Дельфина Бертолон

Солнце на моих ногах

Она падала, падала, падала.

Кончится ли когда-нибудь это падение?

Льюис Кэрролл. Алиса в Стране чудес

Воскресения бывают лишь там, где есть могилы.

Фридрих Ницше. Так говорил Заратустра

Delphine Bertholon

Le soleil à mes pieds

Copyright © 2013 by Editions JC Lattès

Фото автора © Claire Garate

© Л. Ефимов, перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Маленькая лежала, свернувшись клубочком на коленях Большой, а та раскачивалась в кресле-качалке посреди кухни. Их мать в небесно-голубом платье складывала деревянные кубики в коробку, упираясь босыми ногами в ковер с бахромой. Узкое окошко слишком скупо пропускало лучи майского солнца, но время от времени Мамины волосы словно окунались в золото: Маленькая, не могла оторваться от них, словно загипнотизированная.

Старшая качалась – все сильнее, все быстрее. Младшая смеялась от страха и восхищения, чуть не слетая с кресла при каждом его качке.

– Мама? – спросила Большая, уставившись на солнце залитыми темнотой глазами.

– Да?

– Когда мне будет столько же лет, сколько тебе, можно я стану воздушной акробаткой?

– Ты сможешь делать все, что захочешь. Все, что сделает тебя счастливой.

Большая прыснула со смеху – и кресло качнулось назад. Потом внезапно остановилось.

– А где твои принцы?

Мать не ответила, но ее взгляд против желания любовно коснулся бархатистых роз в синей стеклянной вазе с завитками на кухонном столе: их недавно доставил мальчишка-посыльный в фуражке, а внутри букета была визитная карточка в красном блестящем конверте. Раскрыв его, она улыбнулась, а потом засунула меж страниц книги.

Большая продолжила качаться, а Маленькая укусила за ухо своего плюшевого кролика; теперь ей хотелось спать.

– Мама?

– Да?

– А мы так и будем втроем жить, всю жизнь?

Мать положила последний кубик в коробку, закрыла ее и посмотрела на дочерей.

– Конечно. Вы же сестры. Когда у тебя есть сестра, ты уже никогда не остаешься одна.

Маленькая закрыла глаза и, слыша возле своего сердца стук сердца Большой, заснула.

Идет дождь. Уже много дней подряд. Она даже не помнит, когда в последний раз было сухо; можно подумать, это муссон не с той стороны Земли. Тротуары блестят, словно по ним никогда не ходили.

Когда Большая оставалась с Мамой во время долгого сна, Маленькая чистила / мыла / расставляла все по местам – настоящая домашняя фея (по крайней мере она сама в это верила; правда, пользовалась только крохотной метелкой, а это было далеко не блестяще…). В общем, уборка была с самого начала. Сейчас-то она уже не очень хорошо помнит, когда перестала играть в хозяйку дома. В четыре годика нет представления о времени.

Сегодня время стало ее наваждением. Ужасно не то, что оно идет, а то, что никуда не идет, застревает в горле персиковой косточкой, чуть не душит. Антисептические салфетки, спрей от известкового налета, лосьон с жавелевой водой – убиваешь его изо всех сил, до покраснения рук, но оно по-прежнему здесь: песочные часы, сверху заполненные мусором, пустые внизу, а посредине – сдавленная гортань.

В кинотеатре линия метро проходит прямо над залом, так что его гул отдается в стенах стереозвуком. Она подумала: а что будет, если потолок вдруг рухнет? Прямо на третий ряд. Представила себе вагон, врезавшийся в красные бархатные кресла, черную кровь, оторванные конечности, представила большую – свою сестру – в синей форме работницы «Скорой помощи», представила, как она наслаждается, стоя посреди всего этого и собирая ее, маленькую, по кусочкам, как грибы под небом, разорванным электрическими звездами.

Это ее так захватило, что она даже не поняла, о чем фильм.

Теперь она идет, защищенная камуфляжной тканью своего зонтика; она не нарочно такой выбрала, просто он был самым дешевым в ближайшем универмаге. Из-за порывов ветра она беспрестанно оборачивается, поправляя спицы на каждом перекрестке.

У подножия дома, стоящего наискось к углу улицы, – карета «Скорой помощи», все дверцы настежь, вращается мигалка, вопит сирена. Несут какого-то старика на носилках. Она машинально бросает взгляд, но проходит мимо. К обломкам жизни она отношения не имеет.

Это вотчина Большой.

С наступлением вечера мать говорила Большой: «Родная, помоги Маленькой накрыть на стол». Хотя одна была ничуть не выше другой. Сегодня из них двоих самая высокая как раз Маленькая. Высокая, очень высокая. Порой ей даже предлагали сфотографироваться на улице; но с тех пор к ней уже давным-давно не пристают.

Большая-то совсем крошечная. Толстенькая, крошечная и всегда в черном; круглое лицо, темные волосы и постоянно сопящий духовой инструмент вместо носа, словно у тапира. Однажды Маленькая побывала у нее дома; больше она никогда туда не пойдет. У Большой наваждение: она хранит все, что находит на свалках, обкрадывает мертвецов, роется на помойках, отнимает у бомжей. У Большой кругом грязь, все завалено рухлядью и напоминает барахолку в сумасшедшем доме.

Маленькая часто думает, что и сама в конце концов угодит в эту кучу вместе с остальным – в виде отдельных частей.

87 – Марсово поле / Застава Рейи. В автобусе она слушает болтовню старушек, которые сидят друг против друга на сиденьях возле выхода и кивают пухом сиреневых волос.

Ты слышала пересадили почку сенбернару он был очень больной но очень храбрый спас кучу людей в общем его стали лечить Прости а ты представляешь каково это найти подходящую почку и потом операция и все такое это же все-таки собака Ах да моя дорогая но собака-спасатель это тебе не простое животное а полезное для общества помнишь как мой сын чуть не погиб под лавиной конечно я его больше не вижу а это все равно что погиб но короче если этого пса могли спасти надо было попытаться это же нормально Наверное правда ты права собаки гораздо лучше людей.

Если бы Большая была собакой, ее бы никто не стал спасать.

Иногда она представляет себе, о чем болтали старушки в автобусе в том году, в мае, чудесном месяце мае. В том году они обе стоили не больше сенбернара с пересаженной почкой.

Автобус доставляет ее прямо к подъезду, как посылку. Она набирает секретный код и взбирается на восьмой этаж.

Она сушит волосы, потом зажигает свечу «Сиеста под фиговым деревом». В ее горенке служанки все чисто и опрятно, как в те времена, когда тут действительно жили служанки. Опрятно, вылощено до блеска, продезинфицировано – белым-бело. Чернота и беспорядок остаются внутри, укрыты бастионами тела, хрупким решетчатыми конструкциями стен с проступающей известью.

По телевизору говорят, что на горнолыжных курортах сияет солнце. На людях шапочки крикливых расцветок, скрывающие их шевелюры, они распевают, оседлав длинные серебристые стержни. Их послушать, они довольны.

Прошлым летом Большая взяла ее с собой на море. Это было совсем не то красивое море, которое расхваливают в каталогах, густой кобальт и алые кораллы, – это было скорее море после катастрофы, вместо горизонта серый бетон и куча мусорных бачков через каждые полсотни метров. Сестра заставляла ее плавать среди гигиенических тампонов, перебрасывать ракеткой мячик через груды лоснящихся тел. На третий день у нее на спине высыпали волдыри, а потом кожа стала медленно слезать, словно пергаментная бумага. Большая смеялась, чуть не надорвав животики. Так и есть, малышка, думаю, ты проказу подхватила!

Звонит телефон, она вздрагивает.

Даже спустя восемнадцать лет она все еще вздрагивает.

Большая паниковала и махала руками, словно чтобы оторваться от невидимой взлетной полосы.

– Нет! Нет! Нельзя отвечать!

Они обе изо всех сил затыкали уши руками, а это все звенело, бесконечно, нескончаемо, наполняло квартиру на Рвах звоном бубенцов из кошмара, но они, две маленькие девочки, забивались в тень, словно телефон мог их увидеть своими большими серыми глазами на концах трубки.

А потом однажды это перестало звонить.

Но в горенке служанки телефон звонит постоянно – и Маленькая хорошо знает, что это не кончится.

– Алло?

Большая.

– Я кресло нашла! Представляешь, английское, кожаное! Коричневое! Пружины отовсюду торчат, похоже на средневековый станок для пыток. Я еле доперла его к себе по лестнице, но оно того стоило… Поставила перед камином, тебе обязательно надо взглянуть. А знаешь что? Я упустила грандиозную карьеру, могла бы декоратором интерьеров стать!

Если бы…

На дворе XXI век, у Маленькой телефон без проводов: у него нет глазастой трубки. И все же иногда ей хочется заблокировать линию. Хотя тогда сестра не смогла бы до нее дозвониться и все время совалась бы к ней.

В приемной доктора Каладжа мать читает своему маленькому сынишке книжку с картинками.

Маленькая напрягает близорукие глаза, чтобы разобрать название на обложке. «Спящая красавица». Как бы ей хотелось сказать: «Спящие красавицы не для детей…»

Но разумеется, она ничего не говорит.

В аптеке она протягивает свой рецепт. Азиат без возраста, весь в пергаментных морщинах, смотрит на нее.

– Проблемы со сном?

Она краснеет, словно старик обозвал ее наркоманкой. Когда она теряет невидимость, изо всех ее пор сочится тайный грех, взявшийся оттуда, где она никогда не была. Как можно искупить что-то, если ничего не совершил? Однако при ходьбе ей кажется, будто она угодила в западню, в стеклянную клетку, которая движется вместе с ней, в том же самом ритме, и она не может из нее вырваться.

Через стекло проникает свет. Но не солнце.

Она широко распахивает окно в зеленовато-синюю ночь и оказывается перед глухой стеной, бетонной тоской, которая кажется ей целым миром. Порой Маленькой хотелось бы, чтобы дом развернулся и посмотрел прямо ей в лицо или чтобы к утру какой-нибудь шкодливый ангел наколол на его спине разноцветные граффити. Но ничего такого никогда не происходит.

По телевизору говорят, что камерой видеонаблюдения возле банкомата был заснят призрак.

Она глотает три таблетки снотворного.

В дверь стучат.

– Сестренка?! Волк пришел!

День едва занялся.

На Большой форма работницы «Скорой помощи» и высокие башмаки с красными шнурками, видимо, потому что льет как из ведра. Она промокла насквозь, но настроение у нее хорошее.

– Черт, до чего у тебя чисто! Будто в образцово-показательной квартире.

Сестра хватает кухонную тряпку, трет себе голову, чтобы высушить волосы от дождя, потом садится толстым задом на зеленый пластиковый стул. Маленькая не шевелится, а Большая ведет себя так, будто явилась к себе домой, скрещивает руки на затылке, на темном каре, которое облекает ее голову, словно солдатская каска, и забрасывает ноги на стол.

– Не сварганишь мне кофейку? Почернее, ладно? А то я совсем дохлая.

Подавив зевок ладонью, Маленькая подчиняется. Как только кофе готов, она вытирает плиту тряпкой, трет до полного исчезновения бурых пятен на эмали. Большая отхлебывает глоток и удовлетворенно прищелкивает языком.

– Сегодня ночью нас вызвали к одной старой тетке с сердечной недостаточностью. Я вылезла из машины первая и побежала по лестнице. Нашла ее почти голышом посреди кухни, ночная рубашка задрана, старые дряблые ляжки наружу. Телефонная трубка висела на проводе и еще качалась, клянусь тебе, мы быстро поспели. У нее были полные легкие воды, и она билась на полу, будто рыба на дне лодки. Впечатляет! Я смотрела, как она захлебывается, а она все билась и билась, вот так…

Большая извивается, словно диванная пружина.

– …подскакивала все тише и тише, и тут я смеяться начала, ничего не могла с собой поделать… А потом – все. Когда остальные поднялись, сказала «Слишком поздно», и скорчила им свою похоронную рожу.

Чтобы лучше уточнить, о чем идет речь, Большая и Маленькой корчит свою похоронную рожу: ее лунообразное лицо внезапно застывает, и она становится похожа на истукана с пустыми глазами. Потом ее нос поднимается, сморщивается и вздергивается кверху, словно какой-то автономный придаток.

– Что это за запах? У тебя месячные, что ли?

Большая просыпается, когда темнеет, а спать ложится с рассветом; она работает в «Скорой помощи» – в ночную смену.

У нее нет призвания спасать людей: она любит видеть их мертвыми. Любит, когда машина опаздывает на вызов. Иногда, по ее рассказам Маленькой, отсасывает бензин в канистру из бензобака через шланг. Портит оборудование, прокалывает колеса, выключает аппараты. Путает дозы лекарства, забывает баллон с кислородом. Но не слишком часто: она держится за свою работу. Слыша такие откровения, Маленькая зажимает уши руками. Мысленно отгораживается, строит высокий забор, доска за доской, подгоняет их друг к другу, прибивает, красит, пока ее голова не становится похожей на пляжную кабинку.

Она завязывает пластиковый мешок и выносит мусор.

Стерилизует помойное ведро жавелевой водой.

Какой-то журналист постучался в дверь. Как и всякий раз, она удивляется, что спустя столько лет о них все еще помнят. Как и всякий раз, понадобилось время, чтобы от него избавиться. Потом, как и всякий раз, она достала старую газетную вырезку. На черно-белой фотографии их дом на Рвах выглядит мрачным: ряд одинаковых квадратных окон; напоминает полароидный снимок, сделанный по ошибке ночью. В прежние времена он был залит солнцем: на каждом окне жардиньерки с геранью, воздушные занавески всех цветов радуги, а еще пальмы во дворе.

На самом деле Маленькая не помнит, как дом выглядел снаружи. Она воссоздает его на основе снимка, придумывает, преображает, и в ее вибрирующем воображении он становится реальностью.

Снаружи небо висит синими складками, словно юбка школьницы. Спускается ночь. Она закуривает сигарету, еще одну – тридцатую, сороковую? Но завитки дыма оживают в вечернем свете, арабески-убийцы проскальзывают в окно, никотин колышется волнами под неровным небом горенки служанки. Тогда она затягивается. Вдыхает. Задерживает дыхание. Выдыхает. Любуется результатом в пирамиде света под абажуром.

Сегодня день ее рождения. Ей исполнилось двадцать два.

22

Словно пара лебедей, забытых на озере.

За синей униформой медленно тикают часы, вокруг цифры семь. В этот раз Маленькая так хорошо выспалась…

Большая пьет свой кофе. Суперчерный, разумеется.

– Ты еще больше похудела, да? Не знаю, понимаешь ли ты, но если так и дальше пойдет, станешь совсем прозрачной. Смахиваешь на ту анорексичку, что перерезала себе вены в ванне. Те же волосы, те же глаза… Впечатляет. В общем, эту мы спасли.

Маленькая лепечет:

– Тем лучше.

Большая отхлебывает глоток, усмехается.

– Ладно, который час? На самом деле тяга к самоубийству неизлечима, если понимаешь, что я хочу сказать.

Ее лицо портят широкие пурпурно-фиолетовые круги под глазами, но розовые щеки выпирают, как резиновые мячики.

– Пожевать ничего не найдется?

Маленькая намазывает ей сухари вместо тартинок, потом смотрит, как она ими хрустит. Ей кажется, что в глотку Большой набилось целое полчище грызущих и гложущих тараканов.

– Ну как вообще, сестренка? Что новенького?

– Ничего. Ничего особенного.

Маленькая выпивает стакан воды, словно чтобы смыть насекомых в глотке сестры.

– Если честно, выглядишь ты – прямо жуть. Хочешь, я тебя накрашу? Франк мне недавно кое-что показал.

Большая вытягивает руку.

– Немного румян, вот сюда…

Маленькая пятится, натыкается бедрами на раковину.

Франк – бальзамировщик, гримирует покойников. Она предполагает, что Большая спит с ним, но отгоняет эту мысль, как муху. А та вдруг делается ласковой и говорит елейным голосом:

– Если я так говорю, то только ради тебя. Ты меня беспокоишь… Боюсь, как бы ты не заболела.

– Со мной все очень хорошо, правда. Не надо беспокоиться.

– А что ты делаешь целыми днями? Клянусь, не понимаю.

– Занимаюсь всякими делами.

– Не хочешь опять поработать? Ничего с тобой не случится, если высунешь нос наружу… Нет. Ничего плохого.

Большая читает ее мысли, и насмешливая ухмылка прорезает ей лицо.

– Я имею в виду, что счастье, что несчастье – один черт. Сама знаешь, как говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло!

Ее сестра втягивает в себя черную дыру своего кофе и плюхает белую чашку на край стола.

Маленькая боится, как бы та не упала, но не делает ни малейшего жеста, чтобы уберечь свой дом от хаоса. Шаткое равновесие словно сопротивляется – одно из тех микрочудес, благодаря которым мы держимся на ногах.

– Надо рискнуть, цыпа. Не собираешься же ты сидеть на попе ровно всю свою жизнь и смотреть, как ногти растут…

– Мне и так хорошо.

– Врешь. Никто не может так жить.

Большая задумывается.

Нет – о нет! Пожалуйста, нет…

Маленькая хотела бы остановить этот мозг, нажав на какую-нибудь кнопку. Наверняка ведь там есть какая-нибудь, спрятанная под черной шевелюрой, соединенная с его корой.

– У меня идея!

Маленькая ненавидит, когда большую осеняют идеи.

– Вот увидишь, все будет супер. Я разузнаю. И в следующий раз возьму нам круассаны. Или слойки с яблоками.

Когда ее сестра наконец уходит, Маленькая моет пол, не жалея воды. Вдавленная в пол подошвой беловатая жевательная резинка не хочет отлепляться.

В кафе светящаяся диорама изображает зеленый водопад какого-то амазонского оттенка, радио разматывает ленты слащавой музыки, посыпая кресла сахаром. Пара старичков очень влюбленного вида надувается красным, будто это виноградный сок; группа смеющихся подростков, уткнувшись носами в свои смартфоны, смотрит видео.

Она ждет целую вечность, пока у нее примут заказ, хотя в зале почти пусто. Официантка делает вид, будто так и надо, ее тяжелые ноги затянуты в эластичные чулки.

Маленькая вытягивается на спине и, устроившись поудобнее, достает из-под подушек своего плюшевого кролика. Наконец, закрывает веки и ждет прошлое.

«Давай вести себя так, будто ничего не случилось».

Идея Большой – ее первая грандиозная идея. Настоящий успех…

В том году их мать носила золоченые босоножки с крашеными деревянными каблуками; она оставляла их при входе в кухню, и на них блестело солнце, пробивая прямо в полу широкий световой колодец.

Закрыв глаза, Маленькая словно видит фильм о детстве: яркие платья под выцветшим серым халатом, когда Мама возвращалась с автомобильного завода, пока тот не закрылся и она туда уже не вернулась. На губах, накрашенных земляничной помадой, появляется улыбка, слышатся песенки, которые она напевала вполголоса, и плоские тарелки приглушенно звякают на клеенке с зелеными яблоками «Гренни Смит».

Говорят, что воспоминания стираются, лица бледнеют, расплываются, кажется, будто и память растворяется во времени. Но Мамин образ остается четким, словно отпечатанный каленым железом, – босоногая Красавица, сидящая в кресле с книгой на коленях.

А потом ее глаза снова открываются.

– Алло?

Большая.

– Этой ночью трижды подыхали. Я снимаю шины как королева!

Иногда она пытается себя успокоить, говорит себе по кругу: когда-нибудь мне повезет, когда-нибудь мне повезет, когда-нибудь мне повезет.

Быть может, у человеческих существ ограниченный запас счастья, что-то вроде батарейки? Ее хватает ненадолго, а потом заряд иссякает. Но ее-то батарейка совсем неиспользованная, значит, однажды ей повезет. В Бога она не верит, это всего лишь логика: нельзя же вечно натыкаться на одно и то же.

Когда Большой исполнилось восемнадцать, она ушла из детского дома. Маленькой пришлось ждать еще два года, но, когда она осталась там одна, все пошло гораздо лучше: она заговорила по-настоящему, уже не ограничиваясь простыми «да» или «нет», сказанными шепотом, потому что надо же отвечать время от времени, если не хочешь угодить в психиатрическую больницу. В то время у нее даже завелась подруга, девочка с красно-рыжими волосами, растрепанными на английский манер. Вьолет Воль – о таком имени можно только мечтать, бабочка и цветок воедино[1]. Вьолет никогда не упрекала ее за то, что она такая молчунья: им хватало того, что обе устраивались на крыльце и рассматривали прохожих из-за высоких кованых решеток. Они составляли странную пару: Маленькая сидела прямая, как зубочистка, а Вьолет томно раскидывалась на ступенях, словно плакатная красотка пятидесятых. Им незачем было говорить, чтобы сказать друг другу кучу всякой всячины; довольно было сидеть там вместе, глядя прищуренными глазами в одну сторону.

Но Вьолет было всего двенадцать лет, и однажды за ней приехала на зеленой «Мазде» женщина с точно такими же красно-рыжими волосами и забрала ее. Маленькая долго плакала, днем и ночью, прячась в туалете и упираясь длинными ногами в дверь, разрисованную слоновьими членами, Мартен С. / Педрила хренов / Конец мне пососи / Я на нем узлов навяжу.

Порой она думает о том, чтобы разыскать свою «подругу детства», написать ей, позвонить. Но что она может ей сказать? Она ведь не стала разговорчивей.

А Большая пошла на курсы медсестер. Маленькая каждую неделю получала от нее вместо открыток фотографии из медицинских журналов, с явным предпочтением кожных заболеваний. Герпес, вирусный дерматоз, проказа, экзема и прочие ужасы на телах с обрезанной головой. Наверняка Большая хотела бы стать судебным патологоанатомом, но все эти годы прогуливания уроков и дуракаваляния одержали верх над ее прекрасными амбициями. Так что медсестра – уже хорошо.

Маленькая не слишком многим занималась. Выйдя из детского дома по достижении совершеннолетия, она некоторое время изображала из себя продавщицу носков в магазинчике размером с бумажную салфетку, семь месяцев, может, восемь, а потом тихо ушла, когда ее уволили. Она не пыталась устроиться продавщицей в другом месте, ей не нравились все эти входившие и выходившие люди, обвешанные со всех сторон пакетами из глянцевой бумаги, она хотела оставаться у себя дома, в чистоте и порядке. Ее огорчает, что надо работать, чтобы жить.

