Лариса Неделяева

Медленно схожу с ума

«Совпадения как всегда случайны, персонажи само собою вымышлены, письма естественно поддельны, чувства разумеется фальшивы, мысли сам понимаешь неглубоки, выводы… Да хрен с ними! Еще по одной — и пойдем гулять…»

(автор)

ЧИТАТЕЛЮ

Я люблю, когда люди смеются. Мне нравится людей смешить. Подчас ради красного словца я не только мать-отца не жалею, но и себя. Только бы увидеть улыбку на твоем серьезном лице… Ладно, пусть снисходительную… Ладно, пусть даже презрительную такую полуулыбочку… Ты ведь всегда умней.

Но, как большинство клоунов, я в жизни ужасная зануда. По правилам я должна это героически скрывать, это должно быть тайной. Но я не люблю правила, вот в чем дело… Когда я пытаюсь жить и работать по правилам, меня ненадолго хватает, понимаешь? Я начинаю задыхаться — прямо как астматик. Я чахну. Умираю. И тогда приходит понимание, что жить я все-таки люблю еще больше, чем смотреть, как люди смеются…

Мне тебя так не хватает. Ты мне так нужен… Не для того, чтобы научить меня, как надо правильно жить и работать — ты мне нужен просто для того, чтобы жить. А уж КАК — это дело десятое. Не настолько важное, чтобы отнимать у тебя время. Я не уверена, что мне нужна твоя любовь (или — признание, или — восхищение, или — уважение). Поэтому я не старалась писать так, чтобы вызвать все эти замечательные чувства. Даже твоей равнодушной тени мне страшно не хватало, когда я сходила по тебе с ума. Пусть бы ты меня ругал, не любил, всячески обижал — лишь бы ты был.

Должна сказать… Должна сказать, что я тебя, скорее всего, не люблю. Я вообще в любви мало чего понимаю. И с каждым годом все больше сомневаюсь, способна ли я любить, как об этом в книгах… Скорее нет. Только когда я совсем, совсем задыхаюсь и паникую, как зверек в сетях, что я точно, точно умру — тогда, действительно, мне кажется, что да, я тебя люблю… Но это очень редко — не такая уж я доходяга. Не такая уж паникерша.

Не знаю как быстро ты читаешь, но думаю, за час управишься. Один час твоей правильной жизни… Это очень много для такого человека, как я. И, надеюсь, очень мало для такого человека, как ты.

У тебя записная книжка есть? У меня тоже. В ней номеров пятьдесят, не меньше. И все-таки позвонить было некому, когда однажды ночью кофейная чашка выпала у меня из рук и я завыла, как натуральный придурок…

ПРОЛОГ

20 июня 1976 г. Ярославль, Брагино

Здравствуйте!

Вот, решила воспользоваться адресом — здесь в деревне так одиноко. Взяла почитать две книжки: первый том Чехова и «Анну Каренину». Но читаю я быстро и уже за две недели всё это прочитала, а Чехова даже два раза, хотя старалась читать как можно медленнее. Но медленнее не получается. А книг у бабушки совсем нет. Я гуляю по берегу Волги и думаю, что через несколько лет я буду совсем уже взрослой, осталось всего три класса. Но это меня почему-то не радует… Только для вас я хочу поскорее вырасти, а так — я бы не спешила. Но пока я не вырасту, вам со мной конечно скучно. Вы так много знаете, у вас так много дома книжек — а я совсем ничего. Мне кажется, я все-таки от природы не очень умна (по сравнению с вами). Но нам ведь интересны люди, которые умнее нас со всех сторон и лучше. А вы и умнее, и красивее, конечно я думаю о вас. Здесь мальчишки такие дураки. Вы представляете, они уже курят и мой двоюродный брат вчера был в сосиску пьяный (!). А ему всего шестнадцать лет. Они катятся в пропасть и ничего не сделать.

Как жалко, что вам так много лет и вы конечно меня не дождетесь. Потому что, Мишенька, только не пугайтесь пожалуйста, я вас очень люблю и думаю, что лучше меня вы никогда никого не встретите. Но вы такой красивый и веселый, что конечно когда вы это поймете, будет уже слишком поздно. У вас уже будет жена и дети. Так ведь всегда.

Я лежу в траве, рядом растут такие огромные колокольчики, я думала это культурные, а бабушка говорит, что дикие. А похожи на культурные. В общем очень красивые. И я вспоминаю, как вы сказали, что ничего страшного, когда я вырасту, я стану очень красивой. Спасибо, но я не думаю, что будет так. И вообще это неважно. У нашей соседки очень красивый муж (только он уже спиваться начал и скоро красоты уже не будет), а она сама даже хуже меня (у нее ноги кривые, а у меня прямые). И много я такого видела, Так что не очень-то переживаю. Главное вы постарайтесь дождаться, когда я вырасту, это совсем недолго уже — и вы увидите, что никто вас так как я любить никогда не сможет! Я знаю, что я не очень культурная, но я постараюсь. Я сделала себе список книг. У соседки есть дочка, немного старше меня и неприятная такая, но у неё есть несколько книг и я взяла «Правила этикета» и учусь. Вы меня только дождитесь и сами увидите, вам не будет за меня стыдно! Но все-таки мне кажется, что ничего не выйдет, представляю сколько людей вас любит и меня за ними совсем не видать. И тогда я плачу и думаю что же это ждет меня впереди! Значит всю жизнь я буду наверное одна, совсем одна смотреть на вас издалека, а вы меня наверное даже не узнаете! Я ведь постарею и буду толстая. Ведь худые всегда вырастают и толстеют, а толстые наоборот.

Анну Каренину мне очень жалко — действительно, нельзя же нарочно мужа любить, и ничего не поделать. Её муж конечно очень жестокий, но его тоже мне жалко. Но я бы не бросилась, я бы договорилась с мужем, что мы делаем вид и пережила бы всё это, мне так кажется, вырастила сына и в старости ушла в монастырь. Или я стала бы писательницей, никто же и тогда не запрещал женщине книги писать, а Анна ведь была образованная, ей тем более легко. Я бы как-то жила. Или уехала бы в деревню и делала добро. Конечно я бы очень, очень плакала, но старалась бы не думать о прошлом и ждала что произойдет чудо. Или я с Вронским уехала бы куда-нибудь на край света, неужели на земле места не нашлось бы?

Я уже точно решила, что после школы стану киноактрисой. Я некрасивая, но мне кажется я очень талантливая и это перевесит недостатки. Я смотрю кино и вижу, как можно сделать лучше. Но я все же не на всю жизнь хочу играть, а только пока буду молодая. Я не люблю быть актрисой в старости. Жалко, что жизнь очень маленькая, а то бы я хотела еще поработать путешественником — везде побывать и делать заметки: что там едят, во что одеваются, какие у них дома, ну и так далее. Я бы хотела в старости поселиться в лесу в красивом доме и любоваться деревьями и писать про них стихи, но вы бы наверное не согласились жить в лесу, я заметила, что вы любите много людей вокруг. А мне бы хватило и вас — мне не надо много людей, когда рядом есть вы… Стихи у меня пока, честно говоря, получаются хуже, чем у Пушкина, но я же еще молодая, может они потом получатся лучше, чем сейчас. Но вот я написала, и это не самое плохое, хотя конечно не очень-то.

Горе, горе, горькое горе —

Я никогда не переплыву это море!

Тучи уже собираются надо иною

И ветер шумит, что-то хочет сказать…

Но я не понимаю, глупее воробья,

Его телеграмму для меня!

Я не могу прочитать эти слова,

Которые о чем-то предупреждают.

Я ничего не знаю. Я люблю тебя —

И больнее на земле ничего не бывает!

Я стану лучше. Я буду хуже.

Я всё время буду кем-то другим.

Я бы хотела стать тобою —

Но это желание похоже на дым

Сигнального индейского костра,

Который виден только ночью

И совсем не виден с утра.

А ночью он был яркий такой,

Такой горячий, красивый такой!

Но утром ливень его погасил…

Пережить это лето мне хватит ли сил?

Я знаю, что хватит,

Но всю свою силу сложить

К твоим ногам я хотела бы —

И наконец просто жить.

Убежать в тебя

От неизвестных еще невзгод,

Отдать тебе все телеграммы,

Которые мне ветер шлёт…

Другие стихи еще хуже, не смейтесь. Я выбрала самое хорошее. Если бы вы меня любили, я бы старалась быть красивой, а так мне лень для себя самой. Наверное вы перестанете меня уважать, я знаю, как женщины должны себя вести, они должны молчать и ждать. Но мне не нравятся эти правила, это очень искусственно и жестоко. Что нельзя первой говорить и надо притворяться всё время, чтобы тебя любили. Это ужасно. И, как говорит моя бабушка, «это придумал не бог». А вы верите в бога? А я еще не знаю, но лучше бы он был. Он как бы смотрит и хочется быть лучше. И никогда не бываешь совсем одна..

Ну вот… Простите, что письмо длинное. Но здесь совсем нечего делать и девчонки такие скучные и грубые, мне с ними трудно дружить. Вчера вся Волга была в нефти и купаться было нельзя из-за этого.

До свидания.

Жду ответа как соловей лета.

Лариса

ЛИТОВСКИЙ ПЕРЕВОД

* * *

В ноябре 99-го я ждала почтовый перевод из Литвы. Я никогда не видела человека, выславшего деньги, и не совсем понимала, почему он это сделал…

В ту пору у меня были дикие неприятности и мне казалось тогда, что вытащить меня из них могли бы три тысячи баксов. Немыслимые деньги для такой идиотки, как я… В начале октября я напечатала на своей странице в Интернете безумное объявление. Мне нужны деньги. Я идиотка. Подайте сколько можете. Если не сдохну — отдам… Уже через неделю я успела тысячу раз пожалеть об этой наивной затее — но что-то мешало стереть дурацкие строки… Патологически хотелось испить чашу до дна.

До чего красноречивым бывает молчание! Было бы легче обидеться на человечество, но дураки не ищут легких путей — и я обиделась на себя. Это какую жизнь надо прожить и какой сволочью надо быть, чтобы на старости лет… И так далее.

На почве глобальной самокритики вялотекущая язва резко перешла в активную стадию. Я дышала через не могу, никого не хотелось видеть. И в таком интересном состоянии я пребывала до ноября. А потом пришло письмо от Литовца. Он спрашивал, по какому адресу можно внести лепту в хорошее дело… Сам того не ведая простодушный Литовец наступил на осиное гнездо сомнений и грубо оборвал процесс покаяния на занимательнейшем месте.

И сейчас не знаю: Боженька ли меня на вшивость проверял, вражина ли соблазнял? Но искушение было явным, как никогда. Я хочу сказать, что оно было голым, наглым и откровенным. Холодное любопытство анатома водило рукой, отнимавшей у ближних моих блаженную возможность сказать «А я ничего не знал!» В течение нескольких дней моя веселая тень прошлась по всем знакомым адресам… Я смутно помню детектив, в котором глухонемая женщина, преследовавшая убийцу, кружила по холодным улицам огромного города и совала прохожим клочки бумаги с просьбой позвонить в полицию. Что-то в таком духе проделывала и я… В то время как моя тень божилась в отчаянии и потупив глазки протягивала руку, всех ближних обуяла вдруг жажда обретения, улучшения, совершенствования и приобщения к благу.

Открылись вдруг нужды, не терпящие отлагательства. Свободных денег не было ни у кого — не было ни доллара, не было абсолютно… Я видела, как со всех концов города к моему уже почти мумифицировавшемуся телу тянутся прозрачные пластиковые трубочки — вроде той, что тянется к вене донора… Я хочу сказать, что чем ближе я подходила к пропасти, тем выше вздымались горы… Я была песочными часами.

Всем срочно понадобились новые телефонные аппараты, велосипеды, тостеры, стиральные машины, кофеварки, электрочайники, новые квартиры взамен старых, не таких хороших как бы хотелось, мраморная облицовка для бассейна, новая лодка, японская видеокамера была дороже, но надежней, телевизор, берущий всего пять каналов, изматывал нервную систему и провоцировал комплекс неполноценности… И сколько можно было ездить на старых «жигулях»?

Я видела, что нужды и впрямь насущны, не сочувствовать было невозможно — масса людей серьезно страдала от нехватки счастья, а уж кто в чем это счастье надеялся обресть — дело личное и никого не касаемо… Много лет спустя я спрошу одного из моих тогдашних друзей: «Сашка, ты помнишь осень 99-го? Ты знаешь меня хрен знает склько — я не копаюсь в чужих кошельках. Но ты меня тогда озадачил, серьезно! Я просто хочу понять… Помнишь, ты подарил сто долларов придурку А.? Ну который всё на непруху жаловался, а был при том подонок подонком — у него еще трое детей было от разных баб и он на этих детей ложил с горкой, помнишь? Вот мне интересно, Сашка, почему ты ему эти долбаные доллары-то подарил, а? Не мне — а ему, а?» И он ответит: «Просто его мне было жалко, а тебя нет, извини. Ты на себя в зеркало когда-нибудь внимательно глядела? У тебя, Лялечка, наглая рожа тетки, у которой за спиной миллионы баксов маячат, понимаешь? Я не верил, что с тобой вообще что-то может случиться — такие вот гражданки одни на тысячу в авиакатастрофах выживают, извини… Знаешь, почему тебе эти ребятки-переписчики деньги стали слать? Потому что они твою наглую рожу не видели. А если бы увидели — ни доллара ты бы не собрала, уж поверь старому гаду…»

С неба валил мокрый снег. Потом за какие-то полчаса всё подмерзало. И опять снег, И снова гололедица. Иногда для разнообразия шел дождь… Перевод пришел в конце ноября. На почте мне выдали двести пятьдесят долларов рублями. Я впервые в жизни держала в руках такую кучу денег… Он мог бы купить себе… Неважно что — всегда найдется что купить… Я пришла домой, спрятала деньги, упала в койку, и — заснула. Естественно, мне приснился сон…

Вода была холодной. Черт, она была просто ледяной! Как плыть? Куда плыть? Зачем? Я тоскливо оглянулась, ища сочувствия у общественности… С общественностью что-то было не так. Какие однако жестокие вы говнюки! Засранцы с невинными ресницами… Да кто вы такие, черт подери? Чего уставились — дураков не видели? Или я вам должна чего? Да нет, не припоминаю… Злые, злые! Если вернусь — больше никогда! Зашью передницу, руки не подам, на другую сторону улицы — знать не знаю! Господи, да что ж это у них такие глазки-то масенькие, а? Прям какие-то дверные глазки! Вижу знакомое лицо… Николаша! Коленька! Колечка! Солнышко мое! Николаша поднимает воротник и ободряюще скалится: «Выше нос, Кассандра! Одна нога здесь — другая там! Вот вернешься — эх гульнем! Я уже и столик заказал…» Боже, он сошел с ума… И кретину ясно — я не вернусь. Противоположный берег вытянувшегося аппендиксом озерка, щербато прикушенный паутинным лесом, не манит, ой не манит… Я подозреваю, что там и не берег вовсе, а трясина вонючая. Так и кишит пиявками, гадюками и прочей голодной тварью. Как увижу пиявку — сразу Гоголя чокнутого вспомню… Я умру, умру! Неужели вам все равно? Я уже прямо рот открыла сказать: «Вы что? Я же сдохну сейчас!» Но не сказала ничего — голос совершенно пропал… Я отвернулась и камнем — в пылающую воду… Ну и сон! Охренеть, правда?

Литовец написал на бланке перевода липовый адрес (улица Путина — как мило!), а я совершенно не понимала, что мне делать с этими деньгами. Большие сами по себе, они терялись в потемках моего умственного истощения… Недели две я молчала, как большевик на допросе — это я-то, за сорок лет встретившая всего двух человек, не уступавших мне в болтливости! Что-то всегда напоминает…

В последний раз я избражала героического большевика в декабре… какая разница какого года. Мы жили тогда в расселенке на Манежном, долго жили — недели три. В восемь утра дочь ушла в школу, а через пару минут… (далее небольшой провал в памяти)… дэ-вуш-ка, метры — это деньги, а деньги, дэ-вуш-ка, это асфальтовый каток… Вы понимаете, дэ-вуш-ка? Расслабьтесь, я всё понимаю — я понимаю намного больше, чем бы хотелось… Я сижу в проходной комнате и курю одну за одной, мне легко и просто дышать, я совершенно спокойна… Дети? Какие дети? У меня нет детей. У меня их и не было никогда — разве я похожа на идиотку?… Они смотрят на спящего младенца — я сама не знаю, как здесь появился ребенок, но ребенок — он и есть ребенок, твой, чужой — какая разница? Нет, это не мой — он здесь просто живет… «Дэ-вушка, мы дадим вам неделю…» Спасибо, но мне не надо. «Хорошо — две недели». На какого черта мне ваши две недели? Заберите себе нахуй эти две недели! Чаю не хотите? А может быть кофейку? А может вкусненько перепихнемся, молодая горячая восточная кровь? Мальчики, я вас люблю! Мальчики, куда же вы! Блин… Я стала невкусная, совсем невкусная — даже черножопые меня не хочут…

И вот теперь, в ноябре 99-го, на меня накатила точь-в-точь такая ж тошнота… Но я сама тут совершенно ни при чем, это Литовец — меньшевик, выскочка и ренегат — сидит в проходной комнате и курит одну за одной…

* * *

Петербург — Клайпеда

Мне всё равно, что вы обо мне подумаете, я хочу, чтобы вы просто всегда обо мне думали — неважно что! Это как воздух… Пусть этот секс будет плохим, нелепым, подчас мучительным, подчас смешным — пусть он просто будет!

