Светлана Гончаренко

СЫГРАЙ МНЕ СМЕРТЬ ПО НОТАМ…

Глава 1. Танец № 5

Если случится одна какая-то неприятность, тут же жди других — явятся, как миленькие. Будут они большие, поменьше, совсем микроскопические, но будут непременно.

Николай Самоваров, реставратор мебели Нетского областного музея, сидел в то утро в своей мастерской. Он пил чай и злился: день начинался из рук вон плохо. Даже чай горчил! Это не была тонкая горечь благородного напитка, который пахнет трезвым свежим утром и сквозит в фарфоровой чашке не как мутный янтарь, но как жаркий рубин. Подобная горечь ещё могла бы утешить — в конце концов, так горчит сама жизнь, в этом, быть может, одна из главных ее прелестей. Но сегодняшний чай Самоварова горчил грубо и отдавал мятым столовским котлом. С чего бы? Самоваров винил во всём виолончель, мирно стонавшую этажом ниже.

Да, с недавних пор от музыки совсем не стало житья в Нетском музее! Непрошенная музыка хуже плохого чая. Но разве попрёшь против культурной традиции?

Эта традиция появилась лет шесть назад. Именно тогда придумали в бывшем генерал-губернаторском дворце, где помещался теперь музей, давать концерт на Рождество. Почетные меломаны — губернатор и местные знатные персоны — восседали под ёлкой на золочёных стульях. Они слушали то Монтеверди, то Дебюсси, то Губайдуллину и издали очень походили на светское общество, каким его изображают в экранизациях классики и в рекламе шоколада. Вообще-то ничего против этих концертов Самоваров не имел: давались они по вечерам, когда можно преспокойно смыться домой, не нарушая трудовой дисциплины.

Нынешней зимой всё было иначе. На Рождество в музее собрались блеснуть юные дарования — победители всевозможных музыкальных конкурсов. Старательные ребятишки репетировали дни напролёт, и Самоваров потерял покой. Особенно донимала его длинная кантата, сочинённая девятилетним мальчиком. Юный автор назвал её «Наш человек» и тайно посвятил губернатору области. Сводный хор усердно разучивал кантату с утра до обеда. Когда унимался хор, за дело брались другие вундеркинды. Белугой ревел баян, егозила и взвизгивала скрипка, дудело что-то медное.

Музыканты всегда расхваливали музейную акустику: в Мраморной гостиной, где проводились концерты, каждый звук выходил ясным и округлым, как свежее яичко. Затем звук рассеивался и растворялся в соседних залах, хотя подыгрывали и подзвякивали ему радужные хрустали люстр и даже кое-какие витрины. Только в мастерской Самоварова — она располагалась как раз над музыкальной гостиной — всё можно было слышать отчётливо и без всяких искажений. Непонятно почему, но перекрытия бывшего дворца приглушали звуки не лучше самой тощей казенной подушки.

Самоваров очень злился на музыку. И без нее на душе было кисло. Кому приятно сознавать, что совершил глупость? Конечно, того прискорбного оборота событий, какой вышел, никто не мог предположить, но… Сиди теперь и, несмотря на виолончель, соображай, что делать!

На первый взгляд, оплошность Самоварова была пустяковая. Две недели назад он даже гордился собой — произвел выгодный обмен с известным в Нетске поэтом и коллекционером Матвеем Степановичем Тверитиным. Впрочем, Тверитин только поэтом считался известным. Коллекционер из него был неважный — всякий хлам он скупал от нечего делать, без разбора, а в вещах смыслил мало. Самоваров же владел лучшей в городе коллекцией самоваров и прочих атрибутов чаепития. Когда-то давно, в шутку, по созвучию с фамилией, коллеги-музейщики подарили ему первый самовар. Неожиданно для всех он увлёкся собирательством. Теперь он слыл главным местным авторитетом по всякой мелкой антикварной утвари.

Итак, недели две назад Тверитин посулил дивный маленький самоварчик — уральский, очень редкий — в обмен на чайник, который принадлежал Самоварову. Заурядный это был чайник, медный, времён Первой мировой войны. Самоварова от такого предложения вмиг проняло злорадной коллекционерской дрожью. Обмен получался, конечно, не слишком справедливый, не в пользу Тверитина, но тот ведь сам пожелал! Вольному воля.

Вечером того же дня Самоваров притащил свой чайник поэту на дом. От чайника Матвей Степанович пришёл в полный восторг: да, именно такой и запечатлён на семейной фотографии Тверитиных 1922 года! Самоваров аккуратно упаковал тверитинский самоварчик и засобирался домой, но тут в дело влез Щепин-Ростовский, местный скульптор-анималист.

Анималист и спутал все карты. Он не только был закадычным другом Тверитина, но и сосватал обмен антикварными предметами, который так порадовал обе стороны. Теперь он с полным правом потребовал немедленно обмыть и чайник, и самоварчик.

Самоваров порядки знал: он припас «бутылочку беленькой», как ласково выражался анималист, и кое-что из закуски. Уйти домой ему не дали и усадили за стол. Поэт и скульптор выпили. Они сразу сделались розовыми и счастливыми, стали говорить очень громко и вспоминать молодость — то время, когда, как понял Самоваров, обоим друзьям было сильно за сорок. Вспоминая, они прослезились, обнялись, обменялись сочным нетрезвым поцелуем. Однако через минуту они уже принципиально разошлись по поводу какой-то пустяковой детали былого. Их весёлые крики превратились в сварливые. Самоваров понял, что пора уносить ноги. Он взялся было за коробку с самоварчиком, но оба друга ухватили его за бока и потребовали стать третейским судьёй в их споре насчёт какой-то набережной, засыпанной задолго до появления Самоварова на свет.

Надо сказать, что в пылу приятного застолья старики совершенно упустили из виду возраст Самоварова. Почему-то они начали принимать его за своего ровесника и давнего сотоварища. Так, Тверитин, хихикая, рассказал, что они с Самоваровым безусыми гиперсексуальными юнцами наперебой ухлёстывали за примой местной оперетты Раисой Едомской, тоже в тот период юной. Между тем эта прима недавно скончалась в возрасте восьмидесяти шести лет. Щепин вообще доврался до того, что Самоваров служил оценщиком в Торгсине <Всесоюзное объединение по торговле с иностранцами, продававшее советским гражданам дефицитные товары в обмен на антиквариат, золото и драгоценности. Упразднено в 1936 г.>. Это было уже слишком.

Самоварову надоело слушать ерунду. Он в очередной раз надел шапку и двинулся к двери. Щепин в этот миг снова врал — на этот раз что-то обидное для поэта Тверитина. Поэт не стерпел. Он взял бутылочку, принесенную Самоваровым и к тому времени уже пустую, и хватил ею любимого друга прямо по лысой голове.

Щепин покачнулся. Дымящаяся сигарета в янтарном мундштуке вывалилась из его рта прямо в тарелку с чайной колбасой. Из раны мелкими, параллельными, очень блестящими струйками потекла яркая кровь. Самоваров бросился на помощь.

Тверитин уже раскаялся в своем безобразном поступке. Он плакал в голос и крепко целовал обиженного друга. Друг тоже плакал, и целовался, и прощал. Из всего этого почему-то следовало, что Самоваров обязан доставить раненого домой.

Анималист Щепин действительно почти не стоял на ногах — от потери крови, всхлипывал он. Крови потеряно было всего ложки полторы, но «беленькая», неистовые крики и нервные споры вконец изнурили беднягу. Самоваров решил, что тащить одновременно и нетрезвого старика, и ценнейший самоварчик нельзя. Он уговорился с Тверитиным, что отвезёт домой Щепина, а завтра забежит и заберёт самоварчик.

Но никуда он не забежал — назавтра молодая красавица жена Самоварова, Настя, заболела ангиной. Несколько дней ему было не до самоварчиков. Когда же неделю спустя он собрался навестить поэта и взять свою вещь, было уже поздно. Нет, Тверитин не обманул его, не передумал и не забыл. Он просто умер. Скоропостижно скончался!

Самоварова был ошеломлён. Не может не ошеломить внезапная смерть человека пусть и немолодого, но очень бодрого, который всего несколько дней назад сидел рядом, хохотал, пил беленькую и дрался бутылкой!

Однако постыдная чёрствость коллекционера заставила Самоварова испугаться за свой уральский самоварчик: тот до сих пор хранился в доме покойного.

Впервые опытный собиратель Самоваров так оплошал: свою вещь отдал, а обменную не взял. Не осталось даже плохонькой бумажонки, подтверждающей обмен. Не взял расписки, дурак! Теперь даже кровный чайник времен Первой мировой войны, оставшийся у поэта, вернуть будет трудно. Дурак ты, Самоваров (он теперь ругал себя и в первом, и во втором, и во всех прочих лицах), всегда надо предполагать худшее!

Самоваров выплеснул горький неудавшийся чай, помыл чашку. А не отвлечься ли от скверных мыслей за любимой работой? В углу мастерской давно уже томился, пережидал его тоску по недосягаемому тверитинскому самоварчику чумазый поставец.<В старину — невысокий шкаф для посуды> Этот предмет лет полтораста коптился на монастырской поварне. Теперь следовало его расчистить и узнать, так ли он стар, как кажется на первый взгляд. А не цветут ли на его боках небывалые небесные цветы, что вдохновляли иноков на сотворение кулинарных чудес, в которых щедрый вкус совмещался с тайным строгим смирением? Самоваров погладил дверцу поставца. Там, где сквозь грязь едва брезжило серое пятно росписи, он нащупал тонкие лепестки уверенных мазков. Ого, тут наверняка что-то интересное!

В Мраморной гостиной, сменив виолончель, грянул рояль. Мощные аккорды вознеслись в самоваровскую мастерскую. Они неумолимо напомнили её хозяину о том, что жизнь трудна, скучна и сплошь состоит из досадных мелочей.

Как ни тяжело переносил Самоваров репетиции сводного хора, ещё меньше его радовали звуки фортепьяно. О, тут были давние счёты! Когда он был ребенком, существовала повальная мода учить детей музыке. То и дело попадались тогда на улицах ребятишки с совершенно одинаковыми нотными папками — дерматиновыми, на тесёмочках. Тиснение в виде рогатых лир и густых лавров украшало эти папки. По всем подъездам и дворам ежедневно неслись спотыкающиеся звуки гамм и нудных пьесок для начинающих.

Девчонки, соседки Самоварова — одна сверху, другая снизу слева, со второго этажа — обе имели папки с рогами и обе играли гаммы. Усердные попались девчонки: упражнялись помногу и одновременно. Звуки двух пианино грудами тусклых стекляшек перекатывались за стенами. То собирались они, в кучу, то рассыпались вдрызг. Их прослушивание означало одно: маленький Самоваров не пущен во двор, и ждёт его бесконечный скучный день в одиночестве, в пустой квартире. День этот будет обидно потрачен или на решение назидательных задачек после двойки по алгебре, или на генеральную уборку собственного стола («у тебя тут Мамай прошел!»), или на лечение затянувшегося бронхита. Плохо, тоскливо, уныло, да ещё и два пианино за стеной!

Соседки сверху и снизу слева давно выросли, забросили музыку, замуж повыходили. Они вообще обе куда-то делись и на глаза больше не попадаются (или подурнели настолько, что их не узнать?). Но даже теперь, заслышав игру на фортепьяно, Самоваров скучнел, вздыхал. Он машинально принимался за какую-нибудь уборку, и мир сразу делался для него неинтересным, как газета за прошлую пятницу.

Вот почему Самоваров решил не начинать расчистку поставца под звуки рояля. Больше заняться было нечем, разве что ругать себя дураком. Как подступиться теперь к самоварчику Тверитина?

Покойный поэт был последним в своём роде. Никаких родственников он не имел и завещал всё своё имущество какому-то Смирнову. Об этом Смирнове Самоваров узнал совершенно случайно, из телепередачи. Матвей Степанович Тверитин считался местной знаменитостью, и его кончину не обошла вниманием пресса. Все газеты Нетска напечатали в траурной рамке его фотографию, очень давнюю. На ней поэт был неузнаваемо юн и имел надо лбом громадный клуб кудрей, которых Самоваров уже не застал.

По телевизору тоже воспроизвели этот портрет. Затем дали биографические очерки и показали наследника покойного, миловидного мужчину лет тридцати с небольшим. Наследник, скорбно мигая заплаканными глазами, рассказал о своей долгой дружбе с поэтом, о совместных мечтах и планах. Согласно этим мечтам, в особняке Матвея Степановича скоро будет организован какой-то центр детского творчества.

— …и хорошо, что ты наконец за работу взялся, а не куксишься, — весело заявила красавица жена Настя, входя в мастерскую Самоварова.

Свою фразу она начала, очевидно, ещё на лестнице. Там же она успела на ходу расстегнуть шубку, стащить с головы шапку и сияла сейчас на пороге бессмысленной радостью, какая всегда накатывает на входящих с мороза в хорошее тепло. Сияли её серые глаза. Сияли волосы, пепельные, как лунный свет. Когда Самоваров не видел её более получаса, она при встрече всегда казалась ему гораздо красивее, чем он ожидал. Он тогда сразу начинал умиляться и не верил своему счастью. На этот раз он тоже умилился. Образ утраченного самоварчика поблек в его душе.

— А где чаёк? — спросила Настя.

Она поцеловала Самоварова холодными с мороза губами. Очень холодными пальчиками она ласково потрогала его щёку, но через его плечо смотрела пристально и сурово.

Её взгляд упирался в угол мастерской. Там с недавних пор поселился её мольберт. Позавчера Настя начала новую работу, вчера очень ею гордилась, сегодня от неё же пришла в ужас. Картина эта изображала самоваровскую мастерскую — угол развалистого полуантикварного дивана, инструменты на столе, часть окна, наглухо затянутого изморозью, и большое зеркало в простенке. Несколько смутно, но узнаваемо в этом зеркале отражался и Самоваров собственной персоной. Он держал в руках резец и какую-то деревянную балясину.

Настя заканчивала художественный институт. Её дипломной работой должна была стать серия картин из музейной жизни. Одна такая картина была уже готова. Настя запечатлела на ней реставрационную мастерскую отдела живописи, где с рядами тёмных икон соседствовала громадная, пестрящая нагими телами картинища Генриха Семирадского «Римский вечер». Сюжет Настиной картины был драматичный: на этот «Вечер» недавно плюнул нетрезвый посетитель. Это не прошло даром для красочного слоя шедевра — в слюне вандала обнаружилось запредельное содержание уксусной и щавелевой кислоты. Полотно изъяли из экспозиции, и Настя смогла зарисовать, как хрупкая и вдохновенная реставраторша Люда Кошуняева снимает ваткой роковой плевок. Кроме этой впечатляющей сцены и Самоварова с деревяшкой в руках, Настя предполагала написать настройщика рояля в Мраморной гостиной.

Работы у Насти получались живописные, эффектные, нарядные. Это очень её мучило.

— Слишком красиво, — сокрушалась она. — Это не искусство! Я хочу, чтоб было инфернально, страшновато. Грязнотцы бы подпустить!

— Зачем? Для страшноватости подпущена моя физиономия, — успокаивал её Самоваров.

— Этого недостаточно! Хотя ты получился у меня персонажем из «Щелкунчика» — потёмки, снег за окном, вокруг разные странные и интересные штучки… Послушай, я тебе вот здесь, в уголке, ещё парочку крыс посажу. Сразу станет страшно!

— Только не крыс! — запротестовал Самоваров. — В нашем музее полно ценнейших экспонатов, а крыс нет и быть не может по определению. Крысы — злостная клевета.

— Это не настоящие, а поэтические, гофмановские крысы. Они будут поэтически сидеть над твоей позолоченной чашкой. Разбитой!

— Чашку я тоже бить не дам, — предупредил Самоваров.

Настя засмеялась:

— се вы, музейные, такие! Старьевщики, барахольщики, трясётесь над хламом. Не бойся, у меня самой рука на антикварный предмет не поднимется. Я разобью другую чашку, напишу её и золота добавлю, будто это твоя. А крыс, так и быть, подсаживать пока не стану, чтоб тебя не огорчать. Не могу видеть тебя грустным! Как насчёт самоварчика? Ты нашёл наследника?

— Нет пока, — вздохнул Самоваров. — Но я ему звонил. Мне ответил противный скрипучий голос. Женский — жена, наверное. Голос заявил, что господин Смирнов является единственным законным наследником всего тверитинского добра вплоть до последней пепельницы. Никаких исключений для моих самоваров и чайников не будет. Эти ценные предметы старины украсят центр детского — вокального, как выяснилось! — творчества. Скажи, на кой чёрт вокалистам чайники?

— Горло промачивать, — предположила Настя. — А дети-вокалисты уж не те ли, что у тебя тут по утрам про губернатора поют?

— Те самые! У Смирнова камерный хор «Чистые ключи», как мне сказали. Лауреаты и дипломанты. Они входят в сводный хор, который поёт кантату, и вдобавок сами по себе голосят в Мраморной гостиной. Я туда уже подходил, но нарывался на каких-то тёток. Самого Смирнова поймать пока не удалось.

— Надеешься, что он порядочный человек и вернёт тебе самоварчик?

— Обязан вернуть. У меня свидетель обмена есть.

— Это Щепин-то? — усмехнулась Настя. — Он ведь пьющий! Вряд ли ему поверят.

— Пьющий, но юридически дееспособный. Стало быть, он не хуже любого другого. Пусть Смирнов хотя бы чайник вернёт. На чайник-то у меня и бумажка есть, заключение нашей музейной экспертизы: «не представляет художественной ценности». Но чайника я не хочу. Мне самоварчик нужен!

— Бедный, бедный…

Настины руки уже согрелись и сплелись тёплым кольцом вокруг шеи Самоварова. Он в тысячный раз подумал, что такого счастья не заслужил, что Настя — это невероятный и не по чину подарок судьбы. Но ведь почему-то случились все те странные происшествия, что их познакомили и соединили! И почему Настя — прелестная, своенравная, неискушённая Настя — влюбилась именно в него? Почему навоображала, что он великий сыщик почище Шерлока Холмса и небывалый знаток человеческих душ?

Самоварову теперь всё время казалось: вот-вот слетит очарование, и вылезет наружу голая, серенькая о нём правда. Вот тогда-то эта волшебная девочка увидит его таким, каков он есть, без прикрас — и умчится из его жизни в небывалые края, в страну эльфов, откуда она наверняка родом и где все так же прекрасны и юны, как она.

— А может, выкупим этот самоварчик, и всё устроится? — предложила вдруг Настя.

— Не в самоварчике дело, а в моей глупости!

— Ну, тогда надо просто всё забыть.

Если бы он умел это делать! Вот Настя, та легко забывала плохое. Самоваров не имел таких счастливых способностей. На мир он смотрел вполне трезво.

Однако Настей он восхищался, особенно когда её не понимал. Они ещё года не были вместе. Иногда Самоваров был уверен, что они созданы друг для друга и на редкость во всём согласны. Но временами выяснялось, что они чужие до мелочей. Например, к коллекции Самоварова Настя относилась с большим почтением. Она любовалась затейливыми старинными вещицами и с удовольствием писала составленные из них натюрморты.

А вот с собственной кухни она антиквариат решительно изгнала. Это случилось в первый же вечер её водворения в самоваровской квартире. Тогда чумной от свалившегося на него счастья Самоваров выставил на стол свою гордость — почти полный сервиз с пасторальными картинками. Настоящий петербургский, ста пятидесяти лет от роду! Темнел сквозь фарфор горячий багровый чай, но Настя пить не стала. Она поднесла чашку к губам и тут же вернула её на блюдечко, тоненькое, как раковинка-перламутровка.

— Что, горячо? — озаботился Самоваров.

— Нет, — вздохнула Настя и потупилась на пастуха в розовых штанах, изображённого на чашке. — Я не могу пить, потому что… У тебя другой посуды нет? Хотя бы эмалированной кружки?

— Зачем? Ты чашку боишься разбить?

— Не боюсь. Просто я не могу пить из чашки… из которой пили покойники!

От изумления Самоваров даже поперхнулся.

— Какие покойники? Где? — спросил он.

— Посмотри на этот ободок, — тихо сказала Настя и коснулась пальцем позолоты, которая окружала нежное жерло чашки. — Видишь, тут каёмка стёрта. Губами!

Действительно, в одном месте ободка жирное золото редело, и проглядывала сквозь него голубоватая фарфоровая проплешинка.

— Это пили покойники! — расширив глаза, прошептала Настя. — Много покойников. Ещё в девятнадцатом веке. Разве ты не понял? Ведь все они уже умерли.

Самоваров был вынужден согласиться: да, все, распивавшие чаи в девятнадцатом веке, уже скончались, а проплешинка в позолоте — след давно истлевших губ. Ну и что?

Однако пришлось порыться в буфете и среди фарфора коллекционного, высокохудожественного, но явно покойницкого отыскать грубый бокал в оранжевый горошек. Настя бокалу очень обрадовалась.

— Хорошо, что я не успел притащить домой псевдоготический диван, что стоит у меня в сарае. Хотел порадовать тебя, Настя, замечательной антикварной вещью, — засмеялся Самоваров.

— Диван? Тоже девятнадцатого века? — ужаснулась Настя.

— Ага. Сороковые — пятидесятые годы. Самая что ни на есть тургеневская эпоха.

— Значит, наверняка на нём кто-то умер. Ты же помнишь: в старых романах почему-то все обязательно умирали на диванах!

— Ничего подобного — в кроватях умирали чаще. Существовало даже выражение «умереть в своей постели», — возразил Самоваров.

— Если дома умираешь, то действительно выходило в постели. Но часто человек приезжал к кому-нибудь в гости, внезапно заболевал горячкой и… Что это, кстати, за болезнь такая — горячка? Теперь только у алкоголиков она бывает, и то белая. А в старину горячкой болели все подряд, особенно от любви… Так вот, гостю с горячкой стелили на таком диване, какой у тебя в сарае, а гость обычно умирал. Известна масса подобных случаев! На твоём диване, должно быть, целая толпа концы отдала — не враз, конечно, а постепенно, по одному. Бр-р-р! Ни за что на него не сяду!

С таким взглядом на антиквариат Самоваров столкнулся впервые и не сразу к нему привык.

Музыкальные вкусы Самоварова и Насти тоже очень разнились.

— Как хорошо! — улыбнулась Настя, когда из Мраморной гостиной донеслись бойкие звуки рояля.

Самоваров только страдальчески поёжился:

— Опять! Это бренчанье доведёт меня до трясучки. Не знаю инструмента противнее пианино. Унылая механическая колотилка! Хуже только капли на темя — так пытали в застенках инквизиции.

— Ты неправ. Прелестный у рояля звук, такой прохладный. Послушай, какая музыка! Согласна, она немного странная, но…

Самоваров прислушался. Да, это не было похоже на то, чем гремели с утра до вечера юные виртуозы из Мраморной гостиной. В музыке он совершенно не разбирался, но понял: играют некое подобие вальса. Из мерно крутящейся гущи звуков пытался выбраться кто-то маленький и хромой — так, во всяком случае, показалось Самоварову. Этот хромой бился о грубые вальсовые колёса, зигзагами и скачками пробивался в сторонку, на воздух, на волю. В последнюю секунду, спасение было близко, он сорвался и, позвякивая, полетел вниз, в самый водоворот. Вальс понемногу стал пробуксовывать, замедлять ход и наконец остановился. Неугомонного хромого тоже больше не было слышно. Последний звук был не звук даже, а тихий металлический бряк — какая-то мелочь выскочила из испорченной, вконец смоловшей всё живое громады.

Вот как! — прошептала тихонько Настя.

Вообще-то Самоваров давно хотел включить свет, но жаль было вставать и выпускать тёплую Настину руку из своей. Темнота этим воспользовалась. Она моментально сгустилась, хотя не было ещё и пяти часов.

— Я ничего подобного раньше не слыхала. Какая музыка! Теперь-то ты не скажешь, что рояль — это колотилка? — опять шепнула в темноте Настя. Словно ей в ответ рояль тут же разразился камнепадом гамм. Колотилка и есть!

Чья же это была музыка? — не унималась Настя.

Самоваров пожал плечами:

— Наверное, этого… как его?..

Фамилии композиторов все до единой улетучились из памяти Самоварова. Один Чайковский задержался и нежно белел морозной бородкой. Впрочем, и не бородка это, скорее всего, а фонарь за окном…

Нет, такого дикого вальса Чайковский написать не мог!

— Ну вот, ты заснул, что ли? Причём тут Чайковский? — встрепенулась Настя и вскочила с колен Самоварова. — Я лучше сейчас сбегаю и узнаю!

Она всегда очень быстро решала, что надо делать, и умела исчезать молниеносно. Она ловко, наощупь выскользнула из мастерской. Её частые шаги стихли в коридоре, а Самоваров всё сидел на том же месте и чувствовал на плечах и шее, где только что лежали Настины лёгкие руки, невидимое, быстро стынущее, зябкое ярмо. Он вспомнил хромого, которого только что смолола вальсовая машина. Очень странная музыка!

А Настя тем временем пробежала длинный коридор, спустилась по лестнице и бесшумно приоткрыла тяжёлую дверь Мраморной гостиной. Из образовавшейся щели посыпались мелкие горошины гамм, до того безуспешно бившиеся в трёхпудовые позолоченные створки.

Настя заглянула внутрь. Мраморная гостиная освещалась экономно, одним слабеньким бра, которое росло из гипсовой розетки над роялем. Рядом висела громадная картина кисти академика Миллера. Она изображала нагую купальщицу. Бесконечный зад купальщицы таял в полумраке и казался сейчас крупнее, чем при свете дня.

Посреди гостиной стройно, как классический кордебалет, толпились белые золочёные стулья для публики. Именно они мешали Насте разглядеть, кто сидит за роялем. Сначала она решила, что это мальчик, но тут же поняла, что ошиблась. Девчонка, а не мальчик! Лет, наверное, четырнадцати, довольно тощая, в джинсах и чёрной водолазке. Несмотря на невнятный наряд, при ближайшем рассмотрении в пианистке не нашлось ничего мальчишеского: стриженая почти под нуль голова сидела на длинной шее изящно, и даже пальцы бегали по клавишам с немужской, хотя и оглушительной силой.

Настя прошла к стульям и уселась в первом ряду. Девчонка за роялем на секунду повернула в её сторону круглое сердитое лицо, но играть не перестала. Наоборот, она забарабанила по клавишам ещё громче и отчётливее. Наверное, она надеялась таким образом выжить Настю из гостиной. От гамм даже зад купальщицы академика Миллера чуть заметно, желейно завибрировал.

Наконец девчонка решительно встала. Настя улыбнулась ей как можно приветливее и спросила:

— Скажите, что вы играли?

Девчонку такой вопрос очень удивил. Мраморная гостиная ещё не вполне оправилась от её топорных упражнений — в закоулках что-то слабо гудело.

— Тут играли недавно что-то вроде вальса, — пояснила Настя.

Девчонка глянула на Настю пристально и сама спросила:

— Вы музыкант?

— Нет, я занимаюсь живописью. Но меня эта музыка поразила. Я ничего подобного никогда не слышала!

— Что, понравилось?

— Очень. Хотя слово не вполне подходящее. Это что-то необыкновенное и поразительное — так правильнее будет сказать. Чья это музыка?

— Сергея Шелегина.

Настя пожала плечами:

— Есть такой композитор? Не знала. Правда, я не слежу за музыкальными новостями…

— А о нём никто не знает.

— Не может быть! — воскликнула Настя.

Через час Настя вернулась в мастерскую Самоварова.

— Ты слышал? — набросилась она на мужа.

Тот спокойно поднял голову от монастырского поставца. Энтузиазму Насти он ничуть не удивился: она была пылкой, решительной и очень неравнодушной ко всяческим чудесам мира.

— А что я должен был слышать? — только и спросил он.

Пока Насти не было, он занялся поставцом и с головой нырнул в свои собственные, никому не доступные радости.

— Ты не слышал ничего? — изумилась Настя. — Почему же ты жалуешься, что рояль доводит тебя до трясучки?

— Ну да, доводит. Но сейчас ничего такого не было. А что, кто-то играл? Должно быть, очень тихо? Я не слышал. У меня работа хорошо пошла. Я даже сам, кажется, запел. Внутренне. Или это был всё-таки рояль?

— Именно. Колотилка инквизиции! — засмеялась Настя. — Пело не у тебя внутри — вспомни анатомию, чему там петь? Это ты слушал сонату Шелегина.

— Чью-чью сонату?

— Шелегина. Запомни эту фамилию: музыка у него исключительная. То, что на вальс было похоже, называется «Танец № 5». Играла девчонка, которая учится в музыкальной школе. Она мне про этого Шелегина и рассказала. Он, по-моему, гениален. Ты согласен? Представь: живёт где-то у нас здесь, в Нетске, пишет потрясающие вещи, но никто про него ничего не знает.

— Так не бывает, — усомнился Самоваров.

— Бывает. А ещё он ни слова по-русски не говорит!

— Почему? Фамилия у него вроде русская, живёт, ты говоришь, в Нетске. Что за чепуха?

— Не перебивай меня! — взмолилась Настя. — Я и сама не очень поняла, что у него за трудности с языком. Самое ужасное другое: если кто-то узнает, что он пишет музыку, ему несдобровать.

— Что же будет?

— Не знаю. Что-то страшное! Может быть, его убьют?

— Фу, какие-то байки из склепа, — поморщился Самоваров. — Настя, неужели ты всерьёз поверила бредням какой-то девчонки? По лицу вижу, что поверила. Ты такая умница, и вдруг… Сколько ей хоть лет-то?

— Тринадцать-четырнадцать на вид. Зовут Дашей.

— Ну вот, четырнадцать! Соплячка какая-то, болтушка, а ты её слушала! Дети обожают страшные истории. Жёлтые шторы, кровавая рука, мизинчик в пирожке — вечные сюжеты!

Настя обиженно отвернулась к окну:

— Ты, Коля, нарочно делаешь вид, что тебе сто лет, что ты древний дед Пихто, а я несмышлёныш. Но ты сам не раз убеждался: я вполне вменяемая и очень практичная особа. Меня кровавой рукой не проведёшь! Я уверена, тут что-то серьёзное. Девчонка говорила до того сбивчиво и непонятно, что я ей сразу поверила.

— Поверила, что некий подпольный нетский гений по-русски не разумеет, и оттого ему грозит смертельная опасность?

— Да!

Глава 2. Дом в Архиерейском переулке

Особняк покойного литератора Тверитина сиял огнями. Нельзя сказать, что он был освещён щедро, но всё-таки производил более жилое впечатление, чем при прежнем владельце. Каждый день Самоваров с Настей, возвращаясь домой из музея, проходили мимо этого солидного здания с вековой надписью «Вход со двора». Сегодня они удивились — Архиерейский, бывший Пролетарский переулок выглядел непривычно нарядным. А дело было всего лишь в трёх лишних освещённых окошках! От них огромный сугроб возле тверитинского дома сделался полосатым, румяным и весёлым. Обходя его, Самоваров предложил:

— Давай-ка, Настя, зайдём на огонёк и заявим свои права на самовар. Хоть чайник пускай вернут! Пора мне встретиться с загадочным Смирновым лицом к лицу. Откуда он только взялся!

— Я не хочу к Смирнову, я есть хочу, — заныла Настя. — Домой и только домой! Я уверена, что Смирнов этот страшно жадный, и голыми руками его не возьмёшь. Давай лучше отужинаем и дождёмся полуночи. Тогда натянем на глаза трикотажные шапочки и вернёмся.

Зачем?

— Ночью тут ни души. Мы взломаем замок на парадном — гляди, какой хлипкий! Влезем внутрь, возьмём самоварчик и на видном месте оставим записку: «Нехорошо зариться на чужую частную собственность! Кровавая Рука».

— Ты права, — неожиданно согласился Самоваров. — Не в том, конечно, что надо замок взламывать. Но соваться и что-то требовать голословно не стоит. Повременим пока.

— Я-то думала, тебе идея с кровавой рукой понравилась! Это было бы так интересно! А можно просто сделать слепки ключей и залезть в дом втихушку. Заберём самоварчик — ведь он твой. Никто и не заметит ничего: ты сам говорил, у Тверитина всё как попало валяется.

Действительно, покойный Тверитин, в отличие от серьёзного коллекционера Самоварова, не слишком заботился о виде и сохранности своего разношерстного собрания. Ценные вещи и явный утиль громоздились у него в полном беспорядке.

Литератор обожал фотографироваться на фоне своих сокровищ. Даже на снимках было видно, что диковины коллекции Матвея Тверитина шершавы от пыли, а кое-где густо затканы мелкими сетками домовых паучков. На самых верхних полках тенета сплетались в сплошной полог и так провисали под слоем пыли, что напоминали, по меткому замечанию самого поэта, оренбургский пуховый платок.

Матвей Степанович был потомком нетского купца, который торговал москательным товаром и слыл за Уралом королём синьки. Странно, но советский литератор смог заделаться единоличным владельцем фамильного особняка о двух этажах. Дело немыслимое, если вспомнить все бури прошлого грозного века! Тем не менее Матвей Степанович один-одинёшенек занимал просторный дом в Архиерейском переулке.

Самоварову от друга поэта, скульптора-анималиста Щепина, удалось узнать, что семейство Тверитиных всё-таки уплотняли в 1919 году. Король синьки к тому времени скончался, а его домочадцев, сплошь женского пола, оттеснили в две комнатки-светлички в мезонине. Там прежде жили младшие девочки Тверитины. Три сестры-гимназистки были прелестны, если судить по фотографиям, которые сохранились у Матвея Степановича. А может, особой прелести в сестричках и не было — старинные фотографы умудрялись добиваться точёности и бархатистости даже самых неказистых физиономий.

Имелся и наследник дела Тверитиных — единственный брат девочек из мезонина. Звали его Степаном. Юноша в 1917 году выехал учиться в один из университетских городов и безвестно исчез. Сёстры оплакали его. С матерью-старухой и двумя дряхлыми бывшими няньками они кротко ютились в своих тесных светёлках. Их фамильный дом в это время уже сопел чужими примусами, скрипел чужими фанерными перегородками, орал чужими скандалами и пах чужой жизнью.

Так продолжалось до 1928 года, когда неожиданно в родной город, почему-то из Риги, прибыл пропавший Степан Тверитин. Из хрупкого мальчика он преобразился в цветущего мужчину и дипломированного инженера водоснабжения. Возвращение было триумфальным. Статного, кудрявого и, кажется, даже члена партии, Степана назначили на хороший пост в коммунхозе. Он сразу же женился на крупной деятельнице местного исполкома. Деятельница была немолода, с колоссальным стажем нелегальной и подпольной работы и очень страстна. Вскоре появился на свет будущий автор «Горьких злаков».

Молодые поселились в родительском гнезде инженера. Матери-старушки и нянек уже не было в живых. Сёстры Степана потихоньку отцветали в своих светёлках и все три служили машинистками в советских учреждениях. К их двум комнаткам партийная деятельница выхлопотала присоединение двух соседних. Отныне весь мезонин стал тверитинским.

Маленькому Матвею мезонин казался если не вселенной, то неким подобием земного шара. Само солнце вращалось вокруг этого дома! В крайней светёлке по утрам сквозь шторы серел рассвет, две средних комнатки некоторое время спустя заливались полуденным ярким светом, а в последней долго рдел, пылал и гас закат. Уходя, он прощально вспыхивал на тусклой глади фамильного тверитинского зеркала. Резной буфет, тоже фамильный, в эти минуты озарялся вечерним пурпуром. Этот буфет был настолько огромен и величав в час заката, что всегда вставал перед мысленным взором Матвея при звуках популярной тогда песни: «Утро красит нежным светом стены древнего Кремля». Будущий поэт топал и топал пухлыми ножками по кругу вслед за солнечным лучом, а тот каждый день рождался и умирал в зачарованном мезонине.

Счастливый ребёнок знать не знал, что живёт в странные и страшные времена. Репрессии не коснулись этого довольно подозрительного семейства — может быть, потому, что партийная мать маленького Матвея протянула недолго. Сказались годы царской каторги, застарелый туберкулёз, угар и энтузиазм революционной эпохи. В течение долгих лет эта неукротимая женщина спала не более трёх часов в сутки! Довершили дело последствия давних абортов, сделанных наспех на конспиративных квартирах, и поздние, крайне тяжелые роды.

Товарищ Тверитина тихо угасла в Крыму, в каком-то ведомственном санатории, в возрасте пятидесяти лет, вдыхая бесполезными, спёкшимися в комья лёгкими мучительный аромат магнолий. Её годовалый сын остался на руках трёх тёток — бывших гимназисток, а ныне начинающих горбиться и желтеть госслужащих.

Степан Тверитин, красавец-инженер, вторично не женился. Схоронив супругу, он в своём фамильном доме никогда больше не жил. Много лет разъезжал он по самым громким стройкам страны, и всюду его очень ценили. Счастлив он, кажется, не был. Уже после войны он утонул в котловане строящегося Новотерпуговского глинозёмного комбината. Пытаясь привлечь внимание певицы Ружены Сикоры, которая приехала в глубинку с шефским концертом, он разделся и прыгнул в воду. Стоял ноябрь. Степан Тверитин плыл, шурша шугой, своим особенным брассом. Но вдруг, в очередной раз по-дельфиньи вынырнув из чёрной нечистой воды, он как-то странно выкатил глаза и камнем пошёл ко дну.

Матвей Тверитин очень рано начал писать. Лилась из-под его пера не тихая лирика, чего можно было ожидать от воспитанника субтильных, почти чеховских трёх тёток, а боевые и забористые комсомольские стихи. Их наперебой печатали местные газеты.

Унаследовал Матвей от отца не только тверитинскую деловую хватку и эффектную кудрявость, но и странные вкусы относительно женщин. Он тоже женился рано, и тоже на крупной обкомовской деятельнице, к тому времени немолодой. Эта свадьба совпала с публикацией в московском известном журнале первого романа Матвея «Горькие злаки».

Роман читался наперебой. В библиотеках на него записывались за полгода. Герои «Злаков», труженики прокатного цеха, имели крайне причудливые и запутанные для тех строгих лет половые связи. Двусмысленность ситуаций смягчала финальная сцена массовой свадьбы. Набросанная сочной и широкой кистью, эта сцена дышала оптимизмом: большинство персонажей романа, напряжённо искавших трудное счастье, наконец угомонялись в законном браке.

Молодая чета Тверитиных поселилась в тверитинском особняке. Для этого обком обеспечил новыми квартирами несколько многолюдных, отчаянно пьющих семейств, которые гнездились в фамильном жилище ещё со времен уплотнения. Фанерные перегородки были сметены, чужие примусы изжиты. Три чеховских сестры оставались в своих светёлках. Они застали и зарю семейного счастья племянника, и его недолговечную славу. Неустанно, в шесть рук они перепечатывали произведения своего любимца, восхищались, гордились. Но вскоре после свадьбы Матвея Степановича они начали понемногу прихварывать и мереть одна за другой.

К тому времени тверитинский особняк почти вернул себе семейный статус. Один лишь небольшой бальный зальчик в первом этаже оставался за городским обществом «Знание». Зальчик числился малым лекторием общества. Наверное, высокопоставленной жене писателя ничего не стоило и оттуда вытурить занудных лекторов, но она их не тронула. Нехорошо, когда ответработник помещается по-барски, в личном особняке, в самом центре города. Потому-то жена Матвея Степановича и говорила всегда со скромной улыбкой: «Мы живём в доме, где находится малый лекторий общества «Знание».

После счастливой женитьбы Матвей Тверитин быстро соскучился писать романы и вообще литературу подзабросил. Теперь он долго спал поутру, затем пил редкостный в те времена растворимый ленинградский кофе и шёл в свой кабинет. Кабинет этот был высок и светел. Своей обширностью он соответствовал малому лекторию общества «Знание», расположенному этажом ниже.

На рабочем столе писателя всегда скучно белела стопа писчей бумаги, приготовленная заботливыми руками жены. Тут же стояла одна из трёх пишущих машинок — тёткино наследство. Матвей Степанович машинки никогда не трогал. А вот бумагу по утрам он брал и чертил на ней карандашом «Кох-и-Нор» сначала женские головки, потом ножки, потом нагие фигурки во всё более раздражающих позах. Наконец он комкал нарисованное, метал в нарядную плетёную корзину для бумаг и шёл подкрепиться.

Свои утра Матвей Степанович проводил в атласной пижаме с тончайшими радужными полосками. К пижаме прилагалась феска. Феска имела тяжёлую кисть, которая щекотала ухо и клонила голову набок.

К полудню писатель переодевался в хорошо, на заказ сшитый костюм и отправлялся общаться с друзьями. Он посещал бильярдную, частные дома и театральные капустники. Хотя Матвей Степанович давно ничего не писал, он постоянно был на виду, так как прекрасно играл в шашки, бильярд и нарды — а ещё на гитаре и на пианино. Он пел слабым, хватавшим за душу голосом и быстро сочинял юбилейные куплеты. А ещё он был крепок, широк в плечах. Золотые кудри дыбом стояли над его открытым чистым лбом. В тогдашних кругах нетской творческой интеллигенции все знали, что жене он «изменяет по-чёрному».

У Самоварова никогда не хватало фантазии представить себе измену по-чёрному. Однако уцелевшие очевидцы этих измен говорили, что некрасивая и немолодая супруга свято верила: красота, кудрявость и знаменитость Матвея Степановича дают ему право на любые шалости.

Когда эта мудрая женщина персональной пенсионеркой союзного значения скончалась в первые дни перестройки, Матвей Степанович сам уже не был молод. Но именно тогда пришло к нему второе дыхание. Он принялся ежедневно ругать в местной прессе тоталитарный строй, душивший его творчество и заставлявший работать в стол. Поскольку в столе у Матвея Степановича отродясь ничего не лежало, кроме печенья, он стал говорить, что опасался обыска со стороны КГБ и сжёг всё написанное за долгие годы. В тот же период он сочинил несколько текстов для душевных шансонов, один из которых, «Простите меня, дорогие путаны», до сих пор любят прослушивать в пути таксисты.

Много сил Матвей Степанович положил на восстановление прав сословий, пострадавших при тоталитаризме. Он стал добиваться возвращения им экспроприированного имущества и был так убедителен и напорист, что ненавистная вывеска «Малый лекторий» наконец исчезла с фамильного дома Тверитиных.

Матвей Степанович долго ломал голову, как бы ему использовать освободившееся помещение. Ничего лучшего он не придумал, как сослать туда драную тахту, шифоньер хрущёвских времен и пару поломанных телевизоров.

Именно в таком виде застал Самоваров бальный зал, когда две недели назад пришёл к Тверитину менять чайник на самоварчик. Владелец фамильного особняка был уже по-настоящему стар, сед и красноглаз, хотя и очень бодр. Он по-прежнему любил поговорить о пострадавших сословиях. Самоварову он первым делом заявил, что происходит из истинных, ядрёных, первой гильдии купцов и почётных граждан. А вот скульптор-анималист Щепин-Ростовский никакой не князь и даже не дворянин, а всего лишь заурядный, плохонький Щепин.

— Такой же он липовый аристократ, как, например, вы, — бестактно шепнул Матвей Степанович Самоварову и повращал красными глазами в сторону анималиста.

— Учти, Матюшка, я не глухой, — отозвался тот невнятно, поскольку жевал любимую чайную колбасу, не вынимая изо рта янтарного мундштука. — Не тебе, потомственный торговец ваксой, рассуждать о русской аристократии. Я Рюрикович! Справься по Бархатной книге, кто такие князья Щепины-Ростовские.

— Паспорт покажи, Бендер-Задунайский! — ёрничал Тверитин. — Что там у тебя про князьёв написано?

— Нашим несчастным отцам после октябрьского переворота, чтобы выжить, приходилось коверкать древнее родовое имя — ударения менять, брать фамилии жён…

— Врёшь! Ты Гарька Щепин со Второй Кирпичной! Всё ваше благородное семейство я знаю, как облупленное. Твой папка, дядя Геня, в слесарке при Жакте работал. И обе бабки твои были неграмотные, семечками торговали.

— Да они по три языка знали каждая! — не сдавался анималист. — Только это приходилось скрывать. А дальний мой пращур был постельничим у Иоанна Васильевича Грозного!

Матвей Степанович оглушительно захохотал:

— Как же! Горшки из-под него выносил! Ладно уж, признайся честно, что Ростовского себе для звучности присобачил. Ты ведь человек искусства, тебе имя нужно. Вот это я пойму, это святое дело.

Друзья при каждой встрече подобным препирались, а то и дрались, но жить друг без друга не могли. Самоваров решил, что хотя бы в память покойного товарища Щепин-Ростовский обязан подтвердить, что был свидетелем обмена чайника на самоварчик.

Самоваров застал скульптора в его мастерской уже после полудня. Момент был не лучший: Щепин тосковал. В его обиталище стоял такой дух, будто накануне там сорок кошек пили, курили «Астру» и ели что-то позавчерашнее.

На самом деле пил и курил Щепин, а кошки, любимые его звери, каждый день захаживали в гости, метили углы, кое-что доедали и потом грелись у батареи, уставив на анималиста свои хамские неподвижные морды. Они возлежали на самодельном топчане и в большом старом кресле, где часто и яростно почёсывались.

Выслушав Самоварова, Щепин совсем загрустил:

— Да, Матвей, Матвей! Любил я его. Он был поганец, сволочь и орал вечно на всех углах, что я не князь. Мою гражданскую жену в сорок девятом увёл, то есть совратил (она после этого к Погожеву ушла). Но сколько годов мы с ним вместе! Любил я его.

Гладкая, круглая, как бледная дыня, плешь анималиста ещё хранила след былой дружбы — недавно слинявшую длинную розовую царапину от удара бутылкой. Резкие черты Щепина выражали скорбь. Лицом он походил на Вольтера.

— Игорь Евгеньевич, — осторожно начал Самоваров, — не согласились бы вы сходить вместе со мной к некоему Смирнову? Надо удостоверить, что в тот злополучный вечер покойный Матвей Степанович действительно…

— Как же, как же! Разумеется! — вскинулся Щепин. — Хорошо мы с вами тогда посидели. Вы в ярких красках рассказывали, как служили в Торгсине!

Самоваров уныло вздохнул: с таким свидетелем ему предстояла большая возня. Надо подождать! В протрезвевшем виде Игорь Евгеньевич обычно всё помнил ясно, рассуждал логично и вообще оказывался славным стариканом. Правда, скульптор он был никудышный. Изваянные им кони, гуси, лебеди и прочие звери густо стояли на полках в его мастерской. Все они как один замерли по стойке «смирно». Другие позы никак не давались Щепину.

Надо было уходить от темы Торгсина и возвращаться к самоварчику.

— А не встречались ли вы когда-нибудь со Смирновым? — наугад спросил Самоваров, думая о наболевшем.

— С каким Смирновым? К которому дом Матюшкин отошёл? — оживился Щепин, жотя начал было придрёмывать, особенно левым глазом. — Встречался. Знаю такого. Последний раз на похоронах виделись — он громаднейший венок Матюшке приволок. А в Доме литераторов детки его над гробом пели. Ангельские голоса!

— И как вам этот Смирнов? Приличный человек?

— Вполне, вполне! Просто чудесный. В моей мастерской был. Купил, кстати, статуэтку суки со щенками для своего будущего вокального центра. Есть, есть у него вкус! Ведь сука эта — лучшее, что я создал за последние два года. Тонированный гипс, размер сорок на двадцать на пятнадцать… Представьте, он мне за неё двадцать долларов дал! А у меня уже лет пять никто ничего не брал, даже на выставки не пускают. Ничего удивительного: искусство сейчас в упадке. Кризис! В выставкоме заправляют наглые сопляки. Председатель их теперешний ходит павой, а чем берёт? Баб голых через фильмоскоп из мужских журналов переводит, гуашкой раскрашивает, пастелькой подмусоливает. За это срок надо давать: плагиат плюс порнография. А заместитель его и вовсе, не глядя, по холсту краской мажет. Знаете, чем? Таким вот совком!

Игорь Евгеньевич достал из-под стола и показал Самоварову старенький мусорный совок с прилипшими к нему окурками.

— И скульптура у них точно такая же, — хмыкнул анималист и забросил совок на место. — Главный гений у них тот негодяй, что из водопроводных труб шиши вертит. Как его фамилия-то? Не то Каменев, не то Зиновьев.

— Зинюков, — подсказал Самоваров.

— Вот-вот! Он самый! А другой городит кучи из мятых газет — концептуальная скульптура называется. Знаете, где он газеты эти берёт? В общественных сортирах!.. Хотя, впрочем, теперь больше не подтираются в сортирах газетами. Измельчал народ… Ну, да всё равно! Главное, что в выставкоме сидят пигмеи от искусства и нагло заявляют, что моя сука находится за пределами эстетического. Видали умников? Да, согласен: я немного наврал в пропорциях. Пусть! Но кто из них вообще способен вылепить суку? Или корову? Или гиену? Никто кроме меня! Завидуют, засранцы! П…! М…! Б…! Х…!

Скульптор вдруг разразился ненормативной бранью, странной в устах Рюриковича. Его выразительное вольтеровское лицо вспыхнуло, бледная плешь побагровела и ослепительно сверкнула.

— Этот Смирнов… — без всякой надежды снова начал Самоваров.

Щепин подскочил на стуле. Его левый глаз, склонный к самостоятельному засыпанию, широко открылся.

— Чудесный человек Смирнов! — вскричал скульптор. — С безупречным вкусом! Он ведь всюду гастролирует, из-за границы не вылезает. Он знает, что почём! Суку мою увидел и сразу стал умолять: «Продайте, Игорь Евгеньевич!» Пять долларов предложил! Я ни в какую. Он десять — я не отдаю. Жалко: они ведь все дети мои. Мне больно с ними расставаться!

Он дрожащей рукой указал в сторону коней и гусей, суровыми шеренгами застывших на полках.

— И вот Смирнов достаёт наконец двести долларов…

— Двадцать? — поправил Самоваров.

Игорь Евгеньевич гневно повторил:

— Двести! Двес-ти! Смирнов говорит мне: «Вы, князь, один теперь храните крепкие традиции реалистической скульптуры. Вы не допускаете профанации искусства. Ваши работы можно смело поставить рядом со стихами Матвея Тверитина». Тут он, конечно, загнул. Может, потому, что Матюшка рядом стоял. Или просто вкус ему изменил? Стихи-то Матюшкины, между нами, дрянь полная.

Неужели? — удивился Самоваров такому дружескому отзыву.

— Мелкотемье! И рифмы паршивые. «Горькие злаки» были ещё ничего, особенно то место, где Пафнутий Ефросинью… гм… В общем, попадались там сильные сцены. А стихи — дрянь. Для детишек сойдёт, дети (Матюшка последнее время всё считалочки да загадки стряпал). Но считалочки не искусство. Поглядите лучше на мою росомаху! Вон она, на верхней полке, рядом с бегемотом. Какая силища, какое напряжение формы! У-у-у!

Щепин-Ростовский вяло, на ходу засыпая, потянулся за росомахой, но Самоваров схватил его за полы пиджака, осторожно вернул на стул и в очередной раз сказал прямо в ухо:

— Вспомните: покойный Матвей Степанович незадолго до своей смерти…

— Как? И тоже вы так считаете? — вдруг прошептал анималист. — А почему бы и нет? Козе понятно. Только т-с-с! Никому! Между нами: я тоже знаю, что Матюшка не своей смертью помер!

Самоваров онемел. Резкие переходы князя от нетрезвой сонливости к нетрезвым вскрикам и без того ставили его в тупик и запутывали.

Щепин-Ростовский мутно глянул на него и растянул рот улыбкой Вольтера:

— Не прикидывайтесь! Сами же только что говорили: с чего бы это Матюшке умирать? Он здоров был, как бык.

— Почему как бык? — начал отпираться Самоваров, ничего подобного не говоривший. — Матвей Степанович был в общем-то немолод. Сердечный приступ…

— Не могло у него быть никакого приступа. Я-то знаю, какой он был здоровущий, хоть и немолодой, — заявил Щепин и подмигнул Самоварову щекой и вновь осоловевшим левым глазом. — С чего болеть-то Матюшке? Он ведь в жизни ни черта не делал. Палец о палец не ударил! Разве что по бабам прыгал, так от этого, коли ничего не подцепишь, один румянец во всю щёку. Не спорю, бывает, конечно, что мрут старички от молодых баб с натуги. Только Матюшка соображал, что к чему, и вовремя это дело бросил.

— Какое дело?

— Я имею в виду баб. Берёг, берёг он себя! Пил помаленьку, не то что я, к примеру. А уж если чихнёт или сморкнётся, тут же галопом скачет в поликлинику работников искусств. Берёг себя! В последнее время даже витамины какие-то ему кололи. Тонизирующие. Он говорил, что от этих витаминов бодрость одолевает — хоть пляши. И ведь плясал! Дома, конечно, плясал, сам с собою, для здоровья. Под магнитофон, под группу «Блестящие». Только не витаминчики ли его до кондрашки уплясали?

— Витамины — вещь полезная, — заметил Самоваров.

Князь саркастически ухмыльнулся:

— Химия, стало быть, отрава. Я вот ни таблеток, ни пилюль, никакой такой хрени не признаю. И на уколы не соглашусь ни за какие коврижки! Муть всё это. Зато беленькой хлебнёшь — и здоров, и весел!

— Может быть, — печально согласился Самоваров.

Стало понятно, что сегодня до воспоминаний о самоварчике дело не дойдёт. Задор совсем угас в глазах Щепина-Ростовского. Он даже не стал возражать, когда Самоваров направился к выходу. Но вдруг последняя искра возбуждения пробежала в сонном мозгу анималиста, заставила приподняться и скрипнуть стулом.

— А помните ли вы, — услышал Самоваров, когда уже добрался до двери, — помните, какой у Матвея в фамильном его москательном гнезде бардак был? Пылища повсюду, паутина, всякая дрянь на полу валяется. А что мы увидели, когда дверь высадили и в кабинет его вошли?

— Что увидели? — недоуменно повторил Самоваров.

— А вот что: лежит у дивана Матюшка холодный уже, а пол чисто вымыт. На столе прибрано, цацки в шкафу все тряпочкой перетёрты. И тряпочка выстирана, на батарее сохнет! С каких бы щей Матюшка…

Последние фразы скульптор пробормотал совсем невнятно. Вдруг он замолк. Послышалось ровное, с посвистом дыхание, которое говорило о наступлении беспробудного сна.

Самоваров в последний раз оглядел мастерскую, ряды скверно изваянных зверей и склонившуюся набок неподвижную фигуру анималиста. Один из котов, гостивших сегодня у Щепина, бесцеремонно вспрыгнул на стол и стал шкодливой лапой катать по нему янтарный княжеский мундштук.

Самоваров вышел на улицу. Сколько времени потерял зря! С таким ненадёжным свидетелем никому ничего не докажешь. Забыть о самоварчике, и баста? Как Настя советует?

Самоваров решил утешить себя диетическим обедом. Он направился домой. «Не только рояли и кантаты мне на голову, но и рождественские морозы, — вздыхал он, энергично шевеля ноздрями, которые слипались от стужи. — Не мой день!»

Он окончательно в этом убедился, когда в подъезде нос к носу столкнулся с соседкой Верой Герасимовной.

Глава 3. Желтые шторы

— Коля, ты не из Кривого гастронома? Замечательно! Представь, какой ужас: мне только что там всучили вчерашнюю сметану, — сходу сообщила Вера Герасимовна, — Бегу менять, но боюсь, не успею на Аликов укол. Ты не за продуктами собираешься? Тогда, может, в Кривой сходишь и заодно поменяешь мою сметану? И задашь им жару, как ты умеешь?

Самоваров никогда в гастрономах не скандалил и жару задавать не умел, но с Верой Герасимовной спорить не решался. Вера Герасимовна, соседка и подруга покойной матери Самоварова, десять лет назад уже работала в Нетском музее гардеробщицей. А «бедный Коля» (так обычно называла его Вера Герасимовна) в те времена пропадал самым жалким образом. Недолго прослужив в уголовном розыске, он попал в бешеную и нелепую перестрелку. Провалявшись в госпитале почти год, он всё-таки выкарабкался, но для уголовного розыска уже не годился. Он считал, что вообще ни для чего больше не годится со своими шрамами, рубцами и половиной левой ноги, недостающую часть которой заменял теперь дорогой английский протез. Этот протез ему как пострадавшему на боевом посту выхлопотали друзья из райотдела милиции. Несмотря на такую заботу, Самоваров чувствовал, что он выброшен из жизни и никому не нужен.

Однако энергичная Вера Герасимовна вынашивала на его счёт свои планы. Ей удалось притащить его в музей и представить администрации как несравненного мастера по ремонту исторической мебели. Это было нахальное враньё: никаким несравненным Самоваров не был, исторической мебели сроду в глаза не видал. Правда, мастерить он любил, но и только. Он собрался было опровергнуть дифирамбы Веры Герасимовны, так как не выносил обмана, но передумал. Слишком уж понравилась ему музейная тишина, музейные запахи, музейный покой. Всё это ничем не напоминало его прежнюю неудавшуюся жизнь. Поэтому он только стоял рядом с Верой Герасимовной и скромно кивал.

Так Самоваров оказался в музее. Со временем он действительно стал хорошим реставратором. Вера Герасимовна по-прежнему служила в гардеробе и своим выдвиженцем очень гордилась. Она обожала устраивать чужие дела, а уж в отношении «бедного Коли» чувствовала себя настоящим Пигмалионом. Чтобы довести своё творение до совершенства, ей оставалось лишь одно — наладить ему счастливую личную жизнь.

Пока Самоваров не встретился с Настей, Вера Герасимовна множество раз пыталась его женить. Она даже теперь своих попыток не оставляла, так как не верила в прочность Настиных чувств и находила её слишком молодой, воздушной и непрактичной. А счастье Самоварова, по её мнению, могла составить лишь девушка душевная, хозяйственная. Пусть внешне очень неброская, если не сказать больше. Пусть тридцати восьми лет от роду… Короче, единственная дочь одной её старинной приятельницы! Всякий раз, встречая Самоварова наедине, Вера Герасимовна подбивала его отделаться от красавицы Насти и подсунуть свою протеже.

Только в последнее время её хватка немного ослабла. Теперь у Веры Герасимовны не доходили до чужих любовных дел: она сама стала невестой.

Со своим избранником Вера Герасимовна познакомилась, как ни странно, на кладбище, где она посещала могилу мужа. Часто она видела, как на соседней аллее недавно скончавшуюся артистку Нетской оперетты Раису Едомскую оплакивал супруг.

Горевал этот супруг беспредельно. Вера Герасимовна исподтишка его разглядывала: Едомская и Альберт Михайлович Ледяев были в городе заметной парой. Все знали, что Алик Ледяев ещё студентом без памяти полюбил зрелую и именитую звезду сцены. Шли годы. Звезда блистала, теряла голос, полнела, получала звания, меняла мужей, переходила на роли старух, худела, снова меняла мужей. Алик неизменно был рядом. Он нарочно устроился в театр концертмейстером и потому мог практически ежедневно смотреть на Раису обожающими круглыми глазами, почти не моргая. За него она однажды тоже вышла замуж. Почему бы нет — в конце концов, он был так предан, влюблён, молод, красив! Вот только глаза немного кругловаты…

Брак этот оказался долгим и очень счастливым. В нём безраздельно царила Едомская. Она преспокойно капризничала, скандалила, изменяла мужу. Особенно она любила давать Альберту Михайловичу пощёчины. Часто она делала это прилюдно — в гостях, в гомеопатической поликлинике, в трамвае. Счастливый Алик (так все звали его до самой пенсии) переносил это стоически. Ему всё казалось, что он тот же шестнадцатилетний мальчик, который немеет рядом со знаменитостью и боится лишь одного — как бы не сглотнуть в её присутствии слюну чересчур громко и заметно. Из-за этого он, скорее всего, и оставался до старости невероятно моложавым. Он не имел ни единой морщинки, чем изводил завистливую Раису.

Когда супруга в возрасте восьмидесяти шести лет скончалась, Альберт Михайлович не хотел больше жить. Он сутками кричал в голос, не принимал ни еды, ни питья. Его пришлось госпитализировать. Из больницы он вышел слабым, бледным, похожим на подростка, переболевшего корью. Он больше не кричал, но много плакал и всё светлое время суток проводил на могиле Раисы.

Там и обнаружила его Вера Герасимовна. Была холодная осень. Альберт Михайлович стоял на кладбищенском сквозняке в какой-то хлипкой сиреневой ветровочке, весь мокрый от слёз и небесной мороси. Пройти мимо отзывчивая Вера Герасимовна не могла. Она деликатно приблизилась к скорбящему, достала из сумки термос и предложила чаю с коньяком. Тут произошло чудо: Альберт Михайлович отпил из термоса и перестал плакать. Он послушно пошёл за Верой Герасимовной и в один присест рассказал ей всю свою жизнь.

Вера Герасимовна сама очень любила поговорить, но впервые нашла в себе силы сдержаться. Ни разу она не перебила Альберта Михайловича. Она только качала головой и вместе с ним восхищалась незабвенной, прекрасной и грозной Раисой.

Уже дома у Веры Герасимовны, где чаепитие продолжилось не из термосного колпачка, а из семейных чашек, Альберт Михайлович начал вдруг улыбаться. Он стал вспоминать театральные анекдоты и даже петь. Его никогда раньше никто не баловал, не жалел, не хвалил. Встретив Веру Герасимовну, он преобразился.

Отныне Альберт Михайлович упивался новыми радостями. Он быстро сам научился капризничать, без конца притворно прибаливал и просил Веру Герасимовну готовить домашние целебные отвары из каких-то редких корневищ и шишкоягод. Она хлопотала старательно и с радостью — шишкоягоды распаривала и перетирала, корневища настаивала на спирту. Она закармливала Альберта Михайловича вкусностями, пришивала к его одежде оторвавшиеся пуговицы и помпоны. В ответ Альберт Михайлович поминутно благодарил Веру Герасимовну и целовал ей руки.

Вере Герасимовне тоже казалось, что она видит волшебный сон. Её покойный муж, который до пенсии служил личным водителем зампредседателя горисполкома, был надменен и грубоват. Иногда он даже мог в глаз дать. Альберт Михайлович в ответ жаловался, что Раиса Едомская колотила его чуть ли не ежедневно. Новая любовь для обоих стала сказочным приключением. Никто их теперь не лупил. Они чудно проводили вечера: Ледяев играл на фортепьяно, Вера Герасимовна читала вслух стихи Ирины Снегиной и Вероники Тушновой. Они оба не захотели унылого старческого бракосочетания в обшарпанном загсе. Для начала они объявили себя помолвленными. Свадьбу они запланировали самую настоящую — с музыкой, букетами и шампанским. Вера Герасимовна для такого случая купила себе белый костюм-тройку, а Альберт Михайлович грозился достать в театре списанный фрак.

Немудрено, что Вера Герасимовна теперь меньше заботилась о счастье Самоварова. Она могла говорить только о своём, насущном:

— Сходи, Коля, в гастроном! Там, кстати, сегодня привезли не слишком червивые яблоки, кокандские. Заодно и сметану мою поменяешь. Опишешь продавщице мою внешность, скажешь, что я была у них сорок минут назад и купила страшную кислятину… Нет, скажи, что кислятину купил ты и возмущён. В общем, сообразишь!

— Сомневаюсь, — вздохнул Самоваров и спрятал руки за спину, чтобы Вера Герасимовна не смогла вложить в них упаковку со сметаной.

— Это так несложно! Я бы сама сбегала, но вот-вот должны прийти Альберту укол делать. У него ослаблен иммунитет, необходимы двадцать инъекций витаминов.

— Он что, маленький сам брюки не спустит? Идите спокойно в магазин.

— Алик лежит под парафином и сам не сможет дверь открыть. Коля, ну тогда хотя бы посиди полчасика с Альбертом! Через десять минут снимешь с него парафин и дашь отвар шиповника. Только и всего! Это просто, Коля! — наседала Вера Герасимовна.

— Я спешу. Я дома кое-что забыл. Вот возьму сейчас и бегом на работу, — соврал Самоваров, краснея.

Возиться с парафином вместо того, чтобы диетически обедать, он не хотел. Но и напрямую отказывать Вере Герасимовне, которая считала его мальчишкой, он не научился.

Огорчённая Вера Герасимовна сделала несколько шагов вниз по лестнице и вдруг обернулась.

— Коля, ты мне не нравишься, — сказала она строго.

— Почему? — удивился Самоваров.

— Ты слишком бледный последнее время. У тебя явный недостаток молибдена в организме. Надо пить глюколюкам! А лучше всего витаминчики поколоть.

— И тогда я спляшу под группу «Блестящие»?

— Неуклюжий у тебя юмор, Коля, и странный. Ты всё шутишь, а недостаток молибдена — вещь серьёзная. Наживёшь неприятности!

Самоваров не стал спорить. Неприятностей у него и без молибдена хоть отбавляй.

На следующее утро несчастья начались и в музее. Директору Ольге Иннокентьевне Тобольцевой оставалось только воздевать свои белые крупитчатые руки и стонать:

— Беда не приходит одна!

Первой бедой она, как и все музейные, привыкшие к тишине, считала неумолчные звуки репетиций Рождественского концерта.

Прошедшей ночью подоспела вторая напасть: в служебном коридоре лопнула труба с горячей водой. Прибыла бригада сантехников. Бригада очень напоминала передовой отряд племени вандалов своими причудливыми измызганными одеждами, громким топотом и односложной речью, в которой Ольга понимала далеко не все слова.

Третья беда напрямую касалась Самоварова. Музей принял накануне экскурсию учащихся колледжа (при старом режиме такие детки назывались пэтэушниками). Один из экскурсантов в парадном аванзале, примыкавшем к Мраморной гостиной, повредил деревянный экран. Экран был украшен тонкой резьбой работы Самоварова и прикрывал батарею отопления. Очевидно, злобный подросток отстал от экскурсии и могучими невежественными лапами отодрал угол резной решётки, оголив вульгарное плечо батареи. И это накануне Рождественского концерта в присутствии губернатора! В синих глазах директрисы Ольги Иннокентьевны застыл немигающий ужас.

— Ничего страшного, — успокоил её Самоваров, осмотрев ломаный экран. — Можно прямо тут на месте и подклеить. Думаю, скоро управлюсь.

Ольга Иннокентьевна сразу расцвела и засияла. Она вновь стала похожа не на перепуганную тётку, у которой вытащили в трамвае кошелёк, а на счастливую купчиху с картины Кустодиева.

— Коля! Ты нас спасаешь! — воскликнул Ольга. — Смело начинай работу: сводный хор уже разошёлся, в аванзале не будет шума.

— Позволь, а это кто?

Самоваров прислушался к мощным детским голосам за стеной.

— Это камерный хор «Чистые ключи». Их мало — всего человек двенадцать, — пояснила Ольга.

— «Ключи» под руководством Смирнова?

— Они самые. Зачем они тебе?

Самоваров заглянул в соседнюю Мраморную гостиную. Там, выстроившись в ряд, желторотые лауреаты многочисленных конкурсов старательно выводили что-то очень сложное.

Правда, желторотыми они показались Самоварову только на первый взгляд. Если не считать двоих хилых мальчишек, ансамбль сплошь состоял из рослых и грудастых девиц, одетых в коротенькие юбочки и строгие блузки с галстучками. На головах девиц топорщились хвостики и косички всевозможных фасонов. Эти атрибуты детства ещё больше подчёркивали крепость форм хористок. Самоваров сначала удивился, а потом вспомнил силуэт Лучано Паваротти и от души пожалел бедных детей, чьи фигуры обезобразило бельканто.

А больше всего ему не понравилось, что Смирнов снова отлынивал от репетиции. Хором управляла одна из старших девочек — широкоплечая, с парой задорных рыжих хвостиков. За роялем сидела другая крупная девочка, с косой. Она выкрикивала замечания скрипучим голосом.

Голос Самоварову показался знакомым. «Не эта ли особа говорила со мной по смирновскому телефону? И заявила, что самоварчик мне не отдаст?» — подумал он.

Через полчаса клей для попорченной решётки у Самоварова был готов. В служебном коридоре до сих пор топотали и скрежетали своими железками водопроводчики. Рваная труба отвечала на их заботу, выдыхая то зловонный пар, то мелкие брызги. Вандалы отвечали односложно, сиплым хором. Чтоб не мешать им и самому не стать обрызганным, Самоваров отправился в аванзал не по служебной, а по парадной лестнице. Перед собой он с осторожностью нёс лоток, заполненный инструментами и химикатами.

Поначалу он не обратил особого внимания на мелькнувшую мимо мужскую фигуру с папкой подмышкой. Его удивила лишь скорость, с какой неизвестный взбегал по высоким, трудным ступеням старинной лестницы.

На лестничной площадке, у большого окна, быстроногий незнакомец внезапно остановился. Самоваров, который шёл вслед за ним, от неожиданности едва не споткнулся. Склянки нестройно звякнули друг о друга в его лотке. Незнакомец на миг с сочувствием обернулся, швырнул свою папку на широкий генерал-губернаторский подоконник и достал из кармана мобильный телефон. Номер он набрал молниеносно и тут же заговорил:

— Это Андрей. Вы не передумали?

Самоваров со своим лотком медленно продолжил путь по лестнице.

— Уверяю вас, это прекрасное крепкое строение, лучшее на Архиерейской, — сообщил в телефон незнакомец. — На задах какие-то сараи и маленький садик. Это всё можно снести… Отличное место в центре, а прошу я недорого.

Самоваров в замешательстве снова звякнул лотком. Только теперь он догадался, что перед ним не кто иной, как давно им ожидаемый Смирнов. А расписывает он прелести особняка Тверитина!

Самоваров не сразу узнал таинственного наследника: по телевизору старшего друга-поэта оплакивал некто невзрачный и одутловатый. Что значит коварный экран! Наяву, во плоти, Смирнов был молод и ясен лицом. Белый пушистый свитер с оленями, вышитыми на груди, придавал ему что-то скандинавское, свежее, экологически чистое. Глаза у Смирнова оказались удивительно голубыми, надо лбом топорщился мальчишеский русый вихор. Картинка, а не наследник!

Любопытство настолько обуяло Самоварова, что он прекратил подъём по лестнице и стал придирчиво рассматривать стену. Выглядел он при этом вполне убедительно. Пытливый взгляд, видавший виды рабочий халат и лоток с инструментами рисовали образ опытного специалиста по мелкому ремонту. Смирнов не обратил на него ни малейшего внимания и продолжил устраивать свои дела.

— Побойтесь Бога! — весело воскликнул он в ответ на какое-то телефонное возражение. — Другие больше дадут. Я к вам обратился, потому что мне деньги срочно нужны. Желательно на этой неделе… Да, конечно! Хорошо, до завтра.

Он тут же набрал другой номер и завёл неинтересный разговор насчёт визового режима. Самоваров перестал исследовать стену и направился в аванзал. Занявшись пострадавшей решёткой, он раздумывал, что собрался Смирнов сделать с тверитинским особняком. В аренду сдавать?

— Кто это в Мраморной гостиной репетирует? «Чистые ключи»? — раздалось вдруг рядом с Самоваровым.

Он обернулся и увидел Альберта Михайловича Ледяева, жениха Веры Герасимовны. Альберт Михайлович выглядывал из-за бронзовой копии Венеры Каллипиги.

Самоваров удивлённо спросил:

— А вы разве, Альберт Михайлович, не под парафином?

— Парафин у меня после обеда, — пояснил Ледяев. — Мне Верусик позвонила и пожаловалась, что у них в гардеробе холодно. Попросила кофту принести — вот эту, что на мне. Я специально на себя надел, не то потерял бы обязательно. Я очень рассеян и всегда оставляю где-нибудь вещи, которые держу в руках. Многое так и пропало. Возвращаюсь, а моего зонтика, или чемодана, или очков уже нет. Стащили! Моментально! Ни разу ничего не вернули. На себе держать надёжнее!

Альберт Михайлович был одет в нежно-розовую мохеровую кофту с букетами на воротничке.

— Гардероб у нас на первом этаже, — мягко напомнил Самоваров. Он решил, что Ледяев забрёл в аванзал по рассеянности.

— Я знаю, где гардероб. Но я услышал пение… Это в самом деле «Чистые ключи»?

— Кажется, да.

— Странно, — покачал головой Альберт Михайлович. — Ужасный у них аккомпанемент — грубый, даже с фальшью! Пойду гляну, кто это там безобразничает.

Деликатно пригнувшись, Альберт Михайлович нырнул в Мраморную гостиную. Дверь за собой он не прикрыл, и Самоварову было видно, что он подсел к аккомпаниаторше и стал тихо наигрывать — очевидно, показывал, как надо. Хор смолк. Альберт Михайлович говорил что-то, играл, сладко улыбался и, забираясь к высоким регистрам, к краю клавиатуры, приваливался своим детским плечом к упругому боку аккомпаниаторши. В эту минуту можно было бы испугаться за будущее супружеское счастье Веры Герасимовны, если бы физиономия девицы не оставалась чёрствой и невозмутимой. Она что-то возражала. Альберт Михайлович начал играть и говорить громче. До Самоварова донеслись обрывки его фраз:

— Поверьте, милая, моему большому опыту… Помню, раз в Мурманске, в шестьдесят четвёртом году, на гастролях… И тогда Гмыря сказал мне: «А вы правы, юноша!»…

Пёстрой тенью мелькнул в аванзале Смирнов. Он вбежал в Мраморную гостиную и энергично захлопнул дверь.

Через минуту та же дверь тихо приоткрылась и выпустила Альберта Михайловича, более румяного, чем обычно, и со смущённой улыбкой на лице.

Эту улыбку он поспешил объяснить Самоварову:

— Ну вот, сам Смирнов явился… Не очень ловко получилось: я пытался дать несколько советов концертмейстеру (вполне тактично, поверьте!), а это оказалась его жена. Обиделась. Пришлось извиняться, хотя… хотя аккомпаниатор она из рук вон плохой! Даже жене Цезаря не позволено играть до такой степени скверно!

— Уж будто бы Смирнов — Цезарь, — усмехнулся Самоваров.

— А что вы думаете? Цезарь в своём роде. Он хороший хоровой дирижёр и композитор необыкновенно талантливый и оригинальный. Его «Листки из тетради» и «Простые песни» весьма известны, особенно за рубежом. Неужели вы никогда не слышали вот это: ла-ла-ла ла-ла? Ла-ла-ла…

Альберт Михайлович ещё немного попел своим немощным тенорком и добавил со вздохом:

— Правда, последние годы Смирнов не пишет ничего. Забегался, я думаю — гастроли, успех. По себе знаю, как это кружит голову…

«Простые песни», значит? — подумал Самоваров, когда Альберт Михайлович ушёл в гардероб. — Никогда не слышал такого названия. Стыдно, должно быть, не знать композитора Смирнова. И ещё этого — как его? — который вальс вчерашний сочинил. Обоих я не знаю. Зато знаю, что бегает Смирнов, как серна. Судя по походке, не вернёт он мне даже чайник… Господи, до чего же горластые эти детки! Недаром их так разнесло вширь от классического репертуара!»

Питомцы Смирнова с его появлением запели ещё ладнее и звонче. Голоса их стройно вознеслись в сияющую голубизну самых высоких нот. Даже у Самоварова, занятого своими мыслями, спина похолодела, и он физически ощутил запредельный полёта звука. Даже расхотелось думать о плохом. В конце концов, есть ещё и небеса!

Музыку сфер в исполнении «Чистых ключей» нарушили чьи-то частые, сбивчивые шаги. Они послышались за спиной Самоварова. Даже не оборачиваясь, он легко определил: через аванзал к Мраморной гостиной топала женщина на очень высоких каблуках. Шаги чужие, громкие, не музейные. Но мало ли кто тут сейчас ходит, играет, дирижирует!

Не переставая размешивать клей, Самоваров поднял глаза к зеркалу, которое висело рядом с ним, в простенке между окон. Он увидел, что аванзал пересекла неизвестная в дымчато-серой песцовой шубке. Она потопталась у двери Мраморной гостиной, тихонько постучала и через минуту уже обнимала белоснежный свитер Смирнова изящными руками в чёрных перчатках.

Затем незнакомка потащила дирижёра в тень бронзовой Венеры Каллипиги. Всё это она проделала уверенно, несмотря на то, что супруга Смирнова, аккомпаниаторша с чёрствым лицом, буквально в нескольких шагах отсюда била по клавишам и своим скрипучим голосом делала замечания хористам. Смирнов заметил спину Самоварова, который трудолюбиво сгорбился над резным экраном. Но, видимо, Смирнов решил, что у батареи присел водопроводчик, не имеющий никаких причин интересоваться его личной жизнью. Не снимая со своего свитера женских рук, он спросил:

— Ну, что такое, Ира? Ведь я репетирую!

Неизвестная Ира ещё крепче сжала пальцами пушистых оленей на груди музыканта и заговорила быстро и взволнованно:

— Это важно, Андрей! Я сама ничего не могу сделать, нужен твой совет. Я узнала невероятную вещь! Ты знаешь, она на всё способна!

— Она? — шёпотом переспросил Смирнов. — Ну, тогда, уверяю тебя, всё в порядке. Она просто играет на твоих нервах. Ни на что серьёзное она не пойдёт.