По телевизору говорят, что нужно обезопасить свое жилье во избежание бытовых несчастных случаев; она поднимает глаза кверху. Ее потолок весь растрескался, широкая трещина змеится от правой стены к левой, словно комната вот-вот расколется, как кокосовый орех под ударом мачете. Может, тут было землетрясение, а она и не заметила?

В дверь стучат. 12.09.

Большая в такое время никогда не приходит. Маленькая боится, что это опять журналист, и пытается сделать вид, будто дома никого нет, но чертов телик выдает ее присутствие. Она хватает пульт, выключает звук.

Слишком поздно.

– Здравствуйте.

Это всего лишь привратница, закутанная в пончо; на ее ногах зеленые резиновые сапоги в виде лягушек с большими глазами навыкате. Привратницу зовут Мирей Караваль, и она всегда странно одевается. На почтовом ящике кто-то приписал букву «н» к ее фамилии: Мирей Карнаваль. Даже у Маленькой это вызвало улыбку.

– Подвал затопило. Вам надо спуститься за вашими вещами. Это катастрофа.

В туннелях простирается черное море.

Она не знает, что делать, вспоминает о болотных сапогах для рыбалки из передач для полуночников. Пристально вглядывается в стоячую воду, слышит, как по ней шлепают с другой стороны стены – оттуда доносятся крики, смех, голоса. Загнанная в тупик, она снимает свои туфли-лодочки без каблука, оставляет их на верхних ступенях и начинает медленно спускаться в глубь лабиринта.

Вода доходит ей до середины икр. Пол под ее босыми ногами становится ненадежным, колеблется. Она смотрит на старую электропроводку, на лампочки, свисающие со сводов на витых проводах, словно выводок змей. Закрывает глаза, чтобы прогнать тревогу, представляет себе квартиру на Рвах, до долгого сна, аромат миндального крема, солнце, потрескивающее радио. Продвигается вслепую, приоткрывает веки – вокруг нее стеклянная коробка, прозрачный куб на уровне воды. Другие соседи весело хлопочут, по-настоящему веселятся и понарошку жалуются, кружат по подвалу и перекликаются, словно это не великий потоп, а народное гулянье. Прислонившись спиной к стене и застыв в неподвижности, она смотрит, как они проходят чередой, неся на плечах столы, стулья, кемпинговые палатки, зажав под мышкой доски для серфинга или для глажки, держа над головой свадебные платья, спящие в прозрачном пластике, словно призрачные принцессы.

– Вам помочь?

Наверняка. Маленькая думает о крысоморе, который сейчас растворяется в узких проходах, и задается вопросом: может ли яд проникнуть через кожу? Не осмеливаясь посмотреть на стоящего напротив мужчину, кивает. Сосед хватает картонную коробку; ее низ так промок, что она боится, как бы он не порвался.

– Тяжело! Что там внутри?

Маленькая смотрит на правый кончик его уха, как делает всякий раз, чтобы создать иллюзию, будто смотрит на человека. Хотя она его знает: он живет в квартире 3b. Он кажется очень славным; у него красивая жена, которая умело носит короткие платья, и маленький сынишка, тараторящий слишком быстро. Коробка приземляется на верхней ступеньке рядом с ее туфлями без каблуков. Она бормочет:

– Большое спасибо.

Потом нагибается, взваливает ношу на плечи и начинает восхождение. Посреди холла перед мусорными бачками стоит Мирей – опустив руки и со своими лягушками на ногах.

– Боже мой… Да что же Господь с нами делает?!

Она моется. Трет. Скоблит себя. Покрывает все тело душистой пеной.

Сидя на полу по-турецки, вскрывает коробку канцелярским резаком. В щели, оставленной лезвием, появляются покоробившиеся книжные переплеты. На самом верху стопки она обнаруживает свою «Алису в Стране чудес», покалеченную, потому что, по словам сестры, у нее «морда противная». Большая всегда ненавидела Алису, наверняка потому что та была белокурая, худощавая и красивая, как Маленькая. Как Мама. Большая – гадкий утенок с дурными генами от неудачного отца. Хотя она тоже могла бы стать красивой. В другом роде, но красивой – экзотической, пышной красоткой. Сaliente[2]. Могла бы сражать наповал, вызывать зависть. Но злоба лишает ее всякого очарования.

Маленькая достает книги одну за другой, осторожно, как археолог. Потеряв работу, Мама стала много читать; постоянно покупала кучу всяких книжек среди уцененных товаров в супермаркетах или на распродажах. В то время Маленькая не знала, что это было, но теперь обнаруживает романы, эссе, книги по психологии, географии, истории. Может, Мама хотела возобновить учебу? Больше не было ни линялого халата, ни кругов под глазами, и никаких деталей на автомобильном конвейере. В конце концов, Маме было всего тридцать лет.

Когда они достигли разумного возраста, люди из детского дома объяснили, что, когда их направили к ним, власти продали семейную квартиру; Мама унаследовала ее от своих родителей, умерших еще до рождения внучек – Дедушка – от рака, Бабушка – от горя. Сделали там большую уборку. Коробка с книгами – это все, что осталось от их прежней жизни; но Большой было плевать на бесполезные слова. Так что коробку поставили в кладовку, и в восемнадцать лет Маленькая ушла из детского дома вместе с ней, примотав ее резиновыми шнурами к багажной тележке.

Прежде она ни разу не осмеливалась к ней прикоснуться; коробка провела в подвале четыре года, все так же надежно заклеенная упаковочным скотчем.

По достижении совершеннолетия Большая получила двести тысяч франков, положенных на сберегательный счет. Вместе с набежавшими процентами это составило кругленькую сумму. Она смогла оплатить свою учебу, взяла заем и купила себе квартирку-студию рядом с улицей Алезия, превратив ее в свою частную свалку. Половину наследства должна была получить Маленькая, но она даже не пошевелилась; Большая всегда знала, что для нее лучше.

Сегодня Большая платит сущие гроши за ее горенку служанки и дает ей карманные деньги на оплату счетов. Маленькая не может жаловаться, это было бы неблагодарностью.

На самом дне коробки вдруг обнаруживается книга их детства, иллюстрированное издание сказок братьев Гримм; она отшатывается от нее, как от утечки какой-нибудь радиоактивной гадости.

Мама часто читала им «Вошку и блошку», «Храброго портняжку». Но «Спящую красавицу» – никогда. Читать ее начала Большая, после того как это случилось.

Рассматривая толстый том с поблекшими страницами, Маленькая гадает, что стало с их домом на Рвах. Его наверняка снесли: было сообщение, что там уничтожили целый квартал, чтобы понастроить множество дешевых многоэтажек и заселить всеми этими людьми, которых вечно не знают, куда девать.

Увы, такова реальность: домов с привидениями никто не хочет.

В дверь стучат.

Она поспешно прячет книги под кровать. После всех этих лет, которые они провели в коробке, сначала в кладовке детского дома, потом в подвале, она винит себя за то, что все еще держит их в заточении. Но для Большой у них у всех «противные морды» – и у Алисы, и у Генриха IV, и даже у вызывающего романа «Жизнь, способ употребления». Так что под кроватью для них не настоящая тюрьма, а скорее кокон. Скафандр. Панцирь.

Потому что она отлично знает, кто стучится в дверь.

Большая размахивает перед ее носом клочком бумаги, на котором нацарапан телефонный номер компании «Экстратест». Маленькая пытает удачу:

– Ну, пожалуйста…

– Отличный план. Заставит тебя хотя бы людей повидать.

– Но я и так вижу людей…

– Бери телефон. Я ведь ради тебя стараюсь! Думаешь, меня это забавляет?

Маленькая подчиняется и кончиком пальца нажимает на кнопки. Время от времени останавливается, умоляет избавить ее от этого, но когда Большая вбила себе что-нибудь в голову… И вот слышен гудок, там снимают трубку, говорят «здравствуйте» и сразу после этого без всякого перехода засыпают ее кучей всевозможных вопросов:

– Возраст? Адрес? Семейное положение?

1. Незамужняя, живете одна. 2. Одна с ребенком (детьми). 3. Парой с ребенком (детьми). 4. Парой без детей. 5. Незамужняя, у своих родителей.

Она колеблется, не выбрать ли пункт 5, но в итоге выбирает 1.

– Приходилось ли вам участвовать в изучении рыночного спроса за последние полгода? Каков уровень вашего образования? Профессия? Ежемесячный доход? Какая из следующих фраз лучше описывает ваше покупательское поведение?

1. Я нахожу новинки притягательными, обожаю экспериментировать и делаю все, чтобы купить последние товары, появившиеся на рынке.

2. Я не люблю экспериментировать, но если товар кажется мне полезным, я, как правило, покупаю его одной из первых.

3. Покупаю лишь после того, как товар зарекомендует себя или если другие его купили.

4. Покупаю новый товар, только если безусловно в нем нуждаюсь; предпочитаю как можно дольше пользоваться тем, который у меня уже имеется.

Она обводит пункт 4. Большая толкает ее локтем, потому что она слишком много раздумывает, но вопросы кажутся ей все более сложными.

– Имеются ли у вас следующие приборы, и если да, то какой марки? Если нет, то не предполагаете ли вы приобрести их в ближайшее время?

Телевизор 3D? Телевизор с плоским экраном? Телевизор 16/9? Вообще телевизор? Портативная видеокамера. Цифровая портативная видеокамера. Видеопроектор. Цифровой видеопроектор. Жидкокристаллический проектор. Проектор DLP. Трехтрубочный видеопроектор. Есть ли у вас автомашина? Или несколько? Скутер? Велосипед? Фотоаппарат. Электронная записная книжка. Портативный радиоприемник МР3? WiFi? iPad? Электронные книги? Пользуетесь ли вы косметическими средствами? Гелями для похудания? Кремами? Дневными, ночными, против морщин, для контура глаз? Для лица, тела, волос? Какое печенье вы покупаете для аперитива? Нравятся ли вам настольные игры? Играете ли вы всей семьей? Есть ли у вас посудомоечная машина? Скороварка? Домашнее животное?

Через полчаса, поскольку она ничего не потребляет, ее оставили в покое. Большая пожимает плечами:

– Надо было просто соврать! Ты и в самом деле ни на что не годишься.

Валиком щетки-липучки она чистит шторы, покрывала, пальто; валик уже черен от ворсинок. Однако в горенке служанки мало вещей, как можно меньше; это похоже на голое вымытое тело – чтобы уйти в любой момент, неважно куда, неважно когда, оставив все. Ни коробок, ни хлама.

В противоположность Большой.

Да, главное это. В противоположность Большой.

По телевизору говорят, что для предупреждения рака груди надо ощупывать себя каждый день под душем.

Она представляет себе, что подумает Большая, если она умрет. Уж Большая-то горевать не будет, нет. Сочтет это волнующим, увлекательным, забавным. Наверняка она надеется, что Маленькая покончит с собой.

Горячая вода и пар растворяют мир.

Незапятнанный голубой кафель. Амбровые ароматы гелей для душа. Кожа гладкая, белая, а еще выступающие кости «анорексички». Под лезвием бритвы исчезают волосы, повсюду. Вновь стать ребенком, зародышем, семенем, вернуться в это небытие, которое ей никогда не следовало покидать. Помыться – это все равно что немного стереть себя – уничтожить, истребить. Не оставить ничего, кроме белокурых волосков, забившихся в слив…

На самом деле она не способна посягнуть на свою жизнь. Она и так в руках настоящей стервы с косой.

Она наугад открывает сборник статей в коричневом кожаном переплете с влажным обрезом: там говорится о Большом взрыве. Ей кажется странным, что у мира было начало. Она часто думает о другом измерении, о вселенной, где она была бы плоской, как шелковая бумага, или наделенной вездесущностью, где стекло было бы жидким, тело самоочищающимся, а свет всегда радужным. О вселенной, где можно было бы бывать повсюду, никуда не перемещаясь, и где единственным временем года была бы весна.

Здесь слишком холодно.

– Алло?

– Я скульптуру сделала! Из кошачьего черепа и банок из-под сгущенки. Назвала ее «Робокот», гениально! А у тебя что?

– Ничего.

– Пойдешь со мной смотреть фильм про геноцид в Руанде?

Мама была права – когда у тебя есть сестра, уже никогда не остаешься одна.

Она спускается в супермаркет.

Она терпеть не может супермаркеты, но, хотя мало ест, ей все же нужны чистящие средства, мыло и туалетная бумага. Тело – отвратительный механизм, не говоря уж о неделях, когда оно вдруг решает истекать кровью.

Супермаркет – это мир, где никогда не бывает ни дня, ни солнца, ни дождя. Супермаркет – это мир, состоящий из часа открытия и часа закрытия. Супермаркет – как ее стеклянный куб, только большего размера.

Она думает: как вдвигающиеся друг в друга коробки. Она предпочла бы думать «матрешки», но думает: вдвижные коробки.

Опустив глаза, она быстро берет предметы с полок, окруженных обжигающим холодом. Она не хочет, чтобы ее видели, но на нее все-таки смотрят, некоторые мужчины даже оборачиваются – ну зачем оборачиваться на призрак, господи, разве нельзя оставить ее в покое с шестью рулонами туалетной бумаги и тремя зелеными яблоками?!

Выйдя на улицу, она оступается, угодив ногой в выбоину с водой, и падает на тротуар. Одно из яблок «гренни смит» выскальзывает из пакета, катится к водостоку и делает ярко-зеленый кувырок в механическую грязь. Дама в черной меховой шубе оставляет свою тележку перед колбасной лавкой.

– О!.. Вы не ушиблись?

Она протягивает ей руку, но Маленькая качает головой и встает сама. Дама, успокоившись, забирает свою тележку.

– С этим дождем и опавшими листьями тут становится опасно. Моя соседка шейку бедра себе сломала!

В кафе официант. Новый, с очень большой бородой и усами, которые скрывают его рот, словно неудачная накладка. Он не только сразу же ее обслуживает, но еще и кладет на блюдце крошечную шоколадку в блестящей обертке. Она идет в туалет, посмотреть, что в ней изменилось, но ничего не замечает.

Если подумать, из-за грязного пятна на ягодицах ее юбка стала прозрачной… Она обвязывает бедра свитером, вдыхает, выдыхает, придает себе достойный вид перед круглым зеркалом. По выходе ее глаза теряются в светящейся диораме – пластмассовой, конечно, но все-таки феерии – потом она возвращается на свое место. Свое место. Она выбрала его четыре года назад, в тот день, когда после детского дома переехала в свою каморку: это совсем рядом с окном, но наискосок, немного в тени, пластиковый водопад справа, угол улицы слева – чтобы все видеть, оставаясь невидимой, как птица на ветке. С тех пор она держится за него. Если, к несчастью, этот столик занят, она обходится без кофе; но такое случается редко, это не лучшее место для живых. И все же этот столик представляет собой ее собственный маленький мирок, единственный, куда Большая ни разу не совалась.

Она садится, смакует шоколадку.

В нескольких метрах от нее препирается молодая парочка. Они стараются говорить потише, но слишком раздражены, так что это у них не совсем получается. Оказывается, парень изменял девушке с ее сослуживицей, а поскольку та чокнутая, то позвонила девушке и все ей рассказала. Парень умоляет, хнычет, клянется в любви и просит прощения, перемежает просьбы клятвами. Потом получает пощечину, а девушка вскакивает.

Маленькая видит сквозь стекло, как она заливается слезами на улице и пинает колесо машины. А парень снова включает свой мобильник и звонит ее сослуживице: «Готово, мой ангел, я от нее избавился».

Сидя по-турецки перед зеркалом, она ест; каждый ее глоток сопровождает стук дождя по крыше. Когда она видит собственное отражение, ей кажется, будто это ужин на двоих – и к тому же сегодня она находит себя красивой, несмотря на лиловый синяк, который тянется через бедро, словно по нему проползла пиявка. Большую часть времени она считает, что похожа на самку богомола… Хотя не очень-то представляет себе, какого самца могла бы съесть; она никогда ни к одному даже не приближалась.

В двенадцать лет она вдруг начала расти так, словно не могла остановиться, словно проглотила пирожок «съешь-меня» из Страны чудес. За несколько месяцев обогнала сестру на две головы. Позвоночник стал искривляться, так что ее туловище упаковали в гипсовый корсет.

Ее прозвали Робокотом.

«Робокот» Большой – это, конечно же, насмешка. В ней и впрямь есть что-то кошачье: исхудавшее лицо и блестящие зеленые глаза.

– Алло?

Большая – опять. У нее свободный вечер, и она, должно быть, сильно скучает.

– Ты уверена насчет фильма? Никто не хочет со мной идти. Что за дерьмо, всем этим кретинам нравятся только комедии.

– Спасибо, нет. Я уверена.

– Малышка, тебе надо посмотреть, что творится в мире. Ты и в самом деле слишком наивна, а это плохо для ума. В следующий раз пойдешь со мной. По-хорошему или силком.

Она пытается ощупать свою грудь, но вдруг стесняется и надевает футболку. Ее груди такие крошечные – будто два паучьих укуса. Она все еще задается вопросом, не из-за гипса ли это.

Обложившись подушками, она ждет прихода воспоминаний; но тщетно. Только голос сестры звучит в ее ушах, как сломанная сирена:

– Кончай свое кино, вынь пальцы из задницы и нацепи улыбку!

Она глотает три таблетки снотворного.

Когда она просыпается, заря проникает через зазор между штор и, вычертив прямую линию, заставляет плясать пылинки в лучах, делая их такими четкими, что они сами кажутся какой-то завесой. Она терпеть не может пыль, но из постели это выглядит очень красиво. Она не успевает подумать о непоследовательности собственных мыслей: ее волосы совершенно спутанны, должно быть, она много металась во сне. Она резко садится, потому что вспоминает свой кошмар – отвратительную тварь, сплошь из когтей и желтоватого чешуйчатого рогового панциря, покрывающего все тело.

Она морщится. Встает. Заправляет постель.

Завязывает пластиковый мешок.

Поперек холла перед мусорными бачками лежит какой-то молодой человек. Она не знает, что делать. Надо бы перешагнуть через него, но ей не хватает духа, и она продолжает стоять как дура со своим пластиковым мешком. Задержав дыхание, она наклоняется к нему. На его челюстях в свете зари мерцает голубоватая тень. Свернувшееся клубком тело втиснуто в спальный мешок из камуфляжной ткани. Рот равномерно дышит; это ее немного успокаивает, потому что она думает о бездомных. Стоит ей только заметить лежащего к ней спиной бомжа, у входа в подъезд или на общественной скамейке, ее охватывает ужасный испуг – а вдруг он уже не дышит? Конечно, она не осмеливается к нему прикоснуться, чтобы проверить, но потом мысль о его возможной смерти становится таким наваждением, что она может часами кружить по кварталу в надежде снова увидеть его наконец живым.

Рядом с парнем лежит грязный рюкзак, а к груди он прижимает кожаный футляр довольно странной формы; ей очень хотелось бы знать, что там такое.

Ладно, придется зайти попозже. Она поворачивается.

– Эй…

Она застывает и перестает дышать – но ее последний выдох все еще кажется ей осязаемым, кристаллизовавшимся в воздухе как призрачный сугроб.

– Мадемуазель?

За ее спиной синтетические поскрипывания спального мешка.

– Эй! Я не хотел вас напугать!

Она оборачивается: парень уже на ногах. Он высокий, слишком высокий и худенький, выглядит совсем молодо, у него плохо подстриженные темные волосы, кудрявые и взъерошенные. Она застывает в дверном проеме. Парень морщит лоб, пытается разглядеть ее в полумраке холла.

– Все в порядке?

Она сразу понимает, что это не обычное «все в порядке?» – вопрос требует настоящего ответа. Тогда она овладевает собой – такое случается довольно редко.

– Да. Спасибо, все в порядке.

– Я не рассчитывал здесь оставаться. Проблема с ключами, а тут еще этот проклятый дождь…

При этих словах он наклоняется и собирает свои вещи; чему-то смеется, качая головой.

– Вообще-то я мог бы заснуть где угодно. Из-за разницы во времени, понимаете?

Она совсем не понимает и боком, по-крабьи, отступает к лестнице. На нем полосатый черно-белый свитер, джинсы цвета индиго, горные ботинки из темно-синего нубука. Он нескладный, угловатый и еще выше ее. Она неожиданно думает: а не накладывали ли и ему когда-нибудь гипс на туловище? Он натягивает парку, которая служила ему подушкой, резким движением взваливает рюкзак на правое плечо, а потом, словно поменяв тело, осторожно вешает футляр на левое – и тут ей вдруг захотелось стать этим футляром! Нелепое, несуразное желание, полоснувшее ее врасплох, словно неточеным лезвием, но да, в этот миг я больше всего на свете хотела бы стать этим футляром. Мысль кажется такой странной, что немного оглушает. Парень входит в лучистое утро, которое проникает через приоткрытую дверь. У него серые, очень светлые глаза, словно черный цвет застирали до того, что он совсем обесцветился – глаза цвета Маминого рабочего халата, а еще матовая кожа – солнечная, терракотовая. Он останавливается рядом.

– Я в тени и не заметил, что вы такая красивая.

Комплимент пронзает ее, словно стрела, вылетевшая из духовой трубки в каких-то мультяшных джунглях.

– Что? Нельзя сказать, что вы красивая?

Она пожимает плечами, чувствуя неловкость, счастье и неловкость одновременно, сложное чувство, настоящая неразбериха. Он опять смеется – он вообще много смеется.

– Простите. Я только что вернулся из Африки, все из-за этого. Глупо, конечно, но клянусь вам, я и забыл, что на свете существуют блондинки!

Он наклоняется к ней, чтобы лучше ее рассмотреть; она чувствует, как его дыхание поднимается по стенкам стеклянной коробки; у него вкус лесных орехов. Она пятится, слишком быстро, чуть не споткнувшись, и смотрит на коричневый футляр, который болтается на его плече, вспыхивая в лучах зари. Наконец-то она видит эту штуку вблизи, и это ей что-то напоминает. Точно, так и есть! Фотоаппарат.

– А что вы снимаете?..

– Животных. – Потом добавляет чуть насмешливо: – Диких по возможности.

Она взбирается на восьмой этаж и достает из-под кровати Мамин словарь.

Жираф (или жирафа, GIRAFFA CAMELOPARDALIS): копытное млекопитающее из семейства жирафовых, водится в центре и на юге африканского континента. Травоядное. Жираф – самое высокое из земных млекопитающих. Несмотря на свою непропорциональность, может бегать со скоростью более 50 км/час, прыгать выше 1,80 м и плавать. Передвигается иноходью, переставляя по очереди две ноги с каждой стороны. Жираф издает мало звуков: он молчалив от природы.

