Равиль Раисович Бухараев

История российского мусульманства. Беседы о Северном исламе

© Р. Р. Бухараев, наследники, 2015

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2015

Иисус в исламе

(Вместо введения)

Автор долго размышлял, как построить эти беседы, чтобы его собеседник, будь он христианин, мусульманин или атеист, не подумал бы тотчас, что его просят расстаться со своими убеждениями, но задумался бы над вещами, которые кажутся ему само собой разумеющимися.

Замысел этих бесед – все тот же: показать на подлинном историческом материале, что во взаимной истории мусульман и христиан собственно религиозные разногласия играли несравненно меньшую роль, чем человеческие пристрастия, предубеждения, политическое чванство и отсутствие интереса к тому, чем живет и дышит твой сосед.

В любом диалоге, особенно межрелигиозном, важнее всего задумчивая тишина между аргументами.

Замысел этих бесед пришел к автору не за письменным столом, а на высоком берегу реки Волхов, на травяном пригорке возле храма Иоанна Предтечи в Старой Ладоге. Здесь, у церкви с ее зелеными луковками, полноводный Волхов делает широкую и плавную дугу, и виден с этой церковной высоты не только противоположный, поросший густыми рощами правый берег, но и стоящие в отдалении варяжские курганы левобережья, в одном из которых, по преданию, похоронен вещий Олег.

В тот ясный июльский день, проводив своих друзей в храм, где началась служба, я остался ждать их над Волховом.

Тут, на досуге размышляя о связях языческой Старой Ладоги с древним Булгаром на Волге, я и понял, что разговор о древнем российском исламе хорошо бы начать именно так – в ожидании друзей из храма Иоанна Предтечи, кораническое имя которого, пророк Яхья, свято и для мусульман; на высоком берегу реки, во все века соединявшей два мира, но уже почти и позабывшей об этом в своем задумчивом и мощном стремлении из прошлого и будущее.

О монополии на истину

Удивительным может показаться, что ислам в своих основах нигде не притязает на обладание монополией на Божественную истину, причем именно потому, что был явлен, как убеждены в том мусульмане, в подтверждение истинности прежних Божественных откровений. Это становится ясно уже при первом знакомстве с основами ислама, среди пяти столпов веры которого содержится непререкаемая обязанность верить во все Божественные писания и всех пророков человечества:

«Истинно, те, которые не веруют в Аллаха и Посланников Его, и хотят делать различие между Аллахом и Посланниками Его и говорят: «Мы верим в одних и не верим в других», и желают избрать средний путь, – такие суть истинные неверные, и Мы уготовали для неверных позорное наказание. Что же касается тех, которые веруют в Аллаха и во всех Посланников Его, и не делают различия между ними, таким не замедлит Он даровать награду их, и Аллах Всепрощающ и Милосерд». (4:151–153)

Таким образом, поскольку само имя «мусульмане» означает «покорные истинной Воле Бога», то мусульманин не имеет права забывать, что эта Воля выражалась через всех пророков человечества, то есть, в частности, через Авраама, Моисея, Иисуса и Святого Пророка Мухаммада, да пребывает благословение Аллаха над всеми ними.

Удивительным для многих может явиться и то, что мусульмане верят не просто в пророка Ису, но именно в Иисуса Христа, то есть, в Мессию Иисуса, поскольку Христос по-гречески как раз и значит «мессия».

Из вышесказанного можно сделать хотя бы один принципиальный для нашего поиска духовной общности вывод. Как ни парадоксально это звучит, у мусульман с христианами гораздо больше общего, чем у христиан с мусульманами. В этом парадоксе главным образом и заключается суть взаимоотношений ислама и христианства на протяжение их общей истории.

Наверное, самое основное несогласие ислама с христианами состоит в том, что, по мнению мусульман, в историческом христианстве Иисусу приписано то, о чем он не только не говорил, что даже и не думал. Вот что говорит об этом Коран:

«А когда скажет Аллах: «О, Иисус, сын Марии, сказал ли ты людям: «Примите меня и матерь мою в боги наряду с Аллахом», он ответит: «Свят Ты! Никогда не мог я сказать того, на что не было у меня права. Если бы я сказал это, несомненно, Ты бы знал о том. Ты ведаешь, что в уме моем, и я не ведаю, что в уме Твоем. Ты один только ведаешь тайное. Ничего не сказал я им, кроме того, что повелел Ты мне – «Поклоняйтесь Аллаху, Владыке моему и Владыке вашему». – И я был свидетелем над ними, пока я пребывал среди них, но после того, как Ты послал мне смерть, Ты был блюстителем их; и Ты свидетель надо всем. Если Ты покараешь их, они слуги твои; и если Ты простишь их, истинно, Ты Могуч и Мудр». (Сура Ал-Майда, 5:117–119)

Как удивительно созвучны эти строки Корана с подобными же стихами из Евангелия от Матфея:

«Не всякий говорящий Мне: «Господи, Господи!» войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного. Многие скажут Мне в тот день: Господи! Господи! Не от Твоего ли имени мы пророчествали? И не Твоим ли именем бесов изгоняли? И не Твоим ли именем многие чудеса творили? И тогда объявлю Им: Я никогда не знал вас; отойдите от Меня делающие беззаконие». (От Матфея, 7:21–23)

Попробуем же объяснить, почему мусульмане считают, что христиане через века после ухода Иисуса не вполне верно восприняли ряд принципиально важных мест его проповеди.

Говоря о пророках и утверждая, что пророки посылались к каждому из народов Земли, Коран как бы являет внимательному читателю историческую схему вещей, суть которой состоит в принятии или отвержении пророка его народом и, соответственно, в дальнейшей земной судьбе принесенного пророком Откровения.

По утверждению Корана, в случае ислама окончательное и завершенное Божественное Откровение послано не какому-то народу в отдельности, но – «как милость всему человечеству».

Таким образом, вселенский универсализм ислама проистекает не из каких-то человеческих или культурных претензий, но как логический вывод из того фундаментального принципа, что ислам признает и поддерживает Божественное происхождение всех явленных религий, в том числе и в первую очередь иудаизма и христианства.

В этой схеме вещей, между тем, содержится, если вдуматься, еще один главенствующий принцип любой развитой религии.

Согласно этому принципу, Бог, в конечном счете, оценивает человека по тому, как сам человек исполнил свое земное предназначение. Предназначения эти различны, как различны сами люди, но окончательная мера плодотворности земной жизни состоит не в сравнении одних людей с другими, не в том, как достижения простого человека или пророка соотносятся с достижениями и даже подвигами других людей, а в том, что сделал и что свершил он сам. Именно в этом свете следует понимать и равенство пророков перед Богом, несмотря на то, что одним Он предназначает гораздо более высокие и труднодостижимые цели, чем другим.

Ислам, таким образом, утверждает, что изначальные Откровения всех религий являются истинными, поскольку происходят из одного Истока – Единого и Единственного Бога.

Поэтому Божественные откровения никогда не воевали и не воюют между собой, кто бы ни говорил обратного.

Воюют только догмы, созданные людьми.

Догмы, между тем, создаются не духовными исканиями личности, а консенсусом большинства, поэтому по сути своей являются антирелигиозными, ибо нарушают тот самый главный принцип, что каждый человек судим Богом по собственным делам и мыслям своим, а не по приверженности принятой общественной догме.

В этом и содержится заблуждение тех людей, которые предпочитают мусульман христианам или христиан мусульманам в их массе, то есть, судят по названию, а не по делам, не обращая внимания на конкретные поступки и деяния того или иного мусульманина или христианина или извлекая из одного неприглядного примера глобальные выводы: «все, мол, они такие!»

Думается, что истинная религия – это все-таки самопостижение личности в ее отношениях с Богом, а не буквалистское, а, следовательно, и бездумное исповедание традиционных догм. Непонимание этой общей цели является, быть может, наибольшим злом в отношениях между людьми разных вер.

Сам Коран ни для кого не закрывает пути к спасению, поскольку главный критерий спасения в Коране – собственная праведность человека, а не простая принадлежность к той или иной общине, догматизм и групповое чувство которой часто мешают человеку думать и поступать самостоятельно:

«Истинно, все уверовавшие, и Иудеи, и Христиане, и Сабеяне – все верующие в Аллаха и Судный День и творящие добро, – не познают они не страха, ни сокрушения». (Сура Ал-Бакара, 2:70)

Казалось бы, этот принцип, впервые провозглашенный устами Иисуса Христа в отповеди фарисеям и в обращении к самаритянке («вера твоя спасла тебя») должен был бы, в первую очередь, укорениться именно в христианстве. Ведь оно, христианство, старше ислама почти на 600 лет. Однако странным образом именно христианство отвергает возможность спасения для всех, кто не исповедует догмата божественности Иисуса.

Но многие ли христиане, убежденные в том, что спасение человека возможно только через Иисуса Христа, знают, что с самой этой идеей согласится любой думающий мусульманин, ибо иного пути в ислам, чем через Иисуса Христа к Святому Пророку, просто нет?

Мусульманин знает, что нельзя верить в откровения, принесенные Святым Пророком, при этом отрицая и отвергая Христа, то есть, Мессию. Другое дело, что для мусульманина верить в Иисуса и его учение вовсе не значит верить в Христа как в бога, чего неукоснительно требует другой неколебимый догмат христианства.

С точки зрения мусульманина, пророческий авторитет учения Иисуса более чем достаточен для того, чтобы признать это учение и следовать ему.

В этом смысле этическое учение христианства является неотъемлемой частью ислама, и учение ислама нигде не расходится с учением самого Иисуса, выраженном в Евангелиях.

Мусульмане даже считают, что их восприятие учения Христа является более глубоким, ибо оно уходит от видимых, кажущихся противоречий, над которыми задумывались и задумываются поколения христиан.

Как, например, совместить вновь провозглашенный Иисусом древне-библейский принцип верности Ветхому Завету -

«Не думайте, что я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам, доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота и ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все». (От Матфея, 5:17–18)

с совершенно новым по духу евангельским принципом:

«Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два». (От Матфея, 5:38–41)

Обязательное исполнение старозаветной заповеди «око за око» представляется несовместимым с обязательным же исполнением евангельской, новозаветной заповеди об «обращении другой щеки» обидчику, и любой буквалист от религии может тотчас встать в тупик перед таким кардинальным противоречием. Христианские богословы, начиная с апостола Павла, который в письмах к первым церквам объявил Старый завет «проклятием», пытались, конечно, объяснить суть дела, однако, с точки зрения мусульманина, любое такое объяснение является опосредованным, человеческим толкованием того, что само по себе вовсе не очевидно из Писания.

Ведь вопрос-то принципиальный: следует соблюдать старозаветный Закон, переданный Богом через Авраама и всех пророков Иисусу, или не следует? С точки зрения ислама, Бог безусловно волен переменить Свой Закон, иначе этот Закон не изменялся бы по мере роста сознания человечества, и духовная эволюция человека остановилась бы на уровне Адама:

«Если Мы отменяем или предаем забвению какое-либо знамение, Мы даем другое лучше его или подобное ему. Разве ты не знаешь, что Аллах властен делать все, что угодно Ему?» (Сура Ал-Бакара, 2:107)

Божественный Закон, таким образом, изменяется с пришествием нового Откровения, однако изменять Закон Божий может через Своих пророков только Сам Бог, но не обыкновенные люди, даже такие одаренные, энергичные и честолюбивые, как апостол Павел. Вот что он пишет в «Обращении к галатам» о возможности не исполнять Закон, в котором был воспитан не только он и все остальные апостолы, но и сам Иисус[1]:

«Ибо написано, проклят всяк, кто не исполняет постоянно всего, что написано в книге закона. А что законом никто не оправдывается перед Богом, это ясно, потому что праведный верою жив будет. А закон не по вере; но кто исполняет его, тот жив будет им. Христос искупил нас от клятвы закона, сделавшись за нас клятвою (ибо написано: проклят всяк, висящий на древе), дабы благословение Авраамово через Иисуса Христа распространилось на язычников, чтобы нам получить обещанного Духа верою».

Так нужно исполнять закон или нет? С одной стороны, нужно, а с другой, нет.

По существу, Павел старается выразить то, что уже сказано было Иисусом: «наполняйте исполнение закона верой, не исполняйте его буквалистски».

Но с другой стороны, проблема Павла в том, чтобы освободить вновь обращаемых язычников от трудного для них исполнения старозаветного закона, и он пытается сказать, что закон, вообще-то, исполнять не обязательно, хотя это и противоречит богоданным Писаниям. Разобраться в этих рассуждениях трудно даже сосредоточенному человеку, что же говорить о новообращенных, среди которых было мало не только грамотных, но и просто привыкших думать людей? Не случайно апостол Петр во втором Послании говорит о посланиях Павла, что в них[2]:

«есть нечто неудобовразумительное, что невежды и неутвержденные, к собственной своей погибели, превращают, как и прочие Писания».

Петр, как и другие апостолы, живя в Иерусалиме, никак не мог счесть старозаветный закон «проклятием» (в русском переводе Библии это слово переведено более «мягким», но и менее понятным словом «клятва»), именно потому, что таковым не считал закон сам Иисус. Если же даже два главных, после Иисуса, авторитета христианства не соглашаются между собой, причем на страницах Священного Писания, то каково простому верующему? Остается одно – положиться на авторитет учения Павла, от которого осталось в истории намного больше, чем от того учения, которое проповедовал в Иерусалиме Петр.

Одной из отличительных черт Корана, между тем, является его настойчивость в объяснении именно таких принципиальных мест в Евангелиях, для толкования которых необходима не человеческая премудрость, но Божественный авторитет Откровения.

Именно Коран одним-единственным айятом разъясняет и тем самым примиряет – в духовном-этическом и нравственном смысле – кажущиеся противоречия явленных до него Писаний:

«Жизнь за жизнь, и око за око, и нос за нос, и ухо за ухо, зуб за зуб, а за другие обиды – соответственное возмездие. Но кто откажется от такого права, будет то искуплением за собственные прегрешения его». (Сура Ал-Майда, 5:46)

То есть, деяние прощения – выше в глазах Бога, чем пусть даже и вполне законный акт возмездия. По существу, вся нравственная суть христианского прощения заключена в этом мусульманском увещевании: «если хочешь быть воистину праведным – прости».

Но ислам, при всем своем стремлении к идеалу, понимает, что далеко не всякий человек способен на прощение и на то, чтобы подставить другую щеку. Из миллионов и миллионов христиан в истории в лучшем случае десятки исполняли во всей полноте евангельские заповеди, и поэтому они причислены к лику святых. Что же, остальные миллионы христиан жили и умирали в грехе, не умея победить свою человеческую природу?

Никак, говоря словами апостола Павла. И Иисус, призывавший к исполнению закона и уважению к прежним пророкам, и ислам говорят одно: «твоим возмездием ты тешишь только собственную жажду мести, и хотя это возмездие законно, оно не несет в себе Божественного воздаяния. Однако прощение твое заключает в себе высшее из возможных воздаяний и высшее из возможных утешений, ибо, победив себя, ты сам станешь больше уважать себя в этом мире, одновременно сподобясь большего уважения и в мире грядущем».

