми, чье присутствие ничем мне не угрожало. Просто эти люди тоже думали о своих жизнях, о том, чем они были, могли быть, должны были быть – эти закоротившиеся жизни, плохие развилки – скорее направо, чем налево, и наоборот.

Заря занималась над долиной. Было слишком рано, чтобы понять, какая будет погода – плохая, конечно. Сегодня воскресенье, у детей викторина, у меня встреча с отцом. Сегодня воскресенье, 26 декабря, и только что начался день призраков.

Грас Мари Батай,

27 июня 1981 года, гостиная,

07.10 на больших часах

Она уехала наконец, собрала чемоданы, поцеловала детей. В конце дня ты отвез ее в аэропорт, и сейчас эта девчонка наверняка колесит по своей чертовой стране.

Ты тоже уехал, опять. Сегодня, ранним утром на своей новой машине, красной «Альфа Ромео», скорее томатно-красной, ты видел мою реакцию, но за нее платит твоя лавочка, так что мне нечего сказать. Плевать мне на тачки. Мне хватает допотопной «АМИ-8», уродливой, проржавевшей, когда-то белой, а сегодня грязно-бежевой, но ездит она очень хорошо, а это все, что я от нее требую. Сегодня суббота, я работаю, до полуночи на дежурстве. Мама заехала посидеть с Лиз и Натаном; ей пойдет на пользу снова увидеть настоящую зелень, быть может, поймет наконец, что ее джунгли в горшках – это извращение. Я в хорошем настроении, чувствую себя освободившейся, словно сидевший у меня на груди носорог встал, чтобы побегать по саванне. У меня больше четырех недель, чтобы снова тебя завоевать. У тебя много работы, много разъездов. Но в каждое из твоих возвращений мы вновь окажемся без нее, только ты и я, малыши побудут у твоего отца в Шамони, а потом в летнем лагере до конца июля. К годовщине нашей свадьбы я втайне подготовила любовный уик-энд. Барселона. Это там мы, возможно, зачали Лиз, помнишь? Целую вечность назад… Больше десяти лет. Мы тогда были женаты всего-то несколько месяцев. Неважно, у меня впечатление, что это было вчера.

Затем в августе Ланды, Конти, край света в своем роде, большая хижина на пляже, на гребне дюны – фото из брошюры выпали на пол. Но на гребне дюны будет девчонка. Мне не удалось тебя разубедить, отбить все твои неопровержимые доводы опытного коммерсанта – мол, ты настоятельно нуждаешься в отпуске, в настоящем отпуске, спокойствие и одиночество, дышать океаном без детей, путающихся под ногами, спорт, велосипед, прогулки в лесу. Надавил на чувства: «Мы сможем гулять, обедать в ресторане, я буду изображать из себя молодого человека, будто мне не сорок лет, буду целовать тебя под луной, это будет забавно». Меня не провести, ты просто мной манипулируешь. Но знай, дорогой мой, я не сдалась. Через несколько недель поглядим. Я тоже постараюсь поймать тебя на чувство, под чувством я понимаю твой член. Дьявола за хвост, мосссссье Тома Батай. Все взвесив, я не думаю, что у тебя что-то произошло с девчонкой. Хотя знаю, что ты об этом думал. Прочитала это в твоих глазах, в ваших глазах, у вас обоих – там-то и таится вся гнусность – что бы вы об этом ни думали.

Друг, слышишь черный воронов полет над нашими полями?

Подручники еще не сказали своего последнего слова, Тома. В этом цветущем мире они шелестят во мне, и их становится все больше и больше с каждым днем, с каждой ночью. Я вижу их темных братьев, рассевшихся на проводах над дорогой, их так много, что они дробят горизонт, затмевают небо своей черной массой, такой плотной и совершенно синхронной, одновременно меняющей направление в странном беспорядочном полете, словно они общаются между собой на невообразимой скорости при помощи телепатии или чего-то вроде того. И порой вычерчивают огромные V над нашими головами. V – это Victoire, Победа.

Скоро девчонка станет лишь горьким воспоминанием, годным лишь на то, чтобы похоронить его под грудами любви.

* * *

Лион был пустынен, сомкнут, словно кулачок младенца; на асфальте улицы Виктора Гюго ни души, кроме нескольких заблудших гуляк. Послерождественское воскресенье, особая атмосфера провинции, где выходные еще кое-что значат. За это я и люблю Париж – за его вечное бурление, этот город никогда не отдыхает, всегда где-то кишит людьми, даже в воскресенье – особенно в воскресенье.

Когда я был помоложе, воскресенья нагоняли на меня ужас. Дома – само собой, но и потом, даже когда я снимал студию на площади Карно, рядом с вокзалом Перраш. История искусств в университете, культурная ересь, я тогда беспрестанно напивался, с легким сердцем прогуливая все утренние лекции, прогуливая также немало дневных, чтобы сходить в музей или кино. В том 1996 году мне хватало просто пользоваться жизнью, вырвавшись, наконец, из своей деревни, пытаясь перейти от деревенщины к денди, с большим или меньшим успехом – сапоги «Харлей», футболка в обтяжку, джинсы Levi’s 501, выбранные со знанием дела среди тряпья в квартале Сен-Жан. Славная эпоха клубов «техно», где мы танцевали в задымленных подвалах, во чреве которых были в ходу волшебные таблетки, где мы проводили ночи напролет со звездными диджеями, горделивыми и разукрашенными, как матадоры, спускавшимися на середину танцпола в плексигласовых сферах, а моя постель то и дело украшалась девушками в сетчатых колготках. Однако вскоре я убедился, что теряю свое время, с немалой приятностью, конечно, но все же теряю, и на следующий год поступил в парижскую архитектурную школу Ла Виллетт.

Париж стал потрясением – его многочисленные кварталы, эти бьющиеся сердца, нагроможденные друг на друга, словно разноцветные кубы, его волшебные мосты и его свет, столичный Париж, его красота, которую он распускает во все стороны, подобно щупальцам, его неоновые огни, его дно, его звезды и нищета, Париж, такой далекий от моей деревни… У меня было ощущение, что я меряю шагами книгу Генри Миллера. Несмотря на приманки этой новой жизни, я стал примерным учеником, последовал долгий, заполненный работой период, оживленный кудряшками Од Казановы (такое не придумаешь – и на ее месте я бы никогда не вступил в брак, только чтобы сохранить в неприкосновенности это имечко!). Я закончил учебу, расстался с Од, но не с Парижем – никогда, я словно нашел наконец свою родину. Несовершенную родину, вгоняющую в стресс, чрезмерно дорогую, но все же – родину.

В общем, я бродил по центру Лиона, похожий на праздношатающихся зевак, рассеянных под фальшивой феерией муниципальных украшений – после всех застолий устроим себе пищеварительную прогулку по городу! Погода выдалась – будто нарочно ради меня; небо нереальной чистоты синело, как ледниковый снег. Мне было тоскливо, меня подавляла вся эта юность, которая казалась мне чуждой. Твоя кончина, Кора, стала прекрасным доказательством того, что моя юность осталась здесь, – человек, которым я был прежде, остался здесь. Я постарел. Стал зрелым, со всем, что этому сопутствует. Это было так, я это принимал, но в этом городе, который олицетворял собой беззаботность моих девятнадцати лет, у меня сжималось сердце. Я бесцельно топтал мостовые, мои шаги отдавались эхом среди исторических зданий – площадь Белькур, ратуша, Оперный театр. День клонился к закату. Я искал какой-нибудь бар, чтобы выпить пива в ожидании встречи. Было шестнадцать часов с мелочью, мне предстояло убить еще два часа. Я приехал на автобусе, выбора в расписании не было. Я мог бы позвонить Лиз, зайти к ней. Однако – пресловутый инстинктивный выбор, бессознательный, но чреватый последствиями, – я предпочел сделать круг, привести себя в подобающее состояние или попросту воспользоваться отсрочкой. Для одиночки с двумя детьми и работой, отнимающей много времени, передышка – штука малознакомая. К тому же я и вправду был в странном состоянии. Мне казалось нереальным не одно только небо, я вообще чувствовал себя оторванным от мира. Где-то порвалась нить, город вокруг меня словно был театральной декорацией, прохожие – актерами, и даже запахи – газа, пищи, испражнений – были словно сфабрикованы в какой-то лаборатории, а потом рассеяны по ледяным улицам с помощью невидимых распылителей, спрятанных среди деревьев. У меня было впечатление, будто я не чувствую, как иду, а смотрю, как иду, словно меня здесь нет, словно реальность вокруг меня мало-помалу распадается. Застывший в воздухе дурной ветер, зловещий запах предвещали, что «все возможно» – теракт, потоп, внеземное вторжение. Встревоженный этим ощущением, я вошел в паб на улице Сент-Катрин.

Это началось не сразу.

Я занял место на одном из высоких табуретов, обтянутых красной искусственной кожей, и стал смотреть, как мигает ярко-зеленым световая реклама пива «Хейнекен». Барменша обернулась и спросила, чего я желаю, усталым голосом, без выражения. Я ткнул пальцем в сторону светящейся рекламы. Она улыбнулась и взяла стакан. И тут я ее узнал. Собственно, я узнал ее руки. У нее были очень своеобразные руки, необычайно изящные, с хрупкими запястьями и длинными пальцами пианистки, которые оканчивались миндалевидными от природы ногтями. Величественные руки. На внутренней стороне ее запястья было необычное родимое пятно, в виде молнии.

В моей памяти она навсегда осталась «девушкой с теми руками». Разумеется, я начисто забыл ее имя. Она положила картонный кружок на рыжеватое дерево стойки и поставила на него бокал с пивом.

– Мы знакомы, – сказал я ей.

Она озадаченно на меня посмотрела. Я смутно помнил ее лицо и не мог бы сказать, сильно ли оно изменилось. Она была примерно моего возраста, лет тридцать пять, и выглядела на свои годы. Ее глаза, тепло-карие и изменчивые, в которых была разлита покорность судьбе, напомнили мне мои собственные. Кроме ее рук, в ней не было ничего особенного – ни красавица, ни дурнушка, вроде Лиз, если не считать того, что от нее исходила какая-то парадоксальная кротость, неожиданная, разочарованная. Неоновая реклама позади стойки искажала цвета, делая оттенок ее волос неопределимым; в моей юности она была белокурой. Очень белокурой.

– Вот как? Ну, раз вы говорите.

Она отвернулась, чтобы поставить чашки под струю кофеварки, безразличная ко мне, как автомат. Я пытался вспомнить ее имя: напрасный труд. Это была одна из девушек в сетчатых колготках, одна из девушек моих девятнадцати лет. Хоть я и забыл большую часть из них, ее руки врезались в мою память, как татуировка на спине; ее никогда не видишь, разве что делая акробатику перед зеркалом, и, в конце концов, забываешь о ее существовании, пока кто-нибудь тебе о ней не напомнит – а что это у тебя на спине, что бы это значило? У этой женщины в углублении крестца была крошечная звездочка, синяя татуировка, как странное дополнение к молнии на руке.

– У вас сзади, там, где начинаются ягодицы, есть маленькая звездочка. Совсем маленькая, такая маленькая, что нужно дважды всмотреться, чтобы не принять ее за родинку.

Она нахмурилась, поставила чашки с кофе перед тремя старыми арабами, примостившимися рядом со мной.

– Кто ты?

– Натан. Меня зовут Натан. Мы как-то спали вместе… Давно, очень давно.

– Ты меня не слишком сильно выделил, – сказала она с ироничной гримаской, ее губы наискось сдвинулись вправо, словно оттянутые за ниточку.

И тут только до меня дошло, что она красива. По-своему красива. Я понял, что мог в ней найти, даже если в то время путался со всеми, у кого был подходящий зад, и добыча казалась достаточно пьяной, чтобы пойти со мной, не задавая вопросов.

– Ну и как ты?

Я пожал плечами. Она спросила это из вежливости или из вызова, я не слишком понял. Адекватной реакцией было бы ответить что-нибудь вроде: «Со мной все в порядке, я архитектор по интерьерам, живу в Париже, заехал сюда на праздники, а ты, мисс, ты-то сама как?» Но я ответил совсем другое:

– Не знаю. У меня двое детей, их мать умерла. Делаю, что могу.

Я почувствовал, что она бросила взгляд на мои руки, на мой безымянный палец, где все еще блестело кольцо нашей любви. Ее собственные руки были совершенно девственны.

– Натан, говоришь…

Она пристально посмотрела на меня, нахмурившись. Ее брови были такими светлыми, что едва существовали. Уже какое-то время два типа в зале махали ей руками, а один даже вопил, мол, ему «то же самое». Она показала ему средний палец вместо ответа, что я нашел, как ни странно, довольно милым.

– Натан. Factory… Ты жил возле вокзала Перраш. Несуразная студия с длинным коридором.

– Точно.

– И ты уже не помнишь, как меня зовут, верно?

Она сказала это без всякой агрессивности, всего лишь с лишенной иллюзий беззлобной полуулыбкой. Я промолчал.

– Клер. Меня зовут Клер. Это так заурядно, что я не могу тебя винить.

Клер. Ну, конечно же, Клер[12]. «Светлорукая». Я написал рассказ с таким названием; я много писал в то время.

– Ну что ж, рад снова тебя видеть, Клер.

Двое парней за столиком в глубине зала продолжали махать руками, привлекая ее внимание. Она вздохнула и стала их обслуживать. Я смотрел, как проворно двигались ее длинные пальцы, хватали бутылки за горлышко, открывали морозилку, кололи лед. Это глупо, Кора, прости, но я подумал о чем-то вроде судьбы. Почему я выбрал именно этот бар, а не какой-нибудь другой? Почему забыл всех прочих девиц, кроме этой, «светлорукой»? И почему наткнулся на нее в тот самый день, когда должно снова появиться мое глубоко запрятанное прошлое, которое из-за возвращения Тома Батая вылезает из-под земли, словно рука зомби в фильме ужасов? Все возможно… Вошла компания молодежи, заняла самый большой стол, шумный смех, громкие разговоры, разноцветные шмотки. Клер засуетилась, а я стал пить свое пиво. Долго обхватывал ладонями бокал, чтобы остудить их; было холодно, даже в пабе, но я чувствовал, что горю. И безотчетно сугроб в моих внутренностях начал таять, создавая странные завихрения по краям живота. За столом молодежи тучный парень в криво надетой бейсболке что-то говорил на ухо брюнетке в майке с изображением группы Strokes, с волосами неестественной прямизны, а девица время от времени хихикала. Мне становилось все хуже и хуже. Сердце колотилось слишком быстро, я обливался холодным потом и с трудом дышал. Чувство отрыва от действительности было лишь предвестником. Я уже знал, что со мной такое – приступ паники. После твоей кончины они у меня случались часто, и врач прописал мне «Ксанакс» в больших дозах. В некоторые дни я не мог даже передвигаться по городу. Мне приходилось сходить с автобуса (на метро я совсем перестал ездить, было слишком трудно быстро оттуда выбраться), из-за комка страха под солнечным сплетением ноги размякали, по рукам бегали мурашки, словно в жилах закипала кровь. Мое тело переставало меня слушаться, мне срочно надо было выйти, воздуху, воздуху, воздуху. Уже несколько лет со мной не было ничего подобного. Я не знал, случился ли этот приступ из-за Клер, из-за встречи с отцом, из-за моей ностальгии или событий в доме – наверное, все вместе дошло до точки плавления.

Я вышел из бара как можно скорее, движимый тем же смятением, которое раньше вынуждало меня выскакивать из автобуса. Оказавшись снаружи, я попробовал брюшное дыхание, как меня учил мой психиатр. Это пройдет, это всегда проходит, ты это сам знаешь, вспомни, это всегда проходит. Но улица Сент-Катрин сама по себе была способна нагнать клаустрофобию. Узкая, с высокими обшарпанными домами, с анфиладой ирландских баров и крикливыми вывесками – каменное ущелье, прибежище мелкой шпаны, дилеров или просто драчливых мальчишек, готовых выплюнуть свою ярость в лицо первому встречному. Спускался вечер. Опять потемнело, на циклонном небе появилось нагромождение черных туч. За каких-то полчаса все изменилось; это был уже другой мир, другая страна. Я едва дышал, тонул стоя, втягивая в себя тонкую струйку испорченного воздуха словно через соломинку. Мне хотелось убежать, но я не расплатился за пиво. Я из породы людей, порядочных до мозга костей. Сама мысль что-то украсть мне нестерпима, наверняка из-за дурного воспоминания детства, когда моя мать уронила нечаянно пару гимнастических тапочек на колесо своей тележки. На выходе из универмага, когда мы уже шли к машине, нас сцапал охранник и, обзывая мать воровкой, буквально потащил по коридорам магазина в кабинет директора. Я был в слезах и ничего не понимал, мертвенно-бледная мама пыталась объяснить, что это всего лишь недоразумение, что, видимо, тележка случайно зацепила эти тапочки, которые к тому же по размеру никому из нас не подходили. Этот пустячный случай сильно на меня подействовал, потому что я впервые видел свою мать униженной, и уже тогда, лет примерно в шесть, вдруг понял, что такое несправедливость. Если бы, став взрослее, я встретил этого охранника, тупого идиота, я бы ему морду разбил. В общем, мне непременно надо было заплатить за пиво, но никак не удавалось успокоиться – Вселенная словно потеряла равновесие, лавиной накатило отчаяние, головокружительное ощущение пропасти, страх не заплатить за свое пиво и страх, что страх усилится еще больше, если я вернусь в бар… Еще минута, и из-за блуждающего нерва со мной случился бы припадок, но тут Клер вышла покурить.

– А, ты здесь? – сказала она, чиркая своей зажигалкой и пытаясь удержать колеблющееся желтое пламя в своей горсти. – Я уж было подумала, что ты свинтил.

Она уже не была обрубком женщины, торчащим за стойкой, тут она предстала передо мной целиком – белокурое каре, узкие джинсики, девичьи лакированные туфли-лодочки без каблуков, белизна голых лодыжек, таких же хрупких, как и запястья.

– Нет, извини, мне надо было всего лишь глотнуть воздуху, я сейчас…

Я начал рыться в карманах, пытаясь найти деньги, но слишком дрожал, нервно теребя молнию внутреннего кармана. Должно быть, я показался ей до такой степени жалким, что она положила руку на мое плечо – свою великолепную бледную руку на черный рукав моей парки.

– Знаешь что, Натан? Это за мой счет.

– Нет, совершенно незачем, я…

– Брось. Я тебя угощаю. В любом случае я уже закрыла недостачу в кассе.

– Тогда я твой должник. Я еще буду здесь завтра, может, вместе пообедаем? Если хочешь, конечно… Ты не работаешь?

– Зачем?

– Ну, не знаю… Поговорить?.. Поговорить о прошлом, узнать, что нового…

Она пристально на меня посмотрела, и я понял тогда, как обломала ее жизнь, сколько мужчин ее обидели, в том числе и я, быть может; в ее глубоком карем взгляде стояла монументальная печаль, смешанная с неумолимой твердостью – Клер была стеной, стала стеной, баррикадой. В моей памяти она была свежей, забавной и полной надежд. Вспомнились некоторые подробности той единственной ночи, которую мы провели вместе. Она изучала изобразительное искусство и показала мне блокнот со своими набросками, который был у нее в сумочке, – серия странных чудищ тушью. Я тоже рисовал и счел ее работы поразительными.

– Мне жаль, – сказал я, сам не зная почему.

– Мне тоже, – сказала она. – Жаль.

Она улыбнулась мне фарфоровой улыбкой. Потушила едва начатую сигарету. Повернулась и исчезла в баре. Из-за своих лодочек она шла словно танцуя. Я сильно зажмурился, потом снова открыл глаза; приступ паники прошел. Я чувствовал, как во мне рождается проблеск разочарования. Клер только что сказала мне «нет», и хотя я еще не совсем это осмыслил, однако впервые после твоей смерти, Кора, предпочел бы «да».

И я направился к месту встречи, опустив голову, но вполне сознавая реальность.

Грас Мари Батай,

14 июля 1981 года, гостиная,

01.50 на больших часах

Мы заскочили на деревенские танцульки, посмотреть на фейерверк над церковью. Там было еще музыкальное выступление, Фредерик Фаржо играл на аккордеоне – какой на нем был костюм, Тома, какой костюм, из розового бархата, совершенно невероятный! Мы смеялись, так смеялись, пили, танцевали, под бумажными трехцветными фонариками, я благодарила небо, благодарила жизнь, благодарила Францию – мне тебя вернули! Я сжимала тебя так сильно, цеплялась за твои плечи, руки, ты со мной вальсировал, подбрасывал, я закрывала глаза, и мне опять было двадцать лет, я только что повстречала тебя на выходе с пляжа, на мне еще было то канареечно-желтое платье, у которого юбка крутилась, как это обожает Лиз. Мы говорили с людьми, с соседями, с Эдуаром, с Шапелями, с Эстель Фаржо, с Пиньоном и другими, мне начхать было на их болтовню, но время от времени ты обнимал меня за талию, я уже так давно не видела от тебя ничего подобного, этих естественных и беспричинных проявлений нежности…

И этим вечером я подумала: «Какой дурой, ну какой дурой набитой я была! Так портить себе кровь из-за какой-то соплячки!»

Быть может, мы наконец превозмогли траур. Может, девчонка, в сущности, нам помогла. Ее избыток жизни заставил жизнь вернуться. Желание, которое ты мог испытывать к ней, стало первым шагом, хорошим шагом, к восстановлению барахлившего механизма. Это странно: я больше не испытываю гнева. Ни к ней, ни к тебе… Ни к себе.

Эту злость по отношению к себе самой олицетворял носорог, сидевший у меня на груди – жесткая серая шкура, клыки, рога, рогоносец, одним словом.

Разумеется, я бы хотела, чтобы она никогда не возвращалась, но не надо преувеличивать. Это ерунда, я теперь думаю о другом. Мне теперь удается смотреть на Кристину как на лекарство, нестерпимо горькое лекарство, от которого тошно так, что хочется сдохнуть, но в итоге оно идет вам на пользу, излечивает вас и спасает. Может, ее гипотетические снадобья были любовным зельем с замедленным действием?.. Может, история ее отца, эта история о бесконечной верности, и дала ей веру в Любовь?

Тогда, вместо того чтобы красть нашу любовь, она нам ее вернула.

В прелести этой летней ночи я так остро все чувствую – запах скошенной травы в воздухе, великолепными охапками. Дуновение ветерка через открытое окно – и эта звездная чернота, которая словно футляр укрывает нас от мира.

Ты улыбаешься во сне.

Настоящая, легкая улыбка марширует по твоему лицу, как мажоретка на параде, детская улыбка, которую я так давно не видела, забытая после смерти Орельена.

Ты тоже помолодел; чудеса секса, дармовой лифтинг.

В этот раз я не ревную. Не ревную к твоим снам.

Послезавтра мы едем в Барселону.

Что мы там будем делать – третьего ребенка?.. Будем ли мы готовы? Я чувствую себя готовой. Готова снова забеременеть – ради высшей цели. Дети так быстро растут… Я не воспользовалась Натаном. Не сумела воспользоваться. Забыла, что такое безмятежность. Некоторые чувства, уходя, становятся мифами. От них не остается ни следа, ничего осязаемого, какого-нибудь физического ощущения, и в конце концов начинаешь думать, что это всего лишь слова, бесполезные творения языка, нематериальные, ничего не значащие, не имеющие за собой того, что должны означать.

Некоторые чувства существуют только в настоящем. Но как только они появляются, вместе с ними появляется все.

Безмятежность… Так трудно ее добиться, так трудно сохранить.

Но капитан вернул себе власть, Тома.

Безмятежность заставит снова появиться ту, кто я есть, ту, кого ты любил, ту, кого любишь.

Поскольку ты сам это сказал, сегодня ночью. «Я тебя люблю».

Ты это сказал.

Да, любовь – это как прогноз погоды. Беспрестанно ошибаешься.

* * *

Лиз уже сидела в кафе и комкала бумажную салфетку. Перед ней – бокал белого вина.

Тома Батай опоздал на двадцать девять лет, но мы с сестрой опять пришли раньше времени. Я уселся напротив нее. Тотчас же подскочил официант, наряженный «Поющей сорокой»[13].

– То же самое, пожалуйста.

Он исчез, проявив неожиданное усердие.

– Ты вообще-то что пьешь?

Она пожала плечами:

– Вино меня не интересует. Для меня главное – пить.

Мы с Лиз какое-то время смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Оба опасались этой встречи, не зная, чего от нее ожидать, и испытывали неловкость, оказавшись с глазу на глаз, что бывало редко. Большое зеркало в золоченой раме отражало по большей части помятые лица, усталые тела, тяжелые занавеси. Я чувствовал, как внутри меня снова рождается страх из-за этих ролей, которые нам предстояло сыграть – фальшивые детские образы, дочь, сын, сцена маленького театра в театре побольше. Чтобы отвлечься от беспокойства, я достал из кармана половинку полароидного снимка и положил на стол. Лиз взяла ее, бросила взгляд.

– И что? Куда ты клонишь с этим старьем?

– Девушка… которую не видно… Кто это может быть?

– Кристина, – сказала она, пожав плечами, словно это была сама очевидность.

Она отпила глоток шардоне, прибыло и мое, официант поставил его на салфетку из белого крепона – свою Лиз истрепала до того, что она распадалась на части.

– Не помнишь?

Я покачал головой.

– Она была у нас прислугой. Ты и вправду был слишком маленький… Прожила в доме около года, после того как мама вернулась на работу в больницу, в «Гранж-Бланш». А потом в один прекрасный день ушла, и мы о ней больше не слышали.

Я помнил Элоди, девушку-подростка из деревни, дочку соседа, немного простоватую, но очаровательную, которая возилась с нами лет пять, пока не вышла замуж и уехала на юг к своему мужу. Помнил Маризу, мне тогда было лет десять, краснощекую португалку с круглыми, как дубовые стволы, бедрами. Но имя Кристина мне ничего не говорило.

– Ты ее обожал. Рисовал ее все время. Ты уже тогда очень хорошо рисовал. Даже слишком хорошо, это был просто конец всему – малявка, а рисует как взрослый… Вроде ученой обезьяны… Только без обид, ладно?

– С тобой я уже привык.

Лиз улыбнулась и щелкнула меня по носу.

– Она была похожа на ту картину, знаешь, «Девушка с жемчужной сережкой». Ладно, тебе было всего четыре года. Это нормально, что ты ее забыл.

– А ты ее любила?

Лиз почесала в затылке. Ее рыжие волосы были заплетены в косички и собраны в узел – необычная прическа, которая ее молодила. В остальном же она была одета как обычно, когда хотела быть элегантной – классические Levi’s, блузка с цветочными мотивами и черный блейзер. Никаких странных платьев из красного шелка; это была все та же Лиз, жеребенок, эталон породы.