Игра в «китайский портрет»[3].

Гиена (CROCUTA CROCUTA): коренастое животное с приплюснутым задом и массивной головой, водится в саваннах к югу от Сахары. Плотоядное, питается в основном падалью. Это также свирепый хищник, который охотится по ночам, а день проводит в своем логове. Гиены образуют сложные, но лишенные кооперативной стратегии кланы, в которых доминируют самки. Гиен долго считали гермафродитами, поскольку клитор у самок очень развит и напоминает пенис. Гиена очень шумное существо, рычит, хохочет и воет.

Она пристально смотрит на фотографию: темная шкура, серые зубы, пятна, словно опухоли на теле. Падальщица.

Так и есть, точно!

Как и в случае с фотоаппаратом, ее охватывает эйфория: она нашла наконец.

Когда она торжествующе закрывает книгу, оттуда выпадает на пол красный блестящий конверт, засунутый между страницами.

Дрожащими руками Маленькая открывает уже вскрытый конверт. На визитной карточке из пожелтевшей веленевой бумаги аккуратным почерком написаны несколько слов:

Мне бы очень хотелось поговорить с вами. Пожалуйста, позвоните мне. Так хочется снова вас увидеть.

П.

На карточке отпечатан логотип страховой компании и номер телефона, под которым можно прочесть: Поль Матизьяк, директор по людским ресурсам.

В тот год, в мае, в чудесном месяце мае Мама тоже кому-то понравилась… Вдруг Маленькой кажется, что ее кровь загустела – ей в голову приходит идея.

Она колеблется набрать номер: скорее всего, после стольких лет это, в общем-то, не имеет смысла. Поль, должно быть, женат, имеет нескольких детей и наслаждается жизнью, застрахованной от всего на свете. Но Маленькая убеждает себя, что в то время он наверняка был разочарован, не получив от их матери весточки. Ей так нравились бархатистые распускавшиеся розы в вазе синего стекла – последний знак несбывшейся судьбы. Если бы обстоятельства сложились иначе, Мама позвонила бы ему…

Маленькая кладет карточку рядом с телефоном.

Быть может, когда-нибудь она наберется смелости.

Рынок очень отличается от супермаркета. Она погружается в пеструю толпу, в массу кричащих людей – разные акценты, сумки на колесиках, это похоже на открытку, пришедшую из-за границы. Она ищет глазами молодого человека, парку, черно-белый свитер, фотоаппарат. Но не видит. Должно быть, он тоже у себя дома…

Любуясь продолговатой корзиночкой с клубникой аппетитного красного цвета, она задумывается: почему просто существовать обходится так дорого? Ей хотелось бы меньше мыться, меньше чистить, меньше курить, но не удается. Делать нечего. Хотя она мечтает об экзотике и спрашивает для уверенности коренастого смуглого крепыша в твидовой кепке.

– Манго, это ведь из Африки?

– Да, красавица. Буркина-Фасо.

По телевизору говорят, что надо съедать пять фруктов и овощей в день. Она подчиняется, разрезает манго. Ей это не нравится, совсем. Наверняка из-за кисловатого привкуса.

Е 334, винная кислота.

– Алло?

– Здравствуйте, компания «Экстратест». Мы организуем обсуждение антитабачных свечей. Кое-кто отказался, так что нам не хватает народа. Ни на кого нельзя положиться, это досадно… Могу я вас записать?

Она не умеет говорить «нет».

Стоя перед зеркалом в своих слишком широких брюках, слишком короткой футболке, слишком старом кардигане, со своими слишком зелеными глазами и слишком бледными щеками, она приходит в ужас. Колеблется, переминается с ноги на ногу, пытается хитрить сама с собой – а что, если попросту не пойти? Нет, неудобно… И к тому же они будут доставать ее по телефону. А она терпеть не может телефон и так вздрагивает при каждом звонке.

Маленькая проклинает Большую, так бы и прибила ее.

Моется. Не получает от этого никакого удовольствия. Стерилизует себя жавелевой водой.

Она живет на огромной круглой площади, где машины ползут как улитки. На переход тут можно угробить целые дни: ожидать зеленого света, переходить улицу в положенном месте, терпеливо пережидать красный, глядя на машины, опять переходить улицу, ожидать зеленый, переходить улицу, останавливаться на красный, смотреть на машины, и так далее до бесконечности. Но сегодня она торопится. На ней бежевое платье с рисунком как на ткани Жуи[4], ярко-синяя трикотажная жакетка и туфли-лодочки «Кэмел» без каблуков, которые для нее как домашние тапки – единственная обувь, которую она хотела бы носить. Понадобилось время, чтобы надеть все это. Ждать, переходить, ждать, переходить – слишком долго.

20 – Лионский вокзал – Вокзал Сен-Лазар.

Какая-то бабуля под вуалеткой напевает Happy Birthday to you своему карликовому пуделю. Тихонько, но все-таки. Песика зовут Джон-Джон; Маленькая задумывается: а сколько же ему лет?

Она пристально смотрит на ряд цветных, прямых, словно буква i, свечек, расставленных на овальном столе, вокруг которого они сидят – три мужчины и четыре женщины, безымянные и заурядные, похожие на наброски бесталанного художника. Все переговариваются между собой, окликают друг друга, жестикулируют, но Маленькая не слушает: она рассматривает голое помещение и камеру, которая следит за ней своим единственным глазом с неумолимостью циклопа-мутанта. Ее не предупредили об этой камере, и она чувствует себя преданной. Смуглая ведущая с желтыми волосами и фиолетовыми глазами, которые кажутся ей пластмассовыми, говорит, чтобы они называли ее Сандрой, и при каждом жесте звякает унизывающими ее запястья браслетами, блям-блям. Все, похоже, знакомы тут друг с другом, давние друзья, словно бабули в автобусе – Как дети, Бенуа, выпускные экзамены не так ли А что с этой операцией на толстой кишке Слушай, твой брат нашел себе работу Ну и лучше стало твоему коту? Можно подумать, что есть люди, которые только этим и занимаются в жизни, работают «потребителями». Она разглядывает браслеты на слишком загорелой коже, гладкие или в виде цепочек, из белого или желтого золота, с эмалью, из бакелита, с маленькими висюльками, медвежонок, груша, Эйфелева башня – подвижная и шумная как оркестр бижутерия. В стрессе от всеобщего гвалта она не знает, ни что ей делать, ни куда девать руки, в конце концов упирается ими в сиденье, и подушечки ее пальцев сразу же натыкаются на какую-то бесформенную липкую массу, жвачка, чужая слюна, она отдергивает ладони, но слишком поздно, надо бы помыть руки, ногти, отдраить, продезинфицировать, и тут Сандра торжественно встает, требуя тишины с немалым количеством позвякиваний и фиолетовых подмигиваний.

– Будучи гражданами, вы представляете собой маленький кусочек Франции, вы, каждый из вас. Здесь никто не ошибается, ни одно замечание не считается глупым, все ваши мнения нам интересны. Разумеется, мы имеем право спорить, не соглашаться друг с другом. Вот именно! Так что высказывайте все, что придет вам в голову, без колебаний, потому что, повторяю, здесь все правы.

Маленькая, нахмурившись, изучает цветные свечи, думая, хорошо или плохо место, где все правы. Ведущая начинает раздачу, брелоки брякают, словно подчеркивая ее жесты какими-то звукоподражательными словами, вибрирующими и магнетическими, и вскоре каждый сжимает в руке свечу с насаженным на нее картонным или пластиковым кружком кричащей расцветки.

Она озадаченно разглядывает свой стеариновый цилиндр, а остальные беседуют между собой, как в чайном салоне, отогнув мизинец и с вниманием на физиономии, потом все вместе ставят новый товар на стол. Сквозь потрескивающую туманность она различает Сандру, которая очищает свечи от обертки, как розовых креветок от панциря, и зажигает их одну за другой гигантской спичкой, словно позаимствованной из диснеевского мультфильма.

– Вот, ароматы сейчас станут полноценными. Через мгновение вы сможете отметить их запах так же, как вы отметили их упаковку по десять штук.

Маленькая спохватывается, что пока вообще ничего не отметила.

– Очень хорошо, теперь снова возьмите вашу свечу. Другую, наугад… Держите, мадемуазель, да, вы, на этот раз возьмите зеленую, она с яблоком. Ну, что вы об этом думаете?

Она думает о туалетном дезодоранте, о желеобразных конфетах, о генетически модифицированных продуктах, о кислотных дождях и нефтехимии. Думает, что это омерзительно. Но удовлетворяется бормотанием:

– Мне не слишком нравится.

Остальные уже потрясают своими свечками и выдают комментарии, целую кучу комментариев.

– О да, земляника, определенно! То есть чуточку противно, верно? Но я сейчас беременна, так что странно реагирую на запахи…

– Дайте-ка понюхать. Да, подтверждаю, это совершенно гнусно.

– Посмотрите на мою, она совсем не оплывает!

– А вот эта медленно горит, должно надолго хватить.

– Экономично!

– Корица, совершенно точно. Напоминает детство, мамины печеные яблоки…

– Мне очень нравится, что тут значок «био». Со всеми этими мерзостями, которыми приходится дышать каждый день… К сожалению, упаковка подкачала.

– Точно! Эти психоделические цветы – как-то безвкусно… И нарисованы бездарно…

– Отметьте это в вашей карточке, мсье. Именно такие замечания нас интересуют!

Маленькая даже не успела понять, как они к этому пришли, но все начинают вырезать картинки из старых журналов, «Вог-Мафусалем», «Мод & Траво», потом делать что-то вроде коллажа на большом девственном листе ватмана. Какой-то довольно странный тип в охотничьей куртке потрясает изображением сковородки, словно это святой Грааль; Сандра, брякая своими браслетами, весело хлопает в ладоши и восклицает с воодушевлением:

– Да, так, прекрасно! Придумайте рекламный плакат для этой свечи, дайте волю вашему творческому воображению…

Следуя общему порыву, Маленькая берет ножницы и вырезает сигарету, торчащую изо рта фотомодели. Нерешительно встает и наклеивает ее на лист возле других фото с помощью тюбика белого клея.

– Да! Превосходно, мадемуазель, это ведь действительно антитабачные свечи!

Она уже забыла детский сад, но воображает, что собрания потребителей немного на него похожи. Ей протягивают шестьдесят евро наличными. Она не думает, что ей позвонят еще раз.

Она покидает билдинг, стеклянную коробку величиной с город, шагая меж стенок своей собственной, невидимой. Остальные потребители продолжают болтать, оставшись далеко позади. Что они еще могут рассказать друг другу после всего этого? Быть может, обмениваются благонамеренными планами, выдумывают способ играючи заработать деньги, закрыть конец месяца, превозмочь кризис… Она ускоряет шаг. В кармане ее жакетки похрустывают, словно насекомые, новехонькие купюры.

Под душем она сильно трет себя банной варежкой, вздрагивая, когда сильная струя попадает ей меж бедер, и убирает ее как можно скорее: ощущение ее пугает. Конечно, это глупо, иррациональный страх, но ей не удается помешать себе.

«Вам чуждо само понятие наслаждения».

Из всех пустых фраз, которые проходят мимо ее ушей, словно шляпные булавки, ей почему-то запомнилась эта, она и сама не знает почему. (Психологи, все эти психологи… Будто сердечные контуры можно перепаять, как микросхему!)

Большая-то не забивает себе голову такими вещами. Она немного нимфоманка. По телевизору это назвали бы sex addict, сексуальной зависимостью. Однажды она рассказала ей, что требует от парней притворяться трупами. Закрой глаза, не шевелись, задержи дыхание, а я сяду на тебя верхом. Похоже, их это заводит; они и сами не понимают. Большая трахает их, пока они изображают из себя покойников, и дает им оплеухи, стоит им открыть глаза, чтобы поглазеть на ее груди. И всегда катапультируется раньше, чем они успевают кончить, так что в раздражении они никогда ей не перезванивают – чего она отчасти и добивается. И к тому же сперма – это ведь живое.

Вдохновленная книгой, которую нашла в коробке, она сосредотачивается на швабре и пытается сдвинуть ее с места одним лишь усилием мысли. В последнее время она много играет в телекинез. Упражнение ее успокаивает, она сама не знает почему. Разумеется, ничто никогда не движется.

– Ну, давай, рассказывай! Как там было? Классно, да?

Маленькая пожимает плечами.

– Это насчет свечек.

– Свечки, супер! Ты же сама их все время жжешь, так что должна в этом разбираться…

Ее сестра макает яблочную слойку в черный кофе; месиво выплескивается через край и течет липким ручейком по поверхности стола. Маленькая незаметно зевает над круассаном, который Большая принесла ей в клейком пакете. А та корчит хищную гримасу глубоководной рыбы, потом ласково глядит на нее наставительным взглядом.

– Ешь. Я тебе не стала брать слойку, сама же говоришь, что они тебе не нравятся. Но круассан-то, а? Мука, масло, молоко… Никакой химии.

– Прости. Я слишком хочу спать, чтобы проголодаться.

– Ладно, поняла. Но если я не буду заходить к тебе после работы, когда нам видеться, можешь мне сказать? Подумаешь, ничего страшного, днем поспишь… Разве что твое расписание не слишком перегружено!

Смеясь, Большая поперхнулась. Она кашляет, задыхается, выплевывает на стол кусок наполовину прожеванной слойки. Маленькая встает, наливает ей стакан воды, Большая его хватает и пьет мелкими глотками; кашель постепенно проходит, но она тотчас же снова начинает смеяться, еще пуще.

– Ты права, сестренка, это чертовски опасно. Даже не представляешь себе, сколько людей звонит нам из-за таких вот несчастных случаев. Цыплячья кость – и хоп! – прямиком на кладбище. Что за идиотская смерть…

Большая качает головой с сокрушенным видом; порой она кажется почти искренней. Кивает на круассан:

– Ну давай, заставь себя. Я не уйду, пока у тебя в животе пусто.

Маленькая решается попробовать рогалик, откусывает кончик, медленно жует. У него вкус картона. Большая в восхищении склоняется над столом и хлопает ее по плечу.

– Вот видишь, стоит только захотеть!

По телевизору говорят, что в Милуоки открылся Международный тюремный салон; у нее в голове крутятся истории Большой и царапают ей грудь.

Неоказание помощи лицу (лицам), находящимся в опасности.

Она не одна, нет.

Быть одной – значит всего лишь остаться наедине с собой. Одиночество же – совсем другое: это значит жить в страхе, с чувством вины, с неуверенностью, тоской, стыдом. Одиночество – это ощущать себя полной внутри и ничего не иметь.

Она была бы не прочь побыть одной. Чтобы посмотреть, каково это.

Большая-то ни в ком не нуждается. Ей всего хватает. Ей довольно самой себя. Потому-то она и копит у себя всякую дрянь: чтобы заполнить свое жилище, потому что она пустая внутри.

Разумеется, Маленькая порой задается вопросом, не являются ли рассказы ее сестры просто кучей вздора – неужели такая дикая эвтаназия не наделала бы шума в службе «Скорой помощи»? Быть может, это просто новый, извращенный способ изводить ее – рассказывать всякие небылицы, чтобы добить… Как бы там ни было, это срабатывает. Сомнение, ничего, кроме сомнения, но это мучает ее довольно успешно.

Маленькая зажигает ароматическую свечу «Горящие поленья» – она чудесна и к тому же так хорошо пахнет, не выделяет никакой отравы – только счастье и заснеженные вершины, шале, предел мечтаний приятелей в сапогах-«луноходах», миниатюризированных в стеклянной банке.

Она думает о молодом человеке в полосатом свитере, о Поле Матизьяке, обо всех тех людях, что смеются, путешествуют, говорят и занимаются любовью, обо всех тех свиданиях, на которые она никогда не пойдет. Какой толк с того, что она жива, она точь-в-точь как мертвая Мама – переполнена упущенными возможностями.

Какая мать, такая и дочь.

– Алло?

– У меня есть кое-что для тебя. Работа. Подменишь кузину одного сослуживца. Начинаешь завтра.

Как бы она хотела сказать «нет!». Но это «нет» кажется ей актинией, которая растет у нее в животе, никогда не решаясь раскрыться по-настоящему.

– Вот увидишь, цыпа, тебе это пойдет на пользу.

Надеюсь, что однажды длинные щупальца появятся наконец из моего рта, сдавят тебе горло и сломают шею.

Льет как из ведра.

Город черен, горизонт скомкан, как листок копирки. Всего два часа дня, но кажется, будто полночь – едва разбавленная темень в самом разгаре дня. Может, удастся заболеть пневмонией до завтрашнего утра? Она бросается в эту воду, позволяя миру струиться по своей стеклянной коробке, а свинцовым лужам брызгать по ногам.

Сегодня воскресенье.

В воздухе витает запах апокалипсиса, небо катится кубарем, кубометрами воздуха вдоль стенок ее коробки. Вокруг тишина. Церковная тишина, слышна только барабанная дробь по капотам автомобилей, по крышам, по запертым витринам, изысканный микроскопический шум. Город кажется вымершим, как во время эпидемии в научно-фантастическом фильме, улицы пустынны, лавки закрыты, машины мокнут на стоянках, она воображает себя последним человеком на земле, самым последним, распоследним, пока ей наконец не попадается сгорбленный старичок под черным зонтом и со скелетообразной собакой, трусящей у его ног.

В тюрбане, халате, полотенце – дышащая мумия. Никакой пневмонии. Проклятая стеклянная коробка.

По телевизору говорят, что когда-нибудь рост возобновится.

«Будем оптимистами».

– Алло?

Большая. Опять, опять. Есть такая любовь, без которой прекрасно можно было бы обойтись.

– Слышала в новостях?! Один япошка приготовил труп собственного отца! Нашли ребра старика с мелкими овощами и мясными шариками, и все это в котелке тушилось! Как не слышала? Я думала, ты всю жизнь перед теликом проводишь!

Она кладет трубку, наклоняется к кнопке внизу справа, чтобы погасить экран.

Тишина падает, как гильотинный нож.

Она глотает три таблетки снотворного и ставит будильник – на 9 часов.

Через сорок минут ее глаза широко раскрыты и болит живот. Если бы на собрании потребителей ей пришлось определить эффект этих таблеток по шкале от одного до десяти, она наверняка бы их забраковала.

– «Нео Текстиль», здравствуйте.

– Алло? Вы кто?

– Я подменная, на одну неделю…

– Вот дерьмо, не может быть! Проклятие! Угораздило напороться на подменную дуру!

Работа от Большой. Большое спасибо.

– Ладно, это Глэдис. Дай-ка мне «Ресторанные талоны». Немедленно.

Маленькая отстраняет трубку от уха и, дрожа, пробегает глазами гектары кнопок с указанием имен и телефонных номеров двух тысяч служащих фирмы, но отдела «Ресторанные талоны» не находит. Пока она ищет, Глэдис на другом конце провода раздражается все больше и больше. Маленькой никак не удается сосредоточиться, ее рука лихорадочно суетится, перебирая пляшущие листки на тиковой столешнице.

– Простите, мадам… Вы знаете, как зовут того, кто этим занимается?

– Что за бред? Тебя нанимают, а ты даже не знаешь, кто занимается ресторанными талонами? Ты меня утомила… Дай же мне ее, черт подери!

– Но кого?..

– Девицу из «Ресторанных талонов»! Дура ты, что ли? Я есть хочу!

Она ищет, не зная, что искать, начинает потеть в своей синей униформе, которую ее заставили надеть. Глэдис плюется в трубку, это настоящий Мальстрём, поток невразумительных слов, и тогда, уже чуть не плача, Маленькая переадресует вызов на бухгалтерию. Ее сердце бешено колотится, она смотрит на экран главного компьютера; вызов проходит. Она кладет трубку, хватает свою бутылку с водой «Эвиан», стоящую возле ног, и пытается вызвать ее бурление с помощью телекинеза, чтобы успокоить нервы. Курьер доставляет афиши художников для выставки, предусмотренной в магазинах, десяток коричневых картонных тубусов, перевязанных, как вязанка дров. Телефон звонит, она вздрагивает, снимает трубку, свободной рукой нажимает кнопку приема.

– Алло?

– Это коммутатор?

– Да.

– Вы новенькая?

– Я подменная, на неделю…

– Алло? Говорите громче, я вас не слышу.

– Я подменная.

– А здравствуйте. Софи Марсиано, из бухгалтерии. Не надо соединять нас с кем попало, нам есть чем заняться.

– Простите, я не знала…

– Да ладно, пустяки. Когда Глэдис придет, предупредите меня. Отправим ее в больницу.

Маленькая не очень поняла слова Софи, но все же пробормотала:

– Хорошо.

Та кладет трубку. Телефон тотчас же звонит снова. Тройной вызов.

Дама, которую она замещает, работает тут на полставки «по медицинским показаниям». Ничего удивительного. В огромном зале стиля ар-деко, над которым возвышается ее рабочее место, разъезжают велосипедисты, люди пьют кофе, читают газеты, что-то жуют, целуются, беседуют – настоящий зал ожидания на вокзале. Она закуривает сигарету. Ей можно тут курить, по нынешним временам настоящее чудо. Человек, принимавший ее на работу, так и заявил: «Мы в «Нео Текстиле» за свободу до самого упора». Это уж точно: у него были зеленые волосы.

Она злится на себя. Сказать «да» – во всяком случае, не сказать «нет», а это еще не означает согласия – и в итоге вся эта кутерьма; в общем, она на себя злится. Она всегда делает глупости, когда ее к этому принуждают. Когда Большая приставлена к виску.

Она смотрит на журнал, лежащий на столе. На обложке девица, одетая в желтые кожаные шорты и разорванный свитер; она так широко улыбается, что ее скулы вот-вот лопнут. Маленькая вздыхает: в детском доме ей прочили будущее фотомодели.

– Hi. Would you check for us the next flight to Berlin?[5]

Она поднимает глаза на человека, стоящего перед стойкой. На нем ярко-алый бархатный костюм и фетровая шляпа, украшенная павлиньим пером. Рядом с ним японка в солнцезащитных очках, похожих на иллюминаторы, курит маленькую сигару.

– Hellooo! Next flight to Berlin! Do you understand?[6]

Она оглядывает пространство вокруг себя, но в холле пусто: все испарились в долю секунды. Японка топает ногой, как маленькая девочка, и глядит на свои часы, гигантские красные часы, сплошь усыпанные алмазами.