Другая сторона учения Иисуса, а именно, приверженность истинной, деятельной религиозной нравственности в отличие от фарисейского буквализма в отношении внешней обрядности, вновь выражена Кораном так:

«Праведность не в том состоит, что вы обращаете лицо ваше к Востоку или Западу, но тот истинно праведен, кто верует в Аллаха и Последний день, и в ангелов, и в Книгу, и в пророков, и кто деньги свои расходует из любви к Нему на родню свою и сирот, и нуждающихся, и странствующих, и просящих милостыню и на выкуп пленных, и кто соблюдает Молитву и платит Закаат, и те, кто, дав обещание, исполняет его, кто терпелив в бедности и несчастиях, и тверд во время войны; такие показали себя правдивыми, и такие боятся Бога». (Сура Ал-Бакара, 2:178)

Кто из мыслящих христиан мог бы сходу отвергнуть этот айят Корана только потому, что он взят из мусульманского Писания?

Вопрос риторический. Многие бы отвергли просто потому, что по незнанию убеждены, что ислам в чем-то противоречит учению Иисуса, а изучать ислам считают грехом.

Им и горя мало, что Коран, с его подчеркнутой верностью первичным, а не опосредованным учениям, нигде и ни чем не расходится с сохраненными в Евангелиях словами самого Иисуса. Другое дело, что Коран не принимает догматов, возникших уже после Иисуса, тех самых догматов, которые, с мусульманской точки зрения, входят в противоречие с Откровениями Старого и Нового Заветов.

При этом крайне важно отметить, что именно эти догматы, а не этико-нравственная сторона евангельского учения, исторически превратились в мерило истинного христианства, тем самым безусловно отрицая путь к спасению для всех, кто, веря в Христа, не верит в него как в бога. Как бы откликаясь на этот исторический феномен, Коран говорит:

«И они говорят: «Сделайтесь иудеями или христианами, чтобы вы могли быть наставлены праведным образом». Скажите: «Нет, исповедуйте веру Авраама, который всегда прибегал к Богу; он был не из тех, которые воздвигают богов наряду с Богом. Скажите: «Мы веруем в Аллаха и в то, что было открыто нам, и что было открыто Аврааму, и Исмаилу, и Исааку, и Иакову и его детям, и что было даровано Моисею и Иисусу, и что было даровано всем другим пророкам от их Владыки. Мы не делаем различия между ними, и Ему мы покоряемся». (Сура Ал-Бакара, 2:136-7)

Многие люди, которых средства массовой информации и досужие разговоры уже убедили в якобы полнейшей несовместимости ислама и христианства, искренне удивляются, узнав о том, что в Коране очень много говорится об Иисусе и Деве Марии.

Расхожее отношение к этому известно давно. Люди, первым порывом которых является желание немедленно отмахнуться от всего, что кажется им чужим, скажут, что Святой пророк ислама, «составляя Коран», просто воспользовался христианскими источниками, чтобы создать свою лапидарную версию жизни Иисуса и его матери Девы Марии.

Мы не станем спорить с теми, кто просто не желает узнавать самого себя в чужом зеркале, но тем более важно привести здесь полную метафор кораническую историю рождения Иисуса:

«И рассказывай повесть о Марии в Книге. Когда она ушла от людей своих в место, выходящее на восток, и затворилась от них, тогда послали Мы Духа Нашего к ней, и он явился ей в виде мужа совершенного. Она сказала: «Я ищу убежища у Милосердного Единого от тебя: (Оставь меня), если ты боишься Бога». Он ответил: «Я только Посланник Господа твоего, дабы мог я одарить тебя сыном праведным». Она сказала: «Как могу я иметь сына, когда ни один муж не касался меня, и не была я нецеломудренной?» Он ответил: «Будет так». Но говорит Владыка твой: «Легко это для меня: и сделаем Мы так, дабы он был знамением для людей и милостью от Нас, и таково Наше предопределение». Итак, она зачала его, и удалилась с ним в отдаленное место. И муки деторождения привели ее к стволу палмового дерева. Она сказала: «О, почему не погибла я до этого и не была предана полному забвению!» Тогда он воззвал к ней из-под нее, говоря, «Не печался, Владыка твой помес «Входя же в дом, приветствуйте его, говоря: «мир дому сему», и если дом будет достоин, да придет мир ваш на него, если же не будет достоин, мир ваш к вам да возвратится». (От Матфея, 10:12–13)

Что же касается идеи божественности Иисуса, то Коран многократно утверждает, что сам Иисус никогда не называл себя богом, но лишь сыном Божиим, однако точно так же, сынами Божьими, звались в иудейской традиции и прежние пророки. Не может пророк, если он – истинный, искажать доверенное ему учение, говорит Коран:

«И невозможно, чтобы человек, которому даровал Аллах Книгу и власть, и пророческий сан, сказал людям: «будьте вы слугами мне, а не Аллаху», но скажет он: «будьте преданы одному только Владыке, ибо вы наставляете в Книге и ибо вы изучаете ее». (Сура Ал-Имран, 3:80) «О люди, имеющие Книгу, не преступайте границ в вере вашей, и не говорите об Аллахе ничего, кроме истины. Истинно, Иисус, сын Марии, был лишь Посланником Божьим, и исполнением слова Его, которое Он ниспослал Марии, и милостью Его. Итак, веруйте в Аллаха и Посланников Его и не говорите «их трое». Перестаньте, это будет лучше для вас. Иметь сына несовместимо со Святостью Его. Ему принадлежит все, что есть на небесах и все, что есть на земле; и довольно Аллаха как покровителя! Истинно, никогда не презрит Мессия быть слугой Аллаха, так же, как и ангелы, близкие к Богу». (Сура Ал-Ниса, 4:172-3)

Смыслы Корана зеркально отражаются на страницах Евангелий:

«Когда выходил Он в путь, подбежал некто, пал перед Ним на колени и спросил Его: Учитель благий! Что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную? Иисус сказал ему: что ты называешь меня благим? Никто не благ, как только один Бог». (От Марка, 10:17–18)

В том же Евангелии от Марка утверждение о Единственности и Единстве Бога возникает в разговоре Иисуса с книжником:

«Один из книжников, слыша их прения и видя, что Иисус хорошо отвечал им, подошел и спросил Его: какая первая из всех заповедей? Иисус отвечал ему: первая из всех заповедей: слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Бог единый; и возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всей душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостию твоею, – вот первая заповедь! Вторая подобная ей: возлюби ближнего своего, как самого себя. Иной большей сих заповеди нет. Книжник сказал Ему: хорошо, Учитель! Истину сказал ты, что один есть Бог, и нет иного, кроме Него; и любить его всем сердцем, и всем умом, и всею душою, и всею крепостью, и любить ближнего, как самого себя, есть больше всех всесожжений и жертв. Иисус, видя, как он разумно отвечал, сказал ему: недалеко ты от Царствия Божия. После того никто уже не смел спрашивать Его». (От Марка, 12: 28–34)

Очевидно, что изложенное здесь полностью совпадает с изложением Корана, вплоть до фразы «Один есть Бог, и нет иного, кроме Него», которая является символом веры мусульман и по-арабски звучит как «Ля Илляха Иль Алла». Поэтому мусульмане считают, что подлинное учение Иисуса является абсолютным единобожием, не оставляющим места для других ипостасей. И сам Святой Пророк, и первые мусульмане, умом, сердцем, и душою убежденные в том, что следуют по пути, проложенному Авраамом, Моисеем и Иисусом, были искренне потрясены тем, что многие встреченные ими христиане отвергли столь, казалось бы, ясное и подтверждаемое Евангелиями исламское видение христианского учения.

Христиане и мусульмане: первые встречи

Для мусульман вполне очевидно, что все Божественные Откровения проистекают из одного Единого Источника, и в этом смысле было бы, напротив, удивительно и необъяснимо, если бы коранический рассказ об Иисусе принципиально отличался от евангельских рассказов.

Конечно, многого из того, что говорится в Коране об Иисусе и его святой матери, нет в канонических евангелиях. Однако история евангелий – это чрезвычайно сложная и во многом запутанная и противоречивая история, и то, что одни евангелия стали почитаться каноническими, а другие были отвергнуты, еще не говорит о том, что в отвергнутых апокрифических евангелиях не содержится никаких зерен истины.

С исламской точки зрения, которая подтверждается независимыми историческими и лингвистическими изысканиями, ни одно из священных писаний человечества, кроме самого Корана, не избежало искажений, дописок и исправлений в течение их долгой истории.

Поэтому когда Коран говорит об обязательности веры во все священные книги человечества, он говорит об этом в идеальном смысле, подразумевая не лежащую на столе Библию, а ее изначальные Откровения, отчасти утраченные во многих испытаниях еврейского народа и восстановленные после вавилонского пленения – по памяти.

При всем уважении к памяти поколений, восстановленная по памяти книга не может считаться сохранившей всю подлинность истины – тем более, на протяжение тех полных бурной политической жизни веков и тысячелетий, за которые складывалась Библия. Коран же, как бы к нему ни относиться в свете веры или неверия, является в этом смысле подлинным историческим источником, то есть таким источником, текста которого не коснулась за четырнадцать веков ни одна человеческая рука. Это факт, признанный самими скрупулезными востоковедами Запада и Востока, которые при всем желании не смогли найти в нем искажений позднейшего времени.

Что же касается искренности самого Святого Пророка ислама и его уверенности в том, что он действительно получает откровения свыше, то достаточно здесь привести мнение одного из самых замечательных российских востоковедов М. Б. Питровского из его книги «Коранические сказания»:

«Все, что мы знаем об обстановке, в которой Мухаммад провозглашал людям приходившие к нему откровения, показывает, что он был искренен. Искренность Мухаммада не раз ставилась под сомнение и его современниками, и врагами его религии. Как обман толковались его пророчества в знаменитом европейском средневековом вольнодумном трактате «О трех обманщиках», где таким же образом разоблачались Моисей и Иисус… Некоторые европейские исследователи тоже отдали дань такой точке зрения, опираясь, в частности, на некоторые эпизоды, когда «откровения» приходили очень уж кстати для решения проблем политической борьбы или даже личной жизни пророка. Однако у нас нет серьезных оснований сомневаться в том, что Мухаммад в своих переживаниях абсолютно искренним, что он верил и знал, что тексты Корана приходят к нему «извне». Стиль Корана, конечно же, менялся, становился более спокойным. Однако повсюду в Коране он сохраняет все специфические признаки экстатической речи, отличающие Коран от всех предшествующих и последовавших произведений арабской словесности. Не только Мухаммад, но и его современники хорошо различали речь, идущую «свыше» (это пересказывалось потом как части Корана), и собственную речь Мухаммада (это фиксировалось потом какхадисы)[3]».

Коран, как и все предыдущие Священные Писания, должен был пользоваться местными примерами, чтобы притчи его были более доходчивы. В этом смысле нет ничего удивительного, что коранические рассказы об Иисусе чаще всего находят соответствия именно в тех версиях христианского учения, которые сохранились в арабском мире как апокрифические евангелия, например, «Евангелие детства».

Что же до того, что Святой пророк мог якобы воспользоваться христианскими источниками, об этом сугубо научным языком написано в широко известной в мире многотомной «Энциклопедии ислама», изданной в Лейдене. Это – совокупный и чрезвычайно скрупулезный труд многих востоковедов Востока и Запада, и его меньше всего можно уличить в религиозной или научной предвзятости. Вот что говорится о возможности евангельских заимствований в Коране в подробнейшей статье «Инджил (Евангелие)»:

«В Коране явлены некоторые персонажи евангелий, а именно, Иисус, Мария, Иоанн Креститель, Захария, апостолы; там же отражаются и некоторые фактические события (Благовестие, чудеса Иисуса), которые так поразительно похожи на евангельские, что возникает вопрос, в каком отношении они стоят к предшествовавшим Корану евангелиям. Для верующих мусульман этот вопрос не представляет ни малейших затруднений: один и тот же Бог явил миру обе книги, и пророк Мухаммад, получавший откровения непосредственно от Бога, не нуждался в том, чтобы пользоваться, прямо или косвенно, христианскими Писаниями для того, что воспроизвести некоторые черты этих Писаний. Историка религии, тем не менее, правила научной дисциплины обязывают здесь к поиску возможных исторических связей. Первым вопрос следует поставить следующий: какими знаниями об евангелиях могли обладать Мухаммад и первые мусульмане? Этот вопрос ведет за собой вопрос о переводах евангелий на арабский язык, так любое знание греческого, сирийского или арамейского языков со стороны Мухаммада и его Сотоварищей можно исключить».

Выясняется, что частичные переводы евангелий на арабский язык во времена пришествия ислама если и существовали, то сводились к «изолированным и спорным деталям». Другое дело, что арабские переводы евангелий были у сирийских христиан VIII века, но к VIII веку Коран уже не только сложился, но и приобрел свою каноническую форму.

«Таким образом, мы можем… заключить, что с позиций науки сегодняшнего дня нельзя утверждать, что Мухаммад и его первые сотоварищи могли непосредственно знать евангелия на арабском языке… Распространение христианских идей в Аравии до пришествия ислама, помимо нарративных пересказов евангелий и апокрифических книг, шло главным образом, если не всецело, посредством устных поучений и ежедневных бытовых разговоров»,

заключает «Энциклопедия ислама». Более того, когда мы говорим о первом соприкосновении ислама с христианством, мы, как и во многих других подобных случаях, склонны забывать, что христианство на Ближнем востоке седьмого века было чрезвычайно неоднородно, и с точки зрения сегодняшнего православия или католицизма его подавляющая часть отвергается как ересь. Даже и сегодня в древнейших толках христианства, таких как христианство коптов или эфиопов, сохранилось множество обрядов, напрямую связывающих их с иудаизмом времен Иисуса, например, обрезание и отказ от свинины.

Изучение еретических, с точки зрения церкви сегодняшнего дня, сект христианства показывает, что ближневосточное и североафриканское христианство времен своего становления поразительно напоминает ислам – именно потому, что первые христиане Ближнего Востока не отрывались от корней иудаизма, памятуя евангельские слова о том, что не нарушить закон приходил их учитель, но исполнить.

История христианства – сложнейшая историческая дисциплина, однако простые факты говорят о том, что канонические догматы христианства были разработаны и получили распространение достаточно далеко от тех мест, где оно зародилось – в Риме и Малой Азии. Те христианские и иудео-христианские толки, в которых усматривается попытка примирить практический разум иудаизма, здравый смысл античности и учение о божественности Иисуса – эбионитство, докетизм, арианство, несторианство, учения монофизитов и гностиков – возникли именно на Ближнем Востоке и в сопредельном Египте.

Христианское вероучение могущественной Византии всегда смотрело на эти толки как на прямую ересь и боролось с ними, как могло. Поэтому вовсе не удивительны два факта начального соприкосновения ислама с христианами.

Первое: учение ислама было воспринято как еще одна из многочисленных христианских ересей, и как таковое не вызвало к себе массового интереса.

Второе: вслед первым победам мусульман в Сирии и Персии христиане ближневосточных толков после начального шока вполне мирно устроились под покровительством ислама, разве на досуге вспоминая о гонениях, которым они подвергались во времена византийского владычества.