— Анна! — вдруг громко крикнул он в сторону Мраморной гостиной и своего хора. — Ты что, заснула? Не слышишь, как они дерут? И запоздали! Я тут рядом, так что не халтурить!

— Видишь, я работаю, — уже тихим, комнатным голосом снова обратился Смирнов к незнакомке в песцах. — Успокойся, девочка, скоро всё кончится. Подожди.

— Но ты даже не дослушал! Ждать ничего нельзя! Я узнала, что она играет в кабаке!

— В каком? — спокойно поинтересовался Смирнов.

— В «Багатели». Её там видели Верхоробины.

— Может, обознались?

— Если бы! — всхлипнула Ира. — Она с ними поздоровалась и даже нисколько не смутилась. Бровью не повела!

— Ничего катастрофического, если разобраться, не произошло. «Багатель» не кабак, а вполне пристойное кафе для продвинутых посетителей. Там барды выступают, джазмены. Почему бы и Дарье тоже не показаться? Многие впоследствии известные музыканты начинали с этого.

— С чего? С кабаков? С теперешних российских кабаков, где сидят жирные похотливые мужики с Фокинского рынка и снимают девочек?

— В «Багатели» вполне прилично.

— Но эти жирные мужики и там сидят! — негодующе прошипела Ира. — Там на сцену, кроме джазменов, выползают дрянные певички. Какой-то негодяй с корявым лицом сипит там блатные песенки!

— Надеюсь, у Дарьи не блатной репертуар?

— Слава Богу, нет. Романтические импровизации.

— Ну, вот видишь!

— Что видишь? — застонала Ира. — А жирные мужики? Я уверена, втравил её в эту пакость Вагнер. Он давно где-то подрабатывает.

— Ничего нет странного в том, что девочке тоже захотелось подработать.

— У неё всё есть. Зачем ей именно кабак? Ты так спокоен, потому что ты не мать!

Смирнов усмехнулся:

— Согласен, не мать. И вряд ли смогу стать ею в ближайшее время. Дурочка моя! Не плачь!

Он прижал незнакомку к своей белоснежной груди и поцеловал одну из чёрных перчаток. В зеркале мелькнули песцы, затем нежная пара совершенно сместилась за Венеру и исчезла из поля зрения Самоварова.

— Она меня измучила, — шептал из-за Венеры голос невидимой Иры. — Она меня не слушается, в грош не ставит! Я подозреваю, у неё интимная близость с Вагнером. Мне назло! Она меня ненавидит, а я… я её боюсь.

— Чего ты боишься? Не происходит ничего страшного, — сказал Смирнов.

— Ничего страшного? — снова застонала неизвестная в мехах.

— Конечно! Девочка ищет себя. Девочка хочет самостоятельности, хочет заработать. Девочка начинает сексуальную жизнь. Всё это рано или поздно случается со всеми.

— Рано или поздно? Но ей всего тринадцать лет!

Песцы отпрянули из-за бронзового бедра Венеры и снова возникли на зеркальной глади. Самоваров смущённо подул на свежеприклеенную планочку решётки.

— Ирина, посмотри правде в глаза, — весомо прошептал Смирнов, тоже показываясь Самоварову из-за статуи. — Современные дети взрослеют рано. И умнеют тоже быстро. Даша во многих отношениях давно уже разумная женщина.

— В каких это отношениях? Не сочиняй, пожалуйста! Она именно ребёнок и вредничает совершенно по-детски. Делает всё назло! Я ей как-то говорила, что девочки должны очень осмотрительно начинать половую жизнь. Она в ответ связалась с этим гнусным Вагнером. Я просила её не портить чудесные волосы заколками — она тут же обстриглась почти наголо. И так во всём! Я знаю, она меня ненавидит. Из-за него. И из-за нас с тобой. Мы никогда не будем счастливы!

Ира проговорила это жалобным дрожащим голосом.

— Ерунда, — ответил Смирнов твёрдо. — Скоро всё кончится, если ты приняла окончательное решение. Тогда хорошо будет всем. Даже ему. И ты наконец поймёшь, что Даша не ребёнок, а расчётливая маленькая женщина с весьма твёрдым характером. Ребёнок у меня ты — глупый, милый, доверчивый ребёнок. Даша-то правильный выбор сделает, она умница. И тогда мы уедем. Только будь с нею построже в принципиальных вопросах. В каких, ты знаешь.

— А «Багатель»? — канючила Ира.

— Я что-нибудь придумаю, помогу тебе.

— Не мне, а ей!

— И ей тоже. А сейчас иди! Созвонимся. Мне репетировать надо. Я всё бегал по нашим делам, а эти халтурщики совсем распустились. Полина нервничает, ничего у неё не получается. К тому же какой-то старый осёл в бабьей кофте притащился учить её аккомпанементу. Она едва не въехала ему в рыло, и до сих пор психует — слышишь, что вытворяет? Колотит по клавишам, как дровосек. Если б Даша была на её месте! Не хочет. Тоже тебе назло, наверное.

— Ты её любишь? — вдруг довольно громко спросила Ирина.

Самоваров увидел в зеркале её покрасневшие от огорчения глаза и нос. Смирнов после паузы переспросил:

— Кого я люблю?

— Полину.

— Ну, сколько можно об этом, Ира! Что за нелепые вопросы! Мы тут, в конце концов, не одни.

Он имел в виду Самоварова, который тактично уткнулся в свою решётку.

Работа над экраном подходила к концу: батареи совсем не стало видно. Смирнов и его таинственная Ирина наконец расстались. Из Мраморной гостиной донеслись властные вскрики руководителя:

— Стоп, стоп, стоп! Забыли обо всей галиматье, которую вы только что тут проорали. Поехали сначала!

Не слишком-то приятно сделаться невольным свидетелем чужого, вполне личного разговора. Ещё противнее при этом знать, что тебя считают чем-то вроде мебели или бронзового истукана. Самоваров теперь даже жалел, что сидел у своей решётки тихо, как мышь, вместо того, чтоб нарушать идиллию тайного свидания стуком молотка или надсадным кашлем. А ещё показалось ему, что хотя Ирина и Смирнов давно ушли, он до сих пор в аванзале не один.

Он окинул глазом окна, зеркала, консоли и прочие достопримечательности интерьера. Аванзал был пуст. Вдруг Самоваров заметил, что золотисто-жёлтая портьера, которая скрывала запасной выход, слабо и неестественно колыхнулась. Может, показалось? Драпировка могла, конечно, поддаться и банальному сквозняку, однако из-под её сборчатого края явственно высовывались носки лакированных туфель!

«Что за чёрт! Как в шпионском кино, где за портьерами скрываются наёмные убийцы», — подумал Самоваров.

Он резко шагнул в сторону жёлтых штор. Драпировка в ответ зашевелилась, и из-за неё вышла рослая девочка в коротенькой юбке и в белой блузке с галстучком. Смирновский ангелочек!

Самоваров сразу узнал эту особу с рыжими хвостиками, наивно болтающимися вдоль щёк. Именно она дирижировала «Ключами» в отсутствие Цезаря-Смирнова. По её лицу неровно — на носу и щеках погуще — было посыпано жёлтыми веснушками. Её веки нежно розовели, а глаза были такие, какие часто встречаются у рыжих — синие, как спелый сизый виноград. Рыжина её волос Самоварову показалась фальшивой, а сама девица — крайне противной. То, что она пряталась за портьерой и подслушивала, было гадко, но, должно быть, вполне естественно для невоспитанного подростка.

Самоваров насторожился: надо бы посмотреть, не оторвала ли эта особа, стоя за драпировкой, ручку от служебной двери. И не написала ли несмываемым маркером какой-либо гнусности?

Самое неприятное было то, что, явившись из-за портьеры, рыжая ничуть не смутилась. Наоборот, она улыбнулась Самоварову, кокетливо потрясла хвостиками и приложила палец к губам — молчи, мол. Затем она направилась в Мраморную гостиную, издевательски поигрывая крепкими ногами в розовых ангельских колготках и поблескивая лакированными туфельками. Когда она скрылась за дверью, пение детей-лауреатов пресеклось, и недовольный голос руководителя Смирнова смешался с резкими скрипами со стороны его жены. Рыжая девочка не оправдывалась.

«Гадкий ребёнок. Когда она успела сюда забраться?», — подумал Самоваров, отодвигая жёлтые шелка и тщательно осматривая служебную дверь.

Рыжая шпионка ничего не испортила, но в том тесном пространстве, где она пряталась, в складках портьеры, в окружающем воздухе витал настоявшийся душок призывно-сладкого парфюма и тёплого женского тела. Душок этот очень разнился с благородными лаковыми и древесными ароматами, которые обычно царили в аванзале.

Самоваров вдруг понял, почему рыжая девочка в короткой юбчонке так ему не понравилась. Она вовсе не была ребёнком! «Ряженая! Ей лет двадцать пять, не меньше, — осенило Самоварова. — Она просто одета школьницей. В «Ключах» поют ещё несколько подобных деток с фигурами Паваротти. Тоже ряженые? Но зачем?..»

Глава 4. Диана и Аврора

В тот день Самоварову суждено было стать тайным соглядатаем, незваным свидетелем и невольным выведывателем чужих тайн. Так уж вышло! Он не виноват в том, что тихое музейное здание наводнили посторонние люди и ведут себя здесь, как дома. Пусть прячутся, пусть шепчутся потише!

К мастерской Самоварова примыкал тихий коридор с двумя поворотами. На одном из поворотов имелся глухой тупичок. Там стоял стальной сундук с песком, висели на стене красные лопата и багор доисторического типа. Рядом с багром красовалось несколько современнейших огнетушителей, похожих на торпеды. Таким образом, тихий уголок музея был оборудован средствами пожаротушения всех времён и народов. Это было вполне сознательное решение мудрого директора Тюменцевой. Она считала, что со стихиями древними и могучими, такими, как огонь, никогда не знаешь, за что лучше хвататься — за компьютерную клавишу образцовой сигнализации или за каменный топор. Лучше иметь под рукой и то, и другое.

Сегодня и в этот закуток пробрались вездесущие детки-лауреаты: на пожарном красном сундуке сидела какая-то девчонка, поджав под себя ноги. Самоваров сначала собрался её прогнать. Но девчонка скорчилась в углу таким жалким и отрешённым от всего мира комочком, что бранить её не захотелось. В конце концов, что она может сделать плохого? Налепить куличиков из песка? Стянуть красную лопату? Проходя мимо, Самоваров только неодобрительно хмыкнул. Дверь в мастерскую он бдительно оставил открытой, чтобы услышать, не начнёт ли девчонка безобразничать.

Вдруг в коридоре застучали быстрые шаги, послышался какой-то шум, шелест и стук. Чей-то голос тихо позвал:

— Аврора, сюда!

Странное имя, больше похожее на собачью кличку, насторожило Самоварова. Протащить сюда псину даже очень одарённые дети не сумели бы. Но вдруг это что-то карликовое, умещающееся за пазухой? Даже такая мелкая тварь опасна для бесценных экспонатов.

Самоваров торопливо высунулся из двери и собрался выдворить Аврору, кем бы она ни была. Оказалось, что к щуплой девчонке на пожарном сундуке присоединилась другая, пухленькая. Собаки с нею не было, зато она держала в руках что-то большое и чёрное. «Виолончель в футляре, — догадался Самоваров, всматриваясь в полумрак коридора. — Или контрабас? Нет, дети, кажется, не играют на контрабасах. Виолончель!»

Девчонки спрятались в глубине тупичка и иногда выглядывали из-за огнетушителей. Самоваров вернулся в мастерскую.

— Там кто-то есть, — прошептала запыхавшаяся виолончелистка. — Вон за той дверью, которая открыта!

— Я знаю, — ответила девчонка на сундуке. — Это дяденька, который батарею чинил.

— Он нас прогонит! А я сказала Диане сюда прийти…

— Если шуметь не будем, то не прогонит. Он меня уже видел. Физиономия у него вполне приличная. Какая-то тётка заглядывала, и я ей сказала, что мне ноты надо подучить в тишине. Она пожала плечами и тоже ушла. Так что зря не напрягайся, место хорошее, наше.

— Да! Темно, — одобрила помещение виолончелистка и похлопала по огнетушителю чуткой музыкальной ладонью. — Как ты такой классный тупичок обнаружила?

— Случайно. Пришла репетировать, вдруг вижу — по лестнице моя мать мчится, вся в мыле. Явно меня ищет! Значит, Верхоробины меня заложили, будет скандал. Я спряталась за той большой каменной башкой, что на лестнице стоит, потом к экскурсии какой-то пристроилась, потом в дверь возле лектория влезла, а там есть другая лестница. Теперь вот здесь прячусь.

— Зря ты, по-моему, прячешься, раз уж всё стало известно.

— Ты, Аврора, не понимаешь! Она меня дома запрёт, всем нажалуется. А меня отсюда в шесть Ромка забрать обещал. Мы пойдём в «Багатель».

— Там классно?

— Классно! Платят, и вообще всё по-настоящему. Я начинаю играть, когда народу мало, а потом Ромка выходит. Пиликает какие-то венгерские и еврейские пляски, серенаду Шуберта и прочую ерунду. Но публику заводит! Платят ему, конечно, побольше, чем мне, но это правильно.

— Классно, — вздохнула ещё раз девочка с виолончелью.

Самоваров почистил свои склянки, замочил кисточки в растворителе. Он чувствовал себя, как зритель в театре, который попал не на ту пьесу, но сидит в середине ряда, и потому выйти неловко. Смотрел он в этой пьесе уже второй акт: похоже, девчонка на сундуке — та самая, что докучает игрой в кабаке своей матери Ире в песцовой шубе. А мать эта обнимала красавца Смирнова в то время, как его жена-аккомпаниаторша била по клавишам, словно дровосек. Неважная пьеса, какая-то надуманная мелодрама…

Тем временем актёров в пьесе прибавилось — в коридоре снова послышались шаги. Выглянув, Самоваров увидел ещё одну девчонку, такую же толстую и щекастую, как виолончелистка Аврора. Она была одета в униформу «Чистых ключей» — коротенькую юбочку и блузку с галстучком. Ещё один фальшивый ребёнок?

Самоваров снова высунулся из двери, присмотрелся к вновь прибывшей. На сей раз он вынужден был признать, что она, как и виолончелистка, настоящая, неподдельная школьница. Хотя фигуры у обеих толстушек довольно оперные и имена подозрительные.

Девчонка с сундука приветствовала новую подружку так:

— А, Диана! Наконец-то!

Судя по скрежету в тупичке, Диана тоже взобралась на ящик с песком. Просто удивительно, как на нём уместились все трое!

— Ну, как? Получилось? — набросилась на Диану девчонка из «Багатели».

— Угу, — ответила Диана. — Вроде бы красавчик ничего не заметил.

Виолончелистка Аврора вздохнула:

— Смотри не ошибись. Он всегда начеку! Мне кажется даже, что глаза у него в разные стороны крутятся, как у хамелеона, и всё видят. Когда я позавчера — помните? — должна была за ним наблюдать, он сразу меня засёк и обещал нажаловаться Сверчкову, что я отлыниваю от занятий. Я сказала, что сестру жду, он отстал, но всё время на меня зыркал.

— Всё сделано, как надо, — уверенно заявила Диана. — Сегодня к нам на репетицию заявился какой-то чокнутый дед в розовой кофте. Не к нам, конечно, а к Полине. Заявился и говорит ей: «Вы, деточка, такая юная и прекрасная, а Моцарта играете, как газонокосилка». Уселся с ней рядом и давай играть. Даже голову ей на плечо положил. Прикалывался старичок! Мы со смеху падали. Влетает тут Смирнов, кидает папку на рояль и давай деда от Полины отдирать. А Полина верещит, что дед сам начал к ней приставать. В общем, пока они разбирались, я тихонечко придвинулась к роялю, папку открыла (ужасно кнопки тугие!) и сунула внутрь наше письмо. Никто в суматохе не заметил.

— На папке остались твои отпечатки пальцев! И на письме тоже! — ужаснулась виолончелистка Аврора.

Девчонка из «Багатели» засмеялась:

— Ну, ты и хватила! Пусть он видит насквозь, как хамелеон, но не до такой же степени, чтобы замечать отпечатки пальцев! И потом, в письме ничего нет криминального, только одна правда. Он просто напугается.

— И что будет?

— Увидите!

«Превратили музей чёрт знает во что, — с досадой подумал Самоваров. — Целый день во всех углах дети орут кантаты и строят какие-то козни! Хорошо, что концерт будет на католическое Рождество. Не знаю уж, почему губернатор отмечает именно католическое, но до православного в таких условиях я не доживу. Если вундеркинды сломают ещё что-нибудь… Кстати, надо сходить Ольгу обрадовать — батареи больше не видно, лицо музея спасено».

Самоваров вышел, запер мастерскую. Девчонки на пожарном сундуке притихли. Аврора, обняв свою виолончель, демонстративно уткнулась в книжку. Самоваров усмехнулся. Он прошел по коридору и за ближним поворотом чуть не сбил с ног ту рыжую особу, что стояла за портьерой в аванзале. Неужели она этих глупых девчонок подслушивала? Но зачем?

Рыжая нагло улыбнулась и спросила:

— Вы что, к директору? Зря. Он занят.

— Вы хотите сказать «занята»? Или мы имеем в виду разных лиц? — неприязненно ответил Самоваров.

— Ваш директор Тобольцева? Она и занята. У неё Андрей Андреевич Смирнов.

— Невелика птица. У меня важное дело, — бросил на ходу Самоваров.

Его рассмешило, что имя Смирнова рыжая произносила, будто золотыми буквами на мраморе выбивала.

Смирнов действительно сидел в директорском кабинете, когда Самоваров туда вошёл. Завидев реставратора, Ольга напряжённо привстала. Ей, наверное, весь день мерещился чисто директорский кошмар — губернатор благостно восседает в первом ряду на золочёном стуле, ждёт прекрасного, а из-под стильного подоконника выглядывает батарея, прикрытая фанерой.

Коля? — выдохнула она нетерпеливо.

Андрей Андреевич Смирнов тоже обернулся и окатил Самоварова голубизной своих быстрых всевидящих глаз.

— Всё в порядке, наружно повреждения не видны, — отчитался Самоваров.

Ольга восторженно сложила на груди белые руки:

— Коля, ты просто волшебник! Он волшебник у нас, Андрей Андреевич, вы знаете? Уникальный, от Бога реставратор! Вы знакомы? Это Андрей Андреевич Смирнов, руководитель хора … «Родники»?

Ольга была типичным узким специалистом и слабо разбиралась в музыкальной жизни Нетска.

«Чистые ключи», — поправил её Смирнов.

Он равнодушно кивнул Самоварову, но вдруг сморщил лоб.

— Самоваров? Фамилия знакомая… Необычная и редкая фамилия! Не тот ли вы Самоваров… мне жена что-то такое говорила насчёт претензий к покойному Тверитину?..

Предъявлять свои претензии прямо сейчас Самоваров не собирался и сухо сказал:

— Да, есть одно дело, небольшое. Мы его в другой раз обсудим.

— Конечно, конечно! Я готов! Всегда к вашим услугам, — оживился Смирнов. — Память Матвея Степановича для меня священна. Он столько сделал доброго, помог детям, помог мне! Его стихи стали нашими песнями. Его щедрый дар…

— Всего хорошего, — сказал Самоваров и вышел в коридор.

Он устал. На душе было скучно и как-то пыльно от мелких дел и забот. Он позвонил Насте. Её тоненький голосок отозвался издалека, тоже усталый, но деловой. Прелестный… Она сейчас в библиотеке, у неё там куча дел, и не может ли он зайти за нею часов в семь? Он может. Он хочет. Он её любит. Пока! Ту-ту-ту…

В декабре темнеет рано. Скорее, так толком и не рассветает. Позднее утро сразу начинает клониться к вечеру, а уже в три часа длинные крещатые тени бегут по снегу. Зато ночь абсолютна, без оттенков — черна, черна, черна…

Вечером в музее, особенно в холода, посетителей бывает мало. Смотрительницы включают свет только по просьбе случайно забредшего любопытного чудака. Но таковые редки: как-то не принято заходить погреться в музеи. Когда электричество погашено, в залах остаётся лишь внешний, от дальних уличных фонарей свет.

Самоваров такие потёмки любил. Он считал, что днём, при ярком свете и посетителях, экспонаты выглядят фальшиво чистенькими и непригодными для настоящей жизни. Экскурсанты тоже, кажется, не верят, что вещи настоящие. Разве можно представить себе дымящийся бульон в мейсенской фарфоровой супнице, которую Самоваров склеил из сорока двух кусков! В музее вещь всё-таки умирает. Она хороша, когда можно её трогать. Или, открыв утром глаза, увидеть сквозь недосмотренный сон и недоосознанную явь. На диване надо сидеть, по часам сверять время, из супницы разливать суп. Даже картина на стене не должна пугать недоступностью. К ней бы подойти поближе, разглядеть паутинный рисунок трещин, гладкую плёнку краски и грубый комочек белил — тот самый, что издали кажется ослепительным бликом на влажном зрачке.

Нетский областной музей погрузился в сумерки, а до Насти и до ежеминутного счастья, которым она была, оставалось ждать ещё два с половиной часа. Сегодняшние труды над монастырским поставцом Самоваров завершил. Он побродил по пустым залам и вышёл на огонёк у гардероба. Там в тесной и весёлой комнатке вели светские беседы Вера Герасимовна, Ледяев и уборщица Нина.

— Коля, как чудесно, что ты зашёл, — обрадовалась Вера Герасимовна. — Я уже сама хотела к тебе подниматься. Мы с Альбертом приглашаем тебя сегодня на ужин. У нас будет исключительно мужское общество, и ты его украсишь.

Альберт Михайлович согласно закивал. Розовая кофта с букетами уже переместилась с него на Веру Герасимовну. Его зябкие отроческие плечи сейчас укутывала шаль козьего пуха.

— Вряд ли посетители до закрытия появятся. Уже сейчас ни души, одни музыканты в Мраморной гостиной остались. Если кого принесёт нелёгкая, Ниночка за меня в гардеробе посидит. Давайте прямо сейчас отправимся к нам, — скомандовала Вера Герасимовна. — Ты ведь, Коля, свои дела кончил? Тогда вперёд!

Нехотя Самоваров согласился убить два часа в загадочном мужском обществе. Вера Герасимовна зачем-то поднялась вместе с ним в его мастерскую. Пока он одевался, она всё вздыхала и наконец решилась:

— Коля, ты тут некую Полину видел?

— Нет, — машинально ответил Самоваров.

Он не сразу сообразил, о ком идёт речь.

— Это та, что в детском хоре на рояле играет? — вдруг вспомнил он.

Вера Герасимовна даже подпрыгнула:

— Именно та! Ты знаешь её, разговаривал с ней? Она молода? Красива?

Самоваров почесал затылок:

— Вроде бы молода. Я с ней не разговаривал. Вернее, разговаривал, но по телефону. И видел только издали. А что случилось?

— Она красива? — настойчиво повторила Вера Герасимовна.

— Чёрт её знает. Издали вроде бы красоты не заметно. Зато голос у неё скрипучий, противный. Альберт Михайлович говорит, что она очень плохо играет на рояле.

— Ты сам слышал?

— Её игру? Ну да. Только я в этом не разбираюсь.

— Нет, я имею в виду, говорил ли Альберт…

— Говорил, ещё бы! Он сам ко мне подошёл и пожаловался, что она искажает… кажется, Моцарта?

Вера Герасимовна шумно вздохнула:

— Все вы таковы, мужчины! Алик нарочно меня дразнил. Он пытался вызвать мою ревность. Как это наивно! Как он далёк от реальной жизни! Представь, сегодня он пришёл ко мне с кофтой и стал вдруг рассказывать про какую-то Полину, с которой познакомился в Мраморной гостиной. Якобы она стройна, невероятно поэтична, с крошечными ушками. У неё в самом деле уши крошечные?

Самоваров честно напряг память:

— Э… С того расстояния, с какого я её наблюдал, уши различить невозможно.

— Как же ты с нею говорил?

— По телефону. Там вообще ничего не видно.

— Но всё-таки она красива?

Самоваров наконец понял, чего от него ждут, и убеждённо заявил:

— Красавицей я её бы не назвал. Даже издали, из аванзала, откуда уши не видны, заметен очень неприятный нос. И обаяния ни капли. Я на месте Альберта Михайловича несомненно предпочёл бы вас.

Вера Герасимовна покачала головой:

— Хитришь ты, Коля, неловко!

Она сделала несколько шагов к выходу, но тут новая горестная мысль остановила её:

— Если из аванзала уши не видны, значит, они действительно крошечные! Да, молодость и красота неотразимы. Коленька, ты знаешь, я очень люблю Настю, но когда подумаю, как она кокетлива, насколько она моложе тебя, давно перешагнувшего рубеж тридцатилетия…

— Настя нисколько не кокетлива!

— Что ты понимаешь в этом! — воскликнула Вера Герасимовна. — Ты так молод!

— Но вы сами только что сказали, что я старый пень!

— Ты стар для Насти! В абсолютном смысле ещё молод и неопытен. Ты не руководствуешься разумом. Твоя покойная мать всегда мечтала видеть рядом с тобой пусть неприметную, но преданную и серьёзную девушку…

— Сорока восьми годов и с физиономией павиана.

— Ты жесток! Юля Водопивцева на павиана не похожа. Ты был бы много счастливее…

— Вера Герасимовна, счастливее не бывает, — перебил её Самоваров. — И не надо больше говорить о Юле. А вдруг я и вправду в неё влюблюсь — заочно? А потом брошу.

— Фу, Коля, что ты несёшь! Ты никогда никого не бросишь. Другое дело, что не влюбишься. А жаль! И довольно болтать! Я заметила, мужчины очень любят поболтать о любви и о женщинах. Одевайся, мы ждём тебя внизу.

Самоварову уже расхотелось куда-то идти и украшать собою неведомое общество. Но слово не воробей!

Он спустился в скудно освещённый вестибюль (посетителей здесь уже не ждали) и прошёл мимо пустых вешалок. Из весёлой комнатки у гардероба ещё сочился свет. Там Вера Герасимовна закутывала и собирала в путь, на мороз, Альберта Михайловича.

Самоваров сел на скамейку, прислонился спиной к толстой колонне. Возле гардероба произрастало четыре таких классических колонны-баобаба. Далеко наверху, в Мраморной гостиной, до сих пор играли на рояле. Самоваров подумал, что было бы, если бы он не встретил когда-то в Афонино Настю …

Слабый скрип мышью вполз в его рассеянные мысли. Он обернулся и увидел, что по парадной лестнице спускается рыжая псевдошкольница с хвостиками. Теперь даже издали никто не принял бы её за ребёнка. На ней была кокетливая лохматая шубка и сапоги почти на таких же высоких каблуках, как у Ирины. А хвостиков видно не было — они скрывались под смешной мальчишеской шапкой с ушками. Шапка эта скорее намекала на сознательно избранный стиль, чем на желание казаться малолеткой. Да и в квадратном лице девицы ничего не было детского, несмотря на наивное кружево веснушек.

Самоваров поплотнее вжался в колонну. Ему совсем не хотелось снова общаться с беспардонной рыжей особой. Однако пришлось досмотреть третий акт ненужной пьесы, и снова он оказался в середине ряда.

Дело в том, что любительница подслушивать за портьерами не пошла к выходу, как предполагал Самоваров. Она остановилась, огляделась по сторонам и вдруг преспокойно села на скамью у точно такой же толстой колонны. Самоварова скрывала густая тень, а девица устроилась прямо под люстрой, достала из сумочки мобильник и, отогнув ухо шапки, сунула его в свои кудри.

— Мне Андрея, — сказала она негромко, но тут же сердито зашипела:

— Как кто? Я это, Анна. Рогатых, какая же ещё? Не дури, Полина, мне некогда!

Она переждала минуту, нетерпеливо дёргая ногой в скрипучем сапоге (именно этот скрип и вывел Самоварова из полудремоты).

— Андрей, — начала рыжая совсем другим голосом, послаще. — Я из музея. Сидела до упора, как ты и просил. И что ты думаешь? Явился Вагнер! Разумеется, с видом Джеймса Бонда. За статуи прятался, крался гусиным шагом. Но я его, голубчика, засекла. Дашка репетицию кое-как закончила, и оба умчались из музея минут сорок назад… Конечно, в «Багатель»! Думаю, они сейчас там. И ещё — это абсолютно точно — Дашка свои пакости творит вместе с сестрицами Пекишевыми. Я видела, как они шушукались. Подлые толстухи! А ведь как младшая в «Ключи» просилась! И кто бы взял её, если бы не папа-главврач!.. Что? Да, ты прав, без Дашки они были бы тише воды… Она-то всё и заварила. Ну, и Вагнер. Да… Хорошо, кончаю, а то болтовня влетит в копеечку… Целую! А ты? А куда?.. Ещё… Теперь ниже! Ещё… Всё! Всё! Всё!

Глава 5. Тихие

Мужское общество, что собралось у Веры Герасимовны и Ледяева, оказалось немногочисленным — всего-то трое гостей, не считая Самоварова. Гости расселись за круглым столом и с удовольствием приступили к водке и закуске. Это было понятно — на улице трещал мороз. Самоваров решил, что присутствует на мальчишнике перед грядущей романтической свадьбой. Поначалу детали свадьбы и обсуждались. Альберт Михайлович показал свою давнюю фотографию во фраке. Он ничуть не изменился и не постарел за прошедшие пятнадцать лет.

— Молоток! — одобрил его один из гостей, Тормозов. — Есть порох в пороховницах! Я сам женился четыре раза. Сейчас мне пятьдесят шесть, и крест на себе я ещё не ставлю.

Этот гость был и до водки очень жизнерадостный, а теперь совсем разошёлся. Он начал произносить двусмысленные грузинские тосты и несколько раз запевал в нос:

О голубка моя,

Будь со мною, молю-у!

Спев, он протягивал рюмку почти к носу Веры Герасимовны. В такт лёгкому дрожанию узловатой руки поющего водка в рюмке плескалась и отбрасывала на скатерть огненные искры. Вера Герасимовна ответно улыбалась, но тут же взглядывала на Самоварова. По её смущению Самоваров понял: в этой мужской вечеринке что-то неладно.

Гость Алексей Ильич Тормозов не очень был стар, выглядел отлично, но почему-то нигде не работал. Его карьера инженера была далеко в прошлом, как и четыре жены. Так, по крайней мере, понял его Самоваров. Тормозов непрерывно рассказывал забавные случаи из своей жизни: то ему подменили в роддоме младенца, и он с одной из жён целых восемнадцать месяцев воспитывал чужую вреднющую дочь. То в поезде у него украли чемодан и одежду; в родном городе он вышел на перрон в одних плавках и с бутылкой «Ессентуков» в руках, а его встречал в полном составе комитет комсомола завода и заводской же духовой оркестр, поскольку инженер прибыл с легендарного БАМа. Все четыре жены в его рассказах звались одинаково — «моя Танька».

Алексей Ильич очень заразительно смеялся своим шуткам. Вера Герасимовна по-прежнему испытующе поглядывала на Самоварова, который начал подозревать, не заготовила ли она для него какой-нибудь сюрприз. Вдруг выбежит сейчас из кладовки неброская девушка и при свидетелях потребует на себе жениться?

Но никто не появлялся, а Тормозов продолжал рассказывать и хохотать. Все разнежились от тепла и угощения. Большой абажур образовывал на столе уютный круг света и приятно согревал макушки собравшихся.

От этого тепла и жёлтого света тьма за окнами казалась ещё чернее, а мороз злее. Хотелось беспричинно улыбаться и, может быть, прилечь на диван. Лежать никто не осмелился, а вот улыбались все — и Самоваров, и Ледяев, который пил вместо водки что-то мутное и коричневое, видимо, настоянное на корневищах, и самый пожилой из присутствующих, Пермиловский. Этот гость был тонок и благороден лицом. Вокруг его лба красиво мерцали пышные невесомые седины. Улыбался он мягко и деликатно.

Совершенно невозмутим был лишь один из участников мальчишника — сильный и осанистый мужчина. Все звали его просто Витей, да и был он моложе всех. Ел он немного, только покупные консервы, пил аккуратно и разговоры за столом слушал молча. На его гладком лице застыло строгое, ровное внимание. Он даже моргал редко.

— Вот вы, Альберт Михайлович, деятель искусства, — ни с того ни с сего истошно закричал Тормозов (он уже окончательно раскраснелся и стал побрызгивать слюной). — Скажите нам, как специалист, почему нет теперь голосов? Некого ведь слушать! Я не певец, но у меня голос есть — а у певцов нету. Все хуже меня поют. А я ведь не учился даже. Вот послушайте:

О голубка моя!

Он попел, напрягая живот и шею, потом снова закричал:

— А? Звучит? Звучит! А певцы? Вы их без фонограммы слыхали? Нет? А я слыхал, вот как вас сейчас. Только лучше бы я этого никогда не слышал! Дышат, как после стометровки, пыхтят, но звука нет, один шелест. Где голоса? Что, климат переменился? Дырка в озоне? Спад пассионарности?

— Ты, Тормозов, тарахтишь о том, чего не знаешь, — вдруг встрял старый, благородно седой Пермиловский. — Голосов нет, потому что Иван Петрович не хочет. Шуму прибавилось — от машин, самолётов, радиостанций, хит-парадов. Значит, живой человек должен умолкнуть.

— Позвольте, Алексей Ильич, как же нет голосов? — отозвался Ледяев, ставший после мутно-коричневого немного сонным. — У нас в театре оперетты Евгений Шашкин — чем не голос? Даже без помощи звукоусиливающей аппаратуры…

Пермиловский громко фыркнул:

— Скоро умолкнем все! Гуд один останется — суровый гуд солнца. А мы умолкнем и станем не видны. Есть, есть уже знаки! Сам вчера видел: Сириус не на месте, сдвинут минимум на четверть квадранта. Это я грубо, на глаз прикинул, но не думаю, что сильно ошибся. Может ли Сириус за одну ночь на четверть квадранта съехать? Ясное дело, не может — не та звёздная величина. А наш пыльный шарик может! Вот и делайте вывод. Скоро все понесёмся вверх тормашками! На то он и Иван Петрович.

Самоваров вежливо улыбнулся, но ничего не понял. Он даже решил, что не разобрал чего-то, потому что думал о своём и слушал в пол-уха.

Тормозов сначала машинально расхохотался, а потом схватил Пермиловского за рукав пиджака:

— Послушай, Фёдор Сергеевич, не каркай! Куда это мы все полетим? Тебе-то всё равно, тебе и вверх тормашками можно, а у меня ещё вся жизнь впереди. Да и Альберт Михайлович вон жениться надумал. Что же, мы с ним вот так, не женившись, и полетим к чёрту?

— Полетите. И вы, и все прочие: и канцлер ФРГ, и Алла Пугачёва. Года не пройдёт, как будет вместо нас холод, пустота и бесформенные комья первовещества, — спокойно пообещал Пермиловский.

— Как! — закричал Тормозов, бурея от гнева. — И Аллу Пугачёву в комья? Ты ври, да не завирайся! Её хоть не трогай! Она святая женщина!

— Все полетим — и святые, и грешные. Уже явно просматриваются те признаки и явления, которые доказывают…

— Врёшь! Пускай ты учёный и член разных паранормальных академий, а врёшь! Витя, неужели ты веришь ему?

Гладколицый Витя без особого интереса глянул прямо в налившиеся, выпученные глаза Тормозова и ничего не сказал.

— Вот и Витя не верит, — обрадовался Тормозов. — Вот и Витя говорит, что такого быть не может. Как может оно быть, если я сам в пятьдесят втором году загорал вместе с Пугачёвой в Артеке! Я-то был пионером второго отряда, а она уже знаменитость, заслуженная артистка. С Кристиночкой она отдыхала. Кажется, путёвка как раз и была Кристиночкина, а Алла так устроилась — поблизости, дикарём. Бушевало в ту пору дело врачей…

Альберт Михайлович отпил своего мутно-коричневого, поморщился и заметил:

— Алла Борисовна много моложе, чем ты, Лёша, нам расписываешь.

— Ничего не моложе, — обиделся Тормозов. — То, что она выглядит, как конфетка, ни шиша не значит. Ты знаешь женщин — пудра, тени, пластические хирурги. Вон моя Танька…

— Как Кристиночка могла в пятьдесят втором году быть в Артеке? Побойся Бога!

— Почём я знаю, как? — не сдавался Тормозов. — Моё ли это дело, как? Была, и всё. Сам при случае у неё спроси. Хотя она правды не скажет — ты знаешь женщин. Какая из них признается, что была где бы то ни было в пятьдесят втором году?

— Ты, Алексей, и сам в Артеке не был, — мягко добавил Пермиловский. — Из Нетска ты сроду никуда не выезжал — сам же вчера говорил.

— Да, не выезжал, — с готовностью подтвердил Тормозов. — Никуда, кроме Артека. Да и туда не выезжал — меня вывозили с группой юннатов— мичуринцев.

«А БАМ как же?» — удивился про себя Самоваров. У него весь день смутно шумело в голове от музыкальных репетиций. Теперь то, что он слышал от гостей Ледяева, казалось ему совершенно невозможным. «Наверное, на самом деле они другое говорят, просто всё у меня в мозгах перемешалось», — решил он и стал жевать простой, честный кусок батона, чтобы вернуть себе ясность мыслей и чувство реальности.

У тебя каша в голове, — грустно сказал Пермиловский.

Самоваров вздрогнул. Но эта реплика относилась не к нему, а к Тормозову. Самоваров посмотрел на Веру Герасимовну. Та сидела потупившись и уже минут семь методично размешивала в чашке сахар. Обычно она была говорлива, как воробей, но сегодня за весь вечер не проронила ни слова и не пыталась вмешаться в беседу даже тогда, когда речь шла об Алле Пугачёвой, по части которой она всегда слыла докой.

— Потому каша, что ты косный, Лёша. Ты непроницаем для тонких энергий! Нам всем в той или иной форме поступает информация оттуда, — Пермиловский указал на абажур. — Из космоса! Но мы пропускаем эти информационные потоки мимо ушей, потому что не в силах их расшифровать. Однако некоторым из нас дано право знать о главном. Мы слышим, чувствуем и несём в себе тяжкое бремя этой информации. Как знать, может, мы — такие! — одни спасёмся в грядущей катастрофе и станем зародышем новой цивилизации.

— Какой из тебя зародыш, старый груздь? — грубо захохотал Тормозов. — Что ты женщине можешь дать в этом смысле?

— Причём тут женщина? — обиделся Пермиловский. — Речь идёт о грядущей неведомой эре. Если мы знаем, что старые миры погибнут, а новые воздвигнутся, значит, нам предстоит особая миссия.

— Откуда вы знаете, что миры погибнут? — спросил Самоваров из вежливости.

Вера Герасимовна напряглась и перестала болтать ложечкой в чашке.

— Телефонограммы, — скромно признался Пермиловский. — Мне просто звонят домой, говорят, что от Ивана Петровича, и сообщают необходимую информацию.

— А кто такой Иван Петрович?

— Что? — вскричал Пермиловский, в изумлении так ухватившись за край стола, что вместе со скатертью к нему поползла, вздрагивая, посуда. — Вы не знаете? А кто же тогда, по-вашему, управляет миром?

Самоваров потерял дар речи.

— Иван Петрович — это высшая сила, начало всех начал, — торжественно объявил Пермиловский. — Он рассеян повсюду. Он источает энергию, изливает свет. Он вращает атомы и планеты вокруг определённых им центров. Он строит и рушит, и губит, и творит. Я, как и вы, был глух и слеп, но однажды…

Правильное лицо Пермиловского стало не просто благородным, но вдохновенным.

— Однажды, — задумчиво начал он, — я уволился из одной сволочной конторы. Ну, про это долго рассказывать, да и не нужно. В общем, нашёл я другую работу, в СУ-15. А мне там говорят: ступайте в отдел кадров, пишите заявление. Если Иван Петрович не против, то всё в порядке. Пошёл я в отдел кадров по длиннющему коридору, какие тогда бывали в учреждениях — стены салатные, стенгазеты на них висят, доски почёта и прочая ерунда. Кругом двери, за дверями все страшно матерятся — СУ всё-таки. Иду я, а в конце коридора, где отдел кадров, темно, как в рукаве. Лампочки, думаю, у них все перегорели, что ли? Я уже на ощупь пробираюсь, двери лапаю. Ни зги не видно, только холодом тянет. И вдруг у меня под ногами что-то как ахнуло! И я полетел вниз.

Пермиловский хлебнул газировки и продолжил:

— Долго я летел. Хотел кричать, а голоса нет, пропал! Тут сзади меня кто-то за пиджак хватает — даже нитки затрещали, бок распоролся, и всякая мелочь из кармана вывалилась. Таким образом лишился я тогда расчёски, авторучки и проездного на ноябрь. Зато сам спасся! Втянули меня неведомые силы в какой-то новый коридорчик, там я уже по твёрдому иду, а впереди светлеет что-то. Подхожу — дверь, на ней табличка «Отдел кадров». Стучу. Говорят: «Войдите». Вхожу, здороваюсь. «Вы Иван Петрович?» — спрашиваю. В ответ слышу: «Я». За столом мужчина сидит. Средних лет мужчина, тучноватый, в коричневом пиджаке. Галстук на нём в синюю и малиновую полоску, а посередине, там, где сердце, на галстуке пальма трафаретом выбита и надпись «Ялта». По тем временам очень модный галстук! Я и пиджак, и галстук, и папки на столе до сих пор как сейчас вижу, а вот его лицо…

Пермиловский побледнел, прикрыл глаза и прошептал:

— Лица Ивана Петровича видеть нельзя! Из-за его спины такой яркий свет бил, что только плыли зелёные колбаски в глазах, и всё! Я вглядывался, вглядывался и перестал: ещё зрение попортится. «Принесли заявление?» — спросил Иван Петрович. «Принёс», — говорю. — «Давайте». Взял он заявление, положил в свою папку и говорит: «Идите. Ждите. Вам позвонят». Я последний раз на него глянул — сквозь блеск и огонь слабо проступили очертания головы и ушей. Не помню, как я оттуда вышел, как домой добрался.

— Наутро прихожу в СУ-15, — совсем слабым голосом сказал Пермиловский. — Спрашиваю, взяли меня на работу или нет. Мне говорят: «Идите в отдел кадров». — «Я там был уже, Иван Петрович моё заявление взял». — «Какой Иван Петрович? У нас такого нет. У нас там Маргарита Афанасьевна сидит». Я пошёл снова в отдел кадров — и точно: коридоры там совсем другие, не салатные, а бежевые, и лампочки целы. Светло везде, как в Кремле! А в отделе кадров торчит какая-то толстенная баба.

Слушая этот рассказ, Тормозов притих. Ледяев вздыхал, Витя спокойно и редко моргал, а Самоваров не знал, что и думать. Пермиловский, блестя глазами, закончил так:

— На другой день мне позвонил Иван Петрович и открыл, что он повелитель мира и управитель всего сущего. Понимаете, есть такой центр вселенной, вокруг которого галактики колесом вертятся и шипят, как петарды. А в самой серёдке сидит Иван Петрович и всем управляет. Он незрим, но он-то всё и создал, и закрутил!

— А как же галстук «Ялта»? — начал было Самоваров. Задать другие вопросы помешал внезапный кашель Веры Герасимовны.

— И галстук он создал, — не смутился Пермиловский. — И всё прочее. От Ивана Петровича звонят мне раз в неделю уже тридцать восемь лет. Он велит мне ждать особых распоряжений. И я жду. С кого-то же должны начаться новые миры! Почему не с меня?

Он вдруг круто развернулся к Самоварову:

— Вы, я вижу, скептически улыбаетесь, молодой человек! Но как тогда вы объясните следующий факт (о нём писали в «Науке и жизни» в шестьдесят седьмом году) — наши полярники провели пробное бурение ледника в Антарктиде. Девственный ледник! Ему семьдесят миллионов лет! Эпоха динозавров! И что же было там обнаружено на глубине шести километров? Расчёска, что я потерял в СУ-15, когда летел в тартарары! Все научные журналы мира облетела её фотография, и никто не мог определить, что это такое, хотя и была на ней надпись «Цена 15 коп.», хорошо на фотографии заметная. Ну, что скажете?

— Коля, пойдём со мной, поможешь вскрыть банку с компотом, — попросила вдруг Вера Герасимовна и встала из-за стола.

— Зачем ты такие круглые глаза делал за столом, Коля? — спросила она, когда Самоваров вышел вслед за ней на кухню. — Ты же воспитанный человек!

— А какие глаза я мог сделать, когда узнал, что динозавры пользовались расчёской с надписью «15 коп.»?

Вера Герасимовна многозначительно кивнула в сторону гостиной, где Тормозов снова затянул про голубку, и полушёпотом сказала:

— Коля, ты знаешь, что у Альберта Михайловича был невероятно тяжёлый период: он потерял обожаемую жену. Жуткую стерву, между нами говоря — она его била и раз хотела зарезать консервным ножом. Из ревности! У него до сих пор виден шрам под сердцем. Потеряв эту стерву, он впал в депрессию и был на волосок от гибели. Его пришлось госпитализировать…

— Ба! — вскрикнул прозревший наконец Самоваров. — Ваши гости сумасшедшие! Слава Богу! А то мне начало казаться, что я сам свихнулся!

Вера Герасимовна шикнула на него:

— Тише! Разве можно так говорить! Ты должен понять: эти люди очень поддержали Альберта там… в стационаре. Он им бесконечно благодарен — они скрасили самые тяжкие его дни. Все они по-своему очень интересные и интеллигентные люди, с богатым внутренним миром и так близки Альберту…

— Вы хотите сказать, что и Альберт Михайлович душевнобольной? — ужаснулся Самоваров.

Вера Герасимовна возмутилась:

— Что ты! Типун тебе на язык! У Альберта было не психическое, а нервное недомогание! Всего-навсего депрессия. Со всеми нами такое бывает. Теперь представь: тонкий, глубоко чувствующий, абсолютно нормальный человек вдруг оказался… ну, ты понимаешь?.. в этой лечебнице! Рядом были полные шизофреники, с припадками и слюнотечением! Совершенно естественно, что подружился он именно с этими. Они тихие…

— Я бы так не сказал, — заметил Самоваров, снова заслышав песнь о голубке.

Вера Герасимовна пояснила:

— Тихие — в смысле неопасные для общества, неагрессивные. Все они замечательные, культурнейшие люди: Фёдор Сергеевич Пермиловский что-то где-то преподавал, Тормозов — инженер. Конечно, сейчас он на инвалидности — сам видишь, то поёт, то рассказывает что-то несусветное. Зато специалист первоклассный, утюг может починить или замок врезать за пару минут. Витя вообще клад: он и массажист, и уколы чудно делает. Бывший медицинский работник. Его наблюдают известнейшие доктора и лечат внушением и трудом. Витя Альберту массаж и инъекции делает. Почти бесплатно!

— То-то мне его физиономия знакомой показалась! Я его на нашей лестнице встречал, — вспомнил Самоваров.

— Виктор — необыкновенно хороший человек, — убеждённо заявила Вера Герасимовна. — Он молчалив, но очень чуток. Представь, Альберт там… в стационаре… отказывался от еды. Ничто не помогало — ни гипноз, ни уколы. Он неподвижно лежал и умирал от истощения. Он не хотел жить без своей обожаемой жены — стервы, между нами говоря, хотя о покойниках… И тут пришёл Виктор. Сам пришёл! Из коридора! Его никто не звал! Он разжал черенком ложки челюсти Альберта и положил ему в рот манной каши. Альберт хотел выплюнуть кашу, но Виктор зажал ему рот рукой. Пришлось проглотить. И вдруг Альберт почувствовал радость жизни, её дивный вкус и полную невозможность по своей воле покинуть наш прекрасный мир. Он до сих пор не может без слёз говорить о той минуте! Всю тарелку каши он тогда съел. Потом подошли Тормозов с Пермиловским (эти двое давно дружат и всегда стараются вместе в больницу попасть). Они принесли рулет с маком и банку шпрот. Витя вскрыл банку тем же черенком ложки — он страшно сильный, почти как ты! Альберт съел и шпроты, и рулет. Тогда Витя…

— Всё это очень трогательно, — перебил её Самоваров, — Но скажите на милость, с чего вы взяли, что именно я могу украсить собой компанию умалишённых?

Вера Герасимовна, в сотый раз обтиравшая полотенцем банку с компотом, потупилась:

— Видишь ли, Коля, все они чудные люди, и мы с Альбертом им обязаны, но… всё-таки они не вполне нормальные. Когда они порознь, то вообще никаких проблем: они милы, любезны и абсолютно ничем от нас с тобой не отличаются. Но когда вместе соберутся… Конечно, мне боязно. А с тобой спокойно. Альберт такой деликатный! И со здоровьем не всё у него в порядке, он очень ослаб после парафина… А ты опытный, надёжный, опять же в милиции работал…

— Спасибо за доверие. Вы бы хоть предупредили, какого рода гости у вас будут. Я там, за столом, едва сам не рехнулся, — проворчал Самоваров. — Теперь мне, к сожалению, пора.

— Как пора? — всполошилась Вера Герасимовна. — Они ведь все трое ещё тут! Даже танцы не начались!

— Что? И танцы у вас бывают?

— Коля, не беспокойся, танцует один Тормозов. Вот, кажется, уже…

Из гостиной донёсся сумбурный, но крепкий топот.

— И какой же у него репертуар? — поинтересовался Самоваров.

— Кажется, молдовеняска.

— Ну да, любимая пляска артековцев!

— Ты прав, это что-то из детства, — согласилась Вера Герасимовна. — Это убедительно изложено у Фрейда: подсознание, подавленные желания, комплексы и всё такое.

— Ясно: не давали папа с мамой будущему инженеру отчебучивать молдовеняску. А когда он вырос, она из моды вышла. Поэтому теперь страдают ваши соседи этажом ниже. Жалко, что я не смогу насладиться этим высокохудожественным зрелищем — ухожу.

— Но Коля…

— Мне в библиотеку надо, Настю встретить.

— Зачем? Ещё не очень поздно. Конечно, она такая кокетливая, — ехидно вздохнула Вера Герасимовна. — Что делать! Пойду скажу Вите, что Альберт слаб, и ему нужен покой. Витя отзывчивый: больному поможет, а остальных быстро остальных. Но вечер будет скомкан…

— Святое дело скомкать разнузданную молдовеняску. Там у вас, кажется, из посуды что-то упало — слышите?

Самоваров с удовольствием покинул званый ужин и вышел на мороз. Декабрь в этом году стоял такой холодный, каких не было уже сто шесть лет — так, во всяком случае, сообщили по телевизору. Отменили в школах занятия, в музее срывались экскурсии, на улицах стало мало машин. Безлюдный город стал казаться меньше, приземистей, провинциальней.

Ощущение дурного сна, которое напало на Самоварова во время мальчишника у Веры Герасимовны, сразу выветрилось на морозе. Слишком уж много сил пришлось тратить на передвижение по задубевшему снегу, на проталкивание крови по стынущим жилам.

Бедная Настя чуть ли не с утра сидела в областной библиотеке и выуживала какие-то сведения, нужные ей для дипломной работы. Библиотека, как и музей, вечерами стояла полутёмной — кому захочется в рекордный мороз и на ночь глядя, тащиться куда-то читать книжку! Сейчас в гардеробе, помимо Настиной шубы, болталось ещё три каких-то одеяния. Коллега Веры Герасимовны встретила Самоварова недобрым взглядом — вот, мол, явился на её голову четвёртый ненормальный.

Настя медленно спускалась по широкой полутёмной лестнице. Она сейчас казалась очень бледной, усталой и маленькой. Когда она увидела Самоварова, подпиравшего стену в вестибюле, то сразу бросилась к нему вприпрыжку. В эту минуту даже скупые лампочки в люстре напряглись и мигнули — или Самоварову только показалось? Его накрыло привычной волной радости. Нет ничего лучше, чем когда бросается кто-нибудь вам на шею с разбегу, чмокает куда попадя и говорит всякую смешную ерунду.

С Настей даже мороз показался Самоварову не таким злым. Но всё-таки приятнее было бы сейчас не топать пешком целых, а подъехать на мимоезжем леваке. Как назло, на пустых улицах не попалось им ничего подходящего. Визжал под ногами снег, фонари испускали бледные кисельные круги ничего не озаряющего света, и только розовые буквы «Багатель» на бывшем кинотеатре «Октябрёнок» глядели уверенно и бодро.

— Ты когда-нибудь была в «Багатели»? — спросил Самоваров Настю.

— Ни разу. Там, кажется, дорого. Но у меня в библиотеке страшно замёрзли ноги! Что-нибудь съесть я тоже не против.

— И послушать тюремный шансон? Я сегодня слышал, там живая музыка

— А «Багатель» нам по силам? — засомневалась Настя.

— Сегодня Скресонов принёс деньги за консоль.

— С львиными лапами? Над которой ты весь месяц корпел? Вот здорово! Тогда пойдём кутить.

Как и положено дорогому заведению с претензиями, «Багатель» отличалась приглушённо-интимной атмосферой. Мягкий голубоватый свет сочился из спрятанных под карнизом светильников. На столиках горели лампы потеплее, чтобы блюда не казались неаппетитными.

«Мило, — оценила обстановку Настя. — Стильно. За столиками здесь должны бы сидеть утончённые и порочные дамы в мехах, скользящих с атласных плеч. Да?»

Таковых дам в Нетске на сегодняшний день не было. Или они не пришли в «Багатель». Имевшиеся тут порочные были не атласны, атласные далеко не утончённы. Маловато водилось и господ, которые были в силах совладать с шестью вилками, четырьмя ложками и пятью ножами (всё это добро сверкающей рамой окружало каждую тарелку). К счастью, в «Багатели» было настолько интимно, что поди разберись, кто, с какой вилкой и в которой руке сидит за столиком. И сидит ли вообще? Фигуры посетителей кое-где вроде бы шевелились, но могли и примерещиться в полутьме.

Самоваров с Настей миновали ряд пустых, блистающих сервировкой столиков. Они уселись в уголке и заказали что-то скромное, поглотившее доходы от самоваровской халтуры без остатка.

Как тепло, правда? — улыбнулась Настя.

В её серых хрустальных глазах не было ни тени сожаления о безрассудной трате. Она любила непрошенные радости и приключения. К тому же в «Багатели» было уютно и не пахло котлетами. Даже если вдруг на низенькую сцену вскарабкается бард, его можно будет стерпеть при условии, что он не слишком раскричится.

Вместо барда на сцене осторожно, почти ползком стал собираться какой-то оркестрик. Забегал и засуетился шустрый длинноволосый парень. Тихонько, вразброд, горошинами покатились звуки рояля.

Самоваров пригляделся: так и есть, это девчонка, что пряталась сегодня в музее на сундуке с песком. Здесь, в «Багатели», было так же темно, как и в пожарном уголке, но узнать тощую девчонку в джинсах не составляло труда. Коротенькая, почти зековская стрижка. Лицо упрямой куклы.

Самоваров прекрасно знал, как умеют долбить по клавишам такие вот девчонки. Спасибо, с детства наслушался! Он заранее поморщился.

Однако стриженая девчонка играла так, будто не за роялем сидела, а где-нибудь в саду на дереве. Будто смотрела она на облака и ногой слегка покачивала — получала удовольствие. Собственно, и музыки-то никакой не было, только случайные созвучия. Под этакое можно и болтать, и жевать, и думать, что есть в жизни что-то неуловимо прекрасное и совершенно не зависящее от нас. Не стоит за этим прекрасным гнаться — всё равно ускользнёт и обманет. Но если уж оно само даётся в руки и улыбается, и солнечным пятном ложится вдруг на лицо и душу… Жизнь, так и быть, прекрасна.

Самоваров не мог не признать, что девчонка в чёрной водолазке — хорошее приобретение для «Багатели». Ничуть не хуже джазменов и бардов. Надо про неё и про сегодняшние подслушивания и подглядывания рассказать сейчас же Насте.

Не сговариваясь, Самоваров и Настя повернулись друг к другу. Они сказали ладно, в один голос:

— Это она!

Глава 6. Чудеса импровизации

Разумеется, она! Вчера вечером она играла страшненький гидравлический вальс и наплела Насте короб диких историй про подпольного композитора, которого чуть ли не убить хотят. Она же подбила толстую Диану, чтобы та подложила Смирнову в папку какое-то пакостное письмо. Да, способная девочка, только с причудами. Одарённые детки часто не вполне нормальны.

Настя хотела было подойти к девчонке, но тут же села на место. Она увидела, что к сцене меж столиков слишком торопливо для «Багатели» продвигаются двое, мужчина и женщина.

Мужчину Самоваров узнал сходу — это был Андрей Андреевич Смирнов. Его белоснежный скандинавский свитер с оленями очень узнаваемо мерцал в полутьме. А вот женщина…

Ирину в музее Самоваров рассмотрел плохо. Он запомнил только её дымчатых песцов. Но кому же тут быть, как не ей — матери строптивой малолетней тапёрши? Наверняка это она! Стройная особа лет за тридцать, смуглая, несколько привядшая; брови тоненькие, губы обведены малиновым. В общем-то, обыкновенная женщина, следящая за собой — волосы выкрашены в три цвета. Костюм дорогой, чёрный, каблуки из ряда вон высокие. Всё ясно!

Самоваров не был знатоком женских красот и статей, но собственная классификация опасных женщин у него имелась. Ирину он отнёс к типу, который называл «трепетная лань».

Лань, чистейшая лань! От таких лучше держаться подальше. По наблюдениям Самоварова, лани влюбчивы, требовательны, но крайне пугливы и нерешительны. Они постоянно думают о том, как выглядят сзади и в профиль (в фасе они более или менее уверены, так как много трудятся над ним у зеркала). Мужчин лань изводит бесконечными вопросами: «Ты меня любишь? Тебе нравится моя грудь? Или сделать на два размера больше? Тебе со мной не скучно? Мне идёт бирюза? Или авантюрин? Ты уверен, что у меня не кривые ноги? Или мне лучше в зелёных колготках?»

Лань всегда надевает очень высокие каблуки (и невероятно в них мучается) и сплошь носит чёрное, которое, по её мнению, стройнит. Каблуки и чёрное — самые верные внешние приметы лани. Это знаки вечной неуверенности и душевных мук из-за пустяков. Рядом с такими женщинами тоскливо и неспокойно. Что сейчас сделал бы Самоваров на месте Смирнова? Он сказал бы лани, что ему надо в туалет, и бежал бы. Навсегда.

Смирнов никуда не бежал. Это был крепкий, здоровый молодой мужчина с железными нервами и непонятными мыслями. Он упруго вышагивал за Ириной по направлению к сцене. Лирический полумрак «Багатели» позволил им почти достичь цели, прежде чем юная пианистка их заметила. Когда же заметила, то играть не перестала. В смятении застряла она на какой-то рокочущей трели, потом взяла себя в руки и перешла к лёгким аккордам по всей клавиатуре.

— Даша! Что ты здесь делаешь? — придушенным голосом спросила Ирина, тиская длинными пальцами крошечную сумочку.

О, вот и он, третий и окончательный признак лани! И почему у всех явлений бывает именно три признака? Лань — это неимоверные каблуки, чёрное в обтяжку и невозможно маленькая, дурацкого какого-нибудь покроя сумочка, в которой с трудом помещается лишь носовой платок. Он нужен на случай частых слёз по поводу «куда он, подлец, ушёл и почему не возвращается». К такой сумочке прилагается увесистый пластиковый пакет. В пакете лань носит всё ей необходимое, кроме носового платка.

— Дарья! — голос Ирины возвысился и дрогнул. — Почему ты не отвечаешь? Почему ты здесь?

Дарья рассеянно посмотрела на противоположную стену, не отрывая рук от клавиш.

— Я тут, мама, работаю, — тихо сказала она, — Не мешай! Меня люди слушают.

— Кто? Эти жующие вместе? Завсегдатаи кабака?

— Какая разница, кто они. Это публика.

— Как ты разговариваешь с матерью! — возмутилась Ирина.

— Лладно, я не буду разговаривать. Ведь не о чем!

Ирина тяжело задышала. Она не знала, что делать, долго собиралась с мыслями и наконец заявила:

— Ты сию же минуту одеваешься и идёшь со мной домой!

— Нет.

Девчонка нахальная и непослушная! Её кукольное личико стало злым, брови сдвинулись, оттопырилась нижняя губа.

Смирнов на препирательства матери и дочки смотрел спокойно и только иногда трогал Ирину за локоть, пытаясь ободрить. Его всевидящие глаза блестели в полутьме. Наконец он вступил в разговор:

— Ирина, прошу тебя, не волнуйся! Сейчас мы всё устроим. Даша отправится домой и никогда здесь больше не появится.

Даша усмехнулась так высокомерно, как умеют только дети.

Смирнов пошевелил в воздухе пальцами и сказал официанту, явившемуся на этот зов:

— Я хочу видеть вашего менеджера — того, кто отвечает за музыку. У вас здесь налицо грубое нарушение российского законодательства.

Даша в ответ взяла несколько резких аккордов. Из-за голубоватой панели, украшающей сцену, показалась физиономия длинноволосого парня, который суетился недавно среди оркестрантов. Даша скорчила ему какую-то гримасу, парень исчез.

Между тем из неопределённо-сумрачных глубин «Багатели» возник молодой человек в безупречном деловом костюме, с папочкой под мышкой. Склонив голову набок, он спокойно нёс навстречу Смирнову радостную улыбку. Щёки молодого человека были свежи, как лепестки майской розы. Глядел он ласково, представился негромко:

— Антон Чекшин, менеджер. Кажется, у вас ко мне вопросы? Прошу вас, присядем за этот столик.

Они устроились неподалёку от Самоваровых. Ирина тоже хотела задавать вопросы, но Смирнов едва заметно кивнул ей: нельзя! Самоваров его одобрил. Ещё бы, лань сразу понесёт вздор задыхающимся голосом, напутает, вспылит, и всё кончится ничем. Умный Смирнов! А не слишком умная Ирина, оказывается, обучена его слушаться.

Самоваров сидел спиной к менеджеру и Смирнову, зато Ирину видел отлично. Она далеко отодвинула стул, уселась нога на ногу и устремила взор на белый свитер Смирнова. Воинственно вздёрнутой ногой она то выписывала круги и зигзаги, то мелко трясла, изгоняя боль от неудобных каблуков.

— Итак, у вас проблемы, — сказал за спиной Самоварова менеджер Чекшин голосом нежным, как каша.

Смирнов фыркнул:

— У меня проблем нет! Они у вас, причём весьма неприятного свойства. Вы знаете, что труд несовершеннолетних в вечернее и ночное время законом не допускается? Тем более без согласия их родителей?

— Я совершеннолетний, — серьёзно уверил его Чекшин.

— Не валяйте дурака! Речь не о вас. В вашем заведении вовсю используется детский труд. Вот, например, ваша сегодняшняя пианистка — вы знаете, сколько ей лет?

— В нашем штате нет пианистки.

— А кто это сейчас на сцене?

— Понятия не имею.

Смирнов возмутился:

— Может, и некоего Романа Вагнера вы тоже не знаете?

— А кто это такой?

— Он пиликает у вас каждый вечер на скрипке. Чардаш Монти, «Семь сорок».? Специалист по чардашу Вагнер и притащил сюда эту несовершеннолетнюю девочку.

Чекшин вздохнул:

— Я вижу, кто-то вас злонамеренно ввёл в заблуждение. Никак не могу понять, чего вы добиваетесь? И кого вы представляете?

— Я никого не представляю, — начал злиться Андрей Андреевич. — Я лауреат премии имени… да к чёрту это! На рояле сейчас играет Дарья Шелегина, тринадцати лет. И играет уже не первый вечер, скрываясь от матери и педагогов. Это возмутительно!

Надо же! Неужели? — неестественно удивился менеджер.

Смирнов даже крякнул от возмущения. Ирина резко сорвалась со своего стула, и тот опрокинулся.

— Чего вы тут комедию ломаете! — закричала она, задыхаясь. — В вашем вертепе гибнет моя дочь! Вы используете её! За гроши! Как приманку для извращенцев!

Смирнов схватил Ирину за локти и оттащил к прежнему стулу:

— Ради Бога, Ира, сядь здесь. Я сам разберусь. Не надо!

Ирина громко дышала и пыталась умертвить менеджера Чекшина горящим взглядом. Но Смирнова она слушалась беспрекословно и сидеть на стуле осталась. Даша всё это время музицировала с самым беспечным видом.

— Вот слышали? — укоризненно сказал Смирнов, вернувшись к менеджеру. — Что вы можете ответить несчастной матери?

— Несчастной матери я могу ответить следующее…

Чекшин извлёк из своей папочки какие-то бумажки.

— Вот, смотрите, — сказал он. — Это наши музыкальные программы на декабрь. Итак, сегодня запланировано лишь одно выступление — ансамбля авторской песни «Стремление» под руководством Угланова Игоря Тимофеевича. Это более чем совершеннолетний господин, уверяю вас. Вот копия его трудового договора, вот утверждённый состав исполнителей — как видите, самый младший из них пятьдесят восьмого года рождения. Где тут дети? Где извращенцы? Игорь Тимофеевич — основоположник бардовского движения в Нетске. Он младший соратник покойного Булата Шалвовича. «Стремление» состоит из ветеранов Грушинского фестиваля. Если господин Угланов вопреки договору привлёк к выступлениям несовершеннолетних или ещё что-то нарушил, со всеми претензиями обращайтесь непосредственно к нему. Диктую адрес: улица Энгельса, дом восемь, корпус…

— Не морочьте мне голову этой филькиной грамотой! — возмутился Смирнов. — Все ваши барды и Тимофеи — мёртвые души! Елисавет Воробей!

— Я вас что-то не совсем понимаю, — грустно признался Чекшин.

Почему здесь моя дочь? — прошипела Ирина со своего стула.

Чекшин даже обрадовался её вопросу:

— Давайте подойдём и узнаем у неё! Чего проще?

Все трое встали и двинулись к роялю. Даша всё это время не прекращала играть, но косила глазом на мать и мужчин за столиком. Как только группа во главе с Чекшиным приблизилась к ней, она вскочила и спрыгнула со сцены. Менеджер шагнул ей наперерез, но она ловко увернулась и побежала, петляя между столиков. Она была уже недалеко от выхода, когда на её пути встали официант и охранник. Они, конечно, ничего в происходящем не понимали, но сообразили, что девчонку надо задержать — может, она вилку стащила? Тем более что менеджер Чекшин трусил за ней в сопровождении каких-то неспокойных клиентов.

Даша отскочила от официанта, задев один из столиков и зазвенев его изящной сервировкой, а потом кинулась петлять в обратном направлении. Должно быть, она стремилась к служебному выходу за сценой. Пробегая мимо Насти с Самоваровым, она мельком на них глянула. Тогда Настя ей улыбнулась и сказала чуть слышно: «Привет, Даша!»

И ничего больше. Но шёпот такой был заговорщический и девчачий, что Даша остановилась, секунду раздумывала и вдруг уселась за столик рядом с Настей. Самоваров с отвращением понял, что они влипают в историю.

Как раз подтянулись преследователи. Они все теперь дышали возмущённо и неровно, но Ирина тяжелее всех. Она нависла над Самоваровым, и того обдало несколько расстроившимся жарким ароматом французского парфюма, досадно знакомого. «Почему и сумочки они все носят одинаковые, и духи им нравятся одни и те же?», — подумал он.

Да, и ему попадались некогда такие вот лани с сумочками! Но было то в прошлой жизни. А в этой прелестную и непредсказуемую Настю грозно обступили мама Ирина, Смирнов и менеджер Чекшин. Напротив Самоварова сидела несовершеннолетняя труженица Даша. Она цедила через соломинку апельсиновый сок из Настиного стакана. При этом она смешно и старательно втягивала щёки.

— Что ты здесь делаешь, Даша? — в сотый раз за сегодняшний вечер задохнулась Ирина.

Даша не вынула соломинки изо рта, только подняла на мать круглые тёмные глаза.

— Мне кажется, здесь какое-то недоразумение? — начала Настя незнакомым Самоварову лживым голосом.

Улыбка её тоже была лживой, хотя чуть подрагивала от смущения.

Смирнов не смотрел ни на Настю, ни на Дашу — он изучал фигуру Самоварова и силился что-то вспомнить. Наконец он решился:

— Господин… Самоваров? Если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь. Настя, это Андрей… по-моему, Андреевич?.. Смирнов. Знакомьтесь: Настя, моя жена.

Это неловкое представление несколько разрядило обстановку. Менеджер Чекшин деликатно отступил в сторону. Но Ирину происходящее никак не устраивало.

— Что здесь творится? — выдохнула она. — Даша, кто эти проходимцы? Почему ты с ними?

Самоваров собрался возмутиться, но Настя уже сорвалась с места.

— Сейчас я всё объясню! — быстро залепетала она, взмахивая тонкими руками. Она явно испугалась, что Самоваров встрянет в дело и наговорит чего-нибудь лишнего, ею не предусмотренного.

— Видите ли, — торопливо начала она, — мы познакомились в музее. В смысле, мы с Дашей. Мой муж в музее работает, он реставратор. Я занимаюсь живописью… Так вот, мы услышали, как Даша играет, и были поражены… Она вчера играла одну необыкновенную вещь. Такой странный вальс…

Теперь почему-то запаниковала Даша. Она устроила безобразно шумное бульканье в стакане с соком и подскочила на стуле. Настя осеклась.

— Я вчера играла вальс Шопена, — громко объявила Даша.

— Ну да, Шопена, — согласилась удивлённая Настя и снова взмахнула руками. — Мне… нам… нам показалось, что игра девочки очень талантлива. Мы познакомились… А сегодня мы встретились на улице…

— Случайно. Я шла с репетиции, — вклинилась во враньё Даша, не моргнув глазом.

— Мы встретились, пошли к остановке, но так холодно сегодня… бр-р!.. я предложила зайти сюда, погреться, перекусить… поболтать… Даша вот соку выпила… А тут, оказывается, есть рояль…

— И я села немного поиграть. Меня Настя послушать хотела. Я ей говорила, что люблю импровизировать. И я импровизировала, — бодро закончила Даша.

— Вот видите, — укоризненно сказал менеджер Чекшин. — Это совершенно посторонняя девочка, клиентка. А по плану у нас сегодня никто, кроме Угланова, не играет.

Голубые даже впотьмах глаза Смирнова быстро обращались то к одному лицу, то к другому. Никому он не верил, но молчал. Чекшин расплылся в самодовольной улыбке. Даша врала очень твёрдо и бестрепетно, а Настя хоть и сбивалась на каждом слове, но видно было, что от своих выдумок ни за что не откажется. Потому-то Смирнов и молчал.

Зато вновь не выдержала Ирина:

— Всё это ложь! Это несусветная ложь! Я только что подходила к дочери, и она мне сказала, что здесь работает!

— Я пошутила, — весело и нахально ответила Даша.

— Как пошутила? А Вагнер? А триста рублей? Она же у вас тут триста рублей получает за вечер?

Ирина обратила к Смирнову умоляющие глаза и дрожащие руки. Очевидно, информация о трёхстах рублях исходила от него. Рыжая шпионка Анна выведала?

— Я никогда ничего не получала, — упёрлась Даша.

— Какие триста рублей? А вы платёжные документы видели? — уже строго вопросил Ирину менеджер Чекшин. — Мне кажется, этот нелепый инцидент затянулся. Вы мешаете другим посетителям приятно отдыхать и наслаждаться непринуждённой атмосферой нашего кафе. Я попросил бы, если вы ничего не собираетесь заказать…

— Заказать? В этой паршивой дыре? — зло выдохнула Ирина. — Нет! Но… Дарья, ты пойдёшь сейчас домой?

— Конечно, мамочка. Я уже выпила свой сок, — проворковала Даша издевательским гугнивым голоском идеального ребёнка из дневного сериала.

Она церемонно попрощалась с Самоваровыми и засеменила к выходу. Смирнов двинулся за ней молча.

Замкнула шествие Ирина на своих шатких каблуках. Она всё-таки не стерпела, оглянулась и окатила Самоварова и Настю презрением. Это выразилось в гневном раздувании ноздрей и максимальном округлении глаз. Все лани почему-то считают, что у них очень выразительные глаза!

— Настя, что это было? — спросил ошарашенный Самоваров, когда процессия скрылась из виду. — Зачем ты всё это сделала?

Настя улыбнулась:

— Разве непонятно? Девчонка попала в историю, и надо было помочь.

— Нет, это мы попали в историю, — начал было Самоваров, но в это время официант поставил перед ними какие-то непрошенные вазочки. В вазочках было мороженое, украшенное частоколом ананасных ломтиков и каким-то бумажным бантом на палочке. При этом официант многозначительно сказал:

— От администрации с благодарностью.

— Вот видишь, — проворчал Самоваров, когда официант удалился. — Значит, рыльце у них действительно в пушку, и они эксплуатируют ребёнка.

— И ты в самом деле этим возмущён? — спросила Настя.

— Нет.

Он ещё что-то хотел сказать, но их снова потревожили. На этот раз явился длинноволосый парень, который мелькал среди оркестрантов на сцене. Парень бочком подсел к Самоварову. Он огляделся, будто ждал из темноты появления новых борцов за права детей.

— Я вас поблагодарить хочу, — сказал он. — Я и не ожидал, что выкрутимся. Классно вышло! Вы молодцы.

— За что это все нас благодарят? Вы представитель дирекции и прислали нам эти сооружения? — спросил Самоваров, кивнув на мороженое.

— Нет, это Антон распорядился. Вы молодцы! А я Вагнер.

Самоваров удивился. Со слов Ирины грозный и развратный Вагнер представлялся ему весьма видавшим виды. К тому же Самоваров помнил портрет известного композитора и потому никакого Вагнера не мог вообразить без бороды, растущей на шее, суровых морщин и бородавок. Но этот Вагнер был пухлогуб, юн и ничуть не потёрт нездоровой ночной жизнью в «Багатели». Его причёска представляла собой копну свалявшихся жгутов и напоминала парик Тутанхамона. На вид ему можно было дать лет шестнадцать.

— Что вы так на меня смотрите? — усмехнулся молодой человек. — Вы думали, я написал «Полёт валькирий» и давно умер? Или я бразильский легионер? Нет, я другой Вагнер. Меня зовут Роман.

Самоваров с Настей засмеялись, и Роман Вагнер уверенно развалился на стуле.

— Нет, правда, спасибо! Так прикольно получилось, — продолжил он. — Без вас не знаю, что бы было. Выгнали бы нас отсюда! Смирнов зануда и упрямый. Теперь придётся ухо востро держать. А вы что, Дашу давно знаете?

— Недавно, — призналась Настя. — Со вчерашнего дня. Она действительно играет отлично!

— Неплохо, — с видом знатока уточнил Вагнер. — Она способная, и голос у неё хороший. Ей бы на вокальное надо поступать. Не сейчас, конечно, но заниматься уже пора. Не помешает. Ну, и фортепьяно, само собой. Из неё будет толк — она отчаянная и с головой, даром что соплячка.

— Может, зря вы её привлекли к вечерним выступлениям? — сказал Самоваров. — Всё-таки учёбе это мешает, да и мать расстраивается.

Вагнер начал отпираться:

— Я не привлекал! Даша сама приставала, не давала проходу. Ей деньги очень нужны.

— Зачем ей так понадобились деньги? — удивился Самоваров. — Судя по всему, она не из нищего семейства.

— Да уж, — с непонятным ехидством согласился Вагнер, — по помойкам ей рыться не приходится. Но деньги ей нужны, и не на пустяки. Вы про её отца что-нибудь знаете?

Настя сразу оживилась:

— Да!.. То есть не совсем… Скорее нет. Расскажите, пожалуйста!

— Нет уж, — покачал головой Роман Вагнер. — Раз она сама вам не говорит, то и я не буду. Пусть сама решает, потому что дело серьёзное.

Правда, что его убить хотят? — не унималась Настя.

Вагнер остался непреклонен.

— Нет! Я вам ничего не говорил, вы ничего не слышали. Пусть она сама… Но вам всё равно спасибо, выручили. Не часто встретишь, чтоб кто-то помог за просто так. Свинью подложить всякий рад, а помочь… Спасибо.

Он поспешно отошёл к сцене. Там копошились и занимали свои места музыканты. Басисто ойкнул контрабас, ударник тихонько потрогал тарелки проволочной толстой кистью, похожей на ту, какой Самоваров размешивал клей. Вагнер, вопреки ожиданиям, взялся не за скрипку. Он сел к роялю.

Последним вышел и подмигнул оркестрику пожилой, совершенно лысый, лоснящийся коротышка. Его белый пиджак, очень тесный, складками очерчивал абсолютно круглый живот. «Друг Окуджавы бард Угланов?» — предположил Самоваров.

Бард был почему-то не с гитарой, а с небольшой жёлтой трубой. Самоваров удивился. Петь и одновременно играть на трубе сложновато. Окуджава этого никогда не делал. Однако Армстронг?..

Нервно и сухо задрожали барабаны, булькнул контрабас, а Роман Вагнер извлёк из рояля множество беспорядочных звуков, похожих на бренчанье мелочи в кармане.