Человек, о котором я вам писала, совсем не понимал, что если я с ним ссорюсь, не соглашаюсь, ругаюсь может даже и страшными очень словами (что делать — я подвержена приступам гнева!) — это совсем не значит, что я перестала его любить! Если бы я его не любила — разве стала бы я с ним так яростно спорить? Боюсь, я бы вообще с ним не разговаривала… Мне было бы все равно, умен он или нет, честен или подл, хорош или плох. Какая мне разница, каков этот мужчина в постели, если я его совсем, совсем не хочу? Не так ли? Он этого не понял, я — уже не успела объясниться, и — сердце мое было разбито боюсь навсегда… Он был моложе меня на шесть лет — и это был единственный раз, когда я не чувствовала себя старой. Дело здесь было не во мне — просто он не считал свои года, он ими не дорожил, вы понимаете? Он не экономился… Он был мужчина с головы до пяточек — такие не лелеют свою юность, у них не бывает кризиса среднего возраста, они вообще вне возраста… Я видела его школьную фотографию — он уже там, пятнадцатилетний, точно тот же человек, которого я не могла не полюбить… Мне только больно, что мы встретились так рано — было бы лучше под конец жизни, под самую завязочку! Лучше бы ему быть последний — всегда ведь хочется надеяться, что лучшее впереди… Простите. Умнее, этичнее, лучше было бы мне об этом молчать. Но есть умные вещи, несносно пахнущие кривизной… Тем более что он умер.

Меня не позвали на похороны, являться самочинно духу не хватило. Говорят, его жена меня терпеть не могла. Это такая глупость! Я видела её один раз, мельком. Он женился уже после нашей истории — совсем уже меня ведь не любил, на ней женясь! Я наверное никогда уже не узнаю, за что она ко мне — вот так. Хищная, очень в теле, красивая… Она мне тоже не понравилась. Это естественно. Нет-нет, не потому, что он её любил, хоть это первое может прийти на ум. Я задолго до того определилась, что вот очень, очень не люблю баб — и круг приятельниц и подружек у меня так сложился задолго до: только женщины, никаких баб.

Вот вам моя печаль… Не думаю, что сыщу портного, который заштопал бы эту черную дыру… Как бы я хотела ожить вполне! Но чаще и чаще думаю, что это сродни желанию оживить покойника — разве Богу под силу… Бог же пока — ни звука. А я пережидаю это умирание, пол свой запрятав в утиное яйцо, яйцо — в утку, утку — в ларец, ларец — в крону дубовую… Скорее всего там и задохнусь, в пряно-горьком древе.

Живите, пишите. Не гоняйте Бога ради так на машине — я еще не накопила денег на ваши похороны.

Лялечка.

Клайпеда — Петербург

Дорогая Ляля,

простите, что долго не отвечал — замотан работой страшно. Был три недели в командировке — глаза бы не видели все эти заграницы в таком вот ракурсе! Вернулся — приболела Анна. Короче, вчера только сообразил глянуть почту — а там ваше письмо, бедненькое, уже плесенью пошло… Что с вами? Вы там вроде шутите — а что же так грустно? Как ваши детки? Здоровы ли? Замучен ваш тон… Последний римлянин в развалинах пустых — мне кажется, я понимаю, о чем вы… «Националисты всех стран, объединяйтесь» мне тоже очень понравилось. Какая жалость, что у нас вполне тупой коммерческий канал и некуда этот перл пристроить…

Как хочется, чтобы вы были счастливы вполне, но дано ли это поэту — больше может быть дней трех — и счастье? Какой-то должен же быть смысл в вашем — я чувствую — страдании… А я прихожу домой в двенадцатом часу — и валюсь, как труп. Просто некогда даже страдать. Немножко вам завидую — боюсь, что в круговерти этой, как бы вы сказали, нормальной жизни несколько тупею… Честно говоря, не ожидал продолженья переписки… И вот читал и думал: как мне на самом деле радостно получать ваши письма! Постараюсь отвечать регулярнее. Послезавтра уезжаем в отпуск, на этот раз в Испанию (я честно говоря предпочел бы Францию, но Анна давно мечтала именно в Испанию). Но едем всего на две недели (больше работа не дает). Пишите, не грустите…

Петербург — Клайпеда

«Где вы находите таких идиотов, извиняюсь?» Не извиняйтесь — я и сама об этом думаю (хоть лучше и не думать). Идиотов не надо искать — они тебя сами найдут. А иногда это было похоже на сцену из «Жертвоприношения» (помните какую?).

Пьяному море по колено, дураки — товарищи бесстрашные. Для умниц я слишком тяжела, а золотой середины не сыскалось. Было и так, что от меня ждали чуть ли не круглосуточного пронзительного ума, ума без продыху, ума во всем… Поневоле задумаешься: а уж не уродина ли я? Ведь от неуродин никому в голову не придет умственных подвигов ждать — довольно того, что они женщины. Воспоминания атакуют — но нужны ли подробности? Поймете ли вы их? И главное — пожалеете ли вы меня за эти подробности? Или они запишутся в темный список, чтобы быть оттуда извлеченными при надобности причинить боль? Я не очень хороша, каких-то привилегий в любви не имею, вполне справедливо меня не любить — но что мне справедливость! Соблазн взвалить на вас свою ношу конечно же велик (а кто бы не соблазнился?)…

… и тогда он сказал, что я жила в его квартире пять месяцев, а аренда такой квартиры стоит столько-то (уж не помню сколько)… и тогда я ответила, что до замужества была честной высокооплачиваемой блядью и за один час получала столько-то, и — стало быть — за вычетом аренды его долбаной халупы он остается мне должен столько-то… И поганец сказал… А я тогда сказала… И еще с месяц у меня от смеха болело лицо… Если бы вы могли слышать, КАК я смеялась, вы не сочли бы это чем-то грязным, вы бы почувствали — это страшное и чарующее искусство пошлости разгуливает в грязных сапогах по паркету бумажного дворца. Не принимайте (даже и голоса не слыша) всё это слишком всерьез. Я вот не принимаю — мне действительно смешно, я не храбрюсь.

Я переписывалась с одним человеком где-то с полгода. Бог весть сколько всякого разного было написано — бесстрашно и легко! Потом я увидела его — и конечно влюбилась (что делать — он был так хорош!). И вот переписка наша сошла на нет… Я стала бояться написать ему что-нибудь такое, что ему может не понравиться, понимаете? И при этом совершенно не хотелось его обманывать — значит, все мои письма пожрала помойка… Искренность схоронила не одну едва завязавшуюся любовь — думаю я иногда. А может это была и не любовь, раз искренность ее добила так легко… «Ты не веришь в прощение» — сказал мне один парень. Да нет, я верю — но знаю, что люди, которых я любила, никогда меня не прощали — и в этом смысле я за все свои маленькие радости платила очень дорого. А верить-то я конечно верю… Как бы иначе жить?

Клайпеда — Петербург

…и я не знаю, как вас утешить… Но поверьте — я за вас правда переживаю. В некотором роде как за дочь (хоть мы почти ровесники и детей у меня никогда не было). Если то, что вы рассказываете, действительно имело место хотя бы на одну десятую… И вы, по вашему выражению, «отсмотрели это кино, веселясь от души»? И не сошли с ума? Не спились, не скололись, яду не наглотались? В то, что имело место, верю. Во все остальное — извиняйте — нет.

Петербург — Клайпеда

…сколоться и спиться — это чертовски дорого стоит, а я жадина. «Что мешает писать правду и ничего кроме правды?» Боже, ну и вопросик… Совесть… Жалость к адресату… Границы собственно письма (я ж не патологоанатом!)… Или чувство меры (в реальности редко чего бывает «в меру»)… Естественно, инстинкт самосохранения. Само собою глупость мешает тоже… Нет, вы странный… Зачем вам правда? Лично мне нужнее счастье, пусть даже кто-то сочтет его иллюзорным. Иллюзия длиною в жизнь — это уже не иллюзия, это жизнь. Иногда я просто жажду быть обманутой… Вот, скажем, вы сказали бы мне: «Лялечка, я от вас без ума!» Конечно, вранье, — зато как бы я обрадовалась! А вы всё со своей скучной правдой… Знаете, за что я больше всего злюсь на своих бывших мужей? За то, что они не умели врать долго и красиво — совершенно бездарны оказались по жизни…

Вы пишете, что хотите понять других. А я довольно плохо понимаю себя самое — какое там «других»! Возможно пифии спились, но Аполлон-то не поглупел ни на йоту. Разве вам мало собственной жизни? Я со своею сорок лет разбираюсь — и всё еще не надоело…

«Есть ли метафизическая цель писательского труда?» Боже, да вы несносный умник! Я недавно написала эротический рассказ — с метафизической целью. Она была достигнута — я получила по почте несколько читательских флюидов. Интересные такие флюиды… Один тип усомнился в моей сексуальной ориентации — это тронуло меня больше всего. Вот почти сорок лет живу — и в кои-то веки кого-то заинтересовала моя ориентация! Я была просто счастлива — вот вам и цель.

За «искренность» спасибо конечно… Но вот сегодня я читала одну несомненно искреннюю вещицу — и такая, скажу вам, дрянь! Прям тошнит… Есть души, в которые не хочется заглядывать, не правда ли? Есть литература сброса накопившегося дерьма. Сбросил — и дальше пошел. Оставив за спиною изгаженного читателя. Ну не прелесть? Я просто тащусь…

Петербург — Клайпеда

Что со мной? «Как с цепи сорвалась»? Точнее и не сказать! Со мною ничего, ровным счетом ни-че-го — разве только обрывки цепей лодыжки натирают… Просто весна — а весной я болею бешенством середки. Это шутка юмора, правда? Я устала. Я устала! Я не хочу быть «приятным собеседником», я не хочу быть талантливой, я ложила на «безопасную игру ума» и на всякие переписки! Мы все как будто… Господи, дай мне слов!.. Мы все как будто трахаемся сквозь трусы! Я не знаю, какого чертова витамина мне не хватает, но я умираю от авитаминоза… Я устала — вы это способны понять? У меня не сто лет одиночества (ну до чего же скромен товарищ Маркес!) — у меня тысяча! Я никого не люблю — вы знаете, ЧТО это такое? Да ни черта вы не знаете… Я ненавижу письменность.

Клайпеда — Петербург

Лялечка… А я бы вас полюбил… Я быть может и люблю! Но мне сорок. И я тоже очень устал. Не нахожу в себе сил всё начинать с нуля. Я так часто начинал — хотелось бы и кончить… Да, какая-то сердечная недостаточность грызет меня, я знаю. Но сознание того, что я обрел нечто более надежное, чем прелесть новизны — дружбу, тепло, понимание в разумных пределах — помогает эту недостачу терпеть. Чего советую и вам. Мне очень важно, чтобы вы просто жили. Неважно где, неважно с кем… Только живите, Лялечка! Впрочем, я рад, что вы в такой дали. Разлюбить вас я боялся бы куда больше., чем полюбить (ибо верю, верю вашим словам, что все разлюбившие «на радостях ударялись в одерьмение, как шахтеры на курорте…» Боже, где те шахтеры? Где те курорты?). Ваша даль успокаивает мою совесть, когда я читаю, что вам худо. Я говорю, что подарил бы вам свой платок, но это невозможно географически (кстати, прочел недавно, что настоящие леди вечно забывают положить в сумочку платок. Стало быть вы, Лялечка, настоящая…).

Понимаете, я почти невозможно счастлив. Вероятно мышка в сердце — обычная человеческая жажда не почти, а действительно невозможного. У меня ведь приличная карьера, прекрасная жена, дом, о каком я в юности даже мечтать не мог, возможность ездить по свету по меньшей мере три раза в году. У меня круг друзей, в котором я чувствую себя комфортно. У меня, черт подери (это я не вам — себе) уважение не только ближних, но и дальних. У меня чудесный мир выстроился, Лялечка…

Рассказы вашего друга прочел. Удивительно вкусная проза! Нежная — и ненавязчивая. Странно, что вам, с агрессивностью вашей и язвительностью, нравятся такие вещи…

Вы похожи на птичку, присевшую передохнуть на необитаемом скалистом островке посреди океана. А я даже куриц боюсь… Вы моя маленькая тайна. Наверное это и грызет — что у меня от жены, с которой прожито почти двадцать лет, завелась тайна…

Да… Я бы полюбил вас, напишись моя книга не так хорошо, как она написалась. Что-то подсказывает мне, что с вами хлопот не оберешься. Не обижайтесь, но можно понять художника вашего, прожившего рядом два года и ожидавшего от вас «всё что угодно — вплоть до убийства». Он долго продержался — разве не так? Неожиданности чаруют в юности, но я давно боюсь неожиданностей. Мне есть что терять. Люди, которым уже нечего терять, должны вас любить, Лялечка. Ваша зрячесть на дурное опять же пугает — мы не любим, когда «просвечивают» наши неприглядности…

Вчера вечером ужинали с Анной в итальянском ресторанчике. Я вспомнил ваше «ненавижу макароны» — и кусок в горло не полез. Стало так печально и стыдно почему-то…

Петербург — Клайпеда

Боже! Я пишу вам уже почти год… Вы всё читали — с таким же успехом могли бы вовсе не читать.

«Я бы полюбил вас». А я вас — больше нет. За что? За неопределенность пола? У меня то, у меня се, душа болит, жена ангел… Нет, друг мой, и вы бы — не полюбили. Напишись ваша рекламная брошюрка как угодно. Вы и жену свою не любите — это она вас любит (убеждена!), вы — принимаете и цените, калькуляторный вы наш… Поймите это, смиритесь с этим — и всякие мышки перестанут щекотать. Душа успокоится: дают — берите!

Придурку моему вослед не шагайте: изо всего, что им от меня ожидалось, ничего не сбылось. А вот им многое содеяно, чего никак не ожидалось. Со всеми, кто продолжал с ним дружиться после его интересных поступков, я дружиться перестала — ненавижу «и нашим и вашим» от корня…

Это очень трудно — чтобы мне перестало человека быть хоть сколько-то жалко. А мне вас — больше ничуть! Баючить вашу дешевую задушевность нет желания. С чего вы взяли, что со мной хлопот не оберешься? Какие хлопоты разумелись? Даже интересно… До казнокрадства, тюрьмы да сумы никого кажись не довела… Кажется, на уровне земли единственный мой посконный и сермяжный порок — природное отвращение к адюльтеру. И единственная хлопота — лгать мне качественно. Я не устраивала «сцен» — чужие нервы мне что свои — я просто переставала желать. Не из принципа — есть ли они у меня вообще? — в силу породы. Возникает ведь ощущение, что участвуешь в групповухе — а я существо сугубо неколлективное. Ну и что же здесь за хлопота, которой не обраться? Ах да, я еще готовить не люблю…

Вы успокаиваете свою совесть… Вот некоторые так успокаивают, успокаивают… А потом глядь в зеркало — а совесть уже червячком пошла… Ну-ну, успокаивайте.

«Ах как я рад, что я вдали!» А уж я-то как рада! Над вашей «птичкой в океане» я с месяц без ума смеяхуся. Из какого пальца высосана эта птичка? Не иначе из двадцать первого… Я проста как Ленин, друг мой. И меркантильна как природа, тоже вы птичка моя. Отношение мое к людям если и птичье, то никак не в уменьшительном духе. Я скорее стервятником согласная быть, если вас на орнитологию подсадило! Я не лирична — какие к черту птички! Я флюидами даже трачусь прагматично, как автомат, и — абсолютно беспола, когда никого не люблю. Последний эротический сон мне снился лет двадцать назад. Возможно, тогда я и была птичкой в океане… Когда я вижу, что влюбилась в придурка, который мизинчика моего не стоит (да, я себя обожаю безмерно!), я это нежное чувство прямо в колыбельке душу, радость вы моя! И вообще — я матерюсь, как сапожник, ковыряюсь с бодуна в носу (мой нос — что хочу, то и делаю!) и болею глазами. Вот какая я вам птичка (ну просто же тошнит…).

«Те, кому нечего терять, должны вас любить…» Да за что вы мне этакое, жестокий? Да типун вам на язык! Те, кому нечего терять, вампирят — вы в курсе? Они имеют нехорошую привычку хавать сердца на халяву. Даже старая б. стоит хоть сто грамм водки. А я, во-первых, пожилая, а не старая, во-вторых, и не б., а приличная женщина, что стоит, понятное дело, дороже. Кстати, вы не замечали, как часто ассоциируют «нищих духом» с нищими умом? Сказочная подстава! Я говорю: «А ведь Р.-то наш — дурак дураком!», а мне отвечают: «Зато ему легче будет попасть в Царствие Божие!» Ну не писк? Прямо и не знаю, с чего я об этом… Относительно «пора уже и кончить» согласна без выкрутас — действительно, давно пора…

«Мне сорок…» Да бросьте! Это мне — сорок. Солнечный римский возраст. Вам, судя по усталости и богатырскому уму — все сто сорок… Неплохо, надо сказать, сохранились.

«Моя маленькая тайна…» В жизни не читала ничего оскорбительнее! И не ваша я тайна, и не токмо не маленькая, но и не большая. Две тайны (кроме государственной и чужой) может быть у человека: или гадость какая-нибудь, или любовь. До гадости мне слабо (мы с вами ложице законной вашей не оскорбляли поспешными утехами — или я что-то путаю?), да и на любовь наша эпистолярная забава не тянет. За последнюю /не забаву — любовь/, кстати, жизнь людишки кладут — а не то что ваши «комфорт, уважение и понимание в пределах». Я три месяца не могла приняться за ответ — из-под поэтова пера выходили исключительно слезы и мат, мат и слезы… Я вам — мясо с кровью, мать-перемать, а вы мне — «комфорт и пределы»… Ну не бля ли?