И вновь – привычное обывательское противопоставление ислама и христианства заставляет нас забывать не только о том, что эти две религии мирно уживались веками, но и о том, что поразительный и величественный триумф исламского ренессанса был бы на первых порах просто невозможен без участия христиан в создании мусульманской культуры и государственности.

До середины восьмого века, пока арабский язык, наконец, не обновился и не развился в достаточной степени для того, чтобы стать языком не только бедуинской поэзии, но и широчайшей письменной государственности, языком политики, науки и канцелярии, именно христиане Ближнего Востока и Персии, наравне с зороастрийцами и манихеями, давали первым мусульманским уроки ведения дел. Именно они начали колоссальную переводческую работу, которая впоследствии, при деятельном участии уже самих мусульман, привела к расцвету Аббасидского Халифата конца VIII – начала IX века. Как пишет Адам Мец,

«Больше всего поражает в мусульманской империи огромное количество чиновников-немусульман. В своей собственной империи мусульмане подчинялись христианам. Жалобы на то, что от покровительствуемых зависят жизнь и имущество мусульман, слышны издавна, и уже очень рано Омару I стали приписывать распоряжение не ставить христиан или иудеев «государственными писарями». Дважды на протяжении III/IX века христиане были даже военными министрами мусульман, «так что защитники истинной веры должны были лобызать им руки и выполнять их приказы… Все антихристианские движения прежде всего были направлены против этого невыносимого для истинно верующих господства над ними покровительствуемых»[4].

Христиане часто занимали и места сборщиков налогов. Как пишет тот же Адам Мец,

«в Египте, как свидетельствуют папирусы, множество христиан занимали посты сборщиков податей. А один из них даже приложил в 349/960 году к квитанции об уплате свою печать с изображением креста[5]».

Впрочем, приводя подобные примеры, А. Мец все же проводит ту же мысль, которую уже в XX веке высказал другой выдающийся ориенталист, англиканский священник Монтгомери Уатт. Уатт изобрел термин «исламский колониализм», говоря, что мусульманам, которые часто ссылаются на издержки западного колониализма, полезно-де напомнить о том, что и они бывали в истории колониальной властью, хотя, уступает он, «этот колониализм был относительно мягкой формой колониализма[6]».

Колониализм, стало быть, это угнетение и ограбление порабощенных народов, в данном случае христиан Сирии, Персии, Северной Африки и Испании. Увы, преподобный Монтгомери Уатт вынужден здесь лукавить, поскольку колониализм всегда предусматривает наличие метрополии, в пользу которой и грабятся колониальные народы.

В случае исламских завоеваний, если это и происходило, то в течение первых двадцати-тридцати лет великих завоеваний, когда исламским ветеранам в Медине действительно выплачивались пенсии из военной добычи. Однако Мекка и Медина, колыбель ислама, оставаясь святыней мусульман, чрезвычайно скоро перестали играть роль метрополии.

Столицей Омеййяядского Халифата на сто лет стала Сирия; в Ираке были основаны города Куфа, Басра и впоследствии Багдад; в Египте – Фустат на месте нынешнего Каира, не говоря уже о блистательных городах Испанского Халифата Кордове, Гранаде, Севилье, Толедо.

Словом, завоеванные области стали самодостаточны в том смысле, что львиная доля собираемых налогов шло на поддержание государственности самих этих областей, а, следовательно, и их населения.

Конечно, налоги платить кому ж охота? Но без налогов нет государственности, тем более, если налоги заданы раз и навсегда. Только накануне падения Аббасидского Халифата к концу 9 века в мусульманской ойкумене начались местные и государственные безобразия со сбором налогов, но колониальными эти безобразия назвать никак нельзя, потому что деградирующая династия для поддержания своей наемной армии драла с правого и виноватого, не разбирая ни мусульман, ни христиан, ни зороастрийцев.

Мы уже упоминали, что налог, который платили христиане и представители других покровительствуемых религий, назывался «джизья» и брался по трем категориям, причем не превышал 12, 24 или 48 серебряных дирхемов или 1, 2 или 3 золотых динаров в год в зависимости от обстоятельств налогоплательщика.

Причем, как указывает А. Мец, «в подавляющем большинстве случаев большая часть податных лиц платила подать по низшей категории». При этом и в Византийской империи каждый нехристианин обязан был уплачивать по одному динару с души в год.

Если учесть, что в Халифате слишком часто «самые доходные места были заняты христианами и иудеями, сидевшими на них плотно и накрепко, особенно среди банкиров, торговой плутократии, торговцев полотном, крупных землевладельцев и врачей[7]», ясно, что некоторые христиане платили налоги и по высшей категории со своих, безусловно, баснословных заработков.

Между тем, как неоднократно подтверждалось мусульманскими законами, государственное налогообложение было отнюдь не произвольной и вполне понятной всем процедурой:

«подушная подать должна взиматься один раз в году и лишь с мужчин, обладающих здравым рассудком и владеющих достаточными средствами к существованию, но отнюдь не с женщин и несовершеннолетних, без какого бы то ни было отклонения от закона[8]».

Монтгомери Уатт, говоря об «исламском колониализме», по существу совершает тот же невинный на первый взгляд подлог, каким часто пользуются в спорах о христианстве и исламе. Он пытается навязывать прошлому взгляды и воззрения, отделенные от него больше, чем тысячелетием, и чрезвычайно выборочно судить прошлое с точки зрения сегодняшнего дня. Колониализм западный, уничтожавший всякие ростки независимого экономического развития исламских колоний в пользу метрополии и державший эти колонии исключительно как сырьевые придатки, не имеет ничего общего с эпохой великих исламских завоеваний и тем более с поздним состоянием Халифата, каждый уголок которого подавал пример развития и Востоку, и Западу.

Уж если сравнивать эпохи, то нужно сравнивать начальную эру ислама с эпохами Александра Македонского, Дария и Гая Юлия Цезаря, однако ни одну из этих эпох при всем желании не подгонишь под категории колониализма. Если и есть некоторое сходство между сегодняшней ситуацией и обстоятельствами тысячелетней давности, то оно состоит в другом.

Сегодняшних мусульман часто обвиняют в «демонизации» христианского Запада, в первую очередь, США. Этот процесс, надо сказать, давно стал обоюдоострым: так называемый Запад, вольно или невольно, также занимается «демонизацией» всего мусульманского мира. Любопытно, однако, что эта взаимная демонизация не имеет практически никакой связи с религией, а является, как и тысячу лет назад, чисто политическим феноменом.

Византия и Халифат слишком часто находились в состоянии войны, и поэтому в мусульманах видели постоянного и безбожного врага, в котором по определению нет, и не может быть ничего хорошего. Такое отношение отразилось, безусловно, и на самом восприятии исламской религии, тем более, что в течение дольгих веков ислам рассматривался как одна из ересей христианства. Но интересно, что первые антиисламские выпады последовали не из далекого Константинополя, но из самой гущи мусульманского общества, от людей, которые занимали в этом обществе далеко не последние позиции:

«Первое соприкосновение ислама и христианства не вовлекло имперскую церковь в свою орбиту той же степени, как представлявшие большинство христиан Аравии, Сирии, Месопотамии и Египта несторианскую и монофизитскую общины. Среди этих христиан мусульмане встретили многих, кто, по крайней мере, вначале, предпочел исламское правление халцедонскому угнетению. Таким образом, как можно было ожидать, первые полемические нападки на ислам последовали от ортодоксальных богословов, «попавших в ловушку» на вражеской территории – таких как Иоанн Дамаскин и Теодор Абу-Курра… В обстоятельствах войны, которая продолжалась между Византией и исламом, христианскими лоялистами, живущими в землях, где преобладали мусульмане, использовались все возможные средства: акты конфронтации, устная и письменная полемика, групповое образование, общинная изоляция; по существу, все средства, кроме чисто военных[9]».

Здесь и началась та «демонизация» мусульман, традиционное громовое эхо которой слышится и сегодня. Действительно, после стремительной тридцатилетней эпохи великих завоеваний исламский Халифат простерся от границ Индии до границ Франции, и под властью ислама оказалось двунадесять языков, среди которых многие были христианами различных толков – от ариан и монофизитов до католиков и православных византийцев.

Однако мы уже видели, что мусульмане, отличаясь провозглашенной Пророком веротерпимостью, никого не неволили принимать ислам, да к тому же вначале это было невыгодно и чисто экономически, поскольку военный налог с покровительствуемых составлял значительную часть собираемых в Халифате средств. Не будем судить, насколько переход из христианства в ислам являлся экономическим и насколько духовно-нравственным или иным выбором, но нельзя не подчеркнуть, что уже через сто лет после пришествия ислама огромную массу мусульманских жителей Халифата составляли бывшие христиане и зороастрийцы.

Продолжающееся отпадение от христианства в первую очередь беспокоило и тревожило именно таких богословов, как Иоанн (Мансур) Дамаскин. Сам он, как прежде его дед и отец, принадлежал к арабским христианам и занимал в исламском обществе высокое положение, служа при дворе Халифа правоверных сборщиком податей. Однако, впоследствии он (кстати, благодаря византийскому доносу) оставил свои светские обязанности и целиком отдался активному полемическому богословию, причем острие его полемики было направлено, как против византийского иконоборчества, так и против ислама. Истовая вера и проникновенность Иоанна вызывают самые высокие чувства, но обстоятельства, в которых он жил и работал, волей-неволей приводят на ум сегодняшних мусульманских богословов, которые, живя на Западе, где их никто впрямую не тревожит, считают этот самый Запад своим заклятым врагом.

По всей видимости, полемический запал Иоанна Дамаскина вызывался, как мусульманскими победами над византийской армией, так и тем, что многие христиане вокруг него добровольно обращались в ислам.

Очевидно, что для арабских христиан, за исключением таких стойких, как Иоанн Дамаскин, при общности языка и многих традиций, переход в ислам был продиктован, как экономической выгодой, так и силой притяжения все более расцветавшей вокруг них мусульманской культуры.

Но вот вопрос: как приходили в ислам люди, не знавшие арабского? Приведем лишь самый характерный и интересный с точки зрения нашего вопроса пример, а именно, пример Испании, отвоеванной мусульманами у вестготов в 711 году. Вот что пишет об этом Кеннет Б. Вольф в своей статье «Христианские воззрения на ислам в Испании раннего средневековья», включенной в интереснейший труд «Средневековые христианские представления об исламе[10]»:

«Мягкие условия капитуляции означали, что большинство христиан не испытало никаких перемен от смены режима… Через столетие после завоевания, источники являют высокую степень ассимиляции и взаимообмена культур в обоих направлениях, особенно в сторону ислама. Среди факторов, которые работали вопреки озабоченности мусульманских юристов (опасавшихся влияния христиан на мусульман – Р. Б.), были прагматические политические соображения правителей и эмиров мусульманского Запада. Они, так же, как их собратья на Востоке, быстро разглядели преимущества назначения на правительственные посты христиан и иудеев, поскольку отсутствие племенных связей делало их более уязвимыми и теоретически более преданными, чем мусульмане. По крайней мере, с начала IX века эмиры регулярно назначали христиан и иудеев сборщиками податей, министрами и даже телохранителями. Но более значительным фактором увеличившейся ассимиляции христиан в исламское общество был соблазн участия в жизни процветающей в экономическом и культурном смысле торговой империи, которая соединяла Испанию с Африкой, Ближним Востоком и Средней Азией. Многие христиане стали удачливыми купцами местного и глобального масштаба. Другие изучали арабский язык и становились продолжателями свежей и богатой литературной традиции…

Какие бы просторы эта ситуация ни открывала для христиан Андалусии с политической, экономической или культурной точек зрения, такая ассимиляция ставила потенциально серьезные вопросы религиозной идентичности, подобные тем, которые заботили мусульманских религиозных юристов после завоеваний. С конца 8 века все больше христиан обращалось в ислам. Но, более типичным образом, христиане сохраняли свою религиозную принадлежность, но при всем том делали все от них зависящее, чтобы стать частью господствующего общества, избегая всего, что могло, с одной стороны, обратить внимание на их религиозный статус, а, с другой стороны, могло оскорбить религиозные чувства мусульман.

Короче говоря, они одевались, как мусульмане, разговаривали, как мусульмане и жили, как мусульмане. Несмотря на то, что этот процесс приобщения к новой культуре послужил к благополучию многих христиан, другие посматривали на него с подозрением. С каждым новым поколением культурные преграды, которые разделяли мусульман и христиан, становились все более и более пористыми. К началу IX века пассивное, но непрекращающееся наступление ислама стало настолько ощутимым, что андалусские христианские богословы впервые посмотрели на ислам как на конкурирующий с христианством религиозный феномен».

А вот чрезвычайно характерный пример с другого конца мусульманского мира. Имя великого ученого тюркского происхождения Ал-Фараби (870–950) известно, помимо всего прочего, как имя основоположника альгебры и, следовательно, современной высшей математики. Но вот что пишется об его багдадском окружении в капитальном труде «История исламской философии[11]»:

«Выдающийся ученик Ал-Фараби, христианин-яковит Абу Захария Яхья ибн Ади (ум. в 984 г.), многое сделал в области комментариев, переводов и исследований, которые впоследствии стали занимать главенствующее место в философской жизни Халифата. Имеет смысл вспомнить, что сам Ал-Фараби был учеником несторианина Юханны ибн Хайлана, и в своих исследованиях Платона и Аристотеля зависел от знавших сирийский язык христиан, наиболее известным представителем которых был несторианин Матта ибн Юнус… Отметим, насколько же космополитична была культурная атмосфера того времени. Это атмосфера слагалась из раздумий мусульман, христиан, иудеев и язычников, и, что еще более важно, в ней участвовали представители всех религиозных групп безо всякого внимания к доктринальным пристрастиям. Главной точкой всеобщего согласия было то, что «древние науки» являются наследием всего человечества, и ни одна религиозная или культурная группа не могла требовать их в исключительную собственность. Отсюда и возникло определение этой группы мыслителей как «гуманистов», а мусульманские представители этой школы мысли стали называться «мусульманскими гуманистами»».

Христианско-мусульманские споры

Можно с ностальгией вспоминать о тех временах, когда мусульманско-христианские соприкосновения носили чисто культурный, политический, экономический, но никак не богословский характер. Ни христиане, ни мусульмане в своей массе не были в те первые века в достаточной степени религиозно грамотны, чтобы вступать в теологические споры.

Но ислам развивался не только как культура, но и как теологическая дисциплина, и уже к концу VIII – началу IX века между христианами и мусульманами понемногу началась религиозная полемика о том, что их разделяло. Выяснилось, что главной проблемой является вовсе не учение Иисуса Христа, но догмат о Троице, который христиане считали и считают главной чертой своей религии, а мусульмане полагали и полагают грубым искажением монотеизма.