Самоваров джаз не жаловал. Он считал его музыкой чересчур беспокойной и громко. Ежедневные репетиции вундеркиндов в музее изнурили его слух. Он внутренне сжался, когда пожилой коротышка поднёс к губам трубу и подмигнул соратникам. Труба тут же исторгла из своего сверкающего жерла тягучую неопределённую мелодию. Горячим мармеладом мелодия потекла по полупустому залу, насытила и сгустила воздух и ощутимо полилась по жилам, томя до осоловения.

— Вот так дедушка! — восхитилась Настя. — А я боялась, что барды будут.

— Здесь всегда стильная музыка. Это гарантировал сам Андрей Андреевич Смирнов.

— Тот, у которого твой самовар и чайник?

— Именно. Он же — тот быстроглазый господин, что боролся тут за права несовершеннолетних. Я вас познакомил, забыла?

— Точно! Знаешь, у меня в голове всё перемешалось, — призналась Настя. — Я и

теперь не могу понять, какое он имеет отношение к этой Даше.

— У, тут целый клубок леденящих душу тайн!

И Самоваров рассказал Насте то, что он вольно или невольно узнал днём в музее.

— Значит, я всё правильно сделала! — воодушевилась Настя. — Надо было ребёнку помочь. И, по-моему, у меня неплохо получилось, хотя я придумала всё на ходу. Импровизировала!

Ей очень хотелось, чтобы Самоваров её похвалил, но он сказал строго:

— Импровизация — это искусство. Самодеятельность тут не проходит. Впредь я бы не советовал тебе врать. Получается совсем неубедительно: слова путаются, язык заплетается, руки дрожат. Жалкое зрелище!

— Однако все мне поверили! Значит, вышло правдоподобно. И потом, я страшно волновалась не оттого, что сочиняю, а оттого, что… вдруг ты скажешь что-нибудь неожиданное. Ты такой правдивый и не любишь, когда врут. Ты т а к на меня смотрел!

— Как?

— Обескураженно! И ты покраснел. Тебе было стыдно, что я вру.

— Причём так неловко…

— Вот я и боялась, что ты засмеёшься или наоборот, рассердишься и тем самым выдашь меня.

Настя потупилась и ложечкой от мороженого стала рисовать круги на скатерти. Самоваров поймал её тонкую руку и накрыл своей — горячей и сильной.

— Неужели ты могла подумать, что я тебя выдам?

— Ты такой правдивый и мог из принципа…

Бедная девочка!

— Настя, дружок, — сказал Самоваров очень серьёзно, — ты должна знать: даже если бы передо мной стоял не негодник Смирнов, зажиливший мой самовар, а сам архангел Михаил, я и тогда бы тебя не выдал. И не выдам. Даже если ты тысячу раз будешь неправа, не выдам. Никогда. Никому.

Настя слушала его удивлённо. Он никогда раньше не говорил так. Ложечку она выпустила, изо всех сил вцепилась в его руку и прошептала:

— И я никогда. Господи, как хорошо иметь человека, который тебя не выдаст даже архангелу! Как хорошо!

Глава 7. Свидетель Самоваров

— Ну, Колян, теперь не отвертишься! Будешь у нас по делу проходить — для начала свидетелем. Я тебя наизнанку выверну!

Эти свирепые слова говорил Самоварову майор Стас Новиков, давний друг и бывший сотоварищ по уголовному розыску. Оба они, ретивые питомцы Нетской школы милиции, начинали когда-то вместе. Только Самоваров прослужил в милиции меньше года и попал по собственному неразумию и молодой лихости в ту самую перестрелку.

Случилось это в сентябре. С тех пор в горьком осеннем воздухе стал он улавливать неистребимый запах больничных простыней. А пахли эти простыни тоской, были измараны несмываемыми рыжими пятнами чужих страданий — и его собственных тоже. На этих простынях доходил он до такой полной и нестрашной пустоты, что уже не было больно. Хотелось только, чтоб кончилось всё поскорее.

Лишь больше года спустя он снова оказался дома. Жизнь, как ни странно, всё это время продолжалась — ходили по улицам люди, росли деревья, по небу плыли облака. Изменилось немногое. Например, девушка Самоварова за кого-то успела выйти замуж, развестись и снова выйти. Сам Самоваров для розыскной работы уже не годился. Он пошёл работать в музей.

А вот Стас Новиков успел прославиться именно на том поприще, которое они с Самоваровым вместе когда-то начинали. Стас изловил массу злодеев разного калибра. Долгое общение с криминальными личностями, знание тёмных сторон жизни, а также уход жены к какому-то торговцу содой сделали Стаса закоренелым мизантропом. Обычно в человеке он предполагал наихудшее, оборота событий ждал самого неблагоприятного.

Что удивительно, он редко ошибался. Оттого-то его представления о жизни становились всё мрачнее и мрачнее. Взгляд его стальных глаз был твёрд и неприветлив, лицо играло волевыми желваками. На его щеках всё заметнее становились те мужественные рытвины, что в народе именуются собачьими ямками.

Когда Стас пообещал вывернуть Самоварова наизнанку, тот, конечно, не мог видеть собачьих ямок сыщика: разговаривали они по телефону. Угроз Самоваров не испугался — это были обычные Стасовы подначки. Все последние годы Стас оставался неназойливым, но надёжным другом. Иногда случай сталкивал их в обстоятельствах неприятных и странных. Рука об руку им пришлось распутать несколько довольно мудрёных дел.

Однако сегодняшние слова Стаса насторожили Самоварова.

— Ну-ка повтори, какие у вас ко мне претензии? — переспросил он.

— Известен тебе гражданин Щепин Игорь Евгеньевич, ныне покойный? — ответил Стас вопросом на вопрос.

Самоваров не поверил своим ушам:

— Как покойный? Кто? Щепин? Тоже?

— Ого! — оживился Стас. — Горячо! Я даже предчувствие имел нехорошее. Как только узнал, что при странных обстоятельствах скончался деятель культуры и искусства, так сразу и подумал: не обойдётся дело без Самоварова. Выезжаю на место — и что же? На столе покойного лежит краюха чёрствого хлеба, а под ней бумажка. «За телефон 120 р. Чайник Самоварову. Не верит, скотина!» Писано рукой покойного. Дрожащей старческой рукой! Ты не хочешь сделать заявление?

— Как это странно, — пробормотал Самоваров.

— И это всё? А если ближе к делу? Я сейчас на месте преступления, в мастерской Щепина. Тело обнаружено именно здесь. Знаешь, как подъехать? Тогда давай!

Самоваров со вздохом отвернулся от монастырского поставца, который кротко взирал на него единственным оком — расчищенной от копоти голубой розой. Однако ехать было надо. Бедный князь Щепин! Неужели убийство? Бессмыслица, бред — кому нужен нищий старик? Впрочем, и не такие дикие вещи случаются!

Мастерская Щепина располагалась в облупленной трехэтажке. Вход к скульптору был особый, из переулка. Майор Новиков встретил Самоварова в тесных сенцах, которые Щепин называл предбанником. Стас восседал здесь на табурете. Он неприязненно разглядывал ржавую электроплитку и гору слипшихся кастрюль на допотопном кухонном столе. Вход в саму мастерскую был задёрнут пестрой занавеской, об которую, как видно, часто вытирали руки.

Увидев Самоварова, Стас встал и протянул другу свою большую, невероятно жесткую и твёрдую ладонь:

— Привет, Колян! Рад встрече. Хотя радоваться лучше бы в другом месте. Сто лет тебя не видел. Ну-ка, повернись! Молодцом! Женат, счастлив, богат.

— Кто это тебе сказал, что я богат?

— Сам вижу. Шапка на тебе под потолок, как у Шаляпина. Мы зимой-то с тобой встречались последний раз года три назад — тогда у тебя другая была, облезлая. А вообще шапки — это баловство. По морозу надо голым ходить, как Порфирий Иванов.

Сам Стас был сегодня в том же кожаном пальто, что и три года назад, и много ранее. Даже в неновой одёжке выглядел майор уверенным в себе, серьёзным и мужественным. Да он и был таким!

— Я не настолько озабочен здоровьем, чтобы гулять нагишом, — сказал Самоваров. — Лучше просвети, что с беднягой Щепиным?

Стас честно признался:

— Чёрт его знает. Неясно! То ли убийство, то ли смерть от естественных причин.

— А что стряслось?

— Картинка такая: обнаружен сидящий в кресле старикан семидесяти шести лет от роду, без признаков жизни и без видимых повреждений или следов насилия. Чего от деда ещё ждать в таком преклонном возрасте?

— Но по такому случаю хватило бы «скорой» и участкового. Почему ты здесь?

— Как раз участковый и заварил кашу! — недовольно засопел Стас. — Старик помер вчера вечером или ближе к ночи. Нашли его, как видишь, оперативно: какой-то алкаш из Союза художников прибыл сегодня утром в гости, а ему никто не открыл. Алкаш очень хотел выпить, молотил в дверь, взбудоражил соседей. Божился¸ что его Щепин ждёт и никуда уйти не мог. В конце концов вызвали слесаря и участкового. Они дверь вскрыли и увидели, что старика хватил удар. Печально, но бывает. И вдруг участковый — жуткая у него фамилия, Немнюгин — начинает орать: «Стоп! Стоп! Руками ничего не трогать! Это серийное убийство!»

— Не хило! Почему же серийное? — удивился Самоваров.

— Потому что Немнюгин вопит: «Не далее, как десять дней назад я вскрывал квартиру недалеко отсюда, в Архиерейском переулке. Там тоже старик мёртвый лежал!» Он мигом вызывает нас. Хотя какие основания? Ведь все старики когда-нибудь умирают, многие скоропостижно и без свидетелей. В своих одиноких квартирах. Ежедневно они мрут, не то что каждые десять днейэ Однако Немнюгин упёрся: серийное! У того, говорит, деда, что в Архиерейском, вот так же, как здесь, пыль вытерта была, и тряпочка на батарее висела.

— И здесь тоже есть тряпочка?

— С этим не поспоришь: тряпочка действительно висит. Я сам-то чего сюда приехал? Немнюгин на столе здесь обнаружил бумажки всякие, и та, что сверху лежала, меня смутила. Мятая такая бумажка, а на ней старческой про тебя написано и про какой-то чайник. Что за чайник? Чему ты не веришь? Почему скотина?

Самоваров вздохнул, промолчал.

— Не знаешь? Ну, хоть что-нибудь предположи! — приставал Стас. — Фигня ведь какая-то. Я для очистки совести решил тебя потревожить, прежде чем занести старика в естественно помершие. Что скажешь?

Это всё невероятно, — пробормотал Самоваров.

Ничего другого не пришло ему на ум.

— Чего ж тут невероятного! Дед был старее некуда. И без видимых повреждений, — насупился Стас.

Самоваров задумался.

— Странная записка, — пробормотал он. — В ней только про чайник мне всё понятно. Я был в этой мастерской два дня назад. Видишь ли, некоторое время назад я решил обменять один из своих чайников на самовар…

Стас внимательно выслушал всю историю про чайник с самоварчиком, про Тверитина и про то, что анималист Щепин был единственным свидетелем обмена коллекционеров. От такой информации шершавое лицо майора стало ещё суровее, а собачьи ямки обозначились особенно явно.

— Дело поганое, — изрёк он. — Вернее, дела-то, может, и не нет никакого, но смерти обоих стариков в самом деле похожи. Они друзья, оба служители муз — и одинаковым образом скончались с интервалом в две недели. Против этого не попрёшь! Если ты, Колян, тут был недавно, то обстановку помнишь. Может, это ограбление? Алкаш смотрел и говорит, что вроде бы ничего не взято. Следов борьбы, беспорядка тоже нет — наоборот, уборка проведена. Давай поглядим, а вдруг всё-таки пропало что-нибудь?

Стас отдёрнул захватанную занавеску, и друзья вступили во владения князя-анималиста.

— Ну, как? — озабоченно спросил Стас. — Смотри в оба! Труп увезли, но вещи все на местах.

Самоваров огляделся:

— Прав твой Немнюгин: есть тут нечто странное и необъяснимое. Скульптор Щепин был дедушка весьма неопрятный. Здесь ещё два дня назад царил полный беспорядок. Глина была растоптана по полу, всюду миски кошачьи — он очень кошек привечал…

Стас повёл носом и согласно кивнул. Сам он держал кота, знаменитого Рыжего, и отлично знал, чем пахнут кошки.

— Теперь смотри, — продолжил Самоваров, — пол чисто выметен. На столе идеальный порядок, столешница прямо блестит — явно помыта. Наверное, впервые за последние пятнадцать лет! Тряпочка, как тебе известно, висит на батарее. Вон она.

— Занудный ты, Самоваров, — зевнул Стас. — Я всё это уже видел. Криминалисты были и тоже ничего из ряда вон выходящего не обнаружили.

— А оно есть! Это кошачьи миски! — воскликнул Самоваров.

— Да ну! Вот это диво.

— Именно диво! Они всегда стояли на полу — вон там, у стеллажа. Где же они теперь? А вот — на полке, стопочкой. И не догадаешься, что они кошачьи, до того чистенькие. Конечно, кошачий язык гладко моет, но удалить засохшие остатки пищи и особенно глины он не в состоянии. Я уж не говорю, что поставить миски стопочкой не в силах самая гениальная кошка.

— Зачем кто-то мыл эти дурацкие миски? Я могу понять, когда отпечатки пальцев намеренно стёрты. Допускаю, пол здесь выметен, чтобы уничтожить следы. Но девять кошачьих мисок зачем перемыты? — недоумевал Стас.

— Когда ты найдёшь ответ на этот вопрос, ты узнаешь, кто преступник. Так всегда пишется в детективных романах.

Стас насупился:

— Иди ты к чёрту! Накаркаешь ещё. Какой преступник? Это естественная смерть!

— Участковый не зря удивился, — продолжил размышлять вслух Самоваров. — Ведь у второго деда, Тверитина из Архиерейского переулка, случилось то же самое — внезапная и необъяснимая чистота вместо обычной грязищи. Там перетёрты в шкафу запылённые статуэтки и подстаканники. Всё похоже — один к одному! А про тряпочку у Тверитина на батарее мне сам Щепин и рассказывал.

Стас недовольно потёр большим пальцем крутой подбородок и вздохнул:

— Погано, если так. Поглядим, что скажут медики. А вдруг всё-таки естественная смерть… Прикинь теперь, не украли ли чего. Хотя понимаю, трудно это. Вон сколько всякого барахла! Одних статуэток море — собачки, тигры, гамадрилы…

— Произведения Щепина-Ростовского не имеют художественной ценности, — уверенно заявил Самоваров. — Материалы, из которых они сработаны, тоже малоценные — глина, гипс, пластилин. Дорогих вещей у покойного здесь никогда не водилось, денег, по-моему, тоже. Откуда? Друзья-собутыльники Щепина всё-таки поточнее скажут, пропало что или нет. Но я почти уверен, что ограбления не было.

— А что тогда было? Первым делом приходят на ум наследственные дела. Ребята родственников поищут, на квартире у Щепина побывают, поговорят с соседями. Самая реальная версия — квартирный вопрос.

— Да, это возможно.

— Это раз! Если старик пьющий был, то могли притащиться случайные гости. Вот и вторая версия — ограбление во хмелю, — рассуждал Стас. — Но непохоже. На столе сохранилась непочатая бутылка «Особой» и какая-то вонючая наливка. Опять же старик сидел целенький, небитый, в кармане пятьдесят два рубля. Все версии будем проверять, но пока ничего общечеловеческого — деньги, бабы, месть — не просматривается. Хотя как раз бабы и склонны к уборкам и развешиванию тряпочек.

— Щепин не выносил подобных баб.

— Значит, это что-то по твоей части, Самоваров. Что-то глубоко психологическое и невнятное. Может, всё дело в твоём чайнике? Что бы означали эти таинственные слова «Не верит, скотина»? Чему ты не веришь? Быстро шевели мозгами!

Самоваров и сам уже занялся этим трудным и малообещающим делом. Даже вертелось что-то в памяти, но такое бесформенное и неопределённое, что расплывалось при малейшем приближении.

Пришлось Самоварову прикрыть глаза, чтобы чётче вспомнить все подробности последней встречи со Щепиным. И ведь не забылись подробности, даже мельчайшие! Возникало в памяти морщинисто-складчатое вольтеровское лицо старого анималиста, виделось, как из-под набрякших век внезапно будто выпрыгивают его блестящие глазки, а потом снова тускнеют, заволакиваются сонной мутью. Что-то бессвязное Щепин тогда выкрикивал, ругал выставкомы и коллег, оторвавшихся от традиций реализма. Кажется, упоминал и смерть Матюшки? Но всё это слушал Самоваров невнимательно. И не верил, скотина? Чему?

Если б знать тогда, что нужно во все глаза глядеть и каждое слово наизусть выучивать!

Нет, память не только у растяп дырявая — она у всех такая. И лезет через эти дыры всякая чепуха. Самоваров, например, ясно припомнил нечистого серого кота с бакенбардами, который сидел в тот день в кресле Щепина. Кот только что доел сардины из банки, поставленной анималистом в одну из заляпанных глиной мисок, и пребывал в состоянии тихой неги. Сосредоточенно и бессмысленно взирали тогда с небольшой круглой морды горчично-жёлтые глаза. Кот пялился на Самоварова, а Щепин в это время что-то говорил. Но вот что?

Тут самоваровская память смолкала, виновато уползала в тёмный угол, и только противный кот отчётливо торчал перед глазами и делался всё реальнее. Самоварову даже казалось, что теперь, зажмурившись, он лучше и подробней может рассмотреть кота, чем тогда, при Щепине. И ещё что-то маячило, не связанное с этим местом, но тоже очень важное…

— Вертится что-то в голове, но не оформляется, — пожаловался он Стасу. — Может, позже осенит? Одно скажу: ни при чём тут мой чайник. Чайник мелочь, вздор, дешёвка. Зато интересно, кому завещал Щепин-Ростовский своё какое-никакое имущество? Хотя бы квартиру? Не вокальному же центру, как Тверитин? Может, в Тверитине всё дело?

— Почему это?

— Кажется, говорил мне Щепин, что Матюшка, то есть Тверитин, умер неестественной смертью. Но почему он так считал? И не этому ли я, скотина, не верил? Или я не верил, что мне удастся выручить свой чайник? Чем больше об этом думаю, тем меньше понимаю. Кому понадобилось умерщвлять пенсионеров и делать у них уборку?

— Посмотрим, — неопределённо сказал Стас. — Лучше бы это вообще не убийство было. А то, чувствую, тухлятина намечается, из которой не выйдет ничего. Нет ни подозреваемых, кроме тебя, ни мотива. Пока нет. Посмотрим…

Стас запер и опечатал дверь. Друзья вышли на мороз, вдохнули тяжёлый, злой воздух. Градусов тридцать восемь, не меньше! Самоварова вдруг предложил:

— Давай заглянем сейчас ко мне в мастерскую, чайку попьём. Идти недалеко.

— Пошли! У тебя там теперь, поди, повсюду салфеточки, занавесочки, — съехидничал Стас. — И кулёк с бутербродами, приготовленный заботливой рукой жены.

— Ты будешь смеяться, но бутерброды ей готовлю я.

— Ещё бы, ты у нас хозяйственный. Непонятно даже, для чего ты женился. Как тебя угораздило?

— Судьба! Эта штука определённо существует. Если уж что суждено, то всё равно не отвертишься.

— А я вот и верчусь, и сопротивляюсь, — самодовольно сообщил Стас. — Вдвоём с Рыжим. Кот, а парень надёжный. Чем дольше живёшь, тем меньше люди нравятся. Бабы в том числе. Гнусность баб не имеет границ! Одна тут у меня недавно по убийствам проходила — представь, знакомилась по объявлению, регистрировалась с мужиком. Квартиру, машину на себя переводила, а вскорости душила беднягу подушкой. Труп закапывала на собственной даче под забором и бежала новое объявление строчить. Троих так уходила! А четвёртого не успела — его выследила прежняя жена, которая сама хотела машину оттягать. Финал получился, как в боевике: врывается в дом бывшая жена и у теперешней, у душительницы, выхватывает в последнюю минуту орудие убийства. Подушку.

— И как?

— Хреново. Мужик остался жив, но без машины. Её прежняя жена таки отсудила.

Стас глянул на задумчивого Самоварова и вдруг спохватился:

— Ты не подумай, Колян, что я на тебя намекаю. Ничего подобного! Я в курсе, что и неплохие бабы иногда попадаются. Только пойми: за день так набегаешься и намыкаешься, что начнут к вечеру жёны с подушками чудиться. Не всегда, конечно, они душат. Иногда душат и их, причём именно неплохих. У меня была одна потерпевшая… Нет, лучше тебе не слушать этого перед обедом! Короче, я тоже живой человек, и мне тоже иногда хочется, чтоб дома не только Рыжий сидел, но и кто-нибудь с симпатичным личиком. С бутербродом или борщом…

У Самоварова вдруг мелькнула шальная мысль натравить на Стаса Веру Герасимовну. Ведь неброская дочь её подруги до сих пор не пристроена! Может быть, Стас обретёт семейный очаг?

— Николай Алексеевич, тут вас с экспонатом дожидаются, — сообщила Самоварову уборщица Нина, когда друзья добрались до музея и начали подниматься по чугунной служебной лестнице.

— Тут — это где? — спросил Самоваров.

— Я посетителя в вестибюль отправила. Позвать?

— Зовите.

Неизвестный с экспонатом мог, конечно, оказаться невеждой с какой-нибудь глупейшей тарелкой, изготовленной кооперативом в начале перестройки. А могли принести прекрасную вещь.

Сегодня оба варианта, похоже, исключались. По служебному коридору навстречу Самоварову торопился тихий сумасшедший Фёдор Сергеевич Пермиловский. Его выразительное лицо сияло. Был он в драповом пальто и в лысоватой шапочке старинного покроя пирожком. В руках он нёс нечто крупное, закутанное и завязанное в газеты.

— Я выполнил своё обещание. Это то, что вы просили! — радостно сообщил он Самоварову.

Самоваров никак не мог вспомнить, что же он такое он мог просить у Пермиловского. Однако он всё-таки пригласил старика в мастерскую, где Стас уже успел снять кожаное пальто и развалился на диване, устало раскинув ноги. Пермиловский раздеваться не стал. Он первым делом водрузил принесённый им таинственный предмет на чайный столик, потеснив сахарницу и коробку с печеньем.

— Я бы никогда не стал рисковать дорогой мне вещью — мороз и на тротуарах скользко. Но вы так настойчиво просили, что отказать было невозможно, — бормотал он, распутывая шпагат, который был причудливо перекручен и завязан множеством узлов и бантиков.

Стас косился на неведомый предмет с профессиональной подозрительностью. Пермиловский как ни в чём не бывало продолжал улыбаться. Он сматывал шпагат в аккуратный клубочек и приговаривал:

— Это уникальный экземпляр — самый последний вариант, наиболее ценный… Он важен для судеб всего человечества! И вы, конечно, отдаёте себе отчёт в той мере ответственности, что ложится отныне на вас… Вы обязаны гарантировать мне полную сохранность…

Услышав последние слова, Стас поджал ноги и отодвинулся в угол дивана. Самоваров недоумевал. Наконец, уникальный экземпляр удалось распеленать, и на свет глянуло нечто странное. Это нечто было изготовлено из медной проволоки, картона, детского цветного пластилина и кудрявой пряжи, какая получается, если распустить варежку. Больше всего изделие Пермиловского напоминало крупное неопрятное гнездо. Укреплено оно было на плоском фанерном ящичке.

Первым пришёл в себя Стас, много повидавший на своём веку.

— Что это такое? — осторожно спросил он.

— Модель Вселенной, — ответил Пермиловский с готовностью. — Альтернативная, разумеется. Эта идея совершит переворот в научных воззрениях на мир и, скорее всего, станет зародышем духовного развития новой цивилизации. В отличие от традиционных моделей эта универсальна, и всякий новый факт, всякое ошеломляющее открытие, как бы ни казалось оно невероятно и необъяснимо, легко найдёт здесь своё подтверждение и исчерпывающее выражение!

— Неужели? — воскликнул Стас.

Он даже оторвался от дивана, подошёл к модели и пощупал розовую шерстяную бахрому, прихотливо свисающую с проволоки.

— Это очевиднее с каждым днём, — подтвердил Пермиловский. — Вот сейчас вы коснулись рукой энергетических мембран, которые проецируют животворящую энергию во все концы Вселенной. Как раз вчера Николай Алексеевич много и совершенно справедливо говорил об этом.

Ты такое говорил? — удивлённо обратился майор Новиков к Самоварову.

Тот переставил чашки на столике и ничего не ответил. Он не знал, что сказать.

— А это поля сверхусилий — вот здесь, пониже… и пустОты… ПустОты, как вы, конечно, знаете, абсолютно необходимы для полной характеристики времени и пространства. А вот здесь, в самом центре, в ядре бытия, сидит Иван Петрович! — торжественно объявил Пермиловский.

Стас невнятно хмыкнул.

— Ага, и вы поняли! — обрадовался Фёдор Сергеевич. — Истина имеет странное свойство быть заражающей, притягательной. Погодите, я, может быть, говорю сейчас сумбурно, и вам трудно сразу постигнуть… У меня ведь всё изложено очень стройно и доказательно! Секундочку!

Он ловко поддел мизинцем какую-то дощечку сбоку своего ящика, и прямо на колени Стасу вывалилась пухлая папка малинового цвета. Пермиловский молниеносно подхватил папку. Он распахнул её и сунул Стасу под нос пачку пожелтевших листков, исписанных мелким почерком.

— Здесь всё стройно и доказательно! — возбуждённо повторил он и потряс какой-то бумажкой.

Из малиновой папки дождём сыпались разномастные листочки, разрисованные ручкой и цветными карандашами, а также ветхие газетные вырезки с чернильными пометками.

— Николай Алексеевич вчера пообещал напечатать мои труды в «Нетском комсомольце» — разумеется, в нескольких номерах, с продолжением. Для молодёжи это жизненно необходимо! Вот и чертежи тут, и свидетельства академика Артоболевского… Постойте, была тут и вырезка из «Известий»… Да где же она? Только что промелькнула! — суетился Пермиловский, собирая и роняя листочки.

Стас сочувственно вздохнул:

— Вы в каком, в третьем диспансере наблюдаетесь?

Фёдор Сергеевич замер с какой-то схемкой в руках. Его улыбка сузилась, хотя и не совсем пропала. Он заметно вспотел под пирожком.

— Академик Артоболевский… — проговорил он по инерции, но вдруг хитро блеснул глазами и заторопился:

— Знаете ли, у меня на сегодня намечена важная встреча в паранаучном центре имени Самусенко. Я долее не могу с вами оставаться… А вы, Николай Алексеевич, поскольку так горячо заинтересовались…

Обращался он теперь исключительно к Самоварову, а от Стаса отвернулся.

— Я оставляю модель под вашу ответственность, Николай Алексеевич. Ваш живой интерес мне порукой… Вы и труды мои прочтёте… потом, когда…

Пермиловский не закончил фразы, засунул листочки в папку, ладонью подоткнул в неё высунувшиеся кончики бумаг. Затем он спрятал свой труд в тайничок ящика. На Стаса он старался не смотреть, но достойного вида и благообразия не потерял. Он начал прощаться.

— Всё-таки и модель с собой захватите, — посоветовал Стас. — Мы уже ознакомились. С громаднейшим интересом!

Фёдор Сергеевич не обратил на его слова никакого внимания. Он дружески подмигнул Самоварову и попятился в дверь.

Стас быстро переместил модель Вселенной со столика на подоконник. Самоваров начал разливать душистый чай.

— Люблю, — одобрил его труды Стас и отхлебнул одним глотком чуть ли не полчашки. — Как у тебя такой чай получается? Я вот сколько заварки ни сыплю, вечно то рыбой отдаёт, то бензином, то вовсе Рыжим. Моя бурда, конечно, кишки греет, но кайф совсем не тот!

Самоваров скромно улыбнулся.

— За такой чай тебе всё можно, Колян, простить, — продолжил Стас. — Даже чокнутых друганов. Где ты таких берёшь?

— Если ты не себя имеешь в виду, а этого господина из ядра Вселенной, — ответил Самоваров, — то он мне совсем не друг. Несмотря на это, ты мог бы быть потактичнее. Зачем про диспансер сказал?

— Для твоей и его пользы. Я сразу смекнул, что это за гость. Видал таких! Он тут в раж войдёт, припадок устроит, а мы неотложку вызывай? Лучше уж во избежание обострений недуга… Признайся, где его откопал? Ты что, в самом деле космогонией занялся?

— Нет, конечно. Случайно вчера встретил его на одной вечеринке. Там в основном сумасшедшие и были.

— Тебя стали звать на подобные мероприятия? — посочувствовал Стас.

— Позвали впервые, с целью обеспечения безопасности. У них один бывший артековец чересчур бурно молдовеняску пляшет. Дамам боязно.

— Дамам? И жена твоя там была?

— Что ты! Я один, да и то случайно влип. Ты помнишь мою соседку Веру Герасимовну?

— Ведьму с брошкой, что натравила на нас телевидение после музейного дела? Ещё бы! — вспомнил Стас. — Что ж, танцы с психами при бледной луне вполне в её вкусе. Вот что я скажу: тебе квартиру пора менять, бежать подальше от этой активистки. Она тебя с твоей деликатностью самого доведёт до дурдома!

Самоваров засмеялся.

— Пока ты ещё вменяем, постарайся для меня, — продолжил Стас. — Так, на всякий случай, поузнавай, что сможешь, про этих двух стариков, у которых вытерли пыль. Ты знал обоих, чайниками с ними менялся, и твой к ним интерес будет вполне объясним. Может, было что-то криминальное? Например, существовал алчный зять, претендующий на жильё. Или подъехала к ним некая шайка квартирных жуликов.

— У Тверитина не квартира была, а целый особняк, — заметил Самоваров. — Только унаследовал его не жулик и не зять, а очень приличный и известный человек. Теперь в этом особняке организуется детский вокальный центр.

— Да, ты говорил. Тогда в чём дело? Фигня какая-то! Как всегда, когда в дело ты затешешься. Опять паноптикум собрался: старики, певцы, скульпторы, сумасшедшие. Не люблю я всего этого! Если уж говорить начистоту…

Стас так и остался сидеть с открытым ртом, потому что в мастерскую, сразу на самую середину, влетела запыхавшаяся Настя и выпалила:

— … и это всё невероятно и ужасно!

Она почти всегда так появлялась — с обрывком какой-нибудь фразы. Это выходило потому, что она начинала говорить с Самоваровым ещё за дверью, про себя, торопя время и свои и без того быстрые шаги. Самоваров знал эту её привычку. Знал и то впечатление, которое Настя производила на окружающих, когда являлась куда-нибудь впервые и внезапно. Поэтому его нисколько не удивил открытый рот Стаса. Он и сам до сих пор столбенел, когда Настя врывалась к нему так, как сейчас — в расстёгнутой шубке, с разлетевшимися по плечам светлыми волосами, с сиянием в странных своих хрустально-серых глазах. Гром среди ясного неба!

Стас в конце концов закрыл рот, но чая пить больше не стал. Он потянулся к шапке и решительно объявил:

— Ну, я пошёл!

Попрощался он очень вежливо. Правда, уже от двери он бросил на Настю последний оценивающий взгляд, будто прикидывал, способна ли она удавить Самоварова подушкой.

Глава 8. Необычайные приключения итальянца в Сибири

Многое в этой истории показалось Самоварову невероятным. Вообще-то он допускал, что в жизни странные вещи иногда происходят. Но слишком уж вычурным подробностям он никогда не доверял. Ещё работая ещё в уголовном розыске, он узнал, что ложка фантазии способна испортить бочку правды. А уж фантазия шального ребёнка и вовсе не знает пределов!

Сегодняшним утром, как раз тогда, когда Самоваров отправился мастерскую анималиста Щепина и там пытался помочь Стасу своими блеклыми и бессвязными воспоминаниями о покойном, Настя встретилась с Дашей Шелегиной. Юная пианистка очень хотела извиниться за вчерашнее и объяснить свои дикие выходки в «Багатели». При этом она рассказала такую неправдоподобную и пугающую историю, что Настя не на шутку разволновалась. Вот почему она в смятении ворвалась в мастерскую Самоварова и спугнула железного Стаса своей стремительной красотой.

Когда Стас удалился, Настя заявила, что бедная Даша попала в трудную ситуацию. Вспомнив посещение «Багатели», Самоваров спорить не стал.

«Нет, совсем не в этом дело!» — замахала руками Настя. Ресторанные заработки и семейные скандалы оказались самыми хилыми цветочками в дебрях Дашиных проблем. Настя пришла к выводу, что девочка нуждается в помощи человека опытного и юридически грамотного. Такого человека Настя знала. Помощь его она обещала Даше. Кто другой сможет разобраться в сомнительных и сложных обстоятельствах, как не Самоваров, обладатель потрясающей интуиции и глубокого аналитического ума!

— Как у тебя только язык поворачивается говорить обо мне вслух подобную чепуху? — удивился скромный Самоваров. — Какой аналитический ум?

— Ты считаешь себя дураком? — парировала Настя.

Скромным до такой степени Самоваров не был. Он умолк, и ему пришлось выслушать Дашин рассказ в Настином изложении. Попутно он гадал, которая из девчонок напустила в эту историю больше тумана.

Речь шла об отце Даши, Сергее Николаевиче Шелегине. Это он, оказывается, сочинил тот странный, страшный и прекрасный вальс, который однажды вечером проник в мастерскую из Мраморной гостиной и поразил Самоварова и Настю. Этот вальс назывался «Танцем № 5». Стало быть, существовало по крайней мере ещё четыре подобных танца. Строптивая Даша разучивала вальс тайком. Она решила сыграть его на Рождественском концерте вместо Шумана, указанного в программе. Даша решилась на столь дерзкий фокус, так как композитор Шелегин…

— Постой, постой! — воскликнул вдруг Самоваров, прерывая Настю. — Не тот ли это Сергей Шелегин?..

Настя обрадовалась:

— Конечно, тот! Хорошо, что ты вспомнил.

Ещё бы не помнить! Если кто-то в Нетске и был настоящим прославленным вундеркиндом, так это Серёжа Шелегин. Юного виртуоза-пианиста знала вся страна. Журналисты называли его не иначе, как будущим Рихтером. Часто в те далёкие времена на экранах Центрального телевидения появлялся тощенький строгий мальчик из Новосибирска. Всегда он был в строгом костюмчике и в галстуке-бабочке, косо торчащей у худой слабой шеи.

Этого бледного героя родители, бабушка и Вера Герасимовна постоянно ставили в пример Самоварову, мальчику нерадивому и ничем не замечательному.

— Посмотри, снова Серёжа Шелегин играет! — восклицала с восторгом мать и тащила своего Колю к телевизору.

Маленький Самоваров с ненавистью и отвращением вглядывался в экран. Там Серёжа из Новосибирска садился за чудовищно большой рояль. Смело приближал он непропорционально длинные пальцы к ледяному ряду бесконечных клавиш и начинал играть.

Исполнял Серёжа всегда что-то очень виртуозное, мощное и многословное. Его маленькое лицо оставалось при этом совершенно бесстрастным, только тёмные глаза загорались детским азартом заядлого отличника. Очень взрослая музыка накатывала с экрана бесконечным прибоем звуков — от бешеного грохота до тихого журчанья и даже до того, что звуком уже и не назовёшь, от чего остаётся лишь едва различимое слоистое эхо. Эта музыка существовала, казалось, сама по себе, словно не сила детских пальцев, а упорство детского взгляда извлекало её из огромного лакированного ящика, начинённого струнами.

Да, Самоваров в своё время Серёжу Шелегина терпеть не мог. И не он один, наверное, но и множество других заурядных мальчишек. Что-то было поразительное, но неприятное в этом ребёнке. Его будущее обещало быть блестящим.

Тогда не принято было транслировать на публику сладкие семейные картинки. Вот и маму Серёжи, Марину Петровну, по телевизору никогда не показывали. А стоило бы! Это была статная волевая женщина, сама в прошлом отличная пианистка. В Новосибирск из столицы привела её, по слухам, какая-то безумная и горькая любовь (о себе она ничего никому и никогда не рассказывала). В период Серёжиных триумфов она преподавала в Новосибирской консерватории, была уже не слишком молода и имела внешность греческой богини из девственниц — тех, которые любопытных и дерзких поражали громом, обращали в скотов и неприметные растения. Суровой и грозной она оставалась всегда, и непонятно было, каким образом некто отважный всё-таки сумел сделаться отцом Серёжи. Этот герой не предъявлял никаких прав на ребёнка и никому не был известен. Злые языки шутили, что он был съеден Мариной Петровной тотчас же после зачатия, как это принято у ядовитых американских пауков.

Маленький Серёжа не то чтобы был обожаем матерью. Он скорее составлял её идею фикс и орудие для достижения какой-то неведомой высшей цели.

Марина Петровна и в консерватории всегда преподавала замечательно, со страстью. Рано заметив Серёжину музыкальность, она решила сделать из сына настоящее диво.

Серёжа занимался порой до изнурения — и чаще всего добровольно. Юный виртуоз скоро прославился. Марина Петровна со свойственным ей гордым стоицизмом объявила, что это только начало работы, и невозмутимо утроила технические сложности Серёжиных упражнений.

Лет в пятнадцать Серёжа взялся что-то сочинять. Он к тому времени уже перестал удивлять своим маленьким ростом и хрупкостью, потому Марина Петровна с интересом просмотрела его опусы. Опусы были неважные. Марина Петровна поморщилась и разорвала нотную тетрадку надвое. Безнадежно слабо. Продолжать не стоит!

Серёжа стал скучным и вялым. Он наконец устал. В то лето Марина Петровна взяла для него путёвку на Чёрное море, в пансионат «Сталевар». Она знала, что там имеется хороший рояль, и можно будет готовиться к очередному конкурсу. Серёжа уже много лет и очень успешно разъезжал по конкурсам, но главные победы, предполагалось, впереди.

В день приезда в «Сталевар» Серёжа немного, часа два, позанимался на хорошем рояле. Потом он вдруг исчез.

Он ушёл по кромке прибоя, куда глаза глядят. А глаза его не глядели даже не на горизонт, далёкий и бледный. Серёжа просто смотрел себе под ноги, неглубоко утопавшие в пахучем мокром песке. Оказалось, ноги оставляют смешные следы с лодочкой ступни и рядом кругленьких выемок-пальцев. След быстро расправлялся, заливался мутной от песка водой, а потом длинная плоская волна сравнивала его с идеально шершавой гладью берега.

Серёжа шёл и шёл. Он смотрел на свои следы, небольно натыкался ногой то на ломаные ракушки, то на гнилые до черноты щепки. Он переступал через канаты и ожерелья поплавков, которые разграничивали владения всевозможных турбаз и санаториев. То, что даже вода в море разделена и принадлежит кому-то, его изумило. Иногда он проталкивался сквозь толпу отдыхающих. Отдыхающие резвились, галдели, брызгались и все были в купальниках самых безобразных покроев.

Серёжа шел долго. Небо и воздух постепенно скучнели и серели вокруг него. Вечер наступал, но вода оставалась такой же тёплой, а следы такими же забавными и бесконечными.

Серёжу нашли в девяти километрах от пансионата «Сталевар». Искали его силами отдыхающих, с милицией и даже, кажется, с вертолётом. Марина Петровна измучилась и осунулась за несколько часов до неузнаваемости. Встретив сына, она надавала ему прямо на пляже, при зеваках и при милиции, звонких и незабываемых пощёчин.

С того дня началась для Серёжи иная жизнь — настоящая, как он полагал, и неудачная, кривая, как думали все остальные. Несмотря на продолжение занятий, Серёжа провалил подряд несколько международных конкурсов.

Вскоре он поступил в консерваторию, где учился очень хорошо, но без блеска и увлечения. Его карьера мало-помалу улеглась в обычную скромную колею.

Марина Петровна чуть не заболела от унижения и разочарования. Её отношения с сыном постепенно испортились и дошли до полной сухости и чуждости. Поэтому неудивительно, что после консерватории Серёжа охотно уехал в Нетск, куда его пригласили преподавать в местном музыкальном училище.

В Нетске жизнь Сергея Николаевича окончательно приобрела те небогатые серые оттенки, которые Марина Петровна презирала во всём — от манеры игры на рояле до цвета платьев. Сергей Николаевич потихоньку преподавал, писал музыку к безвестным театральным постановкам и даже однажды попытался вступить в местное отделение Союза композиторов. Он представил тогда на суд коллег целый ворох своих трудов, в том числе фортепьянный цикл, куда входил «Танец № 5».

Троим композиторам, в те годы составлявшим Нетскую организацию, ни одно из его произведений нисколько не понравилось. Ещё меньше им понравилась молодость Сергея Николаевича и его некомпанейский нрав. Они велели соискателю впредь усерднее работать над собой, а также подучиться у них, у всех троих (все трое были песенниками, питомцами местной самодеятельности и отчаянными баянистами).

Сергей Николаевич не стал ни учиться у баянистов, ни продолжать попытки поступить в организованные композиторы. Вместо этого он взял и женился. Юная Ирина училась у него, и училась посредственно. Она, правда, была очень старательной, а главное, прелестной. Последнее Самоваров вполне допускал. По его наблюдениям, женщины-лани, прежде чем стать трепетными занудами, обычно бывают хорошенькими девицами. Однако и в этом милом состоянии они уже обладают всеми основополагающими признаками (каблуками, сумочками и т. д.) своего типа.

Быстрая и пылкая любовь Шелегина завершилась свадьбой, на которую всё-таки прилетела из Новосибирска Марина Петровна. То ли она собиралась примириться с сыном, то ли, наоборот, желала убедиться, что она была права, и ничего путного из него не вышло — неизвестно. Отношения их так и остались холодными. Невеста сына Марине Петровне показалась слишком ничтожной. Бездарностей она не признавала.

Первое время жизнь молодой семьи протекала, как выражаются медики, без особенностей. Сергей Николаевич стал ещё менее компанейским и написал несколько произведений, заведомо неприемлемых для тройки баянистов. Позже Ирина признавалась, что их любовь очень быстро кончилась. Если бы не рождение дочери, они развелись бы обязательно.

Своим появлением на свет Даша совершенно изменила жизнь Сергея Николаевича. Он обожал дочь. Мастерски он варил ей кашу, вязал банты, а когда у неё обнаружился ещё и абсолютный музыкальный слух, засадил за рояль. Несмотря на несогласия и отчуждение от грозной матери, он до смешного скопировал и её ненасытное родительское честолюбие, и её суровые педагогические приёмы.

Только Даша совсем не походила на маленького Серёжу Шелегина. Это была бойкая, весёлая, упрямая девчонка. Из отца она вила верёвки и умудрилась от бесконечной игры на рояле почти не пострадать. К тому же музыку она любила, а годам к семи стало ясно, что у неё может быть большой и хороший голос.

Сергей Николаевич сразу загорелся мечтой об её оперной карьере, о «Ла Скала», о неминуемом успехе. Вдвоём с дочкой они распевали всевозможные песенки и вокализы. Они даже начали учить итальянский язык, причём не только те музыкальные словечки, которые употребляются в нотах. Сергей Николаевич решил освоить с Дашей настоящую живую речь, столь необходимую для грядущей — обязательно, обязательно это сбудется! — стажировки в Милане (где же ещё можно научиться бельканто?)

Ирина не принимала никакого участия в этих оперных прожектах. Она мирно преподавала игру на фортепьяно в городском дворце бывших пионеров. Это заведение часто в те годы меняло своё название и род деятельности: наряду с банальными кружками там начинали вдруг действовать то скаутский центр, то молельный дом, то школа тантрического секса. Жилось Ирине очень скучно.

— Мне тоже, признаться, скучно стало, — прервал Самоваров Настин рассказ. — Где же обещанные ужасы и тайны? Пока твоя история не тянет даже на плохонький бразильский сериал.

— Ужасы сейчас начнутся, — пообещала Настя.

Скучная жизнь семьи Шелегиных закончилась семь лет назад. Сергей Николаевич, возвращаясь с занятий в Музыкальном училище, переходил улицу Розы Люксембург, как всегда, неметёную и кочковатую, и поскользнулся. Поскользнулся он (а стоял январь) на одной из тех адских колдобин, которые и теперь сплошь покрывают мостовые старой части Нетска.

В гололёд многие падают часто и больно. Однако Сергей Николаевич не просто поскользнулся, но и угодил под невесть откуда взявшийся «КамАЗ». Никаких правил музыкант не нарушил, наоборот, это «КамАЗ» из-за угла выскочил внезапно и на красный свет. Изувечив Сергея Николаевича, «КамАЗ» умчался и найден не был никогда — потому, утверждали многие, что очень спешно вёз топливо для каминов в посёлок дорогих коттеджей Лягино. Впрочем, может, и не вёз, и вовсе это был не «КамАЗ» — свидетели говорили разное.

А вот сам Сергей Николаевич ничего не мог сказать. Свет для него померк.

Прошёл год. Всё это время Сергей Николаевич жил, дышал через какие-то хитрые трубочки, кормился тоже через трубочки, даже в сознании был, но ни двигаться, ни говорить не мог.

Поначалу у Шелегиных всё шло кувырком. Только через месяц после аварии Ирина немного пришла в себя. Именно тогда она и познакомилась с Андреем Андреевичем Смирновым — от имени губернаторского благотворительного фонда он вручил семье пострадавшего музыканта материальную помощь и огромную, в сероватых тонах картину местного художника Поспелова «Утро в осиновом лесу».

Андрей Андреевич тогда же пригласил одарённую дочь Шелегина в свои престижные «Чистые ключи». Но Даша в хоре не прижилась и скоро отказалась ходить на репетиции. Дома теперь было интереснее: из Новосибирска приехала бабушка Марина Петровна. Вернее, переехала. Насовсем!

Даша видела бабушку впервые, и та даже своей внешностью поразила и заворожила. Высокая, очень немолодая (Сергей Николаевич был у неё поздний ребёнок), Марина Петровна носила яркие платья строгого кроя и крупные цветные каменья на пальцах и в ушах. Чётким, красивым, безжалостным лицом она напоминала то ли постаревшую Снежную Королеву, то ли актрису Ермолову с известного портрета Серова.

Марина Петровна с первой минуты всё в доме взяла в свои руки. Ирина боялась её, как огня. Даша моментально сделала вынужденные успехи в музыкальной школе. Сергей Николаевич, который оставался ещё в больнице, начал получать наилучшее лечение и уход.

Скоро он вернулся домой — парализованный, слабый, с беспомощным взглядом. Он стал щуплым, маленьким, как мальчик, а глаза наоборот, сделались гораздо больше, чем были.

С той поры массажисты, психологи, специалисты по лечебной гимнастике, важные и именитые профессора, гомеопаты, фитотерапевты, бабки-шепталки, какие-то народные целители с физиономиями уличных пройдох зачастили в квартиру Шелегиных. Они неустанно пытались вдохнуть жизнь — ощутимую, понятную, привычную жизнь — в неподвижное тело и спрятавшуюся куда-то душу Сергея Николаевича.

Это плохо удавалось. В конце концов Сергей Николаевич научился лишь сидеть в инвалидном кресле и едва заметно шевелить левой рукой.

Марина Петровна сама ухаживала за сыном. Позже ей стала помогать Августа Ивановна, далеко не дряхлая старушка из соседнего подъезда. Эта Августа Ивановна каким-то образом подружилась с бывшей пианисткой и всецело попала под её власть и влияние.

Отныне Ирина к Сергею Николаевичу даже приближалась редко: в присутствии Марины Петровны она немела, дрожала, роняла вилки и стаканы и ничего не могла сделать, как следует. Про себя Ирина недоумевала — почему переменилась к сыну эта надменная и жёсткая женщина? Разве не считала она Сергея Николаевича ничтожеством и неудачником, обманувшим её надежды?

Теперь Марина Петровна носилась по городу в поисках ещё не известных ей могучих целителей и чудодейственных лекарств. С миной одновременно гордой и кроткой она переодевала Сергея Николаевича, укладывала его в постель и кормила с чайной ложечки. «Это комплекс вины, — говорил Ирине догадливый и интересующийся психологией Андрей Андреевич Смирнов. — Старуха считает, что покалечила сына своим презрением». Ирине такое объяснение не казалось правдоподобным, но она давно убедилась, что Андрей Андреевич всегда бывает прав.

Речь к больному вернулась последней. Этого, собственно, даже и не ждали. С ним разговаривали много, но он, казалось, ничего не понимал. Специалисты пришли к выводу, что тяжелая травма головы сделала его слабоумным. Это подтвердила и знаменитая Кихтянина.

Лицо Сергея Николаевича после удара о лёд и асфальт стало малоподвижно. Он только Дашу узнавал, хотя, скорее всего, не понимал, кто это. Но он всё-таки следил за ней глазами и пытался улыбаться. Зато увидев очередную бригаду целителей, он сразу же притворялся спящим. Или в самом деле засыпал от тоски? Появление в комнате Марины Петровны вызывало на его лице слабую тень испуга. Словом, Сергей Николаевич реагировал на мир так, как должно реагировать живое, но не вполне одушевлённое существо вроде инфузории. «Овощ», — жестоко, но честно обобщил картину Андрей Андреевич Смирнов.

Однажды в хмурый осенний день Марина Петровна принудила Ирину пойти к мужу и напоить его каким-то морсом. Сама она была занята подготовкой истории болезни Сергея Николаевича для показа заезжему московскому невропатологу. А Ирина давно уже боялась мужа не меньше, чем свекрови. Когда она его видела, её сердце больно сжималось, но не жалостью, а неназываемым, мучительным чувством, от которого подкашивались ноги.

В тот памятный день Сергей Николаевич, не глядя на Ирину с её стаканом, а глядя в слезящееся окно, слабо шевельнул губами и прошептал «пьёве…»

Или что-то вроде этого.

Ирина перепугалась и кинулась к Марине Петровне, расплескивая морс. Скоро они обе склонились над больным.

— Тебе показалось! Ничего он не говорит. И пить, похоже, не желает», — строго сказала Марина Петровна. Ирина дрожала, краснела и чуть не плакала.

— Пьёве… — снова прошептал Сергей Николаевич.

— Действительно просит пить. Давай стакан! — скомандовала Марина Петровна.

Однако Сергей Николаевич сжал губы — это означало, что пить он не будет — и уставился в окно. Ирина наконец в голос разрыдалась. Марина Петровна впилась в её плечо сильной рукой, давя пальцами и кольцами, и почти вышвырнула за дверь. Затем, чтобы не пугать и не угнетать Сергея Николаевича своим присутствием, она уселась позади него (она часто так делала) и стала ждать. Но ничего она так и не услышала, кроме нелепого «пьёве», обращённого к окну.

С того дня Сергей Николаевич заговорил — слабо, мало, но явно. Одна беда: понять и расшифровать его речи было невозможно. Вскоре собранные Мариной Петровной со всего города психиатры прибыли послушать лепет больного.

Сергей Николаевич, завидев врачей, по привычке норовил прикинуться спящим. Когда его будили то молоточком по левому локтю, то стоваттной лампочкой под веко, он только слабо морщился и шептал что-то бессмысленное вроде «вольо!»

Врачи многозначительно переглядывались. Один из психиатров, поразмыслив, предположил, что больной хочет выразить свою последнюю волю. Другой сказал, что больной на волю просится. Третий заявил, что Сергей Николаевич впал в паранойю и, скорее всего, воображает себя в эту минуту катающимся в автомобиле «Вольво». Марина Петровна принимала эти мнения стоически, но в её глазах чернел ужас. Ирина вообще едва сознание не потеряла, когда услышала о прогулке в «Вольво». «Овощ, овощ!» — думала она с тоской.

Даша в это время сидела в соседней комнате. С неё взяли обещание не выглядывать, не шуметь, по возможности не шевелиться и уж ни в коем случае не подслушивать. Только как можно было не подслушивать? И не шевелиться ей было трудно. Ей хотелось кричать, петь и прыгать по дивану, звеня и стреляя его дряхлыми пружинами. «Нон вольо, нон вольо», — повторяла она, кусая рукав и зажмуривая глаза от восторга.

Наконец психиатры удалились, подтвердив несчастным родственникам Сергея Николаевича, что случай сложный, и это всё, что можно сказать с полной определённостью.

Даша затащила в свою комнату бабушку Марину Петровну и объявила: «Я поняла, что говорил папа этим врачам! Как ты могла не догадаться? Я бы им сказала то же самое, если бы они ко мне пристали. Так, как папа, и сказала бы: не хочу! Нон вольо!»*

* non voglio — не хочу (итал.)

С бабушкой Даша не то, чтобы ладила — они приспособились друг к другу. Полного мира быть не могло. Их отношения представляли собой, как шутила Марина Петровна, что-то вроде Долины гейзеров. То есть это было поле, вечно бурлящее, опасное, брызжущее кипятком, но иногда и обманчиво тихое, идиллическое, всё в меленьких дымящихся бурунчиках. Даша ценила мощь бабушкиной воли, авторитетность её мнений, отличную фортепьянную технику и впечатляющую наружность. Но покоряться она не собиралась. Марина Петровна со своей стороны никогда не оставляла попыток обломать строптивую и балованную девчонку, хотя в душе её одобряла. Да, сын был совсем не такой, вот почему он так никогда и не… В общем, бабушка и внучка друг друга вполне понимали, пусть и скандалили часто, яростно, «зуб за зуб», как выражалась та же Марина Петровна.

Открытие Даши насчёт речей Сергея Николаевича бабушка встретила в штыки. Но вскоре выяснилось, что Даша права — Сергей Николаевич действительно говорил по-итальянски!

— Ты когда-нибудь слышал, что есть такая болезнь — афазия? — неожиданно спросила Настя.

Самоваров даже понапрасну лоб морщить не стал — нет, ничего он не знал про эту хворь.

— Это, как я поняла, род потери памяти, — пояснила Настя. — Например, человек забывает родной язык и вообще все языки, какие знал, а помнит один — тот, который изучал последним. Поэтому Шелегин помнит только итальянский. Он ведь как раз до аварии учил его с Дашей. Он по-итальянски сказал врачам: «Не хочу!» А накануне, когда в окно смотрел, сказал по-итальянски «дождь»*. Даша потом и об этом догадалась. Представь, как

странно: он говорит по-итальянски, думает по-итальянски, даже, наверное, полагает, что живёт в Италии

* piove — идёт дождь (итал.)

— Ерунда какая! Ничуть у нас на Италию не похоже. Этого просто не может быть, — засомневался Самоваров. — «Тут помню, тут не помню», что ли? Я никогда ни о чём подобном не слышал. Только в кино подобные выкрутасы бывают.

— А вот те психиатры, которые сначала предполагали, что он параноик и на «Вольво» катается, подтвердили в один голос — афазия! Такой диагноз в конце концов и поставили. И велели больного потихонечку учить родному языку.

Учить Сергея Николаевича было особенно некому. Ирина страшилась Марины Петровны и мужа. Итальянский язык вызывал у неё брезгливость. Она и раньше старалась как можно меньше бывать дома, а тут как раз ей удалось бросить до смерти надоевшее фортепьяно и дворец бывших пионеров. Ирина устроилась администратором в филармонию. Тоже на первый взгляд не слишком хлебное место. Зато Ирина стала подрабатывать у наезжавших в Нетск разнокалиберных звёзд. Она организовывала для них то видеозапись, то отдых в берёзовой роще, то охоту на кабана. Почему-то такие сложные штуки неплохо у неё получались. В семье появились деньги, и роль главной добытчицы освободила Ирину от неприятных хлопот с морсами, ложечками и взбиванием подушек.

Ни Марина Петровна, ни Даша к обучению больного родному языку толком подступиться не умели. Поэтому они вооружились словарями, разговорниками и стали вести с Сергеем Николаевичем несложные беседы на языке Данте. Впрочем, до Данте всем троим было далеко — Сергей Николаевич начал всерьёз учить итальянский незадолго до аварии, а потому не успел освоить сколько-нибудь сложных понятий. Ввиду слабости больного было довольно и тех непродолжительных корявых бесед, какие сами собой получались.

Ещё Даша и Марина Петровна стали давать Сергею Николаевичу слушать музыку — включали магнитофон, сами играли. Он сразу узнавал любимое когда-то и слабо морщился от нелюбимого.

«Разве бывают такие овощи!» — говорила Марина Петровна Ирине, которая ёжилась при этих словах и не хотела верить в чудеса. «Он узнал Пуленка, как только бабушка играть начала, — вторила Марине Петровне Даша. — С первых звуков! Мама, я не вру. Он Пуленка узнал, как почти сразу после больницы узнал меня! Он начал улыбаться, помнишь?»

И вдруг среди этих маленьких радостей случилось большое несчастье — умерла Марина Петровна. Она совсем до того не болела, и её кончина оказалась внезапной и такой же гордой и опрятной, какой была она сама. Просто однажды утром она не проснулась: отказало сердце. Это был страшный удар для Даши, и не только потому, что она впервые увидела смерть, такую холодную, желтолицую и непонятную. Вдруг сразу выяснилось, что вся тяжёлая, не слишком уютная, но строго организованная жизнь семьи последние годы держалась на Марине Петровне. Её не стало, и всё пошло прахом, всё развалилось.

Было это полгода назад. Даша повзрослела в три дня. Ребёнок легко приспосабливается к любым, даже самым диким условиям, в каких живёт. Они кажутся ему единственно возможными, он их любит — и счастлив. А вот взрослый чаще всего тем, что есть, недоволен. Даша теперь тоже стала взрослой: она поняла, что их дом устроен плохо. Взрослые тайны и дела стали ей явны и неприятны.

Первым её открытием было то, что мать давно и безусловно влюблена в Андрея Андреевича Смирнова. Сама же Даша невзлюбила руководителя «Чистых ключей» ещё семь лет назад, когда недолго пела в знаменитом хоре. Тогдашние свои капризы она объясняла сейчас собственной проницательностью. Она наперёд знала, что Андрей Андреевич влезет в их семейную жизнь! Она вообще считала себя очень умной.

При Марине Петровне Смирнов числился другом семьи, даже скорее другом Марины Петровны. По её просьбе он то приглашал к Сергею Николаевичу именитых психотерапевтов, то привозил с гастролей немецкие медицинские книжки. Старая пианистка пыталась высмотреть в этих книжках, хотя бы среди комментариев, набранных мельчайшим шрифтом, какой-нибудь пропущенный врачами намёк на надежду. Андрей Андреевич знал, что надежды нет, но книжки возил исправно.

После кончины Марины Петровны Андрей Андреевич окончательно воцарился в доме Шелегиных. Он и обедал тут, и ночевал иногда в комнате Ирины, в её постели. То, что он был женат, ничуть его не конфузило. Со своей Полиной он был нежен. Все знали, что он отличный семьянин, а Полина никогда не скандалила и даже не дулась на мужа. Почему бы ему не взять под опеку несчастных Шелегиных?

Он и взял. Он принялся командовать в этом семействе так легко, весело и напористо, как он один умел. Он давал полезные практические советы, дарил Ирине любимые ею белые хризантемы и шутливо ерошил Дашину гривку, тёмную и густую (упрямая вреднюга скоро обстриглась почти под ноль — чтоб не ерошил). Ирина шагу не делала без его одобрения.

— Ну и что? Почему бесится эта неугомонная девчонка? Дело-то житейское! — заметил, прервав Настин рассказ, Самоваров.

— Но я ещё не дошла до вещей странных и нехороших. Не перебивай! — потребовала Настя.

Своего невезучего отца Даша всегда любила — с тех ещё времён, когда они вместе варили кашу, распевали вокализы и учили итальянский. Теперь она обожала его абсолютно и демонстративно, назло матери и всему свету. В этом обожании был у неё лишь один союзник — странная старуха из соседнего подъезда Августа Ивановна. Правда, Августа Ивановна обожала скорее не несчастного больного, а свою покойную подругу Марину Петровну.

Старуха по-прежнему ухаживала за Сергеем Николаевичем — оказывается, именно с таким условием Марина Петровна оставила ей некоторые из своих бесчисленных колец и брошек (а оказались они не бижутерией, а сплошь дорогими вещами хорошей старинной работы). Для тех же целей были Августе Ивановне переданы и остатки денег от проданной в Новосибирске квартиры Марины Петровны (основную сумму «съели» бесчисленные доктора и экстрасенсы). Самые лучшие и дорогие украшения были оставлены Даше; она должна была получить их в день совершеннолетия.

Андрей Андреевич находил всё это возмутительным. Он рекомендовал Ирине хотя бы квартирные деньги отобрать через суд у посторонней старухи. Но Марина Петровна позаботилась составить самое настоящее, юридически безупречное завещание. Ничего поделать с ним было нельзя.

Каждое утро Августа Ивановна являлась к Шелегиным и с важным видом шла в комнату к Сергею Николаевичу. Даша ей помогала, тем более что старуха со своим необратимым склерозом ни в какой степени не могла освоить даже азов итальянского языка. Ирина ссорилась с обеими и говорила, что не потерпит в своём доме чужой карги. Она бы давно вытолкала в шею престарелую авантюристку, если бы имела время для возни с больным мужем.

Как-то раз Ирина в сердцах заявила, что Сергею Николаевичу было бы лучше в интернате для инвалидов. Она намекнула, что этот вопрос сейчас уже решается. Скорее всего, музыкальная общественность города поможет пробить место в хорошем заведении, и тогда…

Даша не дослушала. Она принялась кричать, что она продаст самую дорогую бабушкину брошку. Если брошку продать, у неё, у Даши, будут деньги. Она тоже тогда сбежит из дому, в поезде доедет до Москвы и там навсегда растворится в человеческом море.

Ирина ужаснулась: сумасбродная Даша вполне могла проделать такую штуку. Идея с интернатом была временно отставлена.

Было среди взрослых Дашиных открытий ещё одно — самое важное, странное и прекрасное. Нынешней весной на улице Воровского, где размещалась Нетская филармония, подошёл к Даше незнакомый парень с причёской Тутанхамона. Не совсем, конечно, незнакомый — был он довольно популярной личностью среди нетской музыкальной молодёжи. Даша знала, что этот Тутанхамон учится в Музыкальном училище, подаёт большие надежды и при этом умудряется неплохо зарабатывать в разных ночных заведениях. Она даже знала, что фамилия Тутанхамона Вагнер. Но сама она вряд ли была ему известна, раз он спросил:

— Ты Шелегина? Точно? Тогда у меня есть кое-что для тебя. Глянь-ка.

Вагнер отвёл её в сторонку, усадил на скамью под большим клёном. Клён недавно только развернул свои растрёпанные листья — они были ещё детски бледные и пахли кисленьким, как новый ситец. Этот весенний запах и вообще все мелочи того дня Даша запомнила накрепко. Ещё бы — слишком многое переменилось в её жизни за те полчаса!

Вагнер уселся рядом с Дашей на скамью и показал толстую нотную тетрадь в зелёной обложке. «Сергей Шелегин «Вокальные наброски» — вот что было на тетради написано шариковой ручкой. Даша отогнула обложку. Кленовые тени легли на страницу — на первые такты знаменитых «Листков из тетради» Андрея Смирнова.

— Что это значит? — удивилась Даша. — Где вы это взяли?

— Давай без «вы», мы не в Кремле, — великодушно предложил Вагнер. — Ноты я нашёл. Вчера Союз композиторов переезжал в новое здание. Хотя скорее наоборот, в старое — их выперли из отдельного дома в две каморки над филармонией.

Даша всё ещё ничего не понимала.

— Каморки дали им неважные, в одной даже окон нет, — злорадно сообщил Вагнер. — А в бывшем Союзе композиторов теперь будет салон наклейки ногтей. Нас в училище вместо занятий к композиторам послали — вещи разбирать, узлы вязать. Я не пошёл бы, но директор пригрозил парой по музлитературе. Теперь не жалею — в одном старом шкафу, большом, жёлтом, я всё это и нашёл.

В жёлтом шкафу Вагнер обнаружил не только «Вокальные наброски» Шелегина, но две увертюры его же к каким-то драмам и сонату для фортепьяно.

Даша, ничего не понимая, пролистала всю пачку, прижала к груди и спросила:

— Могу я это взять?

— Конечно. Отцу передай. Он ведь жив ещё?

— Жив! Он так обрадуется! Не понимаю только, как эти ноты в шкафу у композиторов оказались?

— Откуда я знаю! Твой отец ведь членом Союза не был?

— Не был. Но один раз он туда поступал — мне бабушка рассказывала, сама я тогда ещё не родилась. Его не приняли, потому что он представил очень слабые вещи.

— Скорее всего, вот эти самые он и представил, — сказал уверенно Вагнер. — Классные, по-моему, а не слабые. А самое удивительное, что многие из них потом стали известны. Только под другой фамилией.

Опытный юноша Вагнер сразу сообразил, какую странную и важную находку он сделал. А вот у Даши в голове только гуд стоял, и даже вопросы ещё не смели сложиться и выговориться.

— Но как же так! — опомнилась она наконец и вскочила со скамейки. — Если папа эти вещи показывал в Союзе композиторов, значит, они…? Он их написал? Нет, тогда их должны были обязательно узнать… А Смирнов?.. Это всё невозможно!

— Я уже думал об этом, — сказал Вагнер. — Даже поспрашивал кое-кого. Дело в том, что пятнадцать лет назад в Нетске членами Союза были только Зырин, Николаев и Баулин. Все трое — полный отстой, самоучки. На баянах они шпарили, песенки лепили про родной завод, пили, не просыхая. А главное, вряд ли твёрдо знали ноты. На баянах, по воспоминаниям современников, они играли исключительно на слух. Если через пень колоду до от ре они отличить могли, то уж с листа прочитать такие непростые вещи, как эти, да ещё и запомнить — шиш. Теперь соображай: Смирнов со своими гениальными творениями когда вылез? Когда твой отец слёг и ничего уже сам помнить не мог. Так?

— Неправда, он всё помнит! Он только русский язык забыл, — вскинулась Даша. — Но постой! Ведь если «Листки из альбома» папины… то тогда и «Простые песни»?..

— Конечно!

Даша уставилась на зелёную тетрадь и стала механически обводить на ней пальцем контур лиственной тени. Тень никак не давалась, двигалась и мельтешила. Привыкнуть сразу к новостям, принесённым Вагнером, было непросто, как непросто сообразить, где верх, где низ, когда стоишь вверх ногами. Неужели её отец — не просто неподвижный маленький человек в кресле, попавший когда-то под «КамАЗ» и потому думающий по-итальянски, но и… известный композитор Смирнов? А Смирнов тогда кто? Весёлый голубоглазый Смирнов, которого все так любят, а она одна терпеть не может? И не зря, как теперь выясняется!

Даша сразу поверила, что «Листки из альбома» и «Простые песни» сочинил её отец. Раньше она заставляла себя эту музыку не любить, но не получалось. Чудесные вещи, несправедливо чудесные! Бывает, что всякие противные дядьки гениальны, уговаривала она себя. Паганини, например, был жадный и злой.

Теперь никакие исторические казусы не были нужны, всё встало на свои места. Как она раньше не могла догадаться, что это папина музыка!

Оставался вопрос, где Смирнов взял чужие ноты. В Союзе композиторов? Тогда Вагнер ничего не обнаружил бы вчера в жёлтом шкафу. К тому же Вагнер не нашёл «Простых песен», второго шедевра Смирнова, но ему попалась фортепьянная соната, которая за Смирновым не значится. Нет, шкаф Союза композиторов тут не при чём. Значит… Не может быть!

Даша вскочила, как ужаленная, и прокричала Вагнеру что-то невнятное, уносясь по улице Воровского.

Сначала она просто бегала взад-вперёд, бормоча себе под нос самые невероятные и злые слова. Потом она круто развернулась и пошла к облупленному зданию областной филармонии. Там, прямо в коридоре, потрясая зелёной нотной тетрадью, она набросилась на изумлённую мать. Даша стала выкрикивать самые несусветные обвинения и в конце концов громко разрыдалась. Ирина увела её в туалет и там сунула дочкину голову под кран.

Холодная вода (горячую в филармонии отключили из-за коммунальных долгов) текла по Дашиному лицу и за воротник. Даша нарочно долго сморкалась и всхлипывала под краном. Она уже начала понимать, что сгоряча совершила непростительную ошибку. Сначала надо было всё разузнать, а уж потом выбалтывать то, что сама знаешь! Когда она подняла к матери своё распухшее несчастное лицо, то плакала уже не от обиды за отца, а от отвращения к своей собственной глупости и вспыльчивости.

Ирина увела Дашу в какую-то укромную филармоническую комнату. Там она принялась убеждать дочь, что не знает и никогда ничего не знала о вокальных опусах Сергея Николаевича. Да, он пытался когда-то вступить в Союз композиторов, но представил такие беспомощные вещи, что и речи не шло об успехе. Это никак не могли быть «Листки из альбома». Их бы сразу оценили — ведь это выдающиеся произведения! Что же до сочинений Смирнова, оказавшихся в тетради из жёлтого шкафа, то и тут всё ясно — каким-то образом Сергей Николаевич узнал о трудах коллеги и просто переписал их для себя..

Ирина говорила очень убеждённо и складно. Но Даша знала её слишком хорошо и видела: она лжёт.

Пусть лжёт! Даша согласно кивала головой. Она постаралась напустить на себя как можно более глупый и доверчивый вид. Конечно, так всё и было! Папа для себя переписал эти вещи. Она понимает, что папа был очень средним музыкантом, а теперь он овощ, хотя его и очень жалко. И бабушка так считала! Всё объясняется очень просто и логично. Откуда у неё эти тетради с нотами? Так, случайно попали. Она их отдаст маме? Да, только проиграет дома на рояле.

Тетради из жёлтого шкафа она на другой же день отнесла Вагнеру. Тот согласился взять их на хранение, а для Даши сделал ксерокопию. И ещё он придумал один хитрый план…

— Может, Ирина права, и Шелегин переписал в свою тетрадь чужую музыку? — засомневался Самоваров.

Настя возмущённо замотала головой:

— Чепуха! Зачем переписал? Откуда переписал? Они не дружили никогда. К тому же семь лет назад никто даже не подозревал, что Смирнов может сочинять.

Когда Даша в тот день вернулась домой и села за рояль, то первым делом открыла «Простые песни» Смирнова. Она сразу поняла, что начальные ноты «Песен» составляют слово DADA — её детское имя. Именно так, Дада, называла она саму себя, когда только училась говорить..

Ей вдруг ясно стало: отец сочинил «Простые песни» для неё! Скорее всего, он приготовил подарок ко дню её рождения. Так вот почему «Простых песен» не оказалось в жёлтом шкафу! Они просто были позже сочинены. А главное, это она, будущая звезда оперы, должна петь «Простые песни», а не смирновские дуры из хора! День рождения у неё 18 февраля, подарок был как раз готов. Но 29 января Сергей Николаевич попал под «КамАЗ». А ещё через полгода «Простые песни» представил композитор-дебютант Андрей Смирнов…

— Позволь, какая Дада? — удивился Самоваров, когда Настя рассказала ему о Дашиных догадках. — Как можно имя записать нотами?

— В старину ноты обозначали латинскими буквами, Даша мне объяснила, — призналась Настя. — Ноты читаться могут не только как до, ре, ми и тому подобное, но и как А, В, С. Этим способом имя Дада зашифровано в «Простых песнях». Оказывается, Григ так тоже делал. И ещё кто-то. Вот спроси у Даши! Она специально теперь такие сведения собирает.

— Может, в этих нотах ничего и не зашифровано. К тому же имя невероятное — никто не поверит, — сказал Самоваров с сомнением. — Зато я понимаю, отчего ты разволновалась. Если всё обстоит так, как эта девчонка рассказывает, то перед нами дело о плагиате.

— Вот именно!

— Только учти, Смирнов не выглядит настолько глупым, чтоб проделывать столь грубые фокусы. Он вообще не похож на дурака.

— А если он всё-таки украл эту музыку? Можно что-то теперь сделать? — с надеждой спросила Настя.

Самоваров задумался.

— Хотя Шелегин потерял память и говорит исключительно по-итальянски, его шансы не безнадежны, — сказал он. — Во-первых, существуют тетрадки из жёлтого шкафа — рукописные, как я понял. Можно сличить почерк и установить, что всё в них записано именно Шелегиным. Во-вторых, раз Шелегин поступал в композиторский союз, у них в архиве должно сохраниться его заявление, а также протокол заседания, на котором песенники советовали ему, как ты выражаешься, шпарить на баяне. Должен быть и список произведений, представленных соискателем.

— Если только всё это при переезде не выбросили… — вздохнула Настя.

— Не должны! Этот список произведений должен совпасть с рукописями, найденными в шкафу. Вот и всё, что мой могучий аналитический ум наскрёб в помощь твоей протеже. Ты довольна?

Настя с сомнением пожала плечами.

Самоваров добавил:

— Да, кстати, наверняка хоть кто-то из баянистов ещё жив и находится в здравом уме. А может, и все трое. В этом случае они — самые настоящие и очень полезные свидетели.

— Они же нот не знают! — напомнила Настя.

— Думаю, это преувеличение. Композиторы всё-таки! Да, вот ещё: кроме сочинений, которые Смирнов якобы приписал себе, существуют, как я понял, и другие опусы Шелегина. Хотя бы этот дьявольский вальс! Если провести экспертизу и установить стилистическую идентичность…

— Ты умён невероятно! — восхитилась Настя. — А возможна такая экспертиза?

— Думаю, да. Хотя, Настёна, результат может быть совсем не такой, какой быть должен.

— Почему? Это же чистая наука!

— Я не знаю, как в музыке, а в нашем музейном деле, несмотря технические достижения, экспертизы — до сих пор очень субъективная штука. Конечно, подделку, сработанную на прошлой неделе и даже в позапрошлом веке, мы сразу к чёртям пошлём. Почти не глядя! Век, школа — тоже разберёмся. Но вот авторство…

— Но ведь в принципе экспертиза возможна, — не желала сдаваться Настя. — Если доказать, что произведения Смирнова — произведения вовсе не Смирнова…

— То что будет? Чего добивается дочь несчастного итальянца?

— Справедливости. А Вагнер хочет сбить со Смирнова спесь. У них взаимная антипатия.

— Не забывай, все эти «Листки» и «Песни» исполняются чуть ли не по всему свету. А это деньги, — напомнил Самоваров. — Не исключено, что деньги немалые. Почему Ирина Шелегина, если она жена подлинного автора, упускает такую выгоду? Сомнительно и невероятно всё это. Повторяю: а вдруг в самом деле Сергей Николаевич переписал творения Смирнова на память?

— Переписал и под своим именем в Союз композиторов сдал? Что за нелепость! — возмутилась Настя. — Ирину-то как раз понять можно: она Смирнова любит до умопомрачения. А может, он с нею доходами делится. Одета она очень дорого; Даша говорила, что отдыхать они летом ездят то в Турцию, то в Испанию. Неподходящий образ жизни для жены инвалида и скромной администраторши филармонии. Надо придумать теперь, как вернуть Шелегину его музыку.

Самоваров покачал головой:

— Это очень благородно, но вряд ли Шелегину нужно. Вспомни: он болен, всеми забыт; он никого не узнаёт, он воображает, что находится в солнечной Италии. По-русски не понимает! Наверное, как его зовут, он тоже не помнит. Зачем ему слава? А Смирнов вряд ли сдастся легко. Если только он действительно ноты украл. Я в этом сомневаюсь.

Настя огляделась по сторонам и проговорила почему-то шёпотом, Самоварову на ухо:

— Ты не знаешь главного! Шелегин и теперь пишет музыку. Вернее, писал до последнего времени.

Глава 9. Возвращение самовара

— Наверху я хочу устроить репетиционные комнаты. А здесь будут проходить концерты, — пояснил Андрей Андреевич, обводя радостным взглядом стены бывшего бального зала особняка Тверитиных.

Сейчас это было довольно запущенное и неприглядное помещение. Только на потолке едва просматривалась лепнина — свидетельство былой роскоши. Лепнина изображала густые заросли водяных лилий. Её сплошь покрывали акварельные разводы плесени. Плесень тут водилась самых разнообразных и редких сортов — бархатно-чёрная, похожая на копоть, меланхолически зелёная и даже ярко-розовая. Самоваров никогда прежде такой не встречал.

Совсем не так поэтично выглядело в этом зале всё остальное — два старых дивана, пустой посудный шкаф без дверцы, какие-то ящики. Ряд дружно покосившихся вправо фанерных стульев, сбитых одной грубой доской, в своё время явно принадлежал малому лекторию общества «Знание». На полу стоял телевизор «Рекорд» с весёлым маленьким экраном, напоминающим овальное блюдо. Ещё один телевизор, неизвестной марки, обиженно отвернулся к стене. Всё это было пыльно, серо, негодно. Всё, кроме оранжевого солнечного луча: он яростно продирался сквозь иней замёрзших окон и искрился радугой. Только в сильные морозы бывает такой цветной румяный свет. А морозы трещали в Нетске уже шестые сутки!

— Хороша лепнина, — заметил Самоваров, задрав к потолку голову. — Отменный провинциальный модерн. Только рисунок побелками забит.