Что вы сделали с тем куском, что в горло не лез? Небось на тарелке оставили? Кормленому итальяшке, которому этого нафиг не надо, да? Будь я вблизи (да не дрожите вы так — не буду никогда!), я посоветовала бы вам положить этот кусок в пакет, пристроить его у моей двери, нажать кнопку звонка, и — элегантно удалиться. Но я вдали (ах, не видать мне тех итальянских кусков!). Однако у вас там что — голодных нет? А в ихних фильмах часто показывают бедолаг, роющихся в бачках… Так положите свой непролезающий кусок на бачок (да сверху, недотепа, а не в дерьмовую середку!) — и забудьте о стыде! Кто-то почувствует себя сытым, вы почувствуете себя добрым — и вот вам никаких надуманных проблем! И не пишите мне никогда о недоеденных кусках — это дико неприлично и я бы даже сказала нечеловечески жестоко…

Долгим пребыванием в европах объясняю я себе ваше немыслимое выражение «вкусная проза». У меня это складывается только с двумя вещами: вкусно пожрать и вкусно (пардон) перепихнуться. Так и вижу: читатель извращенец вкусно потребляет мертвую от ужаса прозу… Англицкое «гуд» вы по дурацким словарям равняете нашему «хорошо». Так это только по словарю одно и то же.

Ничего себе по ком я сохла — писаю от смеха!

Клайпеда — Петербург

Господи, Лялечка… Вы ужасны… Я — идиот. Не знаю, что и сказать… Я действительно ничего не понимал! Ваше письмо меня замучало… Не спешите. Успокойтесь. Я должен подумать. Я ничего в себе не понимаю — знаю, что вами измаялся. Душа у меня, кстати, есть. И она (кстати!) способна болеть. Вы меня на таком вот расстоянии — и замучали страшно. А коли бы вблизи?

Петербург — Клайпеда

Вот только не надо, не надо, черт побери! С больной головы да на здоровую — вот только не надо! Есть старое как мир лекарство от вашей маеты: повернись, избушка, ко мне передом, к лесу задницей… Копейки вам стоит самолет — глянуть в глаза и мышей угомонить. Умник! «Я должен подумать…» Душу вы мне выматываете со своего берега дальнего! Приехал — глянул — понял что ничего особенного — и домой со спокойною душою! Не лелейте в себе дитё — пора уже и вырасти! Сладко садисту потаенному миражи лелеять — боязно вечному подростку по задворкам жизни чужой плутать. «У меня душа…» Что мне ваша душа — солить мне её, что ли? Коли душа — картинки рисуйте, поэмы строчите, работайте свою душу как угодно! Мне-то она что — своей девать куда не знаю! Нужды мои — совсем не те, что вам блазятся, друг мой. Смерть мне у вашего камелька… Как это просто — я пять лет не трахаюсь, нежные души ублажая, в гробу я их видела! И тление дышит при том за плечом. А вы мне ярославские страдания из теплой койки канючите — ни на грош чутья… Год жизни я на вашу долбанную душу износила — а я ведь не молодею, алмазный вы мой, — я старею, романтичный вы наш… Что вам надо было от меня? Глубинного понимания? Ласкового слова? Так это, извините, не ко мне. Это, золотой вы мой, к вашей жене запрос (как же вы меня задолбали списком её добродетелей!). Если дома чего не хватает — так на хрена человеку такой дом?

Клайпеда — Петербург

Перечел ваши послания — вы лжете, лжете обвально! Стратегия круговой обороны заела ваше всё — ум, так сказать, честь и совесть. Вы что, жертва изнасилования? Злой дяденька вас в детстве золотом замучал? «Последний эротический сон мне снился…» Да мне дела нет до ваших эротических снов — ни первых, ни последних! «Я меркантильна, как природа…» Вы меркантильны, как баба — не трогайте природу! «На кой ляд мне ваша душа!» А мне ваша — на кой? Вы разрушаете все, что попадает к вам в руки, разламываете до винтика — какой-то младенец-маньяк! Сожрать человека целиком — с волосами — вот ваша неосознанная (надеюсь — впрочем, без разницы) цель. Вам нужно ВСЁ — и сидите, морщинами покрываясь, без ничего. «Отвращение к адюльтеру…» — да бросьте! Упомянутое отвращение у тех, кого вы рады бы сожрать — да опоздалось. Вы просто недотраханны и злы, а поскольку злы — то кому это надо? «Двадцать первый палец» — сушая гадость. Всё, что я «высосал» — из ваших же писем и рассказок — апофеоза лживости! Да пошли вы к черту! Вульгарная баба…

Клайпеда — Петербург

Молчим? Нечего сказать? Иссякла фантазия?

Клайпеда — Петербург

Эй, вы там хоть живы?

Клайпеда — Петербург

Хорошо, я — неправ. Я сволочь. Я извиняюсь… Не прощайте, два слова напишите: я жива.

Клайпеда — Петербург

Буду в Петербурге 13-го. Где вас найти? Ради Бога!

* * *

Литовец сидел в проходной комнате и как ни в чем ни бывало, прямо-таки издевательски спокойно курил одну за одной. И люди, которых он не знал, и которые наивно полагали, что знают его, говорили ему что-то о своих делах, и всем казалось, что он их слышит и понимает. С каким-то мистическим изумлением он им внимал… «Почему его не тошнит?» — спросила маленькая девочка крупную женщину, поджидавшую момента тишины, чтобы поделиться с Милым Иностранцем проблемой парковки. «Потому что он хорошо воспитан — он ведь Иностранец!» — ответила мать и отправила девочку в угол — постоять и подумать о своём поведении… Тем временем один из незнакомцев, толстый дяденька с черной бородой и неестественно белыми зубами, скучно пересказывал теорию Дарвина и безо всякого перехода заплакал вдруг: стыдно, стыдно умереть, так и не попробовав мальчиков! Литовец улыбался, как человек, прекрасно разумеющий русскую речь, но побаивающийся все же идиом, жаргонизмов, неологизмов и диалектизмов… Он улыбался — и все вокруг понимали: какая он все-таки умница! А что молчит — так то холодная балтийская кровь и боязнь нескладного согласования…

Какая жалость, что негодник Дарвин врубил свой противный асфальтовый каток! Что поделаешь… Закон природы, господа!

Девочка в углу поглядывала на сидевшего неподалеку гражданина, как бы предлагая посмеяться вдвоем, неважно над чем — над чем угодно! Мужчина спросил: «В чем дело?» «У вас галстук очень смешной…» — ответил ребенок. Мужчина потрогал свой галстук и надулся: «Я купил его в Цюрихе и, между прочим, он стоит сорок долларов!» Девочка испугалась и отвернулась к стене. Стоять было ужасно скучно. Она глянула под ноги — там валялся брошенный кем-то листок бумаги. Достав из кармашка огрызок карандаша, девочка села на пол и начала писать…

«Я падаю, ползу на четвереньках и поднимаюсь снова, — чтобы снова упасть через несколько шагов, споткнувшись об останки тех, кто однажды так и не смог подняться. Вид мой непотребен, я бы даже сказала ужасен. Я выплевываю осколки зубов и страшными взрослыми словами заговариваю боль. «Черта с два я вам подохну!» — и еще шаг, и еще, и еще… Я открываю глаза и вижу клочья серого неба вкруг склонившихся надо мною голов. Лица источают участие, как стигматы неиссякающую кровь. Угрызений совести относительно черной неблагодарности нет. Любовь нужна, чтобы жить. Чтобы выжить — нужна ненависть. Но я не чувствую ни того, ни другого. Вижу всё — и не чувствую ничего. Наверное я уже умерла…»

Больше на бумаге свободного места не осталось. Девочка спрятала листок в кармашек платья. Литовец вышел из комнаты и чей-то рассказ оборвался на полуслове. «Все эти прибалты такие высокомерные, — заметил один из оставшихся, — а еще культурными себя считают! Европейцами, мать-перемать! Даже «до свидания» не сказал — каково?»

Он спускался по темной лестнице. Хрустело битое стекло. Далеко внизу маячил квадратик света с темным пятном в центре. Человека, которого искал Литовец, в этом доме не было. Как и в соседнем, и в сотнях домов окрест… Он устал. Пора возвращаться домой…

Однако он задержался еще на сутки — ровно настолько, чтобы успеть получить письмо от какого-то анонимного психопата. Вот это письмо:

«Милостивый государь!

Вы конечно уверены, что вы умнее всех. Но это — заблуждение. Зайдите в спальню вашего номера.

(Литовец зашел.)

Поднимите подушку.

(Литовец поднял.)

Видите черную коробочку?

(Литовец увидел.)

Теперь понимаете? Мы слышим каждый ваш вдох и выдох. Более того — мы видим каждый ваш шаг. Вся ваша одежда буквально нашпигована «жучками» (как, впрочем, и весь номер). Нам известно, зачем вы приехали и кто вас послал. Да, мы знаем всё! Даже содержание документа, наивно зашитого в подкладку вашего пальто…»

Литовец открыл дверцу гардероба. Действительно, за подкладкой шуршало. Он рванул ткань — на пол спланировал вчетверо сложенный листок в клетку. На нем то ли детской, то ли пьяной рукой огромными буквами в столбик были написаны слова:

ВОЙНА

СТРАДАНИЕ

БОЛЬ

СТРАХ

ТЕРПЕНИЕ

НЕНАВИСТЬ

ГНЕВ

ЯРОСТЬ

УЖАС

ПАРАЛИЧ

ОТЧАЯНИЕ

УНЫНИЕ

КАПИТУЛЯЦИЯ.

Литовец осторожно положил странный список в бумажник и продолжил чтение письма…

«Если вы думаете, что вам удастся переправить эту секретную информацию за рубежи России-матушки, Родины нашей и по совместительству Руси Святой, то вы опять же заблуждаетесь. Что, съели? Патриот».

На следующий день Литовец уехал, увозя в бумажнике скорбный список. Чья-то огромная рука перевела стрелку — жизнь покатила по другой колее… Уже в Клайпеде Литовец докурил последнюю сигарету и выбросил смятую пачку в открытую форточку… «Вот что значит пожить несколько дней в России!» — ответил он жене, вопросы которой за долгую совместную жизнь научился понимать без слов.

СИМПОЗИУМ

Я лежу на кровати, смотрю в грязный потрескавшийся потолок… Я лежу одна и поэтому совсем, совсем себя не чувствую. Все зеркала разбиты давно… Я думаю о своём… Я слышу голоса и с ними разговариваю. Они задают мне всякие каверзные вопросы, а я с доброй усмешкой великодушного гения ставлю их на место, но — мягко. Как бы давая им возможность одуматься, понять, с кем они имеют дело, устыдиться за свое поведение и стать лучше. Но они не понимают, с кем говорят, они чувствуют только самих себя, наверное они лежат в своих кроватях не одни… Они придумывают какие-то еще более каверзные вопросы, у них ко мне масса каких-то дурацких претензий… Нашему разговору не видать конца.

Примерно так это должно выглядеть при шизофрении, если верить книгам. Но если не верить книгам, то чему же вообще верить? Ты идешь по улице, или сидишь в кафе, или лежишь в кровати — и всё время общаешься на полную катушку. Ты до зарезу нужна этим голосам, они без тебя жить не могут, вот до чего! Их любопытство иногда сильно раздражает, но внимание к твоему мнению конечно льстит… Им на тебя не наплевать, это уж точно. Весь свет для них клином сошелся на тебе…

А о тех, кто со мной не разговаривает, даже не знаю что и думать… Скорее всего они тупицы и негодяи, раз не понимают всей глубины моей души и моего несомненно выдающегося ума, и уникальной горячности моего сердца и вообще ничего не понимают. Одно слово — придурки. Все приличные люди от меня без ума, так и говорят: Лялечка, что бы мы без вас делали? И действительно — что? Даже представить не могу… Когда я умру, они наверное тоже все сразу умрут — яду там напьются, или с крыш попрыгают, или еще чего противное с собой сотворят… Ужас! Постараюсь жить долго — я же не зверь в конце концов… Они ведь без меня как без рук — ни хлебушка взять, ни ширинку застегнуть! Я вся для них, прямо как Данко у Горького — больно не больно, а вынь да положь… Какая я все-таки хорошая! Даже самой не по себе: достойна ли я с собою в одной кровати лежать? Так прямо и спрашиваю: Лялечка, что бы мне такое хорошее для вас сделать? Просто любите меня — отвечаю я самой себе, — и мы будем жить долго-долго и умрем в один день.

* * *

— И тут выходит на сцену натурально клоп — великий поэт К., писатель и какатель, тишкина вошь! Полтора метра от половика, наполеон хуев…

— Тихо-тихо… Ляльке больше не наливать — она уже матерится!

— Неправда, это — фольклор. Русское народное средство от всего. И от всех… Этот ничтожник посвятил поэму Невзглядову, ась? Ну не клоп? И вот этот клоп говорит: «Господа, господа! Бродский — бяка поэт. Ему сионисты шведские сделали Нобеля по блату!» Ну? Я уссалась… А чего мне? С моим-то славянским фейсом — да хоть усрись! Только не водку — я от неё плачу, сетую на тяжелые обстоятельства и к мужчинам пристаю…

— А к женщинам?

— Только после денатурата.

— Ну что, работать будем — или пьянку пьянствовать?

— Так мы вот и думаем… Прямо замучались!

— Что у нас там было?

— У меня там было про любовь. Я уже сделала.

— Быстрая ты наша, это когда же?

Между первой и второй. Внемлите, коллеги! Я иду по улице и вдруг… Я попадаю в дом престарелых, а там… Я увидела его и потеряла сознание… Он увидел меня и потерял сознание… Он положил мне руку на плечо, и я… Я тяжело больна, и тут он понял наконец… Мы случайно оказались в одной комнате, и вот… Я стала знаменитой, и тогда… Он стал знаменитым, но все равно… Скорее, скорее! Сильнее, сильнее! Ты что, издеваешься? Мы упали в снег, и тут… Я хотела его ударить, но вместо этого… Он хотел меня убить, но вместо этого… Медленнее, медленнее… Глубже, глубже… Сволочи! Кто включил свет?

Я уехала в тайгу, в Сибирь. И вдруг в небе появился вертолет, а в нем…

И тогда он спросит: «Это твоя подруга?» А я отвечу: «Это твоя дочь!»

Неважно, кто первый, главное — ты последний!

Никогда, никого. Это было непорочное зачатие…

Я забыла, как это делается…

Я забыл, что это такое…

Боже, Боже!

Чресел огонь…

Чисел топор.

Всё.

— А что вы на меня глядите, как математик на интеграл? Мальчики, чего он на меня глядит, а? Я краснею и прямо холодным потом исхожу… Не надо — я может урод, у меня может комплексы! Можно подумать уродов не видели…

— Повествование — вот собственно рассказ…

— Хуйня!

— Есть у меня мечта…

— Мечтать — вредно!

— «Прокофьева, а почему вы себя ставите выше коллектива?» — «Так ведь выше же…» Надо было видеть её лицо!

— Бедняжка…

— Это карма…

— Не надо выражаться!

— Я умру один, совсем один! Никто не подаст стакан воды…

— Я — подам.

— Так ты же раньше умрешь! А потом? Кто мне потом подаст?

— Ну который раз говорить, ну нет у меня жены!

— Чего это он?

— Хочет быть свободным как птица в глазах общественности… Слышала бы жена!

— Ну я серьезно! Просто мы не оформили развод!

— Слушай, а зачем ему это?

— На всякий случай: вдруг щепетильные флюиды?

— Чьи?

— А ты еще не понял?

— Терпеть не могу женатиков! Так и смотрют на часы, так и смотрют! Трахаешься как на пожаре — романтика, блин, парадняка… «Ой, я опаздываю! Ой, она меня убьет!» Тьфу! Никакого удовольствия…

— Ну я серьезно…

— Расслабься — мы тебе верим! Но всё равно не хотим…

— Это почему? Чем я плох?

— У тебя чахлый вид гражданина, десять лет отсидевшего в законном браке. Сэконд хэнд. А я свеженькое люблю…

— А сама-то!

— А я больше двух лет не сидела — дура я, что ли? Столько же вокруг хороших людей — прямо глаза разбегаются…

— А у меня была одна история…

— Говорит всё о других — ну и пусть! Я еще и не таким поделюсь… Не останусь, понимаешь, в долгу — Моего тошнее будет ему! Стихи. Очень хорошие стихи…

— И я сразу думаю: ага, вот так же он потом скажет и о тебе… Да нафиг-нафиг!

— Вот как сейчас помню — был у меня один тип, так он даже кончал по будильнику!

— Фи, Лялечка…

— А чего я такого сказала?

— Не наступайте на горло Лялькиной песне! Лялечка, то же самое — но помедленнее и с подробностями пожалуйста…

— А какие там подробности могут быть у окольцованного? Приходил и кончал!

— Что, даже и не начинал?

— Клеветать не буду — один раз было дело…

— Какой подлец…

— Это же восемьдесят третий год! «Кама сутру» не читали, порнушкой не просвещалися — всё на чистой интуиции, настоящий творческий процесс! Я аж взмокла от энтузиазма — и вот блин благодарность: какая, — говорит, — ты развратная… Вот такая блин первая любовь…

— А я предлагаю выпить за последнюю!