В течение всего времени явления Пророку Священного Корана, эта тема вновь и вновь возникала в коранических Откровениях. Всякая возможность ассоциирования с Богом кого-то или чего-то недопустима в исламе, и спор о том, насколько Божественными являются божественные атрибуты, на века стал принадлежностью исламской философии. Но еще до того, как проблема Троицы стала для мусульман проблемой логики, идея Троицы была отвергнута в Коране самым однозначным образом:

«Истинно, неверные те, которые говорят: «Конечно, Аллах ни кто иной, как Мессия, сын Марии», тогда как Мессия сам сказал: «О, сыны Израиля, поклоняйтесь Аллаху, Владыке моему и Владыке вашему». Истинно, всякому, кто приобщает равных к Аллаху, запрещен Аллахом рай, и Огонь будет обителью его. И не будет помощников у творящих зло.

Воистину неверные те, которые говорят, «Аллах – третий в троице»; нет Бога, кроме Бога Единого. И если не отрекутся они от слов своих, тяжкое наказание постигнет тех из них, которые не веруют. Неужели не обратятся они к Аллаху, испрашивая прощения Его, ибо Аллах – Всепрощающий и Милосердный?

Мессия, сын Марии, был только Посланник; истинно, подобные ему посланники предшествовали ему. И матерь его была правдивая женщина. Оба они принимали пищу. Видишь, как изъясняем Мы знамения на пользу им, и видишь, как они отвращаются?

Скажи: «Будете ли вы поклоняться, кроме Аллаха, чему-нибудь, что не может причинить вам ни добра, ни зла? И Аллах есть тот, кто все видит, все знает.

Скажи: «О люди, имеющие Книгу, не преступайте неправедно пределов в вопросах веры вашей, и не следуйте злым наклонностям ранее заблудших, людей, которые вовлекли многих в заблуждение и которые сами совратились далеко с правого пути». (Сура Ал-Майда, 5:73–78)

И вновь – отметим, что даже здесь, в последней по времени Откровения Суре Ал-Майда, речь идет об увещевании, а не полном проклятии или какой-либо анафеме. В этом – суть Корана, который является не книгой приговоров, но Книгой Увещеваний. Не случайно уже в айяте 83 той же Суры говорится:

«И истинно, найдешь ты, что говорящие про себя, «мы – христиане», ближе из них к верующим по любви к ним. Ибо есть среди них ученые и монахи, и ибо не горды они».

Многие айяты Корана напрямую направлены людям Писания или людям Книги, как ислам называет христиан и иудеев. Причем в Коране постоянно подчеркивается, что нельзя огульно отвергать людей другой веры, но должно подходить к ним по их личным достоинствам:

«Среди людей, имеющих Книгу, бывает такой, который, если ты вверишь ему сокровище, вернет его тебе; и есть среди них такой, который, если ты вверишь ему динар, не вернет его тебе, если ты не будешь стоять над ним. Это потому, что они говорят: «Мы не подлежим осуждению по отношению к непосвященным». Они сознательно лжесвидетельствуют против Аллаха. Нет, но всякий, кто исполняет обет свой и боится Бога – истинно, благоволит Аллах к богобоязненным». (Сура Ал-Имран, 3:76–77)

Христианско-мусульманские споры о Троице начались гораздо позже явлений этих коранических откровений. Мы не будем за недостатком места вдаваться в детали этого спора длиной в тысячу четыреста лет, но, изучая книги, посвященные вопросу мусульманско-христианской религиозной полемики, среди которых наиболее новыми и интересными являются уже приведенная книга «Средневековые христианские представления об исламе» и выпущенный в Лондоне в 2001 году сборник «Исламские толкования христианства[12]», можно вместе с одним из авторов сборника Дэвидом Томасом сделать вывод, что

«Несмотря на все попытки арабоязычных христиан объяснить Троицу в терминах, заимствованных у их мусульманских соседей, мусульмане не увидели никакого резона пересмотреть высказанное Кораном обвинение в том, что Троица, в сущности, значит троебожие. Попытки христиан доказать обратное лишь подтвердили мнение мусульман о том, что эта доктрина ведет только к путанице и непоследовательности. Такое мусульманское отношение к Троице претерпело за последующие столетия мало изменений[13]».

Действительно, попытки христиан спорить с мусульманской теологией на языке формальной логики, столь хорошо известной мусульманам, потерпели поражение уже в VIII–IX веках. Что касается мусульман, то их попытки убедить стойких в своих верованиях христиан также вскоре захлебнулись – по той же причине, почему потерпели крах аргументы первого из критиков христианства, апологета римской античности Цельса, который уже во II веке писал о первых христианах, как о людях, которые

«ни давать, ни получать объяснения насчет того, во что веруют. Они отделываются фразами вроде: «не испытывай, а веруй», «вера твоя спасет тебя»; они говорят: «мудрость в мире – зло, а глупость благо»… Необходимо, чтобы они, по крайней мере, разъяснили, каково то, что они утверждают, и из какого источника оно проистекло».

Цельс удостоился разгромных, с точки зрения христиан, контраргументов Оригена, который и сам впоследствии был причислен чуть ли не к еретикам. Однако именно в диспутах с римскими интеллектуалами вырабатывалась практика христианских ответов на самые «каверзные» вопросы.

Впоследствии, уже в исламские времена, эта практика отразилась в готовых письменных примерах того, как следует отвечать на эти вопросы. Первыми богословами, которые уже в VIII веке разработали такие заготовки христианско-мусульманских религиозных диспутов, были Иоанн Дамаскин и Теодор Абу-Курра. Главным приемом таких воображаемых дискуссий был вековечный прием ответа вопросом на вопрос, и поскольку ответы мусульман, как правило, не приводились, то всякий читавший такие диалоги пребывал в убеждении, что противоположная сторона, не найдя, что сказать в ответ, остается посрамленной.

Вот один из таких типичных диалогов, составленных Теодором Абу-Куррой, – и читатель может сам судить о его убедительности:

«А(РАБ): Скажи мне, Христос – это твой бог?

Х(РИСТИАНИН): Да.

А: У тебя есть другие боги, помимо него?

Х. Нет.

А: Получается, что Бог-Отец и Бог Дух Святой не имеют для тебя никакой ценности?

Х: Слушай! Вот твое Священное Писание, которое, как ты утверждаешь, снизошло с небес. И я спрашиваю тебя, у тебя есть другие Писания, помимо этого?

А: Я отвечаю, что других у меня нет.

Х. Поэтому ты отвергаешь все другие Писания?

А: Да.

Х: Что? Значит, если бы здесь была другая книга, в которой было бы изложено тоже самое Писание, ты бы отверг ее?

А: Но это не другое писание, а то же самое, даже если оно изложено в двух разных книгах.

Х: Ну вот видишь, я тоже говорю, что Бог Отец и Бог Дух Святой не отличаются от Сына, даже если Он существует в разных ипостасях»[14].

Очевидно, что такой диалог вряд ли убедил бы мусульманина, да и сведущего христианина, так как из него проистекает, что Бог-Отец и Бог-Дух Святой – это ничто иное, как типографские копии Иисуса Христа. Однако принцип этих диалогов остался в неизменности еще много веков, тем более что в действительности они писались не для мусульман, а для тех христиан Халифата, которые уже в те времена массово переходили в ислам. Для самих же мусульман Халифата, отведавших вкус античной логики и к IX веку имевших в своем распоряжении всю сокровищницу мировой философии в переводе на арабский, в религиозных спорах существовало (да и сейчас существует) только два вида аргументации.

Первый – это отсылка к подлиннику Писания, а не к философским построениям более поздних авторитетов. Надо сказать, что христианство начиналось именно с таких ссылок на Ветхий Завет, которыми совершенно естественным образом полны Евангелия. Для мусульман было важно, что написано в Ветхом и Новом Заветах и что говорил сам Иисус, а не отцы церкви, слово которых христиане принимали на веру так же, как само слово Писания. Мусульмане, со своей стороны, понимали, что мусульманские богословские авторитеты не могут явиться авторитетами для другой религии, и безо всяких ссылок на них утверждали, что сами Евангелия не дают никакой аргументации в пользу Божественности Иисуса и, следовательно, в пользу идеи Троицы. Более того, мусульмане верили Корану, где говорится, что отдельные христиане и иудеи нарочно исказили собственное Священное писание по неким причинам политического свойства:

«Горе тем, которые пишут Книгу своими собственными руками и говорят потом: «Это исходит от Аллаха», дабы получить за это ничтожную плату. Итак, горе им за написанное их руками, и горе им за заработанную ими плату». (Сура Ал-Бакара, 2:80)

Это относится, в частности, к той христианской критике ислама, что пришествие Святого пророка как будто бы не было предсказано Евангелиями, в то время как пришествие всякого истинного пророка предрекалось предыдущими Писаниями. Однако, помимо обвинений в позднейших приписках и другом искажении евангельских текстов, мусульмане, понимая важность божественных предсказаний о явлении Святого Пророка, всегда ссылались на то, что это явление предсказано и в Ветхом Завете[15], и в Евангелии от Иоанна:

«И я умолю Отца, и Он даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа истины, которого мир не может принять, потому что не видит его и не знает его, а вы знаете его, ибо с вами пребывает и в вас будет». (От Иоанна, 14:16–17)

Христианско-мусульманский спор здесь идет о слове «Утешитель», которое в греческом подлиннике христиане читают как «Параклет», а мусульмане – как «Периклет», то есть «достойный всяческой хвалы», или, на арабском, Мухаммад. В ответ на христианское утверждение, что дух-Утешитель уже являлся апостолам в Кесарии, когда они вдруг заговорили на двунадесяти языках, мусульмане пытались доказать им, что нижеследующие стихи Евангелия от Иоанна говорят о гораздо большем, чем кесарийское сошествие Святого духа, а именно, о том более глубоком Откровении, которое через шестьсот лет принесет с собою Святой пророк, названный в Коране «милостью», то есть «утешением» для всего человечества:

«Но Я истину говорю вам: лучше для вас, чтобы Я пошел; ибо, если Я не пойду, то Утешитель не приидет к вам, а если пойду, то пошлю его к вам, и Он, придя, обличит мир о грехе, и о правде, и о суде: о грехе, что не веруют в Меня, о правде, что иду к Отцу Моему, и уже не увидите Меня, о суде же, что князь мира сего осужден. Еще многое имею сказать вам: но вы теперь не можете вместить. Когда же придет Он, Дух Истины, то наставит вас на всякую истину: ибо не от Себя будет говорить, но будет говорить, что услышит, и будущее возвестит вам. Он прославит Меня, потому что от Моего возьмет и возвестит вам». (От Иоанна, 16: 7-14)

Очевидно, говорили мусульмане, здесь речь может идти только о пришествии Святого пророка ислама, который говорил «не от себя», но передавал «всякую истину», услышанную им от Бога и вновь прославил Иисуса. Если же Утешитель – это, согласно христианам, Бог Дух Святой, то, будучи Богом, он говорил бы именно «от себя». Заметим, что в этом пророчестве говорится и об отличии ислама от христианства, ибо сказано: «от Моего возьмет», а не «все Мое возьмет». И как после этого ясного пророчества можно «уличать» ислам в «заимствовании» у христианства?

Второй вид аргументации в пользу Троицы, которой, как думали христианские богословы, могли бы внять мусульмане – это логические построения с использованием мусульманских представлений о Божественных Атрибутах. И действительно, одно время христианские богословы пытались воспользоваться этим разработанным исламом теоретическим оружием, чтобы доказать истинность Троицы.

Пользуясь тем, что исламские философы очень усердно занимались вопросами о Божественных Свойствах, а также тем, что Коран также называет Иисуса «Словом Божьим» (Калимуллах), они стали утверждать, что, когда христиане говорят об Отце, Сыне и Святом духе, они просто-напросто имеют в виду, что Бог обладает Речью и Жизнью.

В точном изложении их теологического противника, арабского филсофа Абу Али Мухаммада бин Джуббаи (ум. в 915 г.) это философское построение выглядит следующим образом:

«Учение большинства христиан, за исключением малого меньшинства, состоит в том, Бог является верховным Создателем всех вещей, и этот Создатель является Живущим и Говорящим. Его жизнь есть Дух, который они называют Святым Духом, и его речь есть знание. Некоторые из них говорят, что эта жизнь есть сила Бога. Они утверждают, что Бог, его Слово и его Сила являются вечными. Они утверждают, что Слово есть Сын, и тот, кто обладает Духом и Словом – это Отец. Они утверждают, что эта троица является единой божественной сутью и одним Создателем, и все они вместе составляют единую субстанцию[16]».

Спорить с такими мусульманскими философами, как ал-Джуббаи, на их собственном философском языке было, однако, нелегко. Позднее, когда Троица объяснялась на примере воды, то есть, когда указывалось, что одна и та же вода может быть в твердом, жидком и газообразном виде, мусульманским ответом являлось то, что в каждом из этих видов вода теряет определенные свойства, и поэтому нельзя говорить о полном равенстве ипостасей.

Христианский пример с Жизнью и Речью Бога также не выдержал доводов мусульманских современников. Ал-Джуббаи начинает с рассмотрения ипостаси «Живущий» и утверждает, что с точки зрения логики, в Троице живет либо один Бог-Отец, либо живут все три ипостаси. Если живет только Бог-Отец, тогда Он один является Богом и Создателем, и о Троице говорить не приходится. Но если живут все три ипостаси, тогда ипостась Жизнь тоже должна быть живущей и в то же самое время дающей жизнь Отцу и Сыну. Но это невозможно, так как внутри системы причина не может обуславливать сама себя.

Далее Ал-Джуббаи показывает, что попытка объяснять таинство Троицы с помощью исламского понятия о Божественных свойствах обречена на провал. Дело в том, что свойство является носителем некоторой характеристики внутри бытия, которое оно характеризует, а не внутри себя самое. Если Жизнь и Слово выступают как Божественные свойства, они не могут одновременно быть ипостасями Бога и Его свойствами.

Конечно, эти ученые споры и обмен богословскими аргументами мало отражались на повседневном общении мусульман и христиан Халифата, не говоря уже об отношениях Византии с мусульманской империей, хотя халифы ислама и византийские императоры вели между собой переписку, неукоснительным правилом которой было возвещение собственных символов веры. Вот, например, как излагали друг другу свои верования в 938 году Аббасидский халиф Ар-Ради и византийские правители Роман, Констанин и Стефан:

«Письмо было написано по-гречески золотом, а арабский перевод серебром… «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, единаго Бога: Слава Богу, Всесовершенному, Великому, Милосердному к своим рабам, собирающему разъединившихся и примиряющему народы, спорящие во вражде до тех пор, пока не соединятся они воедино. Хвала Богу, Который сделал мир лучшим из всех благ, так как Он восхваляется на небе и на земле»…

И написал им ар-Ради письмо… Вот его содержание: «Во имя Бога Всемилостиваго, Всемилосерднаго. От раба Божия Абу-ль-Аббаса, имама ар-Ради-Биллаха, эмира правоверных, к Роману, Константину и Стефану, правителям греков. Спасение тому, кто следует по истинному пути, придерживается самой надежной опоры и идет по пути спасения и приближения к Богу. Эмир праверныххвалит Единаго Бога, Единаго, Вечного, у Которого нет жены, нет детей, нет товарища, нет помощника. Он далек от всякого сходства по величию Своему, слишком свят для подражания благодаря мудрости Своей, слишком велик благодаря Своей Божественности, чтобы походить на рабов Своих, и свободен от всяких потребностей благодаря власти Своей и могуществу Своему. И Он таков, каким Сам Себя изобразит: нет божества, кроме Него, Вечноживого, Самосущего. Далее приводятся стихи Корана о единстве и священной войне. «И да будет благословение Божие над пророком Мухаммедом! Да будет благословение и спасение над ним!» Затем халиф извещает греков, что он принимает перемирие и обмен и соглашается на то, о чем они его просили[17]».