– Oh, fuck. Forget it[7].

Парочка удаляется через двустворчатую дверь, а им навстречу влетает пятидесятилетняя тощая женщина с седыми волосами, встопорщенными, как у венценосного журавля, и небрежно облокачивается о стойку, словно в ночном баре; ее темно-синие глаза вращаются в орбитах.

– Ну? Где она?

Маленькая снимает трубку, звонит Софи, шепчет в трубку:

– Здравствуйте, это коммутатор. Похоже, она пришла.

– Что? Кто это?

– Дама насчет ресторанных талонов…

– Ах да. Иду.

Взъерошенная женщина протягивает руку, хватает со стола сигареты Маленькой и угощается. У нее узловатые пальцы, желтые, с выпуклыми грязными ногтями, словно когти дракона. Звонит телефон.

– Огоньку не найдется?

Маленькая роется в карманах своей униформы, дает ей прикурить; Глэдис нарочно выдыхает дым ей в лицо.

– «Нео Текстиль», здравствуйте.

Она путается среди множества кнопок. Двойной вызов, но она не знает, как его принять.

– Алло? Алло?

– Ты сейчас кое-что сделаешь для меня, – приказывает Глэдис властно. – Позвонишь моему мужику. Он тут один из художников… Художник хренов. Устраивать фейерверк в гигантских мусорных бачках – это, по-твоему, искусство? Серьезно? Ооооо, девчонка, ты меня слушаешь? Так договорились? Позвонишь?

– «Нео Текстиль», здравствуйте… Да, да, я вас слышу…

Она не привыкла говорить с таким количеством народа одновременно, это настоящий какофонический взрыв.

– Только никому ни слова, слышишь! Это сверхсекретно. Позвонишь, скажешь, что он нужен Глэдис. Гаэль Ольсен. О Ль, С Е, Н. Те не хотят, чтобы я с ним говорила, говорят, что это, мол, не мой мужик, а это мой мужик…

Маленькая случайно отправляет последний вызов в отдел кадров; пытается переключиться на вторую линию, но там уже повесили трубку. Теперь женщина пьет из горлышка ее бутылки, потом бросает туда окурок: фильтр ложится на донышко, словно крошечный обломок пиратского корабля.

– Так договорились? Позвонишь?

– «Нео Текстиль», здравствуйте… Да, да, я вас слышу…

– Ну что, девчонка, позвонишь? Ты разве тут не для этого?

Наконец у подножия лестницы появляется великолепная брюнетка в платье из шотландки в сопровождении двух мужчин надлежащей комплекции, с ручищами, как четыре ее бедра. Маленькая переводит дух.

– Здравствуй, Глэдис, – говорит Софи Марсиано, улыбаясь истеричке, облокотившейся на стойку.

– А! Однако! Ты знаешь, что она не хотела давать мне мои талоны? Нанимаете черт-те кого, это невозможно… Паскудство, у меня же гипогликемия!

– Она тут новенькая, это не ее вина. Ты пойдешь с нами, и все уладится.

– Ну да, как же, не очень-то вы торопились, а я совершенно разбита и устала, так устала…

– Я знаю, Глэдис, знаю. Каждый день – это нелегко.

Они берут ее за талию, проводят через холл. Софи открывает двери конференц-зала, где темнее, чем в могиле; и могила их всех поглощает. В здание входит новый курьер и видит, как они исчезают. Замечает Маленькую, застывшую меж подлокотников своего вертящегося кресла. Разражается смехом.

– Ба, только не делай такое лицо! С ней в первый раз всегда странно… Ничего, привыкнешь.

– А… собственно, кто она?

Он снова прыскает.

– Глэдис? Это же хозяйка! Вообще-то все это ей принадлежит. Но, как ты понимаешь, она уже не слишком многим тут заправляет… Что они собираются с ней делать?

– Говорили о больнице.

– Ну, мужайся! Когда она в больнице, постоянно сюда названивает. У тебя когда перерыв?

– Не знаю точно, жду, когда мне скажут…

Но курьер уже спешит к какой-то девушке, чтобы помочь ей перевезти километры розового шелка через холл.

– «Нео Текстиль», здравствуйте.

Уже целый год Большая принимала себя за фею. Ну, не совсем, но ей так нравилось раздражать Маленькую этой выдумкой, что в конце концов она сама, возможно, поверила в нее по-настоящему.

– Внимание, – загадочно говорила она своей сестре, – я вхожу в волшебный лифт, поеду за Звездной феей.

Маленькая, опустив руки, немного недоверчиво глядела на дверцы шкафа, створки которого закрывались вслед за скрюченным телом Большой. А та, сжав свой метр десять гармошкой, пыхтела среди обувных коробок, болтавшихся вешалок, и копалась в потемках, ища Мамино платье из розового шелка и ее диадему с цирконием. Потом напяливала все это на себя, хорошенько переводила дух и начинала издавать звуки подъема – Вррррррррр! Заскучав, Маленькая уже увлекалась чем-нибудь другим, вполне равнодушная к феям и волшебным лифтам, а из космического челнока по-прежнему доносилось все более волнующие Вррррррррр! К тому времени, когда звездная фея, обмотанная розовым шелком и в криво сидящей диадеме, вылезала из своей летающей тарелки, Маленькая обычно уже исчезала. Большая не обижалась, только была немного разочарована. Она шла, наступая на слишком длинный подол, падала через раз, поднималась со смехом, а потом долго любовалась собой в зеркале, находила, что выглядит очень достойно, если не сказать откровенно потрясающе. И в этот миг она и впрямь становилась Звездной феей. Потом снимала платье, вешала его в шкаф, в котором опять не было ничего волшебного или космического, и выдумывала себе другие занятия – вспугивать голубей с края окна или откручивать белокурую голову своей кукле Барби, чтобы насадить в виде украшения на фломастер.

В сущности, фея не фея – жизнь была проста.

В тот день, 14 мая, ее номер с лифтом не имел никакого успеха, так что Большая от него быстро отказалась. Теперь она изучала потолок детской, ломая голову, есть ли у пауков свой дом или же они живут на паутине, как цыгане.

Решив раз и навсегда прояснить этот вопрос, она пошла на кухню и подняла свои шесть лет на цыпочки, пытаясь дотянуться до ручки двери в кладовку. Все швабры и щетки вывалились оттуда с ужасным грохотом. Она отпрыгнула назад, рефлекторно вскрикнула и зажала себе рот руками. Упс. Через несколько секунд прибежит Мама и, увидев гигантскую груду швабр, громоздящуюся на плиточном полу, нахмурит правую бровь и прищурит правый глаз – знак, предвещающий ужасное «известно что». Но шли минуты… и ничего не происходило.

Совсем ничего.

Если бы Большая знала, что такое чудо, она бы так и подумала: чудо. Должно быть, Мама оглохла. Мать одной из ее подружек была глухой и разговаривала при помощи жестов, мельтеша пальцами в воздухе – на это было интересно смотреть, словно мультик без звука.

Не слишком беспокоясь, Большая потащила лесенку в комнату, но та оказалась гораздо тяжелее, чем она думала. Она хотела было позвать на помощь Маленькую, но ее сестра ни на что не годилась, кроме как гоняться за мухами, словно глупый котенок.

Когда младшая сестренка потянула ее за штанишки, допрос паука был в самом разгаре.

– Чего тебе?

– Мама… Она не хочет просыпаться. Спит и не хочет просыпаться…

– Сказано же тебе, нельзя беспокоить Маму, когда она отдыхает. Оставь ее в покое.

Надо сказать, что из-за лесенки и груды швабр на кухне это ее вполне устраивало.

– А ты что делаешь?

– Спрашиваю паука, есть ли у него дом.

– О.

Маленькая ужасно боялась пауков. Не сказав больше ни слова, она убежала в гостиную и очень скоро заснула перед мультиком про Сэйлор Мун, жуя ухо своего плюшевого кролика.

Но вскоре Большую охватили сомнения: убирая лесенку, она вдребезги разбила синюю стеклянную вазу с завитками, Мамину любимую, в которую еще их бабушка ставила полевые цветы, в те мифические времена, когда за домами простирались поля. Стоявшие в ней розы совсем испортились, опавшие лепестки усыпали пол среди груды швабр; Большой грозило провести целую вечность в углу, но наказание пока затаилось, витало над ней в воздухе, словно хищная птица. Она подняла с полу несколько уцелевших цветков, собрала все свое мужество и постучала в дверь Маминой комнаты. Никто не ответил.

Она не слишком естественно кашлянула, потом постучала снова.

– Мама?

Молчание.

Постучала громче.

– Мама?

Она поколебалась мгновение, потом повернула дверную ручку.

Через полузакрытые ставни сочился бледноватый свет, оживляя тело, заснувшее поверх покрывала. Большая медленно подошла и взобралась на кровать, чтобы посмотреть на Маму вблизи: у той были закрыты глаза и приоткрыт рот, будто она собиралась произнести слово, которое никогда не слетит с губ. Старшая не знала, как вести себя – все это было так странно… Она положила ей красные розы на сердце и в конце концов пролепетала:

– Прости, пожалуйста, я сделала глупость, но я не нарочно.

Большая протянула руку к уснувшему плечу; белая кожа была холодной, твердой и бесконечно гладкой, как у ее кукол-манекенов. Она быстро отдернула руку, потом посмотрела на свои пальцы, словно их обожгло холодом.

Она инстинктивно поняла: Мама ушла. И тут вдруг что-то в ней разладилось.

Хлопья пыли – подметать, подметать, подметать, может, Мама проснется, оттого что воздух перемешивается и застывает в лучах света?

Вначале Маленькая не поняла, что произошло, потому что только Большая заходила комнату их матери; часто она даже проводила там ночь, словно у нее был не такой нос, как у всех. Маленькая ходила туда-сюда перед вонючей комнатой, но уже никогда не осмеливалась туда зайти. Прижавшись ухом к дереву, она тихонько умоляла через дверь:

– Мама, ну пожалуйста… Мама, проснись… Проснись…

Но Мама по-прежнему спала, а лежавшие вокруг нее розы из волшебной сказки начинали загнивать. Большая открывала дверь и прогоняла ее, зажав в зубах длинный липкий леденец:

– Мама устала, так что иди играть в другое место.

И она снова закрывала дверь, а Маленькая забивалась под стол, закусив ухо своего кролика.

О чем Мама и Большая могли говорить в этой бесконечной тишине?

Маленькая уже забыла, что воображала себе, но все-таки помнит, что часто ревновала.

– Алло?

– Ну, как работа?

– Они меня не оставят.

– А как ты справилась? Вот дерьмо, звонить по телефону – что тут сложного! Чем ты сейчас занята?!

Она закрывает глаза, убаюканная тихим гудением стиральной машины. Ожидает сокровищ и кружения платьев… но все становится темным и начинает вонять, из ничего возникает этот неизменный запах, молекулы прошлого, которые каждый день реактивируются дыханием – и лакомство воспоминаний мутирует, превращаясь в старый канализационный отстойник.

В квартире запахло гнилью, а потом и паразитами – дети не мылись, потому что их никто не заставлял. Беспорядок, разбросанные игрушки, все шкафы нараспашку, осколки разбитой вазы на полу, кастрюли, ставшие музыкальными инструментами, полупрозрачные мишки-конфеты, прокисшая картошка фри, небоскребы из печенья, покрытого шоколадом, одуряющий запах маленьких пастельного оттенка пони с боками, расписанными облаками, и беспрерывно работающий телевизор.

Если бы это так не затянулось и если бы не вонь, то квартира могла бы стать раем. Раем для малявок-несмышленышей.

Маленькой иногда нравится думать, что в тот вечер долгого сна сестра хотела всего лишь защитить ее, не дать ей увидеть Маму, которая уже не была Мамой. Но дальше все пошло не так, и через несколько дней мотивы старшей изменились: став крошечным диктатором маленькой страны, она уже набрасывала планы их великого будущего. Конечно, требовалось принять несколько решений, но Большая, казалось, отвергала то единственное, которое диктовали обстоятельства: ни в коем случае не вести себя так, будто ничего не случилось.

Например, надо ли им по-прежнему ходить в школу и детский садик? Большая постановила, что они останутся дома; время стремительно потеряло всякий смысл, отныне она сама решала, день сейчас или ночь, открывала и закрывала ставни когда вздумается, в зависимости от настроения. Уже тогда она предпочитала ночь, словно бесконечная черная завеса могла их от чего-то уберечь.

Есть / Спать / Есть / Спать / Есть / Спать. Главное спать: спящие красавицы никуда не торопятся.

Конечно, Маленькая подумывала о том, чтобы сбежать, постучать к соседям, обратиться за помощью к почтальону, который звонил в дверь из-за заказного письма, но она боялась Большой. Покончено с платьем из розового шелка. Покончено с фальшивой диадемой. Старшая почти изменилась лицом, и младшая думала, что это уже не ее сестра, а скорее кто-то, кто принял ее обличье, наверное, песочный человек – точно, этот гадкий песочный человек.

Сирена «Скорой помощи» ревет под ее окнами, словно механическая корова: она живет как раз посредине между казармой и больницей. Большая, даже когда ее тут нет, все равно устраивает шум.

Маленькая снимает обертку с супового кубика, бросает измельченную зелень в блестящую кастрюльку, поворачивает черную рукоятку электроплиты.

Надо поесть.

На самом деле она не голодна.

Под вечер вваливается Большая, навеселе и с упаковкой бутылок пива в руке. Ставит свою ношу прямо на пол и роется в ящиках. Находит открывашку. Маленькая сжимает кулаки.

– А твоя работа?

– Что моя работа?

– Ты же должна спасать людей, нельзя перед этим пить!

Большая откупоривает бутылку и насмешливо смотрит на сестру, прежде чем вызывающе отхлебнуть.

– Ты же должна спасать людей, нельзя перед этим пить! – повторяет она с издевкой.

– Я не шучу. Это нехорошо.

– Это нехорошо.

– Перестань…

– Перестань…

– Перестань, я тебе сказала!

– Перестань, я тебе сказала!

Как только Большая ушла на своих заплетающихся ногах, она выносит пустые бутылки в контейнер для стекла.

Вернувшись в свою каморку, скрещивает пальцы, чтобы этой ночью никто не позвонил в «Скорую помощь».

Через неделю их наконец нашли. Людей было много, все в темно-синей форме и высоких ботинках с серебристыми пряжками. Их вывели через заднюю дверь дома; Маленькая едва успела схватить своего кролика.

В полицейской машине пахло антисептиком, из портативного радио звучала бодрая музыка; их пристегнули ремнями. Большая плохо себе вела, визжала, будто ее режут, но Маленькая была спокойна: она ничего не понимала.

Их отвели в какой-то кабинет. Задавали вопросы. Отвечала только Большая.

Маленькая уже не знала, что рассказывать, но дама, которая с ними разговаривала, часто качала головой и вроде как улыбалась, хотя не очень похоже. Потом их перевели в дом к другим детям, которые странно выглядели – особенно тот мальчуган, у которого по бокам болтались совсем крошечные ручонки, Алек Келански. Они его боялись.

В приемнике-распределителе дети появлялись, исчезали, появлялись, исчезали, только Келански постоянно там оставался, вплоть до ухода Маленькой – впрочем, наверняка и после этого.

Сразу по прибытии их окрестили Дочерьми Покойницы. Но в лицо так не называли, нет – по правде сказать, все их немного побаивались, даже Малорукий. Маленькая долго не могла понять, почему они стали для всех Дочерьми Покойницы: ведь у большинства остальных матери тоже умерли, но про них ничего такого не говорили.

При встречах с журналистами она уловила нюанс.

Есть покойницы и Покойница.

Обследовав тело их матери, доктора заключили: разрыв аневризмы. Аневризма, врожденный дефект. «Врожденный» – это наводит на мысли.

Может, тоже в свой черед: фьюить!

Но чем же они питались все эти восемь дней? Такие крошки! Конфетами, печеньем, настоящая оргия сладостей, передозировка Е 123, Е 101, Е 142, Е 127. Господи, как такое возможно? Как, можешь мне сказать? Ну, соседи по дому в конце концов забеспокоились – запах, понимаешь ли, запах… В школе Большой – ничего. В детском садике Маленькой – тоже ничего. Оттуда звонили, но им никто не ответил, тем все и закончилось. А как же родственники? Совсем никого? Можно ли молодой женщине с двумя малышками быть до такой степени одинокой? Это большой город, бедная моя подружка. Тут в конечном счете все одиноки, все втиснуты в свои кубики. Мы тоже, Морисетта, сдохнем в одиночестве. А когда слишком развоняемся, нас наверняка найдут. Не плачь, милая: если ты помрешь раньше меня, я их предупрежу.

Вот о чем болтали старушки в автобусе в том году, в мае, в чудесном месяце мае. Большая / Маленькая: они были всего лишь досадным случаем из колонки происшествий.

И восемнадцать лет спустя еще находятся люди, желающие поговорить об этом.

Сегодня утром ей пришел по почте рекламный ежедневник. В обложке из черного кожзаменителя, на каждой странице золотая каемка. Откуда он взялся? Тайна. На конверте только логотип в виде спирали. Может, «Экстратест»?

На первой странице «личные данные». Она берет ручку. Фамилия. Имя. Дата рождения. Профессия. Телефон: домашний, рабочий. Группа крови. Кого предупредить при несчастном случае.

Она улыбается про себя – наверняка «Экстратест»!

Но вдруг страницы зашевелились из-за сквозняка, и ежедневник сам собой, словно заколдованный, открылся на дате 14 мая, вторник.

Она выбрасывает его в мусорное ведро.

Завязывает пластиковый мешок двойным узлом.

В дверь стучат.

– Это воооолк! Ты тут?

Бога ради, только не сегодня.

Сегодня она хотела бы, чтобы у их матери вообще никогда не было живота.

– С днем рождения!

Улыбка на губах старшей сестры болтается, как мертвец на виселице, и свидетельствует об очередной дурацкой идее. Большая размахивает каким-то громоздким кубическим предметом, накрытым куском черной ткани.

– Ладно, могу я войти?!

Маленькая отодвигается. Большая входит, закрывает за собой дверь, ставит куб на стол, но не снимает с него черное покрывало, явно стараясь продлить томительное ожидание. Уже это дурно попахивает. Впрочем, и сама кубическая штуковина тоже дурно пахнет, вполне конкретно.

Маленькая смотрит на куб, потом на свою сестру, потом на куб, потом на сестру.

Потом на куб.

– Сегодня ровно восемнадцать лет, старушка! Это надо отпраздновать. Мы с тобой теперь обе совершеннолетние! Давай, одевайся.

Только не сегодня. Пожалуйста. Не сегодня. Большая всегда ведет себя так, будто они родились близнецами, 14 мая, того 14 мая, словно Мама никогда не существовала, словно вонючая комната не никогда существовала, словно они были результатом какого-то клинического эксперимента – Лоурел и Харди[8], зачатые в пробирке.

– Но… разве ты не работаешь?

– Сокращение рабочего времени, сестренка. У нас вся ночь свободна. Мне так перепихнуться охота, просто жуть. Не знаю, в чем дело, полнолуние или что там еще, но клянусь тебе: я прямо как скороварка, взорваться готова. Давай, живо одевайся!

– Я не очень хорошо себя чувствую…

Левый глаз ее сестры делает пируэт в орбите.

– Оооо господи! Давай одевайся, тебе говорят!

Стоящий на пластике стола накрытый куб издает какой-то звук. Маленькая вздрагивает, Большая хохочет.

– Это ж надо, какая трусиха! Не может быть…

Быстрым, резким и напыщенным жестом Большая сдергивает черное покрывало. Маленькая отпрыгивает.

– Его звать Гордон. Это тебе для компании.

За прутьями клетки лицо ее сестры в миниатюре – мордочка, поводящая носом на манер крошечного тапира, и толстый провод, лихорадочно метущий опилки.

– А ты знаешь, что крысы моются шесть раз на дню? Это мне тебя напомнило!

Клетка, опять клетка. И еще одна тюрьма.

– Пожалуйста, это очень мило, правда, но я не могу оставить его у себя, не думаю, что…

Во взгляде старшей сестры сверкает молния, потом на ее лбу набухает толстая синяя жила. Маленькая съеживается.

– Хотела доставить тебе удовольствие, и вот результат. Тебе ничем не угодить, сучка! Ты безнадежна.

Большая отталкивает ее холерическим жестом, открывает шкаф и копается там своими круглыми, похожими на две шумовки руками. Гремят вешалки, шарики нафталина катятся по паркету. Вещи падают на пол лоскутным одеялом, платья, пальто, корсажи, все это наваливается грудой, топчется. Гордон глупо вертится на месте, словно хочет сожрать аскариду, которая служит ему хвостом. А Маленькая все твердит про себя: «На полу чисто, все чисто», но ей все труднее и труднее дышать.

Наконец Большая нашла то, что ей понравилось, – черное кружевное платье, купленное на распродаже Эммауса, которое Маленькая еще ни разу не надевала, потому что не было повода. Большая подходит к зеркалу, прижимает тонкую ткань к своему пухлому телу, прикидывает так и эдак, позирует, любуется собой.

– В облипку, что ли?

Маленькая не отвечает, уже не зная, куда смотреть. Вдруг смотрит на свои ноги. Замечает свою сестру в мертвом углу; та извивается, сбрасывая с себя униформу, чтобы натянуть платье.

Кружево трещит.

– Анорексичка хренова.

В ресторане шумно, музыка играет слишком громко. Большая, похожая на перетянутую сосиску в наполовину разорванном платье, запихивает в себя бифштекс по-татарски.

– А ты знаешь, что мертвецы пердят? Клянусь! В трупе еще полно газов. Мне Франк говорил, но я и своими глазами видела, впечатляет. Настоящий выхлоп, представляешь? Вот гадость…

Рубленое сырое мясо, которое ее сестра с воодушевлением поглощает, похоже на клубок хвостов; красных хвостов с яйцом сверху. Кажется, что еще немного, и они зашевелятся на тарелке, как живые. Маленькая сосредоточивается на листе салата в своей, но боится, как бы зверь не выскочил и оттуда, из этой роскошной зелени, лежащей на фаянсе. Она переносит свое внимание на людей у барной стойки, которые ходят взад-вперед, смеются, пьют пиво. Большая все болтает, а Маленькая думает: я бы хотела ее любить… Правда, она же моя сестра, я бы так хотела ее любить! Но она никого не любит, особенно Большую.

Если не считать… И вдруг: о нет, только не это…

Теперь ее сестра вопит из-за музыки, которую сделали громче. Пара рядом косо на нее смотрит.