— Да-да, за последнюю мне налейте красненького! За любовь у гроба и до гроба и за гробом я пью только красненькое… Оно какое-то потустороннее… Сдадимся друг другу на милость — жить осталось всего ничего…

— Я смотрела на мужчину как на бога: сейчас он явится и вся жизнь станет ясная. Он знает, как лучше… Я была без него, как полк без командира. И что? Является какой-то идиот — и гонит меня в Синявские болота бездарно умирать!

— А что это вы придумали в августе? В августе в заливе уже вода холодная, даже и не покупаешься…

— А я отучилась любить купание…

— Что это?

— Ой, да ты ж у нас еще целка! Полежит на полу, скажет всё, что накипело, и снова нормалек… Лично я давно привык…

— Потому что была очень худой и все меня дико жалели за худобу. А купаться в платье неудобно. А без платья — во всех глазах мнится несносная жалость. Вот я и отучилась. Хотя воду конечно люблю и мечтаю о диких пляжах, где только я — и вода. Плаваю я очень плохо — из-за мизерности практики…

Вот так же и любовь. Я себя от нее отучила — насколько это вообще возможно. Я делаю все, чтобы меня не любили. Ведь я знаю, как я выгляжу — и совсем уже не могу читать диагноз в глазах, которые я могла бы, мне кажется, полюбить, если бы не отучала себя так долго. Понятно, что осуществлять любовь как-то особенно хорошо я навряд ли могу — опять же из-за мизерности практики…

Конечно, совершенно никогда не любить не выходит, наверное это вообще невозможно — никогда и никого. Я очень люблю видеть каждый миг жизни моего человека (какая неловкая фраза — нет, я не любитель подсматривать в щелку туалетной двери!). Я говорю о его жизни со мной. Если бы я была ну хоть чуточку покрасивей, я никогда не выключала бы свет. Конечно, я люблю ушами, как все женщины, но и глазами тоже — как мужчины. Ведь я андрогин. Я умираю, когда люблю, меня уже больше нет, совсем нет… И вот приходит день, когда он видит вместо меня бледную кучку пепла. Ведь я же умерла. И он уходит искать что-то другое, что-то такое, что не умрет никогда. Оставшись одна, я начинаю понемногу оживать — чтобы через несколько лет снова нестерпимо пожелать смерти… Они придают слишком большое значение словам — они рабы слуха.

Особенно больно быть одной во время дождя. А когда случается гроза, мне кажется, что будь он где-то поблизости, я бы просто расплакалась от счастья и отчаянья! Я всё вижу — но во время грозы всё равно поступаю не так, как нужно, а не знаю как… На восьмом этаже открыто окно. Я сижу там на подоконнике и курю, глядя на дальние крыши. Раз я курю, значит, живая. Мы только что страшно поссорились — но я уже совсем не помню по какому поводу. Я только чувствую, что он в ярости. И знаю, что если он сделает шаг в мою сторону, то лишь затем, чтобы столкнуть меня туда, вниз… На зеленую мокрую землю. Он делает полшага — и я соскальзываю на пол — как вода из опрокинутого стакана. Мы никогда не будем вместе. Я никогда не буду с мужчинами вот такой, как с ним. Какой-то я конечно буду… Но то, что мы с ним делали по ночам, я не смогу больше делать ни с кем, вот и всё. И я всегда буду чувствовать себя виноватой за эту заначку…

У меня нет времени. Все очень спешат. Нужно успеть стать самой хорошей на земле за какие-то полчаса, но я это не умею. Я не успеваю, я не могу так вот сразу!

Я лежу в темноте и читаю книгу, которую никогда не напишу. Книгу, которую он никогда не напишет. Которую ты никогда не напишешь. Которую наверное уже никто никогда не напишет! А водочки? Ну, значит будем смеяться…

— Проклятые буржуи всю страну за несколько лет перезаразили хламидиозом и целлюлитом! При комуняках у нас же за семьдесят пять лет — ни одного больного этой дрянью! Люди болели приличными болезнями — триппером, сифилисом, трихомонозом, насморком… Мандавошки были всё равно что милые домашние зверюшки — я в восьмидесятом слышал, что один мужик в Москве организовал мандавошьи бега. Люди огромные ставки делали, люди веселились на полную катушку! Люди же ведать не ведали, что над ними уже сгущаются вражьи тучи! У нас в год на одного мужика, включая младенцев, дебилов и импотентов, производился один презерватив — а СПИДом, между прочим, никто не болел! И что? Ну, напряги память! Когда нас стали заваливать импортными резинками? Правильно, во второй половине восьмидесятых. А СПИД когда появился? Вот то-то и оно… Мы ведь этим гадам — как кость в горле! Мы же неправильным голосом поём, просекаешь?

— Интересно ты мыслишь…

— А мыслить всегда интересно.

— Я посмотрел ей в глаза… Недолго, секунд тридцать, не больше. И вот за эти полминуты — ну что ты скажешь! — успел с ней десять лет протрахать, обжениться, кучу детей нарожать, изменить с дюжиной девчонок и развестись с чувством глубокого удовлетворения! Вот, мой мальчик, что такое старость… Когда хватает тридцати секунд на всё это.

— Ужас…

— И не говори!

— А я Танюшу люблю. Она аристократична. Вот мы сидим, телек смотрим, а она как бы между прочим и бряк: «Жалко, я прошлую серию до конца не досмотрела — срать захотелось».

— Боже…

— Да ты ж её не видел! У неё это все равно как «вот пришел Клинтон — пришлось из вежливости предложить ему кофе…»

— Это из Андерсена — ваше высочество, вы так невинны, что говорите совершенно ужасные вещи!

— Точно! В ней точно что-то высочественное…

— И тогда я сказала: «Всё, я больше не могу. Ты слышишь? Я признаюсь тебе, черт побери, в финансовой несостоятельности! Моих бабок едва хватает на меня и детей, или — на меня и тебя, ты это способен понять? Кто-то третий лишний, парень. Я думаю, что это — ты. Ты мне не по карману — ясно я выражаю свои мысли?» Ой что тут началось! Вот и делай людям добро… Другой бы радовался — бабе ничего не надо, никаких элементов, метров и прелестей райсуда — только Бога ради отвали, не нервируй моё голодное сознание! Ему бы с меня пылинки сдувать, верно? Но ведь говно ж идет другим путем! Вот вся я такая в пеленках и детских какашках, в хроническом понимаешь недоедании и недосыпании вся, и — чуть не с месяц — ко мне косяком все его друзья-товарищи до седьмого колена (сволота — скоко чаю у меня выжрали! и даже с песком!). Ты бросила бедного Толика на произвол судьбы, ты лишила его радостей отцовства, Толик голодает, ему негде спать, ему даже на «Беломор» не хватает! На ем лица нет, на Толике-хуёвике нашем дорогом! Отец твоего ребенка вынужден натурально плотью бренной расплачиваться за ночлег, вот на какую собачью жизнь ты его падла обрекла! А сама блядь недурно устроилась, не самозахват блядь, а дворец какой-то: четыре комнаты бля! с водой и электричеством бля!.. Я просто тащилась, ей-Богу — это же не бывает такого на земле, это же блин кино какое-то — и меня угораздило на главную роль! Это тебе не «Моя жизнь в искусстве» — это «Искусство в моей жизни»… Из этого дерьма выросло много всяких пахучих цветков. Основной темой его офигенного творчества стала тема моей глобальной меркантильности… Вот есть любовь к деньгам, да? А есть любовь к любви, да? Вот скажем мужик на последнее покупает мне… ну что бы он такое мне покупает?.. ну скажем пирожное такое-сякое покупает. Это что значит? Это значит — умный. Понимает: на голодный желудок любить конечно можно — но недолго, будь ты даже не знаю Клеопатра, а не то что бедная советская труженица искусства. Ему значит не наплевать — он к тебе с душой и с мозгами. А если тебе не плевать, что ему наплевать — тогда ты и есть меркантильная сволочь. А если тебе плевать, что ему плевать на то, что тебе плевать… Черт! Я потеряла мысль… О чем мы говорили-то?

— Я уже забыл…

— Вспомнила! Какая все-таки подлость, ну натуральное паскудство, что мы с тобой интеллигенция, прокладка блин непромокаемая под народными массами! И что мы не умеем вот просто для души, по дружбе, взять и потрахаться… Потому что нам смешно, правильно я говорю? Я вот даже не представляю тебя — и без штанов! Интеллигентный человек он что? Он же прямо так в штанах и рождается. Вот такой масюсенький — а уже в штанах и очках!

— Он был больше, чем дитя — дитя в квадрате он был! Не ведал не только чего творит, но и чего говорит… Мне его братец канючит — ну Лялька, обидеть Павлика — это ж все равно что ребенка ударить! А я что? Да все я понимаю, но не уговаривай — не могу я с ребятенком! Прямо извращение ведь какое-то! А я девушка простая, сверху не люблю… Я ж хочу быть слабой и хрупкой, чтобы меня имели — и плакали, плакали от жалости… Понимаешь?

— Понимаю.

— Да это я не тебе.

— Он все равно не услышит. А я — понимаю!

— Сначала я говорю, что совершенно не употребляю. Потом говорю, что иногда, в хорошей компании… Потом я пью одну за одной и не пьянею… Они называют меня сестренкой, а? У меня прямо кровь в жилах леденеет! Я хочу сказать, что сестренки и братки бывают у гомосеков, лесбиянок и митьков — да упаси меня Бог! Сказать-то я хочу — да уже не могу. Только думать и могу — прям какое-то Му-Му…

— А чего тебе митьки сделали?

— Их уже никто не трогает — а они всё прикидываются и прикидываются! На чудачестве жирок копят — ну не гадость? Наемные юродивые — разве не погано? Идею говнюки извращают…

— Можно остаться талантливым любителем, заработать кучу денег, славу какую-то поиметь… А есть второй путь: становиться настоящим профессионалом. И — чаще всего — ни денег, ни славы…

— Я понимаю, это все так и есть. Но я знаю, что есть и другое. То есть этот выбор — не для меня: не нравится мне ни первое, ни второе. Первое — это когда тебя лелеют народные массы и не любят коллеги. Второе… Вот я слышала (то есть не я это придумала, понимаете?): скромность — худший вид гордыни. Вот во втором пути как раз что-то такое. Я хороший писатель, но не для всех, и — никогда не буду хороший для всех. Но разве стремление — грех? Чтобы тебя понимало как можно больше людей и коллеги при этом — может и не шибко бы любили, но хоть уважали за умение работать. Любви никогда не бывает слишком много. Трудно усидеть между двумя стульями — но можно ведь и постоять… Я быть может бред несу — у вас в этом мире больше опыта, но я вот так чувствую сейчас — что у меня еще есть силы вообще на эти стулья не садиться. А потом, возможно, меня подкосит, — и тогда я вынуждена буду плюхнуться. Либо на первый, либо на второй, а может — просто жопой на асфальт. Я не хочу планировать это заранее, понимаете? Это как: а какого мужчину я полюблю в следующий раз? А вот какого: высоченного блондина с голубыми глазами! Я не знаю, кого полюблю — может он будет маленький, с брюшком и алкоголик. Главное — чтобы я его действительно любила…

— Однако размах у вас, Лялечка…

— Простите, ради Бога. Скромность действительно не входит в список моих пороков….

— Нет-нет-нет! Это — не карма! Это — месть в черном теле содержимой интуиции, это страх непонимания, это жажда широкой нормальности, это комплекс гадкого утенка, это яд нормализованной фальши, это безотцовщина без конца и без края, это ужас первых морщин… Не поливайте мне крылья клеем!

— Это не клей…

— Да? Тогда поливайте, поливайте!

— Все эти творческие работнички такие щепетильные в мелочах — и совершенно слепые на главное. Они запутались в своих словах, нотах и красках. По жизни художество разводят, а простое в упор не видят. Правде не то что не верят — они её просто не воспринимают. Обманывать их было бы сущим удовольствием, когда бы не было так противно — они ведь прямо дети! И я в вечных матерях… Упаси Бог с товарищем по тупому перу да без выкрутас! Их всех волнует по-настоящему только одно: насколько они талантливы. Очень? Или слегка? Или я вообще гений? А меня совсем другое волнует: я ему нравлюсь или нет? Он мне друг или как? Мне — а не моим чертовым нетленкам! Они ж ненавидят прямо грязную природу, им же лесопарк нужен с пивными ларьками на каждом углу… Смотрю на такого и думаю: блин, что он ощутит (они ж все ощущалища!), если я сейчас брякну: «Слушай, давай лучше потрахаемся, что ли… Или за водкой еще сходим и потрахаемся в душе с теми, с кем хочется, а? У меня мозги устали от восхищения мощью твоего интеллекта! Меня твой ум совсем не греет, совсем!» Я знаю, что говорю — у меня муж был художник, краски ему в жопу!

— Началось…

— Чего это она?

— Творческий полет. Плюс а вдруг кто-нибудь ей поверит? Завтра придет домой, отоспится, и всё это цинично зафиксирует в трех экземплярах… В жизни не видел бабы холодней. Прямо автомат! Асфальтовый каток.

— А в смысле…

— Не пробовал, не тянет. Но подозреваю, что она даже когда трахается, думает: как я потом всё это пронзительно опишу!

— Ужас…

— Н-да… Хотелось бы нашей весталке быть тем, что она пишет, да вот не дано…

— Чего это мне не дано?

— Тебе, Лялечка, всё дано! Это одной знакомой нашей — не всё. Мы вот вспоминаем, чужому горю сочувствуем…

— Сочувствие — это хорошо. Я ей тоже сочувствую. Так и скажите: Лялечка тебе состраждет, будет чего не дано — приходи кофеек пить, может сыщем и сами возьмем, хоша и не дадено…

— Так и скажем!

— Мне ведь тоже не всё дано — а я вот как огурчик! Так ей и передайте — типа радуйся, что вообще хоть что-то дано! Жадность нас губит…

— Так и передадим!

— Вот и чудненько. Вы её не обижайте, знакомую вашу… Женщина ведь не сосуд греха — она просто сосуд: чего нальешь, то и пьешь… Вчерась мне снился эротический сон. Я рожала — а ты, ангелочек, принимал у меня роды… Очень было эротично!

— А кто родился — мальчик, девочка?

— Ганс Христиан Андерсен, представляешь? Я глянула — и прямо обалдела! Страшненький такой, сморщенный — а уже Ганс Христиан… Стихи вот мне написал скрюченной ручонкой, прямо на пеленках так и написал…

Прошелестел идеал

Ангельскими крылами…

Под ноги взгляд упал —

Не оторвать — пропал!

На руки взял кота,

Под руку — том ума…

Усиками крота

Пощекотала тьма.

Не был ли был ли здесь?

Тут ли порол муру?

Трудно лелеять спесь —

Мертвый почти к утру…

Прошелестел — пропал.

Даже не помню слов.

Градусами углов

В острие закопал…

Ведаешь ты язык —

И не один, увы!

Лепет мой безъязык,

Как поцелуй пиалы.

— А я животных не люблю! Я с ними сосуществую, пока не оборзеют. Я лучше пьянице нищему подам, чем избалованной киске буду «Вискас» покупать. Не хочешь супчику — ну и отвали! Они о братьях меньших заботятся — а рядом старшие братья нефиг делать загибаются! «Мы ответственны за тех, кого мы приручили!» Ё-кэ-лэ-мэ-нэ! Каждый день миллионы народу друг дружку приручают и не ответственны ни хрена! В Африке блин дети голодают!

— Я понял: это стори про фальшивый гуманизм…

— Про безопасный. Заботиться о животных — безопасно, это верняк голимый, понимаешь?

— Слушай, а чего ты такой умный, а? Я тебя прямо боюсь…

— Я тебя — тоже.

— За это надо выпить, это не каждый день!

— И ничего не пошло! Любовь и острые кости между ними — это же античная трагедия прямо! У людей горе — люди в полном перпендикуляре! А вы над чужой бедой насмехаетеся… Им так одиноко и страшно… Это как Тристан и Изольда — и острый меч со всех сторон! Их души рвутся друг к другу — а несуразные тела торчат препоной, как носы при поцелуе! Боже, спаси их! Округли их углы! Они же наверное все глаза там выплакали…

— Кто дал Ляльке водки, гады? Ей уже всех жалко!

— Клевета! Некоторых мне жалко только после их смерти. Вовчик, это я про тебя говорю.

— За что?

— А чтобы не щипался — у меня что, задница безразмерная? Всего ничего задницы осталося: один отщипнет, другой… А на чем сидеть, а?

— Ты пытаешься убежать от реальности — но это не выход. Она всегда догоняет.

— Вот пусть и догоняет меня всегда — чтобы жизнь сахаром не казалась. А то расслабилась, понимаешь, эта офигенная реальность!

— Слушай, ну я серьезно! Ну разочек, ну я прошу: ты что, вправду была замужем?

— Ой, ну ты меня достал… Ну хорошо. Эксклюзив. Только для тебя. Узнаю, что проболтался — задушу. У тебя силушки воли-то хватит не трепаться?

— Да нахрен мне нужно о тебе трепаться! Ну не томи — ну хоть словечко правды, а?

— Значится так… Строго между нами… Я никогда не была замужем. С мужиками я спала два раза — ну для детей, понимаешь? Представляешь, какая я несчастная с физиологической точки зрения? Вот так-то, дружище… Как ты думаешь, сколько мне лет? Да не кочевряжься, я не обижусь!

— Ты говорила, что тридцать восемь…

— Это я говорила. Ты мой паспорт видел? Правильно, не видел. Мы тут все интеллигентные и в паспорта не смотрим. Строго эксклюзив: весной мне стукнуло сорок пять. Прикинь? Представляешь, как мне хуёво? Хоть в петлю…

— Господи, Лялька…

— Вот именно. Понял теперь, почему я такая злая?