Такая взаимная проповедь на верховном уровне продолжалась во все века войны и мира между средневековыми империями ислама и христианства. Но более активные богословские споры постепенно утратили свой пыл, тем более, как мы увидим чуть далше, позиции, с которых подходило к исламу византийское христианство, были во многом принципиально ошибочными. У христианских богословов не было ни времени, ни желания познакомиться с конкурирующим вероучением поближе.

Византийские, как впоследствии западноевропейские, христиане смотрели на ислам исключительно как на вражескую религию, тогда как мусульмане имели возможность смотреть на христианство как бы свежими глазами – без нажима вековых традиций и авторитетов и, наконец, вне христианского закона об отступничестве, который карал всякое внимание к такой, по мнению богословов, христианской ереси, как ислам. Поэтому они старались оспорить христианство с позиций религиозной и формальной логики, в чем преуспели только отчасти, ибо таинство в принципе стоит вне всякой логики. Так обе стороны зашли в тупик, и межрелигиозный диалог между исламом и христианством потерял свою остроту уже к XIV веку, когда ибн Хальдун в своей «Мукаддиме», изложив вкратце суть христианского учения, просто отмахивается от всяких бесполезных, по его мнению, разговоров о христианстве.

Очень важно, однако, отметить, что в течение веков мусульмане обладали о христианстве намного более полными и фактическими знаниями, чем христиане об исламе. В книгах мусульманских ученых и поэтов – таких, как Мукатил бин Сулейман (ум. в 767 г.), Ал-Кинди (ум. в 860 г.), Ал-Джассас (ум. в 981 г.), Илкийя ал-Харрази ((1058–1110), великий шейх суфизма Ибн ал-Араби (1076–1148), и, наконец, великий мусульманский поэт Джелалатдин Руми (ум. в 1273 г.) – не только полностью и весьма достоверно излагаются основы и доктрины христианства, но даже приводятся в деталях теологические различия между различными его толками.

Никто не мог бы обвинить мусульман в том, что они знают о христианстве только понаслышке и не читали Евангелий, которые часто цитировались средневековыми мусульманскими учеными, поэтами и богословами. Увы, мы не можем сказать того же о христианстве. Даже такой столп и защитник православия 8 века, как Иоанн Дамаскин, живя в гуще мусульман и будучи арабом, проявляет в своей антиисламской полемике весьма малую осведомленность в отношении самих основ ислама, его истории и духовного содержания. Однако он хотя бы считал необходимым насколько возможно правильно цитировать Коран, тогда как последующие поколения византийских богословов по традиции неукоснительно веровать в авторитеты прошлого уже не полагали нужным даже обращаться к первоисточнику. Отсюда – поразительные ошибки в восприятии ислама, которые легли в саму основу искаженного представления о мусульманах в широком христианском мире.

Например, в уже процитированной книге «Средневековые христианские представления об исламе» есть статья, посвященная богословскому спору, возникшему в Византии в 1180 году[18]. Император Мануэль Комнин вызвал целый шквал недовольства со стороны церковников Византии, когда повелел убрать одно из 22 анафематствований ислама, входивших в вековую к тому времени «Формулу отречения». Эту формулу должны были произносить все, отрекающиеся от «бога Мухаммада», которого византийские богословы никак не считали Богом Библии и Нового Завета. Да и неудивительно, если эта анафема, внесенная в «Формулу отречения» еще в VIII веке, звучала так:

«И прежде всего, я предаю анафеме бога Мухаммада, о котором Мухаммад говорит: «Он есть Бог, Единый, Бог, сделанный из прочного кованого металла, Он не рождает и не рожден Он, и нет никого, равного Ему».

С точки зрения любого мусульманина, такая анафема звучит нелепо, ибо, если ислам и боролся с чем-либо абсолютно бескомпромиссно, так это с идолами и идолопоклонством. Так же воспринимали эту анафему и находившиеся под властью Византии мусульмане, особенно тюркские воины в составе византийской армии, которых император особенно хотел обратить в христианство. Реформа Мануэля Комнина была продиктована тем, что, по его мнению:

«прежние императоры и церковный причт… были так глупы и бездумны, что сей анафемой причиняли мучения Истинному Богу[19]».

Эта анафема была убрана из числа 22 антиисламских анафем только после прямого вмешательства императора в зреющий мятеж духовенства, хотя речь-то шла о прямой лингвистической ошибке! Но мы знаем, чем иногда кончается попытка исправлять ошибки в освященных временем текстах – достаточно вспомнить историю русского раскола.

Откуда же, действительно, взялся в этой древней анафеме «бог, сделанный из прочного кованого металла»? Дело в том, что уже упомянутый нами выдающийся христианский богослов Теодор Абу-Курра (750–825), который, как и Иоанн Дамаскин, был арабом и жил в Халифате, в одном из своих полемических трактатов не слишком точно перевел на греческий одно слово в Суре 112 «Ал-Ихлас», в которой на самом деле говорится:

«Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного.

Скажи: «Он есть Аллах, Единый,

Аллах, Независимый и Всеми искомый,

Он не рождает и не рожден Он,

И нет никого, подобного Ему».

По-арабски, «Независимый и Всеми искомый» обозначается словом «самад», которое в одном из значений действительно значит «прочный, массивный», но в более употребительном фигуративном значении означает «постоянный, вечный, независимый, всеми искомый».

Однако Теодор Абу-Курра выбрал для перевода греческое слово, означающее «сбитый вместе, консолидированный, неразделимый», хотя его старший современник и земляк Иоанн Дамаскин в своем труде «О ересях» ранее перевел то же самое слово «самад» как «Создатель всего и вся». Так в само христианское восприятие идеи Бога ислама, Аллаха, вкралась переводческая ошибка, вернее, здесь лежат ее истоки.

Полвека спустя другой богослов, Никита Византиец, предприняв по поручению императора Михаила Третьего (842–867) систематический труд по опровержению ислама, развил идею перевода Теодора Абу-Курры и превратил слово «самад» сначала в греческое слово «круглый», а потом и «сделанный из крепкого кованого металла»!

Когда в 1180 году император Мануэль Комнин повелел исправить эту ошибку, поднялась целая буря, поскольку церковные богословы сразу усмотрели в этом попытку предать анафеме не какого-то там «бога Мухаммада», но Истинного Живого Бога! Но, с точки зрения византийского императора, а также и с общемусульманской точки зрения, так оно и было – в течение веков в церквах Византии действительно предавали анафеме Единого Бога, и понадобились огромные предсмертные усилия Мануэля Комнина вкупе с двумя церковными соборами, чтобы даже не исправить, но полностью выбросить из «Формулы отречения» указанную анафему.

Если в Византии, соседствующей с Халифатом, так понимали ислам, то что взять с католического Запада, не говоря уже о древней Руси, куда подобные переводческие ошибки и построенная на них идеология перешли из Византии вместе с христианством? Самое печальное, что в этой идеологии не было уже никаких богословских споров, а были только прямые оскорбления Пророка и обвинения мусульман в «безбожии» и всех смертных грехах безо всякого снисхождения к религиозной и даже простой человеческой чувствительности мусульманских современников.

Надо сказать, что мусульманские современники, во всяком случае наиболее просвещенные среди них, писали о византийцах скорее с удивлением, чем с гневом и яростью. Вот путевой дневник исламского писателя и философа Ал Джахиза – начало XIV века:

«Затем мы прибыли в Византию и обнаружили, что среди жителей ее – врачи, философы и астрономы. Им известны принципы музыки, они умеют делать римские весы и знают о мире книг. Они великолепные художники…

Византийцы обладают архитектурой, которой не встретишь больше нигде. Они несравненны в резьбе и плотницком ремесле. Помимо всего, они обладают священным писанием и религиозной общиной. Абсолютно ясно и неопровержимо, что они понимают красоту, знают арифметику, астрологию и каллиграфию, обладают мужеством, проникновением в суть вещей и другими выдающимися умениями.

Несмотря на все это, они веруют, что есть три бога, два незримых и один зримый, как если бы лампа нуждалась в масле, фитиле и емкости. То же самое, по их мнению, приложимо к субстанции этих богов. Они предполагают, что создание стало создателем, что раб стал господином, что вновь созданное творение стало вечным и несотворенным бытием, но было затем распято и убито с терновым венцом на голове, а потом исчезло только затем, чтобы вновь воскресить себя после смерти. Они веруют, что оно позволило своим собственным слугам заключить себя в темницу, а потом дало им власть распять и умертвить себя…

Если бы мы не видели этого своими собственными глазами и не слышали собственными ушами, мы не поверили бы, что такое возможно. Мы не поверили бы, что народ религиозных философов, врачей, астрономов, дипломатов, математиков, секретарей и умельцев в любой области может говорить, что человек, который, как они сами знают, ел, пил, ходил по большой и малой надобности, страдал от голода и жажды, одевался и раздевался, прибавлял и убавлял в весе, который позднее, как они думают, был распят и убит, является Господом и Творцом, и счастливым Богом, Богом вечным, а не вновь сотворенным, Богом, который посылает живущим смерть и возвращает мертвых к жизни, и может по своей воле сделать для мира гораздо больше, и при всем том они до сих пор гордятся тем, что он распят и убит, так же, как иудеи[20]».

Это писалось уже в XIV веке, после того, как отгремели не только Крестовые походы, но и монгольское нашествие, когда некогда процветающий Халифат перестал существовать, разбившись на несколько государств, и исламское единство было уже недостижимым идеалом.

И мир христианства, и мир ислама – так же, как и сегодня, держался на одиноких праведниках, но как раз эти-то праведники не спорили между собой, оставив споры и идеологию людям, которые по привычке и по традиции отвергали чужое, не видя в этом чужом ничего человеческого.

Поразительно, однако, что эта исподволь возникшая в исламе нетерпимость была направлена, да и сейчас, как правило, направляется, не на людей другой веры, но на своих же мусульман, убеждения которых не совпадают с догматическими убеждениями ортодоксального большинства. Со временем самой главной болью ислама стала великая борьба Откровения с Догмой, и мученическими жертвами в этой борьбе оказывались люди, впоследствии ставшие славой и гордостью ислама.

Думая об этом и об истоках «демонизации» людей, которые по-другому верят в Того Же Самого Бога, поневоле согласишься с британским ученым Мухаммадом Мармадьюком Пиктхоллом, который еще в 1930 году писал:

«Если бы средневековая Европа столько знала об исламе, сколько мусульмане всегда знали о христианстве, эти безумные, авантюристические, иногда рыцарственные и героические, но совершенно фанатичные войны, которые известны под именем Крестовых походов, не имели бы места в истории, поскольку движущей силой их было абсолютное заблуждение. Терпимость в исламе не имела и не имеет параллелей в истории; различий по классам, расам и цветам кожи не существовало в исламе совершенно. В Испании под властью Омеййядов и в Багдаде при аббасидских халифах христиане и иудеи наравне с мусульманами принимались в школы и университеты; мало этого, они жили в учебных общежитиях за государственный счет. Мусульманам прошлого достаточно было коранического увещевания, что в вере нет принуждения. Люди сами избирают свои пути – в исламе или вне ислама – и достаточным наказанием для них служит то, что, избрав неверный путь, они удаляются все далше и далше от света истины.

Но мусульмане настоящего часто забывают, что тот же самый закон относится и к свободе убеждений среди самих мусульман, поскольку законы Аллаха всеобщи; и нетерпимость одних мусульман к верованиям и убеждениям других – достаточное свидетельство того, что они сами забыли величественность и милосердие того образа мира, который дан людям в Коране».

Второе пришествие Иисуса в исламе

Мы уже видели, что в том, как Коран толкует главные верования христианства, очень много общего с Евангелиями.

Но мало кто из христиан и даже тех российских мусульман, которые ограничиваются только обрядной стороной своей религии и не задумываются о ее сокровенном эсхатологическом смысле, знает и сознает, что не только в христианстве, но и в исламе Судный День и Последние Времена неразрывно связаны с тем же самым вторым пришествием Иисуса!

Это исламское верование далеко не случайно, и, во всяком случае, в своей первозданной чистоте, не является заимствованием у христианства. Но чтобы понять, откуда вдруг такое совпадение, нужно опять же вернуться к истокам, к самой исламской логике пророческого пришествия.

Среди всех пророков человечества, среди которых были и такие великие пророки-законодатели, как Авраам и Моисей, и другие, которые не приносили новых законов, но только исправляли упущения людей, направляя их на истинный путь, Коран обращает наше внимание на двух пророков, предназначения которых были столь высоки и трудны, что они заслуживали иных, по сравнению с остальными пророками, именований.

Один из этих пророков – это сам Святой Пророк Мухаммад, которого Коран называет Печатью пророков, Хатам Ан-Набииин, и второй – Иисус сын Марии или Иисус Мессия (Христос). Эти два титула и два заключенных в них статуса являются чрезвычайно важными для понимания отношения ислама к Иисусу.

Что же такое «Печать пророков»? Обычно это арабское идиоматическое выражение понимается как тот факт, что с пришествием Святого Пророка ислама стезя пророчеств в человеческой истории завершилась, и после Святого Пророка не может быть никаких других пророков. Такое понимание выражения «Печать пророков», созвучное христианскому убеждению в том, что после Иисуса могут являться только лжепророки и Антихрист, стало с течением исторического времени главным догматом для подавляющего большинства мусульман планеты.

И неудивительно, поскольку по мере пришествием в ислам многих народов со своими культурами и языками, постепенно упускался из вида изначальный идиоматический смысл этого выражения, которое в арабском языке всегда означает не «последний во времени», но – «непревзойденный никем». Так, Авиценну современники называли «Печатью врачей» (Хатаман Аттиба), а великого арабского поэта Мутанабби – «Печатью поэтов» (Хатаман Шуара).

Никому при этом не приходило в голову, что после Авиценны не станет больше врачей, а после Мутанабби – поэтов, однако оба этих великих человека действительно остались непревзойденными в своих сферах деятельности.

Более того, в хадисах сам Святой Пророк говорит о своей стезе пророчества так:

«Я – последний из пророков, и моя мечеть – последняя из мечетей».

Очевидно, что с его уходом строительство мечетей не прекратилось, однако все были обязаны своим происхождением мечети Пророка.

Между тем, признание того факта, что после ухода Святого пророка ислама стезя пророчеств завершена, попросту означает, что Бог с его уходом оставляет человечество на произвол судьбы и отказывается впредь говорить с людьми устами пророков до самого Судного Дня. Это также означало бы, что общество, оставленное Святым Пророком, было идеальным на все времена, и содержащееся в нем Откровение всегда остается изначально свежим и чуждым всякой догматики, словом, вся эволюционная суть Откровения пришла бы к концу, словно на земле и вправду был бы создан рай.