— Мы всё расчистим, — с жаром пообещал Смирнов. — Я так и вижу всю эту красоту новенькой, отреставрированной. Не хуже, чем у вас в Мраморной гостиной будет!

Самоваров засомневался:

— Работы здесь очень много. Но дядю Васю из строительной бригады на пушечный выстрел нельзя подпускать к этой лепнине.

— А мы и не подпустим, мы не зулусы. Вы ещё не знаете, что за энтузиасты родители моих детишек. Они горы своротят! А сколько у нашего коллектива бескорыстных друзей! Какие спонсоры! Этот центр будет украшением нашего города. Мненравится, когда старинные, пришедшие в упадок здания реставрируются по-европейски. Например, домок-теремок, а внутри современнейшая зубная клиника или стильный офис серьёзной фирмы. Я такое видел в Амстердаме. Что-то вроде шкатулки с секретом получается — или сюрприза из яйца Фаберже.

«Дались всем эти яйца, — подумал Самоваров. — Но Фаберже разве додумался бы засобачить в золотое яйцо зубную клинику? Интересно другое: соврал мне красавец Смирнов про уральский самоварчик или нет?»

Он значительно вздохнул.

Андрей Андреевич его понял:

— Конечно, концертный зал — дело будущего. А вот личные наши с вами дела ждать не будут!

Андрей Андреевич сам нашёл Самоварова в музее и не только внимательно выслушал рассказ о пресловутом обмене с Тверитиным, но и согласился вернуть спорный предмет.

— Воля Матвея Степановича для меня священна, — сказал он со вздохом.

Самоваров такой деликатности от Андрея Андреевича не ожидал. Ведь совсем недавно жена Смирнова по телефону своим скрипучим голосом отшила его. А вот теперь не понадобилось даже свидетельство (некогда железное, а теперь абсолютно невозможное) покойного Щепина-Ростовского.

Вообще при ближайшем знакомстве Андрей Андреевич оказался очень приятным человеком — искренним, непосредственным и открытым. Он, правда, до смерти был заморочен гастрольными проблемами, на ходу всё забывал и очень быстро бегал — но Самоваров никак не мог представить, что он крадёт чужие ноты.

Настя намекала даже, что Смирнов хочет уморить Шелегина. Это всё Дашины россказни. Чего не выдумает ревнивая девчонка!

Правда, Самоваров собственными ушами слышал, что Смирнов собирается то ли продать, то ли сдать в аренду тверитинский особняк. Где тогда будут детки петь хором? Но продажа дома — дело житейское, некриминальное, а всё остальное наверняка Дашины выдумки. Ну, не может она простить матери ни любовника, ни пренебрежения к больному отцу — и всё тут!

Только один вопрос остаётся нерешённым: кто написал «Простые песни»?

Самоваров напомнил, что коробка с вожделенным уральским самоварчиком осталась у Матвея Степановича в кабинете.

— Там полно самоваров, — подтвердил Андрей Андреевич. — Любопытно, который вас пленил? Я в этом кабинете устроил что-то вроде штаб-квартиры нашего будущего вокального центра. Часто теперь любуюсь коллекцией Матвея Степановича и вспоминаю его — такого открытого, щедрого, ранимого. У него ведь почему детские стихи получались? Потому что он сохранил наивную чистоту и доверчивость ребёнка. Дети его обожали!

Самоваров, не будучи ребёнком, в восторг от Тверитина никогда не приходил. Обыкновенный был старик — сварливый и довольно вздорный, когда выпьет. Но Смирнов неподдельно посветлел лицом, когда заговорил о Матвее Степановиче.

В кабинете поэта Андрей Андреевич ничего не сдвинул, не тронул. Всё так же царил там огромный дубовый стол, крытый изумрудно-зелёным сукном. Старорежимные кляксочки темнели на сукне возле чернильного прибора. Прибор этот тоже был сделан в виде Маши и медведя: вокруг бронзовых сказочных героев росли могучие бронзовые грибы. Шляпки грибов приподнимались. Под ними обнаруживались яйцевидные углубления, внутренние стенки которых до сих пор отливали павлиньей зеленью давно высохших чернил. Самоваров мог поверить, что этим предметом дети действительно восхищались.

Рядом со столом стояла всё та же тверитинская плетёная корзина, и даже виднелась в ней какая-то бумажка. Стены пестрели снимками писателей с автографами. Самой крупной была фотография Вадима Кожевникова, а надпись на ней — особенно дружеской.

Штаб-квартира Андрея Андреевича (три пластиковые папки) скромно ютилась на плетёном столике, где Тверитин обычно держал бутерброды. Самоваровская коробка красовалась на прежнем месте.

— Этот? — удивился Андрей Андреевич, заглянув в коробку. — Такой невзрачный? «Я выбрал бы другую, когда б я был, как ты поэт»… Посмотрите, какой красавец вон тот, слева, с извилистыми ручками! И блестит он сильнее. Хотите, я вам его отдам вместо вашего?

Самоваров не хотел.

— Тогда оба возьмите! Не хотите? А тот ваш чайник, про который вы мне рассказывали? Это он? Берите!

Честный, но жадный до чайников Самоваров не смог отказаться. В конце концов, это была его вещь, собственноручно извлечённая из зловонного мусорного ящика и собственноручно же подновлённая и выколоченная. А Смирнов, чего доброго, её снова на помойку снесёт — невзрачных предметов он явно не признаёт.

Всё-таки Самоваров слегка покраснел, принимая чайник. Он даже почувствовал неуютную прохладу внутри, там, где у многих помещается гастрит, а у некоторых совесть.

— И от кофейку вы у меня не отвертитесь, — засмеялся Андрей Андреевич. — Это мы в пару минут устроим!

В оборудование штаб-квартиры вокального центра, помимо папок, входил и небольшой электрочайник, и банка крупитчатого растворимого кофе, и тубус одноразовых стаканчиков. Андрей Андреевич настелил на изумрудное сукно писчей бумаги, не тронутой пером поэта, и пригласил Самоварова к столу.

— Люблю кофе, — признался он. — Растворимый, конечно, не то. Паллиатив. Но мой из лучших! Я пью чашек по десяти в день, не меньше. И ничего — сплю отлично. Наоборот, если кофе не выпью, бессонница замучит. Странно? Но я читал, что есть кошки, которые спят от валерьянки.

— Я таких даже видел, — вежливо подтвердил Самоваров.

— Я бы и чаю мог вам предложить, — улыбнулся Андрей Андреевич. — Но боюсь, вам он не понравится. Вы, я слышал, знаток чая и мастер чайных церемоний?

Самоваров только пожал плечами. Ему очень хотелось разговориться с Андреем Андреевичем, но тот весело метался от темы к теме, и беседа не клеилась. А Самоваров собрался на Шелегина и на «Простые песни» невзначай как-нибудь выехать и посмотреть, что тогда станет с открытой улыбкой симпатичного музыканта.

Было заметно, что Андрей Андреевич тоже хотел разговора, и Самоваров знал даже, о чём — о Даше и о позавчерашней встрече в «Багатели».

Андрей Андреевич не заставил себя долго ждать.

— Я вас не сразу узнал в «Багатели», — решительно приблизился он к горячей теме. — Лицо у вас изменчивое, да и темновато было в зале. А мне ещё чужие проблемы решать пришлось. Слава Богу, разобрались!.. С детьми всегда трудности. У вас дети есть?

— Нет ещё, — сухо ответил Самоваров.

— Как и у меня. Мы, оказывается, с вами во многом сходствуем — так, кажется, говорили в старину? И мы умно поступаем, что с потомством не торопимся. Молодые родители — это каменный век. Ведь дети страшно обременяют, а хочется свободы, простора, удовольствий, карьеры. Потом детки вдруг вырастают в незнакомых взрослых людей, которым вы почему-то не слишком нравитесь. Общаться противно: сплошные взаимные обиды. Приходится дожидаться внуков — с этими больше лада бывает. Я всё это по своему педагогическому опыту знаю: и родителей, и детей много прошло через мои руки!

Самоваров слушал молча.

— А мы с вами лучше так сделаем: вместо внуков детей родим, — улыбнулся Андрей Андреевич. — Тогда родим, когда молодость уже определённо позади, прыть разного рода поутихла. Зато переделаны большие дела, есть успех, благополучие, стабильность — и немного усталости. Вот золотая пора для отцовства! Мой опыт подсказывает множество позитивных примеров такого рода. Ну, как, договорились?

Андрей Андреевич выразительно подмигнул, будто подбивал Самоварова родить детишек на пару, каким-то неведомым природе хитрым способом. Са

— Всегда с детьми трудности, — продолжил Смирнов. — Этой семье, Шелегиным, многие стараются помочь. Вы, может быть, не в курсе, но отец у них очень болен.

— Я слышал. Мне жена что-то говорила, — сказал Самоваров. — Он чуть ли не парализован и не может двигаться?

— Абсолютно! — вздохнул Андрей Андреевич, и лицо его стало скорбным. — Его жена бьётся из последних сил. Она работает у нас в филармонии и помогает моему хору с выступлениями. Я, как могу, стараюсь её поддержать. Да вы это и сами в «Багатели» видели! Иногда даже в дурацкую ситуацию попадёшь, а что делать? Измученная мать обращается ко мне как к знатоку детской психологии. Девочка совершенно её извела. Ребёнок очень сложный, обстановка в доме тяжёлая… Я пытаюсь объяснить Ирине Александровне, что влияют на её дочь и семейные неурядицы, и бурное половое созревание, и явно обозначившееся влечение к мужчинам. Трудно со всем этим справиться матери — женщине практически одинокой. Тем более что Ирина Александровна переутомляется на работе и дома, с больным мужем. Она на грани срыва…

Самоваров сочувственно покачал головой:

— Муж её к тому же не в себе, кажется?

— Это уже не человек, а лишь оболочка человека — слабая, пропитанная лекарствами, не способная существовать без ежеминутной чужой заботы. Я часто вижу его. Он сидит такой тихий, иссохший. Не верится даже, что эти руки, ноги, тело — живая плоть, а не какие-то неподвижные тряпки, брошенные в кресло. А лицо у него белое и немного перекошенное, со странным таким выражением: и не мысль в нём, как у обычного человека, и не настороженность, как у животного, а что-то непонятное и, кажется, опасное. Иногда просто мороз по коже дерёт, и понятно делается, почему в старину юродивых и полоумных считали святыми.

Андрей Андреевич уже выпил одну из своих десяти чашек кофе. Он задумчиво уставился на холмистые под снегом крыши, которые виднелись за окном. Батареи грели жарко, пахло старым домом, книгами, а со стен разнообразно и значительно посматривали советские писатели, склонив головы набок и дымя сигаретами и трубками.

— Я о смерти думаю всё время, — неожиданно сказал Андрей Андреевич. — Не о старости даже, а именно о смерти. Нелепо, правда? Это из-за Шелегина. Я ведь знал его до несчастья. Он непростой был очень, тихий, самолюбивый. Ничего у него не получалось — даже в Союз не приняли. Это с консерваторским-то образованием! Но всё-таки живой был человек, по улицам ходил, думал о чём-то, дочку всюду за собой таскал. И вдруг такое… Что он теперь? Зачем? Насколько он здесь, с нами? Или нет уже его?

— Не нам решать, — неохотно отозвался Самоваров. — Даже о себе всего не знаешь, а уж чужая душа — потёмки.

— Вот именно! Но я иногда представлю себя такой вот вещью в кресле, и мне страшно делается. Или просто по улице иду, вспомню его, и хочется бежать куда-то, спрятаться. Как он терпит? Зачем терпеть? Бесконечная боль, неопрятность, мучение — и невольное отвращение окружающих. Какие-то чужие люди приходят, щупают, смотрят, уколы делают. Так всё время, и ничего другого уже не будет. Что может быть ужаснее? Разве не счастье, когда придёт кто-то из этих чужих, введёт что-то в вену — обычный укол! — и всё кончится. Я бы, например, только благодарен был.

— Что вы можете об этом знать? — не выдержал Самоваров. — Вы были когда-нибудь тяжелобольным? Жертвой? Или заложником? И подходил разве к вам кто-нибудь чужой, чтобы вас убить? А вы в этот момент ничего сделать не можете, только глядите, как этот чужой вас убивает. Чужой — здоровый, сильный, которому вы никто, которому плевать на вас. Он отнимает у вас жизнь. С какой это стати отнимает?

Андрей Андреевич даже вскочил со стула:

— Как с какой? Если я в своё время в здравом уме и этой… как её… твёрдой памяти — или наоборот, в твёрдом уме? В общем, если я выразил свою волю и считаю, что невозможно, позорно жить вонючим овощем в кресле…

— Мало ли какие глупости приходят в голову в здравом уме, особенно после сытного обеда, — холодно заметил Самоваров.

— Нет, нельзя быть таким эгоистом! А муки близких? А их бессмысленные заботы? Их неприятные, в конце концов, ощущения? Они ведь сами обязательно захотят, чтоб я поскорее убрался, чтоб сам не мучился и их освободил. Ведь если я стал бесполезен… Я был опорой, защитой, я их обеспечивал, радовал, а теперь только неприятен! Разве они не захотят, чтоб я умер?

— Может, и захотят. Пусть.

— Но я сам, сам так хочу! Я им сам скажу: если я стану овощем, прекратите это! Обязательно прекратите!

— Так это вы им скажете, будучи здоровым и ничего не понимая, — усмехнулся Самоваров. — Говорят же некоторые дуры: после тридцати (или сорока?) жизнь кончается — целлюлит, лишний вес, мужики меньше липнут. Что, ловить их на слове и отстреливать, когда стукнет тридцать и пара лишних килограммов набежит?

Смирнов засмеялся:

— Ну, это совсем другое!

— То же самое! Что вы обо всём этом можете знать? — повторил Самоваров уже раздражённо. — Я сам когда-то, как Шелегин, тряпкой валялся на койке в больнице. Только иногда всплывал из боли и дури, которая заглушала чуть боль (уколы мне такие ставили). Шёл третий год, как я лечился. Операция неудачно прошла — чуть концы не отдал. Тогда и я, как вы говорите, думал: укольчик бы теперь, и кончить всё это. К чему зря мучиться? Кому нужна такая моя жизнь? Родители давно в автомобильной катастрофе погибли. Невеста когда-то была, только к тому времени исчезла. А я всё лежал на койке — всплывал и тонул, всплывал и тонул…

Андрей Андреевич хотел снова сварить кофейку, но так и замер с электрочайником в руках.

— И вот я очередной раз всплыл, — продолжил Самоваров, — и по всему, что от меня осталось, сразу ниточками, пунктирчиком потекла боль. А там, где было резано и разворочено, ниточка в клубок скатывалась и начинала язвить. Меня тут же, как обычно, прошибло потом — холодным, быстрым, несолёным, как вода. Опять! Сотый раз уже я вот так просыпался! Я стиснул зубы, отвернулся, уставился на свою тумбочку. Рядом с кроватью стояла эта тумбочка, бледно-зелёная. В больницах всё такими дохлыми цветами красят, что хоть сразу ложись и мри.

— Эти цвета считаются успокаивающими, — вставил Андрей Андреевич.

— Успокаивающими навечно? Я уткнулся в эту покойницкую тумбочку. Она была гладкая, скользкая, масляной краской крашеная. На её стенке просматривалось мутное отражение. Отражение состояло из трёх прямоугольников. Как раз солнце заходило, и эти прямоугольники были, оказывается, небом, крышей и ярко освещённым откосом окна. Когда они сложились у меня в картинку, я по ней понял: там, в мире, сейчас вечер. Там закат, всё оранжевое, и стёкла бликуют огнём — так всегда бывает, когда закат ясный. Как только я всё это увидел, тот серо-бурый прямоугольник, что в моей картинке был небом, откинулся вдруг в глубину, и откос засиял, и даже оттуда будто теплом повеяло. Это, конечно, сработало воображение: я просто вспомнил, какие бывают закаты. Какой бывает тогда свет, вспомнил, как ложатся тени, как они удлиняются, как шелестят деревья, как всё постепенно гаснет, и наступает ночь. Все закаты за двадцать три тогдашних моих года отразились в паршивой тумбочке. И я решил: «Пусть даже всё совсем будет плохо и больно, и я не выздоровлю, но если я хоть тень, хоть отражение солнца смогу видеть на стенке тумбочки, то смогу и жить, и даже быть от этого счастливым. Ведь когда я здоровым бегал, я не обращал особого внимания на такие вещи, как свет и тени. Теперь я буду их видеть лучше, чем те, кто бегает, веселится и пиво пьёт». Не знаю, поняли ли вы…

Самоварову неловко стало, что он так разговорился, и он быстро закончил:

— Если б вползла тогда ко мне какая-то благостная морда со шприцем, нежно желая, чтоб я больше не мучился, и убила бы меня, то убила бы не милосердно и гуманно, а точно так же, как убивает любой бандит.

Андрей Андреевич крепко обнял свой белоснежный электрочайник и спросил изумлённо:

— Так вы принципиально против эвтаназии? Но как же тогда весь цивилизованный мир?.. Голландия?

— С чего вы взяли, — буркнул Самоваров, — что Голландия — средоточие истины? Что там главные мудрецы сидят, и вам остаётся только бежать вприпрыжку и исполнять, что они сказали?

— Но если человек сам распорядился себя…

— Для удобства нетерпеливых наследников? Да поймите вы: раз человек, как вы выражаетесь, в здравом уме, и хочет в будущем умереть от укола, то это просто желание самоубийства. То есть сложная штука на грани ненормальности. А с самоубийцами психиатры разбираются. И пусть их! Зато к казни — к чужому шприцу — только суд может приговорить. Причём за самые тяжкие преступления. Да и то не во всякой стране!

— Но моя собственная воля…

— Вы же сами смеялись над женщинами с целлюлитом, которые говорят, что им жизнь не мила. Представьте, сейчас вы выразите свою волю: хочу послезавтра повеситься. Имею ли я право послезавтра прийти к вам на дом и вас вздёрнуть? Нет! Даже если вы сами повеситесь, мы вас откачивать будем.

— Так я здоров! Но если б я был смертельно болен…

— Пусть коллектив поможет сдохнуть? Тяжко больной человек ни сказать, ни сообразить толком ничего не в состоянии — как мы узнаем, что у него на уме? Какова его воля в данный момент? С какой стати со шприцем к нему полезем?

— Он молит об избавлении!

— А через полчаса о своей слабости пожалеет и захочет на этом свете остаться. Пускай когда-то он сам сделал такое распоряжение — по глупости, или поддавшись моде, или супруга, щекоча бюстом, упросила. Но кто знает, не увидит ли он закат на стенке тумбочки? И поймёт, что не тот только жив и счастлив, кто бегает и пиво пьёт!

Смирнов включил-таки свой чайник и прислушивался, склонив голову, к его тихому утробному шелесту.

— Вы необыкновенный человек, Николай Алексеевич, — вздохнул Андрей Андреевич наконец. — Я не ожидал даже… Фу, глупость сейчас сказал — я совсем не то имел в виду! Вы и выглядите значительно, и директор ваш много говорила лестного… Я про другое: вы многое сами в жизни испытали, поэтому теперь можете здраво судить.

— Не всегда здраво!

— О, я ведь тоже повидал кое-что, только в своей сфере, — сказал Смирнов. — Мне кажется, мы с вами будем дружить. Я это чувствую! Хорошо, что мы именно тут, в кабинете Матвея Степановича, с вами встретились. Вы не просто унесёте отсюда свой самовар и исчезнете, будто я вас не знал никогда. Вы для меня что-то будете значить. Есть такое предчувствие — а у нас, у Раков, интуиция отменная. Я Рак по гороскопу, а вы?.. И вообще мы, творческие люди, больше чувствуем, чем знаем, а чувство вернее…

Самоваров на себя досадовал: зря выложил малознакомому человеку свои воспоминания. Некстати получилось! Теперь вот ещё и дружить с ним собираются.

«Старый Мазай разболтался в сарае! — ругнул он себя. — Теперь надо и самому у него что-нибудь выспросить».

— Да, творческие люди по-особому устроены, — сказал Самоваров поспешно, чтобы Смирнов не успел сбиться на другую тему. — Они всегда были для меня загадкой. Художников-то я много знаю. Как они работают, мне понятно. Выучиться можно! Но музыка? Откуда она берётся у композитора? Что-то в голове звенит? Или как?

— Музыке тоже учат, — мягко улыбнулся Андрей Андреевич.

Самоваров заподозрил, что он хочет уйти от ответа, и постарался изобразить на лице заинтересованность:

— Я не про игру на пианино вас спрашиваю. Мне интересно, как вы сочинили свои песни и хоры? Я их недавно по Нетскому радио слышал и потрясён. Откуда такое чудо возникает? Могу ещё представить, как можно какую-нибудь авангардную симфонию наколбасить: где-то звякнуло, где-то свистнуло, грохнуло, а в результате впечатление большое. Но «Простые песни»!

Смирнов залился своим детским смехом:

— Вы глубоко неправы! Авангардную симфонию наколбасить ещё как трудно! Впрочем, я симфонической музыкой не занимаюсь. И вообще написал я немного — «Простые песни» да «Листки из тетради». Было у меня такое особое время, когда писалось. До этого не очень получалось, а после некогда стало. Кое-то случается лишь один раз в жизни…

— Но всё-таки? — продолжал приставать Самоваров.

Андрей Андреевич облокотился на зелёный стол поэта Тверитина и попал в яркую полосу света, которая тянулась от окна. Его мягкие волосы вызолотились и засияли. Он совсем не походил на вора. Даже на вора песен.

— Это было семь лет назад, — начал он задумчиво.

Самоваров смутился. Ему всегда становилось неловко, когда кто-то начинал врать, даже так бесхитростно, как Настя в «Багатели». Если Андрей Андреевич сейчас обманет насчёт своего сочинительства, то ложь будет самого скверного пошиба. Симпатичный, открытый, златовласый — и пошло соврёт? Или скажет правду, и всё разъяснится, и Дашины басни покажутся смешны?

— Я был влюблён. Смертельно, — признался Андрей Андреевич и застенчиво вычертил пальцем на столе несколько петель. — Вы мою жену, Полину, видели?

Самоваров кивнул — мол, видел.

— Ничего из ряда вон выходящего, да? Сейчас ей двадцать три. Заурядная женщина без особых примет. Но тогда… Она у меня в «Ключах» пела с одиннадцати лет. Девчонкой тоже была невзрачной, но старалась. Голосок так себе, средний. Полину я в «Ключах» потому только терпел, что её отец что-то возглавлял на железной дороге. Понимаете сами: гастроли, а он нам билеты бесплатные или льготные в международный вагон делал. А вот с голосом у Полины всё хуже становилось. Вы её сейчас слышали?

— Как она поёт? — удивился Самоваров.

— Нет, как говорит. Слышали?

— Да. Но я не могу судить…

— Дверной скрип, если выражаться помягче. От этого тембра я больной. Но в тот год… Голоса, впрочем, и тогда не было. Но приезжает она после летних каникул, и все в недоумении — где наша Полина? Где скромный набор мослов, одетый в джинсы? Это, знаете, с девчонками довольно часто случается, но такого разительного превращения я никогда не видал. Она стала красавицей! Откуда что взялось: плечи, улыбка, дивная линия ног! Ещё три месяца назад ничто этого не предвещало. Каким-то образом глаза у неё вдруг сделались бездонными? Откуда? Откуда, наконец, тяжёлая большущая грудь? Никогда больше не было у неё такой груди, как той осенью. Сейчас на целых два размера меньше — возвращаемся потихоньку к мослам. А тогда я, разумеется, потерял голову. Мне тридцать, она девчонка. Абсолютно взрывная смесь! И скоро случилось то, что случилось — она забеременела.

— А «Простые песни»? — напомнил Самоваров, обескураженный чересчур уж романтической историей создания вокальных шедевров.

— Погодите, сейчас! Мы с нею были в угаре. Но я, хотя и был всегда против ранних женитьб, понял, что ситуация серьёзная. Дерьмовая ситуация, проще говоря. Надо было на что-то решаться — ведь она несовершеннолетняя. Мы явились к железнодорожному папе и поставили его перед фактом. Папа немного поорал, но всё-таки простил. Он только потребовал, чтобы свадьба была заметная. Долго готовились, сняли «Люкс-Центральный» под банкет, путёвки купили в Таиланд — всё сделали, как положено у таких вот пап…

— И что дальше?

— Полина выкинула через два месяца. Долго потом болела, осунулась, снова стала никакая, серенькая. Отцвела. Она не безобразна, конечно. Некоторым и в теперешнем своём виде может нравиться. Но ничего одуряющего и необыкновенного, что было той осенью, в ней не осталось. Хорошая девочка, неглупая. Живём.

— А «Простые песни»? — снова напомнил Самоваров.

Ему всё казалось, что Смирнов заговаривает ему зубы и нарочно не ту историю рассказывает.

— Я «Простые песни» в Таиланде написал. Во время свадебного путешествия. Ночами. Днём на пляже валяемся, ночью Полина спит, а я никак заснуть не могу. Слоняюсь из угла в угол — то на неё смотрю спящую, то на море. А море там в потёмках почти не шевелится, не плещет. Вода густой кажется, как постное масло. Звёзды неестественно крупные, цветами пахнет. Я сажусь к кофейному столику и пишу. И «Песни» там сделал, и «Листки из альбома». Одним махом! Не знаю даже, что на меня тогда нашло. Не забывайте, я влюблён был до сумасшествия!

— И музыка в голове звенела? — всё допытывался Самоваров.

— Звенела. И в голове, и в других местах, если вы понимаете, что я имею в виду, — признался Андрей Андреевич. — Я ведь как бы не в себе был. Один врач, очень хороший, мне потом объяснил, что такое катастрофическое сексуальное возбуждение всю химию в организме меняет. Целую кучу гормонов зашкаливает! На сознании это не может не отразиться. Сам не знаю, почему я так много там, в Таиланде, написал. Творчество — своего рода сдвиг, это всем известно. У кого сдвиг случается надолго, а у кого временно. Я, очевидно, принадлежу ко второй категории. Скоро всё закончилось — и любовь, и сочинительство. Но вещи получились неплохие. Их часто исполняют, особенно на Западе.

Самоваров вздохнул. Непонятно было, правду сказал Смирнов или наврал. Кто его знает, как музыку пишут! Может, и в Таиланде это случается. А, собственно, чего он, Самоваров, от Андрея Андреевича ожидал — что тот расскажет, как стащил у Шелегина тетрадки?

Чем пристальнее Самоваров приглядывался к Андрею Андреевичу, тем больше ему казалось, что не мог этот обычный человек написать такую странную музыку. Даже в условиях катастрофической влюблённости! В нём самом странного ни капли нет. Вот он сидит сейчас, кофе свой попивает и вздыхает — о чём? О том, что грудь у жены не того размера.

Однако Андрей Андреевич нисколько не выглядел вруном, когда рассказывал свою историю. Самоваров знал: так случается, когда быль и небыль крепко перемешаны и потому неразделимы.

Где Смирнов мог приврать? В Таиланде он, похоже, был, тут всё правда. Зато как «Простые песни» написал, помнит плохо. Но его же не переехал «КамАЗ», как Шелегина! Чёрт его разберёт!

А если не врёт? Андрей Андреевич, похоже, человек без задних мыслей, лёгкий, живой, душа нараспашку. Таких женщины любят — и чаще всего взаимно. Андрей Андреевич в любви просто купается: и жену ценит за прошлое, и Ирину нежно жалеет, и целует по телефону рыжую Анну с хвостиками. Самое удивительное, что никто на него не в обиде. Счастливец!

— Не думайте, я потом пробовал заниматься композицией, — признался Андрей Андреевич, грустно клоня золотую голову. — Только не вышло ничего: сдвиг закончился. Откуда он, этот сдвиг, взялся и куда пропал? Может, у меня с психикой не всё в порядке? Ведь ненормальные люди порой такие штуки выдумывают, какие нам и не снились.

Самоваров вспомнил модель Вселенной, которая до сих пор пылилась в его мастерской на подоконнике, и признался:

— Я такие штуки видывал. И странных людей встречал.

— Вы тоже? И вам это интересно? — оживился Смирнов. — Я люблю дуриков! Не тех, конечно, которые ничего не соображают, ревут дикими голосами и мочатся в штаны — эти просто противны. Зато лёгонький-лёгонький сдвиг всегда любопытен. У меня есть знакомый врач, очень хороший, и вот у него я вижу иногда пациентов уму непостижимых.

— Они музыку тоже сочиняют? — спросил Самоваров.

— Нет, увы. Правда, один рисует потрясающие картинки — крохотные, а в них человечки и всякие существа кишат. И интересно, и безобразно, в духе Босха. Рассуждают дурики тоже занятно. Но непредсказуемы — то им всё внушить можно, и они послушны, как дети, то упрутся в свою дурь, и ничем её не перешибёшь. Странный народ.

— Их измышления — это болезнь, — заметил Самоваров. — А их картинки — не искусство.

— Не скажите! А Ван Гог с Врубелем? А Шуман? Во всяком мало-мальски выдающемся человеке всегда дурь сидит! То ли химия тому причиной, как у меня в Таиланде, то ли травма мозга — нянька уронила. Но что-то этакое сидит обязательно!

— А вам не обидно, что ваш сдвиг кончился? И что нянька не уронила — это было бы надёжнее в смысле вечного вдохновения?

Смирнов улыбнулся:

— Обидно иногда. Но чаще я вполне счастлив и доволен собой. Гениям, то есть дурикам, живётся несладко. Как представлю себе дурдом… Вы тут хорошо рассказывали, что и в больнице может быть счастье, и солнце в тумбочках отражается. Только я как человек здоровый такого счастья больше смерти боюсь. Потому, наверное, что больницу я могу себе вообразить, а вот смерть — нет. Смерть — это просто закрытая дверь с надписью «Посторонним вход воспрещён». И всё.

— И вы хотите, чтоб вас поскорее за эту дверь, сунули, если вы заболеете, — добавил Самоваров.

— Не хочу, не буду! — весело замотал головой Андрей Андреевич. — Вы в меня заронили некоторые сомнения. Хотя из-за двери всегда молчок! А вы — это, наверное, бестактный вопрос? — вы в какой больнице лежали? В городской оперируют неплохо. Но если что-то с печенью, то лучше в шестой, и я бы мог вам оказать содействие, потому что…

— Я был ранен, — пояснил Самоваров.

— То есть как? Ну, вот снова чушь сказал… Я имел в виду, что… Как ранены? Вы в армии были? В горячих точках?

— Нет. Я служил в уголовном розыске.

Самоваров увидел, что от изумления улыбка Андрея Андреевича не погасла, а наоборот, расплылась до сияния и ширины, которые совсем не соответствовали случаю.

Глава 10. Сколько женщин нужно человеку

— Конечно, сходство есть, но видок у тебя тут зверский. Прямо доктор Франкенстайн!

Так отозвался железный майор Стас Новиков о Настиной картине — той, что изображала Самоварова в сумерках. Собственно, это был скорее натюрморт, чем портрет: реставратор мебели блестел острым глазом из большого зеркала в резной раме и держал в руках какую-то деревяшку. Вокруг зеркала Настя красиво расположила старые вещицы, собранные со всей мастерской. Настя так и не вписала в картину ни обещанных крыс, ни разбитой чашки Самоварова, но многое переделала. Самоваров считал, что в переделках виноват «Танец № 5». Теперь свет на Настиной картине стал резче, тени гуще и из синих сделались кроваво-лиловыми. Предметы обрели ехидный и угрожающий вид. Вокруг них волнисто изгибалась разноцветная темнота.

— Что ты сказал? — переспросил Самоваров. — Франкенштейн? Причём тут Франкенштейн?

— Не Франкенштейн, а Франкенстайн, — уточнил Стас. — Ужастик есть такой голливудский.

— Ты смотришь подобные фильмы? — удивился Самоваров.

— Ещё чего! Ужастиков мне и на работе хватает. Фильм пришлось смотреть по делу. Недавно объявился у нас один придурок. Он как раз Франкенстайном и наряжался: байковое одеяло анилином покрасил, ножницами изрезал, напялил на себя. Ещё и клыки в рот вставил — знаешь, продаются такие пластмассовые, для хохм. В этом дурацком виде по ночам он бегал с ножиком за прохожими — и набегал два трупа. Быстро его вычислили. Оказалось, учащийся лицея, пятнадцати лет от роду. Внешне симпатичный, розовенький такой. Говорит, одеяло надевал и по улицам бегал, чтоб почувствовать прилив адреналина. «На кой чёрт тебе адреналин?» — спрашиваю. «Надо, — говорит. — Все хотят адреналина, и мне надо». — «Ну, и как, получил свой прилив?» — «Я не разобрался. Я не очень представляю, как он проявляется». Вот засранец!

— И я на него похож на портрете? — обиделся Самоваров. — У меня и клыков-то нет!

— Что ты, Колян! Ты не на засранца, ты на самого, на голливудского похож! Что-то нечеловеческое у тебя светится в левом глазу, — ткнул Стас пальцем в Настино полотно. — Что делать! Женщины вечно нас монстрами изображают, гадами. А себя — ангелочками!

Самоваров заметил:

— Кстати, Франкенштейна тоже женщина придумала, Мери Шелли.

— Я так и думал! Была и у меня одна такая — менеджер по продаже моющих средств. Очень замуж за меня хотела. Но при этом безостановочно долбила: вы, мужики, такие грубые, такие волосатые, такие животные! На уме у вас сутками одно — как бы кого-нибудь трахнуть. Мы же, бабьё, наоборот — воздушные, политые духами во всех местах, всюду побритые. Нам всего-то нужно не меньше пяти оргазмов за раз. Вот у меня, говорит, политой духами, между лопаток три эрогенные зоны. Их надо стимулировать по двадцати минут каждую, чтоб я испытала мало-мальское удовлетворение.

— И ты стимулировал?

— Какое-то время. Недолго. Потом плюнул! Не выдерживал: на ходу засыпал. Сам знаешь, какая у нас, ментов, работа. Она обиделась, теперь не видимся. Ты один везун у нас — отхватил красотку. Садись, наливай мне чаю и рассказывай.

— Что рассказывать? — смутился Самоваров.

Он решил, что Стас хочет знать подробности его личной жизни.

— Как это что! — вскричал Стас и потянулся к самой большой из самоваровских чашек, на которой были искусно нарисованы два лысых китайца. — Как что! Забыл, что ли? Обещал же поспрашивать про старичка, что внезапно скончался. У него ещё кто-то все кошачьи миски выдраил.

— Про Щепина?

Теперь Самоваров смутился ещё больше: он начисто забыл о просьбе Стаса и ничего нового о князе-анималисте не разузнал. Даже свою последнюю встречу со Щепиным он вспоминал смутно. Перед глазами привычно возникал образ проклятого кота с бакенбардами, а всё прочее затягивалось кисейным туманом. Или не было ничего важного в полупьяной болтовне старого скульптора?

Стас терпеливо ждал ответа. Он прихлёбывал чай и ловко кидал в рот мелкие печенюшки (Самоваров всегда держал в старинной жестяной банке печенье для гостей).

— Ну, и как? — спросил наконец Стас.

— Да никак, — признался Самоваров. — По нулям. Правда, видел я тут одного закадычного друга Щепина, некоего Селиванова. Это бывший художник-оформитель. Он говорит, что перед кончиной новых знакомых у Щепин не появилось. Селиванов каждый день бывал у Щепина в мастерской. Гостил подолгу — выгнать его трудно. Даже ночевал часто. Так что был в курсе всех дел. Доверять ему можно — дяденька немного пьющий, но неглупый. Мне не соврёт.

— Как, говоришь, его фамилия? — хрустя печеньем, осведомился Стас и достал записную книжку. — Селиванов? Ну-ка, поглядим… Пьющий Селиванов… Нет, такого я ещё не допрашивал. Многих других — да, а этого нет. Слушай, художники все вот так, сплошняком, закладывают?

— Нет, конечно. Многие не пьют вовсе. Но Щепин дружил именно с пьющими. А что, дело еще не закрыли? Ты на естественную смерть вроде надеялся.

Стас заглянул снова в жестяную банку, но там осталось только два печенья. Из деликатности он их не тронул и со вздохом сообщил:

— Не вышло у нас естественной смерти. У старика был сердечный приступ, но в организме обнаружились следы некоего препарата на основе дигиталиса. Нашлась и точечка на предплечье — след от инъекции, сделанной незадолго до смерти. Один-единственный след, других уколов не было. А ведь старики обычно любят лечиться.

— Щепин традиционной медицины не признавал, — напомнил Самоваров.

— Похоже, наш скульптор от той единственной инъекции и помер. Типичный приёмчик охотников за квартирами!

— Что, наследники квартиры объявились?

— В том-то и дело, что нет. Квартира не приватизирована! Никто, кроме Щепина, в ней не прописан, назойливых родственников не замечено. Сам он в мастерской дневал и ночевал. По словам соседей, в последнее время к Щепину на дом вообще никто не захаживал.

— Родственников точно никаких? — спросил Самоваров.

— В Нетске никого. Нашли в квартире Щепина открытки полувековой давности из Калининграда. Там у Щепина, оказывается, двоюродный брат жил, единственный родственник. Связались с Калининградом: кузен Щепина давно скончался. Дочка кузена, опять же единственная, лет десять как живёт в Германии, где процветает в качестве жены популярного пластического хирурга. Вряд ли эта дама заказала убийство дядюшки из далёкого Нетска. Зачем? Чтобы завладеть его однокомнатной квартирой, до крайности загаженной кошками? Это невозможно: он не собственник. Так что с родственниками облом. Чёрт знает что такое! Не в твоём ли самоваре дело? Золотой он, что ли?

— Облом и тут. Вчера я получил от наследника Тверитина и самовар, и чайник, причём без особых проблем, — сообщил Самоваров.

— Всюду клин! — крякнул Стас и взял-таки печенюшку. — Одна мне осталась надежда: смотреться в колодец двора… Деваться некуда — выкладывай всё, что знаешь, про второго покойника.

— Какого?

— Про этого поэта-песенника с самоварами.

— Давно бы так! Тверитин Матвей Степанович тоже скончался от сердечного приступа, — сказал Самоваров. — Ты прав, за него браться теперь надо — кошек он не держал, но и у него в кабинете основательно прибрались, полки вытерли и на батарею повесили тряпочку сушиться. Что это, как не фирменный почерк убийцы? Пересмотри сводки за последнее время: может, этот чистюля ещё у кого-то побывал?

— Не учи учёного, корифей искусств! Лучше скажи, какой смысл этих дедов убивать? Должен же быть мотив? От скульптора осталась только выморочная квартира, которая никому не достанется. Статуйки его, как ты и говорил, гроша ломаного не стоят — я консультировался. Мастерскую ему арендовал Союз художников, теперь другой ветеран в ней работать будет. В чём тогда дело? И поэт тут к чему?

— К чему, не знаю, — сказал Самоваров, — но наследство у него не чета щепинскому. Шикарный особнячок в центре, а также коллекции — неровного качества, но не копеечные. Да и деньги быть должны. Но вот незадача: наследник у него официальный и единственный — тот самый Смирнов, что мне самовар и чайник вернул.

Стас ухмыльнулся:

— Что, если он наградил тебя чайником, значит, уже и убийцей не может быть?

— Не похож. Смирнов — человек респектабельный, обеспеченный, — возразил Самоваров. — Это известный композитор и дирижёр. Унаследованный особняк будет превращён в центр детского вокала. Станет кто-то в наше время убивать ради общественной пользы? К тому же Смирнов был очень привязан к покойному.

— Все и всегда к покойным очень привязаны, — цинично заметил Стас. — Может, твой дирижёр с ума сошёл? И решил ради детишек пришить поэта?

— Ерунда! — не согласился Самоваров. — Главное, Смирнов не станет ни пол мыть, ни пыль вытирать. Тем более чистить кошачьи миски! Это персона европейского уровня, с европейскими замашками.

— А мы в Азии живём и всё проверим. Может, это не дирижёр, а другой кто-то сошёл с ума и стал мочить стариков? Не хотелось на себя ещё и Тверитина взваливать, но, увы, серия получается. Если следователь пробьёт эксгумацию, и Тверитина тем же препаратом угробили… Результат быть должен — ведь зима сейчас, холодрыга, поэт лежит как куколка, в далеко не сырой земле… Установить можно… Если и там был укол… И тряпочка на батарее висит…

Стас ушёл, с полным правом сунув за щёку последнее самоваровское печенье. В мастерской стало пусто, но не тихо: в Мраморной гостиной репетировал баянист. Его жизнерадостный инструмент ревел, как тепловоз. И без музыки у Самоварова в голове был полный сумбур.

Самоваров достал блокнот и тонко очиненным карандашиком стал чертить схемку. Итак, два старика один за другим умерли или кем-то убиты. Если убиты, то зачем? Непонятно. Что такого говорил князь Щепин, чему он, Самоваров, скотина, не верил? От всего происшедшего выиграл один Смирнов Андрей Андреевич, который заполучил особняк. Судя по всему, Смирнов устроит там свой детский центр. Зато он мог в прошлом присвоить произведения композитора Шелегина. Его собираются разоблачить. Что из этого следует? А чёрт его знает! Самоварчик получен, и про Смирнова лучше забыть.

Забыть не получилось. Проходя через аванзал, Самоваров снова увидел там Смирнова. За той же бронзовой Венерой Каллипигой, где Андрей Андреевич ещё недавно сулил Ирине Шелегиной счастье, он теперь целовался с рыжей Анной. Самоваров сразу узнал нахалку по её весёлым оранжевым хвостикам. Поцелуи были жарки: Анна обхватила шею дирижёра мускулистыми недетскими руками, а Андрей Андреевич поглаживал и страстно мял её коротенькую юбочку. Самоваров сконфузился. Торопливо, как только мог, он проследовал своей дорогой и нарочно отвернулся от Каллипиги. Но он был уверен, что в эту минуту Смирнов смотрел на него краем сладострастно полуприкрытого глаза.

Он не ошибся: Андрей Андреевич скоро его нагнал, отирая лицо клетчатым платком.

— Добрый день! Как вы вчера свой самовар с чайником до дому донесли? — без всякого смущения поинтересовался Андрей Андреевич. — Жалею до сих пор, что не смог вас подвезти. Проклятые дела! Как назло, один из родителей моих детишек вдруг отказался печатать наши буклеты. Что-то там у него стряслось — проворовался, что ли. А у нас на носу гастроли в Голландии. Переигрывать некогда! Я для своих детей на всё готов. Будут, будут у нас буклеты!

И слегка понизив голос, с прежней открытой улыбкой добавил:

— Вы не удивляйтесь тому, что вы только что видели. Это издержки профессии. Что делать, девчонки влюбляются! Морока с ними. Одни влюбляются тихо, со слезами и соплями, подкарауливают у подъезда, конфеты в карманы суют — с этими проще. А ведь бывает, наоборот, покою не дают. Угрожают, скандалы закатывают. Чего только я не натерпелся!

— Да, трудно вам, — посочувствовал Самоваров.

— А вы не смейтесь! Я врагу такого не пожелаю. В прошлом году одна дурында бесилась-бесилась да и наглоталась диазепама. Приходим на репетицию, а она лежит на рояле — холодная, не шевелится. На груди моя фотография. Я тогда сам чуть не окочурился от такой картины. «Скорую» ей вызвали, откачали, в психиатрическую больницу отвезли. Неприятная ситуация…

Смирнов вздохнул и продолжил:

— А эта, рыженькая, Анна Рогатых, вообще особый случай. Она одарённый хормейстер, девка с головой. Не могу я её из ансамбля отчислить, как других опасно влюблённых. Я без неё как без рук — она и репетицию проведёт, и малышню в ежовых рукавицах держит. Но любовью меня замучила. Каждый день ей говорю: «Аня, пора эти детские фокусы бросить! Найди себе какого-нибудь парня! Я тебя ценю, но сразу столько женщин мне не потянуть. Пойми, у меня есть жена, любовница и любимая женщина. Нормальному человеку больше не надо. Куда мне ещё и тебя?» Не понимает. Вы сами видели!

Самоваров пожалел Андрея Андреевича: трудно тянуть трёх женщин сразу. Хотя, кажется, пророк Магомет рекомендовал иметь четырёх? Тогда у Смирнова недобор. Или любимая женщина по энергоёмкости равна двум жёнам? Кто же это, интересно, такая? Неужели Ирина Шелегина?

Размышляя подобным образом, Самоваров выглянул в окошко. Ему сразу стало не до Магомета и не до женщин композитора Смирнова. За подмороженным стеклом была видна улица, непривычно просторная и пустая — желающих куда-нибудь идти или ехать в такую стужу было мало. Поэтому среди редких прохожих Самоваров ещё издали заметил фигурку Насти в серой шубке и с огромной папкой под мышкой. Самоварова всегда восхищала профессиональная грация, с какой Настя таскала папки с рисунками, подрамники и прочие громоздкие предметы.

Настя приблизилась к музейному крыльцу и исчезла из поля зрения Самоварова. Внизу гулко ахнула входная дверь.

Самоваров вышел на верхнюю площадку парадной лестницы. Если Настя была с большой папкой или холстом, то она с трудом маневрировала на крутых поворотах служебной лестницы, потому и предпочитала парадную. Значит, встречать её надо именно здесь. Настя вообще любила подниматься по этим пологим ступеням, рассчитанным на генерал-губернаторское величие и подагру.

Поравнявшись с мраморным Морфеем на лестничной площадке, Настя снизу помахала Самоварову рукой. Он помахал ей в ответ. Вдруг рыжая девица с хвостиками выскочила откуда-то и схватила Настю за рукав.

— На минуточку, если можно, — попросила рыжая шёпотом.

Она потащила Настю в сторону, прямо противоположную самоваровской мастерской. Настя удивилась, но за таинственной рыжей особой пошла.

Они остановились в Зале бесед. Именно такую табличку велела привинтить директриса Тобольцева к двери комнаты, которую в старорежимном обществе «Знание» наверняка назвали бы малым лекторием. Самоваров считал, что «Зал бесед» звучит претенциозно, к тому же подобные наименования в ходу у сектантов разных толков.

Последнее время Зал бесед предоставили детям-лауреатам — они томились в этом унылом помещении, ожидая репетиций. Пускать их без присмотра в Мраморную гостиную было опасно. Несмотря на причастность к высокому искусству, одарённые дети, как и простые смертные, охотно баловались цветными маркерами и очень много курили. Кованый стальной вазон объёмом в ведро, украшавший кафедру Зала бесед, был с горой полон окурками.

Рыжеволосая Анна усадила Настю в первом зрительском ряду. Не переводя дыхания, она затараторила:

— Я знаю, вы бываете тут каждый день. Меня зовут Аня. Вы картины пишете — я и это знаю. Не удивляйтесь, мне очень надо вам сказать, что… Наш ансамбль — лауреат нескольких крупных международных конкурсов. Мы готовимся к фестивалю в Голландии!

Настя начала расстегивать шубку и спросила:

— Я-то тут причём? Не понимаю.

— Я сейчас объясню, — поспешно перебила её рыжая Аня. — Наш ансамбль… Наш руководитель Андрей Андреевич Смирнов — вы, конечно, слышали его «Простые песни»? — много делает для того, чтобы…

Настя только пожала плечами. Говоря без остановки, Анна имела какую-то цель, только никак не могла собраться с мыслями. Наверное, она решила, что если будет произносить подряд много всяких слов, то они сами как-нибудь сложатся в нужные фразы.

Ещё Насте показалось, что Анна недавно плакала: её веки, густо усаженные золотыми ресницами, покраснели и припухли. Впрочем, у природных рыжих часто бывают именно такие глаза — розовые, как бы заплаканные.

— Я знаю, вы подружились с Дашей Шелегиной, — вдруг перескочила совсем на другое Анна. — Я тоже ей друг. Я прекрасно помню, как она поступала к нам в ансамбль шесть лет назад. Она на прослушивании спела что-то итальянское — «Санта Лючию», кажется — и мы все от зависти присели. Вот, думали, готовая солистка явилась, от горшка два вершка. Но она раскапризничалась и перестала ходить на репетиции. На удивление вздорная оказалась! Чуть ли не полгода дома врала, что у нас занимается, а сама неизвестно где болталась. Это в восемь-то лет! Мы все — даже Андрей Андреевич! он в первую очередь! — бегали за ней. Хотели образумить, всё-таки она одарённая очень. Но ничего не вышло… Вы знаете, наверное, что у неё капризы без конца — вечно несётся куда-то сломя голову. Себе на беду.

Так вы дружите? — удивилась Настя.

— Да, — подтвердила Анна. — Я что хочу сказать: она на ерунду теряет время! А музыканту этого нельзя. Нельзя распыляться, нельзя вилять из стороны в сторону — пропадут зря все годы, проведённые за инструментом. Тогда прощай надежды на будущее. Всё прахом! Петь Даша не хочет — остаётся фортепьяно. Её бабушка прекрасно натаскала, а теперь эта дурёха всё забросила.

— Так вы хотите, чтоб я её за пианино усадила? — догадалась Настя.

— Да! Надо на неё повлиять. Наше искусство жестокое. Это железные клещи, в которых всю жизнь надо сидеть и не пищать — всё равно не отпустят. Играть, играть, играть! То, что надо, и как надо! Тогда только пробиться можно. И конкурсы, конкурсы без конца. Их ведь, пианистов, целая орда! Значит, всю орду надо обогнать, оттолкнуть, превзойти.

— Невесёлая картинка получается, — поёжилась Настя и вспомнила вдруг «Танец № 5». — Я не знаю, хочется ли мне убеждать кого-то лезть в клещи?

— Да это обычное дело! — весело отмахнулась Анна. — У всех так. Мы все живём одинаково, только каждому своя собственная жизнь привычней. Мы просто не замечаем, какая она тяжёлая.

«А хорошо бы её написать! — подумала Настя, разглядывая Анну. — Красота необыкновенная. Рыжина так и горит изнутри! А веснушки жёлтые! А брови огненные! Просто чудо. Как бы уговорить её позировать? И прямо сегодня!»

Идеями Настя загоралась мгновенно и тут же начинала их осуществлять. Написать портрет Анны в ту минуту она хотела больше всего на свете.

Настя немедленно ошарашила собеседницу внезапными похвалами её рыжей красоте. Та остолбенела. С общепринятой точки зрения Анна даже сколько-нибудь миловидной не была. Но Настя восторгалась её живописной физиономией абсолютно искренне.

От похвал Анна залилась пунцовой краской, сделалась ещё живописнее. Позировать она согласилась, только не сегодня, а после гастролей в Голландии, когда свободного времени побольше будет. Разговор дальше пошёл не по ухабам, наобум, а вполне дружески.

— У вас в хоре все так заботятся о Даше? — спросила Настя.

— Я не забочусь. Я её терпеть не могу, — призналась наконец Анна. — Есть кому о ней позаботиться, даже с излишком. Вот потому-то она такая шальная. Возятся с нею, а она всем гадости устраивает.

— Кто же с нею возится? — не поверила Настя. — Выглядит она совершенно неприкаянной.

— У, она умеет прикинуться подзаборным ангелочком! Врёт напропалую. Есть у кого учиться: её теперешний дружок Вагнер — ухо старой лоханки. Так его Андрей Андреевич называет.

— Не может быть, чтобы ухо! Он же совсем молодой мальчик!

— Молодость наглости не мешает. Помогает даже! Он ведь, как и наша Даша, из казанских сирот. Мать у него — одиночка, в нашем училище уборщицей работает. Вечно Ромка как неимущий за счёт каких-то пособий и фондов пробивался, а сам чуть ли не с первого класса играл на свадьбах на баяне! Педагоги на это сквозь пальцы смотрели. Что возьмёшь с бедноты! Плохое питание, штанишки с чужого плеча — естественно, деньги нужны. Он к подачкам и привык. Баян бросил, скрипку освоил, а в училище на теоретическом отделении учится. Через пень колоду! Зато играет в ночных клубах, ходит с важным видом, собирается свою студию открыть. И откроет! Однако пальтишко из фондов гуманитарной помощи до сих пор надеть не постесняется. Если, конечно, пальтишко хорошее.

— Что же у них с Дашей общего?

— Я думаю, она с ним спит — что ж ещё? Дашка не по годам сообразительный ребёнок, и довольно хорошенькая. Они теперь вместе всякие пакости затевают. Непонятно ещё, кто кем вертит, кто верховодит. Два сапога пара.

— А какие пакости?

— Разные. Начиналось по мелочам — Дашку мать отругает, а она сразу к Вагнеру мчится. Первый раз её с милицией два дня искали. Добилась своего: вытворяет, что хочет, а над ней трясутся. Боятся, как бы она снова из дому не сбежала. А теперь они с Вагнером Андрею Андреевичу хотят насолить.

— За что?

— В прошлом году Андрей Андреевич Вагнеру трояк вкатил на экзамене — проучить хотел за наглость. Вагнер начал скандалить по привычке: притесняют, мол, малоимущих, стипендии лишают. Он в клубах двадцать стипендий за неделю заработает, не напрягаясь. Но жадный — копейки не упустит. Теперь хочет Андрею Андреевичу напакостить за неполученную стипендию.

Настя пожала плечами:

— Что же особо пакостного он может учинить?

— Вы Андрея Андреевича не знаете, — сказала Анна особым, грудным и глубоким голосом. — Он человек необыкновенный. Музыкант с абсолютным слухом, с абсолютной памятью, вкусом. То, что он написал для голоса, просто гениально! Вы «Простые песни» знаете? И «Листки из альбома»? Господи, если бы ему дали своим делом заниматься, если б оставили его в покое, что бы он ещё написал!

— Это Вагнер до такой степени его донимает? — не поверила Настя.

— Почему только Вагнер? И других хватает, — с досадой затрясла Анна рыжими хвостиками. — Главное, он сам себе враг со своей добротой, со своим чувством долга. Если б хоть иногда он думал о себе!

Анна приложила руки к щекам, которые до того разгорелись, что жёлтые веснушки стали не видны. Краснела она легко и ярко, как все белокожие. Даже брови у неё порозовели.

— Сколько он для других сделал! — почти всхлипнула она. — А для себя — ни-че-го! Как он может композицией заниматься, когда надо «Ключам» гастроли пробивать, выискивать спонсоров, деньги доставать? Эти идиоты, родители деток наших, думают, что он с них деньги дерёт и кладёт себе в карман. Шушукаются за спиной, но терпят — хочется, чтоб их чада в Европе выступали. И даже не знают, сколько подарков в Москву свезено всяким чинушам! Я уж не говорю про аппетиты жюри — все берут, будто в самом деле заслужили. За границей нельзя, конечно, прямо рецензию заказать, зато можно устроить обед с икрой и блинами. Чего вся эта суета стоит ранимому, тонкому человеку, знаю я одна. Как Андрею Андреевичу тяжело! Он не пишет, а время идёт, идёт… Да плевать на Дашку, не выйдет из неё ничего! Андрей и с ней возится. На что он своё время тратит! Если б вы только знали, как он расходует себя, как сжигает…

— Я вашего руководителя только один раз видела, — заметила Настя, — но он мне показался полным сил.

— Да, у него громадный запас энергии. Но всё тратится впустую! Он несчастен, несчастен патологически. Гениальный композитор, который не находит времени для музыки — это трагедия. И то, что он так красив, тоже трагедия. Он безумно нравится женщинам, а на это тоже время уходит. Женат он очень глупо, в «Ключах» проблемы. У него не может не быть романов с девчонками. Мы все в «Ключах» с того начинаем, что влюбляемся в него. Он не железный — тоже, бывает, влюбляется.

Анна заметила на Настином лице удивление и спохватилась:

— Вы не подумайте ничего плохого! Наш ансамбль только называется детским. Это для того придумано, чтоб льготы иметь и участвовать ещё и в детских фестивалях. На них мы всегда призы берём. Детишки у нас тоже есть. Они выходят в концертах, в первом ряду стоят, родители их гастроли спонсируют. Но поём-то в основном мы, старшая группа. И Андрей что-то себе позволить может только в старшей группе. Особенно после своей женитьбы (Полинка ведь несовершеннолетняя была, замуж вышла по справке, что беременная). Больше он таких глупостей не допускает. У нас в старшей группе некоторые девчонки уже консерваторию заочно кончили.

— Неужели? — воскликнула Настя.

Поразил её не солидный возраст участниц детского хора, а прозорливость Самоварова, который разглядел за хвостиками и коротенькими юбочками явный подвох. Настя зря тогда ему не поверила!

— Конечно! Мне, например, двадцать четыре года. Я в «Ключах» уже пятнадцать лет. Я лучше всех знаю Андрея, и я его люблю. Он меня тоже любит. Давно. До сих пор.

Анна, сказав такое, снова покраснела.

— Вы, кажется, говорили, он женат? — вспомнила Настя.

— Говорила. Женат. По глупости. Он на что-то рассчитывал, а ничего из этой женитьбы по расчёту не вышло. Отца Полины с железной дороги на пенсию вытолкали. У неё никогда не будет детей. Андрей её жалеет и не разводится. Он никогда не бросает женщин. Поэтому он абсолютно, до капельки несчастен. Дома у него скучно, как в конторе, а тут ещё эта истеричка Шелегина…

Даша истеричка? — не поверила Настя.

Её казалось, что Даша редкостно умеет владеть собой.

Анна тоже удивилась:

— Почему Даша? Мать её, Ирина Александровна из филармонии! Она нашими гастролями занимается. Андрей очень её жалеет. Ещё бы: муж-паралитик, дочка-поганка, молодость уходит. Ну и что? Я всё это вижу и сама готова жалеть, только таких тёток вокруг пруд пруди! Всех жалко, но именно эта вцепилась в Андрея мёртвой хваткой. Он возится и с нею, и с её кошмарной дочкой. Ах, она одинока, ах, муж идиот! Он тратит на неё бездну времени. Он даже спит с ней из жалости — он, с которым любая, самая лучшая, ни минуты не раздумывая…

Анна так и не смогла договорить, что сделала бы для Андрея Андреевича эта самая лучшая — преданная, безмерно любящая. Рыжеволосая. Она бы, наверное, весь мир перевернула! Только потом когда-нибудь. Сейчас она рыдала, изо всех сил сдерживая свой певческий голос, который прорывался-таки иногда виолончельными глубинами.

Анна захлёбывалась слезами и поминутно сморкалась в мятый носовой платок. Настя поняла, что не от природы у неё веки розовые — она действительно сегодня уже плакала. Плакала о своём и Андрея Андреевича несчастье. И о счастье, которое невозможно. Расплакавшись, она стала совсем безобразна, но ещё более влажно, явственно и пестро живописна. Настя за это ей простила бы всё! Она смотрела на Анну с восхищением и сочувствием, а Анна в ответ криво улыбалась, глотая слёзы.

Наконец Анна взяла себя в руки. Она вытёрла лицо платком, который сбился в мокрый насквозь комочек, и облизала расплывшиеся, в горячих трещинках губы:

— Вот дура! Нашло что-то сегодня. Как я петь буду? И это перед гастролями в Голландии!.. Я не плакса, просто я гриппом недавно переболела и не вполне ещё… Скоро буду в форме! Может, и портрет лучше тогда начать? Я такой урод сейчас.

— Совсем не урод. Лучше не бывает!

— Первый раз такое про себя слышу. Но художнику надо доверять. Может, я просто краситься не умею?

— Не надо краситься! — испугалась Настя. — Нюансы все пропадут! И плакать не стоит. Я поговорю с Дашей, чтобы она занималась серьёзнее. Ведь это Андрей Андреевич просил вас позаботиться?

— Нет! То есть да, — призналась всё-таки Анна. — Ну, вот, запуталась совсем! Он-то просил, самой мне до Дашки дела никакого нет. Противная выскочка! Её мамочка-дура боится почему-то, что у Вагнера СПИД, и Дашка заразится половым путём. Крезанутая! Нет, дочка-то у неё умная чересчур. Такое выдумывает, что я даже разобраться не могу. Например, хамит Андрею — и одновременно глазки строит.

— Зачем вы говорите такие гадости! — возмутилась Настя.

— Затем, что сама видела. Может, у них с Вагнером такой план? Дашка ведь отчаянная, ей ничего не жаль. Возьмет и испортит жизнь и себе, и Андрею. Если уж она вам так нравится, уговорите её сесть за рояль, пока её время не ушло. Время у музыкантов считанное — кап, кап, кап. Метроном слышали?

«Кап, кап, кап — вот и освещение ушло, и солнце село, — думала Настя, взбираясь наконец по парадной лестнице на третий этаж музея. — Работу свою сегодня не закончу, она застоится, надоест. А время-то считаное: кап, кап, кап…»

Глава 11. О превратностях женской судьбы

Директора Нетского областного музея Ольгу Иннокентьевну Тобольцеву сбить с толку было трудно. Известный специалист по живописи русского авангарда, энергичный руководитель, компетентный музейный работник, она всегда умело ориентировалась в любой ситуации.

Но когда Ольга Иннокентьевна на своём директорском столе увидела гнездо, свитое полоумной вороной, и когда выяснилось, что это модель Вселенной, она решила, что просто переслушала музыки в исполнении вундеркиндов.

Старик, принёсший модель, был на редкость благообразен. Он встряхивал красивыми сединами и уверял, что Николай Алексеевич Самоваров обещал включить его изделие в основную экспозицию музея. Модель очень полезна для юношества, академик Артоболевский горячо её одобрил.

Уборщица Нина подтвердила, что старик действительно знакомый Самоварова. Ольга Иннокентьевна не могла отделаться от мысли, что сидящий перед посланец высших сил и какого-то Ивана Петровича пролез на свет из червеобразных дырочек, что выпилены на виолончелях. Боже, как много сегодня с утра играли на виолончели!

— Где сейчас Николай Алексеевич? — спросила Ольга Иннокентьевна секретаршу Юлю.

— На какую-то фабрику поехал — то ли на меховую, то ли на мебельную. За какой-то кислотой, — с готовностью ответила Юля.

— Как только Самоваров вернётся, пусть сразу же идёт сюда, — горестно вздохнула Ольга.

Самоваров вернулся в музей скоро и кстати: старика с гнездом Вселенной не удавалось вывести из директорского кабинета даже в коридор. Конечно, дежурный милиционер мог бы применить силу, но Ольга опасалась, что старик — родственник Самоварова, по-настоящему ею уважаемого.

Самоваров увидел в директорском кабинете Пермиловского с моделью и побледнел от неожиданности.

— Как вам удалось проникнуть в мою мастерскую? — спросил он улыбающегося Фёдора Сергеевича.

— Я в мастерской не был, — ответил тот. — Вернее, был, но дверь оказалась заперта.

— А это где взяли? — ткнул Самоваров пальцем в косматую модель.

— Из дому принёс. Это один из вариантов, более доступный для понимания юношества. Тот экземпляр, что у вас остался, я решил передать в Президиум Академии наук. Многие видные учёные проявили неподдельный интерес к моим работам. Этот, пусть и не вполне совершенный вариант сможет вам временно заменить…

Самоваров схватил со стола гнездо и повлёк Пермиловского к дверям.

Пермиловский артачился:

— Но я хотел бы официально преподнести музею мой труд! Факт передачи следует задокументировать…

— Пойдёмте! Мы сличим модели, уточним кое-что. К тому же надо сделать ксерокопию снимка расчёски из Антарктиды.

Фёдор Сергеевич сдался. Напоследок он галантно обратился к ничего не понимающей Ольге:

— Я бы взял на себя смелость, уважаемая… забыл ваше имя-отчество, хотя память у меня феноменальная!.. Так что я хотел? Ах, да! Я вам рекомендую моего близкого друга, Виктора Фролова. Он дипломированный массажист, кудесник своего дела. Берёт недорого. Неделька его трудов — и вы потеряете семь-девять килограммов!

Эмалево-синие глаза директора Тобольцевой выпучились, как у Медного Всадника. Самоваров выдавил Фёдора Сергеевича в коридор, но тот успел отвесить Ольге версальский поклон.

В Мраморной гостиной страстно, напряжённо, будто в нос, запела виолончель. «Вот отчего все наши беды», — вздохнула Ольга.

Через час изнурительных уговоров обе модели Вселенной Самоваров упаковал в большую картонную коробку и написал на ней «Для Академии наук». Чтобы не потерять невзначай такую ценность, Фёдор Сергеевич привязал коробку шпагатом к собственному поясу.

Пытаясь сесть в автобус коробкой вперёд, Пермиловский сказал Самоварову:

— Думаете, шарфик ваш или свитерок спасут, согреют? Ничего подобного! Откуда у нас в Нетске мороз? Из Якутии, думаете? Нет. Из космоса! Весь холод оттуда! Половинка земного шара — та, на которой мы с вами сейчас стоим — вся взялась ледяной корой, вся смёрзлась. А космос на нас дышит таким смертельным холодом, какого нам и не вообразить. Там и жар есть, и тоже смертельный, страшный!

Фёдор Сергеевич подпихнул кого-то в дверь, и автобус отъехал.

— Ну и пусть едет, — философски заметил старик. — Всё равно это «семёрка», а мне в другую сторону. Я просто так полез, чтоб согреться… Ух, и холод там, в космосе — и удушающая пустота. Мы бы здесь, в Нетске, все задохнулись от этой пустоты, если бы с другой стороны, там, где Амазонка, леса бы не росли. Весь наш сегодняшний декабрьский кислород с Амазонки! Это Иван Петрович шанс даёт — поймём мы или нет его сигналы оттуда!

И Пермиловский указал носом на коробку, в которую засунуты были целых две Вселенные.

«Иван Петрович из противности надул нам трескучего мороза, — усмехнулся Самоваров, зажигая в мастерской свет. — Он же выдумал баяны и сводные хоры, чтоб жизнь не казалась нам праздником».

Даже Настя — чудная, легкокрылая, умилительная Настя — поддалась в этот день игривому настроению Ивана Петровича и придумала, чем Самоварова огорошить.

— Мы сейчас идём к Шелегиным, — объявила она, едва появившись на пороге мастерской. — Даша за нами зайдёт.

— Зачем это? — спросил Самоваров.

Настя даже всплеснула руками:

— Тебе что, совсем неинтересно? А сам говорил, что история удивительная, что такого в жизни не бывает! Теперь мы познакомимся с этим невероятным итальянцем. Даша нам хочет показать его новую музыку и то, каким образом он её пишет. Это поразительно! Мы увидим…

— Зачем? — снова перебил её Самоваров.

— Ты, Коля, всегда притворяешься каким-то чурбаном. Даже не знаю, почему ты всегда хочешь казаться хуже, чем есть? Ведь ты отлично понимаешь, какая каша тут заваривается!

— Настя, ты преувеличиваешь мою проницательность. Я не вижу каши.

Настя нетерпеливо махнула рукой:

— Ладно, сделаю вид, что ты ничего не понял. Итак, Даша с Вагнером хотят доказать, что Смирнов стащил свои знаменитые произведения у Шелегина. Ты сам говорил мне про экспертизу! А я им всё пересказала. Теперь сообща мы решили, что лучше иметь не только ноты, но и живых свидетелей. Мы с тобой будем этими свидетелями.

— Вот спасибо! Я уже и так живой, но никудышный свидетель по делу Щепина-Ростовского, — стал протестовать Самоваров.

— Ни в каком качестве ты не можешь быть никудышным, — уверенно сказала Настя. — В деле Щепина ты тоже разберёшься и оставишь своего железного Стаса с носом. А сегодня мы с тобой будем свидетелями процесса записи новой музыки, сочинённой Сергеем Шелегиным!

— Что это за музыка?

— Не знаю, не слышала ещё. Квартеты, кажется? Даша нам всё расскажет. Главное, что в нашем присутствии она запишет новую, никому не известную музыку — и тут же её сыграет. А мы это запечатлеем на видео.

— Зачем? Не понимаю!

— Видишь ли, — пояснила Настя, — Шелегина мучает музыка. Он её всё время слышит и от этого страдает. Пять лет он твердил «моя музыка» (по-итальянски, разумеется), а ему играли чужую! Он и чужую слушал, но видно было, что это не совсем то, что ему надо. Он только головой качал и отворачивался. Так продолжалось до тех пор, пока Вагнер не нашёл тетрадки в жёлтом шкафу. Ты это помнишь?

— Помню. Значит, он хотел послушать свою музыку?

— Да нет же! И Даша, и Вагнер долго ломали голову, в чём тут дело, пока Даша не догадалась дать отцу нотную бумагу. Он так обрадовался!

— И написал на ней свой новый… как ты говоришь? Квартет? — удивился Самоваров.

— Ну что ты! У него все двигательные функции нарушены, а ноты писать — очень мелкая работа. Просто стало понятно, что он хочет что-то нотами записать. Даша стала придумывать разные способы, как это сделать. На большой доске она начертила пять нотных линеек и дала ему палочку, чтоб он тыкал, где надо писать ноты. Она под его диктовку тоже пробовала записывать, но ничего не получалось: он говорит очень плохо и мало. Показывать палочкой на доске тоже не может. Тогда Даша всяких карточек наделала — в музыке ведь, кроме нот, полно всяких значков. Вдвоём они их к этим линейкам на доске пристраивали. С горем пополам таким способом за полгода записали три квартета.

— Не густо! — заметил Самоваров.

— Ты просто не представляешь, каких трудов это стоило. Каждый квартет в четырёх частях, и всё расписано для четырёх инструментов! Помнишь, у Крылова квартет: осёл, козёл и остальные?

— А компьютер они не пробовали? — вдруг спросил Самоваров.

— Ага! — обрадовалась Настя. — Понял теперь, зачем нужны Даше эти ресторанные деньги? Говорят, есть специальная программа для парализованных. Только там нот, конечно, нет — придётся самим дорабатывать. Вагнер сумеет, он обещал! Даша хочет заработать много денег, достать эту программу, жить отдельно от матери и записывать новые произведения отца. Их узнает весь мир!

— Какое ребячество! — не удержался Самоваров. — Что она может? Кто ей всё это разрешит?

— Ты попал в самую точку. Никаких юридических прав, чтобы представлять интересы отца, у неё пока нет. А её мать не позволит опозорить Андрея Андреевича даже ценой мировой славы мужа. Зачем овощу слава? Она ведь его овощем называет. Так что ситуация ужасно сложная и совершенно не под силу тринадцатилетней девочке.

— Согласен, — кивнул Самоваров. — Но насколько я понимаю, сейчас самое главное — опубликовать эти новые квартеты Шелегина. Никакая жена или Андрей Андреевич этому не преграда. К чему тогда ваш цирк с видеозаписью?

— Вагнер считает, что это необходимо, а он очень продвинутый, — сказала Настя. — Ты ведь главного не знаешь: Вагнер по Интернету связался с каким-то известным музыкантом из Австрии и послал ему квартеты. Тот попросил разрешения исполнить их на фестивале современной музыки в Вене. Вот так, сразу! Удивляться, впрочем, не стоит: музыка у Шелегина замечательная. Ты же помнишь «Танец № 5»! Вагнер говорит, если снять и показать, в каких условиях работает больной композитор, ему сразу какой-нибудь фонд отвалит новейший компьютер и нужную программу. У Вагнера уже есть опыт выбивания подобных штук. Он сам губернаторским стипендиатом был.

— Да, я слышал, он ловкий, — сказал Самоваров. — Не очень-то симпатичная тактика достижения успеха для молодого человека. Но в наше время, наверное, иначе нельзя. А что касается Шелегина, то ему помочь святое дело. Отчего бы в самом деле на губернатора нашего не выйти? Он меломан.

— Для этого и нужны уважаемые взрослые люди. То есть мы с тобой.

— Почему именно мы, Настя? Почему нельзя обратиться к профессионалам, к музыкальным кругам?

— Потому что ты не представляешь себе влияния Смирнова в этих кругах, — авторитетно заявила Настя. — Да ещё и Ирина Александровна сидит в филармонии. Оба они нанесут кучу справок, что Шелегин умственно неполноценный, и ничего сочинить не в состоянии. Кто будет слушать Вагнера с его репутацией? Или Дашу? Все считают её просто трудным ребёнком. О каких профессионалах ты говоришь, когда Шелегина даже в Союз композиторов не приняли! Ввиду творческой несостоятельности!

— Но как тогда Смирнов и компания смогут объяснить появление новой музыки, за которую сразу ухватились в Вене?

— Они выкрутятся, придумают что-нибудь! Скажут, что это всё Вагнер написал. Не зря у него фамилия такая!

— Да ведь никто не станет…

Самоваров не договорил: в дверь постучали. Дашино круглое лицо под четырьмя помпонами какой-то дикой вязаной шапочки заглянуло в мастерскую.

— Добрый вечер! Ну что, идём? Я вас жду, — бойко сказала Даша и обвела любопытным взглядом диковины самоваровской мастерской.

Самоварову совсем не хотелось плясать под дудку вздорной девчонки. Неужели Настя не понимает, как всё это глупо, неловко?

— Постойте, Даша, — солидно сказал Самоваров. — Допустим, мы явимся к вам домой. А как же ваша мама? Что она скажет? Будет ли ей приятен наш визит?

Даша сморщила короткий носик:

— Причём здесь мама? Вы ко мне придёте, а не к ней. Её гости мне тоже не всегда нравятся — и ничего, терплю. Да её и дома сейчас нет.

— Конечно, ничего нет крамольного, если мы сходим в гости. Что за церемонии? — поддержала Дашу Настя. — Мы же мебель крушить не станем — только послушаем игру на фортепьяно…

Самоваров не был большим любителем фортепьяно, но Настя состроила такую умоляющую гримасу, что он нехотя стал одеваться.

— Смотри, Настя, если меня нынче спустят с лестницы, ты будешь жалеть о своей настойчивости, — предупредил он.

Настя тряхнула белокурой головой: «Нет, до этого не дойдёт! Не позволю!»

С лестницы их не спустили. Но всё вышло не так, как обещала Настя. Предполагалось, что Даша в отсутствие матери проведёт своих гостей в комнату к Сергею Николаевичу. Там у неё всё уже было приготовлено для съёмки: видеокамера, большой кусок пластика, расчерченный, как нотная бумага, и кипа табличек с музыкальными знаками. Обычно Шелегин на одну из табличек указывал либо слабой, непослушной рукой, либо и вовсе взглядом. Даша вписывала нужное на нотную строчку. Тоже взглядом Шелегин одобрял её работу или прикрывал глаза. Это означало, что Даша его не поняла. Тогда всё начиналось сызнова. Вот что предстояло запечатлеть видеокамерой.

Жили Шелегины в стандартной девятиэтажке, в непрестижном спальном районе Берёзки. Квартира была на седьмом этаже. Едва Даша вставила ключ в замочную скважину, как дверь распахнулась сама собой. Ирина Александровна стояла на пороге и пыталась разглядеть в полутьме подъезда силуэты незваных гостей.

Вдруг её лицо расцвело улыбкой:

— Ах, господи, как я рада! Хорошо, что вы зашли.

Радость Ирины была необъяснимой и настолько сильной, что Самоваров опешил. Он знал, что трепетные лани фальшивят в любой ситуации, даже когда веселятся или грустят от всей души. Так уж они устроены. Но Ирина ещё третьего дня, кипя гневом, называла Самоваровых проходимцами. Откуда такие перемены? Уж не обозналась ли она часом?

— Проходите, пожалуйста, Николай Алексеевич, — сказала она и радушно указала на вешалку в прихожей.

Значит, не обозналась. Что же с нею случилось? Даша недоумевала не меньше Самоварова и, стягивая шапочку, косилась на мать с опаской.

— Дашенька, хотя бы в мороз надевай меховую шапку. Ты ведь не хочешь заболеть менингитом? — проворковала Ирина Александровна.

Даша шмыгнула носом и ответила неласково:

— Я ещё не решила. Может, и хочу. Где Августа Ивановна?

— Ушла. Она постираться сегодня хотела, и раз я дома, то посчитала излишним…

— Папа как?

Ирина Александровна очень тяжело, должно быть, специально для гостей вздохнула:

— Как обычно. Днём ему совсем плохо стало. Да и сейчас не лучше. То же самое, что на прошлой неделе. Если вы его хотите видеть, Николай Алексеевич, это можно. Только он очень слаб.

Даша, на ходу всунув ноги в тапочки, умчалась куда-то по коридору — к отцу, должно быть. Самоваровы остались стоять в прихожей и отвечали на неестественные улыбки Ирины Александровны такими же своими.

— Жуткие стоят холода, простудиться очень легко, — заговорила Ирина и поправила Дашин шарфик на вешалке. — Я, например, боюсь бронхита. У меня хронический бронхит.

Ирина и дома одета была в чёрное — чёрные брюки, чёрная блузка с вышивкой на плечах. Этот костюм, как и положено, подчёркивал её стройность. Лицо её ярко блестело то ли от крема, то ли просто от ухоженности. Вся она, с ног до головы, выглядела очень ухоженной, хотя и не очень свежей. Не морщины придавали Ирине увядший вид, а неестественная улыбка и беспокойство во взгляде. Она хотела ещё сказать что-то, но Даша влетела в прихожую и затеребила Настин рукав:

— Пойдёмте к папе!