— Да, прояснилось…

— Гулять так гулять! Надоело, знаешь, носить все это в себе и героя изображать… Слушай дальше. Когда мне было три годика, меня изнасиловала банда негодяев. Врачи полгода боролись за мою жизнь, собрали буквально по кусочкам, я потом до десяти лет — всё по больницам да по больницам…

— Боже…

— Пять суицидов — не хило? Вот ты меня голую не видел — а я ведь вся из кусков буквально. Понял теперь, почему я всегда или в брюках, или в юбке до пяток?

— А я думал это от комплекса неполноценности…

Это не комплекс — это неполноценность в натуре. Боже..

— А ты говоришь… Прикидываешь, чего мне стоило этого придурка не уделать, когда он меня за жопу стал щипать?

— Да… А я еще подумал — чего ты как бешеная на него накинулась?

— Я не могу, когда до меня дотрагиваются, малыш. Пока не трогают — всё хорошо. Но лучше не трогать. Могу и убить случайно — нервишки-то не железные…

— Какой ужас, Лялечка…

— Понял теперь, почему я на пляже тогда загорать не стала?

— Я думал у тебя месячные…

— Хрена тебе месячные! Я с трех лет не загораю. Воздушные ванны принимаю только в глухом лесу. Когда, конечно, комаров не очень много. Вот такая, золотко, у меня жизнь — прямо какая-то судьба человека…

— Да, мало не покажется…

— И вот поэтому я выбрала литературу. За бумагой не видать.

— Когда я слышу, что мужик ходит на какие-то психологически курсы, где его счастью учат, я просто же обалдеваю! Прикинь, их там учат потрясным словам: «Это его проблемы!» Скажем, нагадил кому на кумпол, человек там возмущается, дерьмо с лысины утирая, а ты ему легко так, непосредственно, с доброй улыбкой: «Мужик, это твои проблемы!» Нет, я просто тащусь… Они хотят избавиться от своих проблем — так они их на других кладут! Гениальная система оздоровления! Как язычники — переносят свои болячки на невинных зверюшков… Вот паскуды!

— Никого не люблю, не хочу любить и не буду! Чуть расслабишься — и опять в дерьме. Чувствую: вот-вот накатит. И сразу — превентивные меры: пусть она знает, какое я говно! У меня и на дверях написано: «Здесь живет говно».

— И что?

— Не верят! А зря… Почему, почему правде никто не верит?

— А потому что неправдоподобная…

— Слушай, ну ты наивный как младенец! Лучше напиши «Здесь живет хороший парень» — и никаких проблем! Ты что, вчера родился? Женщины как раз говно-то и любят! Лялечка, пардон…

— Зачем пардон! Ты же знаешь — я от тебя без ума…

— Они не дают ни одной ноты сфальшивить, ничего не прощают, ни единого неверного шага! У меня уже нервное истощение, жестокость зверская всё это искусство в гробу я его видел!

— Спокойно, спокойно, мы тебе прощаем — и даже не одну ноту. Ну хочешь — сразу три? Нет, не будем мелочиться — пять!

— Спасибо, спасибо, матерый ты мой…

— Ну так мы же не звери!

— Все люди — хорошие.

— Если все хорошие, чего Бог-то распинался? Чтобы хорошим праздник жизни испортить?

— Говорить о Боге нетрезво, неинтеллигентно… спасибочки, у меня еще есть… и дико старит.

— А я вообще атеист!

— Ну ты крут!

— Знала бы, куманек, что ты такой, порты бы надела… Комары всю жопу искусали!

— А я вот хочу спросить — что такое дзен?

— Кто, кто привел сюда это невинное создание?

— Это когда ты как шар и ничего не хочешь.

— А я не хочу ничего не хотеть — я много чего хочу!

— Ну и хоти себе, дитятко, на здоровье — никто ж не заставляет!

— И что, эти дзеновы монахи — совсем-совсем не трахаются?

— Еще как! Но тайком.

— Вот и ладненько! Всё бледнеет перед любовью…

— Мне дико было смешно — прямо не могу молчать! И я послала тоже объявление, примерно такое: некрасивая бедная советская женщина с вредными привычками и жилищными проблемами, многодетная мать, плохая хозяйка с врожденным отвращением к работе на садовом участке, не нежная и не ласковая, придирчивая, ревнивая и до жути меркантильная, ищет очень богатого мужа, девственника не старше двадцати лет с фигурой Аполлона, машиной, виллой в Испании или Франции /Флориду не предлагать — там негров слишком много/, без детей и других вредных привычек. И что ты думаешь? Они это напечатали! Это был мой первый скромный вклад в мировую литературу…

— И звонили?

— Не то слово! Все питерские психи сочли за честь отметиться. Две недели без продыху на телефоне, мрак… Пара придурков даже обещались убить.

— Да за что убивать-то?

— Как за что? За наглость. Каждый второй спрашивал: вы это всерьез — или шутка юмора? Я им честно: ребята, у меня всегда всё совершенно всерьез! Вам сколько? Двадцать два? Так вы уже старый, вам уже на кладбище пора! Двое детей? Да вы что, с ума рехнулись? Мне своих девать некуда! Комната в коммуналке? Ну ты мужик даешь! Я тебе спонсор, что ли? Комната в коммуналке — и он мне еще звонит! Ну не наглец, а?.. Очень было весело…

— Ужас…

— Вот и я говорю…

— «Стремный» в положительном смысле? Еще филолог называется… Это когда опасно — и все-таки жутко притягательно. Знаешь, что дело может плохо кончиться — и не можешь устоять, прёшь как рыба на нерест. Стремное дело, братец кролик! Умирать так с музыкой, перед смертью не надышишься, но как сладок последний вдох, и чем больше женщину ты любишь, тем меньше она, ну и плевать, какой же смысл любить меньше, чтобы тебя больше? Это же бред какой-то, паранойя! А не стремно не считаться с потерями? А не стремно потерпеть поражение, да хоть шрамы на морде, а не на жопе? А мне вот не стремно! Быть дурой — королевская роскошь…

— Тише-тише-тише…

— В гробу отоспимся!

— Чума…

— Обыкновенный тихий омут — черти не сдаются! Ангелы обнажили мечи: плачут — но рубят, рубят — и плачут!

— За это надо выпить.

— Напоите, напоите меня вином! Накормите не помню чем!

— Салатику, а?

— Я не кролик — мяса хочется не могу!

— Мяса нет? Нет мяса, моя прелесть, только колбаска, стремная ты наша…

— Она какая-то из бумаги… Воя такая искусственная и правильно розовая… Ужасно! Может Вовчика зажарим, а? На маслице постненьком, с укропчиком — может ничего, а?

— В тебе проснулся зверь. Не надо, Вовчик невкусный…

— И впрямь… Он совсем, совсем невкусный! А по перьям не допрешь, такие перышки с виду аппетитные…

— У меня от нее волосы на жопе дыбом встают…

— Да нет, не то что я недотрога — но бывают руки тупые, руки бездарные, руки отвратительные и много всяких других рук…

— А у меня?

— Покажь. Так-так-так… Странно… Ничего себе!

— Ну, чего там?

.. — Даже не знаю как и сказать… Я потрясена до глубины души… Слушай, может пойдем чайку попьем, а?

— Не бойся, Лялечка тебе худого не сделает…

— Не пугайте ребенка! Он уже на грани истерики… Ребенок, расслабься — я не пью чай с семидесятого года прошлого века… Что уже, и помечтать нельзя? А знаешь ли ты, ребенок, что мы здесь поём веселые песни правильными голосами, никто никого не обижает, мы по-братски половиним закуску, вспоминаем былое, делимся жизненным опытом с молодежью, оберегаем хрупкий мир, спорим недолго и в душе, голоса не повышаем и материмся умеренно? Знаешь ли ты, какие мы тут все хорошие? Наши тигры спят, они еще не проголодались по-настоящему…

— Что с вами?

— Это пустота, теплохладная морось безлюдства, все как бы за толстым стеклом, я не могу дотянуться… Боже, Боже!

— Вадик, принесите воды. Быстрее.

— И вот потихоньку всё начинает сходиться к сладким воспоминаниям былых утех… Какая бурная и сочная у вас жизнь! Я слушаю передачу «как это было» — и вот как оказывается: легко и просто, жизнерадостно, весело, забавно, комично…

— Ну глоточек, а? Зубки разожмем, а? Господи боже ты мой да что же это такое…

— Я не понял — она же рта не открыла даже!

— Книжки читать надо — это чревовещание называется…

— И никогда — страшно, больно, незавершенно, фальшиво, грязно, нелюбовно, грубо, просто подвернулось, скучное утреннее удивление «а это кто?», не кочевряжся, не маленькая, и тайный позор, и в жизни только раз, а может никогда! Мы сошлись для радости, а не для слез — поднимем же стаканы и разобьем их разом! Уйдите, музы — это не для вас… Ё-кэ-лэ-мэ-нэ!

— Ну вот, опять фольклор… Слава Богу!

— Да, мне нравится роль самородка из глубинки, затесавшегося в стерильную интеллигентскую среду. Это вносит оживляж и как бы символизирует смычку интеллигенции с народными массами. А с родным до тошноты пролетариатом я разговариваю исключительно на языке Пушкина и Набокова. Что символизирует ту же смычку, но с другой стороны… И вот что забавно: интеллигенты фольклор в душе очень даже любят, а народные массы язык Набокова не уважают, нет! Их прямо колотит, когда с ними по культурному… Свой среди чужих — чужой среди своих…

— Писатели умеют пить много и долго. А музыкантики пьют много — но долго почти никто не умеет. Вот за что писателей люблю… Зато музыканты по пьянке начинают к бабам приставать, как-то всё так живенько, разнообразненько получается, театрально и занимательно…

— А Вовчик?

— А кто сказал, что он писатель? Писатели вот даже с литры водки всё равно не видят, что баба-то, черт возьми, красавица! Короче, хочешь развлечься — надо с музыкантами пьянку пьянствовать, а если эротический труд достал — самое то с писателями пить в половом нейтралитете…

— Напишешь жизненное — и обязательно какой-нибудь придурок пристает: «А что, это вправду было?» Ой мамочки… Народ любит реализм — чтобы все как в жизни (такой между прочим иногда поганой — сил нету!). Или уж полный отрыв — типа фантастика или голый юмор. А всякое среднее — правда, но невидимая — это ему китайская грамота. Смертная тоска…

— Ты не первая это поняла, это же давным-давно…

— Это ты тщеславишься и Ляльку тщеславно гнобишь. Какая разница — первая она поняла или последняя! Хорошо, что вообще поняла. Женщина вообще понимать не обязана — она чувствовать обязана.

— Лапонька ты мой, пониматель! Спасибушки! Я тебя люблю. Мальчики, я его люблю — вам меня жалко?

— Я просто умираю от жалости!

— И я!

— А Вовчику меня совсем, совсем не жалко. Ну чего ты лыбишься, а? Почему ты, тишкина вошь, не плачешь, а? Все люди плачут, между прочим, а ты как свинья зазомбированная, честное слово!

— Да ну тебя! Ты страдаешь пять раз в неделю. Поэтессы каждую неделю в понедельник замуж выходят, а в субботу разводятся — слез не хватит тебя жалеть!

— Во-первых, не пять раз в неделю, а двадцать пять. Во-вторых, разводятся по вторникам — в субботу ЗАГСы только брачуют. В третьих — а я не поэтесса, я поэт. Лучше быть плохим поэтом, чем хорошей поэтессой, я матриархата не люблю. Услышу еще раз «поэтессу» — я тебя задушу, честное слово! Господи, как я его ненавижу! Ты влюбляешься раз в десять лет — и всё как свинья похотливая. А я раз в три дня — и всегда по-человечески. Дай тебе волю — ты бы меня с говном сожрал, правда?

— Да за что?

— Да за то, что я — могу, а ты — нет.

— Лялька, хочешь я ему в морду дам? Это выбивается из декораций, мы тут все такие миролюбивые до усери труженики утонченного искусства, женщину обижают, а мы тут анализируем, можно её обижать или нет, и пока её не трахнут на грязном полу, мы не усекём, что её обижают, мы вот так будем сидеть и смотреть это кино, вычисляя её недостатки, за которые можно обижать… Ты только скажи — и я его уделаю! Ненавижу равенство полов!

— Спасибо, солнышко. Если что — я скажу. Ты мужик. Настоящий полковник. Ты спой еще разок про то. Ну, где девушка была очень, очень худая, сплошные кости. И страсть там была — слов нету передать! Только мужик весь порезался…

— Опять…

— Да, кровь текла рекой… Вот и я, вот и у меня… Это свадьба мертвецов, это сводный оркестр ложкарей Российской Федерации, это две скалы бьются друг о друга и крошатся. Пыль столбом. Грохот обвала. Камнем — в висок… Я хорошо вижу: вот ему сорок, вот уже пятьдесят, и шестьдесят, и — тихий ужас как всё это совершенно всё равно… «Чем меньше, тем больше…» Какие перлы слетают порою с израненных ангельских уст! Ангел мой, мне хочется яду! С мертвой — какой спрос? Спасите — я умираю и никак не могу умереть совсем, полностью! Безмерная старость рвет меня на части, алчущий сторож ножками, ножками вслед — изводит и провоцирует ярость. Куда я — вы видите? — туда и он у пепелища греться… Сердцем обожженная так сказать бренная плоть — для гиен печка, что ли? Я содрогаюсь в ожидании падальщика… Ангел мой, раньше сядешь — раньше выйдешь. Я не люблю ждать спиной удар. Я выхожу следом — на Земле идет холодный дождь. «Эй, ангелочек, послушай!» «Что случилось, подружка?» Ничего, ничего…

ПИСЬМА

Петербург — Хиросима

…а я так не люблю терзаться на пепелище! Когда ты видишь на улице толпу, собравшуюся вкруг жертвы наезда, будь спокоен — меня там нет. Разве только в центре внимания… Нет, я не люблю смотреть на страдания, которые не в силах облегчить — тем более нелепо мне ошиваться близ мертвых… Будь уж так добр — живи долго и непременно завали мою скромную могилку цветуечками (я чертовски сентиментальна! впрочем, как большинство жестоких людей). Потому что я-то на твою точно не приду, а ты, может статься, обидишься (ты же совсем другой!) и будешь от нечего делать являться мне по ночам с немым укором в глазищах… Нет, обязательно меня переживи — я очень боюсь привидений…

Итак, я не видела ничего такого, не отдавала последней дани, не подбирала клочья на память, не открывала сердце тени бывшей жизни, не имела предубеждений, но… Но что-то всегда напоминает.

Мой первый любовник был моложе меня на четыре года. «А ты знаешь, тебя могут посадить в тюрягу за совращение несовершеннолетнего!» — пошутил он наутро. Я по утрам туго соображаю — шуток вовсе не понимаю… И вот оно, вот оно — посейчас связь с человеком, который моложе меня хотя бы и на три дня, представляется мне чреватой диким, диким унижением. Живот мой леденеет от такой перспективы, сердце закрывается, взгляд становится вороватым и затравленным, руки дрожат, как у древней старухи… Ему было семнадцать. Он не был невинной овечкой — и более того: уже расположен к ленивому потреблению. Есть мужчины, занудно поджидающие, когда их совратят по полной программе, они никогда не делают первого шага и разговаривают всё как-то ползком, намеками и аллегориями… Есть в них что-то педерастическое — так, слегка. Рядом с такими всегда чувствуешь себя старой шлюхой — даже когда тебе всего-навсего двадцать один и всё это происходит с тобой впервые… Они любят рассказывать, как их кто-то пытался соблазнить — а они вот не дались… Сейчас ему должно быть тридцать четыре. За его совращение уже никогда никого не посадят — чем бедный кормится теперь?.. Ужасно, правда? Счастливо, мой милый пониматель!

Лялечка.