Как показала история, все было далеко не так, и сам богословский раскол в мусульманском мире ясно доказывает, что с течением времени Исламское Откровение стало, как и все предыдущие, обрастать совершенно чуждыми его сути догматами. И это вполне понятным языком объясняет сам ислам.

Ведь эволюция, то есть постоянное возрождение и все более глубокое и всеобъемлющее разрастание Откровения в истории далеко не случайно и не произвольно, и потому, как всякая эволюция, по определению не может придти к своему концу.

Духовная эволюция, смыслом которого является постоянное движение к идеальной и потому недостижимой, но вечно манящей цели, диктуется не совершенством или законченностью того или иного Откровения, но самой природой земного человека, который склонен всюду, в том числе и в религии, искать себе не только духовного утешения, но также всяческих удобств и прибылей.

Святой Пророк действительно принес в мир всеобъемлющий и совершенный Божественный Закон. Однако, как и в мирской жизни, одних законов мало, чтобы сделать людей совершенными.

Божественный закон тем и отличается от светского, что за его исполнением должны следит в первую очередь не люди, но Сам Бог. Как мы знаем из истории, религиозные реформаторы, ведомые высоким и обостренным нравственным чувством и собственным разумом, действительно умели растолковать по-новому и тем самым освежить в восприятии людей какие-то частности изначального Откровения.

Но возродить Откровение в его целом могли и умели только пророки, которые тем и отличаются от самых великих реформаторов, что действуют не по собственной воле и умению, а только по воле Бога.

Поэтому и в исламе, как в христианстве, существует понятие Судного Дня, когда существование человечества в его нынешнем виде придет к концу, и каждому придется держать ответ не столько по своим верованиям, не столько по тому, «к Востоку или к Западу они обращали лицо», сколько по своим делам и мыслям.

В христианстве Судный День связан со вторым пришествием Христа. Но и по верованиям мусульман, проистекающим из высказываний самого Святого Пророка ислама, в Конце Времен на земле должен вновь появиться ни кто иной, как Иисус, который явится вместе с Последним Реформатором ислама, Махди, в последней попытке наставить мусульман и все человечество на путь истины. Ислам считает, что Бог, в Своем неизреченном милосердии, не может не дать людям самой последней возможности опомниться прежде Страшного Суда.

В отношении Последнего Реформатора, Махди, и его главного соперника и врага Антихриста, в исламе существует много исторических преданий, но основной вывод, который можно сделать из этих преданий, – это то, что Махди будет избран не людьми, а Богом, то есть, Сам Бог оповестит его о великой миссии и Сам Бог будет охранять его при исполнении великого предназначения.

В истории ислама было много людей, которые называли себя Махди, и некоторые из них наделали много шума и сотрясали целые государства, как это было в случае фанатичного, в корне исказившего ислам и не пощадившего даже святынь Мекки движения карматов в IX–X веках или движения Алмохадов (12 век) в северной Африке. Все они, однако, отличались крайними шиитскими пристрастиями и натворили множество бед, в чем мусульманские историки, в том числе и ибн Хальдун, видели свидетельства того, что действовали они без Божественного одобрения и содействия.

Можно по-разному трактовать то мусульманское предание, что Махди будет избран не людьми, а Самим Богом, и свершит свою миссию при Божьем участии и содействии, то есть, Бог будет руководить всеми его поступками и делами.

Если человек получает некую информацию от Бога и полностью передает ее людям, если все деяния его диктуются знаниями, полученными непосредственно от Бога, то кто он? По всей видимости, пророк, поскольку иного определения пророка просто нет.

Однако для многих и многих мусульман, предпочитающих не рассуждать, а полагаться на известные им авторитеты, придание Махди статуса пророка хоть в каком-то смысле является полной анафемой. При этом в исламе было много исторических авторитетов, которые либо вовсе не верили в идею Махди, считая ее плодом шиитской пропаганды, либо, хотя и косвенно, готовы были признать за ним, в каком-то смысле, и пророческие качества.

В качестве главного из этих авторитетов допустимо рассматривать самого Святого Пророка ислама, который, по свидетельству Мухаммада бин Халида ал-Джанади, ссылавшегося на Абана бин Салиха бин Аби Айяяша, ссылавшегося на основоположника суфизма Хасана ал-Басри, в свою очередь ссылавшегося на современника Пророка Анаса бин Малика, однажды сказал:

«Не будет иного Махди, чем Иисус, сын Марии[21]».

Мы не будем здесь углубляться в эту интереснейшую историческую тему, поскольку нас интересует в этой главе не столько Махди, сколько Иисус. Интересно, однако, что Иисус – по верованиям большинства мусульман – должен явиться в том же статусе пророка, с которым он в древности ушел с земли.

Даже если и не придавать Махди пророческих качеств, такое второе пришествие Иисуса самым неудобным образом нарушает складность догматического верования в окончательность и завершенность пророческой миссии после Святого Пророка ислама. Получается, что после Святого Пророка – во времени – все же должен явиться другой пророк, пусть даже и известный всем мусульманам Иисус, сын Марии. Впрочем, богословы ислама выходили из этого затруднения, говоря, что проблемы другого пророка нет, поскольку в Конце Времен на землю снизойдет тот же самый Иисус, который, чудом избежав смерти на кресте, был вознесен Богом на четвертое небо, где дожидается часа своего сошествия на землю.

Конечно, ни Махди, ни Иисус не приходят в Конце Времен, чтобы в чем-то превзойти Печать пророков Святого пророка ислама или хоть как-то изменить Закон, положенный исламом на все времена. Они приходят, чтобы осветить исполнение этого Закона новым Божественным светом и очистить ислам от догм и наслоений, чуждых его духу и букве. Что же в действительности пишет о распятии и вознесении Иисуса Коран?

«(Бог наложил печать на их сердца) из-за неверия их и злой клеветы их против Марии, и потому что говорили они: «Мы умертвили Мессию, сына Марии, Посланника Аллаха», тогда как не убили они его и не распяли, но явился он им как распятый, и те, которые не согласны с этим, точно, находятся в состоянии сомнения о том; у них нет точного знания об этом, но они следуют лишь предположению; и не обратили они это предположение в уверенность. Наоборот, Аллах вознес его к Себе, и Могуч, и Мудр Аллах. И никто из людей, имеющих Книгу, кто не уверует в это до смерти своей, и в день воскресения он (Иисус) будет свидетелем против них». (Сура Ал-Ниса, 4:157–160)

Поэтому мусульмане веруют, что Иисус не погибал на кресте: некоторые из них считали, что Иисус вообще избежал распятия, так не могли допустить, что пророк удостоился проклятия Бога («проклят всяк, висящий на древе»), а некоторые полагали, что он был распят, но избежал позорной смерти. Главный вопрос, однако, состоит в том, как понимать идею вознесения, поскольку Аллах и в другом месте Корана произносит это слово:

«Когда сказал Аллах: «О, Иисус, Я сделаю так, что ты умрешь (естественною смертью), и вознесу тебя к Себе, и оправдаю тебя от обвинений неверных, и возвеличу последователей твоих над неверными до дня воскресения; тогда ко мне возвратитесь вы, и Я рассужу между вами о том, в чем вы расходились». (Сура Ал-Имран, 3:56)

Коран неоднократно говорит о том, что все Посланники Бога были людьми и умерли, как положено людям. Однако, несмотря на всю практическую рациональность исламских воззрений на человека и природу, уже к концу VIII века в исламе сложилось представление о том, что Иисус был вознесен на небо живым, хотя, как показывают исследования хадисов, во времена самого Святого Пророка такого представления еще не существовало. Оно, скорее всего, проникло в ислам вместе с легендами, сказаниями и верованиями новообращенных христиан и манихеев, а также из шиитских верований о Скрытом Имаме, который якобы в течение веков пребывает в тайном месте, чтобы явиться в Конце Времен для установления царства справедливости на земле.

Между тем, сам Пророк, как передает об этом его святая жена Айша, говорил о том, что Иисус прожил до 120 лет. Такого же убеждения придерживались имам Малик, основатель одной из четырех главных школ исламской юриспруденции, и имам ибн Хазм. Что же касается Великого шейха суфизма ибн Араби, то он не только не верил в вознесение Иисуса во плоти, но в своих комментариях к Корану говорил, что возвращение Иисуса в Последние Времена свершится в другом теле.

Но это были лишь единичные голоса во все более ширящемся море легендарных представлений, которые с течением времени становились все более и более ортодоксальными и догматическими, пока – уже сегодня – идея возвращения Иисуса не стала впрямую ассоциироваться с грядущими судьбами мусульманского мира.

Так, мусульмане, которые некогда положили основания всем главным естественным наукам, стали считать само собой разумеющимся, что Иисус в Последние Времена, не будучи богом, все же вернется на землю во плоти, а затем, как пишет об этом «Энциклопедия ислама»,

«он убьет всех свиней, сломает крест, разрушит синагоги и церкви и убьет всех христиан, кроме тех, которые уверуют в него. Когда же он убьет Лже-Мессию (Антихриста), все люди Книги уверуют в него и на земле останется только одна мусульманская община. Иисус восстановит на земле господство справедливости. Мир на земле будет столь всеобъемлющим, что царство мира распространится даже на животных и на отношения человека с животными. Иисус пребудет на земле в течение сорока лет и затем умрет. Мусульмане похоронят его рядом с Мухаммадом, между могилами халифов Абу Бекра и Омара».

Подобное, чуждое изначальному рационализму ислама догматическое представление, всячески поощряемое сегодня наиболее консервативными и фанатичными элементами в мусульманском мире, тесно сплелось со стремлением этих элементов к мирской власти, которую должен обеспечить им Иисус. Если прибавить к этой догматике идею «смерти за отступничество» и буквалистские представления об имаме Махди, который якобы раздаст всем мусульманам столь неисчислимые богатства, что мусульмане, пресытясь, откажутся их принимать, то мы получаем полный набор искаженных за века представлений об исламе, ставших причиной нынешнего небывалого застоя в так называемом мусульманском мире.

Зачем трудиться и напрягаться, зачем вступать в технологическое соревнование с «христианским» миром, если Махди, придя вместе с Иисусом, тотчас решит все проблемы и раздаст мусульманам все земные богатства задарма? Так рассуждают, конечно же, далеко не все сегодняшние мусульмане, но именно такое представление господствует среди наиболее ортодоксальных, консервативных и рвущихся к власти кругов всемирного мусульманства. Именно таким представлениям учат в застрявших в средневековье медресе вдоль пакистано-афганской границы, откуда произошли талибы и прочие «карматы современности».

Между тем наиболее здоровые и просвещенные силы в мире ислама и сегодня, как века назад, настаивают на метафорическом толковании преданий о Махди и Иисусе в контексте религиозной любви и миролюбия, свойственных истинному исламу, как всякой Богоданной религии. Вот, например, как понимают идею второго пришествия Иисуса представители Всемирного Ахмадийского движения в исламе[22]:

«Несмотря на то, что Ахмадийская Мусульманская Община ни в коей мере не отвергает самих пророчеств о пришествии Мессии и явлении Махди, она все же подчеркивает, что буквалистское их толкование чревато многими бедами и является верхом наивности и невежества. Мудрые и проницательные люди, не говоря уже о пророках, часто используют притчи и аллегории, всего значения которых часто не постигает поверхностный взгляд. Мусульмане-ахмади утверждают, что все, сказанное о Мессии и Антихристе является аллегорией. Мессия, о котором тут идет речь, – это вовсе не тот же самый иудейский пророк Иисус, посланный ранее к израильтянам. Мессия пророчества – это другой человек, который качествами и чертами характера настолько напоминает Иисуса, что достоин прозвания «Иисус, сын Марии» подобно тому, как всякий великий драматург зовется Шекспиром современности.

Упоминание Креста также является метафорой. Мессия не станет в буквальном смысле сокрушать кресты, он победит иные верования силой убеждения и неотразимостью доводов. Нельзя буквально воспринимать в пророчестве и слова «свинья». Здесь оно служит символом грязи, превращающей людей в животных, символом сексуальной «революции», которая захлестнула Америку и Европу, символом отвратительного разврата, жертвами которого становятся даже невинные дети. Антихрист также символичен. В Хадисах, Преданиях Пророка, говорится, что правый глаз его будет незрячим, тогда как левый глаз – всепроникающим и испускающим яркий свет. Это метафорическое описание того, что хотя упомянутый Антихрист и будет лишен духовного света, его хватка в материальной жизни и материальные его достижения будут необычайно велики…

Наконец, мусульмане-ахмади убеждены, что пророчества о явлении Имама Махди также несут в себе глубинный символический смысл. Богатства, которые он разделит между мусульманами, – это сокровища мудрости и духовных знаний, а вовсе не земное и материальное богатство. То, что мусульмане откажутся принимать эти сокровища, указывает на истинность Ахмадийского толкования: только духовные богатства способен отвергнуть человек[23]».

Ахмадийская община, возникшая в конце XIX века в Индии, считает себя общиной Возрождения ислама к его первозданной чистоте средствами межрелигиозного диалога и убежденной веры и полностью отказывается от применения силы, как в религиозных, так и в мирских делах. Она возникла в те последние годы XIX века, когда ислам в Индии был вынужден отступать под напором западно-христианских миссионеров, главным доводом которых был как раз довод о том, что и в исламе Иисус якобы пребывает живым на небесах:

«Вот перед вами широкая бурная река и две лодки, – говорили миссионеры, – на одной из них перевозчик умер, а на другой – жив. Какую же лодку вы выберете, чтобы в безопасности перебраться на другой берег?»

Естественно, под умершим перевозчиком имелся в виду Святой пророк ислама, тогда под живым – Иисус. Что могли противопоставить этому софизму мусульмане, если местные муллы убеждали (и продолжают убеждать) их в том, что Иисус действительно пребывает живым на небесах?

Именно исламская логика Ахмадийского учения дала в руки мусульман аргументы для отражения этого миссионерского натиска, подкрепленного всей мощью Британской империи. О том, каковы эти аргументы, которыми охотно пользуются и ортодоксальные богословы-улемы, обвиняющие Ахмадийское движение в ереси, здесь за недостатком места говорить не приходится[24].

Достаточно знать, что и сегодня христианско-мусульманский диалог продолжается мирными средствами логики и взаимного убеждения, а не только криками и оскорблениями через океан, не говоря уже об обмене бомбовыми ударами, хотя последнее, как уже говорилось, лежит далеко вне любой религии.

Однако всякий диалог нуждается в движении с двух сторон, и если мусульманская Догма порой не позволяет ему продвинуться к Поиску Общего со своей стороны, то христианская Догма вкупе с совершенно чуждым христианству националистическим чванством также закрывает путь к взаимопониманию.

Но то, что имеет Общий Исток, должно иметь и Общее Завершение, и от простой логики этого факта никуда не деться. Когда в гностическом Евангелии от Фомы апостолы вопрошают Иисуса, когда же наступит Конец, он отвечает простыми и ясными словами:

«А разве вы уже отыскали Начало, что ищете Конца? Видите ли, Конец там, где Начало. Блажен тот, кто стоит при начале, ибо он познает конец и не претерпит смерти[25]».