– …так что приходится массировать им живот перед похоронами, чтобы стравить скопление газов! Ты только представь, а ну как дедуля примется выпускать своих голубков прямо посреди панихиды? Черт подери, ну и потеха! Э, ты меня слушаешь? В чем дело?

Маленькая роняет голову и смотрит на свои коленки. Большая оборачивается, ее лазерный взгляд обшаривает зал, фокусируется и останавливается.

– Что? Вон тот парень? Этот чудила? Он тебе нравится?

Маленькая мотает головой, но, конечно, уже слишком поздно. Молодой человек их увидел и улыбнулся с угла стойки. На нем теперь не полосатый свитер, а матросская тельняшка с ярко-красными рукавами. Он свежевыбрит, лучше причесан, шелковистые кудри пронизаны светом. Большая решительно отталкивает стул и идет прямо к нему.

Маленькая мертвеет.

Она совершенно подавлена при мысли, что у нее еще раз украдут ее место. Смотрит издали на сестру, которая о чем-то договаривается с парнем, и проклинает свою беспомощность, проклинает свое молчание, которое ничем не умеет заполнить, проклинает все, что не смогла высказать или, наоборот, высказала слишком много, и за эту бесстыдную ложь самой себе. Ей хотелось бы, чтобы рухнул потолок, здесь и сейчас, уничтожив ресторан, чтобы ее сестру засосало в воронку циклона и забросило на небеса – но вот они возвращаются, под ручку.

– Похоже, вы друг друга уже знаете?

Маленькая сомневается, можно ли узнать кого-то вот так, за столь малое время, поэтому ничего не отвечает. Веселый голос молодого человека выделяется из общего шума, как радиоволна на другой частоте.

– Мы встретились возле мусорных бачков!

– Да ну? Вот уж не думала, что она вообще способна встретиться с мужиком, даже возле мусорных бачков!

Большая хватает ее за подбородок и вынуждает поднять глаза.

– Слышишь, сестренка? Я горжусь тобой!

Сердце в груди Маленькой останавливается, таймер выходит из строя. У нее дрожат ноги, потом начинают дрожать руки, потом губы, потом глаза, она вся превращается в землетрясение.

– Эй, хватит нюни распускать! Это же комплимент!

Молодой человек внезапно меняется в лице. Смотрит на Большую, потом на Маленькую, потом на Большую.

– Перестань…

– Во что ты суешься?

– Ты же делаешь ей больно, неужели не видишь… Отпусти ее.

– Отпущу, коли захочу. Это моя сестра, понял?

– Отпусти ее.

Рука-шумовка сдавливает лицо. Короткие зазубренные ногти впиваются в кожу, но Маленькая ничего не чувствует, ей всего лишь немного холодно, это словно ледышка. Она видит, как на лбу старшей снова появляется огромная синяя жила, набухает и начинает трепетать, лицо багровеет, пунцовый прилив крови достигает скул. Парень стоит неподвижно, не похоже, что он боится – наверняка привык к диким зверям. Он выдерживает безумный взгляд с такой самоуверенностью, что пораженная Маленькая забывает о ногтях, впившихся в ее щеки. Давление ослабевает, Большая садится, стул пронзительно взвизгивает; строптивый молодой человек не сдвигается с места. Метроном на лбу сестры вот-вот взвоет, как реактивный двигатель «Боинга». Она хватает вилку и тычет ею в его сторону.

– Давай проваливай!

Подчинись. Подчинись. Пожалуйста, подчинись.

Маленькая умоляет взглядом, и парень в конце концов пожимает плечами.

– Идиотка несчастная.

Он поворачивается и идет к людям, облепившим стойку бара, как гроздья мошек. Пухлые пальцы Большой разжимаются, выпускают вилку; она хватает бокал, одним духом выдувает свое бруйи[9], снова начинает есть. Быстро. Все быстрее и быстрее. Маленькая смотрит в сторону молодого человека, молодой человек смотрит на них, говоря с другим парнем, и тот парень теперь тоже смотрит на них.

Ей стыдно. Так стыдно.

Мало-помалу Большая успокаивается, жила на ее лбу опадает, кровь отливает от щек. Вместе с аппетитом возвращается и ухмылка. Сердце Маленькой тикает снова.

– Я у тебя переночую, ладно?

Сидя на краешке банкетки, которая очень сильно пахнет ногами, Маленькая мечтает о сигарете; но даже законы против нее. Большая вихляется на танцполе, извивается, кокетничает, клеится к слишком молодым парням, потом исчезает в общем столпотворении.

Маленькая бросает взгляд на свои часики и зевает. Три часа ночи. Она избегает смотреть на липкий пол, усыпанный пакетиками от презервативов, и на пузатых мужчин, которые с вожделением пялятся на ее бедра, хлопая друг друга по спине. Из-за близорукости ей кажется, что заведение качается, словно лодка с плохо прорисованными контурами. Толпа кишит в отблесках стробоскопов, скопление голой, красной, потной плоти.

Снова появляется ее сестра; в ее руках два коктейля с воткнутыми в них зонтиками из звездчатого крепона. Она ставит один из стаканов на низкий столик и осушает другой одним духом. Поскольку Маленькая к своему не прикасается, выдувает и его тоже.

– Пошли танцевать!

– Я устала, хотела бы вернуться домой. Ты оставайся… А я вернусь…

Большая тянет ее за руку, вынуждает подняться. Но она слишком пьяна, ее заносит, как когда-то в розовом шелковом платье, она падает, поднимается, смеясь над собой. Ее зубы светятся в черных лучах, словно она проглотила неоновую трубку. Хватает сестру за талию, жмется к ней, трепыхается, музыка гремит слишком громко, до боли в животе.

Через какое-то время ей в конце концов становится плохо.

На Больших бульварах и под проливным дождем Маленькая останавливает такси.

По радио говорят, что из-за кризиса во всем мире скупают золотые слитки. Таксист, молодой сенегалец в гавайской рубашке, весело скалит зубы в зеркале заднего вида.

– Бабки, а? Всюду одни бабки!

Большая ерзает в постели.

Маленькая лежит, повернувшись к ней спиной, пытается держаться как можно дальше, цепляется за матрас, чтобы не упасть. Чувствует, как голое тело шевелится под одеялом, различает влажный ритмичный звук, суетливые движения руки. Металлическая клетка поблескивает в лунном свете, оттуда на нее таращатся две бусинки. Маленькая закрывает глаза, подавляя отвращение, и начинает строить забор, но у нее не очень-то получается. Крыса вертится на одном месте, словно в экстазе, словно разделяя наслаждение Большой. Маленькой так хотелось бы не слышать это сопящее колыхание за своей спиной, лихорадочное попискивание копошащейся и скалящей резцы твари, эти экстатические хрипы! Так хотелось бы провалиться сквозь землю, исчезнуть, чтобы ее стеклянная коробка отвердела, стала звуконепроницаемой! Хотела бы подушку безопасности и тонированные стекла, оглохнуть, онеметь, ослепнуть, чтобы ее уничтожили, истребили, хотела бы опустошить себя, стать всего лишь капелькой человечества на белых простынях. Но она не шевелится, по-прежнему не шевелится и ждет, когда это кончится.

Это кончается.

Теперь в темноте лежит только мертвый груз и мерно дышит, свернувшись клубком, лицом к стене.

По хлипким стеклам, по цинковым крышам стучит вода, играет какую-то пьяную синкопированную музыку. Льет нескончаемый ледяной дождь, прилетевший неизвестно откуда, серая пелена, затянувшая каменное небо, бетонирующая горизонт каждый божий день.

Бог?! Если бы я верила в Бога, было бы по крайней мере кого винить…

Шторы раздернуты, хотя с вечера были закрыты. Вдруг она вспоминает, вскакивает рывком на постели и озирается. Большая исчезла.

Она собирает с пола истоптанную одежду, срывает простыни, бросает все в стиральную машину. Засовывает в мусорное ведро разорванное платье, валяющееся на паркете, словно сброшенная змеиная кожа человеческих размеров. В углу комнаты крыса копается в опилках, разбрасывая свой помет с усердием землеройного снаряда. Глупо, но она надеялась, что эта тварь исчезнет вместе с сестрой. Теперь у нее впечатление, что Большая у нее в доме постоянно.

Она садится и заливается слезами.

Дышит и берет себя в руки.

Сушилка. Утюг. Пар.

Она обожает гладить, механический жест, плечо ноет, спину ломит – это тело передает вам привет.

Звонит телефон. Пускай звонит.

Чтобы чем-то занять руки подальше от телефонной трубки, она развешивает свои вещи в шкафу, по цветам радуги. Они не очень красивые, все подержанные, как Мамины книги, но она сама их выбрала и очень о них заботится.

По телевизору говорят, что этим летом в моде будет стиль «Бэби-Златовласка». Девушка с ангельским лицом встряхивает белокурой шевелюрой на фоне ледниковых снегов.

Честно говоря, она не думает, что могла бы так делать – встряхивать волосами и улыбаться по заказу.

Они обе были хорошенькими, особенно Маленькая, но никто их так и не захотел взять. Они ведь жили со Спящей красавицей, никому ничего не сказали, не позвали на помощь, а это ненормально. Значит, была в них какая-то червоточина.

Всегда находились семьи, готовые взять больных детей, подвергшихся побоям или насилию, даже если у них были психические проблемы, даже если их считали совсем пропащими. Всегда находились добрые христиане, готовые заигрывать с самым худшим. Но от них двоих пахло страхом, прахом и червями, от них исходило зловоние могилы и несчастья. Это было все равно что удочерить убийц, да к тому же убийц непрезентабельных: у младшей туловище было покрыто экземой, а старшая справляла нужду где попало, словно неприученный щенок.

Конечно, Маленькой хотелось иметь родителей, но в кабинет к директрисе заходила только Большая. Прижавшись ухом к замочной скважине, Маленькая подслушивала под дверью.

– Нет, нет, нет, госпожа Астье, невозможно! Нельзя нас разделять, нельзя. Мы друг для друга – все!

Маленькой хотелось войти, крикнуть: да, да, да, мадам Астье, пожалуйста, разделите нас! Но ее сестра была превосходна в своей роли и умело хныкала, уткнувшись носом в бумажный носовой платок – скоро прачки обнаружат в ее карманах целую кучу этих платков вместе с остатками издохшей ящерицы.

Время от времени приезжали пары со своими прекрасными праздничными улыбками: Большая встречала их по-своему. Чтобы они наверняка все слышали, вопила Маленькой в коридоре: «Зачем нам эти ничтожества?! Нам что, плохо вдвоем? Нам никто не нужен!» Потом следовала за ними повсюду, корчила рожи, плевалась или показывала им задницу. Оказавшись рядом, хваталась за живот и сгибалась пополам. Тьфу, как тут воняет! Это же зараза! А когда была в ударе, даже каталась по земле, изображая судороги. Тогда красивая, белокурая, приятно пахнувшая дама в элегантном костюме уходила. А если ее муж еще колебался, Большая добавляла последний мазок – так оглушительно визжала, что от этого слетало с катушек любое человеческое существо.

Нет, решительно у Маленькой не было ни малейшего шанса.

Из-за крысы в комнате она чувствует себя узницей, сегодня даже больше, чем во все остальные дни. Узницей этого зловония, которое мало-помалу заполняет пространство, как дурные воспоминания. Она пристально глядит на эту тварь, а тварь глядит на нее – дуэль из вестерна, белый всадник / черный всадник. Из клетки воняет, но она не способна прикоснуться рукой к выпавшей шерсти и испражнениям. Пытается подражать мужеству молодого человека вчера в ресторане, чтобы выдержать безумный взгляд, но ей не удается; от этой крысы у нее мурашки бегут по коже. В ее воображении она похожа на губки в капсулах, изображающих всяких чудищ – поначалу смехотворно маленькие, они непомерно раздуваются, как только попадают в воду. Ей хотелось бы перестать наконец быть настолько Алисой, то крошечной, то огромной – вечно все невпопад, вечно не там где надо, вечно не того размера. Да еще и с Большой в виде Черной королевы!

Она роется среди подушек и вытаскивает своего кролика из мягкого гнездышка, куда укладывает его спать.

Когда за ними пришли, чтобы вызволить их из того бардака, она держалась за эту зверюшку даже больше, чем за Маму. В ее четырехлетней головке Мама стала давно утраченной грезой. А кролик никогда ее не бросал. И вот она ласкает его, нежит, начинает мыть руками, барахтаясь пальцами в белой пене, наполнившей раковину. И вдруг говорит себе, что была бы хорошей матерью.

Она смеется. Смехом, от которого хочется плакать. Чтобы кто-то звал ее Мамой?! Она ведь тоже может уснуть.

Врожденный дефект, аневризма.

Она изучает записку Поля Марзьяка на визитной карточке, лежащей возле телефона. Снимает трубку и набирает номер.

Набранный вами номер в настоящее время не обслуживается.

Через восемнадцать лет от принца остался лишь голос автоответчика.

По телевизору говорят, что у осьминогов три сердца. Бедные создания.

Она с трудом выносит тоску и одного-единственного.

Официантка в кафе.

Впервые в этом году сидя на террасе, она ждет. Город словно сносит ветром свободы; воробьи весело провозглашают, что возродились из праха, зонты трясутся, сгибаются и разгибаются, люди ходят туда-сюда перед столиками, расставленными на тротуаре. Тогда, затаившись в своей коробке, она выбирает кого-нибудь одного и провожает его взглядом, пока он не исчезнет из виду; придумывает ему жизнь. Некоторые вдохновляют ее больше, чем другие, она и сама не знает почему.

Вон та блондинка в высоких сапогах, например! Единственная дочь пары ученых, она родилась на борту бело-голубого парусника, полосатого, как тельняшка. В девять лет уже совершила три кругосветных путешествия, плавала с дельфинами, ела саранчу, носила юбочки из морской выдры с разрезами на боку, ожерелья из таитянской гардении и зубов акулы, ее причащали шаманы, позлатила пустыня, где сплетаются небо и земля, а в четыре года ее чуть не убил укус скорпиона. Она помолвлена с русским этнологом, носит звездное имя – Беллатрикс, Эли или Вега – и только что вернулась во Францию, ради какого-то светского празднества… но вот она уже исчезает за углом. Он – слегка косоглазый, в школе над ним насмехались, звали Билли-клоуном, а на студенческой скамье Коломбо, у него и сегодня еще взгляд искоса, как у прохожего; но вот он стареет, его позвоночник немного согнут, голова втянута в плечи, словно вколочена ударами деревянного молотка. Она – полузакрытые глаза, пятно из-за детворы на животе, закрытое застежкой-молнией, усталая и глуповато-блаженная, оттого что столько рожала. Он ныряет в метро, его глаза полны слез, редко встречаются мужчины, способные плакать, и этим он ей нравится, хотя, возможно, это из-за болезни или всего лишь огорчения. Австрийские туристы, семья в полном составе, отец – программист с кожаной сумкой на плече, по большому носу видно, что он малость перебирает с выпивкой, добавляя своей жене преждевременные морщины, но дети веселятся, и голуби взлетают, они уходят смотреть Лувр и, быть может, собор Парижской богоматери, а потом съедят мороженое на мосту Искусств. Тридцатилетняя женщина с недавней укладкой, в руках полно пакетов, ее пуловер вывернут наизнанку, этикетка болтается по ветру, шелк, хлопок, кашемир, не стирать руками и жавелевой водой, рассеянная и нервная из-за этого ужина, а вдруг ему не понравится, вдруг слишком пережарено или вино отдает пробкой – а тут еще этот гадкий прыщик прямо посреди лба!

Она выдумывает все эти жизни, которые, быть может, и впрямь существуют – биограф небытия и безвестности – пока официантка не замечает ее и не приносит ей кофе; пока она в конце концов не чувствует, что замерзла, так что ей приходится пошевелиться, чтобы согреться немного.

Перед ее глазами колышется странное розовое облачко, словно ведет ее. По мере того как блестящие бутики начинают оживлять тротуар, толпа делается плотнее. Маленькое розовое облачко продолжает колыхаться – потом внезапно останавливается.

Она замедляет шаг и замирает. В витрине сверкают они.

Босоножки, открытые спереди, с каблуками из крашеного дерева и с ремешками в виде завязок вокруг лодыжек.

Золотые. Безумно золотые.

Она входит в магазин и спрашивает свой размер.

– Вам повезло, у нас это последняя пара!

Даже не поинтересовавшись ценой, она надевает их, и солнце на ее ногах вспыхивает огромным обратным кадром, воскрешая прошлое.

– Я беру. Можно их сразу надеть?

Тем хуже для счетов.

Продавщица, девушка с розовыми волосами в тон к облачку, кладет ее старые туфли без каблуков в коробку из-под новых босоножек, а коробку в пластиковый пакет. Похоже, они тут тоже «за свободу до упора»… При этой мысли Маленькая улыбается.

Она выходит на улицу; даже поверхность тротуаров кажется ей другой. У нее возникает впечатление – на один миг, всего на один миг – что стеклянная клетка исчезла.

– Алло?

– Мне опять механические мужики приснились. В этот раз я их таскала как чемоданы, у них на ушах была черная кожаная ручка. Странно, они были совсем легкие, как яичные скорлупки. А ты что об этом думаешь? Ты же у нас такой спец по психологии.

– Понятия не имею. Оставь меня в покое.

– Чем ты занята? Я пыталась до тебя дозвониться весь день. На меня что-то опять хандра накатила, бедняжка моя… Жуть.

Маленькая делает вдох, выдох и, наконец, произносит:

– Я себе босоножки купила.

Большую охватывает приступ неудержимого, словно икота, смеха, который длится несколько секунд.

– Ты? Шопинг? С ума сошла?

Мотнув головой, Маленькая возражает:

– Они почти такие же, как Мама носила в том году. Помнишь? Золотые.

Молчание на другом конце провода.

Потом гудки.

Сны Большой начались в детском доме. Чаще всего ей снилось, что она убивает мать кучей разных способов. Еще и сегодня Маленькая задается вопросом, не перепутались ли в голове сестры эти кошмары с реальностью, не убеждена ли она, что и в самом деле ее убила, а истории с аневризмой никогда не было. Но Маленькая тоже фальсифицирует свои воспоминания, приукрашивает прошлое, облекая его метрами сладкого теста и платьями в горошек. Как бы там ни было, Большая стала притворяться. Притворяться, что родилась 14 мая, хотя всем было известно, что она ноябрьская. Притворялась, будто воспоминания хороши только для депрессивных хроников вроде Маленькой.

Большая-то вполне счастлива. По ней дурдом плачет, но, скажем, она счастлива. Маленькая ей не завидует. Да и кто позавидовал бы девице, которая возится с трупами, избегает солнца и живет в грязи? Кто позавидовал бы ее ночам, которые она проводит в вопящих грузовиках рядом с мертвецами?

Напрасно притворяться, прошлое не дремлет, хоть в той коробке, хоть в другой.

По телевизору говорят, что рыбка-клоун и актиния живут в симбиозе. Она лезет под кровать и достает словарь.

Симбиоз: Долговременная и взаимовыгодная ассоциация между живыми организмами.

Она пожимает плечами и сразу же засыпает.

Около полудня ее будит завывание, долгий пронзительный вопль; еще один автомобилист слишком поздно затормозил на красный свет… Она встает, любуется босоножками, которые спят под окном, сверкая в лучах солнца, как два больших золотых слитка.

– Так и есть, мне повезло!

Быть может, батарейка заработала наконец?

Стоя перед зеркалом в пижаме и золоченых босоножках, она решает, что у нее дурацкий вид. Сбрасывает пижаму.

Остается нагишом, в одних только босоножках, и тут до нее доходит, что они совершенно в тон к ее волосам: два солнечных пятна на оконечностях ее тела, соединенные посредине стеблем бледной плоти: она похожа на жезл мажоретки.

До ее ушей доносится музыка фанфар.

– Алло?

– Здравствуйте, мадемуазель, «Вадеретро Продюксьон». С вами говорит ассистентка Мюриель Блок, мы хотели бы задать вам несколько вопросов о…

– Меня это не интересует, большое спасибо, но меня это не интересует.

– Погодите, вы не понимаете, мы снимаем фильм о…

Она идет в кино, посмотреть ретроспективу под названием «Странно».

Над кинозалом беспрестанно с грохотом проносится поезд метро, но фильм ее увлекает: это история Мэй, одноглазой девушки, которая решает разрезать людей на куски, чтобы создать себе из них совершенного дружка.

Большой бы это понравилось!

Когда она выныривает на поверхность, над городом, словно мост, повисает радуга, струится многоцветным потоком по стенкам ее стеклянной коробки. Это атмосферное явление напомнило ей собственные шкафы; можно поверить хотя бы на этот раз, что в мире царит порядок. Повинуясь порыву, она заходит в парикмахерскую.

– Я бы хотела, чтобы мои волосы и в самом деле были в тон к босоножкам. Думаете, это возможно?

Парикмахер улыбается ей:

– Все возможно, мисс.

Он красив, но его глаза пусты, как окна, выходящие на большую глухую стену.

Она садится в переполненном кафе: снова начался дождь и радуга исчезла. Какая удача, что ее столик свободен! Официантка против всякого ожидания сразу же подходит.

– О ваши волосы, как красиво! Будто вы вернули себе цвет вашего детства.

«Бэби-Златовласка».

Маленькая наблюдает толпу, сидящую на стульях: некоторые держат свернутые лозунги возле ног, у других на пальто-самоклейки с надписями. Она сощуривается, чтобы разобрать, что там написано, но безуспешно; однако вскоре снаружи ей отвечают:

ПОКА МЫ НЕ УМЕРЛИ, ВСЕОБЩАЯ ЗАБАСТОВКА!

ПОКА НАС НЕ ДОБИЛИ, ВСЕОБЩАЯ ЗАБАСТОВКА!

На площади, лишенной всякого движения, проходит манифестация по поводу срока выхода на пенсию. За столиком справа говорят, что тут больше полицейских, чем учителей, и похоже, что такое решение вопроса им не нравится. Но ей без разницы, ей неприятны и те и другие.

Учителя всегда казались ей марионетками, которые жестикулировали на слишком больших возвышениях, но в противоположность старшей ход уроков она не нарушала. Она была чем-то совершенно незаметным, веществом без цвета, вкуса и запаха, лужицей Н_2О на задних рядах класса, только еще тише, без всяких всплесков; посредственная ученица, которая ничего не понимала, и вместо того чтобы слушать, смотрела в окно с таким видом, будто ждет почтового голубя. Читать ей удалось научиться за три года вместо одного. Со счетом было еще хуже. Однако позже она стала ценить слова, быть может, из-за «Алисы в Стране чудес». Но цифры – никогда.