– Вначале, думаю, да. Она была такая красивая, словно из книжки с картинками. Из Восточной Европы, говорила со смешным акцентом. Но потом я почувствовала, что мама ее не любит.

– И ты перешла на мамину сторону.

Лиз отпила глоток вина, явно чтобы не замечать мою шпильку. Моя сестра всегда принимала сторону матери; их единственным разногласием был дом, который она считала слишком большим и утомительным для содержания. Этот дом, стоивший целое состояние, хоть и небольшое, Лиз уже давным-давно уговаривала ее продать, но безуспешно. Деньги у моей сестры всегда были проблемой, если не сказать наваждением.

– Спрячь свою фотку, – сказала она внезапно, толкнув ко мне снимок по столу.

Я убрал его в карман и обернулся. Мое сердце заколотилось быстрее. Какой-то человек только что вошел в двустворчатую дверь; я его не узнал, но Лиз сразу поняла, кто это. Она подняла руку и помахала ему. Тот стал приближаться к нашему столику в приглушенной атмосфере кафе. Мне показалось, что Вселенная замедлила ход. Гул голосов тоже стих, словно у меня в ушах вдруг оказались затычки. Когда он подошел к нам, Лиз встала, как ученица или как обвиняемая в суде. Но не я. Не могу толком определить, что я испытывал, но только не желание встать и достойным образом приветствовать этого человека, который нас бросил.

– Лиз, – пробормотал он, и его голос, этот хваленый низкий и неестественный голос, снова полоснул по моему раннему детству словно кремнем – собственно, эта рана так и не затянулась.

Моя сестра не ответила. Тома явно не знал, что делать, и в конце концов наклонился к ней, чтобы поцеловать; этот поцелуй показался мне похабным. Дрожь, пробежавшая по спине сестры, дала мне понять, что ее он тоже покоробил. Тома повернулся ко мне; я по-прежнему сидел, он нависал надо мной всем своим высоким ростом, как в моих воспоминаниях; множество прошедших лет лучились из-за его спины горячим светом камина.

– Нат.

Он протянул мне руку, которую я не пожал. Не нарочно, это не было провокацией; просто не смог себя заставить. Мое тело отказывалось подчиниться, сделать этот жест. Рука моего отца – поскольку это был именно он, мой отец, – вяло упала вдоль толстого твида его пальто. Лиз снова села. Он тоже, заняв место слева.

Итак, мы сидели тут все втроем, в воскресенье, 26 декабря, три обломка разбитой семьи, словно фаянсовые собачки на каминной полке, оценивая друг друга, присматриваясь, и в наших головах проносились чередой все эти мысли, звуки, голоса, образы, внутренняя какофония. Я чувствовал, что отвердеваю, словно схватывающаяся штукатурка. А сестра будто снова стала одиннадцатилетней девочкой, покинутой своим отцом, этим отцом, которому – Лиз всегда это говорила, всем, кроме нашей матери, – она посвятила безупречный культ.

– Вы выросли, – тихо сказал он наконец.

А ты как думал, придурок?

Подошел официант, и Тома в свой черед сказал:

– То же самое, пожалуйста.

Отец, сын, эхо. У нас сегодня похожие голоса; сестра заметила мне это позже. А мне не удавалось сказать что бы то ни было. «Тыкать» ему не хотелось, но обращаться к нему на «вы» было бы еще более странно. Так что я вообще ничего не говорил, предоставив вести беседу Лиз, языкастой Лиз, которая вдруг превратилась в испуганную девчушку.

– Ну… как… В общем… как поживаешь?

– Поживаю, Лиз. Поживаю, спасибо. А ты? Чем занимаешься? Кем ты стала, кроме как красивой молодой женщиной?

Она покраснела, опустила глаза, опять стала рвать бумажную салфетку, в совсем мелкие кусочки.

– У меня все нормально. Работаю в «Галерее Лафайет». Знаешь, напротив вокзала Пар-Дьё?

Тома кивнул; его густая, седеющая шевелюра с цинковым блеском слегка качнулась. Мне вдруг пришла в голову глупость, совершеннейшая ерунда, – я подумал, что никогда не облысею, поскольку склонность к плешивости чаще всего передается по наследству. Он все еще был красив, худощав, почти худой. Ему было около семидесяти, он и не казался моложе; ну да, он все еще был красив: гладкое, подвижное лицо, оживленное напряженным взглядом, глаза карие, с зелеными крапинами – эти глаза были похожи на наши, Колена и мои собственные. Хотя мне было довольно трудно его узнать. Я его видел лишь на нескольких уцелевших, неудачных фотографиях в альбомах с заскорузлыми уголками. Мог бы встретить его на улице и не обернуться.

– Тебе там нравится? Устаешь, наверное, я знаю торговлю.

– У меня там полно бесплатных духов!

Лиз прикусила губу, сообразив, что сейчас ляпнула; это вырвалось у нее само собой, она не смогла себе помешать. У нее стал еще более ребяческий вид, будто она заявила: «А в кондитерской у меня полно дармовых ирисок!» Но Тома улыбнулся, совершенно искренне; это его явно позабавило.

– Неплохо! Впрочем, ты довольно приятно пахнешь.

На этот раз она стала пунцовой; облачко мелких красных пятнышек высыпало в вырезе ее блузки. Он посмотрел на нее мгновение, потом бросил:

– Просто поразительно, до чего ты похожа на свою мать.

Его тон был нейтральным, без эмоций. Хотя речь шла, вероятно, о комплименте, Лиз это задело; она смотрела на ножку своего бокала, словно там показывали захватывающий фильм.

Тут Тома повернулся ко мне.

– Натан… Ты, наверное, меня уже и не помнишь, после стольких-то лет.

Дурак. Дурак. Дурак. Я решил, что он потрясающе самоуверен.

– Я знал тебя целых четыре года. Как и свою жену. Время – штука весьма относительная. Некоторые годы засчитываются больше других.

Ему принесли вино. Он смотрел на него, не касаясь, засунув ладони меж колен, облаченных в темно-синий вельвет. Официант поставил на стол плошку с черными оливками и стопку маленьких салфеток. Я был ему благодарен – Лиз теперь окружало конфетти. Она тотчас же сцапала одну из них, собираясь подвергнуть той же участи, что и предыдущую.

– Рад, что ты женился.

– Я вдовец.

Рука Тома внезапно засуетилась – это у него-то, казавшегося таким невозмутимым, – высвободилась и схватила бокал. Он приподнял его, посмотрел на вино, понюхал. Нюхал неестественно долго, словно отключился, забыл обо всем. Я бросил взгляд на сестру; она смотрела в окно, тоже с отсутствующим видом, вцепившись скрюченными пальцами в свою салфетку. Мы как эта салфетка, – подумал я, – оба разорваны, она – печалью, я – гневом.

– Я очень сожалею, – пробормотал он, наконец.

– Не так, как я. Но что касается меня, то я хороший отец. Если хочешь знать, у тебя двое внуков.

Я стал слишком агрессивным, и Лиз вернулась к нам, чтобы бросить на меня черный взгляд, как бы говоря: «Пожалуйста, Натан, не делай этого, не порть все».

– Правда? Мальчики, девочки?

– И то и другое. Двуяйцевые близнецы.

Тома побледнел. Цвет его лица стал под стать вину, почти белым.

– Солин и Колен, – встряла Лиз, словно желая вновь взять поводья беседы в свои руки, снова обрести существование. – Им шесть лет. Ну, почти, исполнится через несколько недель. Они просто классные. Очень смешные.

– Я рад, – пророкотал наш отец. – В самом деле рад, что история не повторилась.

– Какая история? – спросил я, нахмурившись.

Он побледнел еще больше и выпил свой бокал одним духом.

– А ты, Лиз? У тебя нет обручального кольца, но, может быть, есть друг?

– Мне не слишком везет с мужчинами.

– Так что там за история?

Тома озирался, словно хотел улизнуть. Что касается моей сестры, то ее глаза стали стальными, словно у нее украли ее место, ее время, ее слово. Кафе «Негоциант»… Что за ирония! Мы не были ни фабрикантами шелка, ни торговцами драгоценными камнями, но торговля только что началась.

– Ничего, Натан, ничего. Я ошибся.

Но он не мог так просто отделаться и знал это. Лиз душу продала бы за сигарету, я был в этом уверен, потому что мне и самому хотелось курить, даже после стольких лет воздержания. Молчание. Молчание, перегруженное отрицанием, липким, вроде того, что последовало за известием о его возвращении, там, в доме.

– Я думал, ты уже знаешь… Думал, ты в курсе.

– Да в курсе чего, черт подери? Зачем ты здесь, если не для того, чтобы отвечать на вопросы?

Я чувствовал, как меня охватывает гнев. Мне хотелось ударить его, вернуть ему огромную оплеуху, которая причинила бы ему такую же боль, как и нам – его исчезновение. Он это почувствовал, потому что после краткого попятного движения решился говорить. И спокойным голосом, ровным тоном объявил мне то, что подвергло сомнению само мое представление о себе.

– У тебя должен был быть брат. Тоже двуяйцевый близнец, но мальчик. Знаешь, он умер задолго до родов. Твой брат никогда по-настоящему не существовал. Но поскольку у тебя самого близнецы, я подумал, что твоя мать сказала тебе.

В моей голове вспыхнула яркая белая молния, озарение. Я не должен был оставаться один. Это чувство, это пресловутое чувство потери и заброшенности внезапно обрело смысл. Глубоко одинокий, но за кем всегда наблюдают. Я был не один. Мы должны были быть вдвоем. И ты оказалась права, Кора: если ты забеременела двойней, то по моей вине, отчасти, по крайней мере. Трудно описать, что я почувствовал; мне вдруг стало не хватать слов, таких слабых. Но, думаю, все же возобладало облегчение. Я пережил нечто невыразимое, и это нечто только что было названо.

– Прости, Натан. Я думал, ты знал.

– Нет, не знал. Ты поэтому и ушел? Из-за этого мертвого ребенка у вас все и пошло прахом?

– Да, у нас все пошло прахом. Ваша мать после этого изменилась. Стала какой-то странной, беспокойной. Даже злой. Нам никак не удавалось поговорить о нем… об Орельене.

Орельен. Орельен и Натан. Натан и Орельен.

Взгляд Лиз порхал то с него на меня, то с меня на него, словно сбитый с толку мотылек; она вдруг осталась одна, перед ней сидели отец и брат, забывшие о ней посторонние люди. Ее лицо стало откровенно жестким; жеребец-эталон вернулся. И тут я подумал: а не знала ли она? Не знала ли все это время? В конце концов, ей тогда было около семи лет. Но ее реакция навела на мысль о противоположном.

– И вы не смогли преодолеть это? – бросила она, став агрессивной в свой черед. – Ты потерял ребенка и поэтому решил бросить двух других? По-твоему, это логично? Скажи, тебе это кажется логичным поступком?

Он покачал головой, опустил глаза. Старик, – подумал я. – Ты всего лишь жалкий старик, Тома Батай. Он отпил глоток; вино слезилось по изгибам бокала, его рука дрожала.

– Я ушел не из-за Орельена. Не только. Во всяком случае, не из-за вас. Наоборот, оставить вас было труднее всего… Я ушел, потому что должен был уйти. Потому что для меня не было другого выхода.

– Из-за чего тогда? – спросила Лиз, осушив одним духом свой бокал в каком-то алкоголическом озлоблении. – По какой такой «высшей» причине можно бросить своих детей?

Взгляд Тома застыл. Его безупречно выбритый подбородок задрожал, словно его обвинили в преступлении, которого он не совершал.

– Я вас не бросил. Посылал деньги вашей матери. Каждый месяц, до вашего совершеннолетия. Помогал ей…

– Ну да. Переводы на ее счет, так, чтобы не узнать, где ты был!

– Деньги ничего не решают. Если, дожив до своих лет, ты этого не понял, это и впрямь серьезно.

– Я знаю… Знаю… – Тома пристыженно покивал головой, напомнив мне пластиковых сенбернаров у заднего стекла машин. – Собственно, – сказал он тихо, – чтобы объяснить вам, почему я ушел, я должен объяснить, зачем вернулся.

Вопрос с большой буквы. Мы это поняли. Лиз окликнула «поющую сороку» и заказала бутылку вина; бокалами нам, разумеется, уже было бы мало.

Грас Мари Батай

(то, что от нее осталось), 21 июля 1981 года, спальня,

01.02 на радиобудильнике

Мне нечего сказать о Барселоне, мы туда не поехали: профессиональная необходимость. Никакого самолета в Испанию, ты в Шанхае – «новое отделение, форс-мажорный случай». На нашу годовщину ты говоришь о скороварках с чертовыми ограничителями.

А я? Разве я не форс-мажорный случай?

Очевидно, нет.

Эти бесконечные «скоро»; моя жизнь уже не имеет смысла.

Я закрываю глаза, мысленно воссоздаю ночную Барселону, увиденную с самолета. У меня есть опыт. Я сидела возле иллюминатора и долго прижималась носом к стеклу, изумленная тем, что проплывало внизу, огнями этого города, такого прямолинейного, который с высоты казался микропроцессором. Огромные черные прямоугольники, разделенные световыми линиями, геометрические формы, невероятная и величественная топография, в которой тонул мой взгляд, оранжевое головокружение. Я пыталась угадать назначение некоторых источников света. Сад? Бассейн? Улица? Окружная дорога? Дом, здание, билдинг? Все эти методичные малые пожары казались мне такими же непонятными, как интегральные микросхемы. По мере того как город удалялся и мы набирали высоту, за стеклом иллюминатора становилось все чернее и чернее; вскоре осталась одна только чернота. Ты, сидя рядом со мной, заказал себе виски, я даже не поняла.

Так я себя и чувствую. Как ночная Барселона, увиденная с самолета. Словно моя жизнь постепенно остается у меня за спиной, становится все более неразличимой; убийственная улыбка, приставшая к лицу.

Дети возвращаются из лагеря только в следующую пятницу. Ты – в следующий понедельник. Девчонка – через несколько дней. Я чувствую себя обкраденной. Опустошенной, ограбленной.

Зажигаю все лампы, но темнота медлит уходить. Впервые дом меня пугает. Все трещит, лопается, громом гремит меж стен. Я растрескиваюсь изнутри. Гнусь, ломаюсь.

Я пороховая бочка, не знающая, когда может взорваться.

Через несколько дней принц Чарльз женится на леди Диане. Чужое счастье мне отвратительно, я не включаю телевизор. Остаюсь в тишине, большую часть времени лежа – сон, чудесная бездна! Больше незачем понимать, искать, копаться во всем, ворошить комья грязи. Не быть здесь. Остановившаяся. Обезглавленная.

В моей голове вертится песня, короткая песенка, в которой поется: «Коли не будет меня – не будет тебя, и горе уйдет в никуда».

Я глотаю таблетки, одну за другой, как наши дети разноцветные конфеты, которые носят, словно бусы, на своих гладких шейках.

Коли не будет меня, не будет, не будет…

Я опустошила больничную аптеку.

* * *

Лиз попробовала вино, кивнула официанту, потом уставилась на нашего отца.

– Ты умираешь?

– Нет. Умирает только моя память.

– То есть?

– У меня недавно определили болезнь Альцгеймера. Скоро я вас забуду. И ее тоже забуду.

– Маму?

– Вашу мать? Да, верно. Я все забуду, а потом и в самом деле умру. Но я говорю не о ней, Лиззи. Я говорю о Кристине.

Моя сестра дернулась при этом имени – «Лиззи». Наверняка отец был единственным, кто звал ее так. Я же со своей стороны дернулся из-за «Кристины». Опять эта – тина, опять и опять. Похоже, эта девица разрушила нашу жизнь, а от нее самой во мне не осталось совершенно ничего.

– Вы ее помните?

Лиз кивнула, я смотрел на вино в своем бокале. Моя правая нога под столом начала неудержимо дрожать.

– Ты был слишком маленький, Натан. Но ты-то, Лиз! Твои волосы… Зачем ты сделала это со своими волосами?

– Несколько лет назад мне захотелось изменить внешность. Ты не увиливай.

Наш отец как-то осел на своем стуле, неуловимо ссутулился, показался более изможденным. Он потер себе висок и состроил машинальную, кривую улыбку.

– Я здесь… как в паломничестве. Ради вас, ради нее. Мой уход связан с ее уходом, и прежде чем все забыть, я должен был вас увидеть. Объяснить вам, почему я исчез, прежде чем исчезну по-настоящему. Похоже, что этот Альцгеймер похож на слоеное мороженое. Память тает слоями… Воспоминания распадаются слой за слоем, сначала совсем недавние, потом более старые… Произошедшее тридцать лет назад для меня живее того, что произошло вчера. В этом-то и проблема… Мне хотелось бы, чтобы кто-нибудь помнил о ней, потому что скоро я уже совсем ничего не смогу вспомнить.

– Я ни слова не понимаю из того, что ты тут несешь, – бросил я, задетый тем, что он вернулся не ради нас, а ради чего-то другого.

На самом деле я начинал понимать. Воспоминание вибрировало во мне как струна – но я не был готов услышать звук, который она издаст.

– Я был влюблен. Я влюбился в нее, безумно влюбился. Ваша мать была женщиной, с которой я жил, но Кристина была женщиной моей судьбы.

Мне показалось, что сестра сейчас поперхнется.

– Женщина твоей судьбы? Да она же была почти подросток!

– Знаю. Я тут ничего не могу поделать. То, что произошло между нами, это как природная катастрофа. Как… как… – Он подыскивал слово, но не находил. На его лице появилась легкая паника; он выпил глоток вина, мы ждали в молчании. – Как землетрясение! У нас с Кристиной было как землетрясение. Это жестоко, простите вы меня или нет – не имеет значения. Мне больно в этом признаться, но я ни о чем не жалею. Я испоганил вашу жизнь, жизнь вашей матери… Я этим не горжусь, наоборот. Уже в то время я смотрел на себя в зеркало и спрашивал себя: «И кто ты после этого? Кто ты такой, чтобы так поступать?» Справедливо или нет, но я всегда считал себя неплохим человеком, у меня были свои принципы, ценности… Обман все это. Я ненавидел себя, но ничего не мог поделать. Ничто не заставило бы меня поступить иначе, какой бы ни была цена. Я мог бы вам солгать, но я должен сказать правду: у меня нет никаких сожалений. Если бы пришлось сделать это снова, я бы опять поступил так же.

Его глаза покраснели, словно он собирался заплакать. Я искал эту девчонку в глубинах своей памяти; и тогда мне явился образ из моего сна – великолепная девушка с бритой головой. Этот образ был словно попаданием пули в мой череп, осколками взрыва.

– Знаете, я боролся… месяцами боролся. Кристина тоже боролась, но это сражение было проиграно заранее. Не знаю, довелось ли вам встретить такую любовь. Я вам желаю этого, правда. Без этого жизнь ничего не стоит. Глупо… Я знаю, что говорю, как старый дурак. Я старый дурак, и у вас есть все причины меня ненавидеть. В любом случае – слишком поздно. Скоро я совсем не смогу говорить, буду забываться где угодно, как старый умирающий пес. Так что вы будете отомщены… Это всего лишь вопрос времени.

Тома порылся в кармане пальто, достал оттуда какое-то письмо. Он так долго не выпускал его из рук, что мы даже взревновали. Пожелтевшие края бумаги свидетельствовали о минувшей эпохе.

– У нас был тайник. У нас с ней был тайник… В чердачной комнате, под круглым окошком есть – или был в то время – плохо закрепленный камень. Его было легко вынуть, потом вставить обратно. Кристина обнаружила его однажды, делая уборку. Ты права, Лиз. В некотором роде она была еще ребенком… И, как ребенок, решила, что это занятно. Начала прятать там всякие пустяки, один из своих браслетов, фото родителей, письма от матери… Она скучала по своей стране. Называла этот тайник «секретиком». Когда наша связь началась, тем летом восемьдесят первого, мы стали оставлять в этом тайнике всякую всячину, символы, записочки, иногда цветок и прочие глупости. Как вам сказать… С ней я и сам молодел. Чувствовал себя счастливым, красивым, свободным, беззаботным. После твоего рождения, Натан, с Грас и в самом деле стало нелегко. Я ведь хотел уйти еще до Кристины. Но был трусом, духу не хватило. И к тому же были вы, я вас любил, верите вы мне или нет, но я вас любил… Незадолго до Рождества, в том же году, я был в поездке. Вы, наверное, помните, я много разъезжал. А когда вернулся, Кристины в доме не было. Исчезла. Все ее вещи исчезли. Это было так внезапно, так неожиданно! Грас мне просто сказала, что она решила уехать, не уточняя ни куда, ни почему. Я сначала подумал, что с ней что-то случилось… но в нашем тайнике, в том тайнике, о котором только мы знали, оказалось письмо. Тогда я понял, что это правда. Она уехала, оставила меня. Может, решила вернуться на родину из-за событий, которые творились тогда в Польше… Но после ее ухода я уже не знал, как жить дальше. – Он сделал паузу, словно пытаясь найти формулу, лучше выражавшую его боль – но мне было плевать на его боль. – Да, – пророкотал он, – именно так. Я потерял инструкцию к жизни.

Сказав это, наш отец положил письмо на стол. Ни Лиз, ни я не осмеливались к нему притронуться, парализованные, потерявшие дар речи, – оказывается, наши жизни были посланы к черту ради какой-то Лолиты… Гумберт Гумберт, никудышный отец! Нелепый! Постыдный и нелепый! Я клокотал от ярости; моя нога под столом дрожала так сильно, что я вцепился в бедро обеими руками, чтобы ее сдержать. Через какое-то время моя сестра взяла конверт. Осторожно его открыла, вынула сложенный вчетверо листок бумаги. Молча прочитала; подняла глаза, посмотрела на Тома, потом на меня. Серые глаза опять уткнулись в письмо, отпечатанное на грубой, шероховатой бумаге, напомнившей мне льняные простыни моей постели, там, в доме.

Наконец она зачитала письмо вслух, чужим, надломленным голосом:

Тома,

Я не могу больше делать то, что мы делаем, потому что это плохо. Грас думает, что я колдунья, но ты ведь знаешь, что это неправда. Я хорошая.

Мне невыносимо это продолжать. Мой отец был бы несчастен от того, что я делаю.

Я предаю своих мертвых.

Я ухожу. Мне грустно покидать детей, но я должна вернуться в свою страну. Оставить вас в покое.

Ты любишь свою семью больше, чем меня.

Ты увидишь, что я говорю.

Семья – это самая прекрасная и главная вещь на свете.

Я должна вернуться к своей. Основать свою когда-нибудь, быть может.

Ты слишком старый для меня. Ты и я – мы знали, что это невозможно.

Не беспокойся, у меня все хорошо, я делаю хорошее дело для всех нас, важное.

Не пытайся меня разыскать. Умоляю, позволь мне уйти с легким сердцем.

Спасибо тебе за счастье.

Кристина

Грас Мари Батай,

16 августа 1981 года, «Руаяль», пластиковый стол,

15.34 на часах закусочной

Я все думаю об этой заметке, промелькнувшей два месяца назад. Газеты опубликовали ее под заголовком: «Иссей Сагава, признания японца-людоеда». Этот человек, японец, убил одну из своих подружек, голландскую студентку, расчленил, положил большую часть тела в два чемодана и выбросил в Булонском лесу, правда, оставив несколько лучших кусков в холодильнике. И наконец сожрал ее мясо. А в качестве объяснения заявил, что всегда мечтал полакомиться девушкой.

Немного поодаль я вижу вас на пляже. Ты бежишь за мячом, девчонка за тобой, дети за ней. Вы похожи на рекламу «Средиземноморского клуба». Но ты, Тома, напоминаешь мне того мужчину, японца-людоеда.

Я – глыба гнева.

Моя кровь – магма, мое дыхание – сера, мое чрево – жерло вулкана. Пороховая бочка взрывается, я извергаюсь.

Я бы хотела только, чтобы это чувство исчезло.

Этой ночью я сбежала вниз с дюны. Как была, в ночной рубашке, встала, вышла из бунгало и побежала вниз. Надо было это прекратить, понимаешь? Я бы сделала что угодно, но только чтобы это обязательно прекратилось. Я бежала к океану в деспотичной темноте, только при свете полной луны, бледной и холодной. Я несколько раз падала на сыпучем песке, вставала, продолжала бежать. Я не плакала, нет, я больше не плачу, кончено, больше никакой воды в жерле вулкана; я опустошена, нет другого слова, оно беспрестанно приходит мне на ум, в любой час дня и ночи – опустошение.

Наконец я добежала до волн. Вошла в них с разбега, без ныряния, без борьбы, и они меня приняли, поглотили, я позволила себя опрокинуть, ворочать, валять, хлебнула воды раза два-три, волны прижали меня ко дну, скребли спиной о песок, стукнули пару раз о камни, а потом вдруг океан выбросил меня обратно. Вынес против моей воли на берег, так мягко, что я подумала о руке Божьей, как на некоторых иллюстрациях, или о руке Дьявола, или о руке Кинг-Конга. У меня было впечатление, что огромная жидкая рука приподняла меня и донесла до берега. Огромная рука спасла меня, что-то большее не захотело, чтобы я умерла.

Это было непостижимо. Я такая несчастная, во мне столько ненависти, столько дурных мыслей… Почему мне позволили спастись?

Лежа на сыром песке, промокшая, продрогшая до костей, едва способная дышать, кашляя, икая, изрыгая соленую воду через рот и нос, я поняла, что мне никогда не хватит духу. Никогда в жизни не хватит духу умереть. Хотя это все, чего я хочу, не вижу никакой альтернативы, чтобы избавиться от этого бешенства, и проклинаю силу, которая мне помешала.

Во мне произошло что-то необратимое.

Вы входите в закусочную, как ходячая реклама. Вы входите, и я улыбаюсь, я столько месяцев ношу маску, что стала экспертом по поддельному счастью. Ты садишься лицом ко мне на пластиковый стул, дети и девчонка выбирают себе мороженое из списка на грифельной доске, ты спрашиваешь, как мой кофе, я отвечаю, что «приличный».

Я стараюсь не смотреть, но вижу только это – девчонкин зад, выпуклый, агрессивно выпирающий из-под зеленой лайкры ее бикини. Эта юность, которую она таскает на себе так естественно, так непосредственно, словно ей и дела до нее нет – наихудшая гнусность. Я безотчетно втягиваю живот под своим парео, но этим никого не проведешь.

Они возвращаются все втроем с эскимо, хрустят, лижут, посасывают. Ты смотришь на них и улыбаешься.

Я тоже в ее возрасте могла обжираться, не набирая ни грамма. И у меня тоже был такой же воинственный, нахальный зад. Не такой феноменальный, но почти. Мне тоже было двадцать лет, и эта штука, Время, ход Времени, тоже никогда не прекратится.