Сергей Николаевич Шелегин занимал самую маленькую комнату в квартире. Поместилась здесь лишь кровать, инвалидное кресло и небольшой столик вроде тех, на каких пеленают младенцев. На голых серых стенах не было абсолютно ничего — ни картин, ни ковров, ни книжных полок. И подоконник был пустой. С крыши противоположного дома в окно светил большой белый фонарь. Сияли бесконечные правильные ряды чужих окон. Шторы не были задёрнуты, и Сергей Николаевич, сидя в кресле, пристально на эти ряды глядел. То, что он любит смотреть в окно, Самоваров уже знал.

Даша притащила в комнату стулья для Самоваровых. Сама она примостилась на полу рядом с отцом. Заглядывая ему в лицо, она что-то начала говорить. Должно быть, она представляла гостей, потому что Сергей Николаевич пытался повернуть в их сторону голову. Но взглядом в них он не попал, никого не увидел и уставился тоскливо на обои. Настя покраснела и заёрзала на стуле.

Сергей Николаевич ещё раз попробовал сдвинуть взгляд и сказал чуть слышно: «Соно семпре льето».

— Sono sempre lieto! Очень приятно! — перевела Даша. — Это значит, он рад познакомиться. Я ему объяснила, что вы мои друзья. Я сейчас попробую наладить работу, а потом видеокамеру принесу. Вы ведь умеете снимать?

Не дожидаясь ответа, Даша вскочила и вытащила из ящика стола лист пластика, фломастеры, пачку картонных карточек.

«Соно станко» *, — еле выдавил из себя Сергей Николаевич. Он, казалось, с

* Sono stanco — я устал (итал.)

трудом удерживал смыкающиеся бледные веки. Самоваров сидел, как на иголках. Ему было очень неловко. К тому же он вспомнил, что Шелегин закрывал глаза, когда к нему являлись неприятные посетители вроде психиатров или народных целителей. Сейчас, похоже, Сергей Николаевич силился смотреть, но веки его не слушались.

— Что же это такое! — почти плакала Даша. — Неужели сегодня не выйдет ничего? Ему совсем плохо. Sono stanco! Sono stanco! Я устал! Что же это такое?

Карточки рассыпались по полу. Она бросилась их подбирать и кое-как, ворохом, складывала на столик. Сергей Николаевич почти спал. Лицом он не двигал, но что-то ещё поблескивало меж не вполне сошедшихся век.

Самоваров видел: Настя пытается изобразить спокойное внимание, а сама вся сжалась в комочек. Она всегда боялась страданий и смерти. Правда, позже она ни за что не хотела признавать, что испугалась Шелегина. Она даже заявила, что Сергей Николаевич показался ей похожим на итальянца, и не потому только, что по-русски ничего не понимал. Настя уверяла, что лицо Шелегина вылеплено совершенно в духе кватроченто.*

* Кватроченто — итальянское название XV в. — периода раннего Возрождения в итальянской культуре.

— Почему кватроченто? — удивлялся Самоваров. — В ту эпоху на картинах изображались мясистые лица. И кудри должны быть до плеч, а у Шелегина сиротская домашняя стрижка — явно дело рук милосердной Августы Ивановны.

— Ах, ты не понял! — горячилась Настя. — Вспомни: художники кватроченто все поголовно изучали анатомию. Они препарировали трупы, чтоб изображать снятие с креста и всё такое. Нет, я не хочу сказать, что Шелегин на труп похож, но вот на череп… эпохи Возрождения… Я не знаю, как это словами выразить, но ты меня понимаешь?

Самоварову Сергей Николаевич напомнил не картины кватроченто, а — отдалённо — портрет советского классика Николая Островского. Такое же было у того писателя истаявшее лицо и такие же глубоко запавшие глаза — ещё живые, но уже без внимательной быстроты и поворотливости здорового взгляда. Кажется, даже болезнь у этих двоих похожая? Известно, что Островский надиктовал целый роман. Почему бы и музыку не писать тем же способом? Или у Шелегина дела обстоят похуже? И становятся хуже с каждым днём?

— Глаза у него тоже итальянские, — утверждала Настя.

У Даши глаза были такие же точь-в-точь — большие, тёмные, не карие, а, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, густо-серые. Непрозрачные и без блеска. Больше Даша на отца ничем не походила — во всяком случае, сейчас, когда Сергей Николаевич являл собой череп кватроченто.

Настя старалась спрятаться за Самоварова, но оба они глаз не могли оторвать от спящего человека в кресле. Самоваров вспомнил свой разговор со Смирновым, когда посмотрел на руки Сергея Николаевича. Они в самом деле лежали на коленях больного, как брошенные вещи — неловко и неподвижно. Теперь это были большие сухие конечности неуправляемого скелета, а не руки музыканта.

Юный Рихтер! Самоваров отлично помнил серьёзного мальчика на сером экране телевизора «Рубин». Он снова видел галстук-бабочку, видел то подпрыгивающие вразнобой, то волной приподнимающиеся струны открытого рояля, которые любил показывать телеоператор. При этом видел Самоваров и свою мать, тогда ещё живую, ещё молодую, в перманенте — ребёнком он эту её причёску называл «дымком» и думал, что ничего красивее на свете не бывает. Да, так всё и было! Пианист с экрана гремит клавишами, а он, тогдашний Самоваров, смотрит в раскрытое окно; по подоконнику невесомо пляшет пыльный тополиный пух; сквозь музыку слышатся чьи-то — из других окон — голоса, звон посуды. Путаются по ветру ветки дряхлой ивы, давным-давно спиленной. И ещё видится что-то забытое, будто и не бывшее никогда, как мальчик за роялем, что теперь неподвижен, не похож на себя и не помнит, как его зовут.

— Не выходит, — сокрушалась Даша, всё ещё собирая карточки и раскатившиеся по полу фломастеры. — А так удачно всё складывалось! И вы пришли! Почему сегодня ему нехорошо?

Она всё время оглядывалась с надеждой на отца. Но он сидел безмолвно, свесив набок голову и расслабив те немногие мышцы лица, которыми недавно пытался изобразить улыбку и управлять глазами. Теперь эти усилия кончились. Исстрадавшаяся, истончившаяся плоть на черепе кватроченто лежала неподвижно, отдыхала. Даша чуть не плакала.

Настя погладила её по плечу:

— Не огорчайся, мы обязательно придём в другой раз.

— Не в этом дело! Я знаю, что вы придёте, но может быть уже поздно. Не понимаю, почему папе становится всё хуже. Участковый врач говорит: «Это естественно в его состоянии!» Но почему? Кто знает хоть что-нибудь о его состоянии? Вот если бы бабушка была жива…

Она собрала наконец фломастеры и уселась на столик с ногами.

— Теперь, когда бабушки нет, никто ничего не может понять, — сказала она. — Бабушка хоть что-то могла сделать, пусть мы с ней и ругались всё время. Она знаменитых врачей приводила… Одного понять не могу: она ведь была профессором консерватории! Конечно, Ромка тетрадки поздно нашёл, но она-то должна была догадаться, почувствовать, что папа настоящий композитор! Неужели теперь всё-всё пропадёт?

— Что «всё»? — не поняла Настя.

— Музыка, вот что. У папы столько музыки! И той, что давно у него написана, и той, которую он теперь слышит. Он молчал столько лет! Он бормотал по-итальянски и мучился оттого, что не мог никому рассказать, что у него в голове. А у него ведь сейчас, наверное, и нет внутри ничего, кроме музыки. Так мне кажется. О чём он думает? Как думает?

— По-итальянски, наверное, — предположила Настя.

— Он итальянский неважно знает — мы с ним только месяца четыре до аварии занимались. Другое, настоящее прошлое он совсем забыл. Я ему объяснила, что я его дочка, figlia*,

* Дочь (итал.)

и он любит меня. А может, заново полюбил, потому что прежнее так и не вспомнил? Всё, что вокруг, в квартире, он не узнавал, теперь понемногу привык. Зато музыку он помнит! Он ноты знает, с листа читает, а внутри себя слышит музыку и разные звуки.

Самоваров представил себе, что вокруг только звуки, много звуков, а смысла слов он не понимает — и ужаснулся.

— Да, это трудно вообразить, — вздохнула Даша. — Я мало что в таких вещах смыслю, врачи тоже — да им и не надо. Знаю я одно: музыку его надо записывать. Должно же что-то остаться от человека? Только получается у меня в час по чайной ложке. Не в час даже, а в день, в неделю! И всё теперь погибнет…

Она вдруг соскочила со столика. Слух, и не только музыкальный, был у неё отличный: через секунд Самоваров услышал за дверью шаги. Ирина Александровна деликатно заглянула в комнату:

— Можно к вам? Вы здесь так давно сидите… Дашенька, ведь ты голодная! И гостей следует сначала накормить, а уж потом…

Она сделала несколько боязливых шагов в сторону кресла Сергея Николаевича.

— Даша, придумала ты, куда гостей затащить! Ведь Шелегин спит, — прошептала она, заглянув в неподвижное лицо мужа. — Лучше его не беспокоить. Ему с утра плохо было: язык заплетался, левый глаз открыться не мог. Пока не пришла Августа Ивановна, я думала, умру от страха — вдруг это конец? А ты, Даша, спала, как сурок! Я только после обеда узнала, что сольфеджио никто не отменял. Только малышам разрешено не заниматься из-за морозов. Стыдно! Ты должна была…

Даша, не говоря ни слова, вышла из комнаты. Ирина улыбнулась ей вслед:

— Видите, как трудно с подростками! С девочками, наверное, даже труднее. Третий раз пропускает сольфеджио… Пойдёмте чайку попьём, а то Шелегин ещё проснётся от шума.

Самоваров с Настей стали отнекиваться и собираться домой, однако Ирина сумела затащить их на кухню. Там Даша преспокойно доедала котлету с картошкой и делала вид, что она не при чём, никого сегодня к себе не приглашала и вообще этих гостей видит впервые в жизни.

Всем, кроме неё, стало неловко. Самоваров подумал, что было бы хорошо за такие фокусы ребёнка если не выпороть, то хотя бы лишить доступа к вазе с конфетами. В эту вазу Даша, расправившись с картошкой, начала поминутно запускать свою длинную музыкальную руку. Она выуживала конфеты одну за другой, разворачивала, надкусывала и горкой складывала посреди стола.

Ирина Александровна крепилась недолго.

— Даша! — краснея, прошептала она и указала взглядом на конфетную горку.

Даша только и ждала этого сигнала. Она вскочила из-за стола и убежала в соседнюю комнату. Скоро оттуда донеслись злобные раскаты рояля. Ирина Александровна с вымученной улыбкой разлила чай по нарядным гжельским чашкам.

— Я так рада, что вы подружились с Дашей, — сказала она. — Ей это будет очень полезно после общения с разными проходимцами.

«Мы больше не проходимцы для неё? — удивился Самоваров. — Интересно, почему?»

— Тяжело одной воспитывать дочь. У Даши трудный характер. Моя покойная свекровь ещё могла удерживать её в рамках, но теперь…

Ирина сплела пальцы и уныло поглядела на них и на кольца, которые разнообразно поблескивали в свете низко висящей над столом лампы. Резкие тени старили её нежное лицо. Она выглядела совершенно несчастной.

— Так устаёшь к вечеру, — пожаловалась она. — Моя работа — сплошные хлопоты. Весь день на ногах!

Самоваров вспомнил высоту и шаткость её каблуков и проникся жалостью к несчастной лани. Они помолчали.

После долгой паузы Настя решила поддержать хиреющую светскую беседу.

— Скажите, Диковский в самом деле выступит в Нетске? — спросила она Ирину Александровну. — Я слышала, будет даже два концерта?

— Один, — с удовольствием ухватилась Ирина Александровна за знакомую и подходящую тему. — Он давно обещал концерт губернатору, но у певца такого уровня всё расписано на четыре года вперёд. Диковский долго упирался и отказывался. Ему нужны силы для Ковент-Гардена и не хочется драть глотку в каком-то периферийном Нетске.

Она вздохнула не то ядовито, не то сочувственно, а потом добавила:

— Диковский, несомненно, великий певец — с именем, с мировой славой. Но он уже совсем не тот. Голос жёстче стал, вы заметили? И в бёдрах очень раздался. Это не тот Диковский, который на моих глазах начинал пятнадцать лет назад. Они ведь вдвоём с Шелегиным из Новосибирска приехали, из консерватории. Оба в музучилище преподавали, Юра Диковский в нашей тухлой оперетте пел. Почти сразу же в гору пошёл! И вот теперь он знаменитость, миллионер, подданный Великобритании. Чего ещё желать?

Самоваровы согласно кивали головами и удивлялись счастью Диковского. Ирина Александровна оживилась:

— Он — вы не поверите! — когда преподавал, отчаянно ухаживал за мной. Будто бы случайные встречи в столовой, в поликлинике, на лестнице… Я настолько молода была, что верила — встречи действительно случайные. Знать бы тогда… Я сделала совсем другой выбор. Как странно думать, что у нас, у каждого, совсем иначе могла бы сложиться судьба!

Она задумчиво откусила кусочек шоколадной конфеты из Дашиной горки и снова попыталась улыбнуться:

— Вы не подумайте только, что я жалуюсь. Нет! У Диковского и тогда были слишком широкие бёдра. Я не могла его любить. А Шелегин был такой заботливый, такой внимательный. До того, как… Никто ни в чём не виноват! Но и я не виновата тоже, правда? Мне не хочется ни денег, ни славы, ни Великобритании — хотя почему бы и нет? — а хочется немножечко счастья. Как любой женщине. Я ведь никому ничего не сделала плохого. Я не дура, не урод. Почему же всё вот так…

Ирина Александровна схватила салфетку и стала изо всех сил оттирать от пальцев шоколад. Последние свои слова она проговорила в нос. Слёзы быстро набежали на её глаза и спрятались. Самоваров глотал жидкий невкусный чай и готов был сквозь землю провалиться. Зачем он здесь? Настя сидела рядом и тоскливо смотрела на скатерть. Все трое выглядели неумелыми притворщиками.

Ирина вздохнула сквозь слёзы, нервно и часто поморгала и сказала:

— Я прошу вас, Николай Алексеевич, и вашу супругу: повлияйте на Дашу. Она так неуравновешенна, так привязана к отцу — прямо что-то ненормальное. Откуда это? Ведь она была совсем маленькая, когда с ним случилось несчастье. Она ничего особенного не может помнить, ничего особенного не должна чувствовать. Понимаю, влияние моей покойной свекрови… Но Андрей… Андрей Андреевич так много говорил о вас хорошего!

— Обо мне? — удивился Самоваров.

— Да, о вас! О вашей трудной судьбе, о вашем мужестве, о вашем здравом смысле…

— О здравом смысле? Моём?

— Именно! Я всё-всё знаю. Я верю, вам под силу положительно воздействовать на мою дочь и оторвать её от этого гнусного Вагнера. Андрей Андреевич уверен, вы это сможете!

Вот откуда Иринино радушие и полная перемена мнений!

— Мы не так близко знакомы с господином Смирновым, — заметил Самоваров.

Ирина Александровна только усмехнулась:

— Ему не нужно много времени, чтобы до тонкостей разобраться в душевном складе собеседника. Он всех насквозь видит! Андрей Андреевич моложав и порой производит впечатление несколько поверхностного человека. Но это неверно! У него глубокий, проницательный ум и чуткое сердце. Если бы не он…

Из соседней комнаты загремели такие возмущённые аккорды, что можно было не сомневаться: слова матери Даша слышала.

Ирина Александровна вздрогнула, собрала губы в упрямый комочек и громко, отчётливо продолжила:

— Если бы не он, я не знаю, что было бы с нашей семьёй! И со мной! Когда стало ясно, что Шелегин никогда не поднимется, я была на грани психушки. Денег катастрофически не хватало. Затем приехала из Новосибирска свекровь. Она меня ненавидела, она меня изводила! Даша беспрестанно болела… И вдруг появился Андрей Андреевич. Он помог…

Своим слабым голосом она преодолевала фортепьянный грохот, но от усилий начала по своей привычке задыхаться и даже жмурилась, будто сильный ветер бил ей в лицо:

— Он всех нас спас! Бескорыстно! И всё сразу стало просто…

Глава 12. Чёрт играет на скрипке

— Ну как, видели нашего итальянца? Правда, уникум? Случай очень редкий. С такого больного психиатры должны бы пылинки сдувать. А они даже знать его не хотят. Что значит провинция: подлинный феномен их совершенно не занимает. Дважды Ирина Александровна хлопотала о помещении мужа на постоянной основе в психиатрическую клинику. И оба раза — отказ. Больной тяжёлый, себя не обслуживает — значит, им не нужен. Им ведь нравится, когда псих своими ножками топает и сам себе носки стирает. И даже этого они возьмут в стационар, если он перекусает полсотни прохожих.

Андрей Андреевич Смирнов говорил это, сидя в мастерской Самоварова на знаменитом полуантикварном диване, похожем издали на большое корыто. «Ключи» в последние дни репетировали ежедневно, к тому же Андрей Андреевич был одним из главных организаторов Рождественского концерта. К Самоварову он забегал по дружбе, чтобы отвлечься от утомительных административных хлопот.

Правда, Самоваров его к себе не звал и дружить не старался. Андрей Андреевич приходил сам. Он говорил всякие хорошие слова и просился на минутку — очень уж хотел отдохнуть в тишине и покое, среди благородных ароматов дерева, лаков и смол. Смирнов уверял, что именно так должно было пахнуть в мастерской скрипичного мастера Амати. Только вот сугробов у Амати за окошками отродясь не бывало!

Андрей Андреевич оказался собеседником искренним и занятным. Однако мнительный Самоваров привык от милых людей ждать какого-нибудь подвоха — например, невозвращения денег, взятых в долг.

Андрей Андреевич денег, конечно, не просил. Он вообще ничего не просил. Он сидел на диване и озарял сумрачный интерьер мастерской своей улыбкой. Он не требовал даже, чтобы Самоваров поддерживал с ним беседу. Ирина Александровна оказалась права: с ним было просто.

Про итальянца Шелегина Смирнов заговорил на другой же день после того, как Самоваровы побывали у бедняги. Визит этот Самоваров решил считать простым недоразумением.

— Мне звонила Ира Шелегина, — пояснил Андрей Андреевич. — Рассказала, что вы были у неё, пытались урезонить Дарью. Я рад, что вы близко к сердцу приняли судьбу этой девочки — избалованной, но даровитой. Если вы вдвоём с вашей очаровательной супругой почаще будете заглядывать в эту семью, возможно, Дарья примется за ум.

— Вряд ли, — буркнул Самоваров, не отрываясь от монастырского поставца, над которым работал.

Он даже спиной чувствовал улыбку Андрея Андреевича, сияние его лица и белого, пушистого свитера. По мнению некоторых сотрудниц музея, в этом свитере руководитель «Чистых ключей» очень походил на скандинава — из тех идеальных мужчин, что демонстрируют вязаные вещи в популярных журналах по рукоделию.

Самоваров не вязал и потому не видел в Андрее Андреевиче ничего необыкновенного. Однако он заметил, что тот не только моложав и симпатичен, но ещё вдобавок любит выбрать себе самое светлое, заметное место где-нибудь на солнышке. В ярких лучах он как будто веселел и сразу начинал искриться золотыми волосами, голубизной глаз и улыбками. О проблемах семьи Шелегиных он тоже помянул с лёгкой улыбкой.

Самоваров вспомнил вчерашний вечер и поморщился.

— Мы с Настей в этом доме случайно оказались, — сказал он. — Не думаю, что мы ещё когда-нибудь туда зайдём.

— А зря! Ира любит, когда у неё люди бывают. Одной ей в квартире тоскливо и даже страшновато, — вздохнул Андрей Андреевич. — Смешно, но своего впавшего в детство или во что-то подобное мужа она побаивается. Считает, что он всё соображает и только притворяется недоумком. А уж по-итальянски-то и вовсе говорит ей назло! Она в его взгляде улавливает нечто издевательское. Сами знаете, какое воображение у женщин.

— А он в самом деле ничего не понимает? — спросил Самоваров.

— Абсолютно! Хотя его бессмысленное лицо иногда кажется значительным. Вы сами, наверное, заметили? Это парез мышц — так мне объясняли врачи. Парез значит бездействие, ослабление. Но кое-что иногда у него всё-таки подёргивается. Вот от этого-то у Ирины Александровны душа и уходит в пятки. Однако подёргивания — не движение, не жизнь, а всего лишь иллюзия жизни. Чего тут бояться? Подобное иногда случается в лесу, в сумерки. Какая-нибудь коряга или пень на глаза попадётся, и поневоле вздрогнешь — так прямо и смотрит чудище на тебя! И глаза, и нос, и уши у него натуральные. Ужас! Но это лишь коряга, и страху всего на минуту. Так и здесь — ничего ужасного, просто неодушевлённое тело. Кости, мягкие ткани, внутренности…

— Шелегин, однако, живой, — напомнил Самоваров.

— Живой только в некотором смысле. Половины человека уже нет. Может быть, и больше половины! И это жизнь, по-вашему? Он не понимает даже, кто он и где. Признайтесь, Николай Алексеевич, вы ведь к Шелегиным из любопытства пошли? Неприятно, но поглядеть хочется, да? Итальянец, непонятная шутка природы. Как в Кунсткамере. Помните всех этих чудовищных младенцев, плавающих в банках? Мороз по коже, а смотришь, не оторвёшься.

— Я пошёл не из любопытства. Неважно, зачем, но не потому… Хотя увидеть своими глазами тоже хотелось, — признался Самоваров.

— И как вам картинка? Не переменили своего мнения?

— О чём?

— Помните, мы с вами в доме Тверитина говорили о кошмаре быть недочеловеком, овощем. И о том, что есть вариант лучше.

— Шелегин не овощ. Насчёт вашего варианта я тоже не передумал.

— О, я не спорю, отражение в дверце шкафа Шелегин видит, — улыбнулся Андрей Андреевич. — Он вообще всё видит. В окно часами смотрит и бормочет: «Che freddo» или «Oggi c’e un bel sole!».*

* Как холодно; Сегодня прекрасный солнечный день! (итал.)

Он так, быть может, пробормочет ещё лет двадцать. На здоровье! Но его дочь! Его жена! Ещё нестарая женщина, которая с ним измучилась — и которая, простите, ещё рожать может. Она вправе хотеть мужчину и иметь его…

— Да пусть себе имеет, — спокойно сказал Самоваров. — Хоть сотню! Я просто считаю, что для удобства одного человека совсем необязательно убивать другого — только и всего. Даже для удобства ребёнка никого убивать нельзя. Но у Шелегиных, к счастью, так вопрос не стоит.

Андрей Андреевич покачал головой:

— Неужели вы, человек мужественный и решительный, хотели бы вот так тупо смотреть в окно двадцать лет подряд и отравлять жизнь своей молодой прелестной жене? Разве не предпочли бы уйти по-мужски?

— Не знаю. Жизнь кому-то отравлять мне, кажется, ещё не приходилось. Зато знаю, как женщины умеют уходить по-женски.

— Смешно вывернулись!

— Совсем это не смешно. Почему-то считается гуманным мерзкого убийцу, мучителя, насильника содержать до естественного издыхания за счёт общества. То есть за счёт родни замученных и тех, кого он мог бы мучить, если б они ему попались. Почему же гуманно больного человека убить? Почему нельзя к нему отнестись хотя бы как к мучителю и убийце? Почему надо с ним быть жесточе, свирепее?

— Но если он сам…

— Про то, чего он сам хочет, мы с вами уже говорили, и вообще…

Самоваров снова ненужно разгорячился, и даже поставец в покое оставил— не выдержит тонкая работа взбудораженного ума и непослушной шалой руки. Он повернулся к Андрею Андреевичу. Тот застыл в углу дивана и казался очень маленьким, щуплым. Солнечный зайчик сполз с его золотой головы на потёртый репс диванной обивки.

— Вы меня, Николай Алексеевич, всегда сражаете силой своей убеждённости, — сказал Смирнов без улыбки. — Даже спорить неловко. По правде говоря, я думал, когда вы увидите Шелегина, то…

— Скажите, а он действительно ноты различает, музыку? — спросил Самоваров.

— Как ни странно, да. Ноты читает свободно, массу музыки помнит и узнаёт. Даша даже врёт, что он сочиняет. Вот этому не верьте. Явный бред! Но там, где музыка, в памяти у него не провал, а наоборот — выступ, что ли. И при этом фамилию собственную он напрочь забыл. Я же говорю, психиатры пылинки сдувать с него должны. Уникальный случай! А про сочинительство не верьте.

— Но почему?

— Неспособен. Он ведь и до травмы своей занимался композицией. Но увы… В Союз композиторов его не приняли: так слабенько там показался, что отсеяли сразу же. Не дано, значит. Талант ведь — это привет от дьявола. А в Шелегине дьявольского ничего нет, вы же видели. Он и до аварии тусклый очень был. Негде дьяволу спрятаться!

— Так ли уж всё мистически? — усомнился Самоваров.

— Конечно. Талант — хворь, болезненное искривление. Значит, зло. Значит, дьявол. Вы про Тартини байку знаете?

— Не знаю. Даже понятия не имею, кто это такой.

— Композитор, скрипач. Жил в XVIII веке. Это вам что-нибудь говорит? Ах да, что это я! Вы ведь знаток стильной мебели и изящных искусств — значит, имеете представление о тех романтических временах. Джузеппе Тартини — итальянец, как и наш общий друг — был буян, скандалист, наверняка пьяница и при этом виртуоз (что странно!). Он видел сон. Приснился ему чёрт с рожками и сказал: «Продай мне душу!» Почему-то тогда этим все бредили. Верили всерьёз! Многим такого договора очень хотелось — жадным до жизни. Теперь все желают подобной сделки, только где они, эти черти? Никому наши души не нужны. И что такое душа, кроме чертей, похоже, никто не знает. Но я не об этом …

Андрей Андреевич махнул рукой и продолжил:

— Так вот, пьющий скрипач Тартини во сне продал чёрту свою душу и собрался взамен потребовать себе чего-нибудь хорошего, как старик у золотой рыбки. Долго чесал затылок, чего бы пожелать. Корыто у него, наверное, уже было — и он подумал о деньгах, женщинах и вине. Но чёрт лучше знал, чего ему нужно. Чёрт взял скрипку, скорчил рожу — прими, мол, меня в свой оркестр, Тартини, я неплохо пиликаю — и начал играть. Музыку Тартини услышал невероятную, со всякими вывертами и трелями. От восторга ему перестало хватать воздуха, сердце приготовилось разорваться, и чёрт провалился к себе в преисподнюю. Проснулся Тартини весь в поту и в слезах счастья, бросился записывать чёртову музыку. Но вы ведь знаете, как бывает — чем больше силишься сон вспомнить, тем быстрее он исчезает. Сидишь, воздух руками хватаешь — вот оно! только что тут было! Только какое оно? И было ли? Короче, Тартини под впечатлением этого сна написал сонату и назвал её «Дьявольские трели». Или «Трель дьявола». Переводят по-разному, но суть ясна. Однако сам он признавался, что это совсем не то, что он слышал от чёрта. Как ни старался, не вышло! И в самом деле не то.

— Вы эту музыку слышали? — спросил Самоваров.

— Конечно. Уверяю вас, ничего дьявольского. Зато сам Тартини после этого случая хотел совсем музыку бросить — понял, от кого она исходит. И боязно было — вдруг договор в самом деле состоялся? Потом, правда, снова играть начал — кормиться-то надо. Так что конец истории самый банальный. Вы хотели бы такого чёрта повстречать, а? Мне иногда очень хочется.

— А разве там, в Таиланде?.. — начал Самоваров.

Андрей Андреевич его не понял:

— В каком ещё Таиланде?

— Где вы «Простые песни» написали.

— А, там… Ну да, что-то было в этом роде. Я доволен, что у меня всё Таиландом ограничилось. А то ведь мучился бы, не знал нормальной человеческой жизни. Гормональный всплеск — наверное, это и есть теперешние черти, что покою людям не дают. Медицинское явление. А я практически здоров.

— А вот Шелегин нездоров, — напомнил Самоваров. — Почему вы не верите, что его посещают черти?

Андрей Андреевич задумался.

— Нет, не верю, — твёрдо заявил он после минутной паузы. — Он всегда правильный был, неинтересный: послушный до глупости сын, верный до приторности муж, сюсюкающий отец. Робкий, скрытный, самолюбивый. И писал-то он робко, как положено: помню его какие-то песенки для сказочек в ТЮЗе. Он много обещал как пианист, но и тут ничего не вышло. Наглости у него не было, вот чего. Наглости не в трамвае браниться, а делать что-то наперекор всем, с вызовом. Впрочем, он и в трамвае не мог…

— А вдруг то, что с ним произошло, всё изменило?

— Ничего не изменило! — махнул рукой Смирнов. — Он крайне унылая развалина. К такому скучному ненормальному черти не сбегутся. Абсолютно правильный идиот! Бормочет только о погоде, кушает чуть ли не с пипетки. Любит слушать музыку. При этом закрывает глаза и становится похож на труп. Всё прочее — Дашины выдумки. Пройдёт несколько лет, и она поймёт, как мерзко себя вела, как терзала свою мать. Девочке очень будет стыдно, я уверен. Я многих детей повидал и знаю, как они устроены.

Самоваров не стал спорить и вернулся к поставцу. Нет, Андрей Андреевич денег взаймы не попросит, это ясно. Зачем тогда сюда ходит, чего добивается? Не дружбы же в самом деле?

На ужин Настя сама сварила макароны. Готовить она не умела. К тому же у неё были совершенно детские пристрастия и хорошее здоровье. Втайне чипсы, сосиски и шоколадные конфеты она предпочитала любой диетической пище.

Варка макарон — дело несложное. Именно поэтому Настя боялась наделать глупых оплошностей. Она поминутно сверяла свои действия с рецептом на макаронной упаковке, которую она как назло разорвала в самом нужном, испещрённом мельчайшими буковками месте.

Настя надеялась, что муж явится с минуты на минуту. Он кулинарный гений! Он превращает разваренную, мелко плавающую в кастрюле картошку в восхитительное пюре. Он спасает пересоленные супы и чудесным образом разъединяет слипшиеся макароны. При этом он ещё и восхищается набедокурившей Настей!

Сегодня макароны у Насти вышли на удивление приличными. Вернувшийся из музея Самоваров быстро придумал к ним какой-то хитрый соус. Даже мороз, кажется, немного отпустил. Вечер получился славный!

Однако в самую идиллическую минуту трапезы в дверь позвонили.

— Кто это? Неужели мама? — удивилась Настя. — Я с ней днём говорила по телефону, и она прийти не обещала…

Звонок был не мамин — настойчивый, практически непрерывный, с нервными взбрыками. Открыв дверь, Самоваров увидел знакомые улыбки полоумных товарищей Альберта Михайловича Ледяева. Тормозов держал в руках объёмистую сумку. Тяжесть этой сумки перетянула инженера за порог, и он в мгновение ока оказался у Самоваровых в прихожей, у самой вешалки.

— Решили заглянуть, — радостно объявил он. — Куда нам ещё податься? Холодина на улице чёртова. Мы собрались Алика с Верочкой проведать, скинулись, купили кое-чего.

Он с гордостью погладил свою сумку и напомнил:

— В прошлый раз хорошо посидели. Правда, Николай Алексеевич? Алик приглашал нас почаще заглядывать. Приглашать-то приглашал, а сам взял и смылся куда-то. Верунчика тоже нет. Вы не в курсе, куда их понесло в такую темень? И зачем они тогда нас позвали?

Самоваров пожал плечами.

Тормозов вздохнул:

— Вот досада! Мы тогда у вас побудем, подождём. Не с ночевой же они утопали? Ну, а если с ночевой, то делать нечего: посидим у вас часик, отогреемся и восвояси.

Самоваров обречённо вздохнул. Можно, конечно, соврать незваным гостям, что Ледяев с невестой выехали именно с ночевой. А вдруг Альберт Михайлович их действительно приглашал?

Настя молча разглядывала гостей, снимавших шапки и ботинки в прихожей. Зелёная куртка Тормозова с залихватской надписью «Гринпис» во всю спину особенно её пугала. В своё время рассказ Самоварова о безумном чаепитии у Веры Герасимовны внушил ей ужас. И вот теперь эти странные люди ворвались в их дом! «Они вполне милые, тихие, — мимоходом шепнул Самоваров Насте. — Обещаю, они скоро уйдут».

— Может, у вас и начнём? — предложил вдруг Тормозов.

Его глаза блестели, а лицо было вишнёвым от мороза и ожидаемого удовольствия. Он вытащил из сумки какую-то большую чёрную бутылку.

— Чудесная вещь, — объявил он и подмигнул Насте. — Называется «Шёпот монаха». Недорого, сладко, как раз для дам. Стаканчики найдутся?

— Лёша, погоди со своим «Шёпотом»! — авторитетно осадил его Пермиловский. — Пить и закусывать будем у Алика. Здесь можно и так посидеть, поговорить с умными людьми. Витя, не стой в дверях, проходи, садись.

Молчаливый Витя последним вошёл в гостиную. Он опустился в кресло, осмотрелся с ровным, доброжелательным любопытством. И диковинные самовары на полках, и стандартные обои в жёлтую полосочку, и газета на стуле занимали его одинаково и вызывали на лице вежливую улыбку.

Фёдор Сергеевич Пермиловский устроился в другом кресле. Сходу он задиристо воскликнул:

— Знаю, знаю ваш застарелый скептицизм, Николай Алексеевич! Но всё-таки не могу не поинтересоваться, как вы можете с ваших позиций объяснить последние события в городе Слипинге, штат Оклахома?

— Да какие там могут случиться события! — презрительно сморщился Тормозов, потрясая бутылкой с «Шёпотом». — Давайте лучше начнём! Про Оклахому ты, Фёдор Сергеевич, как-нибудь в другой раз потолкуешь. С Аликом.

— Алик артист, он не поймёт. Интеллектуальная составляющая у него часто отключена. Он милый человек, но не поймёт, — сказал Пермиловский.

— Что там стряслось в Оклахоме? — поспешил спросить Самоваров.

Чинные разговоры о проделках Ивана Петровича, властителя вселенной, его устраивали больше, чем распитие чёрной бутылки и молдовеняска.

Пермиловский интригующе начал:

— В городе Слипинг, штат Оклахома, одна супружеская пара, отправившись в автомобиле за покупками, вдруг врезалась в столб. Вместе с этим столбом пара свалилась в некую ранее никем не замеченную подземную полость. В полости неизвестные странного вида, в серебристых костюмах…

— Э, брось, Фёдор Сергеевич! — снова заорал Тормозов, одновременно пытаясь вспороть зубами пластиковую оболочку пробки. — Я, сколько себя помню, только и слышу, что про серебристые костюмы. Ерунда это всё! Нету таких костюмов! Какой дурак на иной планете станет их шить? Сказки! Есть и пострашнее случаи. Вот я, например, по комсомольской путёвке ездил в Кустанайскую область в пятьдесят восьмом. Агитбригада заводская собралась, женская команда по хоккею на траве и я. Шефская поездочка на целину! Да, ещё и Лада Дэнс с нами напросилась. Не хотело её руководство брать, но такая она напористая была, боевая, с характером — огонь девчонка! Манила её романтика целины.

— Ты что, белены объелся? Какая Лада Дэнс на целине? — возмутился Пермиловский, очень разумный во всём, кроме принципов мироустройства.

Тормозов презрительно сощурился.

— Известно какая! — сказал он. — Я сам её там видел, и не раз. Но не в Ладе дело. Слушайте! Иду я как-то по пашне. А поля там, как известно, громаднейшие — идёшь, идёшь, а на все четыре стороны света пашня да пашня. До вечера будешь топать, а ничего, кроме пашни, не увидишь. И вот иду я как-то, в глазах уже рябит от поднятых целинных и залежных земель, и вдруг слышу — з-з-з! В небе самолёт, серебристый и хорошенький, как игрушка. Всё ближе, ближе самолётик! Отделяется от него какая-то тёмная точка, летит к земле — и бряк мне чуть ли не под ноги! Подбегаю, смотрю: ящик лежит, тоже серебристый, как эти чёртовы костюмы.

Пермиловский обиженно хмыкнул.

— Именно серебристый был ящик! — повторил Тормозов. — Мне интересно, что в нём, хотя умом понимаю, что лучше бы эту пакость в органы снести. Конечно, любопытство верх взяло: всё-таки я довольно молодой ещё был. Хватаю ящик, крышку срываю, а мне в морду вдруг — порх! порх! порх! Даже в глазах потемнело. Через секунду я опамятовался, а из ящика что-то серыми клубами так и валит. Пригляделся — шубная моль! Да крупная, зараза, почти с воробья! И расцветки такой же рябоватой. Я давай её ловить, ладошками хлопать, но куда там! Разлетелась. А я бежать.

Настя не выдержала и спросила Тормозова:

— Что же это было такое?

— Известно что: идеологическая диверсия Запада!

— Почему же идеологическая? — удивился Пермиловский. — Скорее уж энтомологическая.

— Ты это слово лучше Алику скажи, хотя он дурак, по-твоему, — весело вскричал Тормозов и снова метнулся к бутылке с «Шёпотом». — А мы прямо сейчас и начнём. Вздрогнем! За прекрасных дам!

Он сильно, с участием щеки, подмигнул Насте и снова вцепился зубами в пластиковую облатку.

— Так как же насчёт Оклахомы, Николай Алексеевич? — взялся было за старое Пермиловский.

Но Тормозов никак не давал беседе направиться в интеллектуальное русло.

— Теперь осталось только пробку внутрь протолкнуть, и все дела! — закричал он, сплюнув малиновый пластик и изучив горлышко бутылки. — Витя, давай протолкни! Палец у тебя железный. И стерильный к тому же!

Витя спокойно повернул голову из своего кресла:

— На это штопор есть.

— Да ну его к ляду! — не согласился Тормозов. — Пальцем надёжнее. И люблю я, когда в бутылке пробочка плавает. Есть в этом что-то душевное.

Когда дело реально дошло до пробочки, Самоваров похолодел от ужаса. Он представил, что будет, если сумасшедшие вдруг напьются в его квартире монашеского зелья, которое зловеще покачивалось в бутылке, чёрное и густое, как креозот. Тормозов уже пытался засунуть в бутылочное горлышко собственный палец и озирался в поисках другого, более прочного предмета.

Пермиловский воспользовался его занятостью.

— Вы не дослушали, что было в Оклахоме, — торопливо заговорил он. — Загадочные люди в серебристых костюмах провели супружескую пару в просторное помещение без окон и дверей и совершили с обоими половой акт…

— У, какой ты пошляк, Фёдор Сергеевич! — вскричал Тормозов и возмущённо расширил на Пермиловского громадные мохнатые ноздри своего задорного носа. — За такие анекдотики в присутствии девчат у нас в отряде космонавтов по сопатке били!

— Это не анекдотик, это научный факт, — насупился Пермиловский. — И с каких пор ты, Лёша, стал таким стыдливым?

— Я всегда был скромный! Это ты разнузданный. У нас ведь в триста первом почтовом ящике даже правило было: никаких анекдотов ниже пояса при девчатах, пока не сдадим изделие номер сто сорок. Секретное изделие, не имею права даже вам сказать, что это было такое! Честно говоря, и сам не знаю, потому что никогда не видал. И вам не советую. Главное, что анекдотиков при нём — ни-ни! Тем более, когда девчата под боком. А ты тут что развёл? Вон посмотри, девушке противно!

Тормозов широким жестом указал на Настю, трусливо отступившую к кухне. Затем он набрал в лёгкие воздуху, округлил глаза и запел громко, гулко, животом:

О голубка моя,

Будь со мною, молю-у!

Описывая руками круги, будто вплавь, Тормозов двинулся к Насте. Его ноги сами собой складывались в первые па молдовеняски. Настя в панике продолжала пятиться на кухню. Она очень жалела, что не заперлась в ванной сразу же по приходу гостей. Самоваров бросился ей на выручку, но в дверь снова позвонили.

Оказалось, это прибыла подмога: Вера Герасимовна и с ней Альберт Михайлович в пуховой шали, крест-накрест завязанной на груди.

— Мы услышали пение и догадались, что Алексей Ильич у вас, — со светской улыбкой сказала Вера Герасимовна. — Как вы все тут оказались?

— Мы вас хотели навестить — узнали, что Алик кашляет, — поднялся с кресла Пермиловский. — Мы и гостинцы принесли.

Тормозов потряс бутылкой.

Вера Герасимовна взяла Пермиловского под руку:

— Пойдёмте же к нам! Поблагодарим Колю за гостеприимство и пойдём.

— Зачем ещё куда-то идти? — не согласился Тормозов. — Давайте здесь начнём! Нам и тут неплохо, правда? Я на кухню заглянул — там даже макароны какие-то стоят. Такая чавка не фонтан, конечно, но сойдёт. Вы, Коля, не в столовой случайно работаете? У меня на старой квартире соседка была, баба Груша. Она посуду в столовой мыла и тоже каждый вечер пёрла домой ведро макарон. Всегда меня угощала. Макароны — дрянь чавка, но чего с голодухи не слопаешь…

— Лёша, Лёша, Лёша, — ворковал ему на ухо Альберт Михайлович и подталкивал потихоньку к двери.

В конце концов Тормозова удалось вывести. Витя тоже встал с кресла и удалился, ласково улыбаясь. Вторжение закончилось.

— Ты уж извини, Коля, что так вышло, — сказала приотставшая от весёлой компании Вера Герасимовна. — Принесла их нелёгкая! Тормозов утром лопотал что-то по телефону, но я никак не ждала, что они заявятся прямо сегодня. Да ещё к вам забредут! Мы вечерами обычно дома, а нынче как нарочно пошли к целительнице Гликерии. Алик так кашляет! А эта удивительная женщина молитвами и травами буквально мёртвых воскрешает. Всё-таки что ни говори, существует какая-то необъяснимая сила! Нет, я не спорю, помогают и витаминчики. Алику их уже вторую неделю колют…

От последних слов Веры Герасимовны что-то встрепенулось в памяти Самоварова, что-то мелькнуло нужное, искомое, долгожданное.

— Как вы сказали? — спросил он удивлённо и даже руку вперёд протянул, будто хотел схватить убегающее слово. — Витаминчики? Витаминчики?

— Обыкновенные витаминчики: бэ один, бэ два… — осторожно пояснила Вера Герасимовна. — Коля, что с тобой?

— Кто витаминчики прописал?

— Господи, да все их прописывают для поддержания тонуса. Нам, например, Кихтянина рекомендовала. Ты, Коля, не заболел?

Самоваров ничего не ответил. Он неотрывно смотрел куда-то в угол. В его голове внезапно пошла торопливая работа — от необходимого, искомого отделялось и сползало шелухой пустое и вздорное.

— Витаминчики, говорите? — снова спросил он.

— Да. Коля, ты явно нездоров, — теперь уже уверенно сказала Вера Герасимовна. — Тебе тоже надо поколоться.

— Ещё как надо!

— Это не повод для шуток. У тебя неадекватные реакции и явно депрессивное состояние. Тебе к Кихтяниной нужно! Она лучший психолог в городе и очень помогла Алику после смерти его обожаемой жены. Чем поколоться, она тоже скажет. Сами мы к ней через Витю попали. Попробуем и тебя тем же путём устроить: записать на программу для малоимущих и социально неадаптированных. Представь, лечение на высшем уровне — и бесплатно. Прелесть!.. Ты меня слушаешь? Коля!

— Да!

— Ты согласен? Записать тебя?

— Да.

Самоваров готов был соглашаться со всем, что скажет Вера Герасимовна. Ведь она произнесла нужное слово: витаминчики. Он горячо пообещал лечиться чем угодно, проводил Веру Герасимовну до двери и сразу же стал названивать майору Новикову.

— Дело Щепина, убиенного укольчиком, ещё не закрыли? — поинтересовался он, когда Стас, явно что-то жуя, поприветствовал его из неизвестных телефонных далей.

— Нет пока. Но глухо. Алкаши ничего путного так и не сказали, хотя болтают страшно много.

— Тогда послушай трезвого человека. Я кое-что вспомнил.

— Не прошло и полгода…

— Что я могу сделать, если так устроена человеческая память! Я подозревал: Щепин в последнюю нашу встречу болтнул нечто любопытное. Я вполуха, конечно, слушал. Полной уверенности нет…

— Ну чего ты тянешь и мылишь? Или соврал, что трезвый?

— Понимаешь, надо выяснить, это правда или так, пустяки, стариковская болтовня. Щепин-Ростовский мне говорил, что Тверитину какие-то витаминчики кололи для омоложения и бодрости. От них поэт даже в пляс пускался. Почему-то Щепин считал, что именно от этих витаминчиков его друг и отдал концы. Если учесть, что самому Щепину впоследствии тоже сделали укол…

— Врачи-убийцы? Ты на это намекаешь? Но зачем им эти чёртовы пенсионеры?

— Не знаю. Установить, кто и что колол Тверитину, несложно. В отличие от Щепина, он весьма тщательно наблюдался в поликлинике деятелей культуры.

— Проверим, — сказал Стас. — Не хотелось бы пустых хлопот, но раз ты считаешь…

— Я не гарантирую, что дело в витаминах! Но это именно то, что я всё время хотел вспомнить. Плохонькая, да зацепка. Написал же Щепин на бумажке, что я не верю чему-то! Может, как раз про витаминчики и уколы? Я знал, что помню нечто странное, но в памяти один кот с бакенбардами торчал перед глазами. Теперь вот прояснилось…

— Что за кот? — удивился Стас.

— Тот самый, за которым убийца чашки вымыл.

— Тогда это выдающийся кот. Ты, Колян, напрягись — может, тебя снова озарит. Или сон вещий увидишь.

— Издеваешься? — обиделся Самоваров. — А между тем убийца мог проникать к старикам под видом медсестры. Или вместе с медсестрой. А потом они вдвоём убирались, чтобы уничтожить следы борьбы, и вешали тряпочку на батарею.

— Никаких следов борьбы! Убийца подмёл мастерскую, а мусор ссыпал в помойное ведёрко. Никаких осколков посуды, выбитых зубов, клочьев драных пиджаков и прочего там не обнаружено. Только полведра пыли и столько же сухого кошачьего дерьма.

Глава 13. Портрет девушки в белом

— Я не ожидала, что ты так можешь, — сказала рыжая Анна Рогатых, глядя на дипломную Настину картину с сумерками и с Самоваровым.

Настя сама понимала, что получилось у неё то, чего прежде она никак не могла добиться. Таинственная, цветная, лихая, безоглядная живопись, в которой нет ничего ученического! Или почти ничего.

— Не ожидала, — повторила Анна. — Ты ведь такая молодая! Художников я вообще-то уже встречала: двое у нас в училище актовый зал расписывали. Сделали дрянь. Я всегда считала, что настоящее бывает только у классиков, которые давно умерли. Или у пожилых дяденек с бородами.

— У бородатых тоже полно дряни, — заметила Настя. — И даже у классиков, между нами. Я вот что думаю: тут в музее уже есть холст — готовый, грунтованный. Я собиралась писать натюрморт. Может, ты мне прямо сейчас попозируешь? Не дожидаясь гастролей и Голландии? А то за эти полтора месяца всякое может случиться.

— Что, например? — удивилась Анна.

— Например, у меня времени не будет — диплом на носу. А ты можешь влюбиться в голландца и остаться с ним навеки. Или, наконец, перекрасишься в фиолетовый цвет, который меня не устроит. Да мало ли что! Иван Петрович всегда готов начудить.

— Какой Иван Петрович?

— Так один наш знакомый сумасшедший называет судьбу. Давай начнём прямо сейчас?

Анна махнула рукой:

— Начнём!

Они, как только перешли на «ты», сразу стали ладить. Настя не только усадила Анну позировать, но и уговорила снять дурацкий детский галстучек и расстегнуть воротник белой блузки. Ещё бы и хвостики уничтожить! Смешать и растрепать волосы, чтоб получилась золотая рама… веснушки, синие капли глаз, губы розовые в пол-лица… Теперь и писать можно! Чудо!

Настя всегда торопилась и рисовала прямо на холсте. В институте её ругали за скоропалительность и заставляли компоновать тщательнее. Ей же хотелось схватить кисточку вместо уголька, как в жару хочется кинуться в холодную воду. Невтерпёж — краски, выдавленные на палитру кучками, так вкусно блещут! Они так весело, сначала густо и полосато, а потом гладко и ладно смешиваются, а потом разжижаются, то оступаясь в грязь, то выравниваясь в цвет — и Настя одна знает, что с ними нужно делать!

Сейчас на бледном пустом холсте появится Анна Рогатых в белой блузке, с белой до голубизны шеей и жёлтыми веснушками. Анна во всей красе, в протуберанцах буйных косм, выпущенных из хвостиков на волю! Она, пожалуй, никакая не хористка. Она разбойница! Хотя называться всё это будет скромно — «Портрет Анны». Или нет! Просто «Девушка в белом».

Анна Рогатых позировала хорошо, смирно. Она сама удивлялась, почему ей так нравились и Настина живопись, и сама Настя. Несмотря на квадратные плечи, решительный нрав и крупные черты лица, Анна была очень женственна по своей сути — то есть других женщин терпеть не могла. Все они были либо красивее и удачливее её самой и потому благодушно её презирали, либо наоборот, были глупее и уродливей — стало быть, завидовали и злились.

Ни с теми, ни с другими не стоило иметь дела. Красивая Настя не вписалась ни в одну из этих двух категорий. Она бурно и искренне восхищалась Анниной красотой, в которой сама Анна не была уверена. Она на любые темы говорила легко и просто. Она интересовалась проблемами «Чистых ключей», но не пела и не была влюблена в Андрея Андреевича Смирнова. Словом, Настя оказалась единственной девушкой на свете, которая могла бы стать подругой Анны.

Ах, если бы иметь подругу! Вечно одна против всех. А вчера стало ясно, что всё привычное вот-вот кончится и сгинет — если, конечно, она, Анна, не придумает, как поправить дело.

Аня Рогатых, рыжая девочка с сильным, несколько резким сопрано, выросла не дома, а в «Чистых ключах». Существуют такие дети, которые не знают безделья, пусть даже блаженного. Они не раздумывают, на что бы наброситься в огромном мире, полном соблазнов, красот, всевозможнейших занятий и скуки. Рано и бесповоротно они определяется, что будут петь, или играть на скрипке, или танцевать в балете, или играть в хоккей, или ходить по проволоке, или воровать. Они входят в особый круг, который до них уже был придуман и слажен. Им остаётся лишь делать, что надо и как положено. Такое хорошо получается именно у детей. Они легко и намертво приживаются в своей команде, ансамбле, банде, секции, цирковой труппе.

Подобные сообщества, несмотря на разность занятий, всегда друг на друга похожи. Они исполнены гордого сознания, что они и есть весь мир, или главное и лучшее в мире, а всё остальное — только довесок. Потому все должны им завидовать, ими восторгаться и им способствовать. Они набиты собственными предрассудками, аскетическим честолюбием и имеют свирепо регламентированный, до каббалистики доведённый неписаный устав. Часто придумывают и свой язык, непонятный прочему расхристанному миру. Феню, например.

Анна попала в «Ключи» семилетней девочкой и уже не помнила другой, без пения, жизни. Её родители, скромные служащие телефонной станции, ею очень гордились. Она родилась рыжей в папу. Несмотря на это, со своими вокализами, репетициями, бесконечными фестивалями, выездами за границу и белыми блузочками она была в семье чем-то инородным, вроде диковинного алмазного фазана, вылупившегося из яйца, которое хитрые работники зоопарка подложили в лукошко обычной квочке.

Анна считала себя не такой, как прочие девчонки. Даже время у неё было другое: оно то бежало вскачь, то тянулось медленнее, чем у её сверстниц, и замирало до полной неподвижности. Досужие соседки давно выпытывали у матери, вышла ли замуж «ваша Анна», или когда выходит, или отчего не выходит, а Анна всё выпрыгивала на сцену в коротенькой юбочке и с хвостиками.

Отец себя успокаивал тем, что Анька всё-таки дипломированный хормейстер: она умудрилась, распевая и болтаясь по гастролям, закончить музучилище. Так что в случае чего будет детишек пению учить. Но матери профессия хормейстера казалась ненастоящей, да и неженской, вроде прораба или маркшейдера. А детские юбочки и отсутствие у дочери надёжного парня прямо-таки пугали.

Анна лет с десяти перестала нуждаться в семейной поддержке. Она была по-взрослому практичной, легко разбиралась в транзитных и чартерных авиарейсах, курсах валют, значении гостиничных звёзд. Жила она в семье, но недостижимо рядом — так другой поезд близко бежит по соседней колее. И так же, как этот поезд, она была готова в любую минуту скрыться из виду.

В «Ключах» Анна чувствовала себя больше дома, чем в родительской квартире. Тут она вела репетиции, помогала отбирать новичков, малышню держала в ежовых рукавицах и выполняла деловые поручения Андрея Андреевича. Её слушались. Многие её побаивались и почти все не любили. Подумаешь! Она и сама не слишком-то собой восхищалась. Разве это главное?

Главным было то, что она любила Андрея Андреевича. И он любил её, но не настолько, чтобы не любить больше никого.

Первый раз она влюбилась в него девочкой. Тогда же она узнала, что у него бывают романы. Однажды она со жгучим восторгом подглядела, как Андрей Андреевич, лучший и единственный, целуется с хористкой Жанной восемнадцати лет (для тогдашней Анны это было всё равно, что сорок). Целовался Андрей Андреевич с Жанной тоже по-взрослому, то есть запрокинув ей голову и сильно втягивая её губы в свой рот. Анна долго и беспрепятственно любовалась этим зрелищем через приоткрытую дверь смирновского кабинета.

В те далёкие времена Анна ещё имела подружку — Полину, будущую Смирнову. Она рассказала Полине о виденном, после чего поклялась, что когда вырастет, будет целоваться с Андреем Андреевичем точно так же. Полина, совсем козявка, на полтора года моложе Анны, поклялась в том же за компанию.

Обе они свои клятвы исполнили, как это ни странно.

Однако ещё прежде, чем Андрей Андреевич начал целовать Анну, он оценил её организаторский дар и редкую музыкальность. Когда она настолько выросла, что не могла больше ждать поцелуев Андрея Андреевича и его всего целиком, он достался ей как приз за преданность делу, усердие и труды. Без Анны он не мог, как следует, управлять ансамблем, который составлял его жизнь — стало быть, и жить без неё не мог.

Их связь, очень корректная — всегда с шампанским, розой в целлофане и надёжным презервативом — казалась поначалу довольно пресной, несмотря на молодость Анны. Этот роман походил на неизбежный брак то ли состоятельных наследников, обручённых ещё в детстве, то ли товарищей по партии. Их встречи были нечасты, в основном после удачных концертов. Скоро Андрей Андреевич соскучился и начал ждать, когда Анна увлечётся кем-нибудь из молодых ребят-музыкантов. Или не очень молодых, но перспективных спонсоров. Рано или поздно со всеми его девочками такое случалось. Андрей Андреевич для них оставался прекрасным воспоминанием неискушённой и глупой юности.

Никем увлечься Анна Рогатых не успела. Зато через год любимая подружка Анны, Полина, внезапно, за одни каникулы, из замухрышки превратилась в свежераспустившуюся красавицу. Тогда же Полининого отца назначили на видный железнодорожный пост. Свадьба была решена.

Андрей Андреевич простился с Анной улучшенным каким-то, дорогим шампанским и не единственной привычной розой, а целым букетом. Розы эти тоже были редкие, особенно красные — казалось, если сомнёшь их, кровь брызнет.

Анна всё поняла и не стала устраивать сцен — не зря Андрей Андреевич про себя считал её приземлённой и холодной. Конец этой второй, уже недетской любви к Андрею Андреевичу, не слишком ранил Анну. Ведь от мужчин, от страсти, от постели она ждала чего-то невероятного, восхитительного. Но всё это оказалось однообразной и даже не слишком забавной штукой. Чего же плакать?

Школьная дружба с Полиной тоже кончилась. Всякая женская дружба стала для Анны невозможной. Но и вражды не получилось: долгая мучительная болезнь Полины, крах железнодорожного папы сгладили последние обиды.

Только появление музыкальных опусов Смирнова всё изменило — Анна влюбилась в Андрея Андреевича в третий раз. Вернее, довлюбилась — его открытое лицо, русая прядь на лбу и лёгкая полусладкая страстность всё-таки нравились ей всегда.

Отныне Анна безумно любила не прежнего Андрея Андреевича, а другого человека — гениального автора «Простых песен». С давних пор он был уже отчасти её, минутами — весь её. Как она могла расстаться с ним и даже радоваться тому, что кончилась любовная канитель!

Забытая связь возобновилась, уже без роз. Анна будто заново родилась. Золотая, полная дивной музыки голова Андрея Андреевича блаженной тяжестью покоилась по средам (так они договорились) на её белоснежной груди, слегка обрызганной веснушками. Лишь теперь Анна стала пылкой, как это недвусмысленно обещало её крепкое тело, дебри рыжих кудрей и бессовестные синие глаза.

Её энергия удесятерилась. С влюблённой самозабвенностью она муштровала хор «Чистые ключи». Град дипломов, престижные премии, повсеместное исполнение «Простых песен» наполняло её тайной гордостью. Она-то знала, что эта странная и прекрасная музыка родилась не на таиландских гостиничных матрасах, а после встреч с нею — тех ещё, давних, с одной розой и привычной радостью бесконечных поцелуев, на какие Андрей Андреевич был мастер.

Когда после «Листков из альбома» Андрей Андреевич вдруг перестал писать, это ничего не могло изменить. Анна любила его неотступной и ненасытной любовью. Она бесконечно им восторгалась, потому что знала толк в музыке. Она выбрала его ещё в детстве — и не ошиблась! То, что он создал, было истинным, редким, безусловным.

Однако успех и житейская суета очень мешали ему работать. Андрей Андреевич то собирался возглавить кафедру музыки в Нетском университете, то хотел стать советником губернатора по культуре. Этого Анна понять не могла. Что за жалкие заботы при его таланте и славе!

С «Ключами», распевающими его удивительные творения, Смирнов объездил полмира. Он очень тщательно устраивал свою и без того налаженную жизнь — зарабатывал хорошие деньги, гастролировал, находил спонсоров, влюблялся в девочек. Только новой музыки всё не случалось.

О, если бы Анна была на месте бедной Полины — невозмутимой, равнодушной ко всему, холодной, как карась! Андрей Андреевич у неё не деньги бы добывал, а только писал и писал музыку. Он не терял бы понапрасну ни дня…

Анна жестокий ток времени чувствовала, как все, кто рано начал дела и карьеру. Ещё очень молодая, она с ужасом понимала, что сама тоже меняется. Мало что осталось от бойкой голосистой девочки из «Ключей». А Смирнов ту именно девочку пока помнил и любил! Сейчас она совсем другая — плечистая, тяжёлая, сильная. Определённо и невозвратно женщина. У, проклятая плебейская широкая кость!

Правда, и сам Андрей Андреевич постепенно, на глазах Анны, утрачивал прежнюю лёгкость и лучезарность. Голубизна его глаз немного слиняла, а живот чуть-чуть (в одежде пока незаметно!) оттопырился. Но музыка-то не может слинять, увянуть, исчезнуть! Музыка по-прежнему в нём. Только вот где она, каким житейским сором завалена?

Часть ежедневной суеты Андрея Андреевича — и чем дальше, тем большую её часть — Анна списывала на его дружбу с женой бывшего преподавателя музучилища Шелегина. Непонятная это была дружба, необъяснимая, даже если учесть то, что Ирина Александровна считалась в филармонии человеком Смирнова. Устройство концертов, мелкие административные поблажки, шумные рекламные кампании — все эти услуги Ирины не стоили и получаса внимания такой знаменитости, как Андрей Андреевич.

А между тем он получасом не ограничивался. Он бывал у Шелегиных ежедневно. Он доставал редкие лекарства для Ирининого больного мужа, возился с её противной дочкой и, как запоздало выяснила Анна, часто заночёвывал в шелегинской квартире.

Сначала Анна бросилась за помощью к Полине. Но та после своей болезни и громкого краха железнодорожного папы стала совсем равнодушна к Андрею Андреевичу. Она, правда, аккомпанировала «Ключам» — из рук вон плохо, как верно заметил Альберт Михайлович Ледяев. Ещё она вяло занималась домом и несколько заинтересованнее — собой. Анна знала, что Полина хочет сменить ветреного Андрея Андреевича на кого-нибудь посолиднее, как она выражалась: на крупного чиновника или бизнесмена с устойчивой репутацией. Однако до сих пор с солидными ей не везло. Анна считала, что желанных тузов от Полины отталкивает её откровенное, ровное равнодушие ко всему. Скучной была Полина. А бизнесменам, особенно вышедшим из юниорского возраста, больше нравятся инициативные девчонки с перчиком — самим-то шевелиться уже не хочется.

Выслушав паническое сообщение Анны о связи Андрея Андреевича с Шелегиной, Полина только пожала плечами:

— Ну и что? Чего ты на стенки полезла? Она приличная замужняя женщина. Пока я не устроилась иначе, мне с такой мымрой даже спокойнее, чем с молодыми девками.

— Но она втягивает Андрея в бездонное коммерческое болото! — возмутилась Анна.

— Пусть втягивает. Мне деньги не мешают. Ань, не грузи меня. Если тебе эта тётка категорически не нравится, то сама что-нибудь сделай. Вы ведь ещё встречаетесь с Андреем по средам? Вот и промой ему мозги. Действуй!

Как действовать, Анна не знала, потому начала топорно: с намёков и расспросов. Андрей Андреевич в ответ соврал о моральной поддержке семьи Шелегиных. Ему скучно было повторять эти слова изо дня в день, но ничего нового он придумывать не желал.

Когда Анна в одну из сред всё-таки заикнулась о ночёвках у Ирины Александровны, Смирнов просто забил ей рот поцелуем. Он стал делать так всякий раз, когда этот вопрос задавался. Целуемая Анна таяла, с воплем обвивалась вокруг Андрея Андреевича, замолкала, сдавалась и своей страстью пыталась если не отвратить любимого от мерзавки из филармонии, то хотя бы распалить, расшевелить в нём жажду творчества. В результате её усилий Андрей Андреевич, красный, взмокший, изнурённый, всегда тихо задрёмывал и бормотал, что ей пора замуж за могучего кавказца с причиндалами до колен.

Анна тоже закрывала глаза и видела перед собой Шелегину, её слабые гнущиеся ножки на непомерных каблуках и вечные пакеты из бутиков. Нарядов у Ирины Александровны накопилось, по Анниным подсчётам, насколько сотен, и все чёрные. До чего отвратительны эти тоскливые глазёнки в окружении густого хвороста намазанных ресниц! А её ненормальная дура-дочка…

Время шло, Ирина Александровна торжествовала. Последние Дашины фокусы с Вагнером и «Багателью» поглотили массу времени и сил Андрея Андреевича. Он почти не заглядывал на репетиции Рождественского концерта в музее, а когда их нельзя уже было пропускать, его и тут доставала Ирина Александровна. Она тащила его за статую Каллипиги, донимала своими проблемами, душила своими песцами. По тому, как её пальцы в перстнях привычно и жадно гладили бока и бёдра Андрея Андреевича, Анна понимала, что никакое не милосердие их связывает, а устоявшийся и частый секс. Разве музыка выдержит такой натиск тривиальности!

Добил Анну вчерашний слушок о том, что Ирина Александровна вместе с «Ключами» отправится на гастроли в Нидерланды. Этого только не хватало!

Сидеть сложа руки Анна больше не могла.

Она пока не знала, что скажет Ирине Шелегиной, зачем идёт к ней. Однако ярость и обида за Андрея Андреевича настолько её переполняли, что она почти бегом одолела и скользкие тротуары микрорайона Берёзки, и бесконечную пыльную лестницу шелегинского подъезда (лифт в этой дыре, конечно, не работал!)

Застать у Ирины Александровны Смирнова Анна не рисковала: тот ужинал со спонсорами. Дашка наверняка тоже где-нибудь болтается. Злая, запыхавшаяся Анна кулаком ударила по дверному звонку. Звонок жалобно тренькнул. Ирина Александровна открыла нескоро.

— Аня? — удивилась она.

Как всегда, было у неё кисловатое, утомлённое, но тщательно подкрашенное лицо и безупречная причёска. Даже спать ложится она, наверное, с этой сизой перламутровой помадой на губах!

Анне очень захотелось прямо сейчас стукнуть Ирину Александровну по носу. Но вместо этого она вежливо сказала:

— Я ненадолго. Минут на десять, не больше!

Она сняла шубку и прошла вслед за хозяйкой на кухню. Они уселись за стол. Над их головами низко висел красный абажур.

— Кофе? — предложила Ирина Александровна сухо.

— Зачем вам Андрей? — вопросом ответила Анна.

Ирина Александровна испуганно вскинула свои негустые брови. Анна ухмыльнулась:

— Поражены?

К её горлу уже катился знакомый спазм бешенства, который срывал ей прежде концерты — понервничав, она не могла петь. Но говорить могла! Заговорила и теперь:

— Зачем вам Андрей? Зачем вы надоедаете ему, отвлекаете своими никчёмными делишками, не даёте работать? По какому праву? Вы, как банный лист, прилипли к талантливому человеку и не позволяете ему ни дышать, ни творить! Подумайте, кто он — и кто вы. Оставьте его в покое, или вы очень пожалеете!

Лицо Ирины пошло пятнами и увлажнилось нервным потом.

— Как ты смеешь! — вскинулась она. — Ты с ума сошла, что ли? Ты позволяешь себе поднимать на меня голос в моём доме? Мой муж тут, дочь сейчас вернётся. Чего базар устраиваешь? Оставь меня в покое!

— Если вы дочь и мужа любите, как расписываете, то отвяжитесь от Смирнова. Займитесь своей семьёй!

— Не тебе указывать!

— Мне! Именно мне! — закричала Анна.

Спазм у неё прошёл, голос очистился и зазвенел:

— Вы полная бездарность! Ничтожество! Собирательница тряпок и побрякушек. Из-за вас он музыку писать перестал! Что вы ему можете дать?

— А ты ему самое нужное дать собираешься? — язвительно спросила Ирина.

Обычно она бывала осмотрительна и сдержанна, если не сказать труслива. Но иногда на неё находило непрошенное упрямство и сварливость. Тогда она чеканила невесть откуда бравшиеся злые слова и плохо соображала, что делает. Анна огорошила её, грубо влезла в самое больное и дорогое и возмутила до самозабвения.

Ирина начала с кривой улыбкой:

— Аня, мы с тобой сто лет знакомы, поэтому деликатничать не стану. То, что ты в Андрея влюблена, всем известно. На здоровье! Только это как раз от тебя ему ничего не нужно. Совсем ничего! Кроме добросовестной работы, разумеется. Иди себе, дирижируй! Пойми своё место, девочка. Если тебя ещё мучают вопросы, то знай: мы с Андреем любим друг друга. Давно любим. Скоро мы будем вместе. Мы уедем в Европу и будем жить там втроём — он, я и моя дочь.

Анна не захотела верить подобной чепухе.

— А ваш любимый муж? — сощурилась она.

— Он тоже будет устроен. Мы уедем, не беспокойся. Андрей уже всё подготовил, он знает, что…

— А его творчество? Разве он при вас сочинять сможет?

— Зачем сочинять? У нас будут деньги. Уже есть кое-что. В конце концов, Андрей начнёт преподавать, чтобы нас обеспечить. У него имя, его произведения исполняются…

Анна вскочила, задев разгорячённым лбом низко подвешенную лампу:

— Его произведения? Ты собралась за счёт его произведений жить, старая грымза? Ты-то тут при чём?

— Не твоё дело. Это ты не при чем. Перестань орать и убирайся, — тихо сказала Ирина.

Её задор почти прошёл, но руки ещё тряслись, а в глазах показались слёзы. Она постаралась с достоинством откинуть назад голову и повторила:

— У-би-рай-ся!

Упрямства в её голосе больше не было. Растрёпанная, широкоплечая, сильная Анна стояла над ней. Абажур всё ещё угрожающе раскачивался из стороны в сторону. Ирине Александровне стало страшно.

Ты веришь в его сказки про Европу? — засмеялась Анна.

Андрея Андреевича она знала отлично и приготовила то страшное оружие, которым можно сразить соперницу:

— Андрей тебе врёт! Он всегда врёт, чтоб никого не обидеть. Он добрый, он ссор не любит. Да он просто не знает, как избавиться от тебя с твоими соплями и с твоей чокнутой семейкой!

Ирина Александровна замерла. Только её ресницы дрожали, будто в глаз что-то попало.

— Ну, подумай, зачем ты ему? — ухмыльнулась Анна. — Ты хоть в зеркало-то смотришься? Знаю — смотришься, причём с утра до вечера. И что там видишь? Себя любимую. Потрёпанную и облезлую. А Андрей у нас молоденьких любит, это известно всем. Да и ты в курсе!

— Какое ты имеешь право говорить мне «ты»? — попробовала сопротивляться Ирина.

— «Ты» не нравится? Правильно, что не нравится. Старухам положено говорить «вы». Ещё им зубы железные вставляют без очереди, место в трамвае уступают. Только не в Европу везут! А ты — нет, вы! — и уши развесили? Да не нужна ты ему, он на твою стерву дочку запал. Все знают!

Никто не знал ничего подобного. Это само собой, в злобном вдохновении выскочило у Анны из того омута обид, который долго копились в ней. Со дна, из глубины вынырнуло, из самой мутной и горькой черноты!

Анна сама не подозревала, что сможет такое выговорить. Оказалось, это легко и весело, хотя в первую минуту от гадких и несправедливых слов у неё даже под лопаткой закололо.

Ирина Александровна посерела и задохнулась:

— Ты с ума сошла? Замолчи!

Только нельзя было уже остановить Анну, которая неслась, не разбирая дороги:

— Нет, слушай! Что, сама замечала, да? В Европу захотелось? И ради этого Андрею дочку свою подсовываешь? Знаешь прекрасно, что он специалист по девочкам, по чистым ключам! Мы и одеты-то у него все под малышню — и не только для обмана жюри. Что поделаешь, устроен он так: возбуждается, когда мы в бантиках на макушке, в беленьких носочках, в шортиках с зайчиками на попке!

Анна видела, что Ирина Александровна залилась тёмным румянцем.

— Ага, знаешь! Знаешь! — злорадно закричала Анна. — Сама, наверное, розовые шортики напяливала, когда в койку к нему лезла! А он просил, чтоб ты именно в Дашкиных трусиках была, да? И ты трусики эти надевала и к нему лезла, да? Было! Было!

Ирина Александровна закрыла лицо руками и в голос зарыдала, как будто все несчастья, сомнения, ужасы её жизни голыми и безобразными чертями запрыгали перед ней, дыша злым жаром.

Нет, это не черти! Это, как чёрт, дышит рыжая девица Анна Рогатых! Не зря и фамилия у неё такая.

Столько лет Ирина Александровна её знала, а никогда не подозревала, какая она страшная. Глаза нечеловеческие в белых этих, толстых веках почти без ресниц! Смотрит, как враг!

Она и есть враг. А у Ирины Александровны никогда ещё не было врагов. Поэтому она испугалась и пробормотала сквозь горючие, как кипяток, слёзы:

— Уйди, уйди!

Это не просьба была, скорее заклинание. Ирина всё ещё закрывала лицо руками — ей хотелось, чтоб страшное рыжее лицо исчезло, чтоб хоть видно его не было. Но всё-таки оно мелькало сквозь пальцы, сквозь огненные щёлки, и страшные слова пробивались и прыгали уже внутри, в голове — а там лезли из разных тёмных углов и собственные слова, многие даже страшнее и вернее тех, что изрыгала рыжая Анна. Неужели правда? Неужели всё так и есть?

Анна теперь даже не злилась — дотравливала свою жертву. Она наклонилась над столом, попробовала заглянуть в щёлочки меж Ирининых пальцев и колец. Анна уже не кричала, а шептала:

— Берегись! Я тебя в порошок сотру!

Ирина из последних сил вскочила, выпрямилась, выставила под близкий свет лампы распухшее и мокрое лицо:

— Попробуй только стереть, рыжая ведьма! Если меня тронешь, Андрей тебя прогонит вон!

— Он? Прогонит? Из-за тебя? Да кто ты такая?

— А такая, что всегда для него буду больше значить, чем все молодые подстилки вроде тебя, вместе взятые.

Ирина Александровна не сразу поняла, что случилось, так как раньше её никогда не били. А Анна её ударила — наотмашь, по лицу, своей сильной и меткой рукой.

Закричала Ирина Александровна, только когда была на полу. Она даже не помнила, как там оказалась, хотя очень больно ушибла при падении локоть. Во рту у неё стало солоно от крови — собственным зубом она проткнула свою же щёку, когда Анна ударила её во второй раз. Анна била бы и била ненавистное лицо, но Ирина Александровна упала слишком быстро. Анне удалось только напоследок изо всех сил пнуть ногой ненавистный худощавый зад в элегантных брючках. Обежать стол и там добивать ползающую и воющую Ирину Александровну не хотелось.

Последним гневным, неостывшей силы замахом Анна скинула со стола какую-то стоявшую там домашнюю дрянь — чашки, тарелку с красиво выложенными кусочками белой булки, сахарницу, голубой гжельский чайник. Всё это застучало и зазвенело по полу. За дверью, в дальней какой-то комнате, послышалось невнятное мычание и, как показалось Анне, итальянские слова:

— Abbasi per favore…<Потише, пожалуйста… (итал.)>

Анна схватила с вешалки свою шубу, скатилась с лестницы в темноту и мороз.

Мороза никакого, впрочем, не было. Сухой зной окружил Анну и обжёг глаза и губы. Анна с шубой в руках побежала прочь, но не по расчищенному тротуару, а напрямик, через сугробы. Несло её почему-то не к свету, проспекту и троллейбусной остановке, а в совершенные потёмки, туда, где смутно чернел за забором какой-то заброшенный дом, должно быть, детский садик. Но Анна до забора не добралась — слишком трудно было бежать в жёстком, глубоком, промороженном снегу.

Не сумев вытащить ногу из неподатливого твёрдого сугроба, Анна свалилась лицом прямо в снег, злой и колючий, как давленое стекло — и тоже, как воздух, жаркий. Она перевернулась набок, чтобы встать. Комок снега попал ей за шиворот, прилип к шее и стал потихоньку таять. След этой струйки оказался ледяным. Тогда Анна поднялась, отряхнулась, надела шубу и, осторожно ставя ноги в ею же пробитые дыры-следы в сугробе, выбралась на тротуар. Она теперь уже дышала ровно, ступала спокойно и начала сильно мёрзнуть.

На следующий день Анна сидела перед Настей и позировала в расстёгнутой на одну пуговичку белой детской блузке. Волосы Анны были распущены по плечам, но хранили у висков привычный извив весёлых хвостиков.

Анна подробно рассказала новоявленной подружке о том, что она вчера натворила. Самой не верится! Да, она сделала всё это из-за любви — но теперь жалеет, что слишком перегнула палку. Получилось глупо, некрасиво, и неизвестно, что теперь с нею сделает Андрей Андреевич. Ах, если б она что-то подобное — вроде пощёчин! тоже из-за любви! — могла сделать с собой! Да она на что угодно согласна, лишь бы всё исправить! Интересно, не сломана ли у Шелегиной челюсть…

Ирина Александровна после ухода Анны долго сидела на полу своей кухни и гладила изнутри, языком, прокушенную щёку. В голове у неё гудело слабо и странно — так обычно гудит что-то электрическое. Перед глазами всё ещё качался оранжевый обод низкого светильника. Слева обод таял и расплывался множеством мелких одинаковых радуг.

Ирина Александровна приложила руку к левому глазу (там болело и ныло) — и вместо глаза нащупала незнакомый, твёрдый, мокрый бугор. Слеза извилисто сочилась внутри этого бугра, нашла, наконец, выход и скатилась вдоль носа.

— О Боже, — прошептала Ирина Александровна. — Что мне теперь делать?

Её бок был совершенно мокрым от заварки, вылившейся из разбитого чайника. Она с трудом встала, опираясь руками и коленями о пол, который был засыпан осколками посуды и колючим сахарным песком.

— Боже, Боже…

Никаких других слов не осталось в голове. Как всё это произошло? Почему? За что?

Ирина Александровна машинально стащила с себя блузку, мокрую от чая. Она хотела отнести блузку в ванную, но тут услышала из дальней комнаты знакомый голос и проклятые непонятные слова:

— Ки э? Ки э? <Chi e? — Кто это? (итал.)>

Она отбросила блузку и, покачиваясь, держась за левый глаз, пошла на голос. Дальняя комната вечерами освещалась из окна: прямо на крыше противоположного дома был установлен большой фонарь. В его неуютном свете лицо Сергея Николаевича мертво белело. Большие, круглые, никого не узнающие глаза в упор глядели на Ирину Александровну, губы шевелились:

— Ки э?

Ирина подошла к креслу, стала рядом на колени, заглянула снизу в чужое ужасное лицо мужа. Он в ответ слегка дрогнул щекой, будто хотел отпрянуть. Он не понимал, кто она такая, почему живёт с ним в одном доме. Она теперь была страшна с разбитым, перекошенным лицом, в мятых брюках и в очень красивом, затейливом бюстгальтере, который нелепо и противно выглядел на женщине с исчезнувшим глазом.