Абсолютный хронометр

Что есть История? Попытка понять Время, разделив его на сроки?

Но что же есть само время, если указать истинные сроки никакие земные часы не в силах?

Ведь в осязаниях всеобщего бессмертия любые, даже самые сверхточные и сверхдорогие часы то чуть забегают вперед, то чуть отстают, и им вторит поспешное сердце, этот главный хронометр земной жизни.

Всякий человек являет собой живые часы, и всякий человек спешит и отстает, даже когда кажется ему, что История стоит на месте. И по этому историку, для которого особенно важна точность и подлинность, нужно бы отмечать себя по какому-нибудь абсолютному хронометру.

Не случайно же историки и философы давнего прошлого – такие как Алкиндус, Авиценна или Аверроэс – каждую свою книгу начинали обращением к Вечному:

«Во имя Аллаха Милостивого, Милосердного! О, Всевышний Господь, мы просим Твоей помощи, и да пребудут наши молитвы и приветствия с Твоим Святым пророком и его благородными последователями!»

Так же начал свой бессмертный труд «Мукаддима» или «Пролегомены истории» и Абдурахман Абу Зайд ал Хазрами ибн Хальдун – человек, критический разум которого еще семьсот лет назад настолько проник в сокровенные тайны и диалектические закономерности исторической науки, что и позднейшие умы человечества, стараясь создать нечто подобное, вынуждены были с восторгом признать, что книга Ибн Хальдуна

«безо всякого сомнения является в своей сфере наивеличайшим трудом, когда-либо созданным людьми[26]».

Труду ибн Хальдуна суждено было навсегда остаться сокровищницей идей и методов исторической науки. Между тем, начинает ибн Хальдун свой труд не обращением к читателю, но самым искренним воззванием к Богу, тотчас же создавая для своей книги атмосферу, в которой можно доверительно рассуждать о таких категориях как объективность, беспристрастие и достоверность:

«Вся хвала надлежит Аллаху! Он могуч и могущественен. В Своей руке держит Он царства обоих миров. Ему принадлежат самые прекрасные имена и свойства. Знание Его таково, что ничто в мире, будь оно произнесено шепотом или утаено в молчании, не остается для Него тайной. Могущество Его таково, что ничто на земле и в небесах не слишком велико для Него и ничто не избежит Его. Он создал нас из земли как живые и дышащие существа. Он поселил нас на ней как расы и народы. Из земли Он производит для нас все, в чем мы нуждаемся. Чрева наших матерей и наших жилищ являются нашими пристанищами. Пища поддерживает нашу жизнь. Время изнашивает нас. Последние сроки, установленные для нас в книге судеб, влекут нас к себе. Но Он остается и продолжается. Он – Живущий, который не умирает».

Всякая книга, и особенно историческая, начинается с побудительных мотивов к ее созданию. Эти мотивы – принципиально разные для дипломированного историка, знающего скрупулезные правила и классические методы научной работы или для журналиста-политолога, призванного дать быстрый ответ на злободневные вопросы современности.

Для первого из них история – поле научного исследования в рамках, заданных уважаемыми предшественниками. Для второго – опись событий и фактов, из которой всегда можно выбрать нужную подборку на потребу очередной политической задачи.

Что же эта книга для ее автора?

Конечно, эта книга для него – признание в любви, ибо только когда любишь – не думаешь о самом себе.

Но книга эта – не только признание в любви. Она также и свидетельство сопричастности автора к удивительной, мало кому доподлинно известной, почти невидимой, словно град Китеж, однако упорно существующей уже более двенадцати веков цивилизации российского северного ислама.

Она – свидетельство о том, что испытания на выживание, которые эта цивилизация выдержала в прошлом, были провозвестием ее духовного величия в будущем.

Автору потребовалось немало времени, чтобы преодолеть в себе как излишнюю доверчивость к историческим источникам, так и обиду собственного национального чувства, когда оно уж слишком настойчиво выдает желаемое за действительное.

При этом автор понимает, что он может вызвать в читателях и внутреннее противодействие, и порыв к спору.

Однако спор – это в лучшем случае обмен взаимными различиями, и в споре не может рождаться всеобщая истина.

Ведь, как кажется автору, всеобщая истина содержится в том, что не разделяет, а, напротив, соединяет людей.

Вполне беспристрастное, а, следовательно, по возможности правдивое осознание движущих сил истории может скорее сказаться не в спорах, но в спокойных беседах с другим человеком, который бы отличался от автора национальностью, происхождением, мировоззрением, всем – кроме одного.

Кроме того, что они оба – люди, а потому с точки зрения человеческой эволюции Общего у них гораздо больше, чем Различий.

Поэтому автор ищет для этой книги не только Читателя, но и Собеседника, вместе с которым он мог бы надеяться отыскать истину в той обоюдности прошлого, где, как в бесспорной общности российской исторической судьбы, тесно и незримо перевиты кровные связи всего человечества.

Ведь если и есть в мире абсолютный хронометр, – то это, наверное, сама человеческая душа, когда она неспешно, но упорно осознает в вере свое бессмертие, а вместе с этим и цель, и смысл, и логику всякого времени и всякой жизни.

Так и летописание становится правдивым только тогда, когда свидетельствует о предначертанном движении в бессмертие, ибо нет бессмертия вне движения, и все, что однажды застыло, тогда же и утратило свои предназначенье, цель и смысл.

«Те, кто отправляется в дорогу в поисках Божественной мудрости, не возводят прочных домов, но разбивают передвижные шатры, поелику живут в постоянном движении, извечно устремляясь вдаль, и чем далее грядут они, тем паче открывается перед ними путь, являя взорам окоем, теряющийся в бесконечности[27]».

Беседа первая. На рубежах гипербореи

Народы седьмого климата

Бисмилла Ир-Рахман Ир-Рахим!

С такими словами в один из будничных дней 332 года Хиджры (943 года от Рождества Христова) арабский писатель Абуль Хасан Али бин Хусейн ал-Мас’уди привычно взял в руки перо, придвинул к себе лист толстой коричневатой бумаги и продолжил свой труд под названием «Золотые луга». Над этим историко-географическим трудом он работал целых тринадцать лет: книга была окончательно выверена и завершена им только незадолго до смерти в 956 году от РХ.

Это было в городе Фустате, ныне ставшем сердцевиной Старого Каира, – в первом мусульманском городе Египта, основанном бок-о-бок с древним греко-коптским поселением под названием Вавилон на восточном берегу Нила – напротив острова, на котором через века были возведены казармы гвардии мамелюков. От города к острову и с острова на противоположный берег Нила вел тогда составленный из лодок мост, соединявший крепостную цитадель Фустата с городом пирамид, Гизой.

Это было очень давно. Не было еще в Фустате – старом Каире такой знаменитой впоследствии мечети Ал-Азхар с ее действующим и поныне исламским университетом, однако уже и тогда стояла в нем старинная мечеть Амра бин ал-Аса, заложенная в 642 году первым мусульманским завоевателем и правителем Египта и впоследствии многажды перестроенная и украшенная его преемниками.

Само слово «фустат» по-арабски значит шатер, и легенда об основании города Каира гласит, что в походном шатре Амра бин ал-Аса свила гнездо голубка, и когда шатер вознамерились свернуть, Амр увидел гнездо и сказал: «Оставьте шатер стоять, чтобы нам не побеспокоить нашу гостью». По возвращении Амра из Александрии рядом с этим шатром была возведена первая в Египте мечеть, с чего и началось строительство города.

Фустат к первому приезду туда ал-Мас’уди в 941 году существовал уже триста лет, и, как и триста лет назад, был административной столицей строптивого Египта. Однако с запада, из городов Сус и Кейруан бывшего Карфагена, а ныне тунисской Ифрикии, уже давно грозили суннитскому Египту шиитские халифы династии Фатимидов, которые еще в 909 году провозгласили свою независимость от Багдада.

Уже после смерти ал-Мас’уди, в 969 году, фатимидский военачальник, бывший раб-христианин Джаухар во главе стотысячного войска сумел, наконец, успешно вторгнуться в ослабленный землетрясением, голодом и смутой Египет и основать рядом с Фустатом свою столицу, названную им «ал-Кахира» или «Побеждающая». Так был основан Каир, и так египетская провинция была окончательно оторвана от Багдадского халифата и стала частью халифата Фатимидов.

Предвидел ли такую развязку ал-Мас’уди или нет, и ждал ли он сам как правоверный шиит, сложивший две книги по вопросам Имамата двенадцатеричников, такого развития событий, но жизнь его, как жизнь всякого занятого делом человека, текла собственным чередом, несмотря на все потрясения и религиозные споры X века. Войны и смуты то вспыхивали, то затухали, но жизнь продолжалась и позволяла гражданам мусульманского мира не только писать книги, заниматься наукой и ремеслами и прибыльно торговать, но и путешествовать, как говорится, в свое удовольствие.

Ойкумена ислама или мусульманская империя (мамлакат алислам), как называл ее известный ученый-ориенталист Адам Мец,

«простиралась от самых крайних пределов на Востоке у Кашгара и до крайних пределов Суса (на Атлантическом океане) на целых девять месяцев пути. Согласно ибн Хаукалу, империя была ограничена на востоке Индией и Персидским заливом, на западе – народами Судана, населяющими побережье Атлантического океана; на севере граничила со страной румов, Арменией, аланами, Арраном, с хазарами, русами, булгарами, славянами, тюрками и с Китаем; на юге границей служило Персидское море. В этих пределах мусульманин, совершая путешествие, повсюду находился под сенью своей веры, встречал того же Бога, те же молитвы, аналогичные законы и схожие обычаи. В этом смысле существовало некое практическое право гражданства мусульманской империи, когда мусульманин был уверен в личной свободе во всех областях своей страны, и никто не мог сделать его рабом. В V/XI веке Насир-и Хусрау совершал путешествие через всю империю с меньшей опасностью для жизни, чем путешествовавшие в XVIII веке по Германии[28]».

Ал-Мас’уди, как показывают исследования, родился не позднее 893 года в Багдаде, где и получил свое начальное религиозное и светское образование, однако невероятная любознательность весьма рано пробудила в нем охоту к перемене мест. Уже в 915 году, двадцати двух лет от роду, он странствует по Персии, затем по Индии, а возвратясь в Багдад через Оман, отправляется в путешествие по Ираку, Сирии и Аравии, после чего пытливость ученого заносит его на берега Каспия и в Армению. Уже в этих путешествиях и в промежутках между ними ал-Мас’уди начинает свои географические и исторические записки, но только после прибытия в 941 году в Египет он принимается за самое известное из своих 36 сочинений, трактат «Золотые луга», заглавие которого иногда переводят также как «Копи золота и россыпи самоцветов».

Мы не ведаем, писал ли он при утреннем свете или в рассеянном сиянии медной масляной лампы, подобной сказочной лампе Алладина… Мы не знаем, трудился ли он на рассвете, когда предваренная азаном со старинной мечети Ахмада ибн Тулуна[29] зеленая заря уже отражалась в широких плесах Нила и над отливающими серебром вольнами проносились в предрассветных сумерках стаи мелких птичек, а юный рассвет, вырастая и зрея на глазах, уже очищал от густых теней южной ночи выстроенную еще древнеримскими легионами императора Траяна вавилонскую цитадель Фустата и прилепившиеся к ней дома мусульман и христиан-коптов, а также многие мечети, церкви и крытые рынки оживающего для трудов города…

Да, мы не можем точно сказать, брался ли он за свои письменные труды ближе к ночи, после вечерней молитвы, когда от великой реки – кормилицы поколений, нагретой за день могучим африканским солнцем, снова начинало веять прохладой и работать становилось не в пример отраднее; мы не ведаем обо всем этом, однако точно знаем, о каких именно далеких северных пределах писал он тогда, почти одиннадцать веков назад:

«Из их страны происходят меха черной и красной лисицы, которые называются буртасскими мехами. Черный мех такого рода стоит 1000 динаров и больше, а красный дешевле. Одежды из этих мехов носятся арабскими и варварийскими царями, и они составляют часть их славы, так как они дороже мехов из соболя, фенека и тому подобного. Цари носят головные уборы, кафтаны и шубы из этих мехов. Что цари имеют кафтаны и шубы, подбитые этими черными буртасскими лисьими мехами, это извинительно, хотя это и против божественных законов…

…Многие из них (русов) купцы и торгуют с царством таргизов (булгар). Русы владеют большим количеством серебряных рудников, которые можно сравнить с рудниками в горах Лахеджира в Хорасане. Столица таргизов (булгар) расположена на берегу Меотийского (Азовского) моря.

По-моему мнению, эта страна принадлежит к Седьмому Климату. Таргизы имеют тюркское происхождение. Их караваны ходят так далеко, как Хаварезм в Хорасане, а из Хаварезма караваны идут к ним. Но здесь (на этом пути) живет несколько кочующих орд тюркского происхождения, отличающихся от таргизов, которые делают путь между этими двумя странами опасным[30]».

Ал-Мас’уди был, конечно, далеко не первым арабским писателем, озаботившимся описанием простершихся за Каспийским морем дальних стран Седьмого Климата[31]. Если бы нас интересовала только чистая этнография, мы начали бы свое повествование по крайней мере на сто лет раньше и выбрали бы в качестве первого свидетеля не ал-Мас’уди, а другого мусульманского историка и географа, скорее всего Джарира Абу Джафара ат-Табари (838–923), который считается одним из величайших историков мира. Согласно Йакуту ал-Хамави, который в XII веке составил многотомный биографический словарь арабских ученых, ат-Табари писал в течение сорока лет по сорок страниц в день и мечтал написать всего две книги – книгу по истории и комментарии к Корану – по тридцать тысяч страниц каждая. Друзья отговорили его, сказав, что одной человеческой жизни не хватит на такое предприятие.

Действительно, многое в трудах ал-Мас’уди является естественным заимствованием из трудов его современников и предшественников: сведения о народах Седьмого Климата – хазарах, буртасах, печенегах, мадьярах, Болгарах, русах и славянах – были известны арабским авторам по крайней мере с VIII века нашей эры. На рубеже IX–X веков в государстве ислама жили и творили выдающиеся представители всех отраслей наук, и с такими историками и географами, как уже упомянутый ат-Табари и Абу-ль Касим ал-Балхи (ум. в 931 г.), ал-Мас’уди вполне мог встречаться в свою бытность в Багдаде. Среди мусульманских исторических географов чрезвычайно интересен для нашего рассказа и Абу Али Ахмед ибн Омар ибн Руста, чья энциклопедическая «Книга драгоценных ожерелий», вернее, дошедший до нас седьмой том этой книги, также рассказывает о странах Седьмого Климата, в число которых входили и территории современной России. Считается, что ибн Руста оставил наиболее ранние сведения о народах Поволжья и писал между 903 и 913 годом, и хотя это мнение порою оспаривается, все же очевидно, что его труды, которые в свою очередь опираются на книги старших современников ал-Мас’уди ал-Джейхани и ибн Хордадбеха (820/25-911), также созданы в годы жизни ал-Мас’уди.