Ты встаешь, все такой же атлетичный, изящный торс, сложение пловца, мимоходом шелкаешь ее по плечу – ее, Кристину. Она смеется, маленькая игра, узнаваемая из тысячи, – «кошки-мышки». Облокотившись на стойку, ты заказываешь пиво.

Она смотрит на тебя – и я вижу, как она на тебя смотрит.

Жалкий водевиль на краю пляжа, дурная подделка под Эрика Ромера.

Если не будет меня…

На дне моей чашки только чернота – зернистая чернота, смесь гущи с растаявшим сахаром.

Опустошение.

* * *

Бутылка шардоне была почти пуста, кафе «Негоциант» почти полно. Звяканье бокалов, вальсирование «поющей сороки», запахи вина, пива, горячих бутербродов с сыром и ветчиной; твердые зеркала, деликатные и холодные.

– Прошло Рождество, – продолжил Тома. – Мать Кристины несколько раз звонила в дом. Она ни слова не говорила по-французски и даже по-английски, так что мы ничего не поняли. Очевидно, ее дочь не вернулась в Польшу, как сообщала в письме, но у меня не было ни малейшего представления, где ее искать. Я был совершенно подавлен, а Грас словно сошла с ума. Переделала всю кухню в мое отсутствие, заменила полы, снесла стенку, разобрала камин, поставила барную стойку…

– Да, я помню, – кивнула Лиз. – На время работ она оставила нас у бабушки. Мы даже школу пропустили.

Сестра посмотрела на меня, я вернул ей пустой взгляд. Я помнил переделку гостиной, но не пребывание у Луизы.

– Кристина ушла, – продолжил Тома, – а мой собственный дом стал чужим. Что касается жены, то я больше ее не узнавал. Предполагаю, что она поняла насчет меня и Кристины, хотя никогда об этом не заикалась. Но в любом случае, мы уже ни о чем не говорили, стали чужими друг другу; видимо, потеря ребенка затронула ее гораздо сильнее, чем она хотела признаться. Все стало каким-то холодным, грязным. Вскоре я уже не мог выносить эти стены. Ни стены, ни ее присутствие – самой Грас. Это было что-то физическое, физиологическое. Я больше не мог. Такая страсть… А теперь… Теперь этот дом был населен лишь отсутствием – твоего мертвого брата, Натан, моей сбежавшей любви, а ваша мать… ваша мать продолжала заказывать мебель по каталогу, это был какой-то хоровод поставщиков, правда, словно она хотела преобразить это место сверху донизу, истребить всякий след прошлого, Орельена, конечно, и, возможно, Кристины тоже…

– Это ты бросаешь камнями в окна? – резко прервал я его. – Ты устраиваешь все эти глупости?

– Прости?

– С тех пор, как ты снова объявился, в доме происходят странные вещи. Кто-то занимается вандализмом. Я не верю в совпадения. Моих детей это чуть не угробило в рождественскую ночь. Во что ты играешь, черт подери? Ты что, мало нам зла причинил?

Тома вздохнул, покачал головой.

– Не понимаю, о чем ты говоришь. Мне жаль, что у вас проблемы, но уверяю, я тут ни при чем. С чего бы мне делать такое?

– Да, с чего бы? – поддакнула Лиз почти испуганно.

– Отомстить за свое горе, например. Рассчитаться с Грас.

– Грас достаточно заплатила. В самом деле, не понимаю, что бы я мог тут выиграть, Натан. Честно.

Дрожь возобновилась, стала еще сильнее, чем на улице Сент-Катрин. Снова вспотели руки, и стало трудно дышать. Я бросал взгляды наружу через оконные стекла, превратившиеся в перегородки, отделившие меня от Вселенной – настоящий мир был совсем рядом, видимый, хотя и недоступный, сделанный из другого вещества, а тем временем с люстр изливалось что-то нереальное, какая-то завеса, мантия, обрушиваясь на меня, словно астероид. Вскоре я уже не чувствовал свою ногу; мне показалось на мгновение, что она совсем исчезла.

– Дай мне сигарету.

– Нет, Натан, это…

– Дай мне сигарету, Лили.

Она подчинилась, порылась в сумочке, достала свою раззолоченную пачку. Я взял сигарету, зажигалку, встал. Худо-бедно доплелся до двустворчатой двери, приволакивая ногу. Моя правая нога казалась ампутированной, я тащил эту призрачную конечность словно ядро.

Выйдя на мощенную камнем маленькую площадь, я попытался закурить на пронизывающем холоде. Получилось не сразу. Я дрожал, а тут еще ветер, колючий, порывистый, продувавший насквозь. Я защищался от него рукой, прикрывая пламя былым, тысячу раз проделанным жестом. Вкус сигареты оказался чудовищным; мне почудилось, будто я глотнул смесь жидкости для чистки канализации с жавелевой водой. Затем почувствовал себя пьяным, но не как от вина – это было ощущение отравления, черные звезды заплясали перед глазами. Однако с третьей затяжки сердечный ритм стал замедляться, легкие снова открылись, глубоко, как каньон. Я думал о своем брате, об умершем близнеце, Орельене. Это был не совсем близнец, но я мог представить его себе только своим отражением, своим другим «я», своим двойником – это был я, и я умер. На шестой затяжке я бросил взгляд через стекло вовнутрь. Мне показалось, что Лиз дает что-то нашему отцу, но не был уверен, потому что в этот миг какие-то люди прошли мимо их столика. Меня преследовала, как наваждение, девушка из сна, но никак не удавалось отождествить ее с реальным воспоминанием. Я твердил: Кристина, Кристина, Кристина, но ничего не происходило; эта история, рассказанная Тома, оставалась чуждой моей собственной истории, их невозможно было связать, наложить образы друг на друга. Я знаю, Кора, что такое Великая Любовь. Но мне не удавалось понять, как сорокалетний мужчина мог втюриться в двадцатилетнюю девицу, тем более что сам я предпочитаю – тебе ли не знать – более зрелых женщин. Я смотрел мысленным взором на картину Вермеера «Девушка с жемчужной сережкой», пытался представить вместо тюрбана рыжие волосы, но видел только Лиз – Твои волосы… Зачем ты сделала это со своими волосами? В одном мы с Тома были согласны: он оставил кукольно-белокурого ребенка, а обнаружил вместо него создание с огненной шевелюрой. Я бы предпочел, чтобы она оставалась блондинкой, хотя они для меня слишком двуличны и напоминают женщин моей семьи – кажущаяся мягкость, чтобы отвлечь от трепки, которую они собираются задать. Пока я думал об этом, передо мной с исключительной четкостью предстало лицо Клер. Моя первая и последняя блондинка… Я вдруг осознал, до какой степени эта короткая встреча меня взволновала. Пока ты была жива, Кора, я никогда тебе не изменял. После твоей смерти я никогда не предавал память о тебе – несколько приключений на одну ночь, этиловые вернисажи, агрессивные брюнетки, перепихон, забывавшийся с рассветом. «Заново устроить свою жизнь» казалось мне немыслимым; большую часть времени я был бесполым существом, мое тело, эта практичная, функциональная оболочка не имела иной цели, кроме как делать то, что необходимо сделать, говорить то, что необходимо говорить. Я уже считал, что вышел в сердечную отставку… Но сегодня вечером – да, я думал о Клер, быть может потому, что, будучи до такой степени непохожей на тебя, она исключала всякое сравнение.

Чтобы отогнать ее лицо, я потушил сигарету об асфальт и вернулся в кафе. Мне показалось, я прервал их беседу. Отец выпрямился на стуле, словно внутри него вдруг напряглась пружина. Я сел. Лиз и Тома отпили по глотку вина, одновременно, почти как в зеркале.

– Ты и впрямь мудак.

– Да, знаю.

Я в свой черед отхлебнул немного шардоне, чтобы отбить вкус пепла, застрявший в груди.

– О чем говорили?

– Ни о чем. Я рассказывала папе, что творится в доме.

– Папе, – усмехнулся я. Тома опустил глаза, снова превратился в старика, после того как оживился, говоря об этой девице, став на короткое время ближе к смутному представлению, которое я о нем составил, – сила, достаток, успех. – И что же, папа, – продолжил я с сарказмом, – рассчитываешь остаться в этих местах? Шляться по саду Грас, пока совершенно не забудешь свою нимфетку?

– У меня есть подруга. Мы вместе уже пятнадцать лет.

– И кто она? Полька? Таиландка? Совершеннолетняя?

Он покорно улыбнулся в ответ на мою злость:

– Итальянка. Я ее встретил в Азии, это верно, но она итальянка. Мы с ней одного возраста… Она даже немного старше, представь себе.

– У тебя другие дети есть? – вдруг спросила Лиз, и думаю, я никогда не видел на ее лице такого выражения.

– Нет, Лиззи. Симона была уже… в общем…

Моя сестра прикончила еще одну салфетку, потом бутылку.

– У тебя нет с собой фотографии близнецов? – спросил он, словно с опозданием входя в роль отца.

– Зачем? Ты в любом случае их никогда не увидишь.

Молчание затягивалось. Из-за того, что мы не говорили, так долго прожив врозь, нам было нечего сказать друг другу. Это было ужасно – естественно, но ужасно. Это нелепая встреча подтверждала, что мы были призраками друг для друга; наше отдаление друг от друга было непоправимо, мы это знали, читали это в наших ничем не защищенных, осторожных глазах.

– Мы живем неподалеку от Рима, – сообщил он в конце концов. – Завтра я уеду. Там она займется мной. Вы меня больше не увидите, но теперь вы все знаете, и когда я умру, она вам позвонит. Я оставляю ей нашу квартиру, а кроме того, завещаю вам все, чем владею – не бог весть что. Кризис и меня коснулся, я играл на бирже, много потерял. Сожалею.

Что такое жизнь? Какой в ней смысл? Плохой жетон в плохом игровом автомате – все фальшиво заранее – щелкает, блестит, мигает лампочками, но в итоге вы всегда остаетесь со смертью один на один.

– Ладно, – сказал я, вставая. – Это было очень поучительно.

Лиз посмотрела на меня, как на сумасшедшего. Я достал бумажку в пятьдесят евро и оставил на столе.

– Лили, ты идешь?

Мою сестру словно парализовало. Она долго в упор смотрела на меня с банкетки, потом перевела взгляд на отца. Он тоже встал, прямой, негнущийся, как стальной штырь. Было что-то неуклюжее и глупое в его утратившей всякое значение элегантности.

– Да, идите. Твой брат прав. Мы все сделали то, что должны были сделать, и сказали то, что должны были сказать. Наверное, даже кое-что лишнее.

Это «лишнее» предназначалось мне, так я во всяком случае тогда подумал. Лиз медленно взяла свое пальто, надела его – правый рукав, левый рукав. Ее глаза были опущены; она плакала или готова была заплакать. Взяла свою сумочку, не вставая, продвинулась до края банкетки, словно отодвигая миг расставания, настоящего, с этим отцом, который был для нее все-таки отцом, а не химерой, как для меня. Я взял ее за руку. Я впервые сделал этот жест – взял Лиз за руку, крепко, и повел к выходу. Она не подняла глаз, не сказала Тома Батаю до свидания – до свидания не имело никакого смысла.

Мы вышли; холод схватил нас за горло гигантской черной рукой в заиндевевшей перчатке. Мы не обернулись, ни тот ни другой. Странно, Лиз не курила. Не говоря ни слова, мы шли вперед, к площади Белькур. Сестра казалась отсутствующей, словно ее тело и голова действовали порознь. Я понимал. На сей раз я ее понимал. У нас обоих было ужасное предчувствие, что стоит нам обернуться, и мы обратимся в камень.

Мы были не так уж далеки от этого.

Грас Мари Батай,

20 сентября 1981 года, гостиная,

поздно

Сегодня отменили смертную казнь. Отныне можно убивать и не быть за это убитым.

Я-то всегда была против – судебные ошибки, невинно казненные. Варварство. Но вот теперь этот припев вертится у меня в голове – отныне можно убивать и не быть за это убитым. Закон возмездия больше не имеет силы закона. Убийц уже не убивают.

Цивилизация.

Я только что разбила телефонную будку внизу. Молотком.

Я знаю, что она служит вам для связи. Девчонка спускается туда каждый второй вечер, в определенный час. Но никогда – если ты дома, странно.

Вы принимаете меня за дуру. А я не дура.

В вазе передо мной – букет наперстянок. Digitalis Purpurea, наперстянка пурпурная. Названа так потому, что можно засунуть палец в цветок, как во влагалище. Вы что же думаете?! Я тоже умею делать всякие снадобья. Как ты насчет чая с листочками наперстянки пурпурной, а, девчонка? Ты выблюешь свои кишки, а я буду смеяться. Твое сердце замедлит ход, а я буду смеяться.

Опустошение становится Истреблением.

Что-то отказало мне в смерти, там, в Ландах. Я пыталась понять, почему эти черные дни, эти бессонные ночи. Пыталась понять, почему, и теперь знаю.

Что-то думает, что я права. Что-то думает, что вы виноваты, вы, только вы. Что-то думает, что вы творите Зло.

Я невиновна. Я ваша жертва.

Я из того вещества, из которого делают ножи.

* * *

Лиз вела машину по-прежнему молча. Мы не обменялись ни единым словом, уйдя из кафе. Надо было столько всего переварить, что слова тут ничем помочь не могли. Она ехала по обледенелой дороге слишком быстро, весьма условно соблюдая правила дорожного движения, но я не боялся; я был по ту сторону страха. Мимо проносилась ночь, фонари, деревни с их гирляндами. Прицепленные к окнам Деды Морозы из цветного обивочного фетрина, развешенные над круглыми площадями созвездия – эрзац светодиодной магии; пластиковыми казались даже камни домов, а по откосам, вдоль виноградников, тянулись кучками мусора жалкие остатки ватных снежков. Убожество. Мир словно впал в убожество, катился к разложению, и мы с сестрой были частью этого мира.

Я уткнулся взглядом в цифровые часы на приборной панели. 20.46. Великое искусство на скорую руку – встреча после разлуки с помощью скальпеля. Я задавался вопросом, злится ли на меня Лиз за то, что поторопил ее, вынудил сократить встречу, покинуть этого человека, который нас, конечно, породил, но только этим и ограничился, во всяком случае, в моих глазах. Что касалось меня, то я не был разочарован, только спрашивал себя, в самом ли деле мне надо было узнать то, что я отныне знаю. Я думал о тебе, Кора. Вспоминал день, когда у тебя отошли воды, то февральское утро, когда мы воображали себе будущее огромным окном, думали, что стоим на краю чуда, на краю счастья, в которое вот-вот окунемся, еще не зная, что вместо этого рухнем в пропасть. Встреча с Тома Батаем закрыла некую главу моей жизни, главу, которая началась с его уходом, продолжилась медленным, унылым детством, которое было насыщено чувством своей неполноты; потом мимолетной и разгульной юностью – как реваншем, как отступлением в сторону. И потом, наконец, была ты, моя красавица, твоя жизнь, твоя смерть и жизнь наших детей. В этой серой «Клио», ехавшей слишком быстро, петляя среди холмов, словно пытаясь врезаться в стену, я мысленно завершал кое-что. Я был слишком выбит из колеи, чтобы определить это «кое-что», но вот: мне тридцать три года, 3+3=6, и только что кое-что завершилось. Заяц-беляк промелькнул в свете фар, застыл на миг и исчез за обочиной. Я взглянул на Лиз, но она его словно не заметила. Она смотрела на дорогу так пристально, что в ней появилось что-то нечеловеческое – ладони на руле, рука опускается, только чтобы переключить скорость. Запрограммированные функции робота.

Она подъехала к трансформаторной будке, где по привычке парковалась. Выключила зажигание. Тишина в салоне стала такой плотной, такой настойчивой, что казалась от этого фантастической. Лиз не шевелилась, словно пораженная кататонией, уставившись на закончившуюся дорогу. Это напомнило мне, как она замирала посреди моей комнаты, когда была подростком. Меня это снова напугало – детский, иррациональный ужас. Я так боялся, что она опять заговорит тем замогильным, чужим голосом, что сам решился заговорить. Прежде чем слова вырвались из горла, мои губы издали странный звук, будто лопнул пузырек воздуха.

– Что ей скажем?

Нарушивший гипертишину, мой собственный голос показался мне чужим. На долю секунды мне в голову пришла несуразная мысль – это Орельен, Орельен говорит, – и, чтобы превозмочь эту мысль, я повторил:

– Что маме скажем?

Сестра наконец шевельнулась, повернулась ко мне – только лицо, туловище было по-прежнему обращено к дороге. Это лицо было нейтральным, без всякого выражения, почти неузнаваемым. Что касается тембра ее голоса, он был каким-то механическим – так говорит кукла, когда дергаешь за веревочку у нее на спине.

– Скажи что хочешь. Я туда не пойду.

– Как? Хочешь поехать обратно?

– Я должна вернуться к себе. Меня там кое-кто ждет.

– Лили… ты не думаешь, что мы должны поговорить обо всем этом?

– Папа прав. Ты прав. Все сказано. В каком-то смысле все встало на свои места.

Напряжение, накопившееся во мне, слегка ослабело. Лиз разделяла мое чувство – закрытая глава, и в некотором смысле это меня успокоило. Вместе мы закрыли старое дело. Наверняка тишину, сверхъестественное молчание, породило именно это: огромная папка с прошлым только что убралась с полки и из нашей жизни, мы наконец перестанем натыкаться на нее, а она – беспрестанно сваливаться нам на голову, пока мы блуждаем на ощупь в склепе некоей истории, которую нам не удавалось прояснить вплоть до сегодняшнего дня. Отец был трусливым и чувственным человеком, который безрассудно влюбился; я мог бы понять его как любовника, но не как отца. И этот человек теперь – старик, близкий к тому, чтобы окончательно потерять рассудок, его память обречена постепенно пустеть, словно выливаясь через кран. Это было ужасно. Но некоторым образом это нас успокоило. Если он перестанет думать о нас – а рано или поздно это обязательно случится, – то и мы, быть может, сможем не думать о нем. В этой мысли была надежда, свет на границах мрака.

– Но даже если он не будет знать, что я его дочь, – прошептала Лиз, – я-то всегда буду знать, что он мой отец. Это ведь несправедливо, верно? Ты не находишь, что это совершенно несправедливо?

Ее эмоции вновь вырвались на поверхность, черные, но успокаивающие, – она все-таки была живой.

– Помнишь, как ты приходила меня пугать?

– Что?

– Годами. Это длилось годами, Лили… Ты приходила в мою комнату и говорила не своим голосом, словно… словно кто-то в тебя вселился.

Она покачала головой:

– Малыш, понятия не имею, о чем ты.

– Не могла же ты забыть такую шутку? Да это и была не шутка… Это была пытка.

– Да что я говорила-то?

– Не знаю. Это было похоже на иностранный язык. В любом случае – я затыкал уши.

– Уверяю тебя, Нат, я совершенно не понимаю, о чем речь. Мама рассказывала, что в подростковом возрасте у меня случались приступы сомнамбулизма… Похоже, я еще и сегодня говорю во сне. Во всяком случае, так мой мужик утверждает.

Тревога снова скрутила мне жилы. Больше я не хотел об этом знать, как и о той квартире на улице Фобур Сен-Дени. Я даже сожалел теперь, что напомнил об этой истории. Все, что я хотел, это уйти. Покинуть машину и глотнуть ночи.

– Я уезжаю послезавтра, – сказал я сестре, не найдя ничего более подходящего. – Еще увидимся?

– Не знаю, я работаю. Позвони мне. Попытайся позвонить. Или я сама тебе скоро позвоню.

Она опустила глаза.

– Поцелуй за меня детей.

По ее интонации я понял, что мы не увидимся.

– Знаешь, Лиз… Ты такая странная. Мне никогда не удавалось тебя понять. По-настоящему, я хочу сказать. Ты моя сестра, а я тебя совсем не знаю…

Она подняла голову, почесала себе крыло носа ногтем с розовым лаком. Молодежные пряди выбились из ее заплетенного шиньона и в слабом свете лампочки на потолке напоминали языки пламени, блуждающие вокруг ее лица огоньки. Она глубоко вздохнула, потом ее глаза наполнились слезами, видимыми и вполне материальными, готовые перелиться через край, как на рисунке манга.

– Родная кровь или нет, Натан, никто никого не знает. Никогда. Об этом тоже бессмысленно говорить. Некоторые вещи объяснить невозможно.

Я на мгновение оторопел. Конечно, она права. Но было слишком поздно. Для нас двоих было слишком поздно. Я наклонился, коротко поцеловал ее в щеку и одновременно положил руку ей на запястье. Когда я ставил ноги на землю, она бросила:

– Жалко, что он не разбогател, а?

Я прыснул, и этот внезапный смех удивил меня самого, как выстрел в фильме в самый неожиданный момент, когда вы сидите себе спокойно в своем кресле, уже готовые задремать. Она это сказала, чтобы доставить мне удовольствие, вроде «да полно тебе, малыш, ты ведь меня все-таки немного знаешь».

Нарочито шутливым тоном я ответил:

– И впрямь, Лили. Просто выть хочется.

Она улыбнулась и включила зажигание.

Я хлопнул дверцей в черной ночи. И наступила могильная тишина. Вдалеке был виден свет дома, высоко на холме. Медленным шагом я двинулся в ту сторону. За моей спиной загудел мотор «Клио», потом зажглись фары, осветив холодную дорогу. Задний ход, скрип резины по замерзшему асфальту. В этот раз я тоже не обернулся. Продолжал шагать вперед сквозь собственное белое дыхание, кристаллизовавшееся в воздухе. И все ломал голову, что же расскажу Грас.

Полный дурных предчувствий, я поднялся по каменным ступеням крыльца. На тот случай, если бы произошло что-то странное, матери было велено срочно позвонить мне, но мой мобильник молчал весь день. Я искал в карманах дубликаты ключей, чтобы открыть дверь. И чувствовал, что мои движения как-то ненормально медленны, вроде того, как Лиз уходила из кафе, забыв даже покурить. Мое тело и рассудок казались разобщенными. Ну, давай же, – понукал я себя. И при этом делал глубокие вдохи, глядя на дорогу внизу, из опасения, что меня снова охватит приступ паники. Небо было чернильно-черным, словно его напылили через трафарет. Эта сторона долины, куда не достигал свет от муниципального фонаря, под которым раньше находилась телефонная кабинка (я пользовался ею иногда, чтобы звонить своим нареченным, не слушая их), была полностью погружена в темноту. Я стоял какое-то время, глядя во тьму, потом устремился к настоящему – к реальности двери и повернул ключ в замке.

И немедленно навалилась одуряющая жара. Я снял парку, свитер, повесил их на вешалку в прихожей. В доме витал сильный запах горелого жира. Треснувшее стекло походило на маленькое окошко в гостиную, и, движимый внезапным порывом, я протянул к нему руку. Моя рука прошла сквозь пустую рамку и оказалась по другую сторону двери. У меня возникло ощущение, что там есть за что ухватиться, уцепиться, но, разумеется, мои пальцы ухватили лишь воздух, пропитанный фритюром. В гостиной зажглась люстра, и только тут до меня дошло, что я делаю – то есть черт-те что. Я поспешно убрал руку. Дверь в прихожую открылась.

– Господи, Натан, что ты тут мудришь?!

– Сам не знаю, – сказал я, покачав головой. – Захотелось вдруг просунуть руку в дыру, я и просунул.

Я вошел, начал обследовать кухонный угол в поисках чего-нибудь съестного. У меня возникло ощущение, что я никогда не был так голоден в своей жизни, словно прорва разверзлась у меня в животе.

– Ты и в самом деле странный какой-то, – пробормотала мать, нахмурившись.

– Забавно, я недавно сказал то же самое Лиз, – отозвался я, жуя краюху хлеба. – Ты произвела на свет странных детей, так чего же удивляться. Орельен тоже, возможно, был бы странным.

Внезапно кровь бросилась ей в лицо. Я не собирался говорить таким образом о своем брате, вот так, ни с того ни с сего. Это вырвалось само собой, против моей воли, точно так же, как у сестры про дармовые духи. Я пытался проглотить свой хлеб, но он не лез в горло. Сбросив эту бомбу довольно спокойным тоном, с набитым ртом, я вдруг утратил всю свою развязность. В горле немедленно пересохло. Я поперхнулся, закашлялся; мать кинулась ко мне и хлопнула по спине. Я сел на скамью, чтобы перевести дух, а она пошла к раковине, чтобы налить мне стакан воды.

– Лучше?

Она наблюдала за мной своим металлическим взглядом, стоя поодаль и слегка откинувшись назад, словно готовая к обороне. Ее обеспокоило не то, что я подавился, а моя реакция по поводу близнеца.

– Как дети? – спросил я задушенным голосом.

– Спят. Надеюсь, по крайней мере. Во всяком случае, они легли больше получаса назад.

Я кивнул, допил свою воду, проглотив ее с трудом, в несколько приемов, – мне казалось, что у нее пыльный вкус жеваной бумаги. Грас не двигалась, будто опасаясь меня.

– Мама… извини. Я не хотел говорить это таким образом. Не знаю, что на меня нашло.

Она смотрела на меня, не видя, мутными, как у утопленников, глазами. Я похлопал ладонью по банкетке рядом с собой, по зеленому бархату обивки, приглашая ее сесть. Грас всегда была со мной гораздо строже, чем с Лиз, спорила со мной без причины, ни единого слова похвалы, никогда никакого сочувствия, только упреки – даже в твоей смерти. Между нами существовала некая отчужденность, которую никакие мои усилия не смогли преодолеть. Сейчас-то я понимаю: само мое существование должно было напоминать ей, что Орельен никогда и не жил. Я всегда боялся своей матери, но сегодня вечером роли, похоже, поменялись. Я опять похлопал по банкетке, и она сделала шаг ко мне. Второй, третий, четвертый. Села. Но даже сидя оставалась словно одеревенелой, похожей на своего бывшего мужа в кафе после моего перекура. Напряженная и немая, опустив глаза на свои туфли, великолепные лодочки из перламутровой кожи, которые я до этого момента не замечал. Думаю, тридцать лет молчания нелегко преодолеть.

– Ладно, я чуть было не обзавелся братом, – промямлил я в конце концов, осознав при этом, что пьян. – Это правда, я пытался себе представить Колена без Солин и Солин без Колена. Но ладно, чего уж там. Проехали. Я тебя не сужу, не знаю, изменило ли бы это что-нибудь, если бы я знал раньше. Такова жизнь, а над ее провалами перекидывают мосты. Провал случился в другом месте, совсем другая география, но вообще-то мост все-таки надо было перекинуть.

Грас наконец подняла глаза, вытянув напряженную шею – лишенный плоти резиновый жгут над грудной клеткой. Ее стиснутый, прижатый к обивке кулак выдавал гнев. Она по-прежнему на меня не смотрела, сидела, уставившись на печку, которая потрескивала и изливала невыносимую жару. Через какое-то время она спросила:

– Что еще?