Петербург — Дублин

Ваши письма так коротки — не на что опереться и стать для Вас чем-то живым. Но я чувствую, что Вы добры (для этого не надо много текста — это веет где-то за фонетикой, а не за лексикой, это между строк). Вы предложили мне «писать не смущаясь, если крыша поедет», поскольку для Вас «маниакально-депрессивный психоз — реально пройденный этап». Спасибо, это радует (я не шучу — как страшно бывает со слишком нормальными людьми! они чертовски жестоки). Крыша едет. С бешеной скоростью… Я слишком открылась в последние полгода — после шести лет какого-то окопного настроя… Мир был прост: весь мусор отсеялся в моих обстоятельствах буквально за первые пару месяцев, а потом — простота блаженнейшая! Все люди — или вражьи лазутчики, или родные — преродные. Никаких полутонов, понимаете? Это пожалуй самое милое в прошедших годах — простота отношений. А нынче такая путаница…

Местные писатели летом собираются за городом, где-то в Репино, снимают там что-то (понятно, что в Репино — дико дорого должно быть). Я интересуюсь, можно ли подъехать, — у них там вроде как «умные беседы» намечаются, а я иногда непрочь и послушать. Само собою, что снимать там что-то я не могу и за чужой счет не тщусь (это можно только в дикой нужде, я тогда ни себя не осуждаю, ни других, но — я сейчас не в дикой нужде). Всё кажется так просто — от Питера дотуда рукой подать и электричка на такое расстояние мне вполне по карману. И вот я звоню, чтобы о сроках узнать, и — слышу смущенное предупреждение, что селиться там для меня слишком дорого… Ах ты Боже мой! Я уже номер набирая знаю, что будет такая вот речь — но почему же никто, трубку поднимая, меня не чувствует? Что я умна и всешеньки понимаю, и не в лесу чай выросла, знаю, что такое Репино это миллионерское! И получается так, что я как бы упрашиваю позволить мне доехать до станции такой-то и посидеть тихо в уголочке мужичков послушать — с целью профилактики самоотравления. Так получилось в конце концов нехорошо, что я конечно никуда не поеду, это уже закон пережитого — никогда не ходить туда, где тебя не ждут очень, очень. Пушкин меня всегда ждет — почитаю его в каменных джунглях, только и всего… Я неконтактна, Боренька. Я разучилась с людьми компромиссничать, не страдая дико…

Что-то я о глупостях. Вот смешное. На днях встречаю Брынчука, который каждый год просит принести ему «что-нибудь свеженькое» — и все равно ни хрена не печатает (по-моему ждет, когда я под поезд брошусь, — честно слово, обожает покойников наш Брынчук! И эмигрантов, желательно богатых буратин…). «О! — говорит наш некрофил, — а тебя тут у нас одна издательниц искала, на предмет сказок с картинками». — «Ну? — отвечаю я сирая, — ты конечно дал ей мой адрес?» (Нюанс: от его издательства до моей халупы — сто метров.) Брынчук весь как-то засуетился, глаза окончательно окосели… Само собою, бормочет что-то типа «откуда мне знать, может быть ты не любишь, когда твой адрес дают…» Я смотрю на этого гада грустными глазами зарезанного теленка и — молча растворяюсь в сумерках… Есть бессовестность такая обнаженная, что у меня от нее начинается рвота (реальная), я задыхаюсь, она убивает не метафизически — безо всяких переносных смыслов… Мое судилище по жилищному делу кончилось тем, что меня стошнило прямо в зале заседаний (и слава Богу — уже год выбрасываю повестки в ведро, и ничего, живехоньки все!). Вообще же от нашей судебной системы яркое ощущение изнасилованности — грубой, неподмытой и коллективной.

Что-то я опять о глупостях… Вот серьезное: о форме «творческой деятельности». Я думаю, что короткие рассказики — это от длительного привыкания жить одним днем. Стало быть и вещи делаешь коротенькие — чтобы закончить максимум в два дня. Очень сильное чувство, что завтра может и не быть, или — завтра будет уже совсем не до литературы. И — оправдание: лучше сотня коротких законченных вещей, чем один недописанный роман. Который никому не нужен, поскольку не дописан… Возможно, когда-нибудь я почувствую в себе крепкую надежду жить долго и спокойно (ну хотя бы относительно!). И тогда, мне кажется, я начну писать длинные вещи. Это я к тому, что форма определяется очень прозаическими причинами, а вовсе не какой-то внутренней наклонностью. Это как и в любви: мужчин не оттого было много, что мне было нужно их много, а оттого, что я не была ни одному по-настоящему нужна… Мне бы хватило и одного с гаком… Вы счастливчик — у вас есть профессия. А меня вот родственнички насупясь спрашивают, когда же я устроюсь работать… Когда я пела и зарабатывала раза в три больше насупленных граждан, они и тогда всё спрашивали, когда же я работать-то наконец начну… Это к тому, что для рабочих и крестьян мы все такие сказочные придурки. И это навсегда — нам перед ними ничем не оправдаться. Разве только Нобелевской премией (не по причине почета, а по причине лихого денежного эквивалента)…

А так всё хорошо. Все очень даже неплохо. Только что-то я совсем никого не люблю (дети само собою, я о взрослых).

Написали бы ну хоть малость о себе (не о литературе). Что вы едите на завтрак? Какие вина предпочитаете? Какую погоду любите больше всего? Надеюсь, такое любопытство на душу не посягает. Понимаете, эти «бытовые мелочи» намного важнее (мне), чем что мы все думаем о литературе и прочих искусствах…

Ваша Лялечка

Петербург — Петербург

Тень, приветик!

Твоя простота хуже воровства. Ты не умен — но и не олигофрен, не зол — но и не добр, на первый взгляд безвреден, но стоит мне расслабиться чуток — и вот уже удавка на шее. Никогда не знаю, когда тебя «поведёт» и ты начнешь кусаться. Твой вывих чреват подлостью. Ты не рефлектируешь. Дам тебе пальчик — схаваешь всю руку. Сколько себя помню — всегда где-то за плечом ты шатаешься… С детского, можно сказать, садика!

Тень, приветик!

Ты такой дружелюбный — трудно поначалу найти повод послать тебя куда подальше. Пока ищу повод, в нем отпадает нужда — является причина. Ты прост как дрозд — нагадишь в шляпу и зла никогда не помянешь. Плевок в глаза тебе что Божья роса — но умываться мне собственной кровью. Вечно обижаемый, бедняжка, ты сеешь если не страдание, то во всяком случае неприятности. Да, у меня от тебя неприятность сплошь… И при этом я тебе по гроб обязана — ты ведь такой у нас Бастер Дружби!

Тень, приветик!

Олицетворенное поражение — твоё горе не избыть. Раб страдательного залога, ты с младенчества безнадежно болен. Всяческие религии без Бога тебя имеют во все лазейки… Ходячий обморок, ты искушаешь на рукоприкладство. Так и хочется вмазать — чтобы этот морок утомляющего сна стереть с лица, в котором так мало лица… Окунуть в ледяной поток, подложить камень на рельсы, подсыпать яду в бокал — переисказить искаженный образ в обратную сторону… Бесполезно.

Петербург — Москва

Здравствуйте, дорогая Нина.

Вы ни секунды не должны держать в голове, что ваша «диссертация» меня как-то может «напрячь и загрузить». Меня одно только напрягает и грузит — моя совершенная неспособность денюжки делать и необходимость их все-таки делать. А читать горести — это для паразита на трудовом народном теле дело святое (не затем ли мы и научены читать? Радостям и без грамоты очень даже хорошо). Я не сахарная, не растаю — грузите за милу душу! Но «диссертация» Ваша разбухла от сырости на двести страниц — для понимания изложу её сюжет коротенько. Мне кажется, что в растерянности Вы сами уже запутались в последовательностях. Опять же, будете ведать, как я вижу со своего шестка…

Итак… Пятнадцать лет Вы прожили с человеком, от которого родили двоих детей. Пятнадцать лет их отец говорил Вам, что официальный брак — пошлость. Вам стоит унижений сговорить его подписать бумаги о признании отцовства. Существенный момент: этот человек живет в Вашем доме. До встречи с Вами он жил со своею первой (пошлой) женой — опять же в примаках… По истечении 15-ти лет умирает его мать — и пятидесятилетний дяденька вдруг оказывается наследником материнской квартиры. В короткое время отец Ваших деток (вспомнив Вам в их присутствии, что Вы ему «в конце концов не жена») переселяется в обретенные пенаты с женщиной, годящейся ему в дочери. Еще через месяц-другой он посверкивает Вам в очи обручальным кольцом. Нюанс: сто-двести рублей в месяц он приносит Вам на детей (то есть десятую часть того, что им для элементарного питания потребно). На Ваши слезы и укоры он призывает Вас «Вести себя как интеллигентные люди» (он переводчик — стало быть как бы интеллигент). Ваше сердце разбито. Он — живет, Вы — «диссертациями» самоубиваетесь.

Вот так, дорогая Ниночка, я вижу суть.

Главный вопрос один — и очень простой: любите Вы сейчас этого человека? Весь текст Ваш говорит, что нет, не любите. Хотите Вы, чтобы он к Вам вернулся? Вижу, что и этого не хотите. На двухстах страницах вы пытаетесь «извлечь выводы из горестного урока». Умоляю: не извлекайте никаких выводов! Не тщитесь, бедная Вы моя, быть святее святых впредь — это тупик. Простить ли причиненную боль? Но как простишь нарочно, когда для Вас сейчас вся жизнь сошлась на переживании предательства? Вот полюбите наново — и легко будет простить. Не сжигайте себя сейчас христианской проблемой — всему свое время.

Вы пытаетесь понять, за что этот человек Вас разлюбил — а я утверждаю, что он вообще Вас никогда не любил. Вы же не маленькая, знаете, что множество людей запросто обходятся без этого иррационального чувства — и живут десятки лет вместе, и детишек рожают. Очень Вас прошу — ну вот просто заради моих красивых глаз, как в детстве просто — оставьте поиск причин в себе! Не самоистребляйтесь. Придуркам (а любили Вы — не сомневаюсь — придурка) кажется, что пошлый сценарий их бытия — это просто совпадение. Вот просто так получилось, что он в Вас «разочаровался» именно тогда, когда у него оказалось своё жилье. Вот просто так получилось, что он нежно полюбил двадцатипятилетнее создание… Вот просто вышло так, что на матери своих детей жениться было пошло, а теперь вот — не пошло! Дорогая, дорогая Нина! Вот если бы человек этот ушел из Вашей, как я поняла, совсем недурной квартиры в коммуналку, ушел к женщине постарше его лет на десять да с кучею детишек в придачу — вот тогда у Вас действительно было бы серьезное основание убиваться. Вот тогда остается снять шляпу и сказать «н-да…» Но пошляк ни на шаг не сошел со своей пошлой тропы… Читаю у Вас о «глупости» — что вот не рассмотрели, кого любили… Не убивайтесь и этим. Вы вот писали мне, что я умная — а я ведь дважды была замужем за сказочными пошляками. Женщина — солдат надежды, что делать! Любовь всех ведь равняет — и умных, и не очень, и вовсе дураков. Она у нас на всех одна — Вы только поймите это! И радуйтесь, что больше не любите и даже (пардон) не хотите.

Вам сорок. Не держа в уме всяких несчастных случаев (глупо их в уме держать). Вам еще жить лет двадцать-тридцать. Это огромное время, если учесть, что полюбить и быть любимой наконец — дело подчас нескольких минут. То есть в любую минуту из этих двадцати-тридцати лет может с Вами случится вот такое счастьице. Да, жалко, дико жалко как бы впустую прожитых пятнадцати лет! Детей жалко конечно… Но… Детям, как я поняла, уже немало годочков. Вам лучше знать, умны ли они. Если умны — поймут Вашу искреннюю реакцию на происходящее. Если умны, не стоит перед ними слишком лукавить, нервы бережа. Им конечно не сладко — но жить в фальши разве слаще? Они у Вас там уже взрослые почти — так расслабьтесь хоть чуток и не грузитесь еще и этим. Вы перед ними не виноваты («ах, я выбрала им неподходящего папу!»). Вы их родили — и если детки не последние гады (а вряд ли у Вас — и гады), то уже за этот элементарный факт они всегда Вас будут и любит, и жалеть. А если Вы хоть чуток научитесь еще и себя жалеть — то они Вас еще и уважать будут. А Вы к себе сейчас совсем беспощадны, вспоминаете каждый не шибко вкусно сваренный для человека этого обед… Да вообще не надо было ему обедов готовить — может тогда бы раньше слинял, меньше бы времени у Вас забрал!

Да, в каком-то смысле пятнадцать лет коту под хвост. Но (простите!) теряют больше иногда. Из вранья выбравшись да слезы лить вот уж с год — право слово. Бога гневить. Живите! Вы пятнадцать лет любили и оттого терпели (не в одночасье ж, знамо дело, «ангел в дерьмо обратился»). Разве плохо, что любили? Очень даже хорошо. Дети вот народились — чем же плохо? Кстати, от ангелов и детей почему-то никогда не бывает. А Вы, как понимаю, размножаться любите (равно и я — обожаю это дело! Чем меня больше, тем лучше)… Интеллигентная Вы очень, Нина, — во тьме свет ищете и удивляетесь, не находя, и — корите себя за слепоту. А там просто ничего нет. Должно конечно быть — но вовсе не обязательно там, куда мы воспаленными глазками уставились! Он может совсем в другой стороне, а не со всех сторон…

А пережить пошлость такую конечно очень трудно… Об этом я судить могу, про это я знаю. Но вот что важно: пошлости не удалось меня убедить, что я не достойна чего-то лучшего. А в этом и заключается её идея — раздавить в нас надежду и вполне здоровую любовь к себе. Не давайтесь этому мороку, Ниночка. У меня было (по молодости) несколько суицидных поползновений, и — как отрезало, когда я сообразила: человек не может сам себя убить, его всегда что-то (скрываясь за кем-то) пытается убить… Не люблю насилие. И, как накатит, злюсь совершенно по-бабьи и не самоубиваюсь из вредности: чтобы этому кому-то (чему-то) жизнь, понимаете, сахаром не казалась… Очень укрепляющая спортивная такая злость…

Пишите обязательно, не смущаясь ничуть. Не обижайтесь, если отвечу не сразу, — отвечу все равно. Сермяжное — не падайте духом. А Вы не пробовали сказать ему, что он старый козел? А мне когда совсем невмоготу, я сначала конечно молюсь, а потом завсегда еще и поматерюсь для полного эффекта. Вполне в духе отечественного нашего двоеверия…

Ваша Лялечка.

Петербург — Дублин

Ну вот, Боренька, я повидала С. Он точно такой, как его вещи: красивый, дорожащий молодостью (из тех мужчин, для которых облысеть — страшное горе), очень веселый наружно, чертовски самовлюбленный, чертовски щедрый, и тут же — придирчивый и подозрительный. Прямо сумасшедший дом какой-то! Был момент, когда я не разочаровалась в хлам лишь потому, что читала его вещи и, пардон, очень ему по жизни обязана. Он спросил, помогают ли отцы моих детей. И когда а ответила, что нет, озадачил бедняжку вопросом «а как же так подучилось?» Почем мне знать, как! Это у них спрашивать надо — пути позора так загадочны… Я уверена — Вы никогда не опросили бы меня об этом, Вы органически ведаете: будь у детей впрямь ОТЦЫ (а не геноносители), мне не пришлось бы просить помощи у других мужчин. Не токмо со мною под ручку не гулявших, но даже и в глаза-то никогда не видевших… Да, этическое чутье нашего весельчака небезупречно. Но и мое ведь тоже, не правда ли? Я иногда такое брякну… Не хотелось бы под прицел поспешных выводов.

Он кажется легким первые пять минут, в следующие пять я озаряюсь, как с ним должно быть нелегко его жене (она передавала мне деньги и глянулась очень — худенькая, добрая). Не влюбиться в него хоть на пару недель как дети — просто невозможно. Как невозможно и не понимать битой головушкой, что влюбляться совершенно не следует. Он очарователен — но слишком мужчина, чтобы быть с ним искренней вполне. Некоторая фальшь в беседе неизбежна. Думаю, лучше бы мне его не видеть. Грусть усугубляется тем, что он очень, очень похож на отца моей дочери, которого я не видела почти семнадцать лет. Ужасное дежавю, и, соответственно, ужасное подозрение, что и ВНУТРИ похож… Надеюсь, туман очарованности за месяц-другой испарится вполне и я почувствую себя фронтовым товарищем… У него точно есть какой-то элементарный «комплекс». И он, стало быть, скорее самоутверждается, чем соловьем поет оттого, что поется сил нет! Я перечла его вещи уже после посиделок наших, и вот что главное (для меня) поняла: там абсолютно нет конфликта — ни у автора с героями, ни у героев друг с другом, ни с обществом заевшим, ни с самим собой, ни с погодой даже. Они там все как трава — уже в нирване… Второе чтение было мне не так уже весело — я искала другого. В глупости С. никак не заподозришь, эта бесконфликтность — какое-то убегание, страх даже самой масенькой боли. Она /бесконфликтность/ ему не органична, поскольку — не ангел отнюдь. Парнишка по сути скрытен…

Я пишу Вам все это не из патологической страсти всех по косточкам разбирать и уж конечно не с целью раны почесать, но вот зачем. Вы ведь С. никогда въяви не видели — а я бы хотела, чтобы Вы, Боренька, потеплее и поживее на него глянули. Сердечными глазами, принимая как есть… Он не кажется мне счастливым человеком. Он очень талантлив и, более того, все-таки очень славный в главном. Немножко тщеславное дитя, но в сущности добрый, вполне достойный уважения человек.

Дублин — Петербург

А по-моему, Лялечка, вы просто влюблены.

Петербург — Дублин

А по-моему, это не имеет значения. Мало ли в кого я была влюблена! Это всё быстро улетучивается просто даже по причине географии. Юношеского мазохизма во мне давно кот наплакал. Я дарю мужчинам цветы только на похоронах.

Дублин — Петербург

А по-моему, вы страдаете…

Петербург — Дублин

А по-моему, римские матроны теряют всё что угодно кроме лица. И умеют всякие страдания методично пускать на компост. На то они и матроны… Не беспокойтесь за меня, я не потеряюсь.

Дублин — Петербург

А по-моему, если он в вас не втюрился по уши, он просто дурак и я его тем более терпеть не могу.

Петербург — Дублин

А по-моему, было бы куда хуже, если бы втюрился. У него, между прочим, жена и двое детушков. И вообще, он испортил бы мне жизнь, а я с каждым годом люблю себя все как-то больше и больше, нежнее и нежнее — жить осталось с гулькин нос. Уверена, что он морально неустойчив, верностью не болеет и прощать при этом не склонен. Разве вы хотите, чтобы жизнь моя была ВОТ ТАКОЙ? Думаю и он бы не хотел — если бы хоть чего-нибудь вообще хотел.