Большая в школе – совсем другое дело. В начальных классах она прогуливала уроки, чтобы бегать за животными; порой исчезала на много часов, переполошив весь персонал детского дома. А однажды, когда ей было, наверное, лет девять, ее нашли на автостоянке в трех километрах оттуда. Она сидела с раздавленным воробьем на коленях и говорила с ним, как с живой птицей, гладя по перьям и засохшим зловонным внутренностям, в которых копошились личинки. Большая всегда любила болтать с животными, но после «вонючей комнаты» говорила только с трупами, наверняка привыкнув к тому, что ей не отвечают… В коллеже она из кожи вон лезла, чтобы курить травку с старшеклассниками, вплоть до того, что порезала одного из них канцелярским резаком по непонятной причине. В лицее ее отдали на воспитание к монашкам. Когда те спрашивали, чем она занималась, прогуливая уроки, Большая всегда отвечала: «Ходила грешить». Сестры, не видя написания слова, думали о рыбалке, хотя она имела в виду скорее перепихон[10]. И успокоилась только в школе медсестер – в этом чудесном месте, где говорили о взятии крови на анализ и о специальных сосудах из нержавейки…

Если бы не разрыв аневризмы, стала бы Большая другой? Наверное, но маленькой трудно вспомнить свою сестру до долгого сна; она была слишком маленькой. Последние ее воспоминания касаются волшебного лифта и паука на потолке. Странно, как порой заезженные выражения становятся похожими на жизнь…

Пожилая манифестантка с полуседыми волосами неловко встает и направляется в туалет. Когда она возвращается, Маленькой наконец удается прочесть, что написано на табличке, которую та носит на себе, как женщина-сандвич.

– БАБУШКА, ПОЧИТАЕШЬ МНЕ?

– НЕ МОГУ, КРОШКА МОЯ, МНЕ НАДО ВКАЛЫВАТЬ!

По телевизору говорят, что, по данным полиции, в шествии участвовало 60 000 человек, а по утверждениям организаторов – 130 000.

Она ставит промокшие босоножки на подоконник.

– Алло?

– Здравствуйте, компания «Экстратест».

А ведь она была уверена, что ей оттуда уже не позвонят.

20 – Лионский вокзал / вокзал Сен-Лазар.

В автобусе напротив нее сидит пассажир в ковбойских сапогах из крокодиловой кожи; у них какой-то водный блеск, словно рептилия еще жива. Она смотрит на чешуйки и крепко сжимает бедра, у щеголя длинные ноги, и она боится, как бы их колени не соприкоснулись. Коробка колышется вокруг нее, стекло ничему не мешает. Она сидит, опустив глаза, разглядывая свои старые лодочки без каблуков – босоножки еще не высохли. Эти мягкие туфли ей больше не нравятся. В них она чувствует себя уязвимой.

Маленькая качает головой, это совершенно глупо. И все же не осмеливается поднять глаза. Воображает себе лицо этого мужчины – рябое и хмурое, словно грозовое небо, все в татуировках как у маорийского воина, с имплантами, пирсингом, ритуальными насечками.

Возле обители Дев Голгофы[11] ноги в ковбойских сапогах выпрямляются, и подростки, с ног до головы в светящихся шмотках, прыскают со смеху:

– Эй, Крокодил Данди, кончай выпендриваться!

В том же голом помещении вместе с теми же пустыми людьми она должна высказать свое мнение насчет настольных игр для детей, в основном мозаик. Потребитель в охотничьей куртке глазеет на нее, упорно грызя ногти.

– В вас что-то изменилось с прошлого раза… Я просто места себе не нахожу! Никак не могу… как говорится, пальцем ткнуть!

Если бы он мог полапать ее за ягодицы, он бы и это сделал. К счастью, тут есть камера.

– Ну скажите, пожалуйста. Ведь так и с ума сойти недолго!

Маленькая прекрасно знает, что он думает о ее волосах, но, чтобы отомстить, в конце концов говорит еле слышно:

– Брови.

– Точно, ваши брови!

Сандра гремит своей бижутерией: звяк, бряк, блям-блям-блям. На овальном столе из рук в руки переходят разноцветные коробки, все остальные возбуждены, словно в канун Рождества. Вертя в руках пластины с кадрами из мультфильмов, которые попадаются ей ранним утром на цифровых каналах, она невольно думает о Большой.

В детском доме ее сестра держала на прикроватной тумбочке маленькую коробочку, куда собирала обрезки своих ногтей, клочки вырванных волос, молочные зубы, коросты со своих болячек; эта коробочка была единственной вещью, которой она когда-либо дорожила… Иногда даже нарочно падала в саду или налетала на стены, только бы добыть себе еще одну коросту. Из-за нетерпения срывала их раньше, чем ранки зарубцуются, так что на месте прежней корки образовывалась новая, и так далее; способность тела к самовосстановлению ее зачаровывала. Каждый вечер она внимательно осматривала содержимое коробочки и говорила Маленькой: «Это кусочки меня».

Теперь у Большой жуткие шрамы на коленках, но она по-прежнему коллекционирует, правда, уже другие вещи, мужчин, например. И плевать, что сама она слеплена из кусочков как попало: куча деталей отсутствует, голова задом наперед, рубашка криво застегнута, вторник перепутан с субботой, понедельник со средой, а воскресенье и вовсе забыто. Саму себя Маленькая представляет скорее плоской игрой из пластика, головоломкой, где, чтобы вернуть картинку к здравому смыслу, надо нажимать кнопки, похожие на таблетки «Солютрисина».

Пока же ей не удается сложить рисунок. Она раздраженно сметает со стола мозаику с изображением Губки Боба; у нее даже вырывается нехорошее слово, которое она никогда не употребляет. Коробка переворачивается, падает с овального стола, кусочки рассыпаются по серому пятнистому полу. Все оборачиваются к ней, и гомон внезапно сменяется тишиной. Ей немного стыдно, что камера все это снимает.

Она всовывает ключ в замочную скважину – наконец-то порядок!

Но первое, что она видит, это ее босоножки. В клетке. И золоченые ремешки в пасти крысы.

Она не имела права. Не имела права так поступать.

Маленькая в ярости срывает телефонную трубку.

– Как ты вошла?

Большая на другом конце провода хохочет:

– А у меня дубликат есть! Что, не знала? Не надо было дерьмо ворошить, сестренка. И кстати, это я удачно зашла: Гордон подыхал с голоду. Не все же такие, как ты, это я напоминаю. Ему жрать надо, чтобы выжить. А теперь я пошла вкалывать. У меня-то есть ремесло, детка.

Гудки.

Она натягивает стеганые рукавицы-прихватки и ставит клетку в раковину. Тварь выгибается, ее какашки разлетаются во все стороны, словно мерзкие микроспутники.

Она впервые называет свое чувство.

Ненависть.

– Я тебя ненавижу.

Открывает клетку, пытается достать босоножки, но чертовы рукавицы ей мешают. Надо было потребовать у Большой хирургические перчатки, резиновые, они хотя бы кожу напоминают. В конце концов, это ведь из-за нее.

По телевизору говорят, что при теракте Аль-Каиды в Йемене погибло 900 человек.

Держа скалку в руке, она меряет взглядом незваного гостя в клетке. Ведь так просто! И дело с концом. Ей хотелось бы стать злой, плохой, опасной – и сеять ужас. Превратить ударами скалки в татарский бифштекс эту шерстистую мерзость, которая катается в опилках, как дурацкий шарик в азартной игре. Но она удовлетворяется тем, что лишь меняет дверной замок на деньги, полученные за мозаики.

Представлять, как ее сестра подыхает от бешенства на лестничной площадке, пытаясь открыть дверь уже негодным ключом – большое утешение.

Обутая в золото, она листает книгу, которую выудила из коробки.

Согласно верованиям ацтеков, для того чтобы обеспечить правильное функционирование вселенной, ей необходимо регулярно поставлять определенное количество человеческой крови. Неважно чьей, убийцы или жертвы: людская кровь – это семя, оплодотворяющее мать-землю.

По телевизору показывают искромсанные трупы на улицах Санаа; катодная трубка замечательно передает цвета.

Со вселенной все в порядке!

Она смотрит на свои босоножки. Местами позолота сошла, на коже остались следы зубов. Теперь они и в самом деле стали похожи на Мамины. Немного потертые, немного поцарапанные – переделанные Большой.

Когда ее сестра выходила из вонючей комнаты, нос и щеки у нее розовели, словно она теперь жила в холодильнике. Вначале Маленькая хотела знать, спрашивала, что там нового.

– Мама проснулась? Когда Мама проснется?

Но Большая прикладывала палец к губам и делала большие глаза.

– Тс-с! Если они нас найдут, то отведут туда, куда мы не хотим. Я по телику видела.

Маленькая подчинялась из почтения к старшей. Если Большая говорила: «Молчи!», Маленькая молчала. Если Большая говорила: «Я тебе почитаю одну историю, а ты должна слушать», Маленькая слушала. Ее сестра надевала золоченые босоножки, на ремешках которых беспардонно проковыряла новые дырочки складным ножиком, чтобы они держались на ногах – просто чудо, что она при этом не порезалась, – потом устраивалась в кресле-качалке со сказками братьев Гримм на коленях. Вместо закладки у нее был фантик от конфеты «Карамбар» с шутливой загадкой: «Что сове удается лучше всего? Осоветь». И водя пальцем по строчкам, начинала читать, всякий раз одну и ту же историю, эту гадкую историю – сказку для детей, которыми они перестали быть уже несколько дней.

Лошади заснули в конюшне, собаки во дворе, голуби на крыше, мухи на стенах. Заснул даже огонь, горевший в очаге, и перестало жариться жаркое. Повар, таскавший поваренка за вихры, потому что тот испортил кушанье, отпустил его и заснул. И ветер перестал дуть.

Хоть и нацепив на себя золотые босоножки, Большая все-таки запиналась на некоторых словах. Их-то мать никогда не запиналась и бесподобно читала на разные голоса – грррррр важный медведь или великан, бум слон или свалившаяся сверху девушка.

– Алло?

– Здравствуйте, мадемуазель, «Вадеретро Продюксьон». Собственно, мы хотели бы вас…

Она вырывает телефонный шнур из розетки.

И тут же корит себя. Снова включает. Из опасения, что явится сестра. Вообще-то она не видела ее уже некоторое время и чувствует себя от этого очень хорошо. Большая наверняка думает, что с помощью Гордона сможет донимать ее, даже когда сама отсутствует…

В ее внутренностях свербит позыв к убийству.

Маленькая всего один раз причинила кому-то боль. Это было во втором классе, во время занятий физкультурой. На баскетбольной площадке они играли в «вышибалы»; она бежала в первый раз с тех пор, как с нее сняли гипс. Из-за резких разрядов в ногах у нее возникло впечатление, что она свободна, снова стала свободной, словно Большая была права, и уже ничто не существовало, ничто никогда не существовало, и, в конце концов, это правда, всегда ведь можно притвориться. Это было так чудесно, забыть на мгновение, что она закрыла глаза, чтобы лучше это прочувствовать, почувствовать все тело, кожу, словно сосуд со всеми его порами, ветер в волосах, кровь в разгоряченных щеках, и к тому же эти подбадривания и ее имя, которое все выкрикивали… Скандировали… Ее имя, эти четыре слога, которые ее характеризуют и которые никто никогда громко не произносил.

Она неслась, задрав голову, и налетела на девочку – бах! У девочки пошла кровь, вся правая сторона ее лица стала пунцовой вплоть до радужки – и она кричала, так кричала… Маленькая поднесла руку к своим губам: у нее тоже шла кровь и передний зуб сломался пополам.

Всего лишь столкновение двух малышей, никто ведь не погиб. Лиле – так ее звали, Лила Визерман – наложили четыре шва на надбровную дугу, а Маленькой дантист приклеил во рту кусочек пластмассы, чтобы заменить недостающий фрагмент. Вот и все, дело закрыто. Тем не менее она навсегда запомнила взгляды Лилы и ее большую марлевую повязку, приклеенную на правую бровь. С тех пор она перестала бегать, навсегда. Минута счастья, а потом месяцами мучиться – нет, оно и в самом деле того не стоило.

В Маминых книгах то же самое говорится про любовные истории.

Стоя перед зеркалом, она ощупывает свои зубы: прекрасная работа! Резец еще более настоящий, чем настоящий, и только Большая знает, что он фальшивый.

Если бы она была одна на свете, секреты лучше бы хранились.

– Алло?

– Я как-то странно себя чувствую. Видела по телевизору взрыв в Йемене? Все эти разбросанные куски тел, ноги, руки, все эти… ампутации…

– И что?

– Меня вырвало. Вот дерьмо! Вырвало из-за этого! Как думаешь, может, во мне какая-то дрянь завелась?

Большая часто чувствует себя странно, вряд ли это что-нибудь серьезное

– Не знаю. Мне без разницы.

Все же это ее немного беспокоит. Неоказание помощи в опасности.

– Что? Ты же не хочешь сказать, что все еще злишься из-за своих опорок?

Если бы она прислушивалась к себе, то вообще перестала бы отвечать.

Чертова актиния.

Она взбивает подушки и закрывает глаза. Золото ее волос светится изнутри, озаряет прошлое – настоящий световой колодец.

На Маме платье в розовый горошек; наклонившись вперед, она ставит запеканку в духовку и напевает какую-то песенку, не зная слов, но все равно это красиво, вроде как зяблик с жевательной резинкой в клюве. Она босиком, без своих золотых босоножек, спящих в холле, чтобы не занашивать их, когда никто не видит. Большая за ее спиной умоляет, чтобы она дала их ей поносить. Мама смеется и отказывает; Большая дуется, но недолго, потому что Мама уже обнимает нас обеих, крепко прижимая к себе, по одной к каждой груди. Любимые мои, любимые мои крошки…

Она внезапно просыпается и, вздрогнув, смотрит на красные черточки, светящиеся на радиобудильнике. 5.06. В такое время уж точно нечего делать. Только Большая, наверное, старается вовсю, криво накладывает кислородную маску на покрытые герпесом губы очередного трупа.

Стиральная машина крутится. Идет дождь. Звонит телефон.

Ну и пускай звонит.

Сидя перед иллюминатором, как перед экраном, она смотрит на белую пену, бьющуюся о стекло. Время от времени различает какую-то часть одежды и забавляется, стараясь угадать, что это такое. Синяя кофточка, красные стринги, черный носок, бежевое платье. Это упражнение она называет про себя «Игра в портрет Артура Мартина Электролюкса». Она и прежде играла в такую же, но тогда это называлось «Игра в портрет Брандта». В то время все было гораздо проще, даже названия придуманных игр. Всякий раз, когда Мама обнаруживала, что ее дочь опять поглощена созерцанием стирки, она ласково ее журила:

– Детка, так ты испортишь себе глазки, придется потом очки носить.

Мама была права. Неважно: машина занимает целую треть ванной комнаты. Это ее любимый предмет обстановки.

В дверь стучат.

На пороге журналистка, светло-русая укладка и лимонно-желтый костюм. Запыхавшись из-за подъема на восьмой этаж, она цепляется за свой зонтик как за перила.

– Здравствуйте, я Мюриель Блок, рада знакомству.

Журналистка жизнерадостно протягивает руку. Маленькая не собирается ее пожимать; ей хотелось бы просто закрыть дверь.

– Могу я с вами поговорить? Мы делаем репортаж о вашей истории. Ну, не только о вашей, а вообще о детях, переживших такое…

Ах, вот как, были и другие? Сколько? Нет, скажите мне для сравнения. Так сколько?

Журналистка улыбается. Зубы у нее желтые, как и костюм, это немного портит ее безупречность.

– Пожалуйста, мадемуазель, я хочу всего лишь задать вам несколько вопросов. Это не займет много времени.

Маленькая бормочет:

– Мне нечего сказать.

– Нет, есть, есть! Вы согласитесь на съемку?

Откуда ни возьмись из-за спины журналистки появляется оператор, а за ним длинный тип, вооруженный шестом с микрофоном в бараньей шкуре.

– Уходите, мне нечего вам рассказать, совсем ничего, если бы вы знали, совсем нечего…

– Да ладно вам, мадемуазель, хватит ребячиться. Если хотите сохранить анонимность, мы сделаем размытым ваше лицо… Неужели после стольких лет вы не можете дать малюсенькое интервью? Сколько уже лет прошло? Восемнадцать?

Щупальца актинии щекочут ей горло; она захлопывает дверь. Журналистка настаивает, злится, торгуется, стоя на лестничной площадке. Маленькая зажимает уши руками и ждет, когда это кончится.

Это кончается.

Она медленно убирает руки с ушей, вглядывается в тишину. Только Гордон в клетке делает несколько ужимок, досадуя, что не стал знаменитым.

Она задается вопросом, не подвергается ли и ее сестра таким же домогательствам; они никогда с ней об этом не говорили. Хотя Большая явно намного интереснее.

– Алло?

– Ты не отвечала! Где ты была?!

– Нигде. Душ принимала.

– Кое-что происходит…

– Оставь меня в покое.

– Кое-что происходит, говорю! Что-то такое, о чем я не могу тебе сказать.

– Тогда зачем звонишь?

Маленькая слышит шмыганье в трубке, голос ее сестры осекается.

– Ты заболела, что ли?

Большая никогда не плачет.

– Ну да, точно. Заболела.

– И что с тобой такое?

Гудки.

На город опускается ночь, и Большая просыпается. Наверняка.

Маленькая не понимает ее слез, никогда не думала, что у сестры есть все необходимое для производства влаги.

Она не знает, что ей делать, думает в какой-то момент, не заглянуть ли к ней, на ее частную свалку, но нет, невозможно, это выше ее сил. Как только Большая поправится, она сама придет, вцепится в ее дверь, как колючий кустарник, и все снова пойдет своим чередом.

Она умывается. Чистит зубы. Выносит мусор. Дезинфицирует мусорное помойное ведро жавелевой водой.

Обложившись подушками, она ждет. Но Мама не придет, не сегодня ночью. Когда она закрывает глаза, вместо нее появляется только Малорукий, Алек Келански, который тоже ничего не говорил, только ругался, отчаянно поносил нянечек, словно больной синдромом Туретта[12]. Ей всегда тяжело и немного страшно думать о нем.

Она заглатывает три таблетки снотворного.

По телевизору говорят: «Именно взаимоотношения с другими обусловили появление человечества».

Она проваливается в сон.

Малорукий исчезает.

На улицах людно, девушки разгуливают почти голышом в невероятных шортах и ковбойских сапогах, мальчишки вальсируют на скейтбордах, лихачат на велосипедах. На террасах кафе в пузатых детских колясочках спят толстые младенцы рядом со щебечущими женщинами, у которых круглые животы, похожие на многочисленные глаза гигантского паука.

Она удаляется от матерей, уже-матерей, недо-матерей и садится на скамейку. На зеленых облупленных планках кто-то написал белой замазкой для шрифта: «Так больше нельзя». На мгновение она чувствует себя не такой одинокой. Закуривает. И за несколько минут три человека стреляют у нее сигареты. Курение делает видимой… У ее ног голубь прилежно крошит краюшку багета. Затекшая спина напоминает ей открытки Большой с кожными заболеваниями. Она кривится, отворачивается. Чтобы чем-то занять себя, проверяет свою зоркость на рекламном плакате, наклеенном меж стеклянных стенок автобусной остановки; это фото рыжей девицы в нижнем белье. Наконец ей удается разобрать надпись: Хуже чем голая. Она не уверена, что понимает значение фразы, но для ее глаз результат не блестящий. Это туман твоей жизни, малышка! Большая думает, что ей надо носить очки: малость подурнеешь, зато твоя социальная жизнь изменится… И всегда ухмыляется, когда разговор доходит до этого. Они говорили об этом уже тысячу раз, и Маленькая всегда отвечала: «Мне и так хорошо».

Она давит окурок левым каблуком своих золотых босоножек.

Тогда, может, линзы? Я помогу тебе их надеть!

Устремив взгляд на Гения Бастилии[13], она забавляется, идя по самому краю тротуара и раскинув руки в стороны, как балансир, словно предместье стало длинным канатом, протянутым до самого неба. Она слегка подгибает руки, чтобы не ощущать стенок своей коробки, воображает себя плясуньей на канате в цирковом наряде с перьями, фонтанирующими сзади пунцовыми языками пламени. Но внезапно раздается гудок: какой-то грузовик хочет припарковаться, и она ему мешает. Маленькая отходит от края. Снова идет посреди тротуара, уже ничего не воображая.

– Цирк хренов.

Сказав грубость, сердится на себя. Это делает ее немного похожей на большую. Она смотрит на свои ноги, и вдруг у нее мелькает ни с чем не сообразная мысль: она думает, что эти босоножки – акт свободы. Она не очень хорошо сознает, что это значит, но мысль напоминает ей о «понятии наслаждения».

Идя все дальше, она оказывается перед Socks en Stock, носочным магазинчиком. Заглядывает внутрь сквозь витрину и узнает сидящую за кассой сварливую заведующую, которая называла ее ни на что не годной, качая своей высокой навороченной прической абрикосового оттенка.

В магазине пусто.

Это удачно.

На террасе кафе она читает роман, найденный в коробке. Это детектив, который немного пугает ее, но жизнь хуже любого вымысла.

В жизни появляется тот самый молодой человек – смутным силуэтом между двумя платанами. Темно-синий свитер, взъерошенные волосы.

Он ее не заметил. Пока. Она паникует и, оставив книгу, бежит внутрь, закрывается в туалете; просто поздороваться кажется ей труднее, чем прыжок на тарзанке.

Она мечется меж облицованных кафелем стен, словно Гордон в своей клетке, пытается успокоиться, очень быстро дыша, как при родах. На этот раз никаких сомнений: он точно живет где-то неподалеку. В ее квартале! Рано или поздно он заговорит с ней, скажет ей, что она сумасшедшая, что ее сестра сумасшедшая, что они обе сумасшедшие и вполне созрели для дурдома. Скажет, мне жаль, я было решил, что ты красивая. А ты совсем не красивая. Ты как она. Большая / Маленькая – один черт. Посмотрит на нее, как на них смотрели полицейские и врачи.

Посмотрит на меня, как я смотрю на свою сестру.