Ирина Александровна сжала горячей рукой руку мужа — длиннопалую, прохладную и бессильную. Стараясь попасть в поле зрения его широких зрачков, она прошептала:

— Я ненавижу тебя. Ненавижу тебя.

— Cosa ha detto? Non vi capisco…<Что вы сказали? Я вас не понимаю… (итал.)> — заплетающимся языком, очень тихо, тише её шёпота ответил он.

— Ненавижу тебя, — повторила она. — Неужели ты был моим мужем? И я прикасалась к тебе, спала с тобой, родила от тебя? Никогда ничего этого не было! Я принадлежу другому. Не люблю даже, а принадлежу — это больше, это лучше, это важнее, чем любить. А тебя я не знаю. Я хочу, чтоб ты умер. Умирай, овощ. Скорее, скорее! Ты ведь и сам хочешь умереть, правда? Никто бы не хотел жить, как ты сейчас — и ты не хочешь. Ты умрёшь, но когда же, когда же?

Глава 14. Кушетка папы Фрейда

— Располагайтесь. Даже прилечь можете. Алла Леонидовна сейчас будет, — сказала девушка в очках.

И Самоваров прилёг. Голубая простыня слегка пахла уютной неопасной стерильностью. На пустынной стене напротив висел в изящном багете портрет кого-то в очках и бородке.

«Этот дедок не иначе как Зигмунд Фрейд», — подумал Самоваров, лениво ёрзая и выискивая самое удобное положение для своего усталого тела. Ему хотелось, чтоб этот кабинет был попротивнее, побольничнее. Тогда не так конфузно было бы тут лежать. А может, и ложиться сразу не стоило, а лучше было бы сперва посидеть на стуле?

Нет уж, пусть думают, что он не лыком шит, что потаскался в своей трудной жизни по психоаналитикам, и ему ничего не стоит развалиться на диване перед совершенно незнакомой дамой.

Никак не предполагал Самоваров, что неугомонная Вера Герасимовна так скоро спровадит его на эту кушетку. Но старушка нашла его недопустимо бледным и взялась дело.

Предполагались долгие хлопоты. Однако, как на грех, у «самой» Кихтяниной больной (или клиент?), на сегодня записанный, по внезапно сорвался то ли в Оман, то ли в Катар. Вместо него Кихтянина и согласилась принять Самоварова.

Её попросил об этом молчаливый сумасшедший Витя Фролов. Сам Самоваров не считал, что нуждается в психологической помощи. Ещё меньше он ждал от Вити столь могучей протекции и был уверен, что тот знаком с Кихтяниной не ближе, чем Тормозов с Аллой Пугачёвой. Но оказалось, что знаменитая Алла Кихтянина ждёт его сегодня, в восемнадцать десять. По бесплатной программе для неимущих, всего за триста рублей, она готова приступить к распутыванию свалявшегося и засаленного клубка его мучительных внутренних проблем.

Сначала Самоваров хотел отказаться. Даже трёхсот рублей жалко стало. Зато Настя сгорала от любопытства. Она уговорила его сходить полежать на кушетке и потом всё-всё ей рассказать.

Настя настаивала на психоанализе, потому что много слышала о Кихтяниной. И мама её тоже слышала. Мама к тому же еженедельно смотрела популярнейшую передачу местного телевидения «Поговорим». В этой передаче какие-то странные люди с неестественно жаркой откровенностью рассказывали миру о типичных проблемах своих типичных семей: о перекрестных супружеских изменах, геронтофилии, инцесте и скотоложестве.

Самоваров считал, что странные люди — активисты самодеятельного драмкружка. Они безбожно переигрывали, кидались в драку друг с другом по отмашке из-за кулис. Время от времени они снова появлялись в передаче, но под другими именами и одержимые другими пороками.

Психолог Алла Кихтянина восседала в этом самодеятельном содоме в качестве эксперта. Своим мягким, хрипловатым голосом она внушала драмкружковцам, что напрасно они так кипятятся: изменять мужьям и любить скотов нормально, если это приносит удовлетворение всем заинтересованным сторонам. Она так убедительно всё растолковывала, что хотелось тут же бежать куда глаза глядят и всем подряд изменять.

Передача пользовалась колоссальным успехом. Весь город знал спокойное, умное, несвежее лицо Аллы Леонидовны, её внимательный взгляд из-под очков. Свой возраст она не скрывала. Правда, она не говорила, сколько ей лет, зато не подкрашивала пышную, красиво взбитую шевелюру с сильной проседью. Не подтягивала она и складок неправильного выразительного лица.

Говорила Алла Леонидовна убедительно, ярко, тонко и сколько угодно долго. Обращаться к ней с любыми проблемами было не стыдно и очень престижно. Она вывела из депрессии массу именитых горожан с тех пор, как эта грозная болезнь проникла в Россию и докатилась до Нетска.

Самоваров признаков депрессии в себе не находил: жить ему было интересно, любимая Настя его любила, работа шла замечательно. Он согласился на лечение только потому, что накануне позвонил майор Стас Новиков. Майор сообщил: Матвею Степановичу Тверитину в поликлинике работников искусств никто инъекций не назначал. Поэт лечил там лишь мозоли, ячмени и запоры.

— Пшик, — подытожил свои изыскания Стас. — Пшик твои укольчики! Не было ничего! Эксгумация отменяется.

— Но Щепину-то укол сделали, — возразил Самоваров. — В его поликлинике ты был?

— Были ребята. Пшик! Ни одного обращения к врачу с 1989 года.

— Отсутствие бумажек в регистратуре ни о чём ещё не говорит. Сейчас полно частных клиник и народных целителей. Чёрт знает чем только не лечат — иглоукалыванием, гипнозом, пчелиными укусами, мочой крокодильей. Вот бы где поискать!

— Как искать? У них гарантируется анонимность обращения. Никто из свидетелей не показал, что Тверитин или Щепин лечились у частных лиц.

— Тверитин был дедушка неглупый и с амбициями, — напомнил Самоваров. — Здоровьем своим дорожил. Он не стал бы лечиться у плохих врачей, халтурщиков, шарлатанов. Значит, круг сужается…

— Какой круг? Не забывай: официально Тверитин помер естественной смертью. Никаких доказательств обратного нет! Кто меня с твоими воспоминаниями о котах и бакенбардах пустит копаться во врачебных тайнах?

Вопрос был резонный. Поэтому Самоваров решил симулировать депрессию и отправился к знаменитой Кихтяниной. Может, она ему тоже какие-нибудь витаминчики назначит? Можно будет её порасспросить, кто мог врачевать Тверитина, ставить бодрящие уколы. Она информированная.

Алла Леонидовна вошла в кабинет тихими шагами и села в изголовье Самоварова, который начал задрёмывать. Он зашевелился, спустил с кушетки ногу с протезом. Алла Леонидовна остановила его тонкой жилистой рукой:

— Не надо вставать. Я знаю, вам это трудно. Вам удобно здесь? Тогда лежите. Давайте просто поговорим.

Алла Леонидовна Самоварову понравилась. В жизни она была меньше, изящнее и прозрачнее, чем на экране телевизора. Ещё мягче и убедительней была её улыбка. Её серое платье — не докторский халат, нет! — едва уловимо пахло горьким вкрадчивым парфюмом и сигареткой. Хорошо пахло, ей к лицу. Стало неудобно врать такой прелестной женщине про подавленность.

Но Самоваров соврал. Он сказал, что плохо спит ночью, тоскует по утрам и очень возбуждён в предвечерние часы. Пока он всё это рассказывал, едва снова не заснул. В какую-то минуту противоположная бледная стена заволоклась в его глазах мутью, а настенный Зигмунд Фрейд явственно зевнул во всю бороду.

Самоваров встрепенулся и постарался нагнать на себя возбуждения. Он заявил, что всё благополучно в его жизни, но депрессивное состояние возникло и не уходит.

Алла Леонидовна попросила рассказать о самых ярких или повторяющихся снах. Самоваров передал такое сновидение: будто он в Кремле, и его только что назначили в правительство. Он же, бегая по раззолоченным палатам и толкаясь среди высокопоставленных, смутно узнаваемых лиц, никак не может найти туалет, куда ему приспичило.

Этот разовый сон он выдал за навязчивый. Алла Леонидовна понимающе кивнула красивой проседью. Она поинтересовалась детством Самоварова. Очевидно, именно там завяз корень его теперешних проблем.

Самоваров к вопросам подготовился. Не подглядывал ли он в раннем возрасте за интимной жизнью родителей? Подглядывал, но неудачно. Мастурбировал ли он? Часто и успешно. Самоваров помнил советы Аллы Леонидовны драмкружковцам с телевидения и знал: если он отречётся от мастурбирования, его, чего доброго, примут здесь не за угасающего от депрессии, а за буйно помешанного. Испытывал ли он в детстве возбуждение и сексуальную агрессию при виде полых предметов — кастрюль, стаканов, строительных труб, водопроводных кранов? Знакомо ли ему, напротив, чувство безотчётной гордости при виде предметов продолговатых, твёрдых и упругих — копчёных колбас, бананов, сложенных зонтиков, молотков, столбиков собственного кала?

Последний вопрос Самоварова несколько озадачил. Что мастурбировать нужно, он знал. Но каково в психоанализе отношение к этим самым столбикам?

Алла Леонидовна воспользовалась замешательством пациента. В мгновение ока она мягко выудила из закромов самоваровского подсознания давнюю и многозначительную историю. Дело в том, что Самоваров и его сосед Вовка, будучи оба лет семи, однажды на пару нагадили в живописной беседке Комсомольского парка. Потом они засели в недальних кустах и очень радовались, наблюдая контраст между лирическим настроем входящих в беседку и всеми оттенками их ужаса, гнева и отвращения на выходе. Какой-то дядька, оглядываясь и держась за живот, вбежал в беседку на всех парах, но тут же пулей выскочил оттуда. Он потом долго шаркал подошвами об изумрудную траву газона и бранился причудливым матом. Самоваров с Вовкой, наверное, как раз и испытывали в ту минуту искомую Кихтяниной гордость?

С тех пор, как Самоваров нагадил в беседке, он об этом ни разу не вспоминал. Однако при мягких звуках голоса Аллы Леонидовны некрасивая история бойким поплавком вынырнула из глубин памяти. Самоваров почувствовал: приключение в парке, как и сон о Кремле — прямое попадание во фрейдову десятку.

Он не ошибся. Выяснилось, что радость при виде дядьки в замаранных штиблетах означала могучую, но подавляемую сексуальность, свойственную Самоварову чуть ли не с рождения.

После столбиков кала, отложенных в беседке, дело пошло, как по маслу. Самоваров без всякой натуги признался в неясном влечении к лицам своего пола. А сейчас, в зрелые годы, не влечёт ли его к мускулистым мужчинам? А к женоподобным юношам? А к маленьким девочкам?

Самоваров вспомнил крепкую спину, волевой подбородок и розовые колготки Анны Рогатых и уверенно заявил, что к маленьким девочкам его не влечёт совершенно.

Алла Леонидовна вздохнула — кажется, с сожалением. Она задумчиво проговорила:

— На сегодня хватит. Вы очень устали. Я знаю, как нелегко вспоминать многое из того, что было в детстве. Часто это доставляет куда более тяжкие душевные страдания, нежели то, что случается сегодня. Но это абсолютно необходимо! Шаг за шагом мы приблизимся к тому, что беспокоило вас все эти годы и привело к тяжелейшему состоянию, в котором вы сейчас находитесь. Мы извлечём на свет это страшное ч т о — т о и назовём настоящим его именем. Вам сразу станет легче. А теперь пройдёмте со мной.

Самоваров спустил ноги с удобной кушетки. Ему ещё хотелось полежать, может быть, даже соснуть, и было неловко, что он наврал с три короба. Слышала бы Настя, что он тут плёл — он, кого она считает образцом правдивости!

Алла Леонидовна уселась за стол, заваленный бумагами и брошюрами. Самоварову было предложено кресло напротив.

— Я посмотрю, когда у меня будет возможность снова с вами встретиться, — объяснила Кихтянина и принялась водить длинным золочёным карандашом по столбцам календаря. — В этом году ничего не получится. Девятое января вас устроит?

— Кровавое воскресенье?

— Что? Ах, да… Поймите, должно пройти время. Попробуйте пока выполнить мои рекомендации, а там посмотрим.

— Какие рекомендации? — навострил ухо Самоваров.

— Вас устроит девятое? Ну, и отлично, Катя вас запишет. А рекомендации простые!

Алла Леонидовна, обнаружив ещё несколько морщинок, прежде не замеченных Самоваровым, и показав густой ряд белоснежных зубов, повторила:

— Простые, как жизнь. Вы постараетесь, во-первых, не чувствовать себя несчастным и виноватым. Ищите виноватых вокруг себя — и в прошлом. В следующий раз мы об этом поговорим.

Самоваров согласно покачал головой.

Алла Леонидовна продолжила:

— Во-вторых, постарайтесь расслабиться. Вам нужно выпустить себя на волю, не противиться своим желаниям. Ваша латентная гомосексуальность требует выхода. Попробуйте сблизиться с привлекающим вас мужчиной. Не бойтесь физических контактов, если они сложатся. Вы проверите себя. Надо понять, жили ли вы не так, как хотели, или же вас преследуют навязанные извне стереотипы. В-третьих…

— А нельзя попить чего-нибудь, чтоб спать получше? — перебил её Самоваров.

— Конечно! — сказала Алла Леонидовна, серебрясь сединой, оправой очков и блеском неправдоподобно молодых глаз. — Стакан тёплого молока на ночь обязателен.

— А может, какие-нибудь таблетки? Или витаминчики поколоть? — напирал с надеждой Самоваров.

— Пока не вижу в этом необходимости. Сейчас тяжёлое время — холода, ожидается эпидемия гриппа. Поэтому ешьте цитрусовые. И как можно больше чеснока и лука!

Самоваров расстроился. Хорошенькое дело! Получить за три сотни совет переспать с мужиком к девятому января и накушаться чесноку! И это всё?

Минута прошла в молчании. Взгляд Аллы Леонидовны, недавно такой проникновенный, сделался твёрдым, прохладным, приглашающим к выходу. Но Самоваров не мог уйти просто так. Он покосился на бородатый портрет, утвердился в кресле и спросил:

— Алла Леонидовна, вы это всё мне всерьёз говорили?

— Вполне. Чеснок помимо витаминов и фитонцидов содержит жизненно важный микроэлемент селен, который необходим для…

— Я не о чесноке! С ним всё ясно. Я про сны, про кастрюли, бананы и дерьмо в беседке. Про это тоже серьёзно?

Алла Леонидовна мелькнула бликами очков и сдержанно улыбнулась:

— Как я понимаю, у вас серьёзные проблемы. В этой ситуации доверие к специалистам необходимо.

— Там, конечно, Фрейд у вас на стенке, — кивнул Самоваров в сторону седой бороды. — Это он учит задавать глупые вопросы?

— Глупые, как вы выражаетесь, вопросы помогли миллионам людей ужиться с жестокостью и странностью нашего мира. Только со стороны кажется, что всё это глупо. Нет! Это первооснова личности. Сексуальность, пробуждение сексуальности, воплощение сексуальности…

— Понятно. Судя по всему, в детстве у вашего папы Фрейда штанишки были очень тесные в шагу. Отсюда он вывел закон, что его тесные штанишки носили все поголовно.

Теперь Алла Леонидовна не улыбнулась — она захохотала, зазвенела мелким колокольчиком, не только зубы показав, но и женственно розовое нёбо. Очки она сняла. Без них её глаза стали крупнее и ярче. Самоваров окончательно запутался в вопросе, сколько ей на самом деле лет.

— Вы меня позабавили, — сказала она. — У меня весь день тяжелейшая работа. Улыбаться приходится много и сочувственно, а смешить никто не хочет. У вас получилось! Вы, похоже, человек с мозгами. В чём-то вы правы: у нас у всех в детстве, вообще в прошлом, были свои тесные штанишки. Иногда они дьявольски жмут. Наше дело — найти эти штанишки и снять. И человек становится счастливым! Самая сильная радость — не наслаждение, не удовольствие, а прекращение боли. Не все это признают, но все знают.

— Я знаю, — подтвердил Самоваров.

— Так что же вам не нравится? Конечно, штанишки — тайные смехотворные пороки — чаще терзают людей самолюбивых, скрытных, мнительных…

— Вроде вашего Фрейда? У них должна быть уйма свободного времени, чтобы терзаться.

— А у вас такого времени, конечно, нет? Тогда зачем вы ко мне пришли?

Самоваров понял, что зашутился и закокетничался. С Аллой Леонидовной шутить не стоило. Похорошевшая от смеха, она холодно и едко смотрела ему прямо в глаза. В своём календаре она быстро поставила вопросик против девятого января.

Самоваров колебался: придумать ещё какую-нибудь чепуху или сказать правду? Врать он не очень умел и знал, что трудно обморочить умного человека.

— Знаете, не всякого можно уговорить пойти к психологу, — начал Самоваров, на ходу соображая, как быть дальше. — Некоторые думают, здесь смирительную рубашку сразу надевают.

Алла Леонидовна согласилась:

— Да, предубеждение есть.

Самоварова вдруг озарило. Он заговорил определённее и веселее:

— Предубеждение вредное! Иногда совет нужен не тому, кто не в порядке, а тому, кто рядом. У меня вот какая проблема. Я в молодости прослужил одиннадцать месяцев в уголовном розыске. Но друзья до сих пор остались. Был у нас в райотделе один парень, Валька Чухарев…

Никакого Вальки Чухарева в природе не существовало. Вернее, он существовал, но был не работником угрозыска, а совсем наоборот. Лет пятнадцать назад грабил Валька продуктовые ларьки и старушек, торговавших редиской, семечками и самогоном. Стас Новиков, тогда ещё молоденький лейтенант, несколько раз ловил его с поличным. На судебных заседаниях Валька бурно каялся, рыдал до икоты и обещал устроиться на работу. Получал он всегда смехотворно коротенькие условные сроки, потому что ловко выдавал себя за жертву недосмотра школы, прогнившего комсомола и вообще тоталитаризма.

Валька был уверен: «Я несовершеннолетний, ничего мне не будет!» Судьи и заседатели, чаще всего женщины средних незлых лет, малолетним сочувствовали. Валька перед ними мастерски изображал ребятёнка лет пяти по уму. Он поминутно просился писать, ковырял в носу, облизывая палец, и плакался, что с рождения не знал ласки матери и вкуса конфет. Мудрено ли, что он кидался на торговок, чтоб завладеть хотя бы одной-единственной карамелькой «Плодово-ягодный букет»?

Конец Валькиным спектаклям пришёл, когда он на рынке стукнул незнакомого торговца кабачком по голове. Торговец попался восточный и сметливый. Он расценил удар кабачком как политический вызов, геноцид и всплеск имперских амбиций. Из жертвы тоталитаризма Валька вдруг сделался его чудовищным воплощением. К тому же Валька как раз побрил на лето голову, чтоб не потела, и щеголял в чёрной рубашке, которую стащил у кого-то на пляже. Вылитый русский шовинист! Вальке пришлось наконец отбыть в колонию для несовершеннолетних, заболеть там открытой формой туберкулёза и исчезнуть из виду.

Звучное, но малоизвестное Валькино имя Самоваров решил использовать в сочинённой им истории. Врать так врать! Свою историю он всё-таки не целиком выдумал — скорее, слепил из нескольких реальных. Про такое в кино пишут «по мотивам». Валькина фамилия для этой проделки как нельзя лучше подошла: подлинную милицейскую не назовёшь — человека можно подставить, а придуманную легко забыть или спутать.

— Служил Валька Чухарев в уголовном розыске, семью завёл, — начал свой сказ Самоваров. — Однажды с ним случилась беда: он ехал на велосипеде по шоссе, и его сбил грузовик. Вальке повредило позвоночник, проломило черепную коробку, да ещё полежать на солнцепёке с полчаса пришлось, пока «скорая» приехала. Так он стал инвалидом.

Алла Леонидовна печально кивнула.

— Он не просто стал инвалидом, — уточнил Самоваров. — Представьте: не говорит, не ходит, практически никого не узнаёт. Мы своих в беде не бросаем, помогаем, как можем. Но Чухарев уже шестой год находится в стабильно тяжёлом состоянии. Ни туда, ни сюда! Пока родители Валькины были живы, ходили за ним, а теперь ситуация просто невыносимая. Жена измаялась. В домах инвалидов мест никогда нет. Положение хуже некуда. Смотреть на Вальку больно! Да и не Валька это теперь, а кто-то совсем непонятный. Человек не живёт, а мучается. Мычит так жалобно… Собаку бы давно уже пристрелили! Или укол бы поставили. Чем человек хуже?

Алла Леонидовна слушала Самоварова внимательно, перекатывала золочёный карандаш в сухих тонких пальцах.

— Вы коснулись больной темы, — сказала она наконец, опустив мохнатые ресницы. — Несовершенство нашего законодательства… Вы абсолютно правы: зачем обрекать человека и его близких на долгие страдания, если есть такой гуманный выход, как эвтаназия. Но общество пока не готово…

— Ну да! Приплетают к делу и клятву Гиппократа, и всякие религиозные дела, и Заповеди Моисея, — напомнил Самоваров.

— Гиппократ? «Не навреди»? Эвтаназия не вред, а облегчение, избавление. Что до религиозных норм, то кто их сейчас соблюдает? Где нерушимый церковный брак? Где почитание старших? Одна демагогия. Вот в Голландии…

— В Голландии хорошо! А у нас как быть? Как жить с обречённым и страдающим? Вот в чём моя проблема, — сказал тихо Самоваров. — Посоветуйте, как психолог, что говорить этой семье в утешение, если о будущем и заикаться неудобно?

Алла Леонидовна склонила голову, запустила в пышную полуседину и пальцы, и карандаш. Её лицо стало строгим.

— Было бы желательно, чтоб жена вашего друга обратилась к специалисту, — посоветовала она.

— Ни за что не хочет! — махнул рукой Самоваров. — Представьте, умная женщина, преподаватель химии, а не хочет. Горе, любовь, долг, пределы терпения — это, говорит, забота самого человека. Она вот сказала недавно: «Если ещё и за э т и м к врачу бежать, то что с а м о й делать остаётся? Где моя собственная воля и моя собственная жизнь? Еда, самочувствие, ухо, горло, нос, секс, интеллект, ребёнок — всюду, всюду врачи! Всюду специалисты! Неужели я даже со своей бедой мучиться не могу без врачей? Где моя личная жизнь? Я не больная, просто у меня такая судьба».

— Странная женщина! — удивилась Алла Леонидовна. — Незаурядная, должно быть, но крайне странная. Все обычно стремятся свои беды на другого переложить. На врача всего удобнее! А эта хочет сама всё делать? Если уж о религии вы упомянули, то гордыня — смертный грех. Большинством руководить надо — с любовью, осторожно, но руководить! Что может сам человек? Да только то, что все другие делают в подобных случаях. Какое может быть личное творчество? Его не бывает!

Самоваров понизил голос:

— Она — жена Вальки — действительно незаурядная женщина. Очень решительная. Но она уже на пределе. Мы боимся и за неё, и за Вальку. Если что-то случится — нервы у неё, скажем, не выдержат — то при несовершенстве нашего законодательства… Мы можем как-то ей помочь? Психологически или…

— Вам очень дорога эта женщина?

— Да! То есть не мне. Есть один старый друг, довольно крупный милицейский чин — вот ему она действительно дорога… Сам он к вам, прийти не может: в области видная персона, да и женат. Потому меня попросил. Я давно ушёл из угрозыска, лицо частное и абсолютно незаинтересованное. Он мой старый друг, вы понимаете? Помочь надо — психологически. Или вообще решить проблему… окончательно решить…

Пока они говорили, смерклось. Ночь постепенно вползала в Нетск. Цвет стен кабинета стал невнятным, Фрейд на портрете обезличился и походил на серый гриб-валуй. Алла Леонидовна лампы не зажгла, хотя из приёмной, где за компьютером сидела то ли медсестра, то ли секретарша, лез сквозь дверную щель весёлый розовый свет.

— Я поняла, эту женщину надо успокоить, вернуть ей душевное равновесие? — спросила Алла Леонидовна. — И было бы лучше, чтоб это сделала не я, доктор по обывательским понятиям, а некто далёкий от медицины? Вы, например?

— Примерно так, — вздохнул Самоваров.

«Настя, Настя! Вот и я сегодня непонятно зачем заврался, — вздохнул он ещё раз, про себя. — Куда теперь деваться?»

— Больной достаточно спокойный? — спросила вдруг Кихтянина.

Самоваров встрепенулся:

— Нет, я бы не сказал. Не очень… Ночью плохо спит, днём бормочет что-то несуразное. Врачи говорят, что в его организме всё в относительном порядке, но он всё бормочет, бормочет… Нет, он, Валька, скорее беспокойный.

— Трудно, — сделала вывод Алла Леонидовна. — Нужна работа со всеми членами семьи, включая, разумеется, самого больного. А это недешёвое удовольствие.

— Мой старший товарищ, про которого я говорил… Он готов на любые расходы, — пообещал Самоваров, слегка краснея в сумерках.

— Тогда я завтра вам перезвоню. Одному вам с такой задачей не справиться. Я подготовлю ассистентов — один начнёт работать с женщиной, другой с больным. Главное — сам больной. Вот ему-то, кроме лёгких общеукрепляющих фиточаёв — это травки, травки, не бойтесь! — могут понадобиться успокоительные инъекции.

Самоваров насторожился. Он-то хотел расспросить Кихтянину про инъекции бодрящие!

Самоваров открыл рот, чтобы завести разговор о влиянии укольчиков на престарелые организмы. Однако Алла Леонидовна его опередила: нажала на клавишу настольной лампы. В расплывчатых сумерках возник яркий, надёжный круг электрического света. Озарённая им, Алла Леонидовна сразу утратила обманчивую моложавость. Обнаружились не только все выразительные морщинки, но и извилистая волевая линия её рта, которая маскировалась нежно-розовой губной помадой. Самоваров от яркого света зажмурился. Ему расхотелось довирать про Вальку. Он знал, что в их с Аллой Леонидовной беседе мелькнули какие-то многообещающие рожки, за которые поаккуратнее ухватиться — и выйдет, возможно, толк.

Алла Леонидовна уже делала заметки для ассистентов, которые будут внедряться в несчастное семейство Чухаревых. Самоваров кротко продиктовал все сведения о себе. В случае чего, можно будет сказать, что про Валькины беды он нафантазировал, будучи вне себя от депрессии.

Он воспрял духом и бодрее покосился на порхающий в бумагах золотой карандаш.

Ещё что-то золотое блеснуло на столе Кихтяниной и показалось очень знакомым. Так и есть! Из-за какой-то брошюрки выглядывал лоснистый уголок плотного картона, усеянный золотыми тиснёными снежинками. Приглашение на Рождественский концерт! Лишь сегодня утром эти приглашения принесли из типографии. Значит, Кихтянина входит в избранный круг губернских меломанов?

— Вы будете у нас в музее на концерте? — спросил Самоваров, кивая на золотые снежинки.

— Какой концерт? Ах, это!

Алла Леонидовна выудила приглашение из кипы бумаг, повертела в руках и бросила обратно.

— Буду, если время позволит, — сказала она. — Это Андрей Смирнов принёс. Говорит, что будет со своими детишками гвоздём программы.

— Это уж наверняка! Вы с ним знакомы?

— Немного. Участвовали вместе в одном нудном ток-шоу на телевидении. А музыку я да, люблю. Но предпочитаю кантатам хороший джаз — как вино предпочитаю водке.

Самоварова удивило сравнение ангелочков Смирнова с крепким горячительным напитком. Смелая женщина Алла Леонидовна — и совсем без предрассудков! Смирнова зовёт просто Андреем.

Конечно, отчества сейчас не в моде, но показалось Самоварову, что когда она взяла в руки приглашение, то на смирновские снежинки поглядела… Нет, не нежно! И не так, будто вспомнила о нудном шоу. А так, будто она его недавно и с аппетитом съела!

«Какая дурь мне в голову лезет! — сам себе удивился Самоваров. — Это всё Фрейд проклятый».

К ночи он перестал думать и о Фрейде, и об Алле Леонидовне. Настя замучила его вопросами. Самоваров не посмел признаться, что Алла Леонидовна непонятным образом его очаровала. Он даже заявил Насте, что в телевизоре Кихтянина смотрится гораздо лучше, чем в жизни — должно быть, помогают ухищрения визажистов и осветителей. На вопрос, сколько ей лет, Самоваров ответил, что, по его наблюдениям, не меньше пятидесяти. И выглядит она вяленой и ощипанной!

Настя осталась очень довольна такими сведениями. Она на радостях сообщила, что три раза звонил Стас Новиков и хотел задать другу какой-то вопрос.

Бедный Стас! Он не знает покоя и в длинные зимние вечера. Скоро он позвонил в четвёртый раз.

— Когда мобильным обзаведёшься, деревня? Полдня тебя ищу! — недовольно прохрипел он в телефон.

— Мобильник есть у Насти, — пояснил Самоваров. — А у меня ремесло тонкое, точное. Меня бесит, когда вдруг что-то в самый непредвиденный момент в кармане запиликает или в ребро застучит. Это работу тормозит. Пока снова настроишься…

— Ладно, тебе виднее. Я ведь тебя похвалить хотел! Молоток, что подкинул мне Селиванова. Неглупый оказался мужик, хоть и художник, и попивающий. Пьёт он правда, слегка, для поддержания компании, потому что любит пожрать на дармовщинку.

— Есть такое, — подтвердил Самоваров.

— Бережливый, собака. Как его ещё криминал не достал! И квартиру он имеет трёхкомнатную, и деньги водятся. А уж сколько, говорит, при Гайдаре на сберкнижках сгорело, страшно подумать.

— Да, не бедствовал дедушка, — согласился Самоваров. — Он ведь у нас специалист на портретам — членов Политбюро, генсеков, а потом и президентов. Изобразит сперва на холсте костюм с галстуком, а потом к нему мордашку переведёт через фильмоскоп. Раскрасит — и готово произведение искусства. Сходство, надо признать, он схватывал неплохо.

— С мозгами старик! Но теперь у него слегка не все дома. «Я, — говорит мне, — в советское время всю жизнь был прикреплён к диетической столовой. Питался бесплатно, ещё и хлеб со стола в салфетку заворачивал и домой уносил. А теперь никто талонов не даёт! Что делать? Не привык я деньги, говорит, за жратву платить, жалко до слёз. Вот и хожу по мастерским. Ребята, где жрут, пьют, там и меня угощают. Так, говорит, до сих пор бесплатно и столуюсь». Каков скупой рыцарь!

— Да знаю я его, как облупленного, — засмеялся Самоваров. — Хоть что-то ценное сообщил этот обломок империи?

— В том-то и дело! Слушай сюда: накануне смерти у скульптора Щепина побывал совершенно незнакомый, никому из художников неведомый мужчина.

Глава 15. Возня египетских жрецов

— Неведомый? Наконец-то! — обрадовался Самоваров. — Как только в деле появляется таинственный незнакомец, оно сразу приобретает реальные очертания. Кто же он такой? Алкаш, бомж или любитель мелкой пластики невысокого художественного уровня?

Стас вздохнул:

— Чёрт его знает. Незнакомый же! Никто из соседей, приятелей и членов Союза художников такого не знает. Вся надежда, Колян, на тебя — может, это из ваших кто, из коллекционеров? Селиванов его наблюдал недолго, но нарисовал по памяти. Картинку по телефону не покажешь, могу сказать только, что на члена Политбюро не тянет. Приметы следующие: лет около пятидесяти, а то и больше, среднего роста, плотный, цвет лица красноватый, глаза серые, нос крупный — так называемая картошка. Голос громкий. Одет в поношенную куртку зеленого цвета, подбитую мехом цигейки. На спине надпись-трафарет «Гринпис». Цвет волос Селиванов не разглядел — неизвестный не снял шапки. А вот шапочка приметная (жалко, ты картинки не видишь!) — меховая, довольно дурацкого покроя, с козырьком. Что-то подобное носил Горбачёв — это мне спец по генсекам сообщил. Брюки чёрные, ботинки тоже чёрные. Видал такого?

Самоварову даже жарко стало. Не может быть!

— Знаю я этого человека в чёрных ботинках, — наконец выдохнул он. — Его фамилия Тормозов. Зовут, кажется, Алексеем Ильичём. Я его на днях видел в куртке «Гринпис».

— Он коллекционер?

— Куда там! Бывший инженер, а ныне сумасшедший.

Стас даже присвистнул:

— Так-таки сумасшедший? В медицинском смысле? Невменяемый?

— Именно так. Диагноз на Луначарского у психиатров сам выясняй. Вообще-то он считается тихим и для общества неопасным. Но чёрт его знает: он про голубку поёт, молдовеняску пляшет и такую ерунду несёт, что слушать тошно. Правда, на убийцу похож мало.

— Они все, невменяемые, очень милые на вид. Ничего, поработаем! Признается он, как ты думаешь?

— Нет, — твёрдо ответил Самоваров. — В лучшем случае расскажет тебе, как он с Аллой Пугачёвой в космос летал. Может, психиатры помогут?

— Ладно, ладно, не сгущай краски! — засмеялся повеселевший Стас. — Уже то хорошо, что у нас появился живой, здоровый, невменяемый подозреваемый! А ты его откуда знаешь? Он что, часто у Щепина бывал?

— Там я его не видел. Познакомились мы совсем в другом месте, и он даже в гости ко мне приходил. Нос картошкой, зеленый «Гринпис», шапочка Горбачёва — забыть такое невозможно.

Стас заботливо задышал в трубку:

— Колян, что-то с тобой, по-моему, неладно. На дуриков тебя слишком тянет. Чего стоит тот дед, что принёс в музей модель вселенской швабры! Откуда у тебя такие друзья?

— Какие друзья! Это всё одна шайка. Мне их соседка, Вера Герасимовна подсунула.

— Вот ведьма! Мало того, что у тебя жена-красавица, стало быть, энергозатрат требует, так ещё и эта карга шизиков подсовывает. Попомни, Колян, моё слово: куковать тебе скоро в жёлтом доме имени Луначарского!

Незримая тень этого величественного, многоколонного здания теперь всё чаще витала в мыслях и снах Самоварова. Что-то по-настоящему безумное завелось рядом и вокруг него.

Вот и странные друзья Альберта Михайловича Ледяева никак не желали играть роли второго плана. Как Тормозов попал к анималисту Щепину? Зачем пришёл?

На следующее утро странности продолжились: в мастерскую Самоварова ни с того ни с сего вдруг ввалились две девчонки. Одна из них была с громоздким футляром, недрах которого скрывалась скорее всего виолончель.

По виолончели Самоваров и опознал сестриц, подружек маленькой Шелегиной. Это с ними она секретничала на пожарном сундуке. У них ещё имена какие-то мифологические — Диана и, кажется, Флора? Или Аврора? Самоваров успел подумать, что если у него родятся девочки, то он даст им самые простые имена — Маша, Катя, Наташа. Без всяких претензий!

Сёстры-музыкантши своих прекрасных тёзок-богинь напоминали лишь ярким румянцем да прямой ясностью взгляда. Во всём прочем это были очень похожие друг на друга крупные, упитанные, толстощёкие девчонки с лохматыми стрижками, носами уточкой, бровями кучками и такими большими и широкими руками и ступнями, что далеко не хрупкий Самоваров чувствовал себя рядом с ними каким-то эльфом.

Самоварову сёстры и не подумали представиться, так что различать их по именам он стал много позже. Зато прямо с порога они приступили к делу.

— Мы знаем, вы юрист! — начала Аврора.

— И можете запросто сказать, имеет он право такое делать или нет, — подхватила Диана. Её розовоперстая сестра закончила:

— Это подозрительно и наверняка незаконно!

— Девочки, в чём дело? — остановил их Самоваров.

Ему хотелось суровым тоном отчитать сестёр за вторжение, напомнить, что воспитанные люди, входя в помещение, сначала стучат, а потом здороваются. Он их знать не знает! И ему некогда.

Однако сёстры уже расположились на полуантикварном диване, а футляр с виолончелью по-хозяйски прислонили к чайному столу. Глаза и щёки сестёр возбуждённо блестели. Самоваров раздумал выставлять девчонок за дверь, когда понял, что они заняты судьбой наследства Тверитина.

— Мы видели этот здоровущий дом. Там куча комнат! В одной по всему потолку цветы налеплены. Так прикольно! Классный дом, — поделилась впечатлениями Диана.

Аврора добавила:

— Красавчик Смирнов болтал по телевизору, что в том доме будет детский вокальный центр. А сам!

Эта особа отзывалась об Андрее Андреевиче не слишком почтительно. А он-то, голубоглазый мечтатель, воображал, что все девочки в него влюблены!

— Так что же господин Смирнов? — спросил Самоваров.

— Он продаёт дом Сибирскому имперскому банку! Наш старший брат там работает в отделе развития. Он говорит, что всё решено, и готовы документы на переделку. Архитекторы и дизайнеры картинки показывают, как и что в этом доме будет. А будет сидеть там валютный отдел. Это правда!

— Как зовут вашего брата? — спросил вдруг Самоваров.

Сёстры немного удивились и ответили почти в унисон:

— Мишка!

Хорошо, что Мишка, а не какой-нибудь Юпитер!

— Зачем вы ко мне явились? — поинтересовался Самоваров.

— Вы юрист и даже — нам Даша Шелегина говорила! — частный детектив. Скажите, это законно — вот так продавать дом? Вместо вокального центра?

Самоваров нахмурился. Да, Настя постаралась на совесть! Скоро детсадовцы облекут его своим доверием и поручат разыскивать потерянные в песке совочки или мячи, закатившиеся под диван.

— Девчонки! — торжественно объявил Самоваров. — Как юрист говорю: самое лучшее, что вы можете сделать — это не лезть во взрослые дела.

— Но Мишка над нами смеётся! Говорит: «Не видать вам, пищалкам, никакого вокального центра как своих ушей». Это несправедливо! — возмутилась Диана.

— Согласен, Мишка поступает бестактно. Но Андрей Андреевич Смирнов — законный наследник покойного владельца дома. Если в тексте завещания нет специальных оговорок — а их, судя по тому, что Андрей Андреевич связался с руководством банка, нет — он вправе распоряжаться имуществом по своему усмотрению. В том числе и продать.

— Он же другое говорил по телевизору! — не могла успокоиться Диана.

— Это дело его совести. Не переживайте так, девчонки! Разве вам без этого дома плохо живётся? К тому же вступить во владение наследством Андрей Андреевич сможет только через полгода — такой срок положен по закону.

— Значит, у нас есть ещё полгода! — радостно запрыгала на диване Аврора.

Что-то деревянное под нею звонко треснуло — неужели рама? — а чайный столик накренился. Футляр с виолончелью лениво лёг набок.

— Завтра же насыплем ему в карманы блинной муки! — ликовала Аврора. — Стул лучше мазать не «Фантой», как в прошлый раз, а сиропом от кашля. Он липкий и вонючий. И жвачки всюду, жвачки налепить!

Самоваров удивился:

— За что вы собираетесь мучить бедного Андрея Андреевича?

— Он предатель, — с жестокой улыбкой сообщила Аврора. — Дедушка этот, Матвей Степанович, который умер, был с тараканами в голове. Но совсем неплохой! И он на самом деле очень хотел сделать в своём доме вокальный центр. Всегда нам рассказывал, что происходит из старинного рода, а в комнате с налепленными цветами раньше танцевали его тётки. Он говорил, что тётки были очень несчастные, хотя красоты необыкновенной. То ли их расстреляли, то ли раскулачили — не помню. Матвей Степанович хотел, чтоб в комнате с цветами всегда пели, и чтобы музыка играла. А там будет валютный отдел Мишкиного банка!

— Сам красавчик собирается на ПМЖ в Нидерланды, — добавила Диана. — Даша это точно знает. Стало быть, он «Ключи» тоже предаёт. Но если остаётся ещё полгода, то мы ему такое устроим! И Даша с Вагнером всё успеют.

— Эти двое тоже жвачки к стульям приклеивают? — спросил Самоваров.

Аврора посмотрела на него разочарованно.

— А Даша говорила, вы всё знаете! — протянула она. — Нет, они другой прикол придумали. На какое-то мая в Вене назначен концерт Дашиного отца. Дирижировать будет сам Гюнтер Фишер. Целый концерт, представляете! И старые вещи играть будут, что он до аварии написал, и новые. Это всё Ромка Вагнер устроил! Он по Интернету с Фишером связался, потому что немецкий знает, как родной. Вернее, родной он ему и есть.

Самоваров сделал вид, что ничего не понял:

— Причём тут Андрей Андреевич?

Аврора округлила блестящие серые глаза:

— Это будет сенсация! Дело в том, что «Простые песни»…

Диана толкнула сестру под крутой бок, и та сразу прикусила язык. Самоваров понял: юные богини уже знают, что обнаружено в жёлтом шкафу Союза композиторов.

— В общем, это будет сенсация, — закончила Аврора фразу.

Диана между тем усиленно обдумывала новые козни.

— Полгода ещё? — проговорила она. — А не пора ли рассказать обо всём кое-кому?

И она двумя растопыренными пальцами показала Авроре рожки.

— Точно! Это будет прикол! — злорадно согласилась та. — Она ведь его любовница! И её в Нидерланды насовсем не возьмут. Тогда она его так достанет — не позавидуешь! Пошли быстрее! Она ещё, кажется, репетирует с маленькими!

Обе сестры разом вскочили. Не прощаясь, цепляя виолончелью встречные предметы мебельного антиквариата, они ринулись к двери. Их решительные нелёгкие шаги сотрясли половицы и стихли в направлении Мраморной гостиной.

«Какие кошмарные дети! — подумал Самоваров. — С ног до головы кошмарные. Их надо переименовать в Лушу и Феклушу!»

Зловредные сёстры, похоже, быстро проделали намеченные пакости. Когда к вечеру Андрей Андреевич Смирнов привычно заскочил к Самоварову, то на его дорогом пиджаке, посреди спины, уже красовались следы недавно отодранной жвачки.

Он устроился в любимом уголке, поёрзал, поискал удобную позу и вдруг заметил:

— У вас на диване какая-то вмятина образовалась, что ли? Давит изнутри. Раньше этого не было. Или это я сегодня не в своей тарелке?

Солнце как раз садилось. В мастерской стояла предвечерняя хмурь. Андрею Андреевичу сумерки были не к лицу. Он выглядел усталым и не таким уж молодым. Ему бы на Сицилию или к Гибралтару какому-нибудь переезжать надо, а не в кляклые Нидерланды! Самоваров сочувственно предложил:

— Может, чаю?

— Нет, спасибо, — вежливо отказался Андрей Андреевич. — Я только что у директора три чашки выпил. Даже нехорошо теперь… Я к вам пришёл по делу. По личному делу, как ни странно.

Самоваров насторожился.

— Видите ли, я стороной узнал, — начал Смирнов, — что ваша очаровательная супруга сблизилась с одной особой…

— Мы с вами об этом уже говорили! Настя, кроме участия в судьбе одарённого ребёнка, ничего не замышляет, — встал Самоваров грудью на защиту жены.

Андрей Андреевич отрицательно покачал головой:

— Я не о Даше Шелегиной: в этом случае я ничего не имею против. Это даже замечательно! Я говорю совсем о другом человеке.

Самоваров удивлённо поднял брови.

— Я видел здесь, в музее, в комнате, которая почему-то называется Залом бесед, одну картину, — продолжал Андрей Андреевич. — Это работа вашей жены. Портрет. У вашей супруги несомненный талант. Портрет хорош, только оригинал на нём выглядит необычно. Меня это поразило! В жизни изображённая девушка совсем другая. А тут одежда на ней в беспорядке, волосы дыбом… На ведьму она стала похожа, в лице появилось что-то зверское! Портрет не закончен. Вы не мистик, кажется? Но нельзя отрицать, что порой случаются невероятные вещи…

— Я вас не понимаю, — признался Самоваров.

Андрей Андреевич махнул рукой:

— В самом деле, отбросим недомолвки! Я говорю об Анне Рогатых, моём хормейстере-репетиторе. Вы её, должно быть, видели: рыженькая такая, с веснушками. Выглядит своеобразно, не спорю — может привлечь внимание живописца. Только случилась странная история: ваша жена написала портрет Анны, растрепав ей причёску и придав сатанинский вид, и Анна тут же пошла к Шелегиным и зверски избила Ирину Александровну!

— О господи! — ахнул Самоваров. — Не хотите же вы сказать, что Настя подбила Анну Рогатых на дикие поступки и заставила кидаться на ни в чём не повинных людей?

— Я такого не утверждаю. Однако этот портрет что-то потаённое открыл в Анне, что-то такое дьявольское в ней высвободил, что…

— Бред какой-то! Причём тут портрет? Может, ваша Анна просто с ума сошла? — не выдержал Самоваров и кстати вспомнил лакированные туфельки за портьерой.

Андрей Андреевич утвердительно поднял палец:

— О! Что-то произошло, вы сами признаёте! То ли портрет повлиял, то ли он просто отразил, но… Совсем уж беспричинным поступок Анны назвать, к сожалению, нельзя. Это не безумие, а дикая вспышка. Мы с ней, признаюсь, несколько лет близки. Знаете, как обычно случается, если люди заняты одним делом, видятся ежедневно? Это не увлечение, а просто товарищество, привычка, которая порой выливается в интимные контакты. Иногда, от случая к случаю… Оба мы прекрасно понимаем, что наши отношения дружеские, и ничего больше. К тому же Анна подруга моей жены, которая в курсе наших встреч и ничего не имеет против. На словах всё это выглядит нелепо и некрасиво, но в жизни случается сплошь и рядом. Вы согласны?

Самоваров был готов согласиться, что в жизни бывает всякое. Но он никак не мог взять в толк, причём тут Настя.

— Вы умный, проницательный, мужественный человек, — с надеждой сказал Андрей Андреевич. — Вы любите жизнь и, конечно, меня понимаете. Моя жена Полина давно равнодушна ко мне, я в принципе тоже. Живём мы без эксцессов. Я не свинья, не подлец, никогда не обещаю лишнего и невыполнимого. О безопасности секса тоже не забываю. С Анной Рогатых мы добрые друзья. Ирина Александровна тоже мой давний друг. Годами оставалось всё в одной поре, и вдруг на днях Анна взбесилась. На почве ревности! Такая выдержанная, разумная девушка, я бы сказал, рационального склада.

— Травмы у Шелегиной серьёзные? — спросил Самоваров.

— В основном ушибы и синяки. Но выглядит бедняга ужасно.

— Вы в милицию обращались?

— Ирина не захотела. Ведь пришлось бы впутать в дело меня, что сейчас нежелательно. Впереди гастроли в Голландии. Еду и я, и Ирина, и Анна. Визы готовы. А тут вдруг злостное хулиганство! Ирина удивительно чуткая женщина. Она способна на жертвенность. Но всё это в высшей степени странно…

Самоваров пожал плечами. Ничего странного он не находил: Андрей Андреевич просто запутался в своих женщинах. Он ещё должен Бога благодарить, что у его жены такой вялый темперамент, не то синяков было бы много больше, и не только у трепетной Ирины Александровны. Но какова рыжая Анна! Портрет её в Зале бесед Самоваров видел и не мог не согласиться с Андреем Андреевичем: Настя изобразила настоящую фурию. Смирнов полагал, что имеет в лице своей веснушчатой сподвижницы удобное и послушное орудие, а вышло оружие — дерущееся и неуправляемое. Да, нельзя манипулировать живыми людьми безнаказанно.

— Теперь вы знаете, почему я так обеспокоен. Следует предостеречь вашу супругу, — многозначительно добавил Андрей Андреевич. — Анна, как выяснилось, очень опасна. Никто не знает, что она ещё натворить может…

Самоваров усмехнулся:

— На Настю с кулаками бросится, что ли?

— Не могу гарантировать, что не бросится. Всё возможно! Я предупредил, а вы уж сами принимайте меры. И какой бес в неё вселился — в такую спокойную и практичную?

— Наверное, в детстве у неё что-то неладно было, — предположил Самоваров. — Родители, может быть, надевали на неё слишком тесные пальтишки. Или водопроводные трубы и бананы ей часто на глаза попадались.

Андрей Андреевич чуть в ладоши не захлопал:

— Так вы фрейдист? Вот никогда бы не подумал!

— И не думайте. Просто вчера я был на приёме у Аллы Леонидовны Кихтяниной.

При упоминании этого имени лицо Андрея Андреевича напряглось. Он спросил тихо:

— И как вам она?

— Удивительная женщина! — совершенно искренне ответил Самоваров.

— Да? Господи, как я рад! — вскрикнул Андрей Андреевич и так зашевелился на диване, что под ним стукнула деревяшка, которую утром надломили увесистые сёстры с именами богинь.

— Вы представить себе не можете, как я рад! — повторил Андрей Андреевич. — Вы на меня в первую же встречу произвели большое впечатление. Наша с вами дружба стала для меня много значить, и я боялся: вдруг вы и она будете несовместимы? Вы, как ни крути, очень резкий. Вы несговорчивый! Вы самодостаточный! Со своим прошлым вы на всё это, конечно, имеете право, а она… Вы с личными проблемами у неё были?

— Да. Только не со своими.

Самоваров не стал уточнять, какие проблемы он приписал Вальке Чухареву. Он только неопределённо заметил:

— Почему-то многие боятся идти к психологу и видят в этом что-то непристойное. А ведь часто бывает, надо другу помочь — не навредить и не обидеть.

— Верно, верно! Я видел мельком вашего друга здесь, в музее. Он из милиции? Проблемы психологического плана у него прямо на лице написаны — взгляд тяжёлый, мрачный, до костей пробирающий, а на щеках глубокие впадины. Облик страдающего аскета! Вы правы, что к Кихтяниной обратились.

Самоваров улыбнулся. Так вот как, оказывается, выглядит со стороны железный Стас Новиков!

Андрей Андреевич продолжал нахваливать Кихтянину:

— Никто не умеет так тонко анализировать сложные ситуации, как она! Мы ведь давно знакомы. Сидели как-то рядом на ток-шоу, а месяц спустя встретились в круизе…

Андрей Андреевич слегка улыбнулся. Самоваров по этой улыбке понял наконец, кого ему всё время смутно и невозможно напоминал композитор Смирнов. Да Ледяева Альберта Михайловича, кого же ещё! Оба они счастливо моложавые и улыбаются по-детски. Только Ледяев однолюб и тихоня, а Андрей Андреевич — натура широкая, душа нараспашку. Он уже вовсю рассказывал Самоварову нечто глубоко личное:

— Мы как раз из Петербурга отплыли в сторону Дании. «Серебряная дорога Севера» — так этот круиз назывался. Областная администрация оплатила отдых видных мастеров культуры, так что не поехать было нельзя — губернатор обидится. Плывём. Осень, бархатный сезон, погода жуткая: качка. Полину, как обычно, тошнит. Многих, конечно, на корабле тошнило, но её непрерывно. Я вышел на палубу проветриться и лицом к лицу столкнулся с ней… с Аллой Леонидовной. Мы разговорились и потом почти трое суток не расставались ни на минуту. Она тоже была в круизе с мужем, но он всё уходил куда-то, даже ночью. Кажется, он в карты играл. А Полину всё тошнило! Она лежала в каюте с закрытыми глазами, с пачкой пакетов в руках. Её рвало и рвало, она не видела ничего вокруг и сейчас этих трёх дней совсем не помнит — говорит, всё как в тумане было. Я и сам оказался как в тумане. Она, Алла, меня просто оглушила. Она взяла меня вот так…

Он вытянул в сторону Самоварова крепко, до белых ногтей сжатый кулак и, на этот кулак глядя, повторил:

— …вот так взяла и держит меня. До сих пор. Как? Почему? Я и не знал, что бывает такая власть. Не гипноз же? Я кое-какие приёмы и сам знаю, как всякий, кто с детьми работает. Иногда даже давишь в себе это нехорошее, но сладкое ощущение власти. Так то дети! А чтобы со мной кто-то такое сделал? Я ей ничего не мог дать, кроме секса. Она, похоже, другого и не хотела. Она привела меня в свою каюту и сразу разделась. Совсем. Без всяких ужимок и кокетства. Она меня ни одной минуты не завлекала, не обольщала — просто взяла вот так!

Андрей Андреевич снова показал кулак и белые ногти.

— Главное, она совсем не в моём вкусе! Она старше меня, в очках, не слишком привлекательна. Вы бы видели, до чего у неё плоская грудь! Но если бы она только захотела, я бы всё бросил — Полину, хор, только чтобы хоть ещё раз…

Он вздохнул со свистом и продолжил:

— Через три дня мы прибыли в Оденсе. Погода улучшилась. Мы ездили на экскурсии, Полина пришла в себя, муж перестал в карты играть. В общем, ничто больше не повторилось. Мы с Аллой болтали на палубе о пустяках — и всё. Она решила, что нам больше встречаться незачем. Нет, мы и сейчас видимся довольно часто. Я к ней в кабинет хожу, плачу сто пятьдесят долларов за приём, а она даёт советы — у меня ведь жизнь довольно путаная. Она мой психолог и друг, я без неё шагу не сделаю. Но ей я не нужен в том смысле, в каком оказался необходим на теплоходе — чтоб быть сутками вместе, чтоб каждую минуту рядом, не отрываясь… Я теперь интересен ей в научном смысле. Мне этого мало, но и на это я согласен. Совсем никак, совсем без неё — не могу. Короче, слабак я.

«А в Нидерланды на ПМЖ собрался, — вспомнил Самоваров. — Там не будет Аллы Леонидовны. Чего же сейчас наплёл? Артистическая натура!»

— Так вам она понравилась? — снова спросил Андрей Андреевич.

— Да. Видно, что сильная личность. И некрасивой вы её зря назвали.

— Это я с досады. Вы, похоже, сами поняли, что с досады? Она одна-единственная в своём роде и всех красавиц стоит.

Вот Самоваров и узнал, кто такая любимая женщина Андрея Андреевича. Кто там ещё положен ему по списку? Жена? Полина имеется в наличии. Любовница? Уж не Ирина ли Александровна? А бедной рыжей Анне, похоже, не нашлось места в этом Пантеоне!

— Алла Леонидовна мне призналась, что любит музыку, — припомнил кстати Самоваров.

— Так и сказала? Значит, вы ей понравились, и она порисоваться захотела, — засмеялся Андрей Андреевич. — На самом деле она музыку терпеть не может, как все слишком чувственные натуры. Она сама так говорит. Кажется, она слегка презирает меня за то, что я музыкант. Это, возможно, и немужская профессия, но я ничему другому не выучен. Жаль!

— Вы сомневаетесь в своей профессии? — изумился Самоваров. — Но почему?

— Сам не знаю. У меня есть успех, есть имя в мире так называемой серьёзной музыки. Но мир этот герметически замкнутый. Мы — реликты вымирающей культуры, какие-то мамонты во фраках. Десятки лет учимся своему изощрённому и бессмысленному делу. Всё у нас очень красиво, всё давно сложилось: уютные залы, хорошие манеры…

— И публика есть, — подсказал Самоваров.

Андрей Андреевич согласился:

— Да, есть пока. Немногочисленная, но состоятельная и благопристойная. А я её не люблю — ни нашу, ни за границей. Ту особенно, что называется благодарной! Бросаются с букетами перезрелые женщины, непонятые мужьями и любовниками. Или странные господа. Они почему-то всегда коллекционируют какую-нибудь ерунду: марки, трубки, спичечные коробки. Немолодые благополучные у них лица. Рыбья кровь! К чему всё это?

Он отвернулся к окну, за которым исчез бесконечный, бледнеющий к горизонту мир и появилась плоская заслонка ночи.

— Мамонты! Именно мамонты. Как я хорошо сказал! Рояли вымирают, как мамонты — вы заметили? Их всё меньше и меньше! Редко где они водятся! Выросло поколение, которое не знает звука скрипки, — сказал Андрей Андреевич. — А хоровое пение, которым я занимаюсь? Оно и вовсе скончалось! Оно ведь портится и глупеет в записи — запечатлевается на плёнке какой-то противный визг. Нас живьём надо слушать: вот тогда мороз по коже! А кто этого хочет? Я человек успешный. Но когда огромное большинство обходится без тебя и знать тебя не желает, а Бог и ангелы его, которые, кажется, могли бы тебя слушать, слишком далеки, если не глухи…

— Не в попсу же идти! — начал Самоваров, ожидая услышать обычные проклятия в адрес шоу-бизнеса. Но он ошибся.

— Попса? Думаете, брошу в неё камень? Нет! Она доподлинно существует. Её можно есть, пить, надеть на задницу. Поплясать под неё можно. Помните, как Даша Шелегина играла в «Багатели»? Нельзя ведь теперь слушать музыку и не жевать — скучно! Вам, кажется, её выступление в кабаке понравилось?

— Даша хорошо играет, — сказал Самоваров. — И не так мрачно настроена, как вы. Музыка прекрасна — как она может умереть? У нас в музее тоже картины, каких никто сейчас не пишет, вещи, которыми никто не пользуется…

— Понял, понял! — перебил его Андрей Андреевич. — Музей! Сохранение традиций! Да, мы с вами коллеги. Помните, когда уже Египет пал, греки какие-то стали там заправлять, старые боги умерли — никто не боялся гнева бессмертных фараонов. Их священные могилы грабились подчистую. Но были тогда смешные жрецы-ретрограды. Страшненькие, наголо бритые! Я не эрудит, подробностей не знаю, просто по телевизору видел в какой-то образовательной программе… Так вот, бритые жрецы, чтоб не допустить поругания и забвения святынь, перетаскивали с места на место мумии и перепрятывали. Они делали это хитроумно, а главное, с душой. Вроде как мы с вами. Но грабители всё равно мумии находили, на свет выворачивали, сдирали серёжки и колечки. Бритые ретрограды мумии подбирали, приводили в порядок и снова прятали. Наверное, очень собой были довольны — выполнили священный долг. Вам ничего эта картинка не напоминает?

Самоваров хмыкнул:

— Картинка получилась мрачная. Однако в этой ситуации я меньше всего хотел бы быть грабителем.

— Ещё бы! — засмеялся Андрей Андреевич. — Только согласитесь, что жрецы выглядят очень глупо.

— Они вряд ли думали, как выглядят — делали своё дело и были счастливы. Да и вы, думаю, чаще всего счастливы. С вашим-то даром!

Андрей Андреевич только рукой махнул:

— С даром ещё хуже! Куда, кому, зачем? Алла Леонидовна считает, что мне думать о таких вещах не следует. Надо поддерживать беспечное настроение, к чему я от природы склонен. Я и сам знаю, что нужно искать позитив, но тянет иногда похандрить. Вот сейчас, например, темно — и лезет в голову всякая чернота. Не люблю ни темноты, ни пасмурных дней. Ещё сложностей не люблю и грехов. Я должен быть прав и спать спокойно.

— Наверное, ваши грехи — это фальшивые ноты на ответственных концертах? — с улыбкой предположил Самоваров.

— Они самые! Ну, и ещё кое-какие мелочи. Иной пустяк может жизнь отравить!

— К мелочам надо относиться как к мелочам.

— Не скажите! Я тоже раньше так считал, — вздохнул Андрей Андреевич. — А вот ошибёшься по легкомыслию, а потом жалеешь всю жизнь. Думаете, только в бразильских сериалах существуют ошибки молодости? Нет! Бывает, и нашего брата продвинутого прихватит. Не знаешь, как избавиться… Такая темнотища кругом, хоть вой. Вы почему свет не включаете, Николай Алексеевич? Экономите?

— Лень вставать с места. Некоторые антикварные вещи мне больше нравятся в скудном освещении, — признался Самоваров.

— А я темноты не только не люблю, но даже боюсь, как маленький. Только при свете можно жить!

Глава 16. Происшествие в Кривом гастрономе

У Насти появилось любимое развлечение. Она часто стала подходить к балконной двери и заглядывать в овальную проталинку, которая образовалась на стекле среди мохнатой изморози. Сквозь это волшебное окошечко можно было видеть небо, окрестные дома, а главное — ёлку, спутанную верёвками и почти наполовину засыпанную снегом. Даже в виде свёртка на балконе эта ёлка Настю завораживала. Самоваров говорил, что губить живые деревья ради недолгой потехи — варварство, отголоски бессмысленных древних жертвоприношений. Но Настя отказаться от ёлки не могла, а Самоваров ни в чём не мог отказать Насте.

— Может, взять искусственную? — робко предлагал он.

— Искусственная ёлка — то же самое, что резиновая женщина, — фыркала Настя в ответ.

— А совсем без ёлки никак нельзя?

— Нельзя! Невозможно!

В музее ёлку воздвигали к Рождественскому концерту — то есть к католическому Рождеству. Реставраторша живописи Люда Кошуняева утверждала: раз нетский губернатор празднует Рождество в декабре, то он наверняка тайно перешёл в католичество. Или заделался Мальтийским рыцарем. Иначе зачем бы он ездил в Ватикан (пусть с делегацией других губернаторов)? Зачем «Чистые ключи» ежедневно голосят что-то по латыни? Правда, «Ключи» готовили к концерту ещё и православный канон, и если затешется в публику тайный мальтиец, пусть кусает локти!

Андрей Андреевич мирно репетировал и не подозревал, что на концерте Даша Шелегина сыграет вместо «Блюменштюка» Шумана одну из диких вещей своего отца. Она боялась одного: вдруг за два дня, оставшиеся до концерта, случится какой-нибудь дурацкий скандал. Тогда всё будет испорчено и полетит вверх тормашками!

А скандалом запахло: Ирина Александровна, курировавшая репетиции, однажды в музей не пришла. Это случилось как раз в тот день, когда рыжая Анна Рогатых позировала Насте и призналась, что накануне била соперницу по физиономии. Анна была уверена — ненавистная Шелегина надолго затаилась, восстанавливая красоту.

Однако Ирина Александровна через день вновь появилась в музее. Она плотно куталась в своих песцов, голову задрапировала каким-то бархатом и надела тёмные очки. Но из-под очков и бархата так и лезла в глаза радужная опухоль, запудренная густо, как булка-посыпушка.

Андрей Андреевич с Ириной обращался бережно, будто она была тяжелобольной. Видя это, Анна криво усмехалась и уверяла Настю, что по скуле била несильно, в полруки. Вот синяки на боку и заднице Ирины Александровны должны были получиться лучше, но их под песцами не видно.

Анну Андрей Андреевич тоже считал теперь тяжелобольной: он ходил при ней на цыпочках и говорил шёпотом, умоляюще. В среду очередная их встреча не состоялась. Андрей Андреевич намекнул, что опасается за свои собственные скулы и бока. Наверное, он задумал под этим предлогом прекратить надоевшую связь. Напирал он теперь на дружбу, на профессионализм, на любовь к искусству.

Анне от таких слов было тошно. Она, конечно, любила искусство, но привыкла и к иной любви. А эту любовь у неё отобрали за плохое поведение. С тоски Анна каждый день собиралась сделать что-нибудь немыслимое и ужасное — например, отколотить ещё раз и как следует Ирину Александровну.

Настя пыталась образумить Анну. Надо просто послать Андрея Андреевича ко всем чертям! Но Анна хотела вернуть любимого, да так сильно хотела, что почти его возненавидела. На душе у неё было скверно, будто ей самой подбили глаз.

Ирина Александровна тоже не находила себе места. Будучи натурой тонкой и чуткой, она даже советовала Андрею Андреевичу иногда спать с Анной. Страшные злые глаза, качающаяся лампа, черепки на полу — этого ещё раз не вынести!

Андрей Андреевич понимал всю разумность Ирининого совета, но следовать ему не стал. Он боялся врагов. Анна же стала почти врагом. Андрей Андреевич не мог заставить себя не говорить с ней не шёпотом. Тем более не мог он, как в прежние времена, подойти запросто, обнять широкое Аннино туловище и влепить поцелуй, от которого Анна таяла, дрожала и теряла голову. Раньше он с ней всегда делал, что хотел, а теперь не мог. Нужно было, а он не мог!

Настя портрет Анны почти закончила. Он спокойно подсыхал в Зале бесед. Всё до мелочей у Насти получилось, как она хотела. Хорошо, что не стали ждать возвращения из Голландии! Осталось теперь лишь хладнокровно проставить тоненькой кисточкой голубые пуговки на горячей груди да немного прописать фон.

Последний сеанс вышел беспокойный. Едва Анна разметала по плечам рыжие кудри, а Настя выдавила на палитру белила, в коридоре послышался не только топот, но и грохот. Так и есть! Стук в дверь означал не чью-то вежливость, а близкое присутствие виолончели Дианы Пекишевой. Вслед за чёрным футляром показались оба розовых лица, и два голоса похожего тембра заговорили одновременно:

— Только не говори, что ты обо всём этом знала!

— Это абсолютная правда! Мишка сказал!

Жизнь Анны в детском ансамбле странным образом лишила её подлинного возраста. С одной стороны, она была практичной, поездившей по свету, серьёзной музыкантшей и вполне зрелой женщиной, страстно любившей по средам своего мужчину. С другой стороны, она, торча целыми днями среди детей, законсервировалась в качестве компанейской девчонки. Она покупала себе подростковые вещи, обожала леденцы и не любила думать о далёком будущем. Старшие девочки в «Ключах», такие, как Аврора, не говоря уж о консерваторках, были с нею на «ты». Они росли рядом и быстро делались ей ровней, потому что не вполне вырастала она.

— Чего вы там кудахчете? — недовольно спросила Анна.

— Ой, как тебе классно с распущенными волосами, Ань! — не удержалась от восторгов Аврора. — Я всегда говорила, когда ты в гостинице на ночь расчёсывалась: «Не делай хвостиков! Ты лучше с распущенными!»

— Без хвостиков красивее, зато сразу дашь Ане много лет, — заметила безжалостная Диана. — У вас всё-таки детский ансамбль, а таких детей не бывает.

— Всякие бывают! Наташка Купцова у нас пела почти до декрета. Даже в Польшу с животом ездила — и ничего. В заднем ряду живот в глаза не бросается, — парировала Аврора.

Искушённая сестра с нею не согласилась:

— Забеременеть можно в любом возрасте, даже в детском. Наташка ваша пять лет уже замужем, но выглядит пацанкой. Всё дело в имидже! Тётенькой выглядеть нельзя. Худеть тебе, Аня, надо.

— На себя посмотри, бегемот, — спокойно ответила Анна. — Чего человеку работать мешаете!

Сёстры смолкли и прислонили виолончель к стенке. Настя поскребла мастихином фон. Не надо на нём никакой живописности, а должна быть пустота со звоном!

Аврора тем временем собралась с мыслями. Она начала вкрадчиво:

— Ань, а мы по делу. Наш Мишка нам сказал…

— Ты ведь знаешь, он в Сибирском Имперском банке работает, — вставила Диана.

— … домик-то — тю-тю! — закончила фразу Аврора.

— Какой домик? — не поняла Анна.

— Домик поэта Тверитина на Архиерейской. Где должен был быть наш детский вокальный центр. Помнишь такую сказочку дедушки Смирнова? Так вот, не будет никакого центра!

— Как не будет?

Анна удивилась всерьёз: Андрей Андреевич давно не говорил ей о своих планах.

— Дом Смирнов продаёт Мишкиному банку, и будет там сидеть наш Мишка и денежки считать, — сообщила Диана.

— Что за ерунда! — возмутилась Анна и сильно покраснела. — Этого не может быть.

— Очень даже может! Дом продаётся, денежки наш красавчик кладёт в карман и выезжает в Нидерланды. Не на гастроли, а на пэ мэ же. Хоть это-то для тебя не новость?

Веснушки совершенно исчезли с лица Анны. Оно сделалось тёмно-багровым, больным и несчастным. Настя безнадежно отложила кисточку.

— Я знаю, — тихо сказала Анна. — Слышала. Только это сплетни! А как же «Ключи»?

— Никак! Нету больше «Ключей»! — подпрыгнула на месте возмущённая Аврора. — Вернее, «Ключи» останутся, но без Смирнова. Стало быть, без спонсоров, без поездочек. Он предатель, твой Андрей. Он всех нас кинул! Как лохов! И тебя первую!

— Нет! — громко крикнула Анна.

А про себя она крикнула «Да!»

— Кинул! Я давно знала, какой он на самом деле. И Даша знала, — не унималась Аврора.

Диана добавила сурово:

— С вокальным центром он и деда Тверитина надул. Тот хотел сделать своим тёткам памятник нерукотворный! А Смирнов у него дом выманил и Мишкиному банку запродал. Скажешь, не гадость?

Анна закусила кулак. Казалось, она плачет. Но Насте, притихшей за своим мольбертом, было видно, что она просто сморщилась. Синие глаза-виноградины были сухими и тупо смотрели в пол.

Наконец Анна встала — снова подтянутая, самоуверенная, снова в жёлтых веснушках. Такая же, как всегда!

— Не вздумайте эту ерунду болтать направо и налево, — сказала она тихо и твёрдо. — Особенно в «Ключах». Никому ни слова! Не забывайте, на носу гастроли. Не всё ещё выучено! И Проторочины до сих пор деньги за Павлика не внесли.

— Аня, опомнись, какие теперь гастроли! — замахала руками Аврора.

— Гастроли в Нидерландах. Мы должны там выглядеть прилично. Ни слова, ни слова! Всё ещё может быть не так плохо.

— Нет, плохо! Нам сам Мишка сказал. У них в банке даже определили, кто в какой комнате сидеть будет. И про ПМЖ правда. Спроси Дашу Шелегину!

— Она обыкновенная дрянь, — сказала Анна. — И её мать тоже дрянь. Андрей сам не мог выдумать все эти шкурные комбинации. Это на него не похоже! Он не умеет врать, никогда не притворяется. На него влияли, его настроили, заставили. Девочки, его обманули!

Аврора даже ногой топнула:

— Да ты что, Ань? Ты считаешь нашего красавчика ангелочком? Или дурачком?

— Вы ничего не понимаете! — упрямо твердила Анна. — Вы не знаете его. Сами подумайте: человек, написавший «Простые песни», не может…

— Да не писал он никаких «Простых песен»! — с досадой бросила Аврора.

Анна замолчала, сёстры Пекишевы открыли рты, Настя застыла с кисточкой в руке. Сразу стало слышно, как в батарее сдавленно журчит вода.

— Что ты сказала? — прошептала Анна.

Аврора поняла, что проболталась. Всё равно они собирались с Дианой всю правду сказать — теперь отступать некуда. Поэтому Аврора для храбрости зажмурила глаза и объявила:

— Андрей Андреевич Смирнов не писал ни «Простых песен», ни «Листков из тетради». Это всё Дашин отец сочинил. Не знаю, как красавчик ноты раздобыл — украл? Нашёл? Или мать Дашина дала? Даша тоже не знает. Только всё это правда.

— Это не может быть правдой!

— Может. Помнишь, весной Союз композиторов переезжал? И ребят из училища гоняли им помогать? Вот тогда Ромка Вагнер и нашёл в одном композиторском шкафу старую-престарую тетрадь с «Песнями» и подписью «С. Шелегин».

— Но…

— Погоди! Там, в тетради, и другие вещи Шелегина были! А главное, что он и теперь продолжает сочинять! Вагнер по Интернету связался с Веной, с Фишером…

— С самим Гюнтером Фишером? — округлила глаза Анна.

— С каким же ещё? С Гюнтером! Ромка ему переслал квартет какой-то — Фишер прямо зашёлся от восторга. Теперь гляди…

Аврора достала из кармана вчетверо свёрнутые и сильно помятые ксерокопии. Кажется, это была программка. Длинные немецкие слова запестрели и заскакали у Анны перед глазами, брызгая надстрочными точечками и стрекоча артиклями: дер-дер-дер.

Анна немецкий слегка знала. Во всяком случае, во время поездок в Германию она не терялась. Теперь даже знакомые слова выскочили у неё из головы. Она ничего не могла понять, и только странное, широко разметнувшееся слово Schelegin, выделенное очень жирным шрифтом, так и горело перед ней в каждой строке. Были тут и две фотографии: одна — седого улыбающегося Фишера, именно Гюнтера, как Анна с тоской убедилась, другая — неведомого Шелегина.

Это был очень давний снимок. Шелегин глядел с него прямо и строго и немного напоминал теперешнюю Дашу.

— Видала? — жалобно спросила Аврора.

При всей своей толстокожести она понимала, что нанесла Анне страшный удар.

Та толком ещё не сообразила, что случилось. Глядя в ксерокопию, она сказала:

— Причём тут сочинения Смирнова?

Жестокая Диана усмехнулась:

— Они сворованы! Как и дом вокального центра. Думаешь, нельзя доказать, что сворованы? Можно, мы узнавали. Стиль и всё прочее. К тому же Шелегин и до «Песен» сочинял, и теперь продолжает, хотя он совсем больной. А твой Андрей? У него композиторский припадок был семь лет назад, что ли? Написал две вещи и бросил? Курам на смех!

— Бывают и такие феномены… — заикнулась было Анна и смолкла.

Она не могла сейчас ни говорить, ни видеть ничего вокруг. Серость морозного дня она приняла за навалившуюся на неё беду. Это у неё в глазах темно, в голове темно, в мире темно…

Нет, врут проклятые толстухи! «Листки из тетради» — её самая любимая музыка, странная и нежная. Это не просто создание Андрея, но его часть, его суть. Эта музыка сделана из того же, из чего сделаны его голубые глаза, мягкие волосы, тёплое тело. Это он сам!

Значит, музыка и её, Анны. Она тоже причастна. Она целовала его глаза — значит, целовала его песни. Без неё этих песен не было бы! Они дышали с Андреем одним воздухом, любили друг друга. Эти звуки — их жизнь. Откуда же выскочил чужой, неведомый никому, страшный, парализованный Schеlegin? Муж отвратительной, пошлой, старой Ирины Александровны!

И сюда она влезла! Снова она!

Анне стало совсем плохо. Как будто (с нею однажды случилось такое в детстве!) она с головой ушла под воду, и ничего вокруг не видно, кроме мути и вверх бегущих пузырей. Над головой тогда наискосок, едва-едва светилось бледное пятно — солнце. Она знала: туда надо, наверх, к солнцу, иначе не спастись!

Анна была девушкой решительной и скорой на расправу. Она взяла себя в руки, резко поднялась и спросила сестёр:

— Андрей Андреевич ещё здесь, в музее?

— Не-а. Оделся и убежал куда-то. Может, домой?

Анна вышла из Зала бесед, не взглянув на Настю. Она даже не помнила, кто это такая — вчера ещё совершенно необходимая, долгожданная подруга.

Анна забыла, что Настя существует на белом свете. Её извиняло только то, что она забыла, что и белый свет существует. И что он белый.

По улице Анна шла быстро, но твёрдо. Она всё время проверяла, есть ли солнце над головой: надо было спастись и уцелеть. Дома она Андрея Андреевича не застала, не застала и у Шелегиных.

Ирина Александровна, увидев Анну через плечо Даши, которая открыла дверь, побелела. Распухшая больная щека у неё задёргалась, и слёзы больно брызнули из глаз. Анна ни этих слёз, ни самой Ирины Александровны разглядеть не успела. Она только заметила, что кто-то метнулся, стукнул дверью ванной и долго гремел шпингалетом, пытаясь запереться изнутри. Анна и подумать не могла, что нагнала такого страху на Ирину Александровну. Пусть! Только бы увидеть Андрея. Она поминутно ему звонила, но его мобильник был отключён.

Андрей Андреевич в это время был в музее. Он сидел у Самоварова в мастерской на диване. Это спасло его от встречи с Анной. Вернее, он сам, сознательно спасся, когда увидел Анну сквозь приотворённую дверь. Она бежала куда-то простоволосая, без хвостиков, с пылающим лицом и очень напоминала свой странный портрет. И портрет, и сама Анна вызывали у Андрея Андреевича одно желание — убежать и спрятаться.

Настя тоже поняла, что дело плохо.

— Зря вы, девчонки, сходу всё выпалили, — сказала она сёстрам Пекишевым, когда Анна умчалась из Зала бесед. — Она теперь сама не своя. Так нельзя!

— Правда всегда лучше вранья, — назидательно изрекла младшая сестра, Диана. — Анька должна знать. Она ведь его любовница, а он её обманывает. Так что пускай!

Аврора остыла и начала раскаиваться в содеянном:

— Ну да, погорячились. Мы ей хотели рассказать постепенно, не сразу. Как-то само вылетело! Жалко Аньку. Она хоть и противная, но у неё отличный слух. Все самые сложные вещи она с нами репетировала. А красавчика она любит бе-зум-но!

Когда дома Самоваров рассказал Насте, что Смирнов боится написанного ею портрета, она рассмеялась. Портрет вышел удачный, а в самой Анне ничего опасного нет. Конечно, глупо, что она побила Ирину Александровну. Но такие шальные, драчливые девчонки часто встречаются. Они скандалят на дискотеках, друг дружке в волосы вцепляются — из-за парней. Анна как раз такая! Только вместо парня у неё Андрей Андреевич. Может ли Анна побить Андрея Андреевича? Очень даже может! Более того, Настя была уверена: именно для этого Анна и убежала из Зала бесед. Может, как раз сейчас она его где-то и бьёт?