Я поскреб себе голову, чтобы выиграть немного времени и не брякнуть очередную глупость.

– Ничего. У него болезнь Альцгеймера, поэтому он и приехал. Публичное покаяние перед смертью или что-то вроде этого.

– Распад памяти для распутника…

– Он тебя бросил, мама. Бросил и исчез. Это было гнусно по отношению к тебе, к нам. Но это не значит, что он подлец. Просто нельзя любить всегда, всю жизнь.

Мать наконец посмотрела на меня. Прямо в глаза – две отравленные цикутой стрелы.

– Ты? Ты, Натан, его защищаешь?

– Я никого не защищаю. Я не знаю этого человека. Я виделся с ним, вот и все, и единственное слово, которое пришло мне на ум, это «разочарование». В моем возрасте уже известно, что наши родители – не супергерои… Но когда думаешь о ком-то целых тридцать лет, то в конце концов воображаешь себе этакого Клинта Иствуда. И пф-ф! – обнаруживаешь, что твой отец всего лишь человек, слабый и усталый, который тоже перекинул тонны мостов среди иных, не твоих пейзажей. Ты виадук, я виадук. Лиз тоже виадук, и некоторые вещи невозможно изменить.

Кулак матери разжался. Ее рука стала машинально гладить желобки на бархате. Я встал; я был уже пьян, но меня все еще томила жажда. Зато есть совершенно расхотелось. Я открыл встроенный шкаф, служивший барным буфетом, и нашел бутылку бурбона.

– Тебе налить?

Мать кивком дала согласие. Я достал кубики льда из морозильника, налил два стакана. Один протянул ей; она отпила глоток, поморщилась.

– Почему Лиз не с тобой?

Я пожал плечами.

– Ей завтра рано на работу. Думаю, не хочет опаздывать.

– Как она держалась? Я хочу сказать… с ним?

Я выпил половину своего виски, прежде чем ответить, затягивая молчание, но в конце концов решился сказать правду:

– У нее был вид, словно ей опять десять лет. Все это ее гораздо больше взволновало, чем меня.

Грас поболтала янтарную жидкость в своем стакане – с пугающей сосредоточенностью. Казалось, она задается вопросом: реален ли этот стакан? Словно желая удостовериться в этом, она сделала еще глоток и снова поморщилась.

– Вы с ним еще увидитесь?

Я покачал головой.

– Он живет в Италии. Через несколько месяцев у него окончательно съедет крыша. Там им кое-кто займется.

– Женщина?

– Да, женщина. Будь рада, что не ты. Альцгеймер – наихудшая болезнь для окружающих.

Она язвительно усмехнулась:

– Я тоже, дорогой, смотрю телевизор.

– Ну и вот. Он нас забудет, так что забудем и мы его. Ты должна снова начать жизнь, найти себе кого-то. Ты еще красива, мама, несправедливо, что ты так живешь.

– Больнице плевать на благотворительность!

– А я вот встретил кое-кого.

Я сам оторопел от того, что сказал. Зачем было упоминать об этом? Это неправда, Кора, клянусь тебе! В то время, по крайней мере, это было неправдой. Я не знаю, почему это вырвалось у меня, из желания возразить матери или потому что у меня возникло какое-то предчувствие; но она посмотрела на меня оживившимся взглядом.

– Как это – «кое-кого»? Кого? Где?

– Да нет… В общем… Я снова встретил кое-кого. Кого-то, кого знал очень давно. Все не так просто.

– Нат… Я обожала Кору. Ты знаешь, как я обожала Кору. Ей не нравилась твоя сестра, согласна, но за исключением этого я обожала Кору. Но ты ведь уже не мальчик, сынок. Девушки оборачиваются на тебя на улице! Даже здесь, где всего-то три квартала, девушки оборачиваются!

– На самом деле, мама, проблема не в девушках, – сказал я, допивая свой стакан и наливая себе еще.

– Натан, уже шесть лет, как она умерла.

– А ты сама? Уже тридцать лет, как он ушел. И что? Не тебе читать мне мораль.

– Я хочу, чтобы вы были счастливы, ты и Лиз. Так хочу, чтобы вы были счастливы…

– Ну что ж, у нас не вышло. Не можешь же ты все контролировать. Папа свалил, Кора умерла, мой брат тоже, а Лиз попадаются только неудачники и дегенераты. Почему так, я не знаю. Но ты тут ни при чем, во всяком случае, не так, как ты это понимаешь. Жизнь отвратительна, а ты не Бог.

Черт побери, я и в самом деле был пьян. Слова выскакивали из меня, как теннисные мячики из тренировочного автомата. Я умолк, прервал сам себя. Мать не нашла что сказать. Часы пробили десять. Я закрыл глаза, мысленно считая: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять… На последнем ударе снова открыл.

– Мой брат где-нибудь похоронен?

Грас допила свой стакан не поморщившись. Ледышки звякнули о хрусталь, как погребальные колокольчики. Я прислонился спиной к барной стойке, положив локти на красную столешницу. Ее ответ, казалось, дошел через много лет, словно прилетел из другой галактики в космической капсуле. Ну давай же, ответь, черт подери! По крайней мере, вы не бросили его в мусорный бак за больницей? Не сделали это?

– В Лионе, кладбище Гийотьер, шестнадцатая аллея.

На этом она поднялась и стала мыть наши стаканы. Я не понял, то ли чтобы помешать мне пить дальше, то ли просто чтобы отвлечься. Наверняка думала, рассказал ли нам Тома о Кристине… Сам-то я не собирался затрагивать эту тему. Еще бы ладно, если бы Лиз решила взять это на себя, но, по-моему, уже достаточно грязных историй было извлечено на свет, и измена тридцатилетней давности, какой бы важной она ни была для нашего отца, мне самому казалась совершенно излишним копанием в грязи. А потому, чтобы не дразнить дьявола, я предоставил ей мыть посуду.

Пожелав матери спокойной ночи, я отправился в комнату сестры, чтобы проверить, как спят близнецы. Все было в порядке, кроме легкого сопения у Колена, предвещавшего начало простуды. Я поднялся на второй этаж, чтобы принять душ; долго стоял под струями горячей воды, пытаясь вывести алкоголь, хоть немного, по крайней мере. На самом деле я ждал, чтобы мать наверняка заснула, потому что в голове у меня была лишь одна мысль: найти этот пресловутый тайник наверху, в чердачной комнате. Я провел в ней неимоверно много времени и никогда ничего не замечал. Вообще-то я никогда не развлекался разборкой стен; за исключением пристрастия к рогатке и бесцельных велосипедных прогулок я был довольно спокойным мальчишкой, склонным к спокойным занятиям, – да, знаю, неженка. Ребенком, после исчезновения отца, я очень боялся, что мать тоже исчезнет. И очень мучился оттого, что спал на втором этаже, тогда как мать и Лиз спали внизу, ближе друг к другу. Лет около пяти-шести я спускался среди ночи и прижимался ухом к двери Грас, чтобы услышать, как она дышит. Я обожал, когда она болела, потому что слышал из своей постели ее кашель. Благодаря этому кашлю я знал, что она нас не бросила, и тогда снова мог спокойно заснуть, не имея надобности преодолевать холод плиточного пола и страх темноты. Но этим вечером я был рад, что ее владения находилиьс внизу, а мои наверху; с тысячей предосторожностей, стараясь производить как можно меньше шума, я вытянул выдвижную лестницу и полез под крышу дома.

Я зажег единственную лампу в комнате, торшер со спотами 80-х годов, который находил ужасным – подтверждаю, он такой и есть, потом направился к круглому окошку. За стеклом была безлунная ночь, покров мрака, наброшенный на Вселенную. Я присел на корточки и начал обследовать камни. Ощупывал пальцами, закрыв глаза, чтобы лучше осязать их текстуру, все их неровности. Как слепой, читающий по Брайлю, я пытался нащупать трещину или зазор в кладке. Тишина была такой полной, что мое дыхание казалось шумным, хриплым. И едва слово «хриплый» возникло в мозгу, подушечки пальцев наткнулись на разлом. Все еще прикрывая глаза и не убирая прижатый указательный палец, я наклонился сильнее. Было очень плохо видно. Почти на ощупь мне удалось, наконец, вынуть камень. Меж висков словно взорвалось: тайник, я нашел Кристинин тайник! Сунул руку в узкое отверстие. При этом сообразил, что уже предвосхитил этот жест, просовывая руку сквозь разбитое стекло в прихожей. Я не надеялся что-нибудь там найти. Думал, обнаружу лишь пыль и пустоту. Однако нащупал что-то тонкое, жесткое и гладкое, и еще до того, как извлек это наружу, уже понял, о чем идет речь.

Это был полароидный снимок. Вторая половина снимка.

Я бросился к свету, протирая снимок о свою пижаму, чтобы очистить его от грязи. Нагнувшись перед торшером, изучил. На самом деле нет, не изучил: упал в него. Когда я увидел ее лицо, навсегда запечатленное фотобумагой, на меня нахлынули воспоминания – врезали бумерангом по лицу, посыпались градом апперкотов.

Кристина.

Я был влюблен в нее, впервые в своей жизни. Хотел жениться на ней, и это ее смешило. Когда она смеялась, ее огромный рот целиком поглощал лицо, казалось, это какой-то катаклизм, но катаклизм восхитительный, вызывавший восторг. Кристина, землетрясение, «природная катастрофа». Теперь я недоумевал, как мог ее забыть: после ее ухода я выплакал все слезы, рыдал днями и ночами. Я не плакал так даже после ухода отца. И все было взаимосвязано. Проклятие, все было взаимосвязано. У меня возникло впечатление, будто я падаю с обрыва. Я сел. Тут был диван, но я сел прямо на сосновый пол, движимый потребностью прикоснуться к чему-то твердому, надежному – прикоснуться к дереву. Я глубоко дышал, опять перешел на брюшное дыхание. Попытался успокоиться, потом снова взглянул на разорванный снимок.

Да, она была красива. Более чем красива: миниатюрная, великолепно сложенная и груди как снаряды. Но снимок совершенно не передавал ее прелесть, тот краткий миг, когда девушки становятся женщинами, еще сами не зная об этом, – мимолетное чудо, которое случается между шестнадцатью и двадцатью годами, особая красота особого мгновения. Сейчас вспоминаю об этом, используя слова взрослого человека; в четыре года я удовлетворялся тем, что просто чувствовал это волшебство во всей своей невинности, не обозначая его никаким словом. Говорят, что нельзя оживить чувство, что по своей сути чувство существует только в рамках настоящего момента. Но там, наверху, сидя на полу под крышей, я представлял, что вновь обрел нетронутым это волнение детства, «любовь», которую я испытывал к этой девочке, невероятную радость, которую мне доставляло ее общество. Я ощутил даже ее запах, жасминовый, в котором чувствовалась какая-то почти животная, почти мужская нотка. Она в совершенстве подражала птичьему пению, буквально щебетала. Я никого больше не встречал, способного на такое.

Я оставался там долго, как и той ночью, которую провел в комнате близнецов – в комнате Кристины. Потерял всякое представление о времени, однако никогда не чувствовал себя столь реальным, мое сознание простиралось до прежде неведомых уровней. Я был способен на все, я был всем, все силы мира соединились во мне. Это было одновременно головокружительно и безмятежно; наиболее верное слово, чтобы описать это, конечно, «полнота», но, в сущности, пережитое мною было за пределами языка.

Тут-то я ее и увидел.

Она стояла за кукольным домом, неподвижно, частично скрытая макетом моего деда. Она была женщиной-обрубком, похожей на Клер за ее стойкой. На ней была мешковатая футболка, такая же зеленая, как бикини на снимке. Ее кожа казалась необычайно белой, зато губы были красны так, что пробирала дрожь. Я хотел встать, подойти, но прилип к полу, был не способен на любое движение, окаменев до внутренностей. Однако продолжал устанавливать связи – конечно, бритоголовая девушка из сна была ею, а не Белой дамой. Конечно, отражение рыжих волос моей сестры в золоченом зеркале напомнило мне ее. Мое бессознательное перепутало кисти, все эти утраченные воспоминания сплавились воедино; возвращение Тома Батая встряхнуло ларец с прошлым, кусочки мозаики рассыпались по полу, пытаясь вновь соединиться вокруг меня, вокруг нас. Я улавливал «почему-сейчас». Но каким был главный смысл всего этого? Цель? Откуда взялась Кристина сегодня и что ищет? Чего хочет? Я пристально смотрел на нее, и мне показалось, что она собирается прийти мне на помощь, сказать что-то, пусть даже на птичьем языке. Я чуть не крикнул: «Хочу понять!» – но она внезапно присела на корточки и исчезла за макетом. В тот же миг я почувствовал, что мое тело вновь вернуло свои права. Мне удалось встать, хотя правая нога занемела, и дотащиться, ковыляя, как в кафе «Негоциант», до места появления Кристины. Ее там уже не было. Вместо нее осталась маленькая лужица. Лужица воды, которая, как ни странно, не впиталась старым паркетом, бросив вызов всем законам логики. Маленькая лужица, похожая на облачко для реплик – такие пририсовывают персонажам комиксов, плоская и овальная, лежащая на сосновых плашках. Я наклонился, собираясь коснуться указательным пальцем этой странной жидкости, похожей на ртуть, но прозрачной, и тут оглушительный вопль заставил меня обернуться. Моя голова обо что-то стукнулась.

Я стукнулся об угол книжного шкафа. Снимок лежал рядом; Кристина улыбалась мне с фото, за ней простирался пляж, огненная грива на синем горизонте кляйновского оттенка[14]. Я потер глаза, встал. Вынутый камень лежал на полу, а прямо под круглым окошком чернела дыра, уставившись на меня взглядом циклопа. Я то ли заснул, то ли потерял сознание. Шардоне, виски, сильное волнение, краюха хлеба – и вот вам результат. Я медленно повернул голову к кукольному дому, испуганный мыслью, что увижу Кристину воочию. Разумеется, там никого не было. Я встал, чтобы поискать лужицу твердой воды, – тоже ничего. Все это было так странно! Я никогда не грезил наяву, ты же знаешь. В крайнем случае вижу сны, как и все. Но никогда их не запоминаю. Кроме нескольких детских кошмаров (особенно одного, ужасающего и периодически повторяющегося, в котором мать снилась мне безо рта, низ ее лица был словно стерт резинкой), я никогда не воспринимал сон как нечто предвосхищающее события моей жизни. И вдруг, накануне своих тридцати четырех лет, увязаю во снах ошеломляющей жизненности, во снах, которые помнил вплоть до мельчайших деталей, во снах, которые преследовали меня и днем, делая похожей на ненастоящую саму реальность, во снах, которые в итоге были больше сродни галлюцинациям…

Я вспомнил о разбудившем меня крике. Был ли он настоящим или нет? Я вслушался в тишину, царившую в доме. Выходит, кто-то кричал в моем сне?

Я опомнился, сунул снимок в карман пижамы – ты издевалась над этими пижамами, Кора, обзывала меня «дедулей»; сама видишь, я стою на своем! – и как можно тщательнее вставил камень в стену. Спустился, вдвинул лестницу с теми же предосторожностями. Я уже собирался вергуться в свою комнату, когда своего рода наитие повело меня на первый этаж. Я приоткрыл дверь в комнату близнецов: они по-прежнему спали, Колен даже не сопел. Все было спокойно, как в фильме с саспенсом. Часы пробили два удара. Черт, наверху прошло больше трех часов! Меня снова обуял голод, и я направился в гостиную. Но прямо перед тем как зажечь люстру, почувствовал в комнате чье-то присутствие.

Это была моя мать.

Она стояла напротив барной стойки, спиной ко мне, и тихонько покачивалась взад-вперед, словно камыш на ветру. И что-то шептала. На самом деле ее шепот больше походил на монотонный речитатив, и я подошел поближе, пытаясь разобрать, что она там бормочет.

– Кристина, если это ты делаешь, умоляю, перестань.

И она повторяла как заведенная – как молитву, как псалом.

Кристина, если это ты делаешь, умоляю, перестань.

Тут-то меня и осенило: что-то разладилось гораздо раньше, чем я предполагал.

Грас Мари Батай,

7 октября 1981 года, гостиная,

21.50 на больших часах

Только что одна пациентка рассказала мне странную историю. Эта дама попала в автомобильную аварию; ее муж погиб, а она отделалась переломом руки и легким испугом. За рулем была она. И как водится, во всем винит себя. Уже пять дней, с тех пор как ее госпитализировали, плачет без остановки, потому что убила собственного мужа.

А сегодня утром я впервые обнаружила ее уже вставшей. Умытой. Одетой. Почти нарядной, несмотря на боль в покореженной руке. Я поделилась с ней своим удивлением; по правде сказать, я ожидала уж скорее попытку самоубийства. Но она заявила: «Шарли меня простил. Сегодня ночью он пришел ко мне и простил». Я поменяла ей капельницу, а потом присела, чтобы узнать подробности.

Она спала.

Глубоко спала, когда ощутила дуновение воздуха, словно махали веером над ее лицом. Это дуновение ее слегка разбудило, а потом кто-то влепил ей здоровенную пощечину, по правой щеке; она сказала, что почувствовала каждый палец, твердый и холодный, прикоснувшийся к ее коже. Она подскочила, поспешно зажгла свет. Схватила карманное зеркальце с ночной тумбочки: ее правая щека стала пунцовой, и там отпечатались пять вполне различимых пальцев. В палате она была одна, соседняя койка в тот момент пустовала. Она спросила вслух: «Шарли, это ты? Дорогой, это ты?» Вместо ответа простыни вокруг нее сжались, как тиски, а палату наполнил запах ее мужа, вполне различимый, сильный, одуряющий. Простыни стали одновременно твердыми и упругими, словно чьи-то мощные мышцы стали пригибать ее к матрасу. Давление простыней было таким сильным, что она была вынуждена снова лечь: ей было просто физически невозможно сохранять сидячее положение. Тогда она стала ждать. Она сказала, что не боялась, потому что знала – это ее муж и он не причинит ей никакого вреда. Он влепил ей пощечину, чтобы выразить свой гнев, это нормально, это здоровая реакция – я использую ее собственные выражения. Через несколько мгновений она ощутила поцелуй в лоб; Шарли всегда целовал ее в лоб. Поцелуй был долгий, холодные губы с силой прижались к ее лбу. Потом простыни разжались, и ей стало невероятно хорошо. Всю оставшуюся ночь она хранила на лбу ледяную отметину губ Шарли. А утром всякое чувство вины исчезло. Осталась печаль, конечно… Она любила своего супруга, жить дальше без него казалось ей трудным. Но вот что, Тома: отныне она убеждена, что он ее простил. Она больше не плачет, не уходит в себя. Она решилась жить.

Я предполагаю, что есть тысяча способов управлять своим страданием, некоторые порой видят сны более реальные, чем сама жизнь. Эта история напоминает мне сонный паралич, довольно распространенное, хотя и озадачивающее расстройство, во время которого у больного наблюдается мышечная вялость, иногда сопряженная с галлюцинациями. Но я не хочу отбрасывать возможность того, что ее рассказ – правда. Предвидела же девчонка твою аварию, невидимая рука спасла меня из океана, а старуха Шапель говорит о черном ореоле вокруг нашего дома. Мир не настолько минерален, как хотелось бы думать, а реальность не застыла в стеклянной рамке. Происходит столько вещей, которые невозможно объяснить! Все изнашивается – предметы, тела, машины. Мой дух никогда не постареет, невыносимое Время не имеет над ним власти. Так почему бы и нет? Дух Шарли пришел сказать прощай своей жене из какого-то промежуточного места, из переходной, нематериальной реальности. Я остаюсь атеисткой, Бог тут ни при чем. Я думаю только, что некоторые стороны нашего восприятия остаются во сне. Если необходимость общения достаточно сильна с обеих сторон, тогда становятся возможными и связи между разными уровнями, это как лифт между множеством этажей в здании без лестниц. Но видишь ли, этот лифт заработает только в случае крайней необходимости: сердечный приступ на пятом этаже, и лифт откроется, чтобы впустить реанимационную бригаду; или же девица с третьего и парень с седьмого до такой степени созданы друг для друга, что непременно должны встретиться. Взаимодействие тут необходимо: и тогда лифт включается.

Никогда бы тебе это не сказала, но думаю, что девчонка обладает этой способностью сновать между разными уровнями, перескакивать с этажа на этаж. Думаю, что как раз это тебя в ней и околдовало – эта девица то присутствует, то отсутствует, то осязаемая, то абстрактная, то зримый, то идеальный образ. Потому-то и Нат рисует в последние месяцы исключительно ее. Потому что дети знают, дети чувствуют, – а наш сын окончательно сформировался рядом с мертвым братом и больше, чем кто-либо другой, чувствителен к этим зазорам в завесах реального, которые открываются и закрываются чаще всего за нашей спиной, потому что мы туда не смотрим, слишком занятые конкретным управлением нашей осязаемой повседневностью. Действовать избавляет от необходимости думать. Натан рисует Кристину, потому что Кристина вымышленный персонаж. Кристина – это реальность, в которую каждый проецирует свою собственную правду, свое собственное желание, свою собственную судьбу. И ты тоже, Тома, вошел в этот образ. Но ты должен из него выйти, потому что это не жизнь.

Слышишь меня? Кристина НЕ ЖИЗНЬ.

Кристина – это голограмма.

* * *

Я не осмелился прервать ее странную молитву, потому что не знал, как за это взяться: казалось, мама пребывала в другом мире и вела себя как безумная. У меня создалось впечатление, что, обнаружив мое присутствие, она исчезнет или взорвется на месте.

Я опять поднялся в свою комнату, оставив затею поесть. Вспомнилось, что сказал Тома о Грас после моего рождения: Ваша мать изменилась после этого. Стала странной, беспокойной. Конечно, сам я не помню это время, но в эти дни наша мать снова стала «странной и беспокойной». Напоминала мне сестру в подростковом возрасте с ее замогильным голосом.

Она внушала мне страх.

Наверху я достал из пижамы оторванную девушку, из кармана джинсов вторую половину снимка. Приложил одно к другому. Кристина, Тома, море, небо, дюны. Я недоумевал, кто мог сделать это фото. Лиз, быть может, или какой-нибудь отдыхающий. Сомневаюсь, что это могла быть Грас.

Я предположил, что, найдя письмо от своей любовницы, отец в бешенстве разорвал снимок и оставил его в тайнике. Само по себе это было бы логично: раз ты меня бросила ни с того ни с сего, я могу сделать то же самое. Оставалось загадкой, как могла половинка фото оказаться в руках детей, но меня уже почти не смущала еще одна странность, тем более что, по их признанию, они тут «порылись немного».

В секретере я нашел моток липкой ленты и склеил изображение. Прогладил шов указательным пальцем, словно массируя шрам. Картина стала полной, совершенной. Ужасно такое говорить, Кора, но они хорошо смотрелись вместе. Я спрятал фото под подушку и, вопреки обстоятельствам, заснул мертвым сном.

Проснулся я на рассвете, совершенно разбитым, с каким-то клейким вкусом во рту и головой, как шар бильбоке. Я был измучен, но знал, что снова заснуть не смогу. Так что я встал, одержимый навязчивой идеей жасминового чая и тартинки с маслом. Было почти семь часов; в любом случае близнецы скоро будут на ногах. Я оделся, ополоснул лицо холодной водой, потом долго чистил зубы. После этого почувствовал себя лучше. Не в полной форме, но, скажем, пригоден для жизни.

Маму я обнаружил на банкетке в гостиной, она лежала, свернувшись калачиком и прижавшись лбом к стене. Решив, что ей плохо с сердцем, я положил руку на ее плечо, чтобы разбудить. Она проснулась, внезапно подскочив, как чертик из шкатулки.

– Мама? Как ты?

Она протерла глаза; вид у нее был как у панды – тушь, которую она не смыла, размазалась кругами возле глаз, забившись в окружающие их морщинки.

– Почему ты здесь спала?

Она пролепетала расползающимся голосом:

– Моя комната проклята. Если это продолжится, у меня тут не останется ни малейшего уголка, чтобы поспать.

– Проклята? То есть?

Я направился было к двери, но она проворно вскочила в ужасе.

– Нет! Не ходи туда!

– Я ничего не понимаю. Что там, в комнате?

– Змея.

– Зм… змея?

– Я подумала сначала, что это уж, но она огромная.

– Уж, зимой? Мама, ты уверена, что тебе это не приснилось?

– Ну вот, начинается. Вы считаете меня сумасшедшей. Все считают меня сумасшедшей.

– Да нет же… Слушай, я пойду взгляну. Если это и впрямь уж, ты ничем не рискуешь.

– Надень ботинки, ладно? Сними тапочки и надень настоящую обувь.

Я натянул свои рабочие сапоги и отправился в эту комнату со змеями. Мама следовала за мной в отдалении, в состоянии стресса. Она всегда до ужаса боялась змей, своего рода фобия. Наверняка это было единственное, чем ее отталкивала деревня. Пауки, осы, слизни, мыши – от всего этого ей было ни холодно ни жарко. Но вот змеи! Это было ее наваждением. Я повернул ручку двери и оказался в полярном холоде.

– Это я открыла окна, – объяснила она из-за моей спины. – Подумала, может, сам уползет…

Принимая в расчет наружную температуру, я в этом сомневался. Обычно ужи впадают в спячку еще в сентябре.

– Где она была?

– Рядом с кроватью. У изголовья.

Я двинулся вперед твердым шагом. Если уж достиг таких впечатляющих размеров, значит, вполне безобиден; я бы и с гадюкой наверняка меньше церемонился. Обогнув кровать, я отпрыгнул назад. Действительно, обыкновенный «желтоухий» уж лежал, свернувшись на полу, похожий на большой шарф с камуфляжным рисунком. Длиной по меньшей мере метр двадцать. Я обернулся к Грас, застывшей на пороге.

– Ну как? – спросила она с дрожью в голосе.

– Хорошая новость – ты не сумасшедшая.

Я сходил в гостиную за кочергой, шваброй и лопатой для угля. Вооружившись таким образом, вернулся в комнату. Металлическим острием я пощекотал рептилию. Та не пошевелилась.

– Эта тварь спит как сурок.

– Осторожнее все-таки…

Я стал заметать змею шваброй на лопату, как комок пыли. Операция, более чем деликатная, увенчалась явным успехом. Уж, сохранив свою спиралевидную форму, лег на металл гигантской зеленоватой какашкой. Мать поспешно отпрянула, освобождая мне проход и умоляя выбросить его «далако-далеко-далеко».

– Мам… ты кричала, когда нашла его?

– Да, разумеется. А ты бы не кричал на моем месте?