Дублин — Петербург

Убийственные аргументы! Умолкаю, правильная вы наша…

Петербург — Гамбург

…Вы правы — у меня не только это неправильно — у меня всё неправильно. Даже смешно. Ну, скажем… С первым мужем я прожила пять месяцев в гражданском браке — и ушла на третий день после не просто бракосочетания, но даже и венчания (по сей день костёл на Ковенском стороной обхожу). А оформить развод удалось только через три года — когда у меня уже был ребятеночек совсем от другого, понятное дело, персонажа. Но, несмотря на развод, государствие ребеночка числило за этим самым виртуальным мужем, да, сынка мой по бумажкам был фальшивый насквозь, поручик Киже какой-то… Или вот прописка — я была шесть с половиной лет прописана в домике, сгоревшем ну совершенно, ну прямо до земли. Но я-то что! Васюк мой был прописан там же через три года после пожарища, это вообще какой-то бред! Лично я, как девушка впечатлительная, все эти годы чувствовала себя как бы в огне, не знаю как умом не тронулась /а может и тронулась — психи ведь никогда не чувствуют, что всё, крыша уже съехала… раз я не чувствую — значит скорее всего псих/. Или, скажем, национальный вопрос. Теоретически я три нации на дух не переношу: евреев, хохлов и поляков. А практически я влюбляюсь всю жизнь вот как раз в них. Кончается всё, естественно, хуже некуда: видать кожей люди чувствуют, как я к ним теоретически… У меня и детки — интернационал. Доченька — евреюшка, сыночка — хохленочек… Смотрю на них иногда и прямо удивляюсь: вот вроде гады гадами, а люблю… Да, загадочная русская душа имеет место…

«Блокадная» тема вот с чего. У нас по улицам зимой действительно медведи бродят — но чтобы их увидеть, надо хоть ненадолго на дно уйти. Стать блокадником хотя бы на три дня. Я была в блокаде всего три месяца — недостаточно, чтобы требовать медаль за отвагу, но достаточно, чтобы медведей видеть. Это была зима как раз перед рождением второго ребенка. Сугробы как положено, мороз. «Дворницкий» кран в соседнем дворе и подъем по выстуженной лестнице на четвертый этаж с ведрами. И поиск дров по помойкам, и дымящая голландка, чудом сохранившаяся, одна-одинешенька на стометровый ледяной дворец. И свечи (я их с тех пор не люблю). И все время хочется жрать, и какой-то ноющий бомжара под боком, и я говорю «Найди себе бабу с жильем, пока совсем не опустился — мужику легче, тебя дети не грузят, спасайся, дурак!» (и он найдет, уж спасется ли — не знаю). И спокойная уверенность, что вынашиваешь покойника, и за пять дней до родов — художница Оленька, даже и не подруга, так, знакомая по кисти, снимет мне на три месяца квартиру с отоплением и водой, и при газовой плите, и в общем сказка да и только. И врачиха «Скорой» будет дико, дико долго грызться со старухой в приемном покое роддома: срать на страховой полис, я в машине роды принимать не буду, минус двадцать — вы что, охренели? — я на себя такое не возьму! И будет как вымершая родилка (вот самое страшное про тогдашнюю родину нашу мать-перемать — пустые роддома и персонал, читающий тебе нотации «зачем вы размножаетесь, не видите что творится?»)… И чей-то заброшенный крик издалека, и ни одного белого халата не промелькнет, и я в коридоре зачем-то полезу на каталку — рожать на полу так неэстетно, пол же грязный… И обратно в палату уже не успеть, и наконец бежит какая-то дура: «Почему не подождали?» (театр абсурда!)… Так что медведи зимой гуляют, очень даже гуляют! Я их вижу и вежливо обхожу стороной — зверь серьезный и с голодухи плотоядный, не пофамильярничаешь… И тот же бомжара будет хныкать, что он же мужик в конце концов и имеет право, это ЕГО ребенок, он должен с ним рядом жить, он право имеет. И через три дня после роддома он будет что-то там вылавливать чайной ложкой в трехлитровой кастрюле, и здесь два пути — или терпеть, или убить. И ничего третьего просто на ум не приходит, потому как послеродовой психоз налицо и на лице, и через несколько лет я его действительно убью — а сейчас просто души на это нет. И я расскажу всё это через несколько лет миллионерше Анюте, и она сделает большие глаза: «А почему ты мне ничего не сказала? Почему не позвонила?» И я не смогу объяснить ей, почему… И пойму для себя, почему: теперь она уже никому не скажет, что я жаловалась и намекала. Теперь можно просто байки рисовать, у нас теперь всё есть и нам теперь ничего не надо, кроме как подурить за стаканчиком-другим и, вспомнив блокадку, повздыхать: «Да, русскую бабу ничем не возьмешь…»

Не спешите с выводами — хорошего тоже было очень много. Люди попадались просто фантастически хорошие. Ангелы…

Ваша Лялечка.

Петербург — Хиросима

Через час рву в деревню, отвечаю через то коротенько. «Андрогин» (в смысле человек такой…) ОЧЕНЬ распространено в русскоязычной фантастике уже лет …цать. Подробности некогда — спроси у ребят, которые фантастику читают. Как это слово в английском — не знаю.

«Он их что, крутил? Это нехорошо». А кто сказал, что это хорошо? Будь это хорошо, мне бы сейчас очень было хорошо… Однако сноска: а чем, по-твоему, занимаются абсолютно все банки — как в нашем Катманду, так и в запредельных катмандях? Абсолютно тем же самым — крутят. Однако примечание: уважаемый «Сбербанк» за последние десять лет кинул доверчивых граждан два раза. А упомянутая мною личность — за пятнадцать лет в первый раз. Причем скорее всего он же и последний. Чего не верится в отношении «уважаемого»… Сожалею вообще, что «раскололась» (увы, у меня тоже бывают слабости… Утешаюсь тем, что у меня они бывают — в то время как у многих других они есть)…

Относительно идеи о гражданах, которым не дано деньги иметь… Ангел мой, я тебя очень люблю (по-своему, по-андрогинному), но что лично мне дано, а что не дано, не людям конечно знать. Неблагодарное занятие, дорогой Цунами, Лялечке дорогу ворожить…

Относительно «задолжал письмо тому, задолжал этому» расслабься, любимый: письма что детки — по любви делаются, а не по долгу.

ВСЕ у тебя «сестренки»? Ты чё, митёк чё ли? У этих детей железного занавеса с ихним культом бесполости все братки да сестренки, ёлы палы, — так это у них от тяжелого советского детства остаточное извращение — а ты вроде здоровехонький умом и телом… Ноги прямы, власа кучерявы — нафиг тебе лексика инвалидов коммунизма? Ты ж не урод. Здоровый мущщына в расцвете лет и сил кажись… Оставим «братков и сестренков» инвалидам, ась? Митьки ж когда-то чрезмерно бухали — естественно у них не могло через то не быть «потенциальных проблем» — вот они и переводили обездоленных баб в «сестренки» (а что им еще оставалось, бедненьким?)… А добрые русские бабы, чтобы этих бедолаг не обижать, взаимно переводили их в «братки» (и опять же: а что им еще оставалось?). Ох уж эти жалостливые русские женщины: и коня на скаку, и бесполых фраеров потерпют…

Возвращаясь к металлу… Не знаю, как на вашем острове, а на нашем ПЛАЧУТ вовсе не обязательно затем, чтобы услышать возможно справедливое «что делать! так тебе дуре и надо!» Оторвался ты, солнышко, от корней… Слышала я, что на Западе диком коли плачешь — значит с объекта что-то поиметь хочешь. Так ты ж вроде на Востоке? Неужто и там?.. Ужас. Как однообразен стал мир… Одна Россия осталась. Где глупые гражданки, если хочут поиметь, так и говорят: «Ребятки, я хочу», а если плачутся — то просто в душе свербит…

Впрочем — люблю тебя даже и такого, оторвавшегося. Нежно, страстно, пылко, не платонически, а вполне развратно —

твоя меркантильная Лялечка.

Штришок: при оказии передавай мое огромное «Йесс!» подругам по разуму, отказавшимся именоваться «сестренками». Люблю настоящих женщин… Даже жалко, что платонически (супротив физиологии дурой не торчу…).

Петербург — Москва

У меня случилась неприятность, я ему поплакалась… Испуганный платоник видать принял меня-старую за Танечку Ларину — и нудно отчитал вполне в духе Женечки Онегина… Конечно, он прав: гении должны дружить. А если кто-то из них — не гений?..

Москва — Петербург

Прости, но мне кажется (из моего далека), что он просто испугался, что ты хочешь попросить еще денег. Я ничуть не осуждаю твое давнишнее объявление (хотя и не одобряю), но люди есть люди: если ты попросила один раз, они конечно ожидают, что ты способна просить еще и еще…

Петербург — Москва

Ниночка, что с тобой? Чей чужой ум тебя озарил? Я не соглашусь — а как же Немец? Значит дело не в объявлении, а в человеке, который его читал. Немец вот ничего такого не подумал… Твоя защита Цунами такая детская! Да разве ж я отказываю ему в таланте? Всего лишь сомневаюсь в его гениальности — но разве подобное сомнение «оскорбляет человека, который столько сделал и т. д.»? Но я не сомневаюсь, что он дико, дико талантлив. Но это не значит, что он должен непременно ВСЕХ чувствовать. Я просто расстроена, что он МЕНЯ не чувствует абсолютно, вот и всё. Разве это может не расстраивать? Не знаю, кому он пишет (Лариной небось), но — точно не мне, а кому-то молодому, истеричному и недалекому.

Москва — Петербург

А с чего ты взяла, что Немец не подумал? Тебе приходило хоть раз в голову, что люди далеко не всегда пишут то, что думают?

Петербург — Москва

Не приходило давно. Спасибо, теперь снова пришло. Относительно Немца… Так две ж страницы текста! За двумя страницами слов да запашка не почувствовать? Ниночка, ты меня обижаешь… Это была бы полная профнепригодность. Нет, Немец чист как слеза. Пошлости ни на гран — просто поверь. Ты спрашивала про писательство (ну месяца три тому, помнишь? там, где про твоего «лапушку»?) — вот тебе и главное: чувствовать за текстом. Кстати — и за твоим. Что-то чую, а что — не пойму… У тебя точно всё хорошо?

Петербург — Москва

Молчала-молчала, а теперь обижаешься! Молчала ты потрясающе — мне и в голову не пришло. Черт! Миль пардон… Кабы я знала — так я б тебе целую «диссертацию» намахала о том, какой он чудесный, умный, гениальный и так далее! Всё мрачное и язвительное беру назад с превеликими извинениями, и — не лукавя ничуть. В ком из нас ни пятнышка? А когда любим — всё самое лучшее из себя достаем. А лучшего в нем — выше крыши. Я чертовски рада за тебя. И очень злорадствую (прости Господи меня заразу!) в отношении твоего козла. Ну вот, теперь ты его простишь. Слушай… А я ведь полная идиотка! «Чувствовать за текстом, чувствовать за текстом…» Ну ни хрена не почувствовала, что это тот самый «лапушка»…

Счастьица тебе, Ниночка. Видит Бог — ты его заслужила…

Петербург — Гамбург

…а что еще я могла ей сказать? Вы человек пожилой и мудрый, а я подчас дура дурой… Мозгов лет на двадцать, не больше! Я была влюблена очень — три дня. И еще с месяц — слегка. Для меня это то же, что для кого-то — пятнадцать лет… ОЧЕНЬ быстро я проживаю свою жизнь, совсем не в человеческом времени… Конечно плачу! Это когда люблю, мне весело. А когда не люблю никого — это же такое горе! Как же не плакать-то… Весь бы мир слезами залила — да в хилом тельце столько нету слез! Счастливая Ниночка! Влюбленная, поглупевшая несносно… Любо-дорого смотреть… Вот идеальная женщина — думает его мыслями, говорит его словами… А я всегда была сама по себе.

Рассказки вот засела писать, как студентик ветеринарный — к трупику почившей дворняжки с ножиком-режиком… К собственному трупику… А кто я есть? Дворняжка и есть! Плоть от плоти народной, кость от кости гнилой… Неумёха с богатым запасом матерщины в подкорке… Говорящая вечно не то и садящаяся вечно не там, вечно на чью-то чужую шляпу! Боже, Боже… Как очаровывают плебейских дворняжек эти умники с тремя дипломами во лбу! С их цитатами, напевами из Пендерецкого, изящными винами, аллюзиями и оксюморонами! В морду не бьют — и уже ангелы, языки ведают — и уже гении… С пустыми улыбками, которые не значат ровным счетом ничего. Конечно плачу… Любительница КУЛЬТУРНО ОГРАНЕННЫХ КАМНЕЙ.

Простите… Какая дурацкая просьба! Я знаю — вы мне ВСЁ простите. Может кроме какого-то страшного-престрашного преступления. И всё равно простите — я себе что-то совсем, совсем не нравлюсь. А люди, которые себе не нравятся, такие противные… Глаза бы не смотрели!

Самое гадкое: всё это будет повторяться вновь и вновь, вновь и вновь! До старческой немощной дрожи в руках, до последнего просвета в слепнущих глазенках, до последнего всхрипа в высохших костях! Одно и то же, одно и то же… «Возлюбите ближнего…» Да я НЕНАВИЖУ любить! Ни ближних, ни дальних. Никого и ничего. Не нравится мне на кресте пришпиленной благим матом орать — так это неэстетно! Так некультурно, мать-перемать! Стоило ли ради этого неэстетного рваться, кожей треща, из пьяного вхлам «гинекологического древа»? Из дерьма — к этой хирургической чистоте со страшно блещущим металлом, который вот сейчас меня умненько «проанализирует» и зафиксирует в бумажку? И будет эта бумажка пылиться… где угодно — только не у Боженьки за пазухой… В родном дерьме — теплее. И всё на круги своя… До тошноты хрестоматийно.

БЕДНАЯ ЛЯЛЕЧКА

Много лет назад я свалилась как подкошенная в кровать мужчины, безо всякого быть может злого умысла назвавшего меня ЛЯЛЕЧКОЙ. Это дурацкое имя сработало как ядерная кнопка: бац — и готово! Он ахнуть не успел, как на него медведь насел…

Этот странный фонетический аккорд неуемным сперматозоидом, героем-одиночкой прорвался сквозь убийственную среду благоприобретенного сарказма и сделал свое дело — очень маленькое, но большое… Он оплодотворил хрен знает что, находящееся совсем не в том месте. С тех пор меня двое — я и Лялечка.

Бывает, что я обращаюсь с нею, как помещик с холопом. А бывает и так, что во мне вдруг совесть просыпается и я начинаю бедняжку всячески холить и лелеять, откармливать-отпаивать, каяться в жестокости и ножки умывать… Она никогда не укоряет и зла былого не помнит, от этого стыднее вдвойне. Но через какое-то время, тихая такая с виду, она берет нехилую власть и, вроде бы не принуждая впрямую, вынуждает совершать дурацкие, с моей личной точки зрения, поступки…

Возможно, мне следует обратиться к психиатру, но… Но вы же знаете их дурацкую манеру вечно отрезать не ту ногу и выплескивать младенчика с водой! Хрен его знает, этого теоретического деятеля — а вдруг он, сволочь такая, решит, что Лялечка — это я, а я — это излишек? И отрежет не то, что просили… Нет уж — лучше помучаюсь вдвоем!

* * *

Лялечка несколько раз была замужем и никогда не изменяла мужьям, уходя от них не к кому-то, а просто уходя. Полное отсутствие опыта по части измен было её позорной тайной, которой она ужасно стыдилась и которую старалась не афишировать. Что при Лялечкиной патологической болтливости было не так-то просто… Самое поганство было в том, что она не изменяла даже и в мыслях — трудно придумать что-то более нелепое. Зато уж как оттягивалась в антрактах! Да, в отпуску она распутничала с энтузиазмом подростка… Она мечтала и можно сказать настраивалась, что вот в следующий раз, замуж выйдя, непременно станет изменять мужу, и пусть он застукает её с любовником в самом что ни есть пикантном положении распутных тел, и интересно что он скажет, и что ответит вляпавшийся в анекдот любовник, и будет ли неинтеллигентный, но такой волнующий мордобой, или только красивые слова типа «Как ты могла!» и трагическое хлопанье дверьми, и она, вся в слезах, за ним следом: «Прости, прости! Я не могла устоять, я слаба на передок, ты же знаешь — но люблю я только тебя! Это был зов безнравственной плоти, пойми!» Интересно, простит он её или нет? Лучше чтобы простил, но не сразу, а со временем… Её будет мучать совесть, на ней лица не будет, потухшая какая-то, бледная, она будет страдать и все скажут: «Как она исстрадалась, бедняжка! Она постарела за несколько дней на десять лет! Ужас, ужас!» Да, пусть в волосах её от горя появится немножко седины… Только немножко. И вот однажды, случайно, на улице где-нибудь, он увидит её и поймет, что был гадом, гадом! И он поймет, как она любила его поганца, он поймет, как это глупо и жестоко — ломать ей душу и обездоливать тело из-за такого пустяка! И он попросит у неё прощения — и она его конечно простит. Не сразу — со временем… Да, пусть он тоже немного помучается… Ведь как было раньше с мужьями? Она от них — в пустоту, голее, чем пришла, и всё как-то в одну минуту: «Я тебя больше не люблю». И никаких скандалов, схождений и расхождений, выяснений за что и почему… Как же скучно было — слов нету! Адски скучные товарищи были её мужья — мало в них было жизненного огня и совсем почти не наблюдалось творческого подхода к быту… Бедная, бедная Лялечка! Всегда на сцене одна…

Вот еще тягость несносная — никак не складывалось доверия с замужними подругами. Дружбы были в полоску — только во время Лялечкиных брачных эпопей. Свободной ей никто не доверял — а за что спрашивается такая обида? В жизни не приходило ей в голову оторвать любимого папочку от подружкиных деток — ведь так это, надо сказать, некрасиво, так неблагородно и, главное, неэстетно! Замужние гражданки были совершенно больными — на её взгляд — существами. И мужья их туда же — все равно что птички в клетке! Прямо вещи какие-то, а не люди — тем более интереса нет… Если по книгам, то получалось, что своих мужей Лялечка не любила — что ревность с человеком вытворяет видя только со стороны и в сторонке же изумляясь. В голову не приходило, что мужу на ум придет ей изменить — такая нелепость! Так же она не понимала, что такое БОРОТЬСЯ ЗА СЧАСТЬЕ. Раз человек полюбил кого-то другого — что тут сделаешь! Плачь о себе и радуйся за него… Нет, не стояло у нее на несвободных людей.