Вечер выдался беспокойным. Скоро дверной звонок испуганно тренькнул два раза и задохнулся протяжным сипом. Это означало, что кто-то придавил кнопку пальцем и не желает отпускать.

Самоваров бросился открывать. На порог, оттесняя друг друга, стремительно ступили Пермиловский и Альберт Михайлович Ледяев. Оба были без пальто, а Ледяев вообще по-домашнему, в пуховой шали.

— Просим извинить, что обеспокоили, — начал Ледяев нервно, — но у нас беда!

— Вере Герасимовне нехорошо? — ужаснулся Самоваров.

— Нет! Она-то как раз и посоветовала к вам обратиться… Зная ваши связи в правоохранительных органах… Вам ведь ничего не стоит выправить ситуацию, которая зашла далеко?.. Ваши связи…

Альберт Михайлович не договорил и задохнулся. Тогда Самоваров решил обратился к Пермиловскому. Фёдор Сергеевич хотя и был бледен, но всё-таки моргал более мерно и не дрожал.

— Что случилось? — спросил у него Самоваров.

— Витю Фролова в милицию замели — кажется, это у вас так называется? — сообщил Фёдор Сергеевич. — Произошёл инцидент в Кривом гастрономе. Тормозов тоже сейчас в милиции. Он за компанию пошёл. Вместе с Витей они были в гастрономе, покупали какой-то сок.

— Ну и что? Как их замели-то? За что?

— Там была уборщица, которая мыла пол. Чего-то она с Витей повздорила. Витя уборщице сказал, что она моет плохо, что ли?.. Лёша Тормозов только что оттуда звонил — не из Кривого, а из милиции, разумеется. Ваши связи… Вам стоит лишь звякнуть, кому надо…

— Да какие у меня связи! — отмахнулся Самоваров. — Впрочем… В каком они отделении?

— Здесь недалеко, в четвёртом!

«Только бы Стаса поймать!», — думал Самоваров, набирая номер. Ему повезло: майор Новиков отозвался сразу и даже не прочь был пообщаться.

— Слушай, Стас, ты уже встречался с посетителем анималиста Щепина? Ну, я его ещё по описанию опознал — с Тормозовым? У которого нос картошкой? — спросил Самоваров.

— И у которого мозги набекрень? Нет ещё, — признался Стас. — Я пока его и не искал. Знал бы ты, сколько у меня срочной работы. В глазах рябит!

— Тогда ты имеешь счастливую возможность познакомиться с этим интересным человеком прямо сейчас. И не где-нибудь, а в четвёртом отделении милиции! Он там торчит по поводу какого-то инцидента в Кривом гастрономе.

— Как? Неужели у твоего психа случился кризис?

Самоваров пояснил:

— Если ты подскочишь сейчас в четвёртое отделение, сам выведаешь все тайны. И скажешь там, что товарищи со справкой, соображают плохо и за свои действия не отвечают. Пусть их сильно не мурыжат и отпустят — если они, конечно, не били в гастрономе витрин и не насиловали встречных женщин.

— Очаровательных продавщиц? — хихикнул Стас.

— Побойся Бога! Откуда в Кривом очаровательные продавщицы? Там трудятся исключительно старые ведьмы — покупаешь два яблока, а платить требуют за пять.

— Ага, слышу голос несчастной жертвы! — продолжал веселиться Стас. — Кривой гастроном ведь где-то рядом с вами? Раз психов в четвёртое отделение доставили?

— Увы, за углом, — вздохнул Самоваров.

— Тогда сейчас подскочу. Ты тоже приходи. На полчасика всего! Возьмём в оборот этот нос картошкой. Ты, как его задушевный друг, создашь для беседы атмосферу тепла и доверия. Идёт?

— Я, по-моему, ни к чему, — заартачился Самоваров.

— Ты — связующее звено. В конце концов, друг! — напирал Стас.

— Чей друг?

— Мой и этого таинственного разрушителя гастрономов.

— Это не он, не Тормозов. Это его друг разрушал!

— Друг моего друга… ну, и так далее. Не ломайся, как поп-дива. Жду тебя в четвёртом!

Настя заявила, что пройти два квартала до милиции — не такой уж большой труд. Беседа с Тормозовым, может быть, прольёт свет на странные кончины престарелых деятелей культуры. Она, Настя, и сама бы в милицию пошла, чтоб Самоварову было веселее, но при её виде Тормозов может отвлечься и затянуть «О голубка моя».

Тормозов с Витей в Кривом гастрономе влипли в самую дурацкую историю. Кстати, оказалось, что нынешнее название этого магазина звучит гордо — «Эталон». Кривым же его испокон веку зовут потому, что его стеклянная витрина была основательно скошена (шалая выходка безымянного архитектора хрущёвских времён).

Во все времена Кривой был темноватым, неопрятным магазинчиком. Шли годы, менялись вывески и заведующие, но никак не удавалось извести в нём запах порченой селёдки, ещё с детства памятный Самоварову. Не помогла и полная ликвидация рыбного отдела. И запах тухлый оставался неизменен, и зловредные продавщицы. Вернее, сами-то продавщицы менялись, как и вывески, но были всегда одного типа — лет пятидесяти, с пронзительными козьими глазами и зычными голосами.

Несмотря на то, что в наши дни Кривой гастроном сумел заделаться супермаркетом средней руки, селёдкой в нём пахло, как и в допотопные времена. В пятом часу вечера Тормозов и молчаливый Витя прохаживались здесь и разглядывали штабеля соков в тетрапаках.

Вдруг из-за одного штабеля выдвинулась уборщица со шваброй. Булькающей, облепленной мусором тряпкой она начертала на полу широкий полукруг. Маковая сыпь грязевых брызг моментально покрыла нижний ряд тетрапаков, а также брюки Тормозова и Вити Фролова. Реакция этих покупателей была самая нормальная: они обиделись. Уборщица ответила им новыми взмахами швабры, новыми брызгами и велела убираться и не мешать людям работать.

В упорстве уборщицы, в ловкости её движений было что-то ведьминское. К тому же она знала и громко произносила много скверных слов. Фролов молчал, а Тормозов быстро покраснел, раздул ноздри и завопил, что стыдно обливать грязью людей, впервые в истории сфотографировавших обратную сторону Луны. Уборщица не пощадила даже Луны, послав и её.

В эту минуту Витя вдруг тихо и спокойно заговорил:

— Вы плохо моете. Здесь грязь, сор, микроорганизмы. Так нельзя! Надо лучше.

Он молниеносно вытащил из кармана резиновые смотровые перчатки — самые дешёвые, розовые — и ловко их надел. Затем он вынул из рук уборщицы швабру.

— Несите антисептик! — сказал он тихо и повелительно.

Уборщица поначалу опешила, но скоро закричала так, будто её резали. Она вцепилась в швабру, а Фролов не отдавал. Он невозмутимо смотрел прямо в лицо уборщице своими ясными глазами, и именно от этого взгляда она кричала, как от ножа.

На крик сбежались продавщицы Кривого «Эталона» — как на подбор зрелые, ядрёные, поголовно платиновые блондинки. Одна из блондинок стала методично бить Фролова по спине пластиковым ящиком из-под кефира, другая плюнула ему в щёку, третья каким-то хитрым восточным приёмом попыталась вывести из строя Тормозова. Но тот успел ухватить нападавшую за плоскостопую ногу.

Они вдвоём упали на пирамиду фруктовых тетрапаков, валя всё подряд. Какой-то мальчик лет тринадцати, случайный свидетель, вне себя от восторга заулюлюкал, засвистал и под шумок спихнул с полки целую гору коробок с вермишелью. Позже мальчик рассказал прибывшим на место происшествия милиционерам, что вермишель уронила сама продавщица, а вообще всё было круто, прикольно и сильно напоминало какой-то фильм Джеки Чана.

Нашлись свидетели и посерьёзнее. Они в один голос утверждали, что Фролов и Тормозов вели себя очень культурно, хотя Витя действительно отобрал у уборщицы швабру. А вот персонал Кривого гастронома безобразничал вовсю.

Платиновые блондинки в ответ оскорбились и побежали составлять перечень нанесённого магазину материального ущерба. Очень длинным оказался этот перечень. Он включал в себя не только растоптанную вермишель и мятые тетрапаки. Туда попали и крепкие спиртные напитки, якобы пострадавшие в драке, хотя винный отдел «Эталона» находился совсем в другом конце зала, был надежно зарешечен и обслуживался одной из самых опытных и физически крепких продавщиц.

Когда Стас и Самоваров появились в четвёртом отделении милиции, ситуация прояснилась. Хотя администраторша гастронома, краснощёкая, миловидная блондинка, кричала истошно, свидетели стояли на своём: Фролов взял швабру у уборщицы с одной лишь целью — помочь ей овладеть профессиональным мастерством. В ответ его побили кефирным ящиком. На Витиной спине отчётливо просматривались четыре свежих кровоподтёка.

А ведь друзья не нанесли магазину никакого ущерба! Пирамиду тетрапаков опрокинула лягнувшая Тормозова продавщица, а что до вермишели, то её скинул с полки и потоптал неизвестный подросток, который на месте происшествия рассказывал милиционерам про Джеки Чана, но потом как сквозь землю провалился.

Свидетели были очень надёжные, трезвые, пенсионеры. От одного из них, активиста местного дворового самоуправления, никак не удавалось отделаться. Дав показания по происшествию, он жарко стал обличать разгул коррупции в Кривом гастрономе.

Когда Стас появился в отделении, его суровый облик и внушительные манеры произвели сильное впечатление. Праздная говорильня прекратилась. Активист самоуправления стих, а администраторша, уже ослабевшая от крика, стала лакомо улыбаться майору. Она явно надеялась на своё женское очарование. Но Стас подошёл к ней и шепнул несколько слов в её красивое багровое ухо.

Администраторша сразу перестала очаровывать, даже сумку, усыпанную стразами, взяла деловито, под мышку. Бедняге стало ясно, что душевнобольные покупатели, которых обрызгали шваброй, никогда не возместят Кривому гастроному стоимости обмаранных тетрапаков с соком, погибшей вермишели и шести бутылок коньяка, с которыми неизвестно что и когда случилось.

Так ничем и закончилось разбирательство в милиции. Униженная красавица-администраторша хотела, уходя, хотя бы громко хлопнуть дверью, но и этого не вышло: дверь была обита резаным валенком.

Тормозов прыгал от счастья. Он крепко целовал Самоварова то в одну, то в другую щёку, как будто тот был герой и только что возвратился с обратной стороны Луны.

Стас наконец познакомился с инженером. Они договорились здесь же, в отделении, встретиться завтра, чтобы закончить оформление показаний по гастроному. Самоваров сразу смекнул, в чём дело — Стас хочет пригласить художника Селиванова и устроить опознание.

— Я обязательно приду, — пообещал Тормозов. — А в Кривом я был на высоте! Меня там хотели убить ногой, а я не дался. Может, меня наградят? Нет? Ведь есть подходящая медаль — «За отвагу». Меня один раз уже представляли к награде, только в документах фамилию перепутали: вместо Тормозов написали Оганесян, и выдать медаль стало невозможно. А я утопающую спас! Она тонула в Чёрном море.

— В Артеке? — не удержался Самоваров.

— Нет, это в Пицунде было. Там как раз Муслим Магомаев гастролировал, совсем ещё пацан — вихрастый, босоногий. И вот одна женщина из его подтанцовки стала тонуть. Я сразу с пирса в море бултых! Надо сказать, нас тогда в воду много поскакало. Мёртвый бы прыгнул: когда подтанцовщица ко дну пошла, у неё волной лифчик смыло. Я до неё первый добрался, за волосы схватил — чёрные такие, кудрявые — и на берег выволок. Стал ей искусственное дыхание делать. Полчаса делал. Тут и мёртвый бы долго возился — женщина потрясающая! Теперь я таких размеров, несмотря на силикон, ни у кого не вижу. Еле меня от неё оттащили. А в это время из моря Оганесян, подлец, выходит и лифчик выносит. Ему-то сразу медаль и вручили, «За спасение утопающих». Справедливо, скажете?

Стас отвёл Самоварова в сторонку. Играя желваками жёстких щёк, он кивнул в сторону Тормозова:

— Слушай, я настолько тяжёлого случая даже не ожидал. Хрена ли от такого добьёшься! Колян, будь другом: если завтра утром Селиванов его опознает, я тебе звякну, и ты подходи в мастерскую Щепина. Может, прямо на месте он вспомнит что-нибудь реальное? В твоём вдохновляющем присутствии? Надо знать, имеет этот говорун отношение к смерти Щепина или так, дверью ошибся?

— Ладно, приду, — подумав, согласился Самоваров. — Тут вот еще что…

Он набрал в грудь воздуха, чтобы рассказать Стасу о предполагаемой краже «Простых песен», но в этот момент в комнату, где они беседовали, вошел оперативный дежурный.

— Товарищ майор, — обратился он к Стасу. — Вас срочно вызывают в управление.

— Что такое?

— Взрыв на стоянке у ресторана «Европа».

— Блин! — воскликнул Стас. — Слушай, Колян, у тебя дело срочное?

— В общем, нет, — признал Самоваров. — До завтра потерпит…

Глава 17. Могучий торс и хвост морковкой

Такие женские голоса особенно неотразимы — глубокие, несколько надтреснутые, непрозрачные. Самоваров ни разу не говорил по телефону с Аллой Леонидовной Кихтяниной, но сразу понял, что это она: голос звучал завораживающе.

— Вы не передумали помочь семье друга? — спросил этот голос.

Нет, Самоваров не передумал. Он просто обо всём забыл! Пришлось что-то мямлить про срочную командировку видного правоохранителя, который должен оплатить труды психологов. Выкручиваясь, Самоваров даже вспотел. И зачем он столько врал, лёжа под портретом Фрейда!

Они с Аллой Леонидовной сговорились увидеться после Нового года. Пока же Кихтянина дала номер телефона своего ассистента, которому следует передать всю доступную информацию об инвалиде Вальке Чухареве. Позже Алла Леонидовна просмотрит данные, даст рекомендации, и ассистент приступит к работе на месте. Это будет недёшево стоить, но?.. Самоваров уже пришёл в себя и, не краснея, заверил Аллу Леонидовну, что высокий милицейский чин не остановится ни перед какими тратами.

Положив трубку, Самоваров долго ломал голову, каким способом Алла Леонидовна намерена справиться с проблемами Чухаревых.

Для очистки совести Самоваров позвонил таинственному ассистенту, некоему Виктору Михайловичу. Никакого ответа он не получил — не застал дома.

Зато бывший инженер Тормозов явился в отделение вовремя. Художник Селиванов, любитель диетического и дармового питания, опознал его безоговорочно. Не зря Селиванов всю жизнь трудился над неяркими ликами членов Политбюро: он стал тонким физиономистом и сразу выделил характерное лицо Тормозова в ряду совершенно на него не похожих мужчин в зелёных куртках

Селиванов заявил, что видел Тормозова в мастерской скульптора Щепина вечером, накануне смерти последнего. Он, Селиванов, тогда заскочил к анималисту на минутку, потому что утром забыл у него рукавицу. На улице трещал такой мороз, что ехать с голыми руками на именины к живописцу Быковенко было невозможно.

Селиванов рукавицу забрал и вслух удивился, отчего Щепин не соглашается на халяву плотно отужинать у именинника. «Я никогда не сяду за один стол с бездарями, прикормленными властью», — гордо ответил князь-анималист. «А я сяду», — сказал Селиванов и направился в общество прикормленных.

Он также показал, что на стуле, где восседал обычно один из щепинских котов, теперь расположился совершенно незнакомый человек. Этот вот самый, в зелёной куртке и с бульбастым носом! Незнакомец тогда поведал, что сам в советское время эзоповым языком обличал власти. Те ни о чём не догадывались и продолжали его прикармливать гречкой, варёной колбасой, шпротами и мечниковской простоквашей.

Эта тирада, которая запомнилась Селиванову, рассеяла все сомнения. Тормозов и никто другой сидел на табурете у Щепина-Ростовского в тот вечер! Но был ли он последним, кто видел скульптора живым? Стас надеялся, что Самоваров как хороший знакомый Тормозова сумеет наладить доверительную беседу.

Тормозов от души наслаждался ситуацией. Процедура опознания ему очень понравилась. Он задорно подсвистывал вслед удалившимся в коридор неопознанным мужчинам в зелёных куртках. «Шишел-мышел вышел вон!» — подмигнул он майору Новикову.

— Вы были знакомы со скульптором Щепиным Игорем Евгеньевичем? — попробовал Стас начать беседу в официальных тонах.

— Я знал многих скульпторов, — с готовностью ответил Тормозов. — Всех сразу не припомнишь. Но Ханушкевич то ли Петр, то ли Павел Евстигнеевич как живой стоит у меня перед глазами. Вы знаете, что он лепил с меня Даргомыжского? Эта статуя долго потом стояла на вокзале — морда Даргомыжского, а торс мой. Только почему-то считалось, что это Киров. Но торс точно мой. Я был атлетически сложён!

Стас мужественно скрипнул зубами и предложил Тормозову съездить в одно интересное место, чтоб вспомнить, не приходилось ли бывать там раньше. Тормозов заверил майора, что обожает интересные места.

— По-моему, сегодня он совсем невменяемый, — с тоской заметил Стас Самоварову. — Смотри, как веселится!

— Успокойся, он всегда такой. Бывает и хуже. Ты ещё молдовеняски не видал.

Мастерская Щепина-Ростовского Тормозову понравилась. Он сразу бросился к полкам со скульптурами.

— Скажите пожалуйста! — закричал он. — Какие обезьяны странные! И муравьеды. Или всё-таки это лошади? Главное, много как! Сколько же надо сидеть, чтоб столько статуэток понаделать? И зачем? Такие безобразные…

— У бедолаги неплохой вкус. А ты говорил, что он дурак, — кивнул Самоваров Стасу и спросил громко:

— Вы, Алексей Ильич, здесь раньше когда-нибудь бывали?

— Нет, конечно, — ни минуты не думая, ответил Тормозов. — Тут так любопытно, что я бы запомнил. Хотя постойте, постойте… Вот этот могучий, напрягший все мускулы бык мне почему-то знаком…

— Торс у него ваш, что ли? — хмыкнул Стас.

— Торс не мой, — скромно признался Тормозов. — Но где-то я его видел. Вы знаете оперу «Кармен»? Там на сцену выходит точно такой же могучий бык. Или не выходит?.. Точно, он за сценой ревёт! Музыка Бизе-Щедрина. Бык смертельно бодает Кармен, и её выносят… Нет, не выносят! Она своим ходом идёт. А бык как же? Я отлично помню, что где-то был похожий мускулистый бык. Может, на грузовике?

— Верно. На «Белазе» зубр — один к одному, — подсказал Самоваров. — Покойный Щепин не в Беловежскую пущу ездил за вдохновением.

— Отставим скульптуры! — скомандовал помрачневший Стас. — Стол этот вам знаком?

Тормозов виновато заморгал: стола он тоже не мог узнать. Тогда Стас взялся за дело по-другому. Он усадил Тормозова на стул именно так, как он, по словам Селиванова, сидел в тот памятный вечер. Стеллажи с муравьедами и быками остались у него за спиной, как и неузнанный стол.

Тормозов сел и уставился на старое вытертое кресло, в обивке которого сохранились лишь продольные нити, напоминавшие теперь струны. Это кресло, казалось, не на шутку заинтересовало бывшего инженера.

Стас с Самоваровым замерли. Тормозов решительно протянул в сторону кресла указательный палец:

— Здесь сидел кот!

— Какой кот? — в один голос спросили Стас и Самоваров.

— Серый. Обыкновенный. Он смотрел на меня, а глазищи были у него жёлтые и горели — в холодильнике бывают такие лампочки. Вы не знаете, коты моргают когда-нибудь? Этот совсем не моргал. И на меня смотрел. У него ещё бакенбарды были — не кучерявые, как у Пушкина, а серые, лохматые. Не могу даже вам сказать, как у кого — вроде был такой то ли физик, то ли химик… Фамилии не помню, да и лица тоже; может, у него и не бакенбарды, а борода была? У химиков почему-то отличные бороды растут! Наверное, от сероводорода — они ведь разной дрянью дышат. Когда я в Академгородке…

— Тут сидел кот, и?.. — перебил его Стас.

— А что кот? Он не химик, бороды у него не было. Чего о нём говорить? Я вам лучше расскажу, как я в Академгородке…

— А тут что?

Стас сделал шаг в сторону и показал на огромный фанерный шкаф, очевидно, самодельный.

— Там за шкафом туалет, — сказал Тормозов. — Вы правильно идёте, только правее держитесь: у стены вёдра со всякой пакостью стоят, не запнитесь. Правой рукой пошарьте по стенке. Нащупали выключатель? Ну, теперь всё в порядке.

Стас действительно обнаружил на стенке выключатель, щёлкнул им. Сразу ярко озарилось небольшое — много теснее фанерного шкафа — пространство туалета. Оно было оборудовано старорежимным, женственно грушевидным унитазом, а также умывальником, запятнанным чем-то несмываемо синим и зелёным.

— Вы заходили в туалет? — мягко поинтересовался Самоваров у Тормозова.

— Заходил. Дрянной сортир! Видели бы вы туалет Академического театра имени Станиславского и Немировича-Данченко в шестьдесят пятом году! Я туда вообще-то пошёл на концерт Димы Билана. Но в буфете чего-то такого в бутерброд с сыром подсыпали, что я света белого не взвидел! Позже я узнал, что на том концерте присутствовал Борис Березовский. Это, наверное, его убрать хотели, а по ошибке траванули меня. Мне сразу не до Димы стало, и я…

— А сюда вы зачем заходили? — строго спросил Стас.

— В сортир-то? Известно зачем. Да в такой, как этот, меня без сильной нужды на аркане не затащишь! Зато в Академическом театре имени…

— Вы здесь один были?

— Вдвоём там не поместишься — сами видите, какая теснота. Да и зачем вдвоём? Очко-то одно.

— Кроме кота вы в этом помещении кого-нибудь видели?

— Не помню. Это было давно. Даже не могу сказать вам, в каком году. Я обычно даты помню, но тут… — пробормотал Тормозов и замолк.

— Вы здесь были шестого декабря этого года! — отчеканил Стас.

— Ну, значит, шестого. Темно было, вот я и забыл. Но память у меня феноменальная! Когда Эмиль Кио вызвал меня на сцену и положил между двух стульев…

— Шестого декабря было темно, и вы здесь присутствовали, и кот сидел в кресле, и вы нашарили выключатель на стенке… Но как вы сюда, в эту мастерскую, попали?

Стас отчаянно громоздил фразы, напирал, потому что видел: свидетель выдыхается. Даже Самоваров не ожидал, что вечно бодрый, краснолицый, говорливый Тормозов может так сникнуть. Всё веселье из инженера выветрилось, румянец померк, и только большой нос ещё был розов и задорно поблескивал. Говорить ему расхотелось, он больше жалобно вздыхал. Устал? Всё-таки больной человек…

Самоваров подумал: раз дело было вечером, Тормозов мог видеть только то, что освещалось несильной лампочкой, которая висела на узловатом шнуре у входа. Вот почему он не запомнил скульптур, которые бросаются в глаза днём. Зато он видел кресло, кота, диван. Да в туалет ещё заходил. Как он сюда попал? Что здесь делал?

Тормозов вздыхал на своём стуле и косился на входную дверь с тоскливым видом послушной собаки. Самоварову стало его жаль. Он тихо сказал:

— Вам трудно, Алексей Ильич, сразу всё вспомнить. Да, кресло стояло, кот в нём лежал. Но вы ведь не с котом вдвоём тут сидели? Тот другой, кто был с вами, сможет всё вспомнить, а вы домой пойдёте, отдохнёте…

Тормозов расплылся благодарной улыбкой:

— Конечно! Вы правы! Я, собственно, сюда в туалет-то и зашёл, а так мы с Пермиловским договорились в торговом центре «Евразия» встретиться. Надо было подарок купить Алику Ледяеву. Там продавались огромнейшие песочные часы корейского производства, с музыкой. Помните, как Пугачёва пела: «Ещё идут песочные часы»? Верунчик Пугачёву просто обожает, а Алик про часы поёт. Только какая-то гадина нас опередила. Приходим — нет часов. Теперь другой подарок ищем. Вот в Джезказгане, где я был в командировке и скорешился с Валеркой Леонтьевым…

— Вы с Пермиловским были? Не в Джезказгане, а здесь, где кот сидел?

— Нет! Пермиловский меня в «Евразии» дожидался. Тут его не было. Про кота у Вити поинтересуйтесь — он должен знать. Мы тогда с Витей шли, я его и спросил, нет ли где поблизости приличного бесплатного сортира. Понимаете, приспичило… Витя меня сюда и привёл. Не слишком тут прилично, но денег действительно не взяли. Я отлил — и в «Евразию» бегом. Но там какая-то гадина…

— А Витя тут остался?

— Не помню. Совсем не помню…

Тормозов виновато улыбнулся.

— Только Вити нам здесь не хватало, — ворчал Стас, когда Тормозова наконец отправили домой. — Кто этот Витя, где его искать? Завтра на свежую голову снова придётся пытать этого курносого сказителя былин. Сегодня он перенапрягся, и к концу память заело. Про Витю ничего не помнит, только про космодром.

— А Витю ты знаешь, — заметил Самоваров. — Вы вчера познакомились. Это тот самый серьёзный гражданин, что отбирал швабру у уборщицы в Кривом гастрономе.

Стас даже присвистнул:

— А не наш ли это чистюля со шприцем?

У Самоварова неприятно перехватило дух.

— Вряд ли это Витя, — подумав, сказал он. — Правда, он бывший медик — фельдшер, кажется. Но если Витя в тот вечер был здесь с Тормозовым, почему его не углядел зоркий Селиванов?

— А сортир за шкафом, сильно уступающий сортиру Станиславского? — напомнил Стас.

— Ты думаешь, Витя там спрятался? Но зачем? И к чему Вите убивать наших стариков?

— Ну, у психов своя логика. Откуда он мог знать Щепина? Может, он тоже в психушке наблюдался?

— Вроде бы нет. Я ни о чём таком не слышал.

— Такие вещи люди обычно не афишируют. Я же узнаю точно. Итак, завтра в психушку, только в психушку! — решительно заключил Стас.

— Но зачем, по-твоему, Витя двух стариканов угробил?

— Затем, что ненормальный.

— Ты же сам сказал, что у ненормального тоже логика должна быть, только своя, ненормальная, — не согласился Самоваров. — Я сам читал в газете, как одна медсестра отправляла на тот свет своих зажившихся престарелых пациентов. Из чувства долга она это делала — мол, раз природа запаздывает… Но это не у нас, это в Англии было. Там же другая медсестра доводила какими-то лекарствами детишек до комы, а потом «спасала». Родители ей по гроб были благодарны, все её уважали и любили. Этого она и добивалась.

— Ну вот! Чем не логика? — оживился Стас.

— Учти только, что эти английские дамы действовали официально от больниц, у знакомых пациентов. Витя теоретически мог делать укольчики. Кому угодно мог, но не Щепину.

— А что Щепин?

— Щепин терпеть не мог ни уколов, ни медицинских работников! Потому он и говорил, что его друг Тверитин от укольчиков загнулся. Как он мог согласиться на инъекцию?

— Установлено, что Витя и наш друг с Луны были здесь в тот вечер, — сказал Стас. — Щепин тосковал в последнее время. Напился, заснул, тут входит Витя со шприцем…

— Витя к трезвому пришёл! Селиванов застал Тормозова у вполне трезвого Щепина, который не собирался спать. Даже если в это время Витя Фролов зачем-то прятался в сортире, всё равно какая-то бессмыслица выходит! Щепин был старик хоть и пьющий, но неглупый и скептический. К тому же выдавал себя за князя Рюриковича и вращался исключительно в кругу художественной интеллигенции. Как он мог завязать сомнительное знакомство с сумасшедшим?

— Ты же вон завязал! Вроде бы не псих, хотя и не князь. Может, тоже в витаминах нуждаешься?

— Это всё Вера Герасимовна…

— Удивляюсь, как ты жив до сих пор, общаясь с этой мегерой! Но я тебя предупреждал, — напомнил Стас. — Ты утрачиваешь чувство реальности. Уясни наконец, что под видом частного медбрата Витя Фролов куда угодно влезет и кого угодно уколет. У него ведь на лбу не написано «умалишённый»!

— Пусть Витя даже сделал укол Щепину, находящемуся в хмельной полудрёме, — не сдавался Самоваров — Но ведь до сих пор нет ответа на главный вопрос: зачем? кому всё это выгодно? Что у нас получается: Тверитин и Щепин — не случайные жертвы, первые встречные прохожие. Они ближайшие, очень давние друзья. Щепин после смерти друга начинает говорить о неслучайности этой смерти. Только говорит в кругах, никак с Витей не связанных! Например, про это он мне говорил, но, судя по записке, считал, что я ему не верю.

— Эти разговоры услышал некто вполне нормальный, вменяемый! — подхватил Стас. — Кому есть что терять. И он подослал под каким-то предлогом Витю к скульптору, чтоб не болтал.

— Под каким предлогом? Щепин, был чванный, знакомиться не любил.

— Умному человеку всегда нетрудно найти предлог. Например, можно объявить, что Витя какой-нибудь незаконнорождённый граф или тоже князь. Можно по кошачьей линии попробовать. Старик ведь кошек обожал, мог клюнуть, — начал фантазировать Стас.

— Но кто этот хитроумный негодяй? — иронически улыбнулся Самоваров. — Я в окружении наших покойных пенсионеров таких не знаю.

— Хватит! — взмолился Стас. — Где ты, там мрак. Князья, поэты, сумасшедшие! Своими историями меня утомил ещё наш героический друг с торсом Даргомыжского. Лучше я прямиком отправлюсь в психушку, разузнаю тактично, не наблюдались ли там одновременно с Витей Фроловым наши покойные старички.

— Вряд ли. Они вполне нормальные были.

— Как знать! Все мы в этом смысле пограничники!

Вернувшись в свою мастерскую, Самоваров долго не мог найти себе места и взяться за работу. В Мраморной гостиной как раз репетировал квинтет баянистов. Ему в ответ нервно бились друг о друга два хрустальных листка в люстре, вагонно гудел чугун служебной лестницы и судорожными глотками заходились батареи, спрятанные за резными экранами.

Самоваров пошёл в Зал бесед. к окну. «Портрет девушки в белом» стоял там, отвернувшись к стене и выставив миру фанерные углы подрамника и шершавость холщовой изнанки. Самоваров развернул портрет, потрогал пальцем извилистые бороздки рыжих кудрей. Это не кудри, конечно, а засохшие мазки. Всего лишь кадмий, неровно размазанные краски, исчерченные черенком кисти — Настя всегда так делает, когда пишет волосы. А фон скребёт мастихином. А глаза выводит беличьим хвостиком…

Смирнов считает, что это именно Настя выпустила наружу Анниного беса. Это ерунда: какая в кадмии мистика? Синяки Ирины Александровны выглядят впечатляюще, но поставлены они были еще накануне.

Самоваров взял портрет и вернулся к себе. Баяны ещё ревели, а у дверей запертой мастерской стояла Даша Шелегина. Она была румяная с мороза, всхлипывающая носом и очень нетерпеливая.

— Скажите… Настя… Анастасия будет здесь сегодня? — спросила она. Ей, очевидно, было неловко называть жену такого взрослого человека просто Настей.

— Должна быть, — ответил Самоваров. — Может, скоро появится. Заходи, подождёшь.

Даша вошла, присела на диван, сняла шапочку. Щёки, нос и даже брови были у неё красные — похоже, она долго пробыла на улице и очень замёрзла. Прохладный воздух мастерской показался ей чудесно жарким. Шубу она снимать не стала, потому что ещё не отогрелась.

Портрет, который Самоваров забыл повернуть лицом к стене, Даша сразу заметила, да и оригинал узнала моментально:

— О, Анька! Я всегда говорила, что она сумасшедшая. Даже бешеная!

— Мама до сих пор болеет? — поинтересовался Самоваров.

— Болеть не болеет, а синяк, говорят, до Нового года продержится. Он сейчас уже зелёный, а был фиолетовый. Скажите, неужели Смирнов в самом деле такой, что из-за него можно… так, как Анька? Он красивый, да?

— Об этом не у меня, а у девушек спрашивать надо, — улыбнулся Самоваров. — Конечно, он мужчина обаятельный. И очень неглупый.

Даша забилась в уголок дивана. Руки она спрятала в карманы шубы, пробовала и ноги под себя поджать, но не решилась.

— А Настя когда обещала быть? — снова спросила она скучным голосом. — Мне её повидать надо. И идти тоже надо — у меня куча дел. Не знаю, стоит ли дожидаться. Вдруг она через три часа только придёт?

— Не исключено. Может, ей передать что-то?

— Нет, мне нужно с глазу на глаз. Хотя… она про это всё равно у вас будет спрашивать?.. Видите ли, нам с Ромкой хотелось бы договор заключить — разрешение на исполнение папиных вещей в Вене. Папа ничего подписать не может, а мама… Ромка говорит, надо пригласить нотариуса, чтоб он оформил, заверил что-то там, но мама… Вы бы как сделали? Чтоб мама не знала?

Самоваров задумался.

— Вряд ли получится это проделать тайно, вам тем более, — сказал наконец он. — Почему бы вам не поговорить с мамой начистоту, не рассказать ей всё, как есть? Скорее всего, она поможет — она должна понимать, как важно и выгодно для вашей семьи это исполнение. Человек она незлой…

— Правильно, совсем незлой! Она меня боится, — неожиданно заявила Даша. — Раньше, давно, она поспокойнее была. Своей воли у неё совсем нет. Я понимаю, как ей плохо. Жалко смотреть! Она ведь даже обрадовалась, когда Анька её побила — теперь она может плакать, сколько хочет, раз на больничном и с синяком.

— А просто так, без больничного, плакать нельзя? — удивился Самоваров.

— У нас нельзя. Когда бабушка была жива, она не разрешала. Вот мы и привыкли. Бабушка просто из себя выходила, когда видела кислую мину или тем более слёзы. Она считала, что быть несчастным и неуспешным стыдно, а нюнить позорно. Я сама никогда не плачу! Мне бабушка всегда говорила: «Держи хвост морковкой!» И маме тоже говорила. Мама её боялась страшно, гораздо больше, чем я.

— И ты боялась? — не поверил Самоваров.

— Поначалу да. Ведь не то страшно было, что она стукнет — это она себе редко позволяла. Самое ужасное — оказаться ничтожеством. А папу бабушка очень любила, хотя мне всегда интересно было, как они ладили. Они ведь ладили, когда он маленький был!

Самоваров вспомнил то, чего Даша знать не могла. Он вспомнил блеклый экран старого телевизора «Горизонт», а на этом экране — маленького пианиста из Новосибирска. Как с тем мальчиком можно было ладить? Самоваров подумал, что и тогда Серёжа Шелегин был чужой всему. Сейчас ему даже легче стало — не надо говорить с людьми, разбирать слова, запоминать лица. Ему довольно тех никому не ведомых звуков, что он один слышит, которые у него внутри. Он существует, потому слышит эти звуки, как кто-то — Декарт, что ли? — мыслил и потому существовал. К тому же девочка, уверяющая, что она его figlia*, научилась его музыку записывать. Чего ещё ему желать?

* дочь (итал.)

Даша подумала о чём-то подобном, раз сказала:

— Я тоже отлично ладила бы с папой, если бы он… Я так его люблю! Но мне кажется, он меня за кого-то другого принимает. Будто есть у него какая-то другая жизнь, настоящая, которую мы не видим и не знаем. Зато он не понимает, откуда эта, в которой мы все сидим. Кто-то отсюда немного похож на тех, кто у него там — я, например… Я непонятно говорю, да?

— Я понимаю.

— Он маму до сих пор не узнаёт. А мама его боится. И меня. И Смирнова.

— Смирнова-то почему? — спросил Самоваров.

— Не знаю. Наверное, потому что боготворит. Богов ведь боятся!

— А ты сейчас боишься кого-нибудь?

— Нет! Совсем никого! Я умею держать хвост морковкой. И несчастной никогда не буду. А уж что начнётся после фестиваля в Вене — если, конечно, папины вещи исполнят! — размечталась Даша.

— И что тогда будет? Чего ты ждёшь?

— Я им всем покажу!

— Кому? У тебя разве много врагов? Мне показалось, что как раз наоборот, все о тебе заботятся.

Даша уже достала руки из карманов, расстегнула шубку, развернулась из комочка в струнку. Её лицо горело не от мороза и было сурово.

— Думаете, у меня друзей полно? Друзей не может быть много, — назидательно заявила она. — Их совсем может не быть, и это нормально. У всех по-разному. Но враги должны быть обязательно, а то ты сам ничего не стоишь! Бабушка говорила: нет врагов, так придумай их. Надо постоянно кому-то доказывать, что ты лучше и что голыми руками тебя не возьмёшь!

— Но Вагнер — он ведь тебе друг? — напомнил Самоваров.

— Не думаю, — спокойно ответила Даша. — Просто он с головой и знает, чего хочет. Способный к тому же. И без комплексов. Мне повезло, что он мне помогает. Маму я нарочно дразню, что мы с ним спим — она меня достала своими душевными беседами про секс и презервативы. Как всё это глупо и скучно! Когда я была маленькая, то думала, что все взрослые очень умные. Они всё знают и делают всякие сложные серьёзные вещи, которых мне никогда не осилить. А теперь я вижу, что они абсолютные дураки! Не все, конечно — вы не обижайтесь! — но большинство. Даже смотреть на них неудобно. Мама у меня очень глупая. Это, конечно, обидно: гены могут сказаться. Вдруг и я глуповатая? Как бы не хотелось! Вот Ромка по-настоящему умный. Хорошо, что он мне помогает.

— Значит, друг? — не сдавался Самоваров.

— У него свои дела. Он ведь собирается насовсем в Германию. У него и тётка там уже, в каком-то Дарлахе. Только он в Дарлах не хочет, ему надо в большой город вроде Мюнхена. И не улицы мести, конечно. Он говорит, что туда на чём-то надо въехать. Теперь представьте, что он знаком с самим Гюнтером Фишером, что влез в дела Венского фестиваля, что открыл нового выдающегося композитора… Понятно теперь?

— Вполне. Но ведь и подружки у тебя есть, эти девочки с древнеримскими именами?

— Пекишевы? Эти так, балаболки. Девчонки вообще дружить не умеют, только по мелочам. Я сама по себе, селф-мейд.

Вот оно как! Только разве дети могут жить в одиночку? Нахальная девчонка — собирается потрясти музыкальный мир, и никто ей не нужен! Вернее, нужны-то как раз многие, от смешной румяной Авроры до загадочного Гюнтера Фишера из Вены. Все обязаны ей помогать! Сейчас все её жалеют как ребёнка из трудной семьи. Потом она научится — и научилась уже! — требовать. Видел Самоваров таких людей: в лице у них есть всегда что-то особенно самоуверенное и твёрдое. Это, наверное, и называется «хвост морковкой»? Они приходят и берут, что им требуется, и им почему-то неловко отказать. Сейчас Даше нужен Ромка Вагнер. Ещё Настя нужна — стало быть, и он, Самоваров. И все взрослые при этом дураки? Ловко!

— Вы профессора Мальцапина знаете? — вдруг спросила Даша.

Самоваров пожал плечами:

— Кто это такой?

— Значит, не знаете. Жаль! Это известный врач. Его однажды бабушка к папе приглашала.

— А зачем он тебе?

— Папе стало хуже. С ним странное что-то: раньше он довольно ясно говорил, пусть и немного, а сейчас я совсем ничего не могу разобрать. Еле бормочет и, кажется, сам не понимает, что. Дышит сипло, хотя врачиха участковая говорит, что лёгкие в порядке. Он теперь почти всё время спит. Это плохо! Мы с ним не дописали последний квартет!

— Что же такое с ним?

Даша вздохнула:

— Мама участковую из поликлиники вызывала, а та ничего не понимает. Какие-то уколы прописала, которые не помогают ни капельки. И с каждым днём всё хуже. Как жалко, что мы с вами тогда на видео ничего не записали! Врачиха говорит, что в папином состоянии всё возможно и ничего до конца не ясно. Значит, он может умереть! В любую минуту! А как же тогда Вена? Как экспертиза? Ведь тогда ничего не получится!

— Тебя именно это заботит? — удивился Самоваров. — Вена, шум, посрамление существующих и придуманных врагов?

— И это тоже! И папа, конечно… У меня обязательно должно всё получиться! Вы же знаете, Смирнов «Простые песни» и остальные свои сочинения взял и украл. Вы считаете, нормально, что он из-за этого известный композитор и заслуженный деятель всяких искусств? Разве он не должен получить по заслугам? Вот если любит он славу, я ему т а к у ю славу сделаю!

Дашино детское, с коротеньким носом личико даже не злым сделалось, а грозным.

— Ты опасный человек! — засмеялся Самоваров.

— Опасный, — повторила она, польщённая таким комплиментом. — И справедливый. Каждому должно доставаться то, что положено. Разве не так?

Глава 18. Рожки в тринадцатом ряду

Хорошо, что Даша умчалась по своим делам. Было бы неловко, если бы она всё ещё сидела в углу дивана, воинственно вздёрнув подбородок, и обещала воздать по заслугам Андрею Андреевичу, а тут в мастерскую заглянул бы он сам. Но заглянул он минутой позже и застал Самоварова в полном одиночестве.

— Вы меня искали? — спросил он.

Самоваров удивлённо поднял брови.

— Ольга Иннокентьевна сказала, что вас беспокоят баяны, — пояснил Смирнов.

— Ах, вот вы о чём! — улыбнулся Самоваров. — Не то чтобы очень беспокоят, но хотелось бы перерывов в музыке, пусть недолгих. Моя работа требует тишины, пустоты, ровного освещения. А сами детишки что, не устают разве?

Андрей Андреевич вздохнул:

— Если б вы знали, как они счастливы, что могут тут репетировать! О какой усталости вы говорите? Квинтет баянистов наконец-то смог отшлифовать новую программу! В Центральной музыкальной школе дефицит помещений, время расписано буквально по минутам. Таково веление времени: пришлось сдать в аренду частным предпринимателям правое крыло. Представьте, такие клетушки остались, что пианино со стулом и аккомпаниатором едва помещается, а виолончелист в коридоре уже сидит. Что говорить о квинтете баянистов! Их и на вечер в расписание ставили, и на шесть тридцать утра, но всё равно от предпринимателей жалобы: шумно и подвесные потолки вибрируют. Вы потерпите чуть-чуть, Николай Алексеевич! Подумайте о том, что эти дети, занимаясь в жутких условиях, стали лауреатами международного конкурса в Эссене!

Андрей Андреевич замолк. Слышно было, как он нервно, с присвистом дышит. Самоваров обернулся и обнаружил, что так и не повернул лицом к стенке портрет Анны Рогатых. Андрей Андреевич смотрел на портрет, не мигая.

— Вот рыжая бестия! — проговорил он. — Мне кажется, что именно эта живопись — очень талантливая, не спорю! — высвободила в Анне отрицательную энергию. Теперь она удержу не знает. Невменяема!

— Неужели эта девушка ещё что-то натворила? — изумился Самоваров. — Я вчера её видел, и она вела себя вполне прилично.

Смирнов даже подпрыгнул на месте:

— Прилично? Она? Значит, вы ещё не слышали… Я делаю всё, чтобы избежать огласки, но слухи уже поползли, и до вас всё может дойти в искажённом виде. Вы близкий мне человек, поэтому вам лучше узнать от меня. То есть правду…

Он опустился на диван, страдальчески сплёл пальцы. Одет он был сегодня снова во что-то белое, пушистое, мужественно-скандинавское. Самоварову пришло в голову, что Андрей Андреевич носит светлое, чтобы казаться моложе.

— Случилось это нынче утром на заседании комиссии по организации Рождественского концерта, — обстоятельно начал Смирнов. — Ольга Иннокентьевна, ваш директор, присутствовала. Помощник губернатора пришёл, представители прессы, в том числе Зымрин с телевидения. Стоял вопрос, как организовать освещение концерта в электронных СМИ — сделать несколько обзорных передач или транслировать концерт целиком. Я, конечно, руками и ногами был за трансляцию: от нарезок не жди полноценного эстетического впечатления. Но Зымрин стал внушать, что трансляция невозможна. В тот же день, как на грех, помимо концерта состоится конкурс красоты «Сударушка» и мини-турнир по футболу на снегу. В эти дела тоже вложены громадные бюджетные деньги. Да и вообще, говорил Зымрин, бабы и бутсы народу ближе роялей и дудок. Представьте, говорил, посреди футбола и тем более баб вдруг врубят классическую музыку. Да народ на выборы не пойдет в феврале! Помощник губернатора с этим согласился. Проголосовали за нарезку. Вот какая логика у зулусов с телевидения и из администрации. Впрочем, не зулусов даже! Зулусы музыкальны и обожествляют тамтам.

— А Анна Рогатых? — напомнил соскучившийся Самоваров.

Андрей Андреевич потемнел лицом:

— В тот момент, когда я, отстаивая свою принципиальную позицию, вынужден был упомянуть, что меня знают в Европе, что мои произведения исполняются по всему миру, и я… В общем, в этот момент Анна ни с того ни с сего плюнула мне в лицо. Попала в глаз! Никто ничего подобного не ожидал, я в том числе — она такая тихая сидела. А здесь при прессе, при администрации! При Зымрине! Не вставая с места и ни слова не говоря, плюнула через стол.

Заседание в музее, в Ольгином кабинете. Самоваров представил раздольную ширь директорского стола и тогда лишь оценил силу презрения и страсти рыжей Анны.

— Ведь я сам просил ввести её в комиссию, — сокрушался Андрей Андреевич. — У неё есть деловая хватка, она в курсе всех дел, а мне приходилось часто отсутствовать на заседаниях. Я хотел поднять её престиж, отблагодарить за годы напряжённого труда в ансамбле. Но она словно взбесилась! После заседания я к ней подошёл, пытался урезонить. Она почему-то сказала, что я мразь. Она хотела бы меня убить, но пока только плюёт мне в лицо. И плюнула ещё раз, теперь с близкого расстояния. Не все члены комиссии тогда разошлись. Я услышал за своей спиной гиений хохот Зымрина с телевидения. Вы его передачи не смотрите? Об искусстве? Называются «Уж невтерпёж»? И это ничтожество меня обхохотало!

Андрей Андреевич, обессиленный, откинулся на спинку дивана. Его моложавое лицо стало почти детским. «Он до сих пор умеет плакать», — догадался Самоваров и спросил:

— А вы не пробовали сводить Анну к Алле Леонидовне?

— Не было необходимости: Анна всегда была вполне адекватна. Да и не хотелось, чтоб она почуяла, что я и Алла… Но вы по-своему правы. У Анны явный психоз на эротической почве, ей помощь нужна. Женщины! Им нельзя поддаваться, им нельзя принадлежать. Не надо и совершенно над ними властвовать. Не надо! Всюду беда! Нет, они должны быть сами по себе, на расстоянии. Они должны появляться, когда нужны, и не мешать в прочее время. И чтоб никакой передозировки! Но у меня этого не получается. Почему, скажите? Почему?

Андрей Андреевич задавал свои вопросы так требовательно, что Самоваров смутился. Его ли дело решать, почему лжекомпозитора Смирнова донимают женщины и почему он не может от них раз и навсегда отбиться?

Говорить хотелось совсем о другом. Например, Самоваров знал, отчего Анна Рогатых плюнула через стол в Андрея Андреевича, но всё-таки спросил:

— Вы не догадываетесь, почему Анна так обозлилась?

— Ума не приложу! — воскликнул Андрей Андреевич с ясным лицом. — Я понимаю, она очень чувственна и, не находя, должно быть, полного удовлетворения… Однако те формы, в которые это выливается…

— А что это за история с «Простыми песнями»? — сухо перебил его Самоваров. — Говорят даже, будто не вы их написали?

Ясность лица Смирнова поколебалась, растерянно распахнулись голубые глаза.

— Откуда вы взяли? Кто сказал? — пролепетал он и тут же почти закричал, краснея и давясь словами:

— Это сплетни! Это завистники, понимаете? Понять даже не могу, откуда вся эта грязь! Я никого не подсиживаю, никому не мешаю. За что? За что? Почему не оставят меня в покое? Я так устал, так всё надоело! Я не могу жить в этой стране.

— Так о «Простых песнях» — неправда? — спокойно переспросил Самоваров.

— Господи, конечно неправда! Как вы могли поверить в эту утку — вы, такой чуткий к правде! Этого я от вас не ожидал.

Самоваров вздохнул:

— Существуют рукописи «Простых песен» десятилетней примерно давности. Не ваши рукописи. Они обнаружены в здании Союза композиторов при переезде.

— Так вот оно что…

Андрей Андреевич отвернулся к стене, долго молчал.

— Вы их видели? Рукописи с датами? С пометками третьих лиц, познакомившихся с ними? С официальными печатями Союза композиторов? — спросил он наконец тихо, скороговоркой.

— Нет.

— Так какого же чёрта! Кто вам их показал?

Самоваров ответил не сразу. Он теперь только понял, в какой серьёзный разговор ввязался. Может, права толстая девчонка с мифологическим — вот которым только? — именем, и надо всегда говорить начистоту? Тогда дело сразу прояснится, узлы развяжутся или их рубить придётся — но зато конец всей лжи.

— Кто мне рукопись показал, я не скажу, — сказал Самоваров. — Не имею права. Но рукописи подлинные. Впрочем, раз вы заговорили про даты и печати, то понимаете, что они подлинные. Вы ведь защищаться собрались. Только стоит ли? Больно некрасивое дело.

Андрей Андреевич провёл рукой по лицу так, будто оно было грязное или мокрое. Но оно было просто несчастное.

— А тот, кто вам рукописи показал, что хочет делать? — тихо спросил он. — В городе ничего не слышно, на меня он не вышел — значит, решиться не может. Или затевает что-то? Денег, может быть, хочет? Тогда передайте, я согласен. Деньги у меня есть и будут. Только надо тихо, чтоб ни звука. Лишь в этом случае я буду платить.

Самоваров вспомнил неугомонных сестёр Пекишевых. У этих не получится тихо. Но они и не подозревают, что могут шантажировать Андрея Андреевича и тем зарабатывать себе на шоколадки!

— Вы меня принимаете за посланца вымогателей, — обиженно сказал Самоваров. — А вот этого я от вас не ожидал. Вряд ли с вас потребуют деньги — хотя если делу дать юридический ход, такая возможность не исключена.

— Господи, Анна? Так это её работа? — осенило вдруг Андрея Андреевича.

— Да какая разница, чья! Главное, тайное всё равно станет явным, и вы окажетесь в неприятной ситуации. Я одного понять не могу: как такое могло с вами случиться?

— О, я знал, что этим кончится! — почти плакал Андрей Андреевич. — Да пропади они пропадом, эти проклятые опусы!.. Помните, Николай Алексеевич, я вам как-то говорил про маленькую ошибку, которая всю жизнь может отравить? Вот она! Это та ошибка и есть!

— Всего-навсего ошибка? — не поверил Самоваров.

— Да! И ничего больше! — покачал головой Андрей Андреевич. — Я ведь человек довольно легкомысленный и бесшабашный. Бросаюсь очертя голову во всякие нелепости — и всегда судьба берегла! А тут… Что же теперь будет?

Он снова и снова то тёр лицо, то ерошил волосы, то одёргивал пушистый свитер, будто мог обобрать, стереть с себя все облепившие его неприятности.

— Вам Ирина Александровна дала ноты? — спросил Самоваров.

Смирнов обрадовался такому прямому вопросу и заговорил быстро, сам себя раззадоривая и разом избавляясь от тягостной тайны.

— Нет, не Ирина! Всякий подумал бы, что Ирина, но это не она. Ирина не дошла бы до такой наглости — и я сам бы не дошёл. Правда, в то время я уже был знаком и… близок с Ириной. Меня попросили помочь семье пострадавшего музыканта, дать благотворительный концерт Модно было тогда говорить о милосердии, о духовности, о чём-то ещё таком… ну, это неважно! Я дал концерт, стал вхож в семью. Даша подавала большие надежды, но… Она жуткий ребёнок. Была ещё Марина Петровна Шелегина, мать Сергея. Вот персона!

— Не хотите же вы сказать, что она… — начал догадываться Самоваров.

— Не перебивайте! тогда всё узнаете. Марина Петровна была невероятная женщина. Превосходная пианистка, педагог, а в молодости, должно быть, и женщина оригинальной красоты. Её физиономия к моменту нашего знакомства, конечно, повидала виды, да и помаду она всегда выбирала тёмно-вишнёвую. Не на приличную бабульку она походила, а на старого паяца, забывшего стереть грим. Или на грубо размалёванного туземного идола. Конечно, злого — все они злые. Зато фигура была бесподобная. В семьдесят лет — вот такая талия!

Андрей Андреевич свёл большие и указательные пальцы и показал Самоварову ненормально крошечную для старческой талии окружность.

— Ирина боялась её как огня, — продолжил он. — Старуха мигом раскусила

наши отношения и приказала ей: «Не прячься. Всё равно к нему бегать будешь, так лучше в дом веди — он парень многообещающий, везучий, поможет семье». Так я, как ни смешно, заделался другом семьи, почти официальным фаворитом. Марина Петровна была личностью яркой, с перцем, к тому же отличной музыкантшей. Мне даже временами казалось, что я к Шелегиным из-за неё хожу, а совсем не ради Ирины. Со старухой было интересно дружить, хотя её яду хватило бы, чтоб перетравить всю Нетскую филармонию и половину мировой музыкальной элиты впридачу.

Андрей Андреевич поморщился и продолжил:

— В один прекрасный день эта обворожительная карга теснит меня в угол за роялем, припирает двумя стульями и говорит: «Андрюша, Сергею совсем плохо. Сегодня был профессор Попов и сказал, что через две недели всё будет кончено». Она никогда не плакала — при мне, во всяком случае, при Ирине, при ребёнке. Случались у неё сердечные приступы (я думал, притворные). Но в тот день я увидел её слёзы. Настоящие, женские, текучие слёзы! Я кинулся её утешать, обещал деньги, обещал похороны Сергею за счёт общественных организаций. Но она только головой трясла и серьгами качала — мол, не то. «Мы с тобой лучше сыграем одну шутку», — наконец сказала она и достала эти проклятые ноты.

— «Простые песни»? — не поверил свои ушам Самоваров.

— И «Простые песни», и «Листки из тетради». Говорит: «Это сочинения Сергея. Не блестяще, но что-то в них есть. Не так уж плохи. Сам он такой вялый, невезучий и никчёмный, что никуда бы их продвинуть не смог, даже если был и здоров, и жив. Пробовал уже один раз, да не вышло! Это судьба: одному удача дана, другому нет. Ничего тут сделать нельзя, как ни бейся. Сергея теперь никто никогда не услышит и не оценит. Возьми ноты себе». Я думал, она хочет, чтоб я эту музыку исполнял, проталкивал, вводил в оборот. «Не выйдет! — сказала она. — Он проклят. Поставь лучше своё имя, и тогда увидишь…Это просто шутка!»

— Вы тоже думали, что это шутка? — спросил Самоваров.

— Да! Тогда — да. Чего на самом деле хотела Марина Петровна, я и представить себе не мог. Никогда её не понимал! Но ситуация была критическая: её сын умирал, сама она плакала — могла ли она тогда шутить? Стало быть, про шутку придумала специально для моего недалёкого, как она считала, ума. И права была — я только потом сообразил, что угодил в ловушку. А тогда я не мог видеть её слёз, пожалел бедную женщину и согласился сделать все так, как она хотела. Зачем согласился? Что за бес попутал? Разве не ясно было, что это именно бесовская затея?

— Но потом-то вы могли прекратить всё это. Шутка осталась бы шуткой, если бы вы сказали правду! — не выдержал Самоваров.

Андрей Андреевич удивлённо поднял на него свои детские глаза:

— Как правду? А вы могли бы правду сказать, когда первое же исполнение «Песен» в Казани прошло на ура? И в Москве сразу заинтересовались? И какой-то чумной поляк бегал и кричал, что это гениально? Поздно, доктор! Думаете, я не мучился? Противно было, страшно! Но я уже ничего сделать не мог. Всё само собой пошло-поехало.

— Но Марина Петровна? — изумился Самоваров. — Ведь её сын не умер! Она не пробовала вернуть ему авторство?

— Марина Петровна мне шептала: «Молчи. Всё правильно. Разве я не говорила, что всё пройдёт отлично? Скушали! Пусть через тебя, но Сергей всё получил сполна. Сам бы ничего не добился! У тебя рука лёгкая, за это тебе слава и честь. Молчи». Она кого угодно уговорить могла!

— И вы молчали!

Андрей Андреевич потупился:

— Сначала просто молчал, а потом привык. Я полюбил каждую ноту этих — своих теперь — вещей. И успех полюбил. Меня превозносили, приглашали на фестивали, конкурсы. Сидел я в жюри, восхищался своим талантом и сам почти верил, что всё правда. Я сам, без этих даже опусов, многое сделал для музыкальной культуры, для пропаганды хорового пения — не так разве? Семье Шелегиных всегда помогал и помогаю. Марина Петровна на моих концертах, когда исполнялись мои (вы понимаете, о чем я говорю!) сочинения, всегда со своего места мне пальцами рожки делала — помни, мол, что к чему. Вроде бы я дьяволу душу продал. Нелепо и нечестно, правда? Ещё она говорила, что всегда хотела иметь сына вроде меня — удачливого, талантливого, лёгкого. Победителя! И имела — меня с талантом Шелегина. Теперь-то я понимаю, что у неё просто сдвиг какой-то в мозгах был.

— Это Алла Леонидовна так думает? — предположил Самоваров.

Андрей Андреевич даже отшатнулся:

— Ну, что вы! Ей я не рассказывал. Не мог! Кем-кем, а самозванцем и фальшивкой она меня не считает, поэтому ничего знать не должна. Глупо? Но я ещё не перебесился. Меня ещё мучают женщины, я ещё хочу их завоёвывать. А они сдаются только героям. Нет, не могу я каяться!

— Дело далеко зашло… — протянул Самоваров.

Он готов был посочувствовать Андрею Андреевичу, но не любил лжи во спасение.

Андрей Андреевич, избавившись от груза своих тайн, повеселел.

— Поймите, прошло столько лет, — с улыбкой сказал он. — Всё успокоилось, утряслось. Марина Петровна умерла, и мне без её рожек в тринадцатом ряду легче стало. Я ведь и сам по себе хороший музыкант. Я хотел бы всё забыть, хотел бы как композитор выйти из моды, устареть, надоесть. Тогда я снова стал бы самим собой. Но теперь всё это…Что мне делать?

Самоваров задумался.

— Ирина Александровна знает о подмене? — спросил он.

— Знает. Она очень меня любит и никогда никому не скажет о том, что знает. И знает, что её никогда не брошу я. Был фильм, он как-то похоже назывался — «Я знаю, что ты знаешь, что я знаю»? Что-то в этом роде. Философское название. Ирина не семи пядей во лбу, но что я никуда не денусь, догадывается. Она кроткая, но женщины! От самых любящих можно всего ожидать. Вы видели Анну! Поначалу, когда Ирина очень мне наскучила, и я влюблялся в других, мне было тяжело. Но я настолько страшился Марины Петровны, что ночевал у Ирины исправно, как по расписанию. Вы будете смеяться, но от этого страха, от вечной боязни разоблачения, от любви к своей незаслуженной славе я становился почему-то невероятно страстен в этом доме, в этой постели. Ирина счастлива со мной, как ни одна из моих женщин. Я тоже к ней привык. Я не оставлю эту семью никогда. Все мы повязаны.

— Не так всё гладко. Вам, Андрей Андреевич, придётся из этой ситуации выбираться, — напомнил Самоваров.

— Опять вы за своё! — застонал Смирнов. — Пугаете разоблачением, а оно погубит не только меня. Чёрт со мной! А Ирина, которая знала и молчала! Покойную Марину Петровну, о которой ученики до сих пор вспоминают со слезами, ославят как организатора подлога. Я не намерен всю вину брать на себя. Семья Шелегиных лишится покоя и стабильности. Кому всё это нужно? Вы с вашим умом просто обязаны остановить назревающий скандал!

Самоваров удивился:

— Как остановить? Не я же всё затеял. Куда девать правду?

— А туда, где она и была — к чёрту! Пусть останутся мне эти два многострадальных произведения. В конце концов, я их прославил. Я их люблю! Заметьте, я не стал пользоваться магией известного имени, чтобы кропать и пропихивать в свет собственные поделки — как композитор я давно умер. Я много лет в дурацком положении, я не чурбан, я мучаюсь по-своему. Что, мало?

Но Самоваров договариваться не собирался.

— Вы знаете, что Шелегин и сейчас сочиняет музыку? — сказал он. — Даша нашла способ её записывать. Так что ничего для вас не кончилось. Убежать по запасной лестнице нельзя.

Андрей Андреевич вскочил с дивана, как кипятком облитый.

— Шелегин сочиняет? Это блеф! Выдумки! — закричал он. — Даша ребёнок невоспитанный, но очень умный и злой. Врёт легко. Значит, этот всё её фантазии? Тогда понятно! Она на бабку очень похожа, вы знаете? Эти глаза шелегинские, синие — громадные и кажутся чёрными. Бес в них сидит! Бабка была чертовка — и эта уже не чертёнок, а чертовка! Зубастая. Не верьте ей! Даже папа её иностранец — и тот чёрт. Тихонький такой, неподвижный, как полено — откуда его музыка, как не от чёрта? Вы сами говорили! Впрочем, враньё. Ничего он сочинить не в состоянии: он овощ, бестолочь. Он умирает!

Самоваров будто и не слышал этой горячей речи. Он безжалостно продолжил:

— Новые вещи Шелегина будут исполняться весной в Вене на фестивале. Я профан, мне имя Гюнтера Фишера ничего не говорит. Но вам, надеюсь, оно известно? Фишер будет дирижировать.

Андрей Андреевич даже присвистнул:

— Это вам Даша наболтала?

— Даша показывала программу фестиваля. Ей кто-то по Интернету прислал.

— Блеф, блеф! — замахал руками Андрей Андреевич. — Подделка! Даша вам и не такую дрянь покажет. На компьютере её дружок Вагнер чего угодно настряпает — техника позволяет. Какой там фестиваль!

Самоваров не стал спорить:

— Хотите верьте — хотите нет. Только лучше бы вам кончить это дело миром.

— Миром — с кем? — почти взвыл возмущённый Андрей Андреевич. — С Вагнером? С сумасшедшей сопливой девчонкой? С дурой рыжей, тоже, кстати, сумасшедшей? С полутрупом, который не говорит и не шевелится? И эта шайка убогих собирается сокрушить мою жизнь? Не выйдет! Если только эти недоумки со не попали в руки человека опытного, сообразительного и жестокого… Господи, не в ваши ли?

Андрей Андреевич даже побелел от ужаса и, тихо ёрзая, переместился в самый угол дивана. Хрустнула под ним деревяшка, уже надломленная сёстрами Пекишевыми.

«Срочно раму диванную ремонтировать надо, не то развалят вещь к чёрту», — подумал Самоваров, а вслух заговорил как можно спокойнее:

— Я в этом деле постороннее лицо. Так бывает — случайно увидел краешек чужой жизни. А вам надо решать, что делать дальше. И нечего меня бояться. Есть кое-что для вас пострашнее.

— Вы, конечно, правду имеете в виду? — догадался Андрей Андреевич. — А правда в том, что не было такого композитора — Шелегина. Кого угодно спросите! Что может в этом смыслить Гюнтер Фишер? Он в Вене сидит. Никакого Шелегина не было! И нет. И не будет. Он очень плох сейчас. Не суетиться надо с фестивалями и Фишерами, а думать, как его спасти, если это ещё возможно. Именно этим я собираюсь заняться — помогать, а не каяться. Реально помогать! Николай Алексеевич, дайте мне слово, что вы в этом дурацком заговоре не при чём.

— Даю, хотя подобные клятвы не в моих правилах, — неохотно сказал Самоваров. — Что мы с вами, в самом деле бразильцы, что ли? Мелодрама какая-то! Непричастен я к венским делам, непричастен!

Андрей Андреевич криво усмехнулся:

— И на том спасибо. Странное дело: люди, которые мне нравятся, всегда как-то ускользают от меня, отходят, теряются по жизни. Вот и вы теперь… Жалко. Мне поначалу казалось… Мы ведь не врагами расстаёмся, правда?

Самоваров не любил подобных сцен. Они казались ему неестественными. Он всегда удивлялся, как их удаётся сочинять сценаристам голливудских психологических драм. Чтоб два мужика, нервно теребя душевные струны и говоря много проникновенных слов, прощались навсегда?

Он ответил Андрею Андреевичу недовольно:

— С чего вы взяли, что мы расстаёмся? За море сегодня едем, что ли? А Рождественский концерт? До него придётся каждый день видеться.

Андрей Андреевич был уже в дверях. Походка у него из летящей сделалась неровной и вялой, как у подвыпившего.

Он оглянулся:

— Я другое имел в виду. Вы разве не поняли? Ну, а если по-вашему на вещи смотреть, тогда до свидания.

Шальная мысль мелькнула в голове Самоварова. Вспомнилась подозрения Стаса, который ищет все концы в психушке. Все мы пограничники… Я дуриков люблю…

Будто спохватившись, Самоваров остановил уходящего гостя:

— Чуть не забыл! Андрей Андреевич, если увидите Витю Фролова, передайте, чтобы он ко мне зашёл. У меня к нему предложение есть по части массажа.

— Хорошо, — кротко ответил Андрей Андреевич и вышел.

Его тихая, печальная улыбка сразила Самоварова даже больше, чем убийственное слово «хорошо». Пока они говорили об Анне, об украденной музыке, о Марине Петровне, Самоваров всё время почему-то думал о Тверитине и уколах. Самые дикие мысли лезли в голову. Увидев, что Андрей Андреевич уходит, и доверительных бесед у них, судя по всему, больше не будет, Самоваров решился на топорную провокацию, древнюю, как мир. И сработало!

Расстроенный Андрей Андреевич либо не сумел быстро среагировать и притвориться, либо не ожидал от Самоварова подобной пакости. Он лишь грустно улыбнулся и признал, что знаком с Витей Фроловым. Самоваров почему-то стало неловко.

«Смирнов ко мне со всей бразильской чувствительностью, а я к нему с подвохом, — подумал он. — Такой вот конец дружбы. Ну и ладно! Главное, Витя-то тут при чём? Как же это всё спутано? Смирнов наследник Тверитина, Смирнов бывал у Щепина и тому понравился. Смирнов знаком с Витей — каким образом? И что всё это значит? Как ни морщись, а значить это может только одно… Нет, немыслимо! А теперь ещё и злая девочка Даша начинает устраивать всё по справедливости, то есть по-своему. Жарко будет!»

Даше было не жарко, а холодно, и очень. Она уже второй час бесцельно бродила вдоль массивной, серой от мороза генерал-губернаторской ограды и наблюдала за прохожими. Сидеть у Самоварова ей показалось скучно. Она надеялась на улице, около музея, встретить Настю. Настя просто обязана помочь ей с этим проклятым разрешением для Вены. Не может быть, чтобы не нашлось какого-нибудь хитрого способа!

Даша перебирала в уме все варианты, по разным причинам забракованные. Можно бы попытаться самим, без всякого нотариуса сделать подходящую бумагу. Для этого достаточно узнать, как она должна выглядеть. А потом при свидетелях — при Августе Ивановне и том же упрямом Самоварове, который ради Насти на всё согласится — отец эту бумагу подпишет. Даша видела подобные сцены в детективных фильмах. Да, отец обязательно подпишет — поставит закорючку. Или опять надо пробовать видеозапись…

Интересно, куда Настя запропастилась? На улице, которая упиралась в плотный, как кисель, туман над рекой Нетью, Даше встречались лишь незнакомые люди. Все они шли, не глядя друг на друга и, конечно, по делам, а не ради удовольствия. Какие могут быть удовольствия в такой мороз? Прохожие были с розовыми носами и белыми игольчатыми бородами, наросшими на шарфах. Даше, когда она моргала, всякий раз приходилось расширять глаза, чтоб ресницы не путались, и верхние не липли к нижним. Сквозь заиндевевший частокол собственных ресниц Даша вглядывалась в чужие лица. Долго вглядывалась. Наконец она поняла, что совсем замёрзла.

Вообще-то продрогла она ещё днём, когда не пошла в музыкальную школу. Тогда она так же, как сейчас, бродила по улицам и придумывала всякие кары для Андрея Андреевича. В мастерской Самоварова она вроде бы отогрелась, но на самом деле только снаружи чуть-чуть оттаяла. Главный холод засел в ней незаметной маленькой льдинкой — прямо как в сказке! Оказывается, это не выдумка. Именно так люди и замерзают. Теперь эта льдинка обнаружилась, и Даша начала от неё изнутри зябнуть.

Льдинка быстро росла, превратилась в большой стылый ком, от кома широкими неровными волнами покатился озноб. Настя никогда не придёт, Насте дела нет до Даши и её забот! И никому дела нет.

Куда теперь податься, Даша не знала. Вагнер играл в «Багатели», а Дашу после скандала, устроенного Смирновым и Ириной Александровной, туда не пускали. Домой идти не хотелось ни за что. Даша двинулась по улице, заглядывая во встречные магазины, чтобы согреться. В каждом магазине она пристально, ничего не запоминая, глядела на витрины, сморкалась, вытирала оттаявшие мокрые ресницы и шла дальше.

Она вспоминала, как сидела у Самоварова в тёплой мастерской. Там она сама себе нравилась. Там была она, как ей казалось, взрослой и сильной, а главное, показала, что ей палец в рот не клади. Сам он, кажется, не слишком умный, этот Самоваров, хотя не чета матери и красавчику Андрею Андреевичу. Только очень уж правильный, потому что старый. Теперь так нельзя, никто так не живёт — неужели он не понимает? Как бы его уломать, чтоб он бумажку для Вены сделал? Настя говорит, у него есть друзья, которые смогут помочь, если он попросит. Надо, чтобы попросил. Она, Даша, всё равно своего добьётся!

Воинственные, решительные слова мелькали и исчезали в Дашиной голове. Были они такие же ненужные, как коробки и флаконы, которые она разглядывала в витринах. Подобные слова Даше годились, чтобы не думать о главном и страшном: о том, что дома умирает отец. Вот в этом она ничего не понимала и не могла придумать ничего спасительного. Смерть она уже видела, причём совсем недавно, когда умерла бабушка. Всё, связанное с похоронами, казалось ей безобразным, противным, невыносимым — суета и осторожный топот чужих людей в квартире, чужие разговоры вполголоса, незнакомые кислые лица. Нужно было соблюдать какие-то странные и нелепые правила и приметы. Больше всего она удивилась, когда поехали на поминки. Почему, если человек умер, все должны сесть и наесться? И говорить при этом нудными голосами, не чокаться и налить рюмку бабушке, которую оставили в земле на кладбище. Зачем? Даше это казалось какой-то непонятной, неприятной, дикой древностью, вроде каннибальства. Всё это так не шло бабушке — умной, желчной, элегантной!

Хотя, конечно, бабушка уже не была собой, когда в этом ужасном ящике лежала. Непохожая на себя мёртвая Марина Петровна стала маленькой, а её лицо зеленоватым. Потом Даша иногда видела подобную зеленоватость на живых лицах и ужасалась. Бабушка умерла скоропостижно, во сне. Дашу тогда отправили к соседям на ночь. Теперь — может быть, даже сегодня — Даша своими глазами может увидеть, как смерть работает, как человека забирает. А это слишком страшно! Последние дни опытная Августа Ивановна заметила, что у Сергея Николаевича каким-то особенным образом заострился нос, и это означает, что смерть близко. Нет, Даше домой можно идти сегодня только в самом крайнем случае! Жалко, конечно, что Ромка в «Багатели» пыхтит и даже на полчаса ради неё свой промысел не бросит. Но Даша его не винила, потому что сама поступила бы точно так же.

Скоро стемнело, чего Даша никак не ожидала. Раньше она думала, что так быстро ночь наступает только летом и на юге: только что было всё ясно, молочно-розово, а через полчаса уже ни зги не видать! Даша с отцом ездила на море, когда ей было шесть лет. Она очень хорошо это помнила. Отец водил её по кромке прибоя, показывал, как в мокром песке тают и исчезают следы, как движется назад, в море, тихая тоненькая плёнка воды, унося с собой сор и катя песчинки — а потом возвращается снова с теми же песчинками и щепками. Это мерное колыхание происходит потому, что в море очень глубоко живёт сила, которая толкает волну. И ещё из глубин доносятся мерные гулы и невероятно низкие, еле слышные басы.

Даша басы слышала. Она до сих пор помнит тот звук! А у волны собственный голос — слабый, шёлковый. Ещё песок в ней присвистывает, и пузырьки, когда лопаются, шуршат. Отец рассказывал Даше, как однажды он ушёл из санатория по песку и по волне, потому что эти голоса в первый раз услышал — ногами услышал, как он уверял. Он хотел их запомнить и не заметил, как забрёл очень далеко.

Даша шла теперь по тёмной холодной улице и тоже слышала тихие, никому не ведомые звуки. И она отовсюду, от всех ушла! Правда, ни моря, ни даже неба не было, а только была чернота, мёрзлый снег и довольно некрасивая улица с магазинами, в которых стояли бесконечные банки, пакеты и бутылки. Ох, ничего хорошего и настоящего не осталось больше на белом свете!

Иногда она останавливалась у какого-нибудь магазина и в витрине различала своё отражение. Было похоже, будто она проходила сквозь стекло в виде прозрачной двоящейся тени, а то, что оставалось на тротуаре — живое, несчастное, замёрзшее, несмотря на шубу — была вовсе не она. Даша шла к следующей витрине и снова находила такое же сквозное отражение. Так ей удалось на некоторое время избавиться как от мыслей самых страшных, так и от мыслей привычных, но тоже невесёлых. Она даже про Гюнтера Фишера забыла.

Вдруг Даша стала замечать рядом со своей какую-то ещё более невнятную, боковую тень. Она поняла, что кто-то незнакомый следует за ней и останавливается всё время рядом возле витрин. Она недовольно поёжилась, двинулась дальше, но этот кто-то обогнал её и попытался заглянуть ей в лицо, закутанное шарфом. Даша пошла назад. Она вернулась к витрине, где она минуту назад стояла, а сквозь неё просвечивали какие-то шампуни. Незнакомец вернулся за ней и стал рядом. Она скосила глаза в его сторону — он тоже посмотрел на неё из-под натянутой до самых бровей вязаной шапочки, улыбаясь большим тёмным ртом.

Ничего ужаснее этого лица Даша никогда не видала. Она побежала, но неизвестный догнал её и схватил за локоть.

— Конфетку хочешь? Или пивка? — спросил он тонким сиплым голосом, от которого весь лёд и озноб в ней мигом стал жаром.

Даша ничего не ответила, вырвала руку и вбежала в ближайший магазин. Здесь было пусто. Продавщица перебирала у кассы какие-то бумажки и при звуке дверного колокольчика сурово глянула в пространство.

— Поторопимся с выбором, закрываемся, — жестким вокзальным голосом объявила она.

Оказывается, это был канцелярский магазин. Даша склонилась над тетрадями и блокнотиками. От ужаса, усталости и внезапной магазинной духоты у неё подкосились ноги. Пёстрые обложки поплыли перед её глазами, как масло на сковородке.

Человек в вязаной чёрной шапочке тоже вошёл в магазин. Он стал у дверей и в упор глядел на Дашу. Не мигая глядел, она это знала, хотя боялась к нему повернуться. Его глаз из-под шапочки совсем не было видно, только побуревший с мороза нос и большие губы. Какого он возраста, было непонятно. Он не улыбался больше — он теперь злился.

Даша понимала, что она почти в центре города, что кругом люди, свет, жизнь, хотя всё это вроде бы и попряталось от холодов. Нет, ничего плохого с ней не может случиться! Но всё-таки здесь она была совсем одна, совсем сама по себе, в своих бедах, в пустоте, а этот страшный человек в шапочке стоял рядом и почему-то ненавидел её.

— Девушка, что-нибудь брать будешь? Помочь? — грозно спросила продавщица, привыкшая проявлением такой заботы избавляться от продрогших прохожих.

Даша порылась в карманах, наскребла горстку совсем ерундовой мелочи и купила тетрадь в клеточку. Продавщица нетерпеливо ждала её ухода. Человек в шапочке всё так же стоял у двери.

Даша собралась уже закричать во весь голос от бессилия и страха, но тут вдруг нежно зазвенел и затрепыхался колокольчик. В магазин ввалилась целая ватага — должно быть, старшеклассники из ближайшей школы. Какая-то девчонка сказала Даше: «Привет!» — «Привет!» — машинально ответила Даша.

Девчонки этой она совсем не помнила. Та либо обозналась, либо встречала Дашу где-то мельком. Но только Даша и виду не подала, что она тут не при чём. Наоборот, она ответила бойко и невпопад влезла в чужой разговор. Ватага неудержимо хохотала над чем-то непонятным, оставшимся за дверью магазина — а, может быть, и совсем без причины хохотала.