Я одарил ее улыбкой, затем вышел, держа на вытянутой руке свою необычную ношу. Я спустился по лестнице, дошел до дороги, чтобы оставить зверюгу в придорожной канаве на другой стороне, «далеко-далеко-далеко». При соприкосновении с грязью рептилия проснулась, развернула свое обмякшее тело, словно большущий морской конек. Я стучал зубами от холода, и зрелище было мне отвратительно. Я перебежал через дорогу и двинулся обратно в дом. Грас ждала меня в холле, заламывая руки, как жена моряка, поджидающая в бурю возвращения супруга.

– Ну вот. Теперь ты его не скоро увидишь.

– Откуда он здесь взялся?

– Оттуда же, откуда взялась цепочка в печке. Или камни в окна, или нож в потолке. Тебя явно хотят запугать.

Я поставил греть воду, потом включил кофеварку. Мать вытянула один из стульев, стоявших вокруг стола, и села. Потом уронила голову на сложенные руки и испустила мелодраматический вздох.

– Но кто? Зачем?

– Не знаю, мама. Надо опять вызвать полицию и в самом деле установить сигнализацию. Быть может, кому-то приглянулся этот дом? Место ценное, а поскольку мэр перестал выдавать разрешения на новое строительство…

– Ну, так просто меня отсюда не выжить!

– Слушай, я не понимаю, что тут творится, но боюсь оставлять тебя одну. Я завтра уезжаю, и честно говоря, на душе неспокойно.

– Я говорила с водопроводчиком, Санье тоже зайдет, насчет окон. Но ты прав, я позвоню кое-кому насчет сигнализации. Все опять будет в порядке.

– Надеюсь.

Я налил дымящейся воды в свою чашку, кинул туда пакетик чая. Когда я нес кофе матери, появилась Солин – волосы взъерошены и пижама застегнута наперекосяк.

– Есть хочу!

– Привет, куколка. Все в порядке? – Она кивнула и подошла, чтобы поцеловать бабушку. – Где твой брат?

– Спит еще. Он бесился всю ночь, стягивал с меня одеяло, лупил и всякое такое. Даже говорил.

– Вот как? И что же он говорил?

– Да ерунду всякую, как на другом языке… В общем, я не очень поняла.

– Должно быть, ему кошмар приснился, – пробормотал я, доставая «Несквик» из встроенного шкафа задрожавшими руками. – И к тому же у него, по-моему, простуда.

– А-а-а-а-а, сам видишь, мы ею заболеем, этой пневмонией!

Я засмеялся – попытался засмеяться. Этот смех был музыкален, как выгрузка строительного мусора.

– Хуже всего, что Дед Мороз уже ушел!

Она улыбнулась мне, устраиваясь за столом, этой своей чертовской улыбкой, так похожей на твою, Кора. Грас встала, посмотрев на меня искоса, удивленная тем, как я внезапно переменился в лице – как душа в чистилище.

– Думаю, мне нужен душ после этой ужасной ночи… Я поднимусь к тебе, ладно?

– Ты у себя дома, мама.

– В самом деле, – отозвалась она довольно резко. – Я пока еще у себя дома.

Сегодня днем я сел в тот же автобус, что и накануне. У меня была встреча с еще одним призраком, на кладбище, аллея 16; я не мог вернуться в Париж, не увидев эту могилу. Когда я уезжал, в доме кишели всевозможные мастера. Электрик возился в подвале, Санье и какой-то здоровяк с польским акцентом заменяли окна в комнате. Водопроводчик заявил, что должен заказать водогрей; ванной нельзя будет пользоваться всего две недели – чрезмерный срок неудобств для моей матери. Этот всеобщий бардак побудил ее отвезти детей в кино, в Вильфранш: они были в восторге. Ну а у меня были развязаны руки для тайного выполнения последней миссии, которую я себе наметил.

Итак, я блуждал по огромному круглому лабиринту, стуча зубами в ритме своих все убыстрявшихся шагов. Холод был адский, и я терпеть не могу кладбища. Боюсь их. Кладбища – это мои змеи. Я никогда тебе этого не говорил, стыдился немного, потому что ты их обожала. Ты находила эти места кроткими, безмятежными, вдохновляющими, почти зачарованными, как леса в сказках. Летом тебе часто случалось читать на Пер-Лашез, блажь, казавшаяся мне ни с чем не сообразной; все эти вереницы имен на памятниках, наполовину увядшие цветы, похожие на склеротические бляшки, мраморные стелы и склепы в моих глазах олицетворяют лишь неизбежность смерти. Кладбища меня угнетают, потому что единственная уверенность человеческого существа вообще и меня в частности состоит в том, что оно кончит в месте, подобном этому. И конечно, с тех пор, как я прихожу навещать тебя, это стало еще хуже. До тебя мне пришлось хоронить только дедушку с бабушкой. Я мучился всякий раз, особенно из-за Луизы, которую знал лучше. А ведь ее кончина была в порядке вещей. Незадолго до нее бабушка даже говорила, что устала, что с нее хватит и что она хочет уйти. Но ты-то не должна была умереть так рано и все-таки умерла.

Мои щеки были совершенно исцарапаны ледяным ветром. Мне понадобилось около получаса, чтобы найти аллею 16, а потом еще четверть часа, чтобы отыскать своего брата. Наконец я увидел могилу среди замерзших деревьев и кустиков. Надгробный камень был украшен высеченным из гранита толстощеким херувимом, хоть и милым, но немного гротескным.

ОРЕЛЬЕН БАТАЙ

12.03.1977.

Стань ангелом

среди ангелов

Ты себе представляешь, Кора, какое впечатление это на меня произвело. Дата моего рождения на табличке, моя фамилия на табличке – конец всему! У меня было одно желание – удрать оттуда со всех ног, но я должен был остаться, физически переварить информацию, которая до этого мгновения оставалась химерой. Табличка была здесь. Его имя было здесь, его могила была здесь. У меня был брат-близнец, и этот брат-близнец умер еще до своего рождения. Присвоить ему дату моего рождения как дату смерти было некоей поэтической вольностью; никто, конечно, не мог определить, в какой момент перестало биться его сердце.

Чтобы окончательно убедить себя в реальности происходящего, я прикоснулся рукой к мрамору таблички.

О-ре-льен.

Орельен, брат мой.

В некотором смысле он все же существовал. Недолго и в примитивном виде, но существовал. Вдруг я задался вопросом: а кто конкретно здесь погребен? Были ли у него уже кости? Ногти? Вопрос был столь ужасен, что я отогнал его как можно скорее, но до конца мне это не удалось. Меня накрыло ледяным шквалом, ремешок капюшона хлестнул по лицу, как бичом. Я отвернулся: с меня было довольно. Повернулся спиной к брату, которого у меня никогда не было – в тайне, во лжи.

Мне непременно надо было с кем-нибудь поговорить. Да, но с кем? Позвонить какому-нибудь другу, подруге? Что они поймут? Придется рассказать историю с самого начала, у меня спросят подробности, будут всякие ахи и охи, «не может быть, с ума сойти!» – а я всего этого не хотел. Покидая кладбище Гийотьер, я был уверен, что никогда больше не ступлю сюда ни ногой – эта нелепая мысль казалась мне вполне очевидной.

Оказавшись посреди негостеприимного квартала, сытый по горло похоронными конторами и наполовину разобранными зданиями 70-х, я вскочил в трамвай на улице Бертело, чтобы вернуться в центр города.

Грас Мари Батай,

11 ноября 1981 года, гостиная,

02.30 на больших часах

Невозможно спать.

Никогда больше не буду спать, стану вечной сомнамбулой.

Уже нет ни тактики, ни стратегии. Ни надежды, ни зарубцевания раны – только настоящее, невыносимое.

Перемирие? Идите в задницу.

Твой образ блекнет, Тома. Опрокидывается, искривляется. Даже твой язык изменил структуру. Ты окончательно удаляешься к какому-то другому миру, как беспрестанно мигающий НЛО.

Я призрак призрака, тень тени, отражение отражения.

Благодаря какому извращению вам удалось сделать меня такой старухой всего в тридцать пять лет? Я вдруг превратилась в чудовище, словно меня обезобразила какая-то катастрофа.

Жир тоже считался красивым, в другие времена, в другом месте.

В свое время душа была всем, а тело ничем. Сегодня тело – все, душа – ничто.

Бог мертв, и я тоже помогла его убить.

Сегодня все должно быть очевидным. Нарочитым, поверхностным, пригодным для телевидения. Душа несовместима с системой, цель которой – повышение эффективности.

Я компенсирую свою жизнь, пожирая шоколад, хлеб, запивая вином, заглатываю все это. Какая разница? Если уж приходится стареть, так в радости. Я измучена постоянным вмешательством моей головы. Надо выключить что-то, поставить на ждущий режим.

ВКЛ ВЫКЛ ВКЛ ВЫКЛ ВКЛ ВЫКЛ ВКЛ ВЫКЛ ВКЛ ВЫКЛ ВКЛ ВЫКЛ

Я страдаю от дисморфобии, через других, я тебя уже не узнаю, ты не мой муж – ты смирительная рубашка из сурового полотна, напяленная на пустоту, я отродясь не видела этот нос, этот рот, эти глаза.

Я была с вами за столом, но никогда не чувствовала себя так далеко. Тома, Кристина, Лиз, Натан – вы счастливое Созвездие. А я на островке, в самом-самом низу, могу только смотреть на вас, восхищаться вами. Но я никогда к вам не присоединюсь.

Ваши слова проходят сквозь меня, ваши голоса, желания.

Вы заболевание, загроможденное лицами.

Ты-то всегда жил, не задавая себе вопросов, когда действуешь, не надо думать, ты вписывался в клеточки, все шло к лучшему, дом-супруга-работа-сад-ребенок/дочь-ребенок/сын и мертвый ребенок, чтобы добавить немного драмы, немного фантазии для упорядоченной жизни – как счет за газ.

Ты распускаешь хвост, ты шутишь, о! – ты краснеешь, идиот! Ты все меньше и меньше сдерживаешься. У девчонки и то больше благопристойности, чем у тебя, старичок. Ей это не удается, но она старается. Время от времени ее улыбка становится вымученной – это она встретилась со мной взглядом.

Чувствуй, чувствуй себя виноватой, малышка. Вини себя! Ты ничего не потеряешь от ожидания. Видишь фаянсовый горшок, там, наверху? Тебя ждут листья наперстянки, сухие, хрустящие, только заварить. Выблевав свои внутренности, ты будешь уже не такая сексуальная.

Тебе, Тома, я пожертвовала свою жизнь – авансом.

А потом появилась соплячка, и все пошло прахом.

Я проживала свою любовь в расчете на вечность и любила тебя так, как об этом пишут в книгах. Я думаю о Природе, так до омерзения хорошо устроенной, такой ироничной! Сперматозоид – головка, хвостик, задиристый жгутик; яйцеклетка – круглая, уравновешенная, верная. То, что плывет, и то, что ждет. Думаю о скоростном поезде, который недавно торжественно запустил Франсуа Миттеран, оранжевом, как ее грива; ты сядешь на этот поезд, чтобы опять уехать, еще дальше, еще быстрее.

Остаться/Уехать.

Я провела свою жизнь в ожидании, хотя надо было, чтобы это ты беспрерывно меня ждал.

Беспрерывно ошибаешься.

ВЫКЛ

Грас Мари Батай,

8 декабря 1981 года, спальня,

23.36 на радиобудильнике

Девчонка заболела.

Не осмелюсь сказать тебе, будто я тут ни при чем. Никогда бы не подумала, что это подействует так хорошо.

Должно быть, она чувствительна, это большое дитятко… Дозы дигиталина в домашнем отваре довольно слабые, но не могла же я вынести такое вещество из больницы, не рискуя угодить под какую-нибудь досадную проверку.

В любом случае мое снадобье действует. Я слышу, как ее рвет надо мной, рвет и рвет, бедняжку.

Если бы только ты был здесь, чтобы полюбоваться на это, г-н Тома Батай! Ее кожа стала восковой, ее красивые кукольные глаза налиты кровью. Она похожа на старую алкоголичку.

Внимание, я знаю, что это плохо. Но вы первые начали. Око за око, ни хрена тут не поделаешь.

Конец сочувствию медсестры.

Конец пониманию супруги.

Конец женской кротости.

Сдохла яйцеклетка. Перестала ждать.

Вы танцевали все лето? Ну так поплачьте теперь!

Это вы сделали из меня то, чем я стала. Вы умножали число подручников, неделю за неделей, месяц за месяцем. Ты с соплячкой, это вы меня создали.

«Думаю, этот климат не подходит тебе, Кристина. Думаю, ты должна вернуться к себе домой. Я не твоя мать, я здесь не для того, чтобы возиться с больным ребенком».

Она будет пить мой отвар до тех пор, пока не послушается этого совета. Через воронку, если понадобится. Будет пить, пока не уберется, не исчезнет из нашей жизни, до твоего возвращения, надеюсь. Девчонка – это мимолетно, как жесткокрылое насекомое.

Ей с тобой попрощаться? Вам попрощаться? Нет уж, лучше умереть. Спорю, Рождество пройдет уже без нее. Уж я сделаю себе этот подарок, дорогой, не возражаешь?

Мое снадобье превращают ее в старуху, а ее страдания меня молодят. Говорят же – колесо крутится…

Я приняла ванну, слушая, как ее выворачивает. Последний раз мне было так хорошо в ванне 14 июля, когда мы занимались любовью, тут, посреди пены, после деревенских танцев. Более молодыми мы часто трахались в этой ванне. Это был наш любимый способ взлететь на седьмое небо – под водой.

Хотя после Натана с этим было покончено.

Но тогда, 14 июля!.. Фейерверк без фейерверка. Ты, я, мы – снова вместе. Я уж было поверила, что это навсегда. Поверила, что выиграла. Битву – не войну. На самом деле это был последний раз, когда мы трахались.

Ты не касался меня почти полгода.

Я вам не позволю.

Подручники орудуют в темноте, я ужесточаю наступление.

* * *

Когда я зашел в бар около половины шестого, за стойкой обнаружился мужской обрубок. Вообще-то у него не было даже лица. Не то чтобы он был обезображен, просто его лицо скрывали тропические заросли волос, лес усов и бороды, а довершали маску диоптрические очки в широкой черной оправе. Если ты, Кора, была пара глаз-нос-рот, то от этого типа остался только нос. Кроме того, на нем был вязаный свитер с шалевым воротником, весь в крикливых перуанских узорах. Не осмеливаюсь даже вообразить себе, что скрывалось за стойкой – клетчатые шорты и клоунские башмаки?

Я устроился на том же табурете, что и накануне. В баре было пусто, за исключением пожилой женщины, сидевшей в глубине, низко опустив голову; ее плечи оживлялись какими-то странными подергиваниями. До меня дошло, наконец, что она вяжет – видимо, шарф, длинный темно-зеленый шарф, напомнивший мне ужа, если только это не был рукав гигантского свитера. Я подумал: не ее ли руки сотворили свитер бармена. А он тем временем изучал дорожный путеводитель по Таиланду. Между делом глянул на меня мутным глазом – голубым и выпученным, увеличенным толстенными стеклами его очков.

– Налить вам что-нибудь?

– Пива, пожалуйста.

– Одно пиво. Будет сделано.

Он повернулся к автомату, а в голове у меня засвербила мысль, как бы завести с ним разговор, который не покажется слишком психопатичным. Передо мной возникло пиво, на таком же картонном кружочке, что и накануне. Я отхлебнул глоток, в то время как клоун-обрубок вернулся к своему путеводителю. Я отхлебнул второй, третий, посмотрел на вязальщицу, отпил четвертый и прочистил горло.

– Можно вас?..

Бармен поднял глаза, явно раздраженный тем, что его снова отвлекли.

– Вообще-то я пришел повидать Клер.

– Клер? Не повезло, она по понедельникам не работает.

– А… Вы не знаете, где ее найти? Мне непременно надо ее увидеть.

Его лоб наморщился среди джунглей.

– Если вы с ней знакомы, то должны знать, где ее найти.

– Не все так просто. В самом деле, долго объяснять. Вы не дадите мне ее телефон? – Клоун-обрубок мерил меня взглядом все подозрительнее. Старая дама зашлась монументальным кашлем; его хриплое эхо отдавалось меж стен. – Я потерял ее номер, – солгал я, слегка устыдившись.

Меж тем тип казался не умнее счетчика на платной стоянке. Он поскреб голову, положил свой путеводитель на стойку.

– Ага, как же. Вот что мы сделаем, чувак, я сам ей позвоню. Тогда и поглядим, что она скажет.

– Ладно, звоните. Спасибо.

Он бросил на меня косой взгляд, недоверчивость которого удесятерялась донышками бутылок, и взялся за трубку. Мой сердечный ритм участился. Что она об этом скажет – дословно? Она была столь недвусмысленна, отказавшись от продолжения, что я готовился быть освистанным. Но она явно сняла трубку. Я напряг слух.

– Ага, это я. Не мешаю?.. Не, ништяк. Ни души, слишком рано еще. Слушай, тут один странный тип, которому надо с тобой повидаться… Чего? Жду.

Он повернулся ко мне, зажав трубку между тропической бородищей и перуанским плечом:

– Вас как звать?

– Натан. Скажите ей, что я ей должен за пиво, это очень важно.

– Натан. Говорит, за ним пиво. Похоже, его это чертовски заботит. Ну да.

Мне хотелось провалиться сквозь землю. Уверяю тебя, Кора. Если бы ты могла меня видеть, задохнулась бы от смеха. Я – жалкий волокита, но по телефону, да еще и через посредника это становилось совсем убого.

– Лады. О! Сама знаешь, я-то… Точно. До завтра.

Бармен положил трубку на аппарат. Должно быть, мой взгляд был до такой степени перенасыщен «Ну, и как???», что он, как мне показалось, из-за какой-то извращенности с наслаждением тянул томительное ожидание. Потом взял блокнот со стойки, накорябал несколько слов и потянул мне листок. Руки у него были такие же волосатые, маленькие и волосатые; полная противоположность рукам Клер.

– Она у себя. Сказала, можете зайти.

Я посмотрел на адрес, черные каракули на рекламном стикере, расхваливающем предприятие по уничтожению крыс и мышей. Странный сезам, но все-таки сезам.

6, ул. Мазар, код: 3726В. Квартира 6 (лицевая сторона).

Теперь она обитала почти там же, где и я когда-то. Во времена нашей ночи она все еще жила у родителей, далеко от центра, я забыл, где именно. Еще одно совпадение. Совпадения были столь многочисленными, что это становилось похоже на чей-то план, будто меня направляет неизвестно кто неизвестно откуда. Глупо, но я на секунду подумал, что это твой план. Насчет воображения я, скорее, скептик – по крайней мере, я так считал. Я сношу перегородки, строю перегородки, структурирую, привожу в порядок пространство; живу в конкретном, надежном мире, среди гипса и паркета. Но со времени приезда в эти края, всего четыре дня назад, моя вселенная, такая стабильная, такая связная, стала зыбкой, полной намеков, знаков и поворотов судьбы. Я докончил свое пиво, поблагодарил поглощенного своим Таиландом клоуна-обрубка, он удовлетворился ответным кивком.

И покинул паб.

Было темным-темно и похолодало еще сильнее. Я зашел в магазин «Николя» на площади Терро, купил бутылку шампанского. В конце концов, Рождество ведь. Я решил не спускаться в метро, а пойти пешком, хотя мне предстояло пробежаться рысью через весь центр города. Я хотел поразмыслить, успокоиться – я был перевозбужден, а также не хотелось прийти слишком рано, чтобы у нее не создалось впечатление, будто я набрасываюсь на ее дверь, словно волк на добычу. Я изводил себя тысячей каверзных вопросов насчет своего состояния. Почему я так взвинчен? Я спал с этой девицей пятнадцать лет назад и никогда о ней не вспоминал, встретил ее случайно, говорил с ней две минуты, и вот влюбился – удар молнии с замедлением? Нет, воля ваша, в этом не было ни малейшего смысла. Конечно, я был в полном смятении. Я только что посетил могилу брата, о несуществовании которого узнал недавно, встретил своего отца после тридцати лет разлуки, мать говорила сама с собой среди ночи, а наши дети выдумывали призраков. Мой мир, с таким трудом упорядоченный после твоей смерти, Кора, разлетался вдребезги. Я уже не мог удовлетворяться просто функционированием. Мне было необходимо что-то другое, сам не знаю точно, что именно. Встреча с Тома Батаем казалась мне перевернутой страницей, однако я предчувствовал, что последняя глава еще не дочитана.

Проклятие, я даже не представлял себе, до какой степени.

Согнув хребет из-за ветра-террориста, я пересек площадь Белькур и пошел по улице Виктора Гюго. Магазинчики были открыты, освещены и по-прежнему все в рождественских украшениях. Мимо прошли гурьбой несколько девушек с пакетами, украшенными фирменным знаком, – ежегодные подарки к празднику, быстро выходящие из строя. Я вспомнил наш последний сочельник в орлином гнезде, с глазу на глаз. Ты была уже на сносях, и тебе приходилось постоянно отдыхать, чтобы близнецы не родились слишком рано. Ты пила только безалкогольное пиво; на шее у тебя болталась в виде боа гирлянда, а губы были накрашены ярко-розовой помадой – ради праздничности вида. И ты не имела права ни на фуа-гра, ни на морепродукты, ни на сыр; я выводил тебя из себя, уплетая тосты, поглощая шампанское прямо из бутылки и выкуривая в окно кучу сигарет. Я выводил тебя из себя, и ты меня ненавидела – ненавижу, о, как я тебя ненавижу! – но это была доброжелательная ненависть, поддразнивающая, великолепная ненависть любви. Если в первые месяцы беременности ты была совершенно невыносимой (невыносимой и постоянно блюющей), то теперь тебя охватила какая-то эйфория, и даже если ты сама себя называла китихой, то лишь для того, чтобы услышать в ответ, что ты самая красивая китиха на свете. Так я и думал о тебе, о нас, обо всех тех сочельниках, которые мы никогда уже не отпразднуем, и возбуждение потихоньку меня покинуло. По правде сказать, добравшись до улицы Мазар, я чуть было не повернул обратно. Но продолжил шагать, повинуясь некоему инстинкту, говорившему мне: скорее налево, чем направо.

Я нашел дверь, набрал код и понял с досадой, что дом без лифта. В холле блестящая табличка предупреждала: Вход на лестницу с «чертями»[15] запрещен. При входе в наше орлиное гнездо висела такая же. В первый раз, когда мы туда пришли, ты еще сказала: «Ну что ж, дорогой, похоже, тебя сюда не пускают!» Сердце сжалось, и я начал подниматься. На Монмартре мы поднимались без остановок. Я взбирался на восьмой этаж, держа по младенцу в каждой руке, спрятав коляску под лестницей и приковав ее к перилам противоугонной цепью. Недоумеваю теперь, откуда я черпал силы, день за днем. Мы гораздо сильнее, чем думаем… В самом деле, Кора. Мы всегда гораздо сильнее, чем думаем.

Я добрался до последнего этажа, запыхавшись, бутылка оттягивала мне руку, как некогда наши дети. Немного переждал. А когда счел, что дыхание наконец успокоилось, неожиданно задался вопросом, как буду возвращаться. Сорок километров на такси – немыслимо. Странно, что до сих пор я себе этого вопроса не задавал. Стоя на коврике, ворчавшем «Oh, no! You, again?!»[16], я пытался убедить себя, что есть автобус около девяти часов утра, а наш поезд только в шестнадцать. Я вернусь завтра. Все хорошо. Надо всего лишь позвонить…

Клер не сделала над собой ни малейшего усилия, чтобы приодеться. На ней была черная маечка с большим вырезом и что-то вроде магрибских шаровар с изображением макак. Казалось, она только что из постели. Хотя нет, чуть получше. Скажем так: на ней было лучшее из того, что может надеть женщина только что из постели. Она была босиком, ногти-раковинки покрыты лаком телесного цвета, и ноги у нее были такими же потрясающими, как и руки. Черт возьми, – подумал я, – у этой женщины невероятные конечности. Ее ненакрашенные, белокуро-прозрачные ресницы не скрывали карюю радужку. Что касается маленьких макак, то они показались мне даже симпатичными. В качестве фона звучала музыка – немного печальный поп, что-то незнакомое.

– Ну что ж, входи.

Это прозвучало как приказ. Я подчинился и вошел в студию, устроенную в мансарде с потемневшими балками.

– Воздушное шале… – пробормотал я.

– Прости?

– А, так, ерунда. У тебя тут похоже на комнату моих детей. Они называют ее «воздушным шале».

Она улыбнулась. Я протянул ей бутылку шампанского, обернутую золотистой бумагой. Она взяла ее своими изысканными пальцами, и передо мной вдруг возникло видение, совершенно необычная порнографическая картинка.

– Что отмечаем?

Я флегматично пожал плечами, вспыхнув внутри и чувствуя, как мой член в джинсах напрягся.

– Найдем что-нибудь. Обезьянок на твоих бедрах, например. – Она посмотрела на свои панталоны, потом на меня, словно задаваясь вопросом, в чем тут подвох. Чтобы устранить всякое недоразумение, я поспешил прояснить свою мысль: – Они шикарные. Супершикарные маленькие обезьянки. Я от них просто балдею.

– Если бы ты знал, сколько чаевых я угрохала на эти штаны, то не насмехался бы.

– Я и не думал насмехаться. Я ими восхищаюсь. Истинная правда.

Она одарила меня странной гримаской – ее губы разошлись наискось, словно натянутые нитью. Эта гримаска была и в самом деле что-то особенное. Пока я снимал свою парку, она открыла встроенный шкафчик в крохотном кухонном уголке.

– У меня нет фужеров, ко мне редко приходят. Просто винные подойдут, или это ересь?

– Как барменше тебе нет равных!

– Я тут не на работе, Натан. Впрочем, как раз из-за этого у меня и проблемы с бокалами. Стоит купить – тут же бью.

У меня появилось желание сказать ей, что я мог бы пить это шампанское из ее туфелек, ее пупка или цветочного горшка, но удовлетворился улыбкой. Заставляя себя силой покинуть ее, я попросил извинить меня на минутку, держа мобильник в руке. Она указала на узкую дверь, выкрашенную в черный цвет.

– Ванная. Если тебе нужно тихое место, это лучшее, что я могу предложить.

Я открыл дверь и закрыл ее за собой. Присел на край ванной, крошечной, как и все остальное, упираясь сапогами в плитку ретро, в виде шахматной доски.

– Алло, мама? Это я. Все в порядке?

– Да, все в порядке. Играем в «Монополию», они меня обдирают как липку!

– Слушай, у меня тут случилось кое-что непредвиденное. Я в Лионе и не смогу вернуться. Скорее всего, заночую в гостинице.

– Это та девушка? Та, которую ты встретил?!