В дверь колотят. Она нажимает на слив, чтобы выиграть немного времени, открывает все краны и изображает умывание. Вдыхает, выдыхает и в конце концов выходит, избегая негодования какой-то очень буржуазной дамы, которая подчеркнуто держится за мочевой пузырь. Притаившись в тени, осторожно выглядывает наружу сквозь двойное стекло: между платанами уже никого.

После слишком долгой прогулки у нее теперь водяные мозоли на ногах. Она зажигает свечу, накаливает на рыжем пламени острие иголки и прокалывает бледные волдыри; на кафельный пол ванной комнаты вытекает прозрачная жидкость. Прижигает проколы 90-градусным спиртом: это ей немного противно. В своей заветной коробочке Большая хранила и кожу со своих мозолей, которую высушивала на подоконнике, как морские звезды.

Куда подевалась ее сестра?

Она пытается дозвониться до нее, но все время натыкается на пустоту. Не то чтобы она в самом деле очень беспокоилась – у Большой это скорее какое-то расстройство организма, как и недавние слезы. У нее на все случаи жизни найдется новый любовник-труп… Или она просто хандрит: погода слишком уж хорошая, а эта предгрозовая духота заряжает атмосферу электричеством.

По телевизору надвигается циклон.

На самом деле вечер спокойный. Никто не звонит. Никто не стучит. Окно открыто, но пока никаких сирен. Тихие облака проплывают перед луной, розоватые и искрящиеся, как в книжках с картинками. На самом деле мир стоит на «паузе».

Она скрещивает руки под головой и улыбается самой себе; она обожает фильмы-катастрофы. Весь этот шум, вопли, эти бах трах тарарах бум-бум бабах – Сандра в версии катаклизма. Машины засасывает внутрь тайфуна, рыбы сыплются с неба на хлебное поле, и вагончики с кучей ребятишек на американских горках делают вид, будто вот-вот отцепятся. По счастью, один малыш предвидит неминуемую катастрофу и пытается спасти мир. Когда он предсказывает будущее, его глаза расширяются и начинают светиться ярко-желтым – как лимонный торт.

Потом вдруг в ночи вспыхивает молния. По-настоящему, над домом напротив.

Она встает, закрывает окно.

Небо взрывается.

Поскольку ребенок спас мир (кроме своей бабушки, утонувшей, спасая собаку), она пытается переключиться на другой канал с помощью телекинеза. Сосредотачивается на резиновой кнопке пульта, пристально на нее смотрит, мысленно нажимает – и вдруг

ЧЕРНОТА,

чудо, телевизор гаснет, свет словно затягивает в точку посреди экрана. Честно говоря, она не совсем к этому стремилась, но телекинез требует практики!

Потом до нее доходит, что погасло все, из-за грозы. Большая права, она и в самом деле наивная… Наивная и ни на что не годная.

Огромные капли отскакивают от окон, словно прыгая на стеклянном батуте. Мама всегда говорила очень торжественно и немного сердито: «Электричество – прекрасное изобретение. Но, родные мои, оно совсем не бесплатное». Они вечно забывали гасить лампы в своей комнате.

Крыса в клетке на столе все скребется и скребется. Она не умеет делать ничего другого – только месит и перетряхивает свои какашки. Гордон. Ну да, как же. У Маленькой в голове вертится совсем другое имя.

– Ты и в сам деле ни на что не годен.

В темноте ее голос звучит необычно, отчетливей и явственней; это производит странное впечатление. Но ночь бушует за окнами, и, словно пузырьки воздуха, откуда-то из глубины поднимаются эмоции – страх, стыд и ненависть к себе.

Стеклянная коробка – это мое наказание, незримая тюрьма за незримое преступление.

Они с сестрой – просто случай из колонки происшествий, в котором не было виновных; а коли нет виновных, нет и жертв. Был виноват сгусток крови, виновата аневризма, виновато невезение. Но их всегда будут винить за то, что они сделали вид, будто ничего не случилось.

Обуздать тревогу. Не поддаваться. Сопротивляться. Не позволять прошлому вынырнуть на поверхность. Тогда она начинает играть в китайский портрет и выбирает молодого человека.

Он… Equus Hippotigris. Изящное животное с двухцветными полосками, с большими серыми глазами, оттенок – словно чересчур застиранное черное. Она сосредотачивает свой мозг на картинке, похожей на детскую игральную карту – малышка-зебра, которая смеется, говорит и ходит на двух ножках, как человек.

Она вдыхает, выдыхает, снова приводит себя в порядок.

Через несколько мгновений появляется электричество. Это было не бог весть что.

По телевизору говорят, что недавно появился новый вирус, способный заразить всю планету меньше чем за полгода.

Стоя перед зеркалом, она ищет у себя морщины, но не находит ни одной; можно подумать, что реальность отказывается оставлять на ней след.

Небо – голубое. Ни облачка. Большая будто сквозь землю провалилась. Маленькая по-прежнему не знает, что с ней; это длится уже пять дней.

Ей, наверное, надо бы искать ее, беспокоиться, звонить в «Скорую помощь» или куда там еще… Но каждая секунда, проведенная вдали от сестры, дает ей впечатление, что ее легкие раскрываются. Что воздух мало-помалу перестает быть этой черной гущей, которой дышат за отсутствием лучшего, словно прахом склепа.

Официант приносит ей ее кофе на террасу, хотя она ничего просила. Она так предсказуема… Но самое удивительное, что он ее узнает. Улыбается ей, ставя эспрессо на столик, и тогда она бросается очертя голову:

– Вы не считаете, что я похожа на жирафу?

Официант снова ей улыбается. Сегодня у него бородка, подстриженная клинышком, под усами блестят белые зубы, как у Чеширского кота.

– Жирафа – чудесное животное, у нее большие глаза с длинными ресницами.

Она предполагает, что это комплимент, и чувствует, как краснеет. Официант показывает на чашку.

– Презент от заведения.

Она проглатывает кофе, чувствуя солнце на своем лице. За соседним столиком спорит пара, но уже другая. Кажется, речь идет то ли о переезде, то ли о перевозке каких-то вещей – она не очень-то понимает, но история с плоским экраном принимает бредовые пропорции. Пока они переходят к рукопашной, до нее долетает музыка из кафе; она инстинктивно прислушивается – и вдруг в ее грудной клетке образуется циклон.

Bells will ring Ting-a-ling-a-ling Ting-a-ling-a-ling…

And you’ll sing: «Vita bella».

Hearts will play Tippi-tippi-tay Tippi-tippi-tay…

That’s amore.

Это та самая песенка, которую их мать постоянно напевала в том году. Совершенно точно. Она больше никогда ее не слышала. When the moon hits your eye Like a big pizza pie… That’s amore. When the world seems to shine Like you’ve had too much wine… That’s amore. Ей так хотелось бы понять слова, но она совсем не знает иностранных языков. Во всяком случае, там говорится о любви. Странно, что Мама могла думать о любви. Она была всего лишь Мамой – запеканки, сказки и золотые туфельки. Эта разгаданная наконец песенка словно освещает лицо женщины, о которой она не знала ничего – хотя у этой женщины тоже было имя, которое никто никогда не произносил вслух. Каролина. А ведь ей казалось, что она рождена феей. В то 14 мая у Каролины не было возлюбленного: они обнаружились раньше. Если бы только Поль Матизьяк позвонил! Маленькая ничего не знает о своем отце, но он у нее не тот же, что у Большой. Хотя их обеих никто так и не признал. Каролине не везло с мужчинами.

When the stars make you drool

Just like pasta fazool…

That’s amore.

Сама она никого не ищет. Не хочет рассчитывать на пустоту, хочет просто избавиться от избытка. От избытка Большой.

И, не сумев сдержать свой порыв, спрашивает:

– Скажите, пожалуйста… Что это за музыка?

Немного удивленный, официант замечает:

– Вы сегодня задаете много вопросов!

Она никого не ищет, но опасается, что кто-нибудь ее найдет. Зебра в ее представлении бегает быстро.

По телевизору показывают документальный фильм об автозаводах. Люди в серых халатах крепят одну и ту же металлическую штуку к другой металлической штуке, и так часами.

Свобода / Равенство / Одиночество.

Став взрослой, Маленькая вполне сознает реальность: их матери пришлось много вкалывать за низкую плату, в одиночку растить двух дочерей на пособие. Быть может, эти постоянные тревоги в конце месяца и свели ее в могилу? Хотя они никогда не чувствовали эту тревогу: ни недостатка денег, ни недостатка любви. Мама была веселой, игривой, носила кокетливые платья и пела сентиментальные песенки, починяя под окном заношенную одежду. А может, поскольку Маленькой было всего четыре годика, она просто не отдавала себе отчета – бедная, ничегошеньки не понимавшая кроха, птенчик, выпавший из гнезда прямо в пасть змеи.

В дверь стучат.

Она смотрит на будильник, почти семь часов вечера. Судя по всему, Большая вышла на работу… Очевидно. Это не могло тянуться долго.

Она колеблется. В дверь снова стучат, все настойчивее. Она открывает.

Но это не Большая.

Два человека в форме, между ними третий, коренастый и почти лысый, втиснутый, словно в доспех, в черную кожаную, сверкающую, как зеркало, куртку. Половину его на редкость некрасивого лица, похожего на тыкву-горлянку, закрывает поднятый воротник.

– Мадемуазель Ферран?

Под ее носом блестит трехцветное удостоверение. Она не отвечает, уставившись на них и не понимая.

– Не пугайтесь, мадемуазель, мы из полиции. Нам надо с вами поговорить. Можно войти? На минутку?

Она впускает их. Мужчины входят, лысый закрывает за собой дверь.

Что она еще натворила?

Тыквоголовый указывает подбородком на кухонный стол; бросает взгляд на Гордона и немного озадаченно хмурится.

– Присядем.

Она подходит к стулу, глядя на них искоса. Лысый устраивается напротив, по-прежнему окруженный двумя полицейскими в форме, которые остаются стоять, скрестив руки на животе, словно дежурные по железнодорожному переезду.

– Сколько времени вы не видели вашу сестру?

Она сглатывает слюну, выговаривает:

– Уже несколько дней, никак не могу до нее дозвониться… С ней что-нибудь случилось?

Тыквоголовый наклоняется, упирается всеми десятью пальцами в пластик стола, потом прочищает горло.

– Ее нашли сегодня утром, в ее квартире. Соседи подняли тревогу.

Нашли? Как это – нашли?

– Мне в самом деле очень жаль.

Она концентрируется, словно упражняясь в телекинезе, и полицейский превращается во что-то жидкое, полупрозрачное. Она различает сквозь него мойку, плиту, кофеварку, жидкость для мытья посуды.

– Нашли?..

– Похоже, что она покончила с собой.

Кастрюли. Губка. Нож. Духовка. Скалка. Запах, вы же понимаете… Запах! Шкаф. Графин. Сушилка для посуды. Сахарница. Чашка. Ложка. Когда слишком развоняемся, нас наверняка найдут!

– Мадемуазель?

Заварной чайник. Стаканчик. Стены. Зебра. Радуга.

– Мадемуазель! Э! Вилар, дай-ка ей стакан воды. Э, мадемуазель! Э, о!

Ее слегка похлопывают по щекам, кувшин, сковорода, электрочайник, стакан с водой. Она пьет.

– Лучше?

Она медленно выпрямляется на стуле, подносит руку к своей щеке, горячей от шлепков, которыми ее пытались привести в чувство. У Тыквоголового обеспокоенный вид. Вилар плохо закрыл кран, из него тоненькой струйкой сочится вода; Маленькая, качаясь, встает, поворачивает ручку с синей пупочкой, плотно закрывает. Ее взгляд теряется в сточном отверстии мойки. Вилка. Штопор. Шумовка. Консервный нож.

– Так Марго умерла?

– Да, мадемуазель. Марго умерла.

Марго умерла.

Они заставляют ее одеться. Она натягивает маечку с пальмами, джинсы, золотые босоножки. Погода прекрасная. Жарко. В машине пахнет кофе и индийской едой, салон наполняет блаженное молчание.

Пришлось пожертвовать одной, чтобы другая жила…

Она еще не совсем понимает эту мысль.

В маленьком кабинете большого комиссариата Тыквоголовый допрашивает ее в присутствии психолога – красивой женщины с едва распустившимися формами, которая поминутно улыбается, но не совсем похоже.

Маленькая бормочет:

– Я не знаю.

А сама думает: «оставьте меня в покое…»

– Мадемуазель Ферран… Ваша сестра хорошо себя чувствовала в последнее время? Вы заметили что-нибудь ненормальное? Что угодно… хотя бы какую-нибудь мелочь.

– Я хотела бы вам помочь, но мне нечего сказать. Я не знаю, кто это. Моя сестра… Я не знаю, кто это, я ее совсем не знала.

Взгляд Маленькой погружается в черную реку с отблесками фонарей, которые временами брызжут оттуда через окна. Хотя они закрыты, ей кажется, что она различает запах Сены, кучу молекул, составляющей рыболовный крючок, труп и консервную банку. Медленно спускается ночь, синеватая и театральная.

– Предположение о самоубийстве вам кажется правдоподобным?

Вопрос звучит нелепо, как диалог из сновидения. На выдохе она еле слышно спрашивает:

– Как это?

– Она наглоталась таблеток. Приличная доза анальгетиков, барбитуратов и прочей дряни в том же духе… Ей было нетрудно это достать.

Что-то в ней вдруг хочет смеяться, горловым, грязноватым смехом, который идет из живота.

– Достать себе… Вы хотите сказать, на ее работе?

– Хм, нет. Скорее в подозрительных кругах, где она ошивалась, среди всякой гопоты.

Маленькая спотыкается о слово «гопота». Не знает, что оно значит, но не осмеливается спросить; оно напоминает ей погоню гиены за антилопой, красивой антилопой.

– Мы знаем, что с вами произошло, с вами обеими… У вас ведь наверняка есть какие-нибудь соображения?

Она хотела бы объяснить им, узнать о службе Большой, правду о серийных убийствах и неоказании помощи, узнать, виновны ли они еще в чем-нибудь, помимо аневризмы, о которой умалчивают. Но она ничего не говорит и смотрит вокруг, словно чтобы отвлечься. Помещение пересекают глубокие трещины, можно подумать, что здание вот-вот обрушится.

– У государства денег не хватает?

Тыквоголовый улыбается ее странному замечанию. Улыбка вполне искренняя, но чуточку горьковатая.

– Вообще-то стены не являются нашим приоритетом, мадемуазель.

– К чему все эти вопросы? Ну… если она покончила с собой?

– Мы всего лишь пытаемся понять, что произошло, и ничего более.

Она поразмыслила секунду.

– Моя сестра ненавидела жизнь. Я хочу сказать… не знаю… Человечество.

– Хм. А вы, мадемуазель? Тоже ненавидите жизнь?

Она опускает глаза.

– Нет. Только свою.

Смех прошел. Наступило молчание. Полицейский что-то царапает в блокноте ручкой, которая не очень хорошо пишет. Он чертыхается и трясет ее, черкает по подошве своих кедов, вновь начинает на бумаге, затем расслабляется, его лицо словно расползается, разжижается – лопнувшая, сочная тыква. У Маленькой увлажняются руки, ледяная волна струится по ее спине под слишком короткой майкой. Она чувствует, как холодный пот каплями выступает под ее челкой, которая кажется ей тяжелой, густой и тяжелой. Стройная психологиня возвращается к своей задаче, сглатывая между частями предложений.

– Это не все… Есть еще кое-что.

Маленькая ждет. Она отлично видит по их лицам, что это «кое-что» наверняка что-то чудовищное, но ждет – там, где они остановились.

– Ваша сестра была беременна.

Взгляд молодой женщины бьет ее со всего маху, но вскоре фьюить, и он разжижается в свой черед. Сквозь широкие трещины проникают бурые водоросли, ползут по стенам, растительная Сена вздымается морскими волнами, приливает к окнам, просачивается между створок с шелушащейся краской – и створки напоминают ту тварь из ее сна, гоминиду с когтями – и тогда против своей воли она думает: «Предчувствие», и против своей воли говорит:

– Это размножается…

– Так вы знали? Мадемуазель! Вы были в курсе?

Водоросли скользят, запутываются в ее волосах, сплетаются, охватывают ее затылок, словно меховой воротник. В мерцающей тени она трясет головой, пытаясь сказать «нет», но ее золотая шевелюра разбрасывает споры по всему комиссариату. Тыквоголовый двигает губами.

– Беременность была всего восемь недель. Еще оставалось время, но, очевидно, она пыталась избавиться от нее самостоятельно. Надо ждать заключения судебного медика, хотя возможно, что передозировка была непреднамеренной.

– Непреднамеренной?

– Из-за боли.

– О.

– В общем, честно говоря, что бы там ни сказал судебный медик, мы никогда не узнаем наверняка. Самоубийство или несчастный случай – придется с этим жить.

Жить с. Жить без.

– Мадемуазель Ферран… Простите, но нас это все же беспокоит. Почему она не обратилась в больницу, как все?

Марго, в больницу? Она хотела бы передать словами безумие сестры – эти «кусочки меня», коробочка, коросты и, конечно, зародыш – но что они поймут? Это же очевидно: ничегошеньки. Однако, как и Большая до нее, Маленькая представляет себе банку с формалином, стоящую на каминной полке, как те, что выставлены в музее Ветеринарной школы, телята-мутанты на эмбриональной стадии. Стол разжижается, за ним стулья, шкафы, картотеки, лампы, телефон, посмотрите сквозь меня, я вижу сквозь вас, они еще говорят, но их голоса образуют лишь еле слышную мешанину, комиссариат превращается в искореженный Вавилон, через который течет Стикс и расплавленная Этна, она слышит, как просит открыть окно, вскоре плеск, плеск реки, замутненной уличным движением, плеск, прелестный плеск, я жирафа на краю оазиса, тень банановых деревьев с огромными изумрудными листьями и еще сикоморы в глубине саванны, я раздвигаю свои длинные конечности, чтобы лакать из реки, и эта вода такая прохладная… такая сладкая…

– Вы не знаете, кто мог быть отцом? Чтобы сообщить ему?

…вода, прозрачная вода и солнце, все это солнце, настоящий световой колодец! Актинии распускаются в пустыне, она говорит: «Нет, нет, нет», – и чрезмерный прилив крови к мозгу вызывает обморок.

– Не важно, – вздыхают сикоморы. – Может, оно и к лучшему.

Они отпустили ее наконец.

Легкий ветерок рассказывает о себе в деревьях, Тинг-а-линг-а-линг, Тинг-а-линг-а-линг, похоже на песенку. Официантка приносит ей кофе, на ней уже нет эластичных колготок, 22 градуса – погода, как два лебедя, плывущих по озеру.

И ветер стих.

– Здравствуйте, мадемуазель. Как дела?

Официанты больше не меняются, словно кто-то перестал щелкать пультом. В сущности, хорошо быть такой предсказуемой: она рада, что к ней относятся, как к завсегдатаю.

– Все в порядке. Прекрасно. Спасибо.

– Отлично выглядите! Хорошо провели выходные?

– В некотором роде…

– Слушайте, можно я буду с вами на «ты»? Я тебя так часто вижу… Ты, наверное, ровесница моей дочери. Ее зовут Эмма. Она работает агентом по недвижимости, покупка, продажа, дело идет очень хорошо.

Официантка ждет чего-нибудь в ответ, но Маленькая пока не готова. Та незлобиво улыбается ей, по-настоящему, потом отходит.

Маленькая высыпает сахар в чашку из пакетика, мешает ложечкой черную жидкость: она никогда больше не будет варить кофе для Большой. Покончено с гнусными работами под пистолетом. Покончено с неоказанием помощи в опасности.

Она наконец одна.

От частной свалки вскоре ничего не останется; как можно скорее. Надо всего лишь позвонить в городскую службу, чтобы вывезли всю сломанную мебель, которая годами там накапливалась, громоздилась, словно взорванные безумцем небоскребы. Затем она вымоет все от пола до потолка, каждую стену, каждую плитку, каждую щель этого мирка. А потом на деньги от продажи – жизнь с белого листа. Все изменить. Начать заново. Начать.

Единственный багаж в моем сердце – Мама, запах миндального крема, золотые босоножки, солнце, прыгающее по клеенке с зелеными яблоками «гренни смит».

Маленькая машет рукой, подзывая официантку.

– Ваша дочь, Эмма… Вы не дадите мне ее телефон? У меня есть квартира на продажу.

Быть одной хорошо – но она не совсем одна.

Она ожидала найти миниатюрную Марго копытами кверху, окоченелую, как стружка среди опилок. Но крыса вполне жива, сучит лапами от голода и грызет поилку с водой, подвешенную к прутьям клетки.

Она не желает ей смерти. Она никому никогда не желала смерти.

(тс-с)

Для этой Марго было бы довольно просто исчезновения. Никаких объявлений, никаких расследований, никаких номеров телефона на зеленой бумажке.

Фюить миниатюра.

А пока она просовывает ей несколько зернышек с множеством предосторожностей.

Сбегает через восемь этажей с огромным, раздувшимся рюкзаком на спине; все его карманы набиты, ремешки выпущены до отказа. Никогда бы не подумала, что распределенные таким образом чистящие средства – это такая тяжесть.

Она ждет на четвертом переходе круглой площади. Перед ее глазами проплывает радуга из листового железа, перемешанные цвета едут к разверстой могиле, из темно-синего внедорожника, стоящего на второй линии перед кафе, вырывается агрессивный американский рэп. Загорается зеленый свет, она ступает на полосы перехода и тут замечает свой подъезжающий автобус. Она поспешно залезает в него, цепляется за пиджак пожилого мужчины в тирольской шляпе, бормочет извинения, пожилой мужчина сердито ворчит: «Ох уж эта нынешняя молодежь…» и так далее, предназначенное ей. Молодежь – это что-то новенькое.

Автобус трогается, поворачивает и вливается в поток автомобилей. Подчиняясь распоряжению синтетического голоса, для удобства всех пассажиров, она продвигается назад. На заднем сиденье два подростка целуются взасос, превращенные солнцем в двойную китайскую тень. «Молодежь». Она думает о Вьолет Воль, о Малоруком и еще о парне-зебре, серые глаза, взъерошенные волосы, который назвал ее красивой – молодой & красивой, как в журналах, которые она читала в детском доме, когда Большая оттуда ушла. Так что она любуется этими подростками, которым приспичило, этими потенциальными человеческими существами, у которых нет других дел, кроме как еще расти. Что касается ее собственного удела, то у нее нет никаких иллюзий, она свое место знает; зебры не те животные, которых держат в невротическом зверинце.