Правда, что у её второго мужа была до неё семья и двое деток, но ревнивыми чужими мозгами было отсеяно легко, что из этой самой семьи ушел её мужчина задолго, задолго до встречи с Лялечкой. Это было отсеяно — факт «бедных, бедных детушек» впечатан ей в протокол намертво. Как всё это было странно! Быть при муже — и злобничать… Она думала, что с мужьями живут, когда это счастье — жить с ними. А разве счастливый человек не сияет добром? Эти женщины совсем, совсем не сияли… Полнейшая загадка — не для её ума.

* * *

Знали бы вы, как эта зараза подрубает на корню мою личную жизнь — о, ненавижу! Стоит мне влюбиться и начать грамотный процесс охмурения, ей непременно надо влезть, вмешаться, поучаствовать. Вот я правильным голосом исполняю знакомую до тошноты серенаду. После первого куплета клиент уже думает: «А в ней что-то есть…» После второго он чувствует, что во мне много чего есть, что и не снилось нашим мудрецам… После третьего он совсем уже созрел — еще пара нот, и его можно будет брать голыми руками! И тут эта сволочь…

И тут эта жертва пьяного зачатия говорит: «Врать — нехорошо» (это она мне) и добавляет (это уже клиенту): «Знаете, а я вас люблю». Дальнейшее представить нетрудно: спина объекта исчезает вдали, я вся в соплях, эта придурочная делает большие глаза: «А что я такого сказала?»…

На днях я встретила давнишнего знакомого. Вот уже лет десять недоумеваю: что же тогда случилось? Я ведь все делала правильно — и вот те нате… На приятельскую ногу перешедший гражданин презентует мне потрепанный конвертик с посланьицем — я смотрю на эти подлые листочки и про себя матерюсь (эта падла еще и писать, оказывается, умеет!). Вот вам образчик её эпистолярной подлянки. Любовное, блин, письмо…

* * *

«Я решилась написать любовное письмо — зачем-то ведь учили меня в школе писать! Неужто для всяких объяснительных записок, наветов, судебных исков и «буду через полчаса — ждите»? Или вот рассказы — хорошо, конечно, но всё собранье Антона Палыча я с радостью променяла бы на одно-единственное письмишко, а еще лучше — письмище, где мне рассказали бы в красках, как сильно меня любят, и каким образом (поподробнее, пожалуйста!), и за что любят (я знаю, что не за что, но всё же интересно — вдруг я в себе что-то проглядела?). Но таких писем я уже лет десять не получаю — и поэтому читаю Антона Палыча… На самом деле я никогдашеньки, ну ни разика не получала таких писем. Но мужчины так устроены, что им нравятся исключительно уже потоптанные кем-то курицы, а если они не потоптанные — значит их никому не было надо, а если не было надо — значит с ними что-то не так и лучше не рисковать. Мужчины любят воевать, им сладки трофеи, они любят сэконд хэнд… Я это к тому, что женщина просто обязана быть отчаянной врунишкой, если конечно она не мечтает о карьере невесты Христовой… Короче, я Чехова люблю, только пока сердечко не ёкнуло. А уж как ёкнет, пиши пропало: мне теперь что Чехов, что счет за электричество — всё едино… Никакой, понимаете, разницы. Я становлюсь очень простая и скучная, совсем не начитанная, вся культура с меня слетает, как листья с дерева под зиму. Я умираю в объекте…

Естественно, он очень красивый, талантливый, умный, добрый и много еще чего (сразу всё не высмотришь). Не буду прибедняться — меня тоже не топором вытачивали. И все же он — лучше. Я так устроена — люблю всё, что лучше меня. Наряды, на которые нет денег, еду, которая не по желудку, мужчин блистательных и чудесных со всех сторон… Он — очень блистательный. У него всё есть — что я могу ему подарить? Да ничего! Разве письмо вот написать: пусть человек порадуется — его любят.

Значится так… «Здравствуйте, мой любимый человек. Когда я увидела вас, я прямо обмерла…» Нет, не годится. Какое-то письмо мертвого человека получается!

«Здравствуйте! Это чертовски глупо, но я вас люблю…» Нет, он засомневается: а точно ли любит, если считает это глупостью? Я-то понимаю, что это глупо С МОЕЙ стороны, — а вдруг он подумает, что для меня это глупо СО ВСЕХ СТОРОН? На самом деле мне иногда кажется, что это и впрямь со всех сторон глупо — но ему-то зачем об этом знать? С мужчинами можно быть искренней, только когда ты их не любишь…

«Здравствуйте, мой милый, родной человек…» Бред какой-то! Вот, скажет, еще родня сыскалась! Со своей-то не знаешь как управиться… Слишком навязчиво и сентиментально, а мне ведь не пятнадцать… Он должен понять, что это не минутная прихоть, что его любят всерьез и надолго, со всеми недостатками (я их конечно не вижу — но должны же у него быть какие-то недостатки: позорные тайны, черные пятна в биографии, может даже преступления…). На самом деле может это и прихоть, и люблю я его невсерьез и ненадолго. А если всерьез? А если надолго?

«Здравствуйте! Я знаю (да ни черта я не знаю!), что вы — не ангел (ангел, ангел!), но я люблю вас таким, какой вы есть…» А нужно ли ему, чтобы его любили таким, какой он есть? А вдруг он подумает, что я из тех кошмарных баб, которые всё насквозь видят? А я слепа… Да, я посмотрела на него — и ослепла.

«Я люблю вас таким, каким вы могли бы стать, если бы любили меня… (убрать, это слишком похоже на правду)… любили меня как давно умершую женщину юности своей (убрать, Библия), которой действительно ничего уже от вас не нужно (какая глупость!), только видеть вас (сейчас заплачу!) как можно чаще (однако размах)…» Господи, ну что за бред! Я ведь просто его люблю. Но кому нужно это «просто»? Всем же надо как в кино…

«Здравствуйте. Я вас люблю. Естественно, я знаю, что вы меня не любите. Но это ничего, это нормально и понятно…» Почему «естественно»? Что значит «понятно»? Я совершенно не понимаю, как это можно — не любить меня. Это как раз противоестественно.

«Здравствуйте! Вы исчезли — и я пуста. В молодости (убрать, так говорят старухи) один приятель прочел мне дурацкий стишок. В нем были такие слова: «Завязал её в узел и злобно познал» (парнишка впрямь был очень, очень злобный!). Я откликнулась:

Завязал меня в узел и злобно познал

И ушел все что вызнал с собой унося

Я осталась пуста как Московский вокзал

И поскольку завязана даже выпить нельзя…

Вот так я сейчас: пуста, хотя и не познана… Моя пустыня смотрит на облака которые прольются далеко-далеко. Скорее где-нибудь во влажных лесах Амазонки, где воды и без того девать некуда… Я говорю «прощайте», не успев толком поздороваться, отталкиваю, не успев обнять, дрожу заранее, не будучи еще обижена… Весь мой житейский вывих кажется излечимым, как болезнь кожи — и тут же я плачу, что это уже не кожа, а само сердце у меня в прыщах… Вы красивы, когда хотите таким быть, и — совсем некрасивы, когда устаете и ничего уже не хотите… Переменчивость вашего лица меня пугает. Мне больно на вас смотреть — и не могу отвести глаз… Я люблю вас. Боже мой как я вас люблю, когда опыт смывается водой! Разве можно вас — не любить? Как, каким образом могла бы я вас не любить? Неважно, день я вас знаю или десять лет: любви абсолютно все равно, она не носит часы. Её — как ребенка — назад уже не вставишь. Я сказала себе как положено /ведь обряды — с кровью материнской/: посмотри на себя и на него, между вами — пропасть! Да, пропасть… Спите с кем хотите, если это помогает вам жить, ешьте, что хотите, одевайте какую угодно кожу, а я не лукавлю ничуть! Я глянула на расплывчатое фото — и сердце упало в живот… Я так надеялась на бездарность фотографа! Ведь мои-то фотографии всегда получались лучше, чем в жизни…

«Чем ты думала, когда рожала?» — спрашивал не желаю помнить кто. Да ничем я не думала — жизнь за меня думала… Вот так и сейчас: думы сделают мое лицо каменным позже, позже… Сидя в застолье, где все блещут умом и обаянием, и очаровываю как бы просто так, между прочим как бы, я думаю: что с нами станется, когда мы наконец замолчим? Чем будем блистать, когда на всё про всё лишь пара голых глаз и уставшее функционировать тело?»

Да… В анонимках что-то есть…

— Ты не танцевала нагишом на столе… А зря! Не блевала в музее, не ругалась матом в общественных местах. Переходила дорогу на зеленый свет, подавала нищим, Не бросала окурки на асфальт, платила за электричество. Не лазила по карманам в набитом битком трамвае… Ты не участвовала в групповом сексе, ты не видела в нем красоты.

Была очень вежлива со своими родителями, с учителями, с начальниками, с коллегами и с теми, кого называла друзьями…

Ты хотела быть хорошей, как ты это понимала — но может быть зря!

И теперь ты сидишь, безопасная и беззубая, с умной книжкой в руках.

Такая хорошая, что даже тошнит — вот до чего! Ты не употребляла наркотики, не напивалась в хлам, ты любила ясную речь и разборчивый почерк. Ты хотела, чтобы тебя уважали, а потом поняла, что ты хотела совсем не этого, но было уже поздно. За что боролась, на то и напоролась — бесплодные долины правоты в твоих ногах. И абсолютно не жалко.

Ты не танцевала нагишом на столе — а зря! Не приставала к мужчинам моложе тебя, берегла лицо. Кому теперь нужно это твоё лицо? Унижалась в пределах литературного допуска, Искусству дивясь.

И не любила женщин за то, что они слишком сексуальны.

Ты знала, что хорошо, а что плохо, ты казалась спокойной.

Когда зима убивала траву — это было твоё время года.

Страницы книг дышали весной, солнце будущего времени грело.

Не понимаю — что ты с этого поимела? Лучше бы ты танцевала нагишом на столе. Лучше бы ты блевала в музее и хамила прохожим — может быть, этого они и хотели? Где оно — чувство морального удовлетворения? Лучше бы ты была жирной старой шлюхой. Чем вот такой тощей старой дурой! Вот и читай свои умные книжки — всякое дело требует завершения и логической точки.

(Далее следует еще несколько страниц в таком же духе.

Писать их — невыносимо, читать — еще невыносимей… Через пару дней она выбросит всё это из головы. Мелкие бытовые неурядицы… Кровля течёт, сломался бачок унитаза, на подбородке проклюнулся прыщик (это ужасно!)… Подруга Машенька вот уж третий час рассказывает ей, как надо правильно жить… Легкая тошнота не смертельна, но очень утомительна. «Я должна устроится на работу, и тогда нам будет на что опереться. То, что я делаю — совсем не работа, даже если я валюсь от усталости… Это не мания преследования, потому что меня преследует пустота — никто, ничто. Машеньку смущает сам факт моего существования, руки её встревожены… Мне больно её огорчать и я соглашаюсь со всем тем бредом, который она несёт…» Через пару дней она и это выбросит из головы, другие мысли её пленят: что же, что же нового такого учинить? Время от времени следует совершать глупости, что-то неожиданное даже для себя самой!

В этих «неправильностях», на её рассеянный взгляд, жизни залог… Но ничего оригинального просто в голову не приходит. Никто не пишет. Никто не звонит. «Меня никто не любит, — говорит она себе самой, — значит, я очень плохой человек… Надо бы постараться стать лучше, но что-то сил нет, потом, потом, как-нибудь потом…» Она спит по двенадцать часов в день. Деньги, присланные её немецким другом, понемногу тают, тают… «Когда тебя никто не любит, то можно делать всё что угодно — ничего не меняется. Можно быть плохим человеком, если ты и так уже для всех плоха…»

К весне деньги растаяли. Она просыпается, чувствуя в себе прямо-таки богатырский энергетический потенциал. Кометой пролетев над запыленными комнатами, выуживает скопившиеся за год пивные бутылки и с радостным воплем «Йес?» несется их сдавать. Солнце уже греет. На улице какой-то мужчина вдруг подмигивает ей — и она подмигивает в ответ, сигналя: «Ты чувствуешь, мужик, как это здорово — жить?» Ей кажется, что он чувствует.)

«Ваша Лялечка».

ЭПИЛОГ

Дублин — Хиросима

Уважаемый С., не известны ли Вам какие-нибудь координаты Л. помимо сетевых? Я запрашивал X., но он отписал какой-то нервный бред типа «знать её не знаю». Посылал обычное письмо по последнему адресу — ответа нет. Может у Вас есть телефон каких-нибудь её знакомых?

Буду премного благодарен —

Ваш Б.

Хиросима — Дублин

Уважаемый Б., у меня был телефон одной из её подруг, я звонил полгода назад — подруга съехала в неизвестном направлении. Полный тупик, дружище. Последний раз она звонила Писателю в июле, вроде бы собиралась подъехать в Репино на августовский коллоквиум, и — не приехала. Если что узнаю — стукну. Вот Вам и сети: был человек — нет человека. Сообщайтесь —

Ваш С.

Хиросима — Москва

Ниночка, сестренка! Не проявлялась ли в глухомани вашей Л.? Ищут пожарные, ищет милиция — и ни слуху ни духу. Не знаю, что она соделала X., но тот просто в трансе и вообще ругается ругательски… Уж просигналь, будь ласка. Твой до гроба Цунами.

Москва — Хиросима

Не проявлялась с год уж. Я в обидке — два моих письма в черную дыру, а я так старалась… Относительно X. сплетня есть (уж не обессудь): якобы Л. высказала наконец парню всё, что думает «о придурках, задаром пашущих на такую сволочь, как она». Говорят, смеялась ему в лицо мефистофельским смехом (представляю с трудом) и наговорила о себе всяких ужастей три короба. Рассудок X. через то окончательно угас… И боле ничего не знаю. Но мне почему-то кажется, что в Питере её точно нет (с чего кажется — тайна коммерческа!). Кстати, а что вдруг она тебе понадобилась?

Твоя Инесса Арманд навсегда.

Хиросима — Москва

Обижаете, мадам, — мне её и задаром не надо (ты ж ведаешь — у меня на эту язву аллергия!). Но Б. просил помочь сыскать, вот и дружелюбничаю. Если не в Питере — то нигде. Ты вспомни (есть распечаточка?): «Я пыталась выбраться из этой паутины — и задыхалась через месяц. Город — я. Я — город. Раствориться в его камнях — лучшей участи нет. Бесследно — в оплаканную штукатурку доходных тонущих кораблей, осыпаться в землю — вместе с ними…» Ну и тэ дю и тэ пю. Лжива как на знаю кто, но в данном случае — верю. Ну что… На нет и суда нет. Может и впрямь растворилась?

Кстати, Зойку Битую читала? Впечатление самое ошеломляющее. Получай координаты… Твой навеки. Сообщайся.

Нигде — Никуда

Вы знаете, какой сегодня год. Но пожалуйста — ни звука! Мы всё те же, ничего в сущности не изменилось. Вы скажете мне позже — а сейчас я тяну момент, как паучок паутинку. Я знаю, вам нелегко молчать, — всё так и рвется наружу! Но сделайте это — как чрезмерно дорогой подарок невесте. Не считайтесь на этот раз. Потом мы осмыслим разумный бюджет. Щедрость и болезненное мотовство подспудной нищеты — не одно и то же. Потом, потом вы скажете всё что рвется! Мне уже до самой смерти вас слушать… А эти несколько часов подарите моим последним (надеюсь, боюсь) причудам.

Тревожный запах сосняка. Море, перемалывающее грязь.

Я целую вас в середку лба, заранее прощая всё, всё, что вы мне сделаете и не сделаете. Разрешая взвалить уж не знаю какое бремя и разрешаясь от бремени. Уж не знаю какого… Руки мои не сильные и не слабые, ум не длинный и не короткий, лет мне пятнадцать и девяносто. Мужайтесь — кудри ваши недолговечны. Страсть приходит и уходит, и у любви непредсказуемый маршрут, и я умираю в ваших ладонях снегом. Вы повернули голову и я посмотрела туда же. Наши плечи поцеловались. Нас ограбили. Нет денег — нет проблем. Проблемы со временем…

Прохладный ветер клонит теплое к теплу. Вы берете меня за руку и ведете в ночную чащу. Я теряю сознание и оплываю в черничные кусты, в холодный мох. Я чувствую вашу ладонь у себя на лбу, у себя на животе, у себя на плечах, у себя на губах. И поднимаюсь, цепляясь за вас, как слепой за стену. Мы идем дальше…

Content

Лариса Неделяева
Медленно схожу с ума

ЧИТАТЕЛЮ

ПРОЛОГ

ЛИТОВСКИЙ ПЕРЕВОД

СИМПОЗИУМ

ПИСЬМА

БЕДНАЯ ЛЯЛЕЧКА

ЭПИЛОГ