Голос матери был так возбужден, что не хотелось давать ей удовлетворение.

– Нет, это старый приятель по факультету, мы поужинаем вместе. А поскольку я без машины… В общем, сама понимаешь.

– Хорошо. Надо же тебе развлечься, сынок. Я рада, что ты развлекаешься.

– Ладно. Вы тоже развлекитесь там как следует! И не беспокойся, я вернусь поздним утром. Все в порядке, ты уверена? Ничего ненормального?

– Все хорошо, Натан, я тебя уверяю. Вообще-то, Эдуар мне звонил. Зря я на него грешила: он отдал-таки нож на экспертизу. Разумеется, никаких отпечатков.

– Тот человек мог быть в перчатках…

– Эд то же самое сказал.

– А как с ремонтными работами?

– У меня уже новые стекла, но малютки наверняка останутся в комнате твоей сестры.

– Да, так проще… Спасибо, мама.

– Я тебя умоляю. Проведи хороший вечер, сынок.

Я отключил телефон. Некоторое время рассматривал средства по уходу за телом на стеклянной полочке над раковиной. Это тоже напомнило мне тебя, Кора. Уже давно на стеклянной полочке в моем новом мире почти ничего нет, только две зубных щетки на присосках с изображением машинок из мультика «Тачки» да земляничная зубная паста «Тагада».

Я вздохнул и сунул телефон в карман.

Клер курила, сидя на своем диване, составленном из трех маленьких красных кресел – наверняка из какого-то театра или кинозала, поставив два бокала с шампанским на замысловатый журнальный столик из листа алюминия, сложенного на манер оригами, возможно, творение 60-х годов. Студия, какой бы маленькой ни казалась, была обставлена со вкусом, и во всем чувствовалась индивидуальность, довольно контрастное сочетание винтажа и современных вещей. Я говорю это не ради того, чтобы извиниться, но тебе бы очень понравилась эта квартирка.

– Извини. Детей контролирую.

Я устроился напротив нее в белом кожаном кресле. Клер подняла свой бокал. Я взял свой, мы чокнулись. Она отпила глоток, посмотрела мгновение, как поднимаются кверху пузырьки, потом на арабески дыма, растворяющегося в воздухе.

– Что ты тут делаешь, Натан?

У меня не было ответа на этот вопрос, я и сам это не слишком хорошо понимал. Я посмотрел на огромный рисунок над красными креслами – рыба, заглатывающая рыбу, заглатывающую рыбу, заглатывающую рыбу – одинаковые, повторяющиеся, но все более мелкие изображения.

– Это твое?

– Ах, это… Да. Это старое.

– Неплохо. Даже очень хорошо.

– Что ты в этом понимаешь?

– Немного разбираюсь. Кора… Моя жена. Она была антикваром и коллекционером. Поверь мне, я знаю, когда работа хороша. Впрочем, я помню твои рисунки. Те, которые ты мне показывала в тот вечер, когда… Ну, ты понимаешь.

– Нет, не понимаю. Я ведь сказала: я тебя едва помню. Я в то время много пила, много трахалась и много рисовала. Теперь успокоилась по всем пунктам. Но никто во всей Франции не знает, что у меня звездочка на заднице, так что…

– Почему ты не продолжила? – Казалось, она не поняла. – Рисовать. Ты была одаренной. В самом деле. Могла бы делать что-нибудь.

Она отпила еще один глоток – долгий глоток. Музыка из ее компьютера казалась еще более печальной. Это было на английском, но речь шла о пустынных улицах, об утраченных воспоминаниях и о неудавшейся любви.

– Мои родители умерли, пришлось выкручиваться. Художницей быть очень мило, но без поддержки этим холодильник не наполнишь. Я много всего перепробовала, и в конце концов подвернулся этот бар. Я там уже шесть лет. Не так уж плохо, видишься с людьми, и не только со старыми пьянчугами. Устаешь только, вот и все, а я не молодею. Когда-нибудь придется подыскать себе что-нибудь другое. Стареть за стойкой это так…

Она не нашла слова или не захотела его произнести – патетично. Прервалась, потушила сигарету, допила вино. Я допил свой, чтобы поспеть за ней, потом снова наполнил бокалы. Клер не жила, она функционировала, и печаль делала ее неотразимой для меня. Мне хотелось обнять ее, прижать к себе, утешить, но она играла роль женщины, которой никто не нужен, роль, которую я и сам играл после твоей смерти. Зачем подвергать себя риску снова страдать? Оно того не стоит. Это причиняет слишком много боли и того не стоит – мог я прочитать в ее мыслях. Тогда я сказал вслух:

– Конечно да, оно стоит того.

Она не спросила, о чем я говорю, она знала. Допила свое шампанское одним духом, взяла бутылку. Я рассеянно рассматривал полки, заставленные книгами, фильмами на дисках и журналами – моими любимыми книгами и фильмами. Между «Над пропастью во ржи»[17] и «Чтобы ветер не унес все это прочь»[18] стоял странный предмет, яйцеобразная штуковина высотой, наверное, сантиметров тридцать, из бирюзового металла, увенчанная посредине большой красной кнопкой. Это напоминало шейкер 50-х годов, элемент american diner, американской закусочной, но тоже уменьшенная версия.

– Что это за штуковина?

Она отпила немного шампанского и обворожительно улыбнулась. Это была первая настоящая улыбка, обращенная ко мне; она озарила ее лицо, как восход солнца.

– Машинка, чтобы устраивать конец света. – У меня отнялся язык, но взгляд остался чертовски вопросительным. Она встала. Обезьянки на ее шароварах ожили, голые груди под майкой колыхнулись. – Видишь ли, – сказала она, подходя к штуковине, – если у меня выдался ужасный день, я подхожу к этой машинке. Закрываю глаза, концентрируюсь и нажимаю на кнопку. И воображаю тогда, что это конец света. За окнами больше ничего. На улицах – ничего. В пабе – ничего. И завтра – ничего. Мне от этого становится безумно хорошо.

– Умеешь ты чернуху нагнать.

– Я так не думаю. Не говори мне, что ты сам об этом никогда не мечтал – не быть больше здесь, и чтобы после тебя – ничего.

– Не быть больше здесь – да, правда. Но апокалипсис?.. Думаю, это из-за детей. Не могу им пожелать конца света.

Она пожала плечами.

– Понимаю. Эта машинка – игрушка для одиночек. Для людей, кому уже нечего терять… Но как ты заметил, сегодня вечером я на кнопку не нажала. Это как девиз верующих, знаешь? «Не поминайте имя Господа всуе». То же самое. Нельзя этим пользоваться невпопад, абы как. Я знаю, это кажется немного придурью, но я отношусь к этому на полном серьезе. У меня впечатление, что всякий раз, когда я нажимаю на кнопку, в самом деле что-то где-то происходит.

Я подошел к ней, встал напротив штуковины, коснувшись ее руки, сам того не желая.

– Клер, хочу предложить тебе сделку.

– Хочешь ею воспользоваться?

– Точно. Но иначе, потому-то мне и нужно твое разрешение. Вдвойне нужно.

Она нахмурилась. Ее глаза стали как засахаренные каштаны, пересыпанные отсветами, наверняка потому, что она начала пьянеть. Я находил ее все более и более красивой. Не такой красивой, как ты, Кора. Ты была настоящая красавица, признанная, дерзкая. Клер – другое дело, ее красоту надо было сперва научиться замечать. Должен тебе признаться, что я учился очень быстро.

– Ммм-м… – сказала она, облизнувшись, как кошка. – Пока еще никто никогда ее не касался… Но думаю, если кто-то использует ее иначе, это не должно ставить под сомнение мое личное использование.

– Это значит да?

– Что «да»?

– Значит, ты даешь свое разрешение?

Она отодвинулась влево своего рода балетным па шассе[19], потом вместо приглашения протянула свою великолепную руку:

– Be my guest[20].

Я встал перед бирюзовой штуковиной, пристально посмотрел на красную кнопку. Что за странный предмет все-таки. Я подумал: откуда он вообще у нее взялся, а главное – каким было его первоначальное назначение? Позже я спросил ее об этом, но она сама ничего не знала: купила через Интернет, и даже продавец не имел об этом ни малейшего представления. «Машинка» располагалась на идеальной для ее роста высоте, но мне пришлось изрядно наклониться. Клер была маленькая, едва метр шестьдесят, и чтобы оказаться на одном уровне с кнопкой, пришлось согнуться почти пополам. Клер я не видел, но чувствовал спиной, что она едва сдерживает смех. Я закрыл глаза, сосредоточился. Изначально я хотел просто пошутить, чтобы обольстить ее, – мальчишество, конечно, но потом и сам увлекся игрой. В общем, я очень серьезно сосредоточился. Вдруг это перестало быть игрой: я поверил в то, что собирался сделать, по-настоящему втянулся. Я вновь открыл глаза и нажал на кнопку. Клер за моей спиной, казалось, затаила дыхание. Наконец я повернулся к ней и заявил:

– Вот.

На ее лице было написано ожидание, вопросы, даже, как мне показалось, возбуждение.

– Для меня это не машинка конца света. У меня другая интерпретация.

Она пошла за своим бокалом, отпила глоток. Я заметил, что она была немного раздражена, чем очень возгордился. У меня появилось чувство, что мне удалось ее разбудить – как принц оживил Спящую красавицу.

– Для меня это машинка исполнения желаний.

Она рассмеялась.

– И ты загадал желание?

– Можешь не сомневаться.

Я закрыл глаза, сосредоточился. Но вместо того чтобы воображать катастрофу, вообразил то, чего больше всего хочу – здесь, прямо сейчас. Затем открыл глаза и нажал.

Я тоже пошел за своим бокалом. Она снова жестом пригласила меня чокнуться, мы чокнулись. Она явно смеялась надо мной.

– Ты определенно улучшил свою технику, – сказала она.

– Прости? – спросил я с полуулыбкой, нарочно изображая идиота.

– Нет, честно, я тебя поздравляю. Ты стал гораздо изобретательнее, заманивая девушек в постель!

– А я думал, ты ничего не помнишь.

Губы наискось, натянутая нить. Я начинал обожать эту гримаску, эту прелестную странность. Ее гримаска заключала в себе все, что мне надо было знать, все, что жизнь еще могла мне предложить. Эта гримаска, как волшебный фонарь, содержала в себе чудо.

Клер снова уселась в свое красное кресло, посредине.

– Это очень мило, Натан, но в твоем плане есть огромный прокол.

– Слушаю тебя. Я архитектор, проколы в планах это как раз по моей части.

– А, вот как, ты архитектор? Занятно… Это тебе очень идет. Ты из тех типов, что переделывают мир в инфраструктуры.

– Я выгляжу таким зажатым?!

– Нет, не зажатым… Скорее упертым. Квадратным. Это комплимент.

– Согласен.

– Уверяю тебя.

– Согласен, – повторил я. Я допил свой бокал, пузырьки пощипывали глотку. – На самом деле я архитектор по интерьерам. Не строю ни мостов, ни билдингов. Мои структуры малого масштаба, поэтому смею надеяться, что я только чуточку квадратный. Скажем, ровно столько, сколько надо.

– А если назову тебя параллелепипедом, это тебе подойдет?

– Прямоугольным параллелепипедом?

– Продано! – сказала она со смехом.

– Очень хорошо. А теперь, когда этот щекотливый пункт улажен, могу я узнать, какой прокол в моем плане?

– Прокол в твоем плане – если я с тобой пересплю, ты можешь подумать, что твоя машинка сработала. Хотя мы оба знаем, что она не работает.

Через час я лежал в ее постели.

Грас Мари Батай,

15 декабря 1981 года, Кристинина комната,

10.12 на будильнике

Дома у девчонки генерал Ярузельский объявил военное положение: власть захватили военные. Конец забастовкам. Конец профсоюзам. Конец Леху Валенсе. Все надежды на либерализацию режима рухнули. Кляпы и комендантский час – вот отныне будни Польши.

Вчера Кристина так ревела, что я позволила ей позвонить матери из дома – «вашу»-то будку еще не починили… А лично мне захотелось открыть шампанское: падение Солидарности вполне может стать, наконец-то, хорошим поводом, чтобы соплячка вернулась к своим.

Изучая фото на стене ее комнаты, я сообразила, что у Валенсы такой же взгляд, как у тебя. Никогда раньше не замечала. Ну почему она влюбилась в мужика, который в отцы ей годится? Эдипов комплекс, перенесенный на кого-то другого, или что-то в этом роде? А этот Ярузельский, со своей плешивой, как лампочка, башкой, сальной кожей и огромными очками мне отвратителен. У некоторых морда действительно соответствует их должности. В общем, ты же знаешь, политика меня не интересует. Мне даже от нашей дурно становится. Что уж говорить о другом конце света…

В порядке исключения девчонка отвезла детей в школу на машине: захотела поболтаться по городу, чтобы проветрить голову. Я пользуюсь этим, раз у меня сегодня выходной. Роюсь в ее вещах. Мне стыдно, но я роюсь. И ничего не нахожу.

Я сажусь на ее постели, думая, сколько раз вы трахались здесь, потом царапаю себе кожу, чтобы болело в другом месте.

Должны же где-то быть ощутимые доказательства вашей связи. Обязательно. Хотя бы ваши летние фото, записочки, быть может. Подарки, которые ты ей делал, безделушки, привезенные из твоих поездок… Но ничего не нахожу, кроме ее колготок, лифчиков и всех этих кружавчиков, которые ты срываешь, жрешь, лижешь и что там еще, откуда мне знать.

Я думаю об этом, пишу – и все начинается снова.

Ненависть. Ожог.

Я не чувствую вины за свои дурные мысли, дурные поступки. Всегда есть две версии одной и той же истории, но ни одна из них меня не устраивает. Так что будем судить по-своему.

Когда она вернется, я приготовлю отвар. «Вот, выпей-ка, малышка, тебе это пойдет на пользу. Твоя страна выкарабкается, вот увидишь. Твой Герой в тюрьме, но ведь не умер же. Пока живешь – надеешься!»

Она осушит слезы, и мы чокнемся нашими чашками с отваром – за Леха Валенсу.

Она выпьет. Я – нет.

* * *

Проснувшись этим утром, я не сразу сообразил, где нахожусь. Поначалу мне показалось, будто я в Париже, в комнате детей, с мансардными окнами над головой и огромной темной балкой поперек потолка. Потом увидел Клер рядом с собой; нижняя часть ее тела была замотана в одеяло. Когда я засыпал, она была нагая и вся в поту, скользкая, как рыба, но зачем-то надела майку. Женские штучки, – подумал я. Я и забыл, что такое женские штучки. Я незаметно потянулся, проверил, который час на ее радиобудильнике: без трех минут семь. Все хорошо, я прекрасно успевал. Было еще темно, но ее маленький ночник в виде медвежонка остался гореть; оранжевый свет заливал комнату, словно искусственная весенняя заря. Клер сама по себе была картиной – ее голова покоилась на подобранных руках, взъерошенное белокурое каре на темно-синей наволочке, дивные руки цеплялись за подушку, как накануне за мои бедра. Вчерашнее вспоминалось мне короткими стоп-кадрами – две белых руки, впившиеся в мою кожу, ласкающие мое лицо, мой торс и мой пенис; наши переплетенные пальцы, наши мокрые ладони, сжатые, тающие. На какой-то миг мне показалось, что на ее запястье сверкнула голубоватая фантастическая молния, словно Вселенная передала мне некое послание, которое я наконец был способен понять.

Первый физический контакт меж двумя незнакомыми телами обычно оборачивается катастрофой, отсюда и ограниченный интерес к нему моей юношеской сексуальности. Даже с тобой, Кора, первый раз вышел довольно корявым; мы были совершенно пьяны, а на тебе было это немыслимое платье с зашнурованным лифом, красивое, конечно, но как же адски трудно было его снять! Однако с Клер все произошло плавно, просто и естественно, как купание в озере с идеальной температурой под безупречными небесами летнего дня. Только теперь я сообразил, что у нас это был не первый раз. Но прошло пятнадцать лет, наши тела и наши души обновились. Мы стали сегодня другими людьми, включая наружность. Лежа без движения, я все раздумывал – надо ли считать эту ночь первым разом? – и тут Клер открыла глаза, словно ее разбудил звук погремушки у меня в голове, где я так и этак крутил этот нелепый вопрос. Она посмотрела на меня спросонья.

– Эй, – сказал я.

– Эй, – ответила она.

Думаю, мы улыбались друг другу как два идиота.

Я потянулся к ее лицу и поцеловал полные губы. И тут вдруг Клер закрылась. Все в ней закрылось. Этой ночью я снес стену. В одну секунду она выстроила ее заново, словно в свой черед сообразила, где была, что сделала, и решила, что ситуация ей совсем не нравится. Окончательно. Она приподнялась на постели, нашарила на полу сигареты, закурила. Встревоженный этой внезапной метаморфозой, я тоже приподнялся. Чуть было не стрельнул у нее сигарету, но вовремя сдержался. Проклятие, стоило закурить один-единственный раз, и этого оказалось достаточно, чтобы оживить чудовище. Усыпи его снова, – приказал я себе, – ради близнецов усыпи. Лиз была права, я бросил только благодаря им.

– Что с тобой, Клер?

– Ничего.

В ней вдруг появилось что-то ребячливое, хрупкое и лакомое, как в бисквитных фигурках. Чтобы избежать разговора, она встала, и я заметил, что на ней уже шаровары с макаками.

– Включу кофеварку, – сказала она, выходя из комнаты.

Я какое-то время ломал голову, что сделал плохого, не смутил ли ее своими откровениями нынешней ночью, всеми этими событиями в доме, возвращением Тома Батая, своим умершим братом и тобой, Кора, я ей и о тебе рассказывал. Только тут до меня дошло, что я чудовищно много говорил; наверняка слишком много. Мне так надо было выговориться, что я ни о чем не спрашивал. Что я сделал плохого?! Вот тупица! Я оказался в точности таким же, как все эти мужики, которых обвиняла моя сестра. Я в панике вскочил и оделся как можно скорее. По квартирке уже разливался запах кофе. Я ввалился в гостиную.

– Прости.

– Прости?

– Прости, что грузил тебя всякой ерундой. Своими покойниками, своими разлуками, своими проблемами. Прости меня, Клер.

Она молча мне улыбнулась, бледной, усталой улыбкой – мы почти не спали. Достала из шкафчика две маленькие прозрачные чашечки.

– С сахаром?

Я покачал головой. Я наблюдал за ней в этой кухне, которая была таковой лишь по названию, такой крошечной, такой светлой, и мое сердце забилось быстрее. Шесть лет, прожитых без сердца, – подумал я, – шесть чертовых лет. Меня занесло, конечно, но все произошло слишком быстро. Однако было что-то головокружительное в том, чтобы снова почувствовать себя живым. Я подошел, чтобы взять предназначенную мне чашку, она бросила взгляд на часы, тикавшие на стене. Кофе был крепкий, как и она сама.

– Тебе надо поторопиться, – сказала она. – Упустишь свой автобус.

Я в Париже, она в Лионе. Она барменша, я архитектор. Я безутешный вдовец, она ожесточившаяся одинокая женщина. Она свободна как ветер, я отец семейства. Я читал ее мысли так же хорошо, как и вчера: они витали в пространстве, как в трех измерениях. Мне требовалось сказать что-нибудь. Я и так уже слишком много говорил, но это мне небходимо было высказать. Я не был уверен, что думаю так, ну и что с того? Разве хоть в чем-нибудь вообще можно быть уверенным? Я был как прыгун на тарзанке, который, стоя на краю обрыва, говорит себе, в конце концов, что если не решится, то будет сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

– Послушай…

Она жестом заставила меня умолкнуть, но я резко схватил ее за руку, во всяком случае, резче, чем рассчитывал, сдавив молнию на ее запястье. Она удивленно застыла. Я чувствовал, как ее горячий пульс бьется о мою ладонь.

– Послушай меня. Мне не хватает понимания, я знаю. Вся моя жизнь на стройке, я и сам на стройке. Но по необъяснимой причине я влюблен в тебя. Не думал, что такое может случиться, поверь мне. Только вот это случилось. Может, оно уйдет так же быстро, как пришло, не знаю, но пока это так, я должен тебе это сказать, потому что мы все можем умереть в одночасье.

Насмешливая искорка промелькнула в ее глазах.

– Так что да, успокойся, я сяду на свой автобус и вернусь в Париж. Но нравится тебе это или нет, я влюблен в тебя. Я прямоугольный параллелепипед, и я влюблен в тебя.

Я выпустил ее запястье, на коже остался красный след от моих пальцев. Получив свободу, она взяла чашку, отхлебнула свой кофе, снова закурила. Я уже не мог разгадать ее взгляд, не имел ни малейшего представления о том, что она могла думать. И не знал, удалось ли мне снова пробить стену, меня внезапно осадили сомнения. Для меня-то эта ночь была чудесной, но для нее? Я спал с женщиной в четвертый раз за шесть лет и, наверное, был жалким любовником. А Клер, наоборот, казалась рекламой безбрачия.

– Хочешь еще кофе? – только и спросила она.

Ее реакция меня разозлила, но я согласился. Она наполнила чашку. Ее руки не дрожали, упрямые, как и она сама.

– Знаешь, Натан, я не уверена, что тебе стоит меня ждать.

Я проглотил эспрессо одним духом, напялил свою парку. Достал бумажник, а из бумажника визитную карточку. Положил карточку на замысловатый журнальный столик.

– Моя жизнь сводится к тому, чтобы ждать чего-то, что никогда не случается. Так что чувствуй себя свободной. Но если позвонишь, я отвечу.

Она состроила свою неизбежную гримаску, попыталась улыбнуться. Направившись к двери, я показал подбородком на рисунок с рыбами:

– Если не позвонишь, то хотя бы рисуй. Уверяю тебя, Клер, ты никогда не должна была бросать это.

К моему большому удивлению, она потянулась ко мне. Мы поцеловались на пороге, долго. У нее был вкус табака, сахара и кофе. Мне понравился ее вкус. Она прервала поцелуй, слишком рано для меня. Я вышел, принуждая себя не оглядываться. За моей спиной хлопнула дверь. Я спустился на семь этажей, казалось, что на затылок мне навалились все галактики. С «чертями» вход на лестницу запрещен. Я остановился. Возникла одна идея. Я опять стал подниматься. Запыхался. Подождал немного, потом позвонил. Клер открыла. В ее глазах блестели слезы, недовольные моим возвращением.

– Кое-что забыл, – сказал я.

Я вошел, пересек гостиную, встал перед машинкой. И нажал на красную кнопку.

– Спорим, эта штука работает.

Развернулся и ушел, в этот раз по-настоящему.

* * *

Тома, несмотря ни на что, любовь моя.

Это мои последние страницы. Я никогда больше не буду писать, ни строчки. И не буду перечитывать. Ни одну из них.

Но я сохраню все, абсолютно все, чтобы никогда не позволять себе верить, будто ничего не случилось, никогда не украшать правду мишурой вымысла.

Случилось то, что я не могу исправить.

То, чего я желала, Тома, так сильно.

Надо остерегаться некоторых желаний, порой они сбываются.

Только что за полдником девчонка показала мне свитер, найденный в Вильфранше, вещица из сиреневого акрила с большим мягким воротом, уродство. Неважно, эта покупка, похоже, подняла ей настроение. Свитер подчеркивает ее грудь – так что я снова сделала отвар.

Она выпила, я – нет.

Я уехала в школу за детьми. Мы задержались в Лионе: они хотели поглазеть на витрины, присмотреть себе что-нибудь к Рождеству. Мы довольно долго прогуливались – приглушенный звук наших шагов среди зимы, вожделеющие взгляды Лиз и Натана, детская алчность. На искрящихся улицах холодно, но это было красиво. Дети редко пользуются городом, ты же знаешь, кроме случаев, когда бывают у бабушки. В этом году мы даже не ходили на иллюминацию 8 декабря, хотя они это обожают. Как и все остальное – по моей вине. Я уже сама не своя.

8 декабря, вместо того чтобы уважить Фурвьерскую Богоматерь, я готовила отвары.

Подручники все у меня отняли. Я вся почернела изнутри.

Мы вернулись около восьми вечера. Дети проголодались, я отправила их умыться, чтобы тем временем что-нибудь приготовить. Позвала на подмогу Кристину, но напрасно. Я искала ее повсюду, проклинала, изрыгая себе под нос злобные ругательства. Обыскала весь дом, как недавно ее комнату.

И на этот раз нашла.

Она была в ванне. В моей ванне. В нашей ванне. Единственной в доме.

Эта ванна – последнее место, где мы с тобой занимались любовью.

Должно быть, ей стало плохо из-за моих отваров, и в мое отсутствие она наверняка решила, что в ванне ей полегчает, что она ничем не рискует, всего полчасика, пока не станет лучше.

Она утонула, Тома.

Должно быть, потеряла сознание и захлебнулась.

Я хотела убить ее своими руками, но всего лишь подтолкнула к смерти. Издали, как колдунья. Даже убийство у меня не вышло. Не осмелилась. Духу не хватило.

Я слила воду из ванны, она давно остыла.

Задернула шторку, закрыла нашу комнату на ключ.

Не могла видеть ее лицо. Не могла видеть ее нагое тело. Теперь мне хотелось бы ее спасти. Мертвая, она похожа на ребенка.

Дети стали ее требовать, ты же знаешь. Я наплела им, что ей пришлось срочно уехать в свою страну, дескать, ее мама плохо себя чувствует. Тебе я, разумеется, расскажу то же самое.

Натан заплакал, Лиз поняла.

Не знаю, что в точности она поняла, но поняла, что что-то произошло. Она ни о чем не спросила, но я знаю свою дочь.

Нашу дочь.

Мы поужинали все втроем, как ни в чем не бывало, филе индейки с жареной картошкой. Это был самый чудовищный ужин за всю мою жизнь – хотя чудовищных ужинов мне хватало – смотреть, как вы с девчонкой меня обманываете.

В своей спальне, сидя на этих простынях, которые вы замарали, я думала всю ночь.

Дигиталин, Тома, легко обнаруживается.

На ее столе старый «Ремингтон», огромная черная тварь со стальной челюстью.

Она ничего больше не напишет на этой чертовой машинке.

Машинка для раскатывания теста, для жарки картошки.

Машинка для лжи.

Я знала ее стиль, потому что слышала, как она говорит. Изучала. Ненавидела. В конце концов, мой отец был спецом по подделкам. Каков отец, такова и дочь.

Нет: ни одно поколение не избежало войны.

Я напечатала прощальное письмо – начинала тысячу раз, опять и опять, печатала вкривь и вкось – а потом положила на «Ремингтон» в конверте на твое имя.

И снова заперла на ключ.

Сожгла все ее вещи. Акрил горел в камине с ужасной вонью. Но на заре от нее, Кристины Рациевич, не осталось больше ничего.