Даша смеялась вместе со всеми, вернее, просто открывала беззвучно рот, как делают нерадивые хористы или те, кто не помнит слов песни. Голос у неё совсем пропал.

Человек в шапочке недовольно цокнул губами и громко, на весь магазин, так же в упор глядя на Дашу, сказал:

— Б…!

Все к нему обернулись, но он исчезал уже в дверях, исчезал во тьме, таял, как страшный призрак, в пустоте улицы. Даша сразу перестала делать вид, что смеётся. Она подбежала к магазинному окну, между рамами которого висели ненастоящие громадные карандаши и скрепки. Она сделала вокруг глаз домик из ладоней, чтоб свет не мешал видеть: ей хотелось хоть что-то различить на улице. А там горели в окнах огни, жёлтые и кое-где красные (неужели у кого-то дома красные лампы?). Витрина на противоположной стороне улицы, наоборот, светилась холодно, синевато. В ней стояли парами фигуры без глаз и рук, но в свадебных платьях.

Снег под витриной белел и блестел, и никого страшного поблизости не было.

Глава 19. Всё устраивается наилучшим образом

— …и я его даже не сразу узнала! — закончила Настя неведомую тираду, вступив на порог мастерской и расстёгивая на шубке последний крючок. Самоваров подхватил холодную шубку, горько пахнущую зимой и зверем, чмокнул Настину щёку, тоже холодную и потому бесчувственную, и спросил весело:

— Кого это ты не узнала?

Они не здоровались почти никогда, потому что продолжали бесконечный разговор. Если они были порознь, это не считалось событием, которое стоит отмечать ритуальными фразами. Важнее была непрерывность времени, когда они вместе. Настя любила рассказывать Самоварову обо всём, что с нею за день случалось, вплоть до самых пустяковых мелочей, а беседу начинала ещё за дверью, на лестнице, где она уже с ним разговаривала про себя. А может, не только на лестнице? Может, и всегда, когда его не было рядом? Такая мысль иногда Самоварову приходила, но он её гнал как слишком для себя лестную.

— Узнала, только не сразу, — поправила Настя. — Мне сейчас в вестибюле попался твой Смирнов, совсем на себя не похожий. Меня он не узнал, это точно. Странно! Всегда такой улыбчивый, а тут… Нет, он не мрачный сделался — это у него, наверное, никогда не получится. Он померкший какой-то и примятый. Никаких улыбок! Он бежал, ничего не замечая вокруг. Интересно, какая муха его укусила?

— Это я его так расстроил, — признался Самоваров.

— Чем?

Самоваров рассказал про саморазоблачение Андрея Андреевича и про то, как они волнующе, по-бразильски распростились навек.

— Главное, он знаком с Витей Фроловым. Это меня поразило. Скверное тут что-то, — заключил Самоваров. — Витя тоже субъект лучезарный, как ты выражаешься, и чист душой, как одноразовый шприц. Но стало точно известно, что он был у Щепина накануне смерти. Не могу понять, как он туда попал? Зачем? Не исключено, что он посещал и Тверитина, который омоложивался с помощью инъекций. Оба старика мертвы.

— Ужас какой! — передёрнулась Настя. — Ты это всё Вере Герасимовне рассказывал? Тот же самый Витя делает Альберту Михайловичу! Вдруг и его прикончит?

Самоваров от этой идеи отмахнулся:

— Не прикончит! Витя друг Ледяева, колет его давно и без всяких фатальных последствий. Хотя чёрт его знает… Врагу не пожелаю такого медбрата. Знать бы, что в его больной голове творится!.. Кстати, к тебе Даша Шелегина заходила. Как ни смешно, за юридической помощью! Сидела тут в углу, растопырив свои иголки и колючки. Хвасталась, какая она умная, как научилась манипулировать людьми. Всё-таки она порядочная дрянька.

— Она тебе не нравится?

— Жалко её, — ответил Самоваров довольно равнодушно. — Затевает всевозможные интриги, а по сути — несчастный перепуганный ребёнок. Отцу её очень плохо, ты слышала? Врачи говорят, может умереть в любую минуту. Она страшно переживает, что из-за этого сорвётся фестиваль в Вене и её там торжество. Вся подрывная работа пойдёт насмарку! Останутся одни юридические дебри с авторством, а сквозь них не тринадцатилетней девчонке продираться. В общем, она в печали. А нам не выпить ли чайку на дорожку? Мороз легче не стал?

— Нет. Наступила вечная полярная ночь. Люди, львы, орлы и куропатки — словом, все-все замёрзли. Это не кончится никогда, — вздохнула Настя.

Дожидаясь чаю, она искоса поглядывала на свою дипломную картину — самую первую, с реставраторшей Людой и оплёванным полотном Семирадского.

— Как ты, Коля, думаешь, что сейчас делает бедный Смирнов? — спросила она наобум, стараясь не думать о Семирадском и не глядеть на свою работу. Картина, освещённая жестоким электричеством, была просто отвратительна! Столько исправить надо, а сейчас никак нельзя. Завтра!

Она решительно взяла шарфик и шапочку.

— В эту минуту Смирнов рыдает в подушку, — шутливо отвечал ей Самоваров. — Он господин романтического склада, с ранимой душой, боится темноты и отсутствия восторгов со стороны окружающих. Так что он переживает. Эта история с украденной — вернее, как оказалось, подаренной — музыкой ему самому надоела и неприятна. Он готов отделаться от неё любой ценой.

— Любой ценой? — расширила глаза Настя. — Ты понимаешь, какую страшную вещь ты сказал?

— Чего ты испугалась? Всё тривиально: Смирнов заявил, что готов платить любые деньги, лишь бы его оставили в покое.

— А если дело не в деньгах? У него было такое ужасное серое лицо, когда я его в вестибюле встретила!

Настя присела на краешек дивана, скомкав шарфик и сосредоточенно глядя перед собой. Она подумала немного и добавила:

— Я тогда, в вестибюле, всего не понимала. Сейчас я уверена: лицо у него было нехорошее. Не зайти ли нам прямо сегодня к Шелегиным? Вдруг он там? И что-нибудь с перепугу ужасное задумал?

— Конечно, ужасное! Что ещё остаётся делать с ужасным-то лицом? — усмехнулся Самоваров. — Настя, не выдумывай! И не забывай, что уколы старикам ставил не он, а некто Фролов. Если ставил.

— Значит, и Фролов может быть там! Они ведь со Смирновым знакомы, ты сам выяснил. Пойми, если Шелегин сейчас умрёт, доказать, что именно он написал свою музыку, будет очень трудно. Ирина станет всё отрицать, Даша несовершеннолетняя. А когда совершеннолетней сделается, всё уже будет забыто, и Смирнов растворится в Европе. Вагнер настолько практичный мальчик, что договориться с ним легче легкого… Пока скандала как такового ещё нет, Смирнову надо обрубить концы. Тогда останутся лишь слухи — вроде как про Шекспира, который, быть может, вовсе и не Шекспир.

— А Фишер, который всё-таки Гюнтер? — для порядка возразил Самоваров, быстро собирая со стола инструменты. — Он-то знает композитора Шелегина и собрался играть его произведения.

— И будет играть, но только получив официальное разрешение. Он не зря этот документ затребовал. Нет разрешения — нет и автора. Фишер законопослушный и чего не положено, делать не станет. На это и расчёт — перед ним просто вежливо извинятся и скажут, что произошла путаница, ошибка. Всё кончится ничем! — кипятилась Настя.

Самоваров только потому спорил с Настей, что хотел уяснить для себя мелочи. Он почему-то сразу поверил, что случиться может всё, что угодно, вплоть до самого страшного.

— Ты, Настя, права, — продолжал он рассуждать, убирая в шкаф бутылки с растворителями, лаками и прочей огнеопасной химией, — живой итальянец Шелегин сейчас пишет музыку, которую эксперты могут сличить с произведениями Смирнова и установить авторство. Если Шелегин умрёт, получится, что, кроме Даши, никто не видел воочию, что её отец сочинял. Тетрадка из жёлтого шкафа благополучно исчезнет, а композиторы-баянисты подтвердят, что Шелегин — бездарь. Все, включая медиков, уверены, что последние восемь лет он был овощем… Тупик!

Настя уже надевала шубу.

— Очень удобно, — подхватила она, — Витя делает Шелегину укольчик, и у нашего драгоценного Андрея Андреевича махом решатся все проблемы. Ведь риска никакого — Витя сумасшедший, у Вити с речью плохо, он ничего не расскажет. И Вите ничего не будет как больному. Чудесно!

Самоваров понимал, что дело нечисто, и надо срочно что-то предпринимать. Но тревожило его то, что Настю ничуть не смущало: ни доказательств, ни улик нет. Всё смутно и может оказаться игрой воображения, логическим фокусом. Ну, знаком Андрей Андреевич с Витей Фроловым — что из этого? Может, Витя по собственному почину уколы делал? И что делал, не доказано…

— Надо Стасу позвонить, — сказал он, влезая в пальто.

— Конечно, надо! — с жаром отозвалась Настя. — А сами пойдем к Шелегиным и увидим, что там происходит! В конце концов, просто посидим там сколько-нибудь, о музыке поговорим и уйдем…

Мобильник Стаса ответил не сразу: майор был сильно занят чем-то неотложным. Однако, выслушав Самоварова, пообещал подскочить к Шелегиным часа через полтора.

Выйдя на улицу, Самоваров сказал:

— Знаешь, Настёна, раз уж в деле предположительно замешан сумасшедший, мне бы не хотелось, чтоб ты рядом была. Давай сделаем так: я пойду к Шелегиным, а ты меня подождёшь где-нибудь. Там есть напротив круглосуточный супермаркет. Посиди в кафетерии, попей лимонаду. Если что — я тебе позвоню на трубку.

Даша шла домой. Ьольше идти было некуда, а замёрзла она до слёз. К тому же она страшно устала от ходьбы и непрерывного думанья. Всю предыдущую ночь она не спала — сочиняла, как добыть разрешение для Фишера. Ей в полудрёме представлялось, как она бежит за помощью то в Департамент культуры, то к самому губернатору. Но всюду выпрыгивают ей наперерез, как в дурацком боевике, неистребимые фигуры Андрея Андреевича, знакомых Андрея Андреевича, приятельниц матери по филармонии. Даша яростно отбивается от них, но врагов слишком много, и все они — жестокие, старые, связанные круговой порукой взрослые.

Для всех, для всех непослушная девчонка, пропускающая занятия по сольфеджио, никогда не будет права! Но она им покажет! Только как? И когда? Если отец будет жив, тогда у неё останется то единственное, невероятное, чудесное, чего ни у кого на свете нет. Слышали бы они его музыку!

Но если сегодня она придёт домой, а там шарканье чужих ног, суета, дверь на собачке, чтоб не захлопывалась, всякие страшные слова полушёпотом… Нет, лучше уж до утра обходить эти проклятые улицы, эти чёртовы магазины!

Сдалась Даша к восьми вечера — мороз с каждым часом свирепел. Она вошла в подъезд, поднялась на седьмой этаж и упёрлась лбом в гладкую железную дверь своей квартиры. Железо показалась ей тёплым: где жар, а где холод, она уже не различала. Зато она слышала, что за дверью очень тихо. Значит, э т о г о пока не случилось!

Замёрзшие пальцы не гнулись даже в рукавичках, возиться с ключом не хотелось. Даша нажала кнопку звонка, и тот весело забренчал: «Тюрлюрлю!» Когда она была маленькая, отец её уверял, что в скучной пластмассовой коробке звонка живёт какой-то человечек и всякий раз, когда давят на кнопку, хвастается: «Ах, если б видели мой тюрлюрлю атласный!» Читать Даша не слишком любила и до сих пор не знала, откуда отец этого тюрлюрлю взял.

Дверь открыл Андрей Андреевич Смирнов. Ирина Александровна давным-давно дала ему ключи от квартиры. Он здесь часто бывал, но Даша не разучилась удивляться ни его присутствию в своём доме, ни мягкому домашнему джемперу с белыми полосочками, в который он облачался, приходя к Шелегиным с ночевой.

— Мама где? — спросила Даша, глянув на пустую, без песцов вешалку.

— Мама ведёт концерт Водолагина. В финале она должна букет от филармонии вынести. Поэтому она будет не раньше десяти. А вообще-то воспитанному человеку, входя в дом, не грех и поздороваться, — мягко заметил Андрей Андреевич.

— Здороваться? Не желаю я вам здоровья. Вы и так, без пожеланий, румяный. А я хочу, чтоб вы заболели. Свинкой! — огрызнулась Даша.

— Почему же свинкой? — удивился Андрей Андреевич.

— Хочется на вас в этом виде посмотреть. Диана Пекишева в прошлом году болела свинкой, и её страшно раздуло. Она вправду на поросёнка стала похожа.

— Свинка — болезнь заразная. Не боишься, что сама подхватишь?

— Я ничего не боюсь. А баба Гутя где? Как папа?

— Августа Ивановна ушла минут двадцать назад. Папа спит. Ему очень плохо было весь день. Боюсь, как бы к ночи не понадобилась «скорая». Скоро придут укол делать. Хочется думать, что это ему поможет.

— Ваши уколы — ерунда. Почему вы с мамой не приглашаете к папе знаменитых врачей, как бабушка? — угрюмо спросила Даша.

— Потому что ещё тогда, при бабушке, знаменитые врачи сказали: с твоим папой произошло чудо, и медицина тут не при чём. Он не должен был жить, но стал жить. Каждая его минута в этом мире — подарок судьбы. Его организм оказался очень сильным. Он почти нормально физически существовал, пока хватало этих сил. Теперь, видимо, пришло время, когда они иссякли.

— Он не умрёт, — зло оборвала его Даша. — Он ещё месяц назад был не такой! Он неделю назад ещё разговаривал!

— Дашенька, всё когда-нибудь кончается, — вздохнул Андрей Андреевич. — Это страшный закон жизни. И ты, и я — все мы когда-нибудь уйдём. Пойми…

Даша скривилась:

— Ой, только не заводите эту шарманку! Что вы во всём этом понимаете? В жизни, в смерти?

Андрей Андреевич засмеялся:

— Твой друг Самоваров недавно сказал мне то же самое — слово в слово.

— Он мне не друг, он зануда.

— Тем не менее, он так сказал. Разве не странно? И всё-таки поверь, кое в чём я разбираюсь. Смерть, так и быть, оставим в покое — тема больно неприятная. А вот насчёт жизни почему бы не побеседовать?

— Не хочу! — отрезала Даша.

— Придётся.

Впервые голос Смирнова прозвучал жестко:

— Давно нам такой разговор нужен, только всё не получалось. Трудно начинать его при маме — она очень нервничает, переживает. Пощадим её, ладно? Пока она приветствует Водолагина, мы тут сядем и поговорим.

Андрей Андреевич прошёл в гостиную, уселся на диван. Он очень любил мягкие диваны. Он сам говорил, что заслуживает комфорта, что отстаивает на ногах своё, дирижируя, тогда как пианисты, например, или оркестранты восседают на стульях.

Даша неохотно проследовала за Андреем Андреевичем и устроилась как можно дальше от него, в кресле.

В гостиной Шелегиных стояла хорошая, дорогая, редкостно мягкая мебель, купленная совсем недавно. Когда Ромка Вагнер в отсутствие Ирины Александровны заскочил к Даше, то плюхнулся в одно из новых кресел. Однако вскоре молодой честолюбец перешёл на жёсткий кленовый стул. «Жуткое кресло! Эта дурацкая мебельная мякоть начала прямо-таки меня живьём переваривать. Глаза сами слиплись, и наяву какое-то повидло сниться стало», — заявил он.

А вот Ирина Александровна и Андрей Андреевич стремились к глубочайшему уюту. Сейчас, устроившись на диване, Андрей Андреевич глянул решительнее и бодрее Он даже порозовел. Так Антей наливался силой, касаясь матери-земли.

— Даша, я не вполне понимаю твою безоговорочную враждебность ко мне, — тихо и скорбно начал он. — Вернее, во многом понимаю — комплексы, детский эгоизм и всё прочее. Однако тебе пора многое понять. Надо учиться сочувствовать другим людям, сострадать, позволить им просто жить…

Даша упорно молчала. Андрей Андреевич сделал паузу, вздохнул и вдруг признался:

— Нет, совсем не то я хотел сказать! Я не люблю читать морали. Лучше без предисловий, прямо к делу приступлю. А дело в том, что мы — твоя мама и я — решили жить в другой стране. Это замечательная страна Нидерланды. Там меня знают, там мы сможем неплохо устроиться…

— Там сыр голландский. И королева Маргарет ждёт вас на вокзале. Понятно. Полина Геннадьевна тоже с вами едет? — фыркнула Даша.

— Я люблю твою маму, — невозмутимо продолжил Андрей Андреевич. — И Полину Геннадьевну тоже… любил когда-то. Ты большая девочка и знаешь: случается, что люди совершают ошибки. Вот мы с Полиной Геннадьевной как раз и совершили в своё время ошибку, поженившись. Это бывает. Миллионы людей разводятся, и ничего! Моя теперешняя жена молода, бездетна, меня не любит и прекрасно наладит свою жизнь иначе, без меня. Ведь мы с твоей мамой…

— А папа?!

— Бедная моя девочка!

Андрей Андреевич привстал и хотел взять Дашу за руку, но она увернулась и руку спрятала за спину. Андрею Андреевичу пришлось вернуться к прежней позиции в глубине дивана.

— Бедная девочка! — повторил он. — Твой папа очень болен. Все мы надеемся, что теперешнее ухудшение его здоровья — явление временное, но… Ты сама только что говорила, что ему нужны лучшие врачи. И ты права: рядом с ним должны быть специалисты, а не эта невежественная старуха Августа Ивановна. И не мама, которая и без того измучена. В медицине мама ничего не разбирается. Маме самой нужна помощь, нужна опора. Она очень слабый, ранимый и беззащитный человек. Она достойна лучшей участи, достойна счастья!

— Опора — это вы? — ехидно спросила Даша.

Андрей Андреевич и глазом не моргнул.

— Я, — подтвердил он. — Это не громкие слова. Я состоявшийся человек и могу многое сделать для любимой женщины.

— Например, мужа её обокрасть, — быстро проговорила Даша и выскочила из мягкого кресла, в котором так тонула, что почти не была видна.

Теперь, выпрямившись, она совсем не походила на бедную маленькую девочку и не хотела, чтобы её жалели. Она решительно накинулась на Андрея Андреевича.

— Вы вор! — звонко выкрикнула она. — Вор — не отпирайтесь! Вы и не станете отпираться. Вон как покраснели! Вы украли папину музыку. И папину славу. Только не думайте, что всё будет шито-крыто. Я вам покажу! Вернее, вас покажу — всем, всем! С голой задницей!

Андрей Андреевич поморщился и сказал с укором:

— Даша, что у тебя за лексика! Что за тон! Что ты несёшь!

— Знаете сами, это правда! — наступала Даша. — Знаете сами, что плохо вам придётся! Вы вернёте украденное. А папа сочиняет и сейчас! А я всё записываю!

— Чушь!

— А зачем покраснели? Помните, я позавчера в музее одну вещь играла, и вы прибежали узнать, что это такое? Почуяли стиль? Я вам сказала, что это Кукушкин — московский Кукушкин, из новых. Только ведь вы не поверили, вы поняли: это папина музыка. А у него ещё и квартеты есть. И сюита, которую будет Фишер дирижировать. Фишер сам напросился — «почту за честь», вот как написал! И новые, и старые вещи будут изданы! А вас тогда совсем не будет. Нуль без палочки от вас останется.

Всё это Даша выпалила на одном дыхании, с восторгом наблюдая за Андреем Андреевичем. Тот совсем вжался в диван и закрыл лицо руками. Красивый русый хохолок над его лбом чуть дрожал в такт биению его обескураженного сердца.

— Прости, — наконец сказал он и руки от лица отнял, но посмотрел мимо, на стену. — Прости, девочка.

Даша пристально, будто впервые в жизни разглядывала его хохолок и полосочки на джемпере. Она чувствовала себя рядом с ним огромной, сильной и взрослой.

— Сядь здесь рядом, — попросил Андрей Андреевич и чуть отодвинулся. — Сядь, не бойся! Всё не так просто, как ты думаешь. Что делать, вот и приходится за всё отвечать. Ты хочешь узнать, как и почему всё это случилось?

Даша присела на край дивана, но сурово отвернулась. «Сейчас снова врать начнёт», — без колебаний решила она.

Андрей Андреевич вздохнул в очередной раз:

— Прости. Ничего другого я сказать не могу. Я поступил как слабый, безвольный человек. Но я никому не хотел зла. Никогда! Просто Марина Петровна меня просила…

— Бабушка-то здесь причём? — насмешливо перебила его Даша.

— Так ведь она и дала мне ноты! Надоумила поставить своё имя, чтобы хоть как-то сочинения протолкнуть… Твоего отца не любили — какой-то он всем чужой был. А после того, как с ним несчастье случилось, вообще никто не стал бы его музыку слушать. Марина Петровна ходила в Союз, показывала кое-какие вещи. Её просто отфутболили — мол, материальную помощь получила, и нечего больше людям голову морочить. А мне Марина Петровна говорила: молчи! Она т а к говорила — ты помнишь? — что нельзя было не слушаться. Я никак не мог взять в толк, почему она не хотела вернуть сыну его музыку. Она будто доказывала ему что-то. Она его обожала, но как-то жестоко. Её было трудно понять.

Вот оно что, — покачала головой Даша.

Коротко взглянув на неё, Андрей Андреевич несколько воспрянул духом.

— Я только за одно корю себя, — продолжил он. — За то, что не признался сразу, как только она … ушла. Я так и остался мистификатором…

— А почему не признались? — строго спросила Даша.

Она уже не отворачивалась, и Андрей Андреевич — вот удивительно! — не казался ей таким омерзительным.

— Стыдно было, — просто ответил Смирнов. — И чем дальше, тем стыднее.

Андрей Андреевич взял наконец Дашину руку, влажную и тёплую, в свою. Не дрогнула эта маленькая рука в его ладони. Синие глаза, издали похожие на чёрные, прямо глянули на него из тёмных рам густых детских ресниц.

— То, что было, в прошлом. — грустно сказал Андрей Андреевич. — Есть только настоящее. А в настоящем ты навоображала, что я враг какой-то, изверг рода человеческого. Да я страшно рад, что Сергей до сих пор музыку пишет! Может, он и думает сейчас только музыкой, а не этими корявыми итальянскими словами? Я могу это представить! И то, что Фишер им заинтересовался, естественно. Прекрасно! К чему эти тайны, эти косые взгляды, намёки, грубости, глупости? Признайся, это ты мне в папку засунула письмо печатными буквами — «Берегись, час расплаты близок!» — или как там? А главное, к чему ты втравила в это дело Анну Рогатых? Я уже устал от неё прятаться.

— Это не я втравила! А кто — неважно…

Даша в упор разглядывала Андрея Андреевича, чтобы уловить момент, когда он снова начнёт врать. Он говорил убедительно и складно, только слишком жалостно всё у него получалось. Надо быстрее сообразить, в чём дело, почему подлость и гадость у него вышли похожими всего лишь на детскую стыдную тайну.

А ведь Андрей Андреевич не ребёнок! Есть тут какая-то неправда. Надо ухо держать востро. Даша считала, что прекрасно умеет отличать ложь от правды, и именно по глазам врущего. Бабушка это отлично умела!

— Я не поняла, вы в самом деле не против, чтобы в Вене на фестивале исполнялась папина музыка? — переспросила Даша недоверчиво.

— Конечно, нет. Моё ли это дело?

— И вы велите маме дать официальное разрешение? Выполнить разные формальности — не знаю даже, как они называются! — чтобы можно было папину музыку исполнять? Вы же всё про это лучше всех знаете! Вы маму попросите?

— Разумеется. Завтра же всё оформим.

Андрей Андреевич никак не ожидал, что Даша обрадуется так бурно, что она быстро вскочит, больно упёршись острым коленом в его ногу, и бросится ему на шею. Её тонкие руки сошлись у него за спиной. С этой минуты всё пошло кувырком.

Андрей Андреевич действительно почти никогда не врал. Недаром такое правдивое было у него лицо. Он и сейчас врать не собирался. Он прижал Дашу к себе и зашептал в горячее маленькое ухо, торчащее из стриженых жёстких волос:

— Всё кончилось, девочка, всё кончилось! Разве мы теперь все — все! — не можем быть счастливы? Разве нам что-то мешает? Мы все поедем в Нидерланды — и мама поедет, и ты. У тебя замечательный голос, тебе заниматься вокалом пора. Твои руки — сама погляди! — слишком маленькие. Выдающейся пианисткой тебе не быть. Зато есть голос! Ты станешь звездой, клянусь тебе! Уж в чём-чём, а в вокале я разбираюсь. Твой папа знал, что тебе надо делать — он хотел, чтоб ты пела. Врачи в Нидерландах замечательные, папе там хорошо будет. Мы найдём самые лучшие клиники, лучших врачей! Даже если медицина не всесильна… Да нет, всё хорошо будет!

Даша в его руках дрожала и всхлипывала. Её слёзы, не впитываясь, блестели на плече ненавистного прежде полосатого джемпера. Она ещё не очень разобралась, как это так всё сразу, в полчаса перевернулось с ног на голову. Сейчас было только больно глазам, из которых неожиданно брызнули слёзы, и голова кружилась. Всю предыдущую ночь она не спала и строила козни против половины мира. Потом она дотемна мёрзла на страшной пустой улице. У неё осталось слишком мало сил, чтобы что-нибудь понимать.

— Милая девочка, не плачь, — дрожащим голосом говорил Андрей Андреевич, невыразимо мягкий и шелковистый. Вернее, это его джемпер был такой, и его хорошо было обнимать.

— Жизнь горька, но что же делать? — говорил он. — Нет другой жизни. Не можешь ты вечно сидеть в этом грязном промороженном городе и играть в кабаке! Мы всё устроим. Мы во всём разберёмся, придумаем что-нибудь… и с «Простыми песнями» тоже!

Даша крепче стиснула пушистый джемпер и заявила:

— «Простые песни» тоже мои! Они мне посвящены и для меня написаны. Меня маленькой называли Дада — и в первом такте «Песен» тоже DADA. Вы помните?

— Помню, конечно. Мы придумаем что-нибудь, только потом, потом! Я знаю, ты не жестокая, не злая. Ты так просто не уничтожишь меня. Сам я ничего не хочу — ни славы, ни денег — лишь бы тебе было хорошо. А твой голос! Хочешь, мы прямо из Нидерландов в Италию поедем? И ты там будешь учиться? В Милане?

— Хочу, хочу, хочу! — отвечала Даша.

Ещё бы! Ей давно это обещали, и она всегда знала, что это будет. Она ведь уже почти выучила итальянский язык! Она уже догадалась, что тот человек, который сейчас её обнимает, сделает для неё всё. И догадалась, почему. Нет, не потому, что он боится разоблачения или происков Вагнера, а потому, что она сейчас его обнимает.

Вот как просто! Она не только его уничтожила, она теперь даже управлять им может! С детской жестокой и бесчувственной расчётливостью она прижималась к полосатому джемперу. Если закрыть глаза, можно забыть, что это Андрей Андреевич, и представить, что с ней кто-то незнакомый и прекрасный.

Только когда дрожащий Андрей Андреевич поцеловал её в губы — крепко, до боли — Даша отпрянула. Она откинула голову, но тут же улыбнулась: у него было абсолютно преданное и растерянное лицо. Она всё равно сильнее его!

— Ты что так шарахнулась? Разве не целовалась со своим Вагнером? — спросил Андрей Андреевич испуганно.

— Целовалась, только не так.

— А так — разве плохо? Не нравится? Страшно?

— Нет!

Она смелая была девочка. Она сама подставила губы, едко горящие от мороза и недавних слёз. Да, так её ещё не целовали — нежно, влажно. Её ещё не обнимали так крепко и ладно! Если она будет целовать в ответ, то уж точно сможет делать с ним всё, что захочет. Главное, надо закрыть глаза — тогда можно забыть, что это Андрей Андреевич, довольно занудный. Издалека, из-за поцелуев и сладкого шума в ушах, она слышала именно те слова, которые хотела:

— Я всё сделаю для тебя и для твоего папы. С Фишером мы свяжемся завтра же, это решено. Лучше, если мы все сначала поедем в Вену, а потом уж в Нидерланды. К лету в Милан. Мы все будем счастливы. Ты — единственное, ради чего стоит жить.

Андрей Андреевич врать не любил. Про Вену и Милан тоже не врал: он готов был сию же минуту туда отправиться. Его самого необоримым потоком несло неизвестно куда. Замечательная девочка сидела у него на коленях, обнимала, и всякий раз крепче. Ничем другим она ещё не умела ему ответить.

То, что запросто могло сейчас произойти, обдавало его, человека бывалого и осторожного, ужасом. Он никогда, несмотря на все соблазны в «Ключах», не заводил романов с малолетками. Он умел дожидаться допустимого возраста и очень гордился своей выдержкой.

Внезапность Дашиного порыва его оглушила. Он боялся за себя. Он даже старался иногда слегка отодвинуть её от себя, но в следующую минуту ещё жаднее впивался в её рот и притискивал к себе. Он уже твёрдо знал, что влюблён в эту девочку по уши, что она достанется ему, потому что она сумасбродка и теперь уже из вредности захочет быть с ним. Желанное и ужасное мешалось, соединялось диким образом и делало привычные вещи неузнаваемыми. Ирина почему-то представлялась Андрею Андреевичу бледным, но непременным фоном грядущего всеобщего счастья в чужих краях. Малолетство Даши тоже казалось вполне преодолимым: оглянуться не успеешь, как ей стукнет четырнадцать, и тогда даже по закону ей всё будет можно.

Теперь всё старое долой, всё будет замечательно! Почему бы не закатиться в Милан? Все сложности растаяли, рассеялись, рассыпались. Вместо проблем и головной боли у него сегодня радость и девочка на коленях, которая его целует. Только бы с ней не поторопиться, не напортить — всё-таки у него ещё никогда не было тринадцатилетних. Вдруг она испугается, и всё разрушится так же, как создалось — в одну минуту. Ту минуту, когда он пообещал упрямой девчонке сделать всё, что она хочет. А чего она хочет теперь? У неё, кажется, уже глаза слипаются?

Андрей Андреевич и пылал, и трусил. Слишком многое было поставлено на карту. Лучше уж, как обычно, найти в себе силы и сделать всё poco a poco*…

* понемногу, постепенно (итал., муз. термин)

Андрей Андреевич поднял Дашу на руки, отнёс в спальню и положил на кровать, на клетчатое покрывало. Он чуть не заплакал от счастья, когда услышал грубый скрип матраса и её нежнейший вздох. «Трус», — сказал он сам себе.

Он сел рядом, снова поцеловал, но не в губы, а в горячие, мокрые, сомкнутые ресницы.

Он сказал:

— Хорошо, поспи теперь. Ты так устала. Теперь всё кончилось. Всё будет отлично.

Даша едва пошевелила измученными, потрескавшимися, жаркими губами. Скорее всего, она даже не слышала его последних слов. Она моментально заснула. Минуту назад она улыбалась, прижималась щекой к его плечу, что-то говорила, а теперь зияли между век узенькие синие щёлки её невидящих глаз. Её тонкие пальцы полуразвернулись веером на подушке, и почти нельзя было уловить её дыхания — дуновения отсутствующей, слетевшей в непонятный сонный мир души.

— Спи. Я живу ради тебя. Я трус, я слабак, — выдохнул Андрей Андреевич. Ему до сих пор было страшно и жарко.

А в соседней комнате бился затылком о кресло иностранец, похожий на мумию. Он не понимал, что всё хорошо, всё правильно и устраивается как нельзя лучше. Он глядел в темноту синими глазами, издали похожими на чёрные. Он бормотал, пытаясь пробиться сквозь собственную гнусавую невнятицу и разогнать её неповоротливым языком:

— Mia figlia… dove?.. non mi piace…<Моя дочь… где?.. мне не нравится… (итал.)>*

Андрей Андреевич вышел в коридор, заглянул в щёлку соседней двери. Итальянец Шелегин, ярко и мёртво освещённый белым дворовым фонарём, смотрел прямо на эту щёлку. Он бессильно дёргался в кресле и бормотал, бормотал.

Андрей Андреевич отшатнулся. «Всё понимает, — прошептал он. — Он только со стороны кажется маразматиком. У него лицо потому кажется безумным, что мышцы не слушаются. Но Даша знает, что он всё понимает. И я знаю. Он прикидывается, что впал в детство, в животность новорождённого. Наплевать! Агу-агу, Сергей Николаевич! Ваша дочка только что хотела мне отдаться. Глупо, но я трус. Я её не тронул — всё-таки статья есть. Ей в феврале четырнадцать будет, тогда и приступим! Зато вас я больше не боюсь. Сегодня всем моим страхам конец! И ненавидеть вас не могу, несмотря на «Простые песни». Я просто брезгаю!»

Андрей Андреевич отправился на кухню и выпил там рюмку коньяку. Руки и коленки у него слабо дрожали, и он ничего не мог поделать. Он удивился этой дрожи. Напугался, что ли? Кого? Овоща? Или сумасбродной девчонки, очень глупой, хотя хорошенькой и сексуальной?

В дверь решительно позвонили. Андрей Андреевич впустил в квартиру Витю Фролова.

— Как больной? — сочувственно спросил Витя, снимая куртку.

— Плохо. Бедняга! Врач рекомендует вдвое увеличить дозу, — ответил Андрей Андреевич.

Витя понимающе кивнул и пошёл в ванную мыть руки. Туго загудела вода в открытом кране.

— Кто там? Мама? — сонно спросила из своей комнаты Даша.

Андрей Андреевич бросился к ней. Он вдруг испугался, что она заспит сегодняшний вечер и проснётся такой, какой была всегда — злой, дерзкой, ненавидящей. Он подбежал к кровати и наклонился над ней:

— Ничего, Дашенька, спи. Это пришли папе укол делать. У мамы ещё не кончился концерт, но она будет минут через сорок.

Даша вяло улыбнулась, не открывая глаз:

— Мы маму сегодня попросим?.. Разрешение нужно… Вена…

Говорила Даша невнятно, едва открывая рот, и странным образом походила на Шелегина, который точно так же пытался произнести что-то непослушным языком и не мог.

От такого неприятного сходства Андрей Андреевич вздрогнул, но постарался себя успокоить: «Она просто спит. Вообще все мы несколько ненормальные, Мы беспомощные чудовища или беспомощные спящие красавицы, как вот эта, моя».

Он не удержался и ещё раз Дашу поцеловал. Её губы были уже жёсткие и сухие. Ему очень захотелось её разбудить и узнать, какая она сейчас — та, что всегда его ненавидела, или та, что с ним сговорилась. Даша улыбнулась поцелую и закинула на шею Андрея Андреевича непослушную сонную руку.

«Уйди, уйди», — приказал Андрей Андреевич сам себе, но не смог не только уйти, но и пошевелиться: его обнимала желанная и беспомощная девочка, и он ей, скорее всего, снился. Она и раньше снилась ему не раз. В его снах они были рядом, вот как сейчас наяву — губы к губам, рука к руке, грудь к груди. Если такие невероятные сны сбываются, что же будет ему сниться дальше? «Уйди, уйди! Или попробовать с ней прямо сейчас? Росо а росо…»

Снова затренькал дверной звонок. Андрей Андреевич вскочил так резко, что отброшенная им Дашина рука упала далеко на покрывало. Ирина? Почему в такую рань? Полный провал авторского вечера Водолагина? Зрители из-за морозов не явились? Отключили электричество в концертном зале? Трус, прозевал сегодня своё. Вот тебе и росо а росо!.. Ирина всё узнает и будет плакать, плакать, плакать.

Но почему всё-таки она не вовремя вернулась? Не мог Водолагин провалиться — с чего бы? Не могли и свет отключить — глупости, не те времена. Ей кто-то что-то рассказал? Кто-то видел в окно, как он целовал распростёртую на кровати Дашу? Невозможно — седьмой этаж! Но если наблюдать из дома напротив, глядя в бинокль… И позвонить в концертный зал? Бред!

Андрей Андреевич, перебирая в уме как реальные, так и фантастические причины неурочного появления Ирины, взмок под своим полосатым джемпером. Проклятая дрожь, которая не поддалась коньяку, но до поры тихонько сидела внутри, вдруг вырвалась наружу и запрыгала в коленках. Коленки Андрея Андреевича всегда тряслись и стучали друг о друга, когда его тошнило. Тошнит, кажется, и сейчас? Ирины он не боялся — он научился ею вполне управлять. Зато он начал бояться Даши.

Когда он влюблялся, женщины поначалу вытворяли с ним всё, что им вздумается. Только потом начинал властвовать он. Этим вечером им управляла вздорная девчонка Даша и, кажется, вполне это сознавала. Ей Андрей Андреевич нисколько не врал. Он сегодня сам был уверен, что повезёт это чудо в Европу, что будет жить только для неё. Он как-нибудь придумает, что делать с Ириной — только бы поскорее т у т всё кончилось! А кончиться должно сегодня.

Звонок настойчиво повторялся. Андрей Андреевич двинулся к двери. На ходу он напустил на себя безразличие и на всякий случай одёрнул джемпер. Ирина так Ирина! Всё устроится. Бояться нечего. Вот и тошнота, кажется, проходит.

Нет, концерт Водолагина не отменили. На пороге, даже не пытаясь вежливо улыбаться, стоял широкоплечий человек с желтоватым нездоровым лицом — никем не званый Николай Алексеевич Самоваров.

Глава 20. На холодной стороне земли

Самоваров, не снимая шапки и не здороваясь, отодвинул с дороги Андрея Андреевича и направился в гостиную прямо в уличных ботинках.

— Куда вы? — едва слышно спросил Андрей Андреевич: тошнота перехватила-таки его горло.

Он сделал несколько ватных шагов за Самоваровым, но тут из комнаты Шелегина появился Витя Фролов со шприцем в руках. Гладкое Витино лицо цвело тихой, никогда не исчезающей, беспричинной улыбкой.

— Витя, здравствуй! — сказал Самоваров ласково.

От этой ласковости в глотке у Андрея Андреевича булькнуло. Он закивал головой в сторону выхода, как бы приглашая Витю поскорее убраться вон. Витя этих знаков не понял и продолжал приветливо улыбаться новому гостю.

Самоваров громко позвал:

— Даша! Даша!

— Даши нет дома, — сказал зачем-то Андрей Андреевич.

Самоваров поднял с пола влажную рукавичку и положил на полку у зеркала. Там лежал Дашин шарфик и вторая рукавичка, смешно оттопырившая большой палец.

— Это Ирины Александровны дома нет, а Даша здесь. Не понимаю, зачем неправду говорить? — пожал плечами Самоваров. — Даша!

В конце концов Даша вышла в гостиную. Она была полусонная, щурилась от яркого света.

Самоваров взял Витю под руку и сказал осторожным, незнакомым голосом:

— Даша, вот мой знакомый, Виктор Фролов. Он твоему папе уколы делает?

Даша ответила рассеянно:

— Да… А вы знаете, мы в Милан едем!..

Она изо всех сил тёрла кулаком глаза: никак у неё не получалось до конца проснуться и сообразить, что происходит. Самоваров от неё уже отвернулся.

— Витя, ты сейчас сделал укол? — спросил он тем же медоточивым голосом у бывшего фельдшера.

Тот ответил кротко:

— Сделал. Я сейчас должен вернуться к больному. Он очень страдает.

Голос у Вити был такой же бесконечно спокойный, как он сам. Сильный человек, безмятежное лицо. Голос мирный. Добрый ангел смерти. Самоваров теперь окончательно понял: Витя делает страшные вещи, но думает, что делает хорошие.

— Положи, Витя, шприц. Пожалуйста. Вот сюда хотя бы, — попросил Самоваров и указал на фаянсовое синее блюдо, очень нарядное (Ирина любила синюю гжель). Из блюда Самоварову пришлось выкатить на стол три красивых, исчерна-красных яблока. Одно из яблок упало и запрыгало по полу. Витя удивлённо проследил взглядом за этими прыжками.

Самоваров поймал яблоко, утвердил на скатерти, протянул Вите блюдо и повторил повелительно:

— Шприц сюда!

Витя оглянулся на Андрея Андреевича. Тот, совсем белый, зажал рот руками и выбежал из гостиной. Витя спокойно положил шприц на синее блюдо. В полной тишине стало вдруг слышно, как Андрея Андреевича вырвало в ванной.

Только теперь Даша окончательно проснулась. Она широко раскрыла глаза и всякий раз вздрагивала, когда до неё доносился мучительный клёкот и вскрики Андрея Андреевича.

— Ужас какой! — прошептала она. — Точно то же с ним было на Орлиной горке, когда я хотела с трамплина прыгать. И ещё в парке в День города, где какой-то гад у мамы выхватил сумку и убежал, хотя народу было полно. Я думала, это от страха бывает…

— Не исключено, что и сейчас от страха, — заметил Самоваров.

— Я должен пойти и помочь Андрею, — спохватился наконец медик Витя. — Он тоже больной, ему плохо…

Витя заглянул в каморку к Шелегину и изумлённо сообщил:

— Он очень страдает! Он потерял сознание. Кому помогать?

— Погоди минутку, — ещё спокойнее, чем прежде, обратился к Вите Самоваров. — Ты что вколол тому больному, из маленькой комнаты?

— Как что? Инсулин.

— Даша, у папы был диабет? — удивился Самоваров.

Даша ответила без колебаний:

— Диабета не было.

Может, ты просто не знала?

— Папина карточка из поликлиники у нас. Там перечислены все папины болезни, но никакого диабета нет. Я вам её сейчас принесу!

Самоваров обмер.

— Не надо карточку! — закричал он. — Срочно вызывай «скорую»! Скажи, больной без сознания — предположительно отравление инсулином. Витя, а ты ступай в ванную, сделай нашему другу промывание желудка, что ли. Есть в доме сладкое?

Даша ничего не ответила. Она тыкала дрожащим пальцем в телефонные кнопки и никак не могла попасть на нужный номер. Самоваров отобрал у неё телефон, вызвал «скорую», а потом заорал уже не своим голосом:

— Сладкое!

— У мамы только сахарозаменители, чтобы не полнеть. А «Птичье молоко» я утром доела, — залепетала перепуганная Даша. — Был ещё мёд…

Самоваров метнулся на знакомую кухню. Задевая лбом низко висящий абажур, он стал шарить по столам и ящичкам. Ему попались специи в красивых керамических горшочках, соль, туба заменителя сахара для желающих похудеть.

Где же сам сахар? Самоваров отлично помнил синюю гжельскую сахарницу, но не знал, что её разбила Анна Рогатых. Наконец он обнаружил баночку, где на самом дне было немного мёда. Мёд застыл крупными кристаллами и походил на щучью икру.

На ходу долбя и отскребая ложкой совершенно твёрдый мёд, Самоваров бросился к Шелегину. Тот не бормотал уже ничего, только слабо и мерно двигал правой щекой. Его лицо холодно, лаково поблескивало от пота. Череп эпохи Возрождения он сейчас напоминал, как никогда. Белый фонарь с соседней крыши обливал его мёртвым потусторонним сиянием. У его ног лежали белые квадраты света и чёрные кресты оконных теней.

Самоваров обрадовался, увидев дёрганье щеки и услышав шорох бессмысленно шевелящихся пальцев несчастного: живой! Он сунул ложку Шелегину в рот и попытался размазать твёрдый ком мёда о его зубы. Шелегин не сопротивлялся. Он не видел Самоварова и вообще не знал, что с ним происходит.

«О, доморощенные отравители! — стонал Самоваров. — Похоже, это предкоматозное состояние. Или кома уже? Медик я хреновый, но подобную штуку в госпитале видел. Хватит ли этой ложки? Мёд просто торчит у него во рту — я неудачно сунул. А надо, чтоб он проглотил. Где у них ещё сладкое? Ирина, допустим, фигуру бережёт. Но я совсем недавно тут чай пил и видел громаднейшую гору конфет. Под замком они, что ли?»

Дверь слегка приоткрылась, впустив в комнату струю жёлтого света и чёрный силуэт худенькой Дашиной фигуры.

— Как папа? Это опасно? — прошептала она.

— Может быть очень опасно! Неси сюда скорее какую-нибудь конфетку помягче! — приказал Самоваров. — Нужен срочно сахар в кровь, в мозг! Быстрее!

Даша тихо ойкнула и снова исчезла за дверью. Она прекрасно знала тайны собственных буфетов, потому что очень скоро притащила горсть конфет.

— Вот! Тут «Школьная». Она мягкая, пойдёт? Я половину конфет по дороге рассыпала — руки тряслись. Но если этого не хватит, я пойду подберу! — задыхаясь, доложила она.

Самоваров с усилием расплющил конфету и засунул Шелегину в рот самым бесцеремонным образом.

— Давно у вас этот Витя практикует? — спросил он у Даши между делом.

— Вторую неделю.

— Кто его привёл? Да не дрожи так и не вздумай реветь! Держи хвост морковкой — ты же умеешь. Ты мне нужна сейчас будешь! Лампу какую-нибудь, например, включи, а то тут, как в гробу.

Даша зажгла настольную лампу и уселась на полу возле кресла — так, как она всегда тут сидела, держась за подлокотник отцовского кресла.

— Я не знаю, кто этого странного дядьку привёл, — сказала она и всхлипнула. — Может, сам Андрей Андреевич. У него какой-то есть знакомый врач — тот, наверное, посоветовал. Но точно я не знаю.

— Узнаем! Посиди-ка тут, только не реви. Если отцу хуже станет, меня позовёшь. Но должна конфета «Школьная» помочь. Это самое надёжное средство!

Самоваров вышел в прихожую и позвонил Стасу. Стас как раз выходил из управления и сказал, что через пятнадцать минут будет. Самоваров едва расслышал его слова, потому что рядом, в ванной, Андрей Андреевич яростно отбивался от спасителя Вити.

— Вам плохо, вы нездоровы, я вам помогу, — ровным голосом гудел Витя. — Если вы сами не можете пить, придётся воду с марганцовкой ввести зондом. Зонд у меня с собой!

— Ты с ума что ли сошёл, Витя? — бессильно вскрикивал Андрей Андреевич, стучал какими-то кружками, громко стонал и протяжно плевался.

Он, очевидно, всё-таки вынужден был выпить воду с марганцовкой и громко, животно застонал. Вдруг неведомо как ему удалось вырваться на волю. Он одним прыжком рванулся в прихожую, достиг вешалки и стал яростно рвать с неё свою дублёнку.

— Мне домой надо, я заболел, — скороговоркой буркнул он, не глядя на Самоварова, и одновременно сунул ногу в сапог.

Был Андрей Андреевич сейчас весь мокрый, серый, всклокоченный, совершенно не похожий на себя.

Из ванной появился и Витя со своей заботливой улыбкой и с полотенцем через плечо.

— Лучше в таком состоянии никуда не ходить, — предупредил он. — Вы полтора литра воды только что выпили. Вас вот-вот вытошнит.

Взгляд Андрея Андреевича помутился. Он далеко отбросил так и не надетый сапог и вернулся в ванную бегом. За ним проследовал Витя с полотенцем.

— Вам точно не стоит домой торопиться, Андрей Андреевич! — крикнул вслед Самоваров. — «Скорая» сейчас приедет, вас откачают. И «скорая» будет, и милиция — полный спектр услуг. А пока скажите, где вы повстречались с Витей? Вас не Алла Леонидовна часом познакомила? Мне, например, она обещала — правда, не медбрата, а ассистента-психолога, который может успокоить безнадежного инвалида.

— Так это вы мне звонили утром? — высунулся из ванной улыбающийся Витя. — Соседка говорила, что обращался по телефону какой-то Самоваров от Аллы Леонидовны. Я даже не подумал, что это вы.

— А это как раз я! — воскликнул Самоваров. — Тесен мир! Все мы, оказывается, близкие знакомые, друзья и братья по разуму. Витя, ты случайно старого литератора Тверитина не лечил? Того, который жил в красивом особнячке на Пролетарской-Архиерейской? Укольчики там не делал?

— Делал, — так же радостно признался Витя.

Он сегодня был на редкость разговорчив:

— Это был друг Андрея. Когда ему плохо стало, Андрей переживал!

— Так-таки стало плохо?

— Очень. Стенокардия — чего вы хотите! Предынфарктное состояние. Я не могу видеть, когда человек страдает. Я всегда иду на помощь. Меня часто просят! И я иду. Даже ночью. Вот и Андрей такой же.

— Отзывчивый?

— Да! Он тому своему пожилому другу лекарства доставал. Сейчас всё можно купить, только дорого, пенсионеру не по карману. Андрей препараты добывал бесплатно.

— Поразительно!

— Да, он такой! — с гордостью подтвердил Витя. — Мы с ним помогаем людям. Всем, кто просит.

— А Алла Леонидовна вместе с вами людям помогает? — поинтересовался Самоваров.

Андрей Андреевич захотел горячо возразить на это из ванной, но поперхнулся — очевидно, водой с марганцовкой — и с шумом брызнул на стену.

— Вам, Андрей, сейчас нельзя пытаться говорить: рвотные массы попадут в дыхательные пути! — заволновался Витя и исчез в ванной.

Оттуда донеслось его успокаивающее:

— Держите голову ровнее, вот так! Я помогу!

— А-а-а-эк! — вскрикнул Андрей Андреевич, а Витя продолжил, снова выглянув к Самоварову:

— Алла Леонидовна знает, что мне необходимо работать. Мне нужно облегчать страдания людей. Я ведь после выписки из стационара был у неё на практикуме. Она мне очень помогла и стала находить возможности, чтоб я реализовался. Я ведь уже мыл пол и сантехнику чистил в горбольнице. Я работал в прачечной, в стационаре на Луначарского. Только это всё не то! Мне надо видеть страдающие лица людей и нести им облегчение. Чтоб эти лица потом улыбались! Как раз Андрей в этом мне помог. Я ему благодарен.

— А лекарства для страдающих лиц где вы брали? Кто их назначал? Вы сами, что ли? — не унимался Самоваров.

— Я не имею права ничего назначать, я не врач. Андрей со специалистами консультировался и всё мне приносил.

— Страдальцев тоже он подбирал?

— Андрей больше общается с людьми — значит, больше видит несчастных, тех, кому нужна помощь. Но у меня и свои больные есть, в основном из стационара, где я наблюдаюсь. Вот Альберт Михайлович Ледяев, тоже музыкант — вы ведь знаете его? Он ослаблен после гриппа, и я ему помогаю.

Самоваров понимающе покачал головой.

Он не знал, стоит ли сейчас заводить речь о самом главном. Момент вроде бы подходящий, да и Стас неизвестно когда сюда доберётся. С другой стороны, неофициальный разговор к делу не подошьёшь. А дело выходит непростое, двусмысленное.

Самоваров всё-таки решил рискнуть.

— А помнишь ли ты, Витя, старого скульптора Щепина? — осторожно начал он. — Этот скульптор собачек, коровок лепил. Он-то чем болел?

Андрей Андреевич выглянул из ванной, блеснул воспалёнными, заплаканными глазами из-за могучего Витиного плеча с полотенцем.

— Зачем вам это, Николай Алексеевич? — жалобно взмолился он. — К чему мучить больного, не отвечающего за свои слова? Это стыдно! И ты, Витя, чего тут разговорился? Впервые такие длинные речи от тебя слышу. Зачем эти расспросы? Какие коровки? Какое это всё имеет значение?

— Помню я скульптора, — как ни в чём не бывало продолжил Витя.

Наверное, он всегда делал то, что надо, не обращая внимания ни на какие препятствия.

— Мы раз к нему даже с Тормозовым Алексеем Ильичём заходили — вы ведь его знаете? — сказал он.

— Знаю, — подтвердил Самоваров.

— Что?! — взвыл Андрей Андреевич. — Какой ещё Тормозов?

— Мой друг по стационару, — невозмутимо пояснил Витя. — Он хотел в туалет. Скульптор пьяный сидел, больной и несчастный. Его все забыли. Человек нуждался в участии и страдал ишемией — вы же, Андрей, в курсе! Тормозов в туалет сходил, Андрей статуэтку у старика похвалил, а я сделала укол.

— Вы что, втроём приходили? — изумился Самоваров.

— Нет, Тормозов после туалета побежал часы Алику покупать. А Андрей пришёл минут через пятнадцать. Он принёс лекарство и сразу ушёл…

— Что ты несёшь! Я надеюсь, вы понимаете, Николай Алексеевич, что всё, сказанное этим человеком, не имеет никакого смысла, — неожиданно твёрдо заявил Андрей Андреевич, протискиваясь из-под Витиного локтя и промокая Витиным полотенцем своё мокрое лицо и живот. — Ничего не было, никто ничего не видел и не знает. Все кончилось. Прошлое — в прошлом.

— А укольчики, в том числе сделанные четверть часа назад? — напомнил Самоваров.

— Это всё Витин бред. Выдумки, болезненные фантазии! А фантазии юридически ничтожны!

Через час Самоваров торопливо пересекал тёмную улицу. Нигде не было ни души. Круглосуточный супермаркет сиял пустынями залов и никому в такой поздний и стылый час не нужными горами товаров. В дверях магазина, за стеклом, узкой рыбкой застыла Настина фигурка.

Когда Настя увидела Самоварова, она выскочила на крыльцо и перебежала улицу так легко, будто её несло ветром. Она размахивала руками и кричала:

— Что случилось? Ты не ранен? Я видела, как «скорая» подъехала. И, кажется, майор Новиков пришёл?

Самоваров поймал её на лету.

— Нельзя так по гололёду мчаться! Ещё пара подобных прыжков — и ты в травматологии. А там, — он кивнул в сторону знакомой девятиэтажки, — там плохо.

— Неужели?..

— Почти. У Шелегина кома. Его, оказывается, под руководством Андрея Андреевича потихоньку притравливали инсулином — ставили уколы, которые совершенно не нужны.

— Витя ставил? Этот страшный, огромный, молчаливый Витя? — обмирая, спросила Настя.

— Да, уколы делал Витя. Он оказался не таким уж молчаливым и совсем нестрашным. Просто он очень добрый человек. Зато врач из «скорой» сказал, что от Витиных уколов у Шелегина катастрофически упал уровень сахара в крови. Похоже, именно сегодня наш итальянец должен был отправиться к праотцам — как безнадежный и всем надоевший овощ. Но пока не отправился. Его отвезли в больницу. Мы с Дашей вовремя ему конфету скормили. Он жив, и, говорят, надежда есть.

— Вот видишь! — запрыгала Настя, держась за самоваровский рукав. — Ты вовремя пришёл! И ты, как всегда, оказался прав!

Вера Герасимовна повернулась в сторону оттаявшего окна и заявила не без гордости:

— Я предсказывала, что к Новому году морозы прекратятся. И вот полюбуйтесь: сегодня всего минус шесть, ни ветерка и очень симпатичный снежок.

Детсадовским словом снежок она назвала густое кишение лохматых хлопьев, которое совершенно смазало за окном пейзаж, перемешало небо с землёй и залило комнату тем слабым и ровным серым светом, какой бывает только во время большого снегопада.

— Ничего удивительного — морозы не могут держаться целый месяц. Так не бывает, — рассеянно сказала Настя.

Она разглядывала свадебное приглашение, которое принесла Вера Герасимовна. Оно было необыкновенно нарядное приглашение — с тиснёными белыми розами, парой золотых колец и густо наклеенными блёстками.

— Бывает! Я давно живу и многое повидала. Однако я слышала, что самые экстремальные холода ожидаются к весне. Это естественно в эпоху глобального потепления, — вздохнула Вера Герасимовна.

— И это потепление? — удивился Самоваров. — В потепление должно теплеть, а вон у нас на католическое Рождество было под сорок!

— Естественно! Это глубоко не наш праздник, — сказала Вера Герасимовна назидательно. — Но концерт в музее, несмотря на морозы, получился удачный. Детки так старались! А я в первый раз увидала супругу нашего губернатора. Честно говоря, я ожидала, что она и ростом повыше, и помоложе. Писали, что она бывшая модель, а модели не бывают таких зрелых лет — это совсем новая профессия. И Лошкомоев очень сдал, вы заметили?

— Какой Лошкомоев? — спросила Настя.

— Коля, постыдись! Если Настенька совсем ребёнок и может не помнить Лошкомоева, то ты обязан его знать. Это народный артист из нашей оперетты. Вспомни: он сидел во втором ряду, прямо за губернатором, и у него бородавка слева под носом.

— Там было много бородавок. И я не так стар, чтобы увлекаться опереттой, — оправдывался Самоваров.

— Но знать народных артистов ты обязан! Вот Альберт Михайлович помнит Лошкомоева совсем юным, подававшим надежды. Как летит время! Сама я Лошкомоева видела уже в расцвете таланта — в «Сильве», в «Баядере». Пел он всегда отвратительно, зато фрак сидел на нём, как ни на ком. Сейчас совсем не умеют носить фрак. Это очень грустно.

Самоваров не согласился:

— Чего же тут грустного? К чему сейчас фраки? Их ещё Грибоедов терпеть не мог — глупейший наряд. Вы ещё пожалейте, Вера Герасимовна, что исчезла культура ношения римской тоги.

— Лошкомоев и тогу носил прекрасно! Я сама неоднократно видела его в тоге — на сцене, конечно, — сообщила Вера Герасимовна. — И средневековый колет сидел на нём, как влитой, и всё прочее сидело. Была даже такая — не помню, чья — оперетта про сталеваров. Она ещё всегда по октябрьским и майским праздникам шла. Как же она называлась?

— «Весёлые плавки», — подсказал Самоваров.

Вера Герасимовна обиделась:

— Фи, какая пошлая и бородатая шутка! Оперетта называлась наоборот «Парень из нашего цеха». Или как-то похоже? Музыка была ужасная, и Лошкомоев, как всегда, пел из рук вон скверно, но костюм сталевара сидел на нём удивительно. Робу ему максимально приталили, брюки сузили, так что глаз от него нельзя было оторвать. Женщины просто с ума сходили! Кстати, в то время он был третьим мужем Клавдии Едомской, покойной супруги Альберта Михайловича. Я её понимаю: в Лошкомоева невозможно было не влюбиться. А теперь вот он и народного получил, и прямо за губернатором сидит, а стати никакой. Я его даже не сразу узнала, потому что смотрела не с той стороны, где бородавка. Только когда он повернулся, и бородавка показалась, я поняла, что это он. Как жестока жизнь!

Самоваров ободряюще заметил:

— А вот на Альберте Михайловиче и сейчас фрак будет отлично смотреться. Кстати, на вашей свадьбе фраки у гостей обязательны?

— Желательны. На худой конец сойдёт и смокинг, — ответила Вера Герасимовна. — Я понимаю, не у всех сейчас даже смокинг имеется. Но в костюмерной театра оперетты есть списанные фраки, в которых раньше выходил хор в финале «Марицы». Эти фраки немного пострадали от огнетушителя — на шефском спектакле в Мареевке загорелся бутафорский поролоновый торт. Это было ужасно! В антракте заведующая Мареевским клубом обронила в этот торт окурок, и во время финального чардаша из поролона вдруг повалил дым. Публика, естественно, стала выпрыгивать в окна. Тут выскочил на сцену местный монтёр с огнетушителем и пеной окатил хор, который пытался затоптать горящий торт. Фраки попортились. Если ты, Коля, хочешь, то Альберт Михайлович похлопочет, чтобы тебе дали не слишком дырявый.

— Нет уж, — запротестовал Самоваров. — Брать напрокат, так сразу римскую тогу! Вот увидите, на мне будет сидеть, как влитая. А наши общие друзья Тормозов с Пермиловским тоже наденут фраки? Или сталеварами нарядятся?

Вера Герасимовна потупилась:

— Мы с Аликом решили принять их потом, отдельно. Они могут во время церемонии излишне разволноваться. В пляс ещё пустятся не к месту! Мы же хотим, чтобы у нас всё было романтично. Лучше без них! Тем более, что бедный Витя до сих пор в больнице. Надолго, говорят. Как это страшно — то, что он делал!

— Он просто помогал людям, — вздохнул Самоваров. — Хотел только добра. Он был просто орудием в чужих руках. Как шприц.

— Дьявольская выдумка, — передёрнулась Настя. — Самое ужасное, что Витя и не виноват — он же сумасшедший. Ходил по квартирам, ставил уколы и думал, что лечит. Он очень радовался, а люди умирали. Он это знал?

— Трудно сказать. Не все же умирали и не сразу! А Витя после своих манипуляций мигом переключался на уборку — так уж он устроен. Этому занятию он предавался самозабвенно. Даже чашки кошачьи мыл. Сделав доброе дело — укольчик и уборку — он был счастлив. Только Шелегин, впавший в кому, его несколько напугал. Это случилось потому, что убираться не надо было — у Ирины Александровны всегда полный порядок в квартире. Отсутствие привычной разрядки в виде швабры или тряпочки сбило его с толку и привлекло внимание к странному состоянию больного. Правда, тут вообще сценарий не тот был, что у наших стариков. Шелегину Витя делал укол и сразу уходил. Это продолжалось не один день. Когда-нибудь очередная инъекция должна была стать последней и роковой. Время это неумолимо приближалось, Шелегин был уже очень плох, и именно в тот вечер могло всё кончиться.

— А если бы дозы не хватило? — спросила Настя.

— Значит, финал наступил бы на следующий день. Только вряд ли: состояние больного было крайне тяжёлое. Очень подходил тот вечер, чтобы поставить точку. Витя, как всегда, сделав укол, ушёл бы домой. Даша легла спать, Ирина задержалась на концерте. Всё шло, как по маслу. Сам Андрей Андреевич, с его тонкой чувствительной натурой, явно не собирался наблюдать агонию несчастного итальянца. Сбежал бы, как пить дать! Но не смог — слишком испугался. Его обуял приступ нервной рвоты. Боюсь, моё внезапное появление этому способствовало.

Вера Герасимовна округлила глаза:

— До чего же этот дирижёр хладнокровный и жестокий! Он мне в музее с первого взгляда не понравился.

— Совсем он не хладнокровный, — не согласился Самоваров. — И это самое удивительное! Он чуткий и ранимый. Некогда он поступил нечестно. По-своему он очень от этого страдал. А ведь он совсем не приспособлен природой для страданий. Он любил, чтоб было весело и хорошо, и вдруг такой груз. Не потянул! Как полгода назад стало ясно, что обман вот-вот обнаружится, Андрей Андреевич потерял голову. Он понял, что лишится не только душевного комфорта, но и житейского благополучия, и страшно испугался. А страх у него совершенно панический! Вызывает даже неукротимую рвоту. Такой нервный субъект! Он давно уже консультируется у Кихтяниной.

Вера Герасимовна даже подскочила на стуле:

— Я её много раз видела по телевизору и прямо скажу — есть что-то зловещее в её взгляде. И улыбается она зловеще! А муж её, говорят, организовал финансовую пирамиду и обобрал пенсионеров. Семейка Адамс, одним словом.

— Алла Леонидовна женщина очень умная, — сказал Самоваров. — Невозможно понять, причастна ли она к этому делу. Однако именно она познакомила Андрея Андреевича с Витей Фроловым на каких-то своих психологических посиделках. Такие мероприятия, по её словам, избавляют людей от навязчивых состояний. Они подошли друг другу: Витя был навязчиво добр, Андрея Андреевича навязчиво тошнило от страха. Ему пришло в голову использовать доброго больного человека для своих дел…

— А в милиции добились правды? Или это тайна следствия, и ты сам ничего не знаешь и нам не скажешь? — вступила в разговор Настя.

— Тайна, конечно. Но я вам её открою, потому что она совсем неинтересная. Андрей Андреевич заявил, что он к убийствам Витю не подстрекал. Почему все убийства пошли на пользу именно ему, не ведает. Стечение обстоятельств, и всё тут! Вывернулся.

— А Витя что говорит?

— Витя пережил потрясение, когда узнал, что его пациенты им убиты. Его состояние резко ухудшилось. Так что он ещё одна жертва этой скверной истории.

— А лекарства он откуда брал? — спросила Вера Герасимовна.

— Это самое загадочное. Медикаменты подобраны с умом: для стариков сильные препараты, стимулирующие сердечную деятельность, а для Шелегина — инсулин, который вводили день за днём, что и привело в конце концов к коме. Бедный итальянец оказался на волосок от смерти. Витя в тот вечер сказал мне, что медикаменты доставал Смирнов. Но подтвердить это он сейчас не может. Он теперь вообще теперь не говорит ни слова и отказывается с кем бы то ни было общаться.

— Бедняга! — воскликнула Настя. — Но ведь в тот вечер к Шелегиным прибыла опергруппа. Она должна была обнаружить ампулу из-под инсулина — ту, что использовал Витя! И по ней попробовать узнать, откуда лекарство.

Самоваров улыбнулся:

— Да, была такая ампула, только её Андрей Андреевич Смирнов тщательно, в пыль, растоптал. Теперь установить, где и кто её приобрёл, вряд ли возможно. А сам Андрей Андреевич лежит в стационаре на Луначарского — у него в психике нашли необратимые отклонения. Алла Леонидовна очень его опекает. Если дело дойдёт до обвинения в убийстве, то Смирнов готов для института Сербского. Всё зыбко, уводит в дебри психиатрии и кончится, судя по всему, ничем. В юридическом смысле.

Вера Герасимовна продолжала настаивать на своём:

— Никогда вы меня не убедите, что Кихтянина не при чём. Недаром у неё взгляд Медузы Горгоны! Я много слышала о том, как психологи и гипнотизёры порабощают волю людей. Может, Кихтянина поработила волю Смирнова?

— Зачем? — удивилась Настя. — Ей не было никакой выгоды от смерти Тверитина, Щепина или Шелегина. Она даже не знала, что Смирнов «Простые песни» украл!

Самоваров покачал головой:

— Тут всё сложнее. Алла Леонидовна — продвинутая и цивилизованная женщина. Она ярая сторонница эвтаназии. Возможно, своими рассуждениями она и заронила в светлую голову Андрея Андреевича некие тёмные мысли. Не думаю, что она учила его травить стариков. Однако когда я пожаловался её на зажившегося инвалида, она собралась свести меня всё с тем же Витей. Мне до сих пор от этого не по себе. Что бы они сделали?

— На тот свет бы отправили! — фыркнула Вера Герасимовна.

— Не будем гадать, — повторил Самоваров. — Но Андрей Андреевич внушаем, как дитя, и подпал под обаяние Кихтяниной. Из бесед с нею он сделал простой вывод (а он очень любит, чтоб всё просто было!) — нет ничего плохого в том, чтобы добить тяжело больного человека. Или старого, или ненужного, отжившего. Для человека-овоща это даже благо — помер, и не болит ничего. Один лишь укол! Или несколько уколов. Этого у нас многие не понимают — не доросли. Не Европа! Посадить могут за такую любовь к ближнему. Поэтому эвтаназию выполняет человек тоже больной, умственно неполноценный. Он не несёт за содеянное никакой юридической ответственности. Всем хорошо! Милосердие торжествует.

— Но ведь Тверитина Смирнов убрал не из милосердия, а из-за денег! — негодующе напомнила Вера Герасимовна.

— Это стечение обстоятельств. Если бы не обстоятельства, Андрей Андреевич никого убивать бы и не подумал! Он очень милый и добрый. Однако скандал с подложным авторством стал неминуем. Андрей Андреевич моложав не только лицом, но и умом. Он решает от беды сбежать. Куда? В тайгу? Нет, удобнее в Нидерланды. А туда не сунешься без хороших денег. Кое-что у нашего деятеля искусств имеется, но мало. И есть завещание Тверитина. Оно составлено два года назад. Я верю, что детский вокальный центр тогда замышлялся искренне.

— А я не верю, — вставила Вера Герасимовна.

— Но Андрею Андреевичу стало не до центра, — продолжил Самоваров. — Ему срочно нужны деньги. Поэтому одряхлевший, творчески бесплодный и уставший от жизни Матвей Степанович уходит с помощью Вити в мир иной. Выглядит это всё как естественная смерть. Действительно, никто ничего не заподозрил! Андрей Андреевич рыдал над гробом своего старшего щедрого друга, а особняк покойного он собрался запродать банку.

— Но тут появился Щепин-Ростовский? — предположила Настя.

— Да! Собственно, знакомы они давно, Андрей Андреевич даже статуэтку какую-то у Щепина приобрёл. После смерти Тверитина анималист вдруг начал каждому встречному и поперечному болтать, что его бедный друг помер от каких-то ненужных укольчиков. Я сам это от него слышал. Наверняка и Андрей Андреевич слышал то же самое. И испугался. Пугается же наш общий друг изо всех сил, до рвоты. Щепин показался ему опасным — потому умер скоропостижно, вовремя и вроде бы тоже естественно. Опять всё шито-крыто!

— Ты один почувствовал, что здесь что-то неладно, — вставила Настя.

— Я почувствовал это позже, когда уже Стас за дело взялся, — скромно поправил её Самоваров. — Пугливый и нежный Андрей Андреевич, я думаю, избегал присутствовать при умерщвлениях. И он недооценил нездоровья Вити. Он не предусмотрел, что тот, скажем, может с собой притащить в мастерскую Тормозова, а потом устроить генеральную уборку. Витя же не терпит нечистоты и беспорядка. Он прибрался и у Тверитина, и у Щепина, причём настолько похожим образом, что это бросилось в глаза участковому. Так началось расследование.

Настя брезгливо поёжилась:

— Кто чисто прибирался, так этот твой Андрей Андреевич! Деньги прикарманил, свидетеля убрал — да ещё хотел извести автора так называемых своих произведений! Последнее, по-моему, просто глупо. Если постараться, можно доказать авторство и покойного Шелегина.

— Как сказать! — с сомнением сказал Самоваров. — Если бы Шелегин скончался, нечего было бы предъявить, кроме утверждений двух упрямых детей, Даши и Вагнера. А время, которое всё лечит… Как-то бы всё образовалось. Думаю, Андрей Андреевич именно на это надеялся. Человек он легкомысленный, и злодейства у него легкомысленные. Портили ему настроение некоторые обстоятельства, вот он их и поправлял, как мог.

— Пусть теперь прячется всю жизнь в психушке! — злорадно сказала Вера Герасимовна. — Ничего он не поправил, всё прахом пошло. Я, правда, слышала, что «Чистые ключи» всё-таки укатили в Голландию на гастроли — под руководством жены этого негодяя и той рыжей девицы, которую Настенька рисовала.

— Да, в этих леди оказалось достаточно железа, — подтвердила Настя. — Они по-прежнему подруги. Только вряд ли у них хватит очарования и авторитета, чтоб держать те рекорды по надоям со спонсоров, каких добивался Смирнов.

— А ещё надо уметь выдавать почтенных матрон за третьеклассниц, — подсказал Самоваров.

— Ты знаешь, ведь Полина предложила Даше Шелегиной петь в «Ключах», — сообщила Настя. — Что делать, она не знает — хор-то отличный. Ей так хочется петь «Простые песни», которые про неё — помнишь DADA? А отца её завтра выписывают из больницы. Диабета у него нет, сахар в крови восстановили. Боялись только, что сердце не выдержит, но обошлось. Теперь, наверное, ему удастся дописать тот квартет, что мы хотели на видео снимать. И концерт в Вене состоится! Ирина Александровна все бумаги оформила. Только всё равно она целыми днями сидит в психушке на Луначарского. Со Смирновым.

Вера Герасимовна вздохнула:

— Любовь зла! Бедную женщину стоит пожалеть.

— Не стоит! — возразила Настя. — Любить убийцу — бр-р! А самое смешное, что Вагнер уговаривает Ирину Александровну и Дашу уехать насовсем, только в Германию. С Сергеем Николаевичем, разумеется. Сам Вагнер скоро едет — говорит, что здесь, у нас, в наши непонятные времена ничто хрупкое и прекрасное не выживет.

— В Вагнере я ничего хрупкого не нахожу, — проворчал Самоваров. — Насчёт прекрасного не знаю. Прекрасное небрезгливо и где только не живёт. Особенно если его понимать широко и находить прекрасной, скажем, рыжую девицу с физиономией кулачного бойца. И портреты её писать вдохновенно.

Вера Герасимовна неожиданно вступилась за Анну Рогатых:

— Да, она некрасива, но достаточно женственна. Она неплохо смотрится, после того, как перестала завязывать эти нелепые хвостики, покрасила брови и надела корректный брючный костюм. Такие девушки нравятся мужчинам в возрасте. Например, Лошкомоев на Рождественском концерте не остался равнодушным. Он просто слюни пускал, на нее глядя.

— Не мог он крашенных бровей видеть, — возразил Самоваров. — Анна дирижировала хором и к публике стояла задом.

— Именно об этом я и говорю! Ты, Коля, всегда прикидываешься наивным и вынуждаешь меня называть не совсем приличные вещи своими именами. Ты меня прекрасно понял: Лошкомоева пленило именно телосложение Анны. И вообще я зашла на минутку, а сижу у вас битый час!

— Куда вам спешить?

— Коля, ты не можешь себе представить мою занятость! Алик ещё утром просил клюквенного киселя, а я до сих пор не собралась сварить. И — батюшки, забыла совсем! — у него с девяти утра на спине перцовый пластырь. Как бы не было ожога! Бегу!

Самоваров проводил Веру Герасимовну до двери. На прощанье она бросила многозначительный и печальный взгляд через плечо — туда, где осталась в сумерках комнаты Настя.

— Бедный Коля! — прошептала Вера Герасимовна. — Ты знаешь, как я люблю Настеньку. Но она так молода и неловка как хозяйка! Зачем она покупает то дорогое и совершенно бесполезное для здоровья печенье, каким она угощала меня сегодня? Я ведь давала ей отличный рецепт манника. Его моя подруга Тамарочка Водопивцева унаследовала от сестры своей покойной свекрови, и Юля… Коля, у тебя что-то лицо красное. Тебе не хватает молибдена!

Самоваров вежливо перебил Веру Герасимовну:

— Наверняка Альберт Михайлович с перцем на спине сейчас куда краснее, чем я.

— Ты прав! У него кожа чувствительная, как у младенца, — с гордостью сообщила Вера Герасимовна и стала торопливо спускаться по лестнице.

Самоваров вернулся к Насте. Та в полной темноте сидела на полу, поджав под себя ноги.

— Я тебя жду, — сказала она. — Давай ёлочку зажжём!

Ёлка уже полдня стояла в комнате, наряженная по Настиному вкусу. Самоваров щёлкнул выключателем. Мелкие цветные огоньки вспыхнули друг за другом в тёмной хвое и волшебно умножились, отразившись в стекляшках и всяких затейливых серебристых штучках. Всё было весело, пестро — редкий, только раз в году повторяющийся случай, когда фольга, бумага и наивный конфетный блеск краше нетленных и недешёвых вещей.

— Замечательно получилось, — признал Самоваров. — А в музее губернаторский дизайнер нарядил ёлку к концерту одними золотыми бантиками. Эффектно, но скучновато.

— Скорее ненормально! — возмутилась Настя. — Это всё равно, как если бы у человека было тридцать три носа, пусть самых красивых, греческих, но не было бы глаз и прочего. Ёлка должна быть живой и обещать все возможные радости. Ты меня пилил всё время: ёлка это разукрашенный труп дерева, вроде мумии Тутанхамона. Неправда! Мумии противные, а здесь красота в чистом виде. Разве не чудесно: темнота, мы с тобой под ёлочкой, тихо вокруг. А снаружи снег идёт, и та половина Земли, где мы, повёрнута лицом к ночи, к холоду, к космосу — помнишь, ты говорил? Эта половина вся промёрзла, заиндевела, и если бы не леса на Амазонке, мы бы задохнулись…

— Ага! И в середине Вселенной сидит Иван Петрович. Все эти умные вещи, дружок, не я придумал, а Пермиловский Фёдор Сергеевич. Только он сумасшедший, — сказал Самоваров.

— Но ведь кругом действительно снег, и холод, и дальше только космос! Как мы умудряемся тут жить? Вагнер говорит, надо нам разбегаться — туда, где уже всё хорошо устроено. А я здесь собираюсь жить. Из вредности. Но только с тобой!

Content

Светлана Гончаренко
СЫГРАЙ МНЕ СМЕРТЬ ПО НОТАМ…

Глава 1. Танец № 5

Глава 2. Дом в Архиерейском переулке

Глава 3. Желтые шторы

Глава 4. Диана и Аврора

Глава 5. Тихие

Глава 6. Чудеса импровизации

Глава 7. Свидетель Самоваров

Глава 8. Необычайные приключения итальянца в Сибири

Глава 9. Возвращение самовара

Глава 10. Сколько женщин нужно человеку

Глава 11. О превратностях женской судьбы

Глава 12. Чёрт играет на скрипке

Глава 13. Портрет девушки в белом

Глава 14. Кушетка папы Фрейда

Глава 15. Возня египетских жрецов

Глава 16. Происшествие в Кривом гастрономе

Глава 17. Могучий торс и хвост морковкой

Глава 18. Рожки в тринадцатом ряду

Глава 19. Всё устраивается наилучшим образом

Глава 20. На холодной стороне земли