Подростки замечают, что она наблюдает за ними, и недовольно отстраняются друг от друга. Она отводит глаза.

Ей не хочется ехать к своей сестре, нет желания играть свою роль, не в этот раз. Будь она богата, она наняла бы кого-нибудь, чтобы изображать «Маленькую» вместо себя.

Квартира Большой – это темная зловонная клоака, логовище-лупанарий с разбуженными кошмарами. Грязь, грязь, сплошная грязь! И повсюду нагромождение всякой дряни, только душевнобольной антиквар мог бы жить здесь, вот что я об этом думаю, свихнувшийся старьевщик, потерявший хороший вкус, как другие теряют зрение: расплавленные, сожженные пластиковые контейнеры для холодильника, наваленные кучами разноцветные осколки фаянса, тут бывшая тарелка, там бывший чайник, сям блюдо для пирога, книги по медицине, исчерканные и изрезанные газеты прошлых веков, прожженная сигаретами парусиновая панамка с логотипом «Рикара», безголовый пузатый будда, дверца от машины, огарки свечей, оплывших прямо на журнальный столик – как привести все это в порядок, невозможно, коллекция разжеванной жвачки на колпаке камина, в котором словно сжигали останки черного, черного и пыльного мира, в топке окурки, испачканные ярко-розовой помадой, хотя Большая не курила и не пользовалась ярко-розовой помадой, что за дурацкая мысль, обод колеса от «Мерседеса», сплющенные картонные коробки, конечно же, Робокот, рядом с ним куриный скелет совершенно непристойного вида, весь заросший пушистой бледно-зеленой плесенью… Она заканчивает опись гнусной заветной коробочкой, повязывает шейный платок вокруг лица, надевает резиновые перчатки и срывает пододеяльник со стеганого одеяла.

Обнажается матрас, коричневатые следы крови обрисовывают силуэт ребенка, который никогда не родится. В этой постели мужчины умирали ради фальшивки, так и не сумев кончить… И меня тошнит, когда я думаю о том, кому это удалось. Свет едва проникает сквозь стекла, загаженные так, что стали непрозрачными. Она отцепляет выцветшие из-за света шторы и опрыскивает все четыре окна голубой жидкостью из распылителя. Вскоре под ее тряпкой мало-помалу появляется внешняя жизнь. За оконными рамами начинают двигаться люди в разноцветной одежде, желтой, красной, зеленой, цветастой, полосатой, со вспышками золота и серебра, и ей впервые кажется, что стеклянная коробка – с другой стороны.

Оказывается, Большая живет в оживленном квартале.

Жила.

Всеми возможными тряпками чистить, драить, дезинфицировать. Но она напрасно трет, ничто не стирается – ни одиночество, ни стыд, ни это проклятое время, которое никуда не уходит, и все эти актинии, которые никак не хотят распускаться, когда в них нуждаются, глупые растения, прячущиеся в животе, бесполезные и неблагодарные – она бы так хотела сказать, надо это сказать, пока возможно, сказать Маме «Я тебя люблю», Большой «Я тебя ненавижу», молодому человеку «Я существую», но она никогда ничего не говорила, никогда ничего не делала, никогда ничего не могла, я вечная бетонная тумба на дне озера с привязанным к ней трупом девочки.

Тогда она трет еще сильнее, стирает Большую, истребляет, уничтожает ее. Но сестра упрямо сопротивляется, как пригар на дне кастрюли.

Все чисто, опрятно, расставлено по местам.

Маленькая садится на пол, удовлетворенная проделанной работой, и осматривается.

Все тут будет заново покрашено и обставлено уже кем-нибудь другим. От Марго не останется ни следа, и новый жилец никогда не узнает, что до него тут была помойка, что пол, по которому он будет ходить, царапала своими когтями гиена с человечьим именем; никогда не узнает, что эта гиена вскоре станет всего лишь сказочным персонажем или же дурным сном, бумажной колдуньей, сгинувшей в земле. А на перилах крошечного балкона, где еще навалено столько барахла, будет брякать по ветру табличка ПРОДАЕТСЯ.

Покойся в мире, Большая: машина «Скорой помощи» приехала слишком поздно.

Теперь у ее сестры все как у служанок – белым-бело.

Я напротив высокой черной стены, которая вздымается до самого неба, гипсовый взгляд и гранитная кожа, стеклянный половой орган и паркетный рот. Марго была права: пачкать и разрушать – это способ существования. Среди незапятнанности становишься невидимкой. Незапятнанность – это небытие.

Большая, по крайней мере, хоть чем-то была.

– Алло?

Тыквоголовый объявляет ей, что они закончили со вскрытием. Тело сестры будет передано ей, и она может распорядиться насчет похорон. Маленькая не знает, надо ли ей предупредить Франка, коллег по «Скорой помощи», любовников-мертвяков. Пока никто из них не объявлялся. Большая умерла, и всем плевать.

– Комиссар?

– Да?

Вопрос жжет ей губы, но стук сердца отдается в голове, как в наушниках.

– Я хотела бы вас спросить… Моя сестра… На нее никогда не жаловались? В «Скорой помощи»?

– В «Скорой помощи»? Что вы хотите сказать?

– Знаете, она же была медсестрой… Там, в «Скорой»…

После молчания Тыквоголовый прочищает горло.

– В «Скорой»? Мадемуазель Ферран, она была ночным сторожем, это единственная работа, которую мы за ней знаем.

– Простите?

– Ну да, ночным сторожем… Охрана автостоянки. Проработала там больше трех лет. Не понимаю… Вы что, были не в курсе?

Голова Маленькой выделывает такие мертвые петли, что ни одно слово не может там как следует удержаться. Мир вокруг нее то сжимается, то разжимается – дефект створки клапана.

– Мадемуазель? Алло?

– Да, я здесь. Простите. Слушайте, а после вскрытия можно ее кремировать?

– Не вижу препятствий, дело ведь закрыто. Она сама так хотела?

Маленькая понятия не имеет, но на этот раз сделает по-своему. Денег на похороны у нее нет, а загрязнить город и после смерти – Большой бы это понравилось… Даже если она никого по-настоящему не убила.

Никого, кроме меня.

Гнусная лгунья.

Ведь я это знала. Гнусная лгунья.

По телевизору говорят, что надо быть свободными и не бояться запачкаться. Перевозбужденные детишки валяются в грязи, как поросята.

Маленькая думает о ребенке, который никогда не родится – она сама росла восемнадцать лет, не желая его в животе чудовища. Думает о Большой, которая не зарезала себя, не истекла кровью – на самом деле жизнь способна прорасти где угодно, даже в таком невероятном пристанище, даже в этой матке, уютной, как трущоба. Как бы то ни было, Марго не сумела подавить в себе зародыш жизни, человечество оказалось более цепким, чем вязальные спицы, безумие и таблетки.

Порой даже ужасное кажется нам чем-то успокаивающим.

– Последней волей моей сестры была кремация.

Она дает честное слово. Ручается. Подписывается под этим.

– Вы теперь остались одна?

– Совершенно верно. Совсем одна.

86 – Сен-Жермен-де-Пре / Сен-Манде – Деми-Люн.

Представляешь бедняжка Нинетта ей было всего двадцать лет совсем молоденькая девушка Эта лейкемия какое несчастье О родителях я даже не говорю потерять ребенка Господи какая несправедливость У этой малышки вся жизнь была впереди если бы не это несчастье Вся жизнь впереди…

Она наблюдает за этими бабулями, которых у нее никогда не было – сгорбленные спины, руки в пятнах, деформированные ноги в ортопедических ботинках… Они такие старые, но все еще улыбаются, говорят о чужих несчастьях, поскольку единственное, что с ними может случиться, это, собственно говоря, смерть, вот они и развлекаются, болтают, счастливые, что все еще здесь, хотя вся жизнь осталась позади.

Я уже наверняка никогда не буду юной девушкой… но, быть может, однажды стану старушкой с пухом сиреневых волос на голове, готовой рассказать кучу историй в автобусе?

Да, к этому я могу прийти.

Постареть.

В дверь стучат.

Запыхавшийся парень, доставивший книжный шкаф, пытается втиснуть его в комнату.

– Черт, ну и тесно у вас. Это же все место займет!

– Да, все место.

Он чешет себе зад с озадаченным видом; она отводит глаза, но украдкой улыбается.

Рядом с Мамиными книгами она ставит свою Алису, сандвич из картона и разорванных страниц. Ее подарил доктор Виньяль после того, как наложил ей гипсовый корсет на туловище. Она лежала, зажатая, как в тиски, на железной кровати между желтыми, жесткими после стирки простынями. Дальше по коридору слышны были стоны и крики – она никогда не забудет эту какофонию мира больных детей, мира после катастрофы. Как и свою соседку по палате, чьи прекрасные темные волосы выпадали клочьями каждый день и каждую ночь. Маленькая рыдала. Доктор сказал:

– Не плачь, девочка! Слишком вырасти ты не рискуешь… разве что утонешь в собственных слезах.

Она не поняла, но он, словно волшебник, извлек из-за спины книжку с картинками.

– Почитай-ка мне это.

Она подчинилась, и мало-помалу ее глаза высохли при виде ставшей крошечной Алисы, плывущей в луже слез, которых она слишком много пролила.

Но с тех пор уже нет Алисы. Покончено с Алисой. Уничтожена. Маленькая вернулась в реальность, даже если пришлось проснуться не на коленях сестры, а на ее останках.

Сторожиха на автостоянке – хочется выть от смеха. Единственное, что Большая отправляла на кладбище, это покореженное железо.

Да уж, она и в самом деле наивна.

Маленькую терзает ужасное чувство, что почти два десятилетия прошли без нее; она мечтает о том, что стало возможным сейчас, когда она осталась совсем одна, о том, чего ей всегда хотелось, но казалось немыслимым рядом с Большой. В ее голове составляется список: пойти на уроки чечетки, купить себе велосипед, возобновить учебу, разыскать Вьолет Воль и Поля Матизьяка, прооперировать мои глаза, беспрестанно говорить НЕТ и, только если захочу, ДА.

Она открывает окно настежь, впуская день цвета индиго, и, устроившись поудобнее, ложится головой на подушку. Горенку служанки омывает золотая пена. Кресло-качалка, солнце на ногах – Мама постарела, но не изменилась, все то же лицо, та же спокойная грация. Несколько серебряных нитей в скрученных жгутом волосах, морщинки вокруг глаз из-за того, что много улыбается, красивая, как воспоминание из придуманных мемуаров. Я теперь гораздо выше ее, но мы носим одинаковую обувь; это нас смешит. Какая мать, такая и дочь.

Погодите-ка… А где же Марго?

Маленькая купила себе платье по случаю, платье из белого крепона с расшитой золотом кромкой в тон к босоножкам. Поставив клетку на землю, она приветствует священника, снимает свою стеганую рукавицу-прихватку и пожимает ему руку. Заметив крысу, тот делает странное лицо – не говоря уж о могильщиках, которые, похоже, совершенно ошарашены.

– Вы хотите что-нибудь сказать?

– Нет, спасибо.

Она не предполагала, что Большая может умереть. Странно, но это никогда не приходило ей в голову. Она все прикидывала, что сестра скажет на ее собственных похоронах, но ни секунды не думала, что случится наоборот. Однако вот: в Саду Воспоминаний «кусочки меня» падают в усталую траву, испаряются горстями в утреннем ветре. Марго рассеивается, черные блестки на могилах, убийца и жертва, оплодотворившие землю-мать. Крыса шебуршит и скребется, Маленькая пинает клетку ногой

– Тс-с. Прояви чуточку уважения.

Натянув на руку варежку-прихватку, она тащит свою ношу, свою обузу. При каждом ее шаге тварь взбрыкивает, словно проявляя недовольство.

– Уймись, Марго. Я еще добрая, не прибила тебя.

Она оставляет ее у порога зоомагазина на набережной Сены.

Она ощущает землю под своими босоножками, чувствует, как ноги несут ее, как сокращаются мышцы бедер при подъемах, чувствует себя такой легкой, что боится взлететь – и ее эфирное платье тут почти ни при чем.

Касаясь кончиками пальцев уличных фонарей, скамеек, лавандовых клумб, наполняющих благоуханием вселенную посреди площади, она идет по своему кварталу, словно оказалась тут впервые. Каждый квадратный сантиметр кажется ей новым и необычайным, солнце на ее ногах сверкает миллиардами самородков, на серости тротуаров образуются световые колодцы. Здесь тоже все оживает…

Быть может, я могла бы пустить корни, теперь, когда я уже не пристегнута наручниками к своей сестре, как к батарее отопления?

Она не считала себя способной на привязанность.

Терпеливо пережидая энный красный свет на энном переходе круглой площади, она протягивает руку к стенке коробки, проверяя, не стало ли стекло жидким, не разбежится ли по нему от прикосновения ее пальца маленькая круговая волна, как по луже.

Но вдруг – молодой человек, словно все дороги могут вести только к нему. Она в ужасе, ищет, где бы спрятаться, но некуда, парень проходит на зеленый свет, а она застывает как вкопанная на своем краю тротуара, ноги дрожат. Пытается успокоиться, твердит себе, как заклинание: «В любом случае я невидима», остальные вокруг нее переходят, дисциплинированные, будто автоматы. Она смотрит на спину изящного животного, которое держит сигарету узловатыми пальцами своего раздвоенного копыта. Цвет снова становится красным, потом зеленым, красным, зеленым, целая вечность в трех световых кружках. И ей бы так хотелось перейти! Пересечь черту! Хлопнуть его по плечу, чтобы он обернулся наконец и посмотрел прямо на нее, «Эй, привет, это я, я существую», но она не двигается, каменеет на асфальте, в который вросли ее ноги. Очевидность поражает ее, как вернувшийся бумеранг: Большой здесь уже нет.

Никакой Большой / Никакой Маленькой.

На другой стороне улицы молодой человек давит окурок резиновой подошвой сине-зеленого кеда, замечает ее, машет рукой. Она пытается пошевелиться, но ее тело слишком отяжелело, кнопки «Солютрисина» на полной скорости жмет гигантский палец, где-то – где? – и к тому же чей палец? Но вот кусочки соединяются, флюиды застывают, он идет ей навстречу, она не знает, что делать, и вот, как по волшебству, жирафьи ноги начинают нести ее, она разворачивается, пересекает другие полосы, другие переходы, бежит через мир в обратную от него сторону…

…но рука хватает ее за плечо и вынуждает обернуться.

– Привет.

Это ее первое соприкосновение с человеческим существом с тех пор, как умерла мать: она удивляется, почувствовав тепло кожи, коснувшейся ее собственной, ладонь молодого человека на своем обнаженном плече.

– Красивое платье! На свадьбе была?

Она чуть не лишается чувств, но он убирает свою руку, словно понял – если только не ее холод обжег ему пальцы.

– Я тебя уже не первый день ищу, куда ты пропала? Слушай, я хочу извиниться за тот вечер… Но твоя сестра… Она и в самом деле с приветом!

Нельзя же бросать ее в мир живых вот так, врасплох, нельзя, он не может…

– Ладно. Давай начнем сначала. Тебя как зовут? Меня Тим. Ну, вообще-то Тимоте́.

Она чувствует, что бледнеет, вся ее кровь высосана невидимым катетером. Потому что она знает: он вошел. Я это знаю, он вошел и видит меня. Я начинаю плакать, ничего не могу с собой поделать, меня закоротило, точно. Тим смотрит на меня, и этот взгляд мучителен, словно я родилась от этого взгляда, кровь, ободранная плоть, появление на свет, куда подевалась моя коробка, где она, черт побери? Я никто, я не могу существовать, не могу родиться, нет, только не снова!

Она убегает, бежит, как не бегала со времени той фатальной игры в «вышибалы», бежит, и бормотание возобновляется: «Я никто, я никто, я никто…» Она бежит в обратную сторону, через огни круглой площади, через белые полосы, растянувшиеся до бесконечности, словно рельсы из бинтов. Чуть дальше, обессилев, она оборачивается: его больше нет. Нигде. Останавливается в слезах перед своим кафе. Сердце бешено колотится, ее тошнит.

Подходит официантка, морщит лоб, вытягивает стул из-за стола.

– Что случилось?

Я сажусь.

– С тобой точно все будет в порядке?

Я слабо соглашаюсь. Официантка бросает на меня озабоченный взгляд, потом идет взять заказ у парочки рядом: те пьют много пива, и их кружки уже пусты, так что они проявляют нетерпение. Мои сдвинутые под столом колени стучат друг о друга, так-так-так; я их скрещиваю. Наполняю легкие воздухом, выдыхаю, опять наполняю, выдыхаю.

Официантка возвращается, улыбается мне – сообщнически и по-матерински ласково.

– Любовные страдания? Я видела тебя с парнем, там…

Она протягивает мне стакан воды.

– Ни один тип не стоит того, чтобы так изводить себя… Уж я-то знаю, о чем говорю!

Я по привычке качаю ногой, пытаюсь постучать по стенкам стеклянной коробки, но натыкаюсь лишь на пустоту. Как такое возможно? Я вытягиваю обе ноги, сначала левую, потом правую, параллельно. Сидя в шатком равновесии на стуле кафе, стараюсь удерживать их горизонтально. Прохожие смотрят на меня как на чокнутую… но какая разница? Они смотрят на меня – вот что необычайно!

Я продолжаю концентрироваться на золоте своих босоножек, которые отодвигают горизонт до бесконечности.

Когда я возвращаюсь к себе домой, огромная глухая стена дома напротив отражает солнце, словно рефлектор; день заливает комнату и прорубает окна там, где их нет.

У меня дома.

Понадобится две жизни, чтобы вернуть мне мою собственную.

Я перед зеркалом, снимаю белое платье. Золотые босоножки. Лифчик. Трусики.

– Алло?

– Здравствуйте, это Сандра, компания «Экстратест». Мы организуем встречу насчет аэрозолей, завтра в…

– Нет.

– Простите?

– Нет.

Раздевшись донага, я смотрю, какой стала – восхитительная, совершенная реконструкция, кусочки так хорошо подогнаны друг к другу, что не видно ни малейшего зазора. Тогда я отматываю обратно то, от чего некогда убегала, выдумываю заново, совершаю скачок в будущее.

Я воображаю Тима, стоящего рядом со мной, и смотрю на его отражение, слишком большое для зеркала. Он выходит из кадра и наклоняется, чтобы видеть меня; его взгляд так напряжен, что я чувствую себя наконец готовой родиться. И тогда громко и четко отвечаю ему:

– Элоиза. Меня зовут Элоиза.

По телевизору говорят, что сейчас самое время спасать своего любимого кандидата.

Я нажимаю внизу и справа.

Чернота.

That’s Amore

В исполнении Дина Мартина

(In Napoli, where love is king)

(When boy meets girl)

(Here’s what they say)

When the moon hits your eye

Like a big-a pizza pie

That’s amore.

When the world seems to shine

Like you’ve had too much wine

That’s amore.

Bells will ring

Ting-a-ling-a-ling

Ting-a-ling-a-ling

And you’ll sing: «Vita bella».

Hearts will play

Tippi-tippi-tay

Tippi-tippi-tay

Like a gay tarantella.

When the stars make you drool

Just a like pasta fazool

That’s amore.

When you dance down the street

With a cloud at your feet, you’re in love.

When you walk in a dream

But you know you’re not dreamin’, signore

‘Scusami, but you see

Back in old Napoli, that’s amore.

(When the moon hits your eye)

(Like a big-a pizza pie, that’s amore)

That’s amore.

(When the world seems to shine)

(Like you’ve had too much wine, that’s amore)

That’s amore.

(Bells will ring)

(Ting-a-ling-a-ling)

(Ting-a-ling-a-ling)

(And you’ll sing: «Vita bella»)

(Vita bell-vita bella)

(Hearts will play)

(Tippi-tippi-tay, tippi-tippi-tay)

(Like a gay tarantella)

Lucky fella.

When the stars make you drool

Just like pasta fazool

That’s amore (that’s amore).

When you dance down the street

With a cloud at your feet, you’re in love.

When you walk in a dream

But you know you’re not dreaming, signore

‘Scusami, but you see

Back in old Napoli, that’s amore.

(Джек Брукс & Гарри Уоррен – 1953)

Благодарности

Я хочу поблагодарить всех книготорговцев, преподавателей и библиотекарей, которые долгие годы допускали меня в свои полные сокровищ пещеры.

Особое посвящение Пьеру и Беатрис.

Спасибо Жан-Люку, Солен, Виржини, Анджело, Лорану, Нидражу, Сильви, Жослену, Тибо, Брюно – за их чтение и поддержку.

Бесконечное спасибо Оливеру Аббу, Клер Сильв и Каролин Лоран за их драгоценную помощь.

Приношу свои неуклюжие извинения моей маме Эдвиж – за все те неприятности, которые я заставляю пережить матерей в своих книгах; быть может, как раз потому, что мне самой досталась такая потрясающая…

И от всего сердца спасибо Карине Осин за ее доверие.

Примечания

1

«Violette» по-французски «фиалка» (фр.), а «Volle» звучит как «vol» – «полет» (фр.).

2

Горячая, страстная (исп.).

3

Разновидность игры в ассоциации. Ее принцип в том, чтобы угадать человека по чертам характера, которые выясняются после ряда вопросов, например: если бы он был деревом, то был бы… если бы он был музыкой… домом, животным, временем года и т.д.

4

Старинная хлопчатобумажная набивная ткань, название которой произошло от городка Жуи-ан-Жоза, где в XVIII была основана мануфактура по ее производству.

5

Привет. Не проверите, когда следующий рейс до Берлина? (англ.)

6

Хэло-о-оу! Следующий рейс до Берлина! Понимаете? (англ.)

7

Ох, черт. Забудьте. (англ.)

8

Стэн Лоруел и Оливер Харди – американские киноактеры, одна из наиболее популярных комических пар в истории кино. Стэн был худым, Харди – полным.

9

Разновидность божоле.

10

Во французском «рыбачить» (pêcher) и «грешить» (pécher) произносятся одинаково.

11

Filles du Calvaire – монастырь кальварианок, т.е. реформированных бенедиктинок (XVII век).

12

Генетически обусловленное расстройство нервной системы, которое иногда проявляется в беспричинном выкрикивании бранных слов и оскорблений.

13

Статуя работы Огюста Дюмона, венчающая Июньскую колонну на площади Бастилии.

Content

Дельфина Бертолон
Солнце на моих ногах

That’s Amore

Благодарности

Примечания