Ничего, кроме ее тела, лежащего в ванне.

Я достала покрывало, самое красивое, кашемировое, с рисунком в пастельных тонах. По крайней мере, мертвая она будет прилично одета.

Сегодня утром я отвезла детей к матери.

Луиза: «А школа? Я же не могу отвозить их в школу! Ну, Грас, ты же знаешь, я больше не вожу машину!»

В ужасе – среди своих зеленых насаждений.

Грас: «Подумаешь, пропустят школу, велика важность! Все равно через три дня каникулы».

Луиза: «Но почему, великие боги?! Что творится?»

Грас (импровизируя): «Мне надо сделать ремонт в доме. Сюрприз для Тома. К Рождеству. У тебя им будет спокойнее».

Тут Луиза тоже что-то поняла и тоже ни о чем не спросила.

Приготовила горячий шоколад.

Я стою в нашей ванной, напротив зеркала. Мое отражение не имеет смысла, это все равно что отсутствие отражения.

Нет меня в этом зеркале. Нет Грас Мари Батай.

Батай – имя собственное, вообще-то, немного запачканное. Если ты меня бросишь – а я знаю, что бросишь, – я опять возьму свое прежнее.

Брессон. Чистое имя.

Героическое.

Если не записать все это, откуда мне знать, что это правда?

Словно кошмар, прикидывающийся реальностью.

На моем затылке опять появилась седина. Она атакует мои виски, распространяется, укореняется. Я – виноградная лоза, пораженная антракнозом[21].

Девчонка мертва, а я все старею.

* * *

На автовокзале я оказался раньше времени. Я устал, рассудок мой был изломан. Я смотрел на людей, на любовников, ищущих любовниц, как на огромный резервуар, полный бесконечно изменчивых союзов, – в общем, видел мир чувственно искаженным призмой своей ночи.

Я явился в дом около десяти, по пути встретив почтальона с покрасневшим носом – увы, это обретет свое значение. Всю поездку я не совсем сознавал происходящее, никак не мог определить, то ли я безумно счастлив, то ли совершенно подавлен. В моей голове крутился волчок, похожий на детский, с деревянными лошадками и цирковой раскраской.

Ты сама знаешь, Кора, после своих приключений на одну ночь я просыпаюсь совершенно разбитым, но в этот раз все было иначе. Я не чувствовал себя ни печальным, ни виноватым. Я был тверд, но моя освобожденная тень плясала на тротуаре исступленным паяцем.

Будущее наконец опять становилось похожим на будущее.

Близнецы играли в «семь семей» на бархатной банкетке – мне мама нужна, у меня нету. Я поцеловал их в лоб, одного за другим. Нежные и прохладные, как всегда.

– Все в порядке, ребята?

– Угу.

– Угу.

Я их явно отвлекал.

Завтра, в среду, 29 декабря, я должен буду отвезти их в Шатору, к твоим родителям. После твоей смерти мы устроились таким образом: Рождество со мной, Новый год с ними. Присутствие близнецов уменьшает их боль; в Солин и Колене есть немного от тебя – ты ушла не напрасно. То же самое говорит твоя мать, когда видит их: Мой единственный ребенок ушел не напрасно. Твой-то отец никогда от этого не оправится. Так же холоден со мной, как и Грас, эту отстраненность ничто и никогда не сможет уменьшить. Я его прощаю, ты же знаешь.

Наши дети тоже прощают.

Мама сидела за столом, заканчивала завтракать. Она пристально вглядывалась в меня какое-то время, пытаясь проникнуть в тайну моего побега.

– Заночевал в гостинице, дорогой?

– Остался у приятеля. У него есть гостевая комната.

– А.

Она улыбнулась уголком рта. Я не обратил на это внимания и налил себе кофе. Она выглядела усталой, темные круги вокруг алюминиевых глаз стали еще заметнее, лицо осунулось. Из ее укладки, обычно такой безупречной, торчали безобразные вихры, а следы подушки на ее шее должны были разгладиться еще несколько часов назад. Грас распустилась. На ум пришло именно это определение, хоть и не совсем точное: она распустилась, как слишком длинный шарф под узловатыми пальцами старой больной дамы.

– Как ночь прошла?.. – спросил я, пока дети продолжали играть.

Она покачала головой.

– Думаю, все утрясется. Маленький рождественский кошмар, вот и все… Ты прав, меня хотели запугать. Но не удалось.

В ее голосе прозвучала гордость. Гнев и гордость. Я положил руку на ее плечо, погладил лопатки. Казалось, это проявление нежности привело ее в замешательство. Она отодвинулась, опять стала твердой и холодной, как замороженное мясо. Наконец-то я увидел ее такой, какой всегда знал.

– Раз ты здесь, Натан, я схожу за почтой, ладно?

Я кивнул, допил свой кофе, намазал маслом четверть багета. С бутербродом в руке стал рассеянно смотреть с окно, на местами заснеженную долину, с краснеющей землей, с густыми елями и облетевшими тополями на бордовых склонах, с огромной остроконечной колокольней. Черная стая каких-то пташек пронеслась по белому небу.

Большие часы пробили двенадцать.

– Мне бабушка нужна, у меня нету.

Согласно мифу, птицы семейства воробьиных являются «проводниками», посредниками между двумя мирами – миром живых и миром мертвых. Позже я узнаю от Клер, что вороны считаются в Швеции призраками убитых людей, а в Германии – душами проклятых. Что касается меня, то я видел только стаю птиц – обычная картина для этого края. Тем не менее у меня возникло дурное предчувствие: мамы не было что-то слишком долго. Я решил посмотреть, куда она запропастилась – ведь до почтового ящика ходу всего десять минут! Еще идя к дому, я заметил, что лестница в парке обледенела, и теперь меня обуял испуг, как бы она не упала.

– Скоро вернусь, – бросил я близнецам.

Они даже не оторвались от игры – это ж надо так увлечься! Конечно, их самостоятельность – штука хорошая… Но знаешь что, Кора? Порой она меня раздражает.

Я вышел из дома в высшей степени обеспокоенный, сам не понимая почему.

Грас лежала в самом низу лестницы среди рассыпавшихся писем. Проклятье, – подумал я, – она и впрямь упала! Я бросился к ней, поскользнувшись в свой черед и чуть не раздробив себе копчик.

– Мама!

Еще не зная этого, я обращался к ней в последний раз. Когда я добежал до ее тела, она уже не дышала. В ее правой руке был зажат листок бумаги, но тогда я не придал этому значения. Я запаниковал, выхватил свой мобильник, чтобы вызвать «Скорую».

Я стоял, упираясь головой в бледное небо, продрогший до костей, с телом матери у своих ног. Ее жизнь оборвалась так внезапно, словно фильм остановился… Именно на эту картину я смотрел, не улавливая ее смысла, витая над стеной тумана в этом музее тишины. Топал по земле ботинком, чтобы почувствовать что-то твердое, реальное. Я не мог даже осознать случившуюся катастрофу; во мне все было сломано, остались только разбросанные обломки. Я попытался усвоить простой факт – моя мать только что умерла – безуспешно. Однако я знал: пожарные или нет, ее никто не оживит. Все было кончено, и Грас уже не вернуть. Над нашими головами пролетело скопление эктоплазмических облаков. Реальность, как в день твоей кончины, застыла – забытая, одряхлевшая, погребенная. Воздух вокруг меня сгустился, казался тихим и желатинообразным, как вода в морских глубинах. Я опустил глаза и заметил скомканное письмо в посиневшей, уже нечеловеческой руке. Я колебался – моя мать! Это была моя мать, тут, на этих обледенелых камнях, моя мать, и она была мертва. Когда же все это закончится?

Вскоре я услышал вой сирены. Реальность снова от меня ускользнула – балет униформ, красная, желтая, синяя – люди говорили со мной, я им не отвечал, на самом деле не слышал, и наконец отреагировал на появление близнецов на самом верху лестницы – Назад! Возвращайтесь домой! Немедленно!

Грас не поскользнулась, это был сердечный приступ. Какой-то человек вытащил из ее руки скомканный листок. Я отвернулся на время этой операции. Человек взглянул на него, прежде чем протянуть мне. Поколебавшись, я его взял.

Письмо было отпечатано на машинке, на такой же бумаге с пожелтевшими краями, как и то, что хранил Тома.

Мои глаза слезились от холода, было трудно читать.

Moje Kochanie,

Когда же ты вернешься?

Я тебе пишу, но некуда отправить, некуда в твоем мире без почтовых ящиков, твои поездки, твоя работа, я все это знаю, но сегодня вечером мне надо с тобой поговорить. Только что я говорила с тобой в своей постели, говорила, как с Богом, но не вышло. В любом случае это хорошо для меня, писать на твоем языке в ожидании твоего настоящего языка. Я делаю это на старой машинке «Ремингтон», обожаю ее стук, он так идет золотистым камням дома, отражается эхом от стен, и я воображаю себя настоящим писателем, как в американских фильмах.

Я пишу тебе, потому что чувствую, кое-что должно случиться, плохое чувство. Я всегда чувствую, когда что-то должно случиться. Когда я была маленькой, я поняла, что дедушка умрет, еще до того, как он умер, как раз перед тем, почти в тот самый момент, мне тогда вдруг стало очень холодно и будто кто-то стал меня душить. Я почувствовала две руки на своей шее, так же, как чувствую твои руки на своей коже, когда ты двигаешься туда-сюда, я думаю, что поняла это, потому что я и Dziadek были как два пальца на одной перчатке. Я снова чувствую холод, и в этот раз из-за себя. Она знает. Ничего не говорит, ничего не показывает, но я уверена. Она знает.

Мы сделаем это? Уедем? Сделаем это?

Здесь все хорошо. Я очень люблю твоих малышей, хотя Лиз иногда, я тебе это уже говорила, пугает меня своими глазами, большими, как серебряные монеты.

Я жду Рождества, потому что ты вернешься, будешь тут, и я все думаю, нужны ли всем этим людям, которых ты встретишь по дороге, все эти вещи, которые ты продаешь по дороге. У нас, в Польше, мой отец был столяром. Все вещи, которые он продавал, были для чего-то нужны. Ведь всем нужны стулья, чтобы сидеть, а не стоять все время, и столы, чтобы есть, и буфеты, и скамейки, и деревянные лошадки тоже. Одну такую лошадку он сделал мне на день рождения, на мои шесть лет, с гривой из веревочек. Нарисовал серые пятна на рыжей шкуре, но морду покрасил голубым, чтобы я не поверила, будто это настоящая лошадь, будто я дурочка. Однажды мой сосед ее сломал, встал на нее, как делают мальчишки. Натан тоже часто ломает игрушки Лиз, и Лиз делает то же самое с его игрушками, только Натан никогда не делает это нарочно, а Лиз всегда.

Твоя дочь и твоя жена похожи, у обеих пепельно-белокурые волосы и стальные глаза.

Когда ты вернешься? Я знаю, ты звонил вчера, но не могла же я попросить у нее трубку. Если бы только ее не было дома, если бы трубку взяла я, а не она… С тех пор как телефонная кабинка сломана, мне кажется, будто я ходила туда каждый вечер, чтобы растаяла моя печаль, потому что, когда я спускалась туда ждать звонка меж стеклянных стенок, а потом слышала твой голос и ты меня смешил, все становилось возможно и весело до твоего настоящего возвращения. Вместо этого я пишу. Если все будет хорошо, ты не прочтешь это письмо. Но я пишу, потому что мне становится холодно, как тогда с дедушкой, и я чувствую себя больной. Если меня не будет здесь, когда ты вернешься, значит, я была права, поэтому я и оставлю это письмо в нашем тайнике, ты знаешь где, тебе ведь, надеюсь, наверняка захочется туда заглянуть, и тогда ты поймешь, что я тебя не бросила.

Быть может, я болтаю глупости, быть может, схожу с рельсов, как поезда, потому что мне тебя слишком не хватает и очень холодно, я вот-вот заболею, я «выжата», как ты говоришь, это всегда меня смешит, и я тебя представляю большой простыней, которую я выкручиваю своими руками, чтобы стекла вода. И знаешь, о, это глупо, но я всегда об этом думаю, когда мы с тобой занимаемся этим, и наш пот перемешивается, я тогда закрываю глаза, и ты становишься простыней, такой мягкой, и я выжимаю тебя своими руками, сжимаю тебя все сильнее и выжимаю из тебя пот, это любовная стирка.

Мы это сделаем? Убежим?

Когда ты не здесь, все, в чем я уверена, когда ты здесь, превращается в сомнения и тени, в больших черных птиц над моей постелью, которые клюют мне лицо.

Завтра, надеюсь, ты опять позвонишь, и я сниму трубку, потому что она будет в парикмахерской, чтобы навести красоту к твоему возвращению.

Я не сделаю ничего особенного к твоему возвращению. Просто останусь здесь и буду тебя ждать.

Kocham cie.

К.

К. Кристина. Кора. Ты тоже подписывалась К.

Это К меня добило.

– Что это? – спросил пожарный, в то время как мою мать на носилках, накрытую покрывалом, запихивали, словно мумию, в машину «Скорой помощи».

– Не знаю, – ответил я, не глядя на письмо, дрожавшее в моей руке. – Не уверен.

– Ну, похоже, это ее и убило.

Пожарные знают людей, но они совсем не дипломаты.

Машина уехала, мелькнула красным отсветом на асфальте, исчезла за поворотом. Дежавю. Напрасно мне хотелось кричать, я был на это совершенно не способен. Даже произнести одно слово казалось мне немыслимым. Я сложил письмо, разгладил его сгибы, сунул в карман. И застыл на какое-то время, потом на пороге дома появились дети; мои ноги как заведенные начали подниматься по ступеням. Я был внимателен к каждому шагу, не столько из-за гололеда, скорее, чтобы удостовериться в реальности своих шагов – чтобы сделать этот подъем возвратом к реальности. Принять ее ради близнецов. Они смотрели на меня, опустив руки, прижавшись друг к другу, словно сиамские близнецы. Ради них я должен был вновь вернуть себе голос, найти и произнести наименее неверные слова, потому что в подобной ситуации верных слов просто не существовало. В конце концов, они сами пришли мне на выручку, как всегда.

– Бабушка умерла? – спросила Солин, заглядывая своими зелеными глазами, пристальнее, чем когда бы то ни было, в мои – так глубоко, что от их взгляда невозможно было ускользнуть.

Я опустился на корточки и, не отводя глаз, сказал:

– Да. У нее было слабое сердце, уже давно, вы же знаете. Сегодня оно остановилось.

– Ей было больно? – прошептал Колен дрогнувшим голосом. Он всегда был чувствительнее, чем его сестра.

– Нет, коко. Это случилось очень быстро, она даже не успела заметить. Словно заснула, понимаешь?

Он кивнул, сделал шаг вперед и упал в мои объятия. Через мгновение его сестра сделала то же самое. Впервые они сделали вдвоем этот жест в таком смысле. Я прижимал наших детей к себе, еще таких крошечных – два перышка, прильнувших к моей груди. Но они не заплакали, ни тот ни другой. Смерть была им знакома; им не было еще шести лет, а смерть уже была им знакома.

Я предложил им вернуться в дом – было ниже нуля, а мы все выскочили в одних рубашках, и тут Колен прошептал, отлепившись от меня:

– Тебе же говорили, что случится несчастье.

Мороз продрал меня по хребту – они и впрямь говорили мне это, но в моем сне. Отныне я уже не умел различить, что было наяву, а что нет.

– Алло?

На другом конце гудение.

– Лиз? Что это за шум?

– Брею свой свитер.

– Прости?

– В «Галерее» есть гениальная машинка для стрижки катышков. Вроде твоей электробритвы, только не для бороды, а для шерстяных вещей. Я уже три года таскаю кашемировый свитер, который ты мне подарил – помнишь, темно-синий такой?

Я не знал, что сказать. Такое начало разговора плохо годилось для объявления, котрое я собирался сделать.

– Малыш? Ты здесь?

– Лиз…

– Рожай скорее! У меня перерыв кончается.

– Мама умерла.

Гудение некоторое время продолжалось в пустоте, потом оборвалось. Молчание повисло теперь на другой стороне.

– Что случилось?

– Сердечный приступ.

– Но когда? Вот так, вдруг? Она лекарства свои принимала? Я не понимаю… Наверняка что-то случилось!

Ее голос осекся. Сказать ей о письме, о другом письме? Или подождать? Казалось, новость сразила ее наповал. Это было совсем не в ее духе, даже когда драма касалась ее близких. На твоих похоронах, Кора, она заигрывала с одним из могильщиков, а мне едва высказала свои соболезнования. Я решил подождать.

– Это случилось всего час назад. Она вышла за почтой, но что-то долго задержалась. Я пошел взглянуть. Она лежала на земле и… и… Уже ничего нельзя было сделать. Мы это знали, Лиз. Знали, что такое возможно.

Снова тишина, глубокая, как колодец.

– Никогда не думала, что до этого дойдет. Никогда. Она была такая… сам знаешь…

– Упрямая?

– Ну да. Уверяю тебя, я думала, это она меня похоронит… Натан, я искренне думала, что она меня похоронит!

На этих словах ее голос надломился и исчез совсем. Через несколько секунд она отключила связь. Я знал ее достаточно хорошо, поэтому не перезвонил, позволил ей справиться с нашей трагедией на свой лад. Этот короткий разговор вновь привел меня в чувство: я знал, что меня ожидает. Формальности, похороны, дом, который нужно освободить от мебели и продать. Мама умерла, и за ее смертью следовал целый караван проблем. Это может показаться неподобающим, но думать лишь об этих проблемах избавляло от других мыслей.

Так что в течение последующих недель я думал о случившемся только в логистических терминах.

Мир перевернулся: Японию трясет, захлестывает цунами. У нас война с Ливией, радиоактивное облако гуляет над миром, арабские страны устраивают свои революции.

Наши дети перескочили в подготовительный класс, держатся молодцами, борются друг с другом за первое место по учебе. Возможно, победит Солин.

На свое тридцатичетырехлетие я получил два подарка. Эти подарки, противоположные, как водится, и подвигли меня начать этот рассказ. В память о тебе, Кора, и в память о некоторых других. Тогда я еще не представлял себе, что узнаю… Но всему свое время; ты всегда упрекала меня за нетерпение.

У меня свое цунами – внутри. Разрушения не так заметны, но вполне ощутимы.

Итак, 12 марта 2011 года в мою дверь позвонили. Я тогда работал над проектом реконструкции бывшего кинотеатра – повреждения стен, протечки, утрата фрагментов лепнины, нашествие тараканов, в общем, все по полной программе. Почтальон оставил у меня на пороге два плоских пакета, один маленький, другой огромный. На маленьком, пришедшем из-за границы, я узнал почерк сестры.

Через несколько недель после похорон нашей матери Лиз исчезла. То есть как в воду канула. Мы только что получили деньги по страховке на случай маминой смерти – мы даже не знали, что у нее была такая, а потому извещение от нотариуса нас обоих изрядно удивило. Такая предосторожность со стороны женщины, располагавшей солидной недвижимостью и не имевшей проблем с деньгами, указывала на то, что Грас Брессон опасалась угроз. В крайнем случае я мог бы понять, если бы она подписала полис после своего приступа стенокардии, но он датировался отнюдь не вчерашним днем: она сделала это сразу после ухода нашего отца, еще тридцать лет назад. Как бы там ни было, мы получили каждый почти по сто тысяч евро; дом тоже нашел покупателя, и через несколько дней было подписано компромиссное соглашение о продаже. Лиз избавилась наконец, от своих вечных денежных затруднений. Однако я никогда не видел ее такой мрачной, как при чтении завещания. Корни ее красных волос побелели, она была не накрашена, одета черт-те как, в вытертые джинсы и бесформенный свитер. Мэтр Марсо, маленький коренастый человечек в сшитом на заказ костюме, объявил, что Грас оставила письмо, которое надлежало вскрыть в случае крайней необходимости, по настоятельной причине, которую мы признаем за таковую. Конечно, Лиз захотела его прочитать, но «настоятельной причины» у нас не было. Моя сестра вопила, метала громы и молнии, даже стучала по стене; Марсо остался непреклонен. Он положил письмо в папку и потребовал покинуть его кабинет. Я думал, Лиз его убьет.

Едва получив деньги по чеку, сестра испарилась. Сдала свою квартиру, ушла с работы, опустошила свой банковский счет, аннулировала телефонные абонентские договоры. Когда я получил от нее пакет с бразильским штемпелем, я уже почти два месяца как потерял ее след, обзвонив всех общих знакомых, «Галерею Лафайет», больницы и даже морги. Хоть мы и не были слишком близки, Лиз никогда не забывала позвонить детям в их день рождения, 7 февраля. Впервые она этого не сделала. С этой даты я начал беспокоиться, но колебался, связываться ли с полицией ради заявления об исчезновении, зная, что они пошлют меня куда подальше – так значит, вы говорите, ваша сестра, взрослая, и со всеми прививками… При ее возрасте и положении большинство людей исчезает по собственной воле.

Как бы там ни было, я начал с этого маленького, нетерпеливо разорванного пакета – но кой черт понес ее в Бразилию?! В нем оказался блокнот в коричневой кожаной обложке – дневник нашей матери. Дневник тридцатилетней давности, написанный, когда ей было столько же лет, сколько мне сегодня. Я обнаружил там и текст, который Лиз назвала «пояснительной запиской». В самом деле, эта записка содержала некоторое количество пояснений. Слава богу, я сел, чтобы прочитать ее.

Я устроился на диване, все на том же диване, твоем, Кора, от Арне Якобсена, который ты так и не решилась продать, даже когда у нас было туго с деньгами. Я полистал дневник Грас, но быстро прекратил, окаменев от сквозившей в нем правды. Окаменев и от одной фразы – Лиз моя любимица. Я это знал, конечно, но вот так, написанное черным по белому… Гадко стало.

Тогда я начал «записку» Лиз, с трудом разбирая ее корявый почерк.

Малыш, с днем рождения.

Да, я жива. Прости, если ты беспокоился. Все-таки не будем преувеличивать, меня не было всего несколько недель… Вообще-то я тебя знаю: ты нытик… Так что сожалею.

Мне надо было уехать. Я оставалась ради мамы, но сегодня мне надо было уехать как можно дальше, где никто ничего не знает, где никто меня не знает, где я смогу, быть может, стать кем-то другим или просто кем-то.

То, что я собираюсь тебе рассказать, не такая вещь, чтобы тебя успокоить, но так надо. Потому что как бы там ни было, я тебя люблю. Ты мой брат, и тебе из-за этого досталось, по-другому, не так, как мне, но тебе было плевать. Мы не знаем друг друга, не понимаем друг друга, но по крайней мере у нас есть что-то общее: это боль.

Я все ломаю голову, что ты думаешь о том, что произошло на Рождество, в доме. Должна тебя сразу предупредить: я тут очень даже при чем.

В прошлом году, когда у мамы случилась ее стенокардия, она пролежала неделю в больнице. Это я ухаживала за ней, потому что тебя тут не было, потому что у тебя своя жизнь (и я рада за тебя, даже если это не всегда видно). Несколько раз я заезжала в дом за сменными вещами и туалетными принадлежностями для нее. Я ведь никогда не была одна в этом бараке. Невероятно, но это правда. Представляешь, Натан? Там всегда кто-то был, либо мама, либо папа, либо бабушка, либо няня. Быть может, ты оставался там один, но я никогда не была одна в этом доме и почувствовала от этого дурноту пополам с возбуждением.

Я женщина и похожа на нашу мать (позже ты поймешь, до какой степени), так что все там обшарила. Мне непременно надо было устроить обыск. А когда ищешь, то и находишь. Это как с мужиками; если поискать, обязательно что-нибудь найдешь – любовниц, измены, всякие гадости. Всегда что-нибудь найдешь. Если хочешь спокойной жизни, не надо искать, но я никак не могу удержаться. А все началось, когда я тридцать лет назад сунула нос куда не следовало. И все заканчивается по той же причине.

Пока она лежала в больнице, я и нашла этот дневник, среди бардака под крышей. Я говорю бардака, но блокнот-то был довольно аккуратно спрятан – в коробке без всякой надписи вместе с фотоальбомами того же времени и твоими рисунками, Натан, и на всех ты, как фанатик, изображал Кристину.

Я прекрасно помню тот день, когда она вдруг исчезла, внезапно, словно ее стены поглотили. Я помню маму, незадолго до Рождества, Рождества 1981 года. Ты был тогда совсем карапузом, но я-то поняла. Я знала, что что-то происходит между папой и этой девицей. Однажды я их даже застукала, когда они трахались. Мама была на работе, ты спал, а они трахались. Они меня не видели, но я тогда поняла, что такое мужчины.

Не ты, я знаю. Ты исключение, которое подтверждает правило. Это вообще-то комплимент в конечном счете.

Мы были у бабушки, не помнишь? В тот год мы были у бабушки, перед самым Рождеством. Ты еще расквасил себе нос, поскользнувшись на паркете, который она только что натерла, у тебя шла кровь, я очень хорошо помню.

А когда мы вернулись, все уже стало по-другому.

Я не знала, куда Грас подевала тело. Может, закопала в саду… Так и подумала. Сама-то я так бы и сделала.

Все эти годы, малыш, мы играли на чертовом трупе.

Когда я узнала о папином возвращении, мама была в таком состоянии, что тут мне и пришла в голову идея сыграть на этом, воспользоваться темами из дневника, чтобы ее напугать – порча, призраки, куклы вуду и все такое. Отличный был план!.. Она бы точно слетела с катушек, опять вернувшись в прошлое, уж я-то знала.

Меня так и подмывало это сделать. Это как с обыском, не смогла удержаться. Чтобы она продала, наконец, дом, а еще – чтобы досадить ей. Этот дневник засел у меня в голове, эти слова были назойливы, неотвязны, как головная боль. Мы там почти не упоминались – так, последние колеса в тележке.

Эту девицу, Натан, убила ее ревность, а смерть этой девицы убила нас.

Я тоже ревнива. Всегда ревновала – к маме, к тебе, ко всем на свете. В старших классах ревновала к подружкам, у которых был отец; позже – ко всем людям, способным на счастье. Я не ищу себе извинений, но они – Грас и Тома Батай – загубили мою судьбу, отняли у меня все возможности. Она даже больше, чем он, – неспособная его удержать, поверхностная и чокнутая. Вот папа и ушел, бросил нас. А я забросила учебу, делала черт знает что, губила свою жизнь. Если бы Тома не трахал эту девицу, если бы Грас ее не убила, если бы мы были нормальной семьей, может, и я стала бы кем-то другим.

Я двадцать лет сидела на минимальной зарплате или почти, у меня никогда не будет ребенка, никогда – семьи. Ты-то преуспел. Мама все уши мне прожужжала: «Я так горжусь Натаном, он всегда был таким способным!» – а я вкалывала, как на заводе, воняя Шанелью, Диором и Мобуссеном… Ты преуспел благодаря незнанию. Ты преуспел, потому что в то время был еще не совсем личностью и зло в твоих глазах еще не существовало.

Это они посеяли его во мне, все втроем. Как чертова гниль поразила наши стены, даже не давая некоторым ставням открываться, так и зло все эти годы, малыш, прорастало во мне.

Я больше не хотела такой жизни, понимаешь? А мама отказывалась продать свой барак… Оформить дарственную при ее жизни было бы так просто! А эта ее страховка на случай смерти! Мама ведь могла мне помочь, но нет: пришлось ждать, когда она умрет. Что за мудачество… Она мне говорила об «осуществлении». Говорила, что моя каторга рано или поздно приведет меня к какому-то откровению, обновлению, к «новому пути». Она говорила мне это, а я перебирала в голове ругательства, которые не произносила вслух. Наверняка я ее разочаровала. Наверняка я не была той дочерью, на которую она надеялась. В детстве, по ее словам, я была ее любимицей. Быть может. Но с тех пор многое изменилось, поверь мне.

Грас меня не любила. Грас никого больше не любила. Кроме близнецов, быть может, родившихся после катастрофы.

Я тогда была влюблена, мне нужны были деньги, чтобы начать новую жизнь. Я бросила этого мужчину, потому что он влиял на меня как гуру, и после маминой смерти некоторые вещи бросились мне в глаза. Потому что я никогда не позволяю мужчинам выбирать себя, а сама выбираю их плохо.

В общем, как она и говорила.

Но в это Рождество я хотела уехать. Уехать с ним, все бросить, начать с нуля. Хотела бежать от этой ублюдочной жизни, в которой застряла из-за них – Грас, Тома, Кристины.

Что я теперь в некотором смысле и делаю, даже если это и не так просто, как предполагалось. Я впервые поставила печать в паспорт, представляешь? А ты говоришь об «осуществлении» – прождать сорок лет, чтобы сменить континент! Прости, я не умею писать, перескакиваю с пятого на десятое.

Ты из нас двоих самый умный, сам поймешь.

У меня были ключи, это оказалось легко. Я открыла шторы, вбила нож в потолок, встав на стремянку, молотком, обернутым кожей, чтобы заглушить звук, но мама так накачалась «Стильноксом», что даже ухом не повела. Я кидала камнями в окна, поработала над старой Барби и засунула ее в кукольный дом (это ты должен был ее найти! Но все нельзя предусмотреть. Я вообще-то не собиралась бросать в огонь твой подарок маме. Это как-то само пришло, по вдохновению). Что касается угля в окно, то я подрядила сыновей Фаржо; с ума сойти, что могут наделать мальчишки за три блока сигарет… Но с рогаткой эти два кретина управляются не лучше, чем их папаша: я им велела целить в стеклянную дверь, а они расхлестали окна близнецов. Впрочем, я на них наорала, на следующий день после Рождества. По телефону, может, ты помнишь… В общем, я решила, что это заходит слишком далеко. Твои детишки такие маленькие, они не заслуживали ни испуга, ни простуды. Прости меня, если сможешь. Я дрянь, конечно, но из-за этого все-таки проревела полдня.

Однако все, казалось, играло мне на руку, прямо нагромождение дерьма какое-то – то ворона, то стекло в гостиной… Водогрей над ванной меня по-настоящему напугал, потому что тут уже была какая-то связь, и я это знала. Словно Кристина присоединилась к моему плану. И после змеи я по-настоящему прекратила. В любом случае, хоть и напуганная, Грас все равно не собиралась продавать дом. На самом деле я была гораздо сильнее напугана, чем она. Всегда теперь буду изводить себя вопросом, не разбудила ли я демона. Не была ли тут на самом деле замешана Кристина, в конце-то концов.

Мне было одиннадцать лет, я за всем наблюдала. Мама называла меня «кумушкой»… С тех пор как я их застукала, я стала за ними шпионить как могла. Я знала, что у папы и Кристины был тайник. Они там оставляли всякую всячину, любовные записки, цветы – целую кучу всякой ерунды, как он нам рассказал.

В тот день, когда папа должен был вернуться из поездки, 22 декабря, мама снова открыла комнату Кристины: она была пустая, но я приметила письмо на пишущей машинке. Я знала, что это мамино письмо, а не Кристины: я видела, как она его печатала, а потом засунула в конверт. Тогда я его взяла и положила в их тайник.

Но наверху, в дыре за камнем, уже было одно. Другое письмо, настоящее, которое я хранила все эти годы. Я его прочитала, еще ребенком. И ничегошеньки не поняла.

Сегодня я понимаю все. Каждое слово.

В кафе я отдала его папе. Хотела восстановить истину, перевязать эту рану, которая болела во мне с детства. Если бы я не сделала этого тогда, еще ребенком, – не подменила бы письмо, – папа наверняка не поверил бы в поспешный отъезд. Быть может, было бы даже расследование, я хочу сказать, что-то достойное этого названия. В то время я не сознавала ни серьезности своего поступка, ни его последствий. Я думала, что Кристина и в самом деле уехала, и хотела помочь маме.

Это была глупость, конечно, глупость маленькой девочки, которая думала, что понимает, и не понимала ничего.

Исчезла всего лишь бедная польская иммигрантка, девчонка-иностранка, на которую всем было наплевать. Это печально, но всем было на это плевать. Через несколько месяцев после того, как папа нас бросил, полиция приходила в дом, потому что она работала у нас. Ну и что? Ничего это не дало. Да, мама была упряма. Я не знаю, то ли она отказалась брать на себя вину, то ли хотела нас защитить. Попади она в тюрьму, что бы с нами стало? Кто знает, может, мы были бы больше счастливы, но это уже другая история.

Я никогда не желала ее смерти, Натан. Клянусь тебе. Ее смерть меня убивает.

Она ее заслуживала, конечно. Каждый утешается, как может.

Кроме вот чего.

Папа послал маме Кристинино письмо – настоящее письмо, означавшее: «Грас меня убила».

И мама умерла. Из-за меня.

Не из-за глупостей с камнями, ножом, цепочкой в огне. А из-за этого письма, дошедшего по адресу с опозданием на тридцать лет.

Мы с мамой обе хотели изгнать кого-то из этого проклятущего дома.

И с интервалом в тридцать лет обе стали убийцами.

Я сидел, Кора, с этой «запиской» в руке, совершенно ошеломленный. Налил себе виски со льдом – это в одиннадцать-то часов утра, потом прочитал от корки до корки дневник Грас.

Женщины безумны. Женщины чувствуют такие вещи, которые я не способен понять, я даже предположить их не могу.

Вот что я подумал после этого чтива.

А моя сестра, черт подери… Какая лицедейка! Какая изобретательная лицедейка! Лиз так и не нашла свой путь, хотя он ведь был прямо перед ней. И я представил ее старлеткой латиноамериканского телесериала, где она, загорелая, рыдала бы над своими окаянными любовниками…

В тот год моей матери было тридцать четыре года. Столько было тебе, когда ты умерла, столько сейчас Клер, столько мне. Как можно в этом возрасте чувствовать себя до такой степени… «списанной»?

80-е годы были отмечены появлением супермоделей и тел-безделушек, засильем глянцевых журналов, стандартизацией девушек на обложках, в общем, рекламным промыванием мозгов. Все это вдалбливалось в голову, как новая религия. Это был бум массового потребления, а чтобы массово потреблять, требовалось быть красивым, молодым, спортивным, продуктивным. Каким еще был Тома, какой предстояло стать Кристине.

Как раз этого моя мать и не выдержала.

Я заплакал. Я так не плакал со времени твоей кончины. Судорожные слезы, которые, казалось, никогда не иссякнут.

Они иссякли, конечно. Они всегда иссякают, как пересыхают болота.

Затем я открыл другой пакет, от другой «К».

Это был рисунок Клер, о которой после странной ночи, проведенной с ней, не было ни слуху ни духу. Но здесь никакой пояснительной записки, ни даже пары слов.

Это был большущий черно-белый, умело обрамленный рисунок, изображавший ангела со спины. Человека в строгом костюме, но на лопатках которого росли крылья. Композиция напоминала Эрнеста Пиньона-Эрнеста, еще более грубая, готическая. Издали было видно только это – ангел-бизнесмен. Но вблизи становилось заметно, что сами крылья состоят из множества птиц: каждое крыло было само по себе тучей других черных крыльев, дробящихся до бесконечности. Я только что прочитал о маминых «подручниках», и образ произвел на меня то же впечатление, что и дата моего рождения, украшающая собой могилу. Я уронил рамку на пол, стекло разбилось, большой лист рисовальной бумаги вывалился на пол, как полотнище обоев.

Друг, слышишь над нашими полями черный воронов полет?

На обороте рисунка была дата создания – 28 декабря, день смерти Грас, подпись Клер и номер ее телефона. Перестанем умирать. Вот что она написала – если только это не было названием рисунка.

Разумеется, я ей позвонил.

Это оказалось названием рисунка, но сам он был сделан для меня.

В Париже очень хорошая погода для апреля, очень жарко, как в августе. Климатическое отклонение. Я в шортах, на террасе кафе. Однако все машины выглядят катафалками.

Первого апреля утром мне позвонили. Увы, это была не шутка.

Уже несколько недель как в доме начались работы, которые затеяли новые владельцы, молодая пара с ребенком. Звонил Эдуар Франкане, которому коллеги поручили объявить новость, поскольку он был более-менее «другом» семьи.

В бетонном основании барной стойки рабочие обнаружили скелет. Скелет женщины лет девятнадцати-двадцати, завернутый в покрывало; он пролежал там несколько десятилетий.

Все эти годы, малыш, мы играли на чертовом трупе.

Франкане спросил, нет ли у меня соображений насчет того, кому могло принадлежать это тело. Последовало молчание, ледяное, настоящий паковый лед. Конечно, у меня было соображение. Больше, чем соображение – уверенность. Я хотел было солгать, но ради чего? Мама умерла, Тома, быть может, уже отправился в космос из своей далекой Италии, и если еще способен понимать, так ведь он никогда ничего и не желал, кроме правды. Что касалось Лиз, изгнанницы-кариоки[22], то ее записка позволяла думать, что я не скоро ее увижу. Я был должен это Кристине, ее семье, если она оставалась у нее где-нибудь. Я был должен это самому себе: я отказывался быть сообщником такой гнусности. Тем хуже для Брессонов. Тем хуже для героизма.

– Думаю, да. Думаю, это Кристина Рациевич.

– Кто это?

– Кристина Рациевич. Эта девушка работала у нас прислугой, когда я был маленьким. Мы всегда считали, что она уехала… Я не уверен, комиссар, но думаю, что это может быть она.

Молчание.

– А как вы думаете, когда она могла умереть?

Я набрал в легкие побольше воздуха:

– В тысяча девятьсот восемьдесят первом. Во вторник, пятнадцатого декабря тысяча девятьсот восемьдесят первого.

5+1=6. У меня кружилась голова, Кора.

– А ведь я помню эту малышку… Черт, я же тогда был вашим соседом!

– Да, знаю.

– Извините меня, Натан, но как вы можете быть до такой степени категоричным? Если не ошибаюсь, вам было тогда… года четыре-пять?

– После смерти матери мне достался ее дневник. Дневник, который она вела в том году.

– Он по-прежнему у вас? Дневник?

– Да.

– Он нам понадобится. Чтобы покончить с этим делом, понимаете?

– Разумеется. Я вам его отправлю, заказным. Так подойдет?

– Совершенно. Сегодня?

– Да, сегодня. Вот повешу трубку и займусь этим.

– Договорились. Спасибо, Натан.

– Смогу я потом его забрать?

– Не знаю. Посмотрим, что можно сделать.

Я повесил трубку, взял кожаный блокнот и вышел из квартиры.

Я в точности выполнил все, что обещал Эдуару, разве что сделал по дороге ксерокопию дневника, не будучи уверен, что снова его увижу. Как и Грас, я хочу сохранить в душе все, что случилось. Чтобы никогда не притворяться, будто ничего не произошло.

Вернувшись домой, я налил себе стаканчик для храбрости и позвонил мэтру Марсо. Рассказал ему всю историю и хотя ни о чем его не просил, он вздохнул:

– Хорошо. Я перешлю вам письмо вашей матери.

Почте тогда пришлось рассылать много призраков.

Сегодня утром многие газеты вышли под заголовком: Зловещая находка на вилле в Божоле. И всякий раз это была крошечная заметка среди великих катастроф мира – несколько халтурных строчек в память о польке, исчезнувшей тридцать лет назад.

Все мне кажется смутным, Кора… Слишком много мертвых вокруг меня, гораздо больше, чем я ожидал. Те, кого я знал – мои бабушка с дедушкой, ты. Те, о ком мне пришлось узнать, – Орельен, Кристина. В моей истории полным-полно скелетов в шкафу, в буквальном смысле – ведь мы жили рядом с трупом, спрятанным в стене. Как Грас смогла это вынести? Из-за какого душевного расстройства навязала нам такое? Мы ведь играли за этой барной стойкой, пили, ели! Мы жили над Кристиной – ты, я, Лиз, близнецы, и от одной этой мысли меня выворачивает.

Но нет, любовь моя, сказать по правде, я никогда ничего не чувствовал. Единственное, в чем проявилось наличие всех этих мертвецов, всех этих тайн, всех этих побелевших костей, – мое одиночество, глубинное, постоянное, которое, как мне сегодня кажется, я знал всегда. Я мог бы иначе объяснить свое отвращение к этому дому, но со строго рациональной точки зрения моя ненависть была внушена скорее напряжением, царившим в его стенах, нежели интуитивной догадкой об убийстве, не поддающемся обнаружению. Хотя, думаю, некоторые способны чувствовать. Наши дети почувствовали, потому что они дети или потому что рождены тобой, а может, и то и другое. В эти последние месяцы они время от времени вспоминают «Тину»; она в основном является им во снах. Однако что-то мне подсказывает, что начиная с сегодняшнего дня я уже никогда не услышу от них это имя. Отныне Кристина «упокоится в мире». Найденная, опознанная Кристина будет погребена и помянута в молитвах. Насколько это возможно, справедливость по отношению к ней будет восстановлена.

Тем, кто покоится в мире, незачем приставать к живым.

Во всяком случае, надеюсь.

Грас Брессон,

22 декабря 2010 года, гостиная,

на часах ровно 21.30

Моим детям, Лиз, Натану.

Вы этого не знаете, но двадцать девять лет назад, почти день в день, я поклялась не писать больше ни строчки. И держала клятву. Двадцать девять лет я удовлетворялась тем, что заполняла формуляры, подписывала договоры, ваши школьные дневники, чеки, заказные отправления.

От себя самой я больше не сказала ни слова.

«Я» уже не обозначало меня как человека, а только мое положение.

Я снова беру перо, потому что недавно кое-что произошло. Тома вернулся. А вместе с ним и Кристина.

И «Я» возвращается вместе с ними обоими, всего на несколько часов, на несколько дней.

Я доверяю мэтру Марсо: если вы читаете это письмо, значит, меня уже нет в живых. Пусть правда наконец откроется. Скажем, часть правды, если только от правды можно отделить часть, в чем я сомневаюсь.

Сегодня вечером, я предвижу.

Если я умру, вы продадите дом. Если дом будет продан, в нем начнется ремонт. А раз ремонт, то, возможно, и прошлое всплывет в этих стенах.

Я убила Кристину. Можно считать это досадным несчастным случаем, но я-то прекрасно знаю, что никакой это не несчастный случай. Я убила Кристину, и сегодня Кристина хочет убить меня. Ее любовник объявился, и она восстанет из праха. Я знаю, что она на это способна – да, способна. Никогда не поздно вернуться и отомстить.

Но все это произошло в каком-то параллельном мире. На самом деле это было не здесь, а в параллельном доме, параллельной реальности. В тот год я была параллельной Грас. Я знала, что черный мир однажды снова откроется, что мне дали только отсрочку; и вот почти тридцать лет ждала исполнения приговора. Украдено тридцать лет жизни – украдено ради вас.

Сегодня начинается мой конец. Думаю, пора.

Обратите внимание, я не отрицаю своей вины. Я сделала Кристину ответственной за распад нашей семьи. Наверняка она была в этом не слишком виновата, я и сама неплохо справилась. Я мечтала сохранить свою красоту как крылатое насекомое минувшей эры в твердом янтаре – застывшей и вечной. Молодость становится наваждением, ее поиски – манией, а ее утрата – болезнью.

Красота становится умопомешательством, поскольку невозможно поддерживать ее в неприкосновенности. Моя былая внешность стала причиной всех моих страданий, всех ваших страданий и всех страданий этой девушки, которую я не назвала бы невинной, но которая, разумеется, этого не заслуживала.

Не прими это плохо, Лиз, дорогая, но мне легче от того, что ты не такая – не красивая. Красота – проклятие, поверь мне. Кристина и я за это заплатили; моя деградация сделала ее козлом отпущения.

Спрятать тело значило спрятать преступление. Я тогда в это верила. Хотела верить. Конечно, это не сработало. Ничто не исчезло, кроме меня самой. Морщины продолжили свой неумолимый путь, как трещины по стенам, стенам-хамелеонам, по моему лицу, по моему телу. По Фрейду «дом» – это место, где повторяется прошлое. Да, вы его продали – и хорошо сделали. Рано или поздно надо начинать с чистого листа. Я не смогла. Продать дом – значило выдать себя с потрохами

Сначала я думала закопать ее в парке. Но был самый разгар зимы, земля промерзла. И к тому же в саду я могла бы ее забыть, как мы забыли всех этих хомячков, золотых рыбок и прочих канареек в обувных коробках.

Кристина в обувную коробку не помещалась.

Через двадцать четыре часа вы съедетесь сюда, и мы отпразднуем Рождество, но я буду уже в пластиковом мешке, унесенном ветром, чтобы вскоре украсить собой ветку какого-нибудь кактуса посреди пустыни.

Что с ней ни делай, пустыня наступает.

Она наступает на меня, засыпает песком, обращает в камень и пожирает.

Я жила в грязи. Вырастила вас, касаясь своими грязными руками. Я вас заразила. Этот поступок отпечатался на моих ладонях, словно линия разбитого сердца.

Не наш дом проклят, старуха Шапель ошиблась. Проклята была я.

Что вы в этом поймете сегодня? Вы оба взрослые, со своим прошлым, своими ударами, своими драмами. Способны ли вы услышать то, что я говорю вам перед самой смертью?

А в общем-то, какая разница.

Радуйтесь, дети мои.

Грас не боится, Грас не нуждается в помощи, Грас больше не слушает, Грас больше не говорит, Грас больше не страдает, Грас больше не стареет.

Грас больше нет – и все же она вас любит. Эти обрывки жизни, обреченные правосудию, я отдала вам.

Я люблю вас, Лиз, Натан, малютки. Пожалей их, сынок. Убереги от моего прошлого, от катастрофы моей жизни. Им хватит своей.

У меня уже нет надежды, нет мечты. Почти тридцать лет я ждала, чтобы прошло время – неизбежно. Я ждала освобождения, которое никогда не придет. Я не надеюсь ни на прощение, ни на отпущение грехов. Я знаю, что потом ничего нет.

Во всяком случае, не для таких, как я.

Та, кто была, однако,

вашей матерью.

* * *

На сей раз глава закрыта.

Я собираюсь отставить в сторону свои костыли, покинуть этот ортопедический мир, чтобы приспособиться, насколько возможно, к жизни – такой, какая она есть.

Я, Кора, пациент, проходящий курс реабилитации.

Мне хотелось рассказать тебе эту историю, по крайней мере, передать свое неизбежно пристрастное представление о ней – она честна в своем развитии и фантастична вопреки моей воле. Эта история касается тебя, касается наших детей. Наши дети ей даже в некотором смысле поспособствовали. Не знаю, приношу ли я несчастье, не заразили ли тебя все мы – я, моя семья, этот дом, который ты тоже не любила, хотя так и не смогла объяснить почему.

Эта зима изменила меня больше, чем я могу высказать.

«Я» уже не обозначало меня как человека, а только мое положение.

Сегодня со мной все в порядке.

Ты не была ревнива – была слишком горда, чтобы опуститься до ревности, и ты была права. Осмелюсь полагать, что мое воскресение затронет тебя лишь в хорошем смысле. Парадоксально, но все эти катастрофы помогли мне попрощаться с тобой, словно они заключали в себе некую форму объяснения. Я пережил с тобой совершенно полное счастье, которое в действительности нельзя себе представить – сказочное счастье. Наверняка поэтому Вселенная нам и отомстила, Вселенная не любит полноты, она любит только хаос. Но я понял, что здесь нельзя владеть всем. И узнал, что там нет ничего невозможного. Так что, быть может, наконец. Быть может, однажды мы встретимся.

А пока я делю с Клер счастье другого рода – квадратное, треугольное, восьмиугольное, не имеющее формы, иногда ласковое, иногда жесткое и острое, как бритвенное лезвие. Ты была само равновесие, а Клер неуравновешенна по своей сути – то подавленная, то чудесная, то одержимая, то жизнерадостная, то ледяная, то забавная, то невыносимая, то трогательная. Предполагаю, что именно это я в ней и люблю; я уже и сам недостаточно уравновешен для полного счастья.

С террасы бистро, где я сижу, солнце движется таким образом, что видна не только тень моего бокала, но также тень пузырьков пива на пластике стола; это создает золотистый, полный звезд световой пучок, который разбегается в стороны от подставки под моим стаканом. Мне кажется, будто я вижу это впервые в жизни. Это не обязательно так, но таково мое впечатление – впечатление неизведанного. С возрастом, как ты знаешь, первые разы становятся все более редкими.

Близнецы подле меня рисуют тротуары, деревья и фонтаны соседнего сада. Пейзажи в их исполнении отличаются крайней четкостью, лишены малейшего изъяна, ничего лишнего – только солнце и горизонт, круги, линии. Я смотрю на их рисунки, чтобы преобразовать мир, вижу его их лазами, и он вдруг становится таким ясным. И под их пальцами, мой ангел, я воссоединяюсь, наконец, с человечеством.

Примечания

1

Любовь моя (польск.).

2

Дедушка (польск.).

3

Люблю тебя (польск.).

4

Детская карточная игра со специальными картами, изображающими членов семьи – мама, папа, дедушка, бабушка и т. д.

5

Macaron (фр.) – разновидность миндального пирожного.

6

Начальные слова из «Песни партизан», гимна французского Сопротивления, сочиненного Морисом Дрюоном и Жозефом Кесселем на основе русского текста Анны Марли (урожденная Анна Юрьевна Бетулинская) и на ее музыку.

7

Bataille (фр.). – битва, сражение.

8

Батальон «Карманьола-Либерте» (Carmagnole-Libertй). Партизанское соединение, действовавшее во время оккупации в районе Лиона; принадлежало к движению FTP-MOI («Вольные стрелки и партизаны – рабочие-иммигранты» – Franc-tireurs et partisants – Main-d’oeuvre immigrй).

9

Компьютерная игра.

10

Генерал де Голль.

11

Модель бесконечной или невозможной лестницы, разработанная Лаонелом и Роджером Пенроузами. Собственно говоря, является оптической иллюзией.

12

Claire (фр.) – светлая, ясная.

13

«Поющая сорока» (Pie qui Chante) – популярное во Франции кондитерское предприятие, на торговой марке которого изображена забавная сорока, часто во фраке.

14

Оттенок синего цвета, так называемый «синий Кляйна», запатентованный французским художником-новатором Ивом Кляйном.

15

«Лестничный черт» (diable d’escalier, фр.) – просторечное название особой тележки, приспособленной для подъема по ступеням, на оси которой с обеих сторон крепится по три колеса.

16

О, нет! Опять ты?! (англ.)

17

«Над пропастью во ржи» («The Catcher in the Rye») – роман американского писателя Джерома Сэлинджера (1919–2010).

18

«Чтобы ветер не унес все это прочь» («So The Wind Won’t Blow It All Away») – роман американского писателя и поэта Ричарда Бротигана (1935–1984).

19

Па шассе (pas chassй, фр.) – распространенное движение в бальных танцах в виде сочетания трех скользящих подбивающих шагов.

20

Будь моим гостем (англ.).

21

Заболевание виноградной лозы, характеризующееся белым паутинообразным налетом.

22

Словом «кариока» обозначается почти все, что имеет отношение к Рио-де-Жанейро.

Content

Дельфина Бертолон
Грас

Грас Мари Батай, 7 марта 1981 года, за секретером в спальне, 07.22 на радиобудильнике

Грас Мари Батай, 16 марта 1981 года, стол в гостиной, 21.35 на больших часах

17 марта 1981 года, кафе у почты, 09.12 на настенных часах (с кукушкой, пластмассовых под дерево, мерзость)

Грас Мари Батай, 19 марта 1981 года, за столом в гостиной, 19.45 на больших часах

19 марта 1981 года, кухня, 23.45 на больших часах

Грас Мари Батай, 21 марта 1981 года, кладовая, ровно 18.00 на часах моего отца

Грас Мари Батай, 5 апреля 1981 года, секретер в спальне, 22.34 на радиобудильнике

Грас Мари Батай, 14 апреля 1981 года, за секретером в спальне, 09.34 на радиобудильнике

Грас Мари Батай, 14 апреля 1981 года, кухня, 22.44 на больших часах

Грас Мари Батай, 15 апреля 1981 года, спальня, 22.07 на радиобудильнике

Грас Мари Батай, 27 апреля 1981 года, спальня, на радиобудильнике 01.07

Грас Мари Батай, 10 мая 1981 года, гостиная, 00.57 на больших часах

Грас Мари Батай, 14 мая 1981 года, за столом в саду, 23.07 на часах моего отца

Грас Мари Батай, 14 июня 1981 года, гостиная, 00.00 на больших часах

Грас Мари Батай, 27 июня 1981 года, гостиная, 07.10 на больших часах

Грас Мари Батай, 14 июля 1981 года, гостиная, 01.50 на больших часах

Грас Мари Батай (то, что от нее осталось), 21 июля 1981 года, спальня, 01.02 на радиобудильнике

Грас Мари Батай, 16 августа 1981 года, «Руаяль», пластиковый стол, 15.34 на часах закусочной

Грас Мари Батай, 20 сентября 1981 года, гостиная, поздно

Грас Мари Батай, 7 октября 1981 года, гостиная, 21.50 на больших часах

Грас Мари Батай, 11 ноября 1981 года, гостиная, 02.30 на больших часах

Грас Мари Батай, 8 декабря 1981 года, спальня, 23.36 на радиобудильнике

Грас Мари Батай, 15 декабря 1981 года, Кристинина комната, 10.12 на будильнике

Грас Брессон, 22 декабря 2010 года, гостиная, на часах ровно 21.30

Примечания