Интерес мусульман к занимательной географии мира был чрезвычайно велик, и удивительная книжная культура, проникшая во все слои исламского общества, удовлетворяла и подогревала этот интерес. В городах мусульманского мира повсеместно работали лавки книготорговцев, где можно было приобрести нужную книгу, вернее, ее список, так как книги были, конечно же, рукописными, хотя и переплетались очень добротно, а то и просто роскошно. В Халифате уже давно было налажено производство бумаги: после сражения при Таласе, когда арабские войска разбили армию тюрков-карлуков, в Самарканд попал один китайский пленник, который и завел бумажное дело в подражание тому, что он видел в своем родном китайском государстве.

В 795 в Багдаде появилась первая бумажная фабрика, хотя еще дольге время Самарканд оставался центром бумажной промышленности. Однако, помимо Багдада, бумагу делали также в Сирии, Йемене, Египте и северной Африке. Бумага, таким образом, уже в первые века ислама заменила собой более дорогой пергамент и менее удобный папирус и дала возможность приобщения к книжной культуре не только самым богатым, но и людям среднего достатка. Достаток, впрочем, был не при чем: в исламских городах работали библиотеки, и не только при мечетях, хотя и существовала традиция завещать домашние библиотеки с сотнями и тысячами книг именно мечетям. По всей исламской ойкумене существовали светские библиотеки, и даже целые «дома знаний», в которых могли бесплатно работать ученые, и где за плату работали профессиональные переписчики книг. Как пишет Адам Мец,

«Наряду с библиотеками возникла новая форма научных учреждений, в которой хранение книг сочеталось с обучением или, во всяком случае, с оплатой выполненной в их стенах работы. Поэт и ученый Ибн Хамдан, принадлежащий к мосульской знати, учредил в Мосуле «дом науки» (дар ал-‘илм) с библиотекой, в которой имелись книги по любой отрасли знания. Доступ к ним был открытым всякому, кто стремился к знаниям, а неимущим даже выдавалась бумага… Эта перемена нашла свое отражение в названиях учреждений: прежние учреждения, являвшиеся только библиотеками, именовались «сокровищницами мудрости» (хизанат ал-хикма), а новые – «дом науки» (дар ал-‘илм), где библиотека (хазана) являлась лишь особой частью. В Египте также учреждались подобные академии; так, ал-‘Азиз купил в 378/988 г. дом по соседству с мечетью ал-Азхар и устроил в нем на благотворительных началах заведение для тридцати пяти богословов, которые каждую пятницу, между полуденной и послеполуденной молитвами, собирались в мечети на ученые диспуты[32]».

Так что ал-Мас’уди, в принципе, мог писать свою книгу и в таком «доме знания», но человек он был, судя по всему, достаточно состоятельный, и, скорее всего, предпочитал работать в благородном одиночестве. Ясно одно: уважение к рукописям и книгам к его времени давно уже стало благородной традицией ислама, и неграмотность времен великих завоеваний ушла в прошлое, чтобы, увы, вернуться во многие мусульманские страны сегодня – через четырнадцать веков.

Нужные ал-Мас’уди рукописи и книги он, как и все другие пытливые ученые его времени, искал и находил не только в Фустате, но и в Александрии. Да, в той самой Александрии, завоевание которой в 642 году породило проникший даже в российские исторические учебники слух о сожжении арабами по повелению халифа Омара знаменитой Александрийской библиотеки[33]. Слух этот, между тем, совершенно неверен.

Классик ориентализма Г. Э. Фон Грюнебаум говорит, что «легенда, согласно которой александрийская библиотека была сожжена по приказу халифа, впервые появляется в XIII веке[34]», между тем как российский ученый О. А. Большаков в своем трехтомном труде «История Халифата» утверждает:

«Специалисты хорошо знают, что это всего лишь благочестивая легенда, приписывающая Омару добродетельный поступок – уничтожение книг, противоречащих Корану, но в популярной литературе эта легенда иногда преподносится как исторический факт. Однако, ни Иоанн Никиуский[35], немало сообщающий о грабежах и погромах во время арабского завоевания, ни какой-либо другой христианский историк, враждебно относящийся к исламу, не упоминает пожара библиотеки. Скорее всего, самой великой библиотеки в это время уже не существовало – она тихо угасла под напором борьбы христианства с языческой культурой в течение предшествующих трех веков[36]».

И вправду, как это ни печально, но Александрийская библиотека не дожила до мусульманского завоевания Египта. Эта библиотека была частью знаменитого храма Муз, Музейона, основанного в III веке до нашей эры царем Птолемеем Первым. В течение пятисот лет в этой библиотеки работали античные ученые, среди которых были и Эвклид, и Архимед; заведовал ею уже в 127–151 годах нашей эры отец картографии Птолемей, однофамилец правящей династии, на картах которого впервые упомянуты Волга и Каспийское море. Библиотека, в которой насчитывалось до 100000 папирусных свитков, пережила пожар в Александрии в эпоху Гая Юлия Цезаря и Клеопатры, однако была уничтожена в 272 году нашей эры в ходе другой гражданской войны, уже при римском императоре Аурелиане. Оставалась еще «дочерняя» библиотека, но и она не дожила до исламского завоевания, пав жертвой борьбы христианства с язычеством. Как пишет об этом британский ученый Джон Уилфорд:

«Храм, где располагалась библиотека, устоял, и какое-то число ученых старалось продолжать великую исследовательскую традицию Музейона. В конце концов, в 391 году толпа христианских фанатиков ворвалась в библиотеку, предала огню ее бесценное содержимое и превратила пустое здание в церковь, что ознаменовало собой символическую победу веры над разумом[37]».

К счастью, какого бы вреда ни натворил в истории слепой фанатизм, всегда проистекающий из невежества толпы и неверно истолкованных верований, истинное знание, как выясняется, непобедимо. Александрия во времена ал-Мас’уди и без знаменитой античной библиотеки продолжала оставаться не только городом купцов, но и городом науки, в котором вместе с мусульманскими учеными работали христианские и иудейские ученые, опиравшиеся, как и ал-Мас’уди, на труды своих предшественников.

Круг ученых интересов ал-Мас’уди впечатляет, и неспроста. Для одной лишь упомянутой нами книги «Золотые луга» он черпал свои познания из ста шестьдесяти пяти письменных источников, в том числе, наряду с арабскими текстами, из переводных текстов Платона, Аристотеля, Птолемея, а также из древнеперсидской литературы. В другом своем труде, «Книге предупреждения и пересмотра», он упоминает христианских авторов, с которыми был лично знаком, и высказывает суждения об их трудах: складывается впечатление, что они делали по его просьбе переводы на арабский язык нужных ему иноязычных цитат или объясняли их содержание.

«Греческая транскрипция имени Елена в «Золотых лугах» является доводом в пользу широты его интересов и любознательности», пишет о нем лейденская «Энциклопедия ислама». Тот же источник, между тем, предполагает, что ал-Мас’уди был профессиональным географом и путешественником, то есть проводил исследования и предпринимал далекие путешествия на свои собственные средства, лишь иногда попутно занимаясь и торгово-коммерческой деятельностью.

Не поэтому ли самого ал-Мас’уди, которого позднее называли «Геродотом и Плинием» арабского мира, несмотря на всю его любознательную пытливость и огромную работоспособность, современники не считали в полном смысле ученым, а считали скорее собирателем «курьезов, басен и небылиц»», и только великий Ибн Хальдун в XIV веке, хотя и без критики, отдал ему должное, в полной мере оценив исторический метод ал-Мас’уди, его интерес к не-исламским народам, его широкий кругозор и универсальное видение человеческой истории.

Мы еще не раз вернемся на страницах нашей книги к свидетельствам средневековых мусульманских и христианских ученых, но одно дело – подлинные описания времени, и совсем другое – ощущение нашего собственного присутствия в том далеком прошлом. Нам, вчитывающимся в чужие свидетельства и цитаты, мнится быть не только читателями, но и свидетелями, а то и очевидцами истории.

Да и правда – ведь только вдумчивый очевидец может надеяться по-настоящему понять происходящее, которое так быстро перетекает в будущее, что не успеваешь и заметить, да когда же, когда это настоящее вдруг успело стать минувшим?

Не потому ли, когда мы читаем записи ал-Мас’уди, ибн Русты, ибн Хордадбеха и других мусульманских историков и географов, мы всякий раз пытаемся разглядеть не только еще не вполне просохшие строчки на бумаге, но и окружение, и эпоху, и сам мир той эпохи. Ведь нас интересует сейчас не только и не столько география древности, к которой мы еще вернемся, сколько самые начала той удивительной цивилизации, которая через многие века назовется российским мусульманством.

И вот – сидя за своей книгой в Фустате, ал-Мас’уди в тот день, с которого мы начали наше повествование, записал:

«Теперешний (в 332 г. – 943–944 г.) царь таргизов (булгар) – мусульманин. Он принял эту религию во время (халифа) Муктадирбилляха в 310 г. вследствие бывшего ему видения. Его сын сделал путешествие (в Мекку) и был в Багдаде. Муктадир послал ему одно большое и несколько малых знамен и денежный подарок. Они имеют большую соборную мечеть[38]…»

Это и было одно из первых известий, оповещающих весь мусульманский мир о том, что один из народов Седьмого Климата во главе со своим царем принял ислам, и время официального пришествия ислама в Поволжье – 922 год – указано ал-Мас’уди совершенно правильно, что вызывает доверие и к его сообщению о приезде сына булгарского царя в Багдад. Нам еще предстоит говорить об этом паломничестве булгарского царевича и его пребывании в Багдаде, чему, по всей видимости, ал-Мас’уди был прямым очевидцем: едва основанное государство волжских булгар еще не было так всемирно известно, как несколько десятилетий спустя, и прибытие сына далекого северного царя в Город Мира не было, надо думать, очень уж громким дипломатическим событием. Да и то, о булгарах, как и о других племенах Седьмого Климата, недоставало правдивых сведений, и ал-Мас’уди далее в своих записях путает волжских булгар с родственными им придунайскими Болгарами и очевидно гордясь могуществом северного царя-мусульманина, рассказывает:

«И этот царь нападает на область Константинополя почти с пятьюдесятью тысячами или более всадников; производит набеги около него до страны Рима, Андалузии, земли борджан (бургундов), джалалика (жителей Галиции) и франков. И от царя булгар до Константинополя около двух месяцев непрерывного пути через возделанные и пустынные местности. Когда в 312 (924–925) году мусульмане выступили в поход из области Тарса в сирийской пограничной области под начальством евнуха Сумла, известного по прозванию Аз-Зульфи, и на бывших при нем судах сирийских и басрийских прошли вход в Константинопольский пролив и вход в другой пролив из Греческого моря, у которого нет выхода, то на суше пришло к ним большое количество Болгар, чтобы помочь им, и сообщило им, что их царь находится поблизости. И это подтверждает то, что мы отметили (выше), а именно, что Болгарские отряды (беспрерывным сухим путем) достигают Греческого моря. И некоторые из Болгар сели на тарсийские корабли и прибыли на них в область Тарса. Болгары – большое, сильное и воинственное племя: им подчиняются соседние народы: один всадник из тех, которые вместе с этим царем приняли ислам, может сражаться со ста и (даже) с двумястами всадников. И население Константинополя могло защищаться против них в это время только его городскою стеною; одиноково все живущие в этой стране могли защищаться только укреплениями и стенами. В стране Болгар летние ночи очень коротки[39]».

В описании ал-Мас’уди, таким образом, содержится и правда, и путаница. Но что здесь удивительного, если даже наш современный просвещенный собеседник не тотчас ответит на вопрос – какова связь между волжскими булгарами и дунайскими Болгарами, которые доставляли столько беспокойство Византийской империи?

Этот вопрос требует обстоятельного ответа, и мы теперь оставим ал-Мас’уди за его благородным занятием, тем более, что для него упоминание о булгарах – всего лишь небольшой эпизод его воистину многогранных интересов. Пусть он и далее склоняется над своей рукописью, пусть водит пером и заглядывает ради цитат в сочинения своих предшественников и коллег-историков в этом полусказочном средневековом Фустате, которому очень скоро предстоит стать Каиром – ведь история движется и тогда, когда мы сидим на месте, занятые своими трудами.

Чтобы представить себе этнографическую картину народонаселения к северу от Каспия, и понять, какие племена жили и кочевали по правому и левому берегам Волги, а также в южном Приуралье, мы должны отойти от века ал-Мас’уди еще на триста лет назад, в середину VII века. Именно тогда окончательно распался на западную и восточную части некогда могущественный Тюркский каганат, объединявший в течение предыдущего столетия под единым знаменем самые разные тюркоязычные и монголоязычные племена от озера Байкал и Алтайских гор до Северного Кавказа и Крыма. Это было великое государство тюркютов, «считавших своими легендарными предками гуннов[40]» и хранивших в сказаниях память о предшествующем «великом переселении народов». Как писал о тюркютах замечательный татарский археолог А. Х. Халиков,

«В 540–550 годах они совместно с другими, преимущественно тюркоязычными племенами Центральной Азии, Алтая и южной Сибири образовали кочевническое государство, известное под названием Тюркского каганата. Вскоре в состав каганата вошли значительные районы Сибири и Средней Азии. Около 558 года один из предводителей тюркских войск Истеми-каган, разгромив племенные союзы псевдоавар в Приурале и угров в Западной Сибири и на Южном Урале, вышел к низовьям Волги (Итиля). Отсюда он вместе со своим сыном Кара-Чурином в 561–571 годах провел несколько успешных военных походов против эфталитов и согдийцев Средней Азии, а после покорения последних успешно воевал в 569–571 годах с Сасанидским Ираном. Византия уступила тюркютам ряд своих владений на Боспоре, и тогда же Кара-Чурин объявил себя каганом тюркютского удела на Волге и на Урале. Он и его преемник Тюрк-Санф продолжали успешно воевать с сасанидским Ираном и Византией, и власть тюркютов удерживалась над степями юго-востока Европы до 629 года[41]».

Профессор А. Халиков выводил этимологию имени «Болгар» от хунно-огурских племен, ссылаясь на то, что это самоназвание появляется среди огурских племен северного Кавказа лишь в 5 веке, когда последние одержали ряд важных побед над кавказскими народами. Согласно этой теории, имя Болгар означает «великие огуры», хотя имеется более 20 толкований этого этнонима, в которые мы не станем здесь вдаваться.

Первые Болгары, скорее всего, прибыли на сегодняшний юг России с одной из вольн гуннского нашествия: они впервые упомянуты Иоанном Антиохийским в 481 году в связи с тем, что помогли византийскому императору Зенону в его борьбе с готами, германоязычным народом, пришедшие на юг, как считается, из нынешней Польши. После относительно мирного соседства с Византией, которое сменилось взаимными трениями, а также под давлением гуннов и других народов с востока готы продвинулись далше в Западную Европу, на юг Франции и в Испанию, где образовали государство вестготов, впоследствии павшее под натиском мусульманской армии, дошедшей тогда же до местечка Пуатье во Франции. Однако готы жили в Крыму и на нынешнем юге России и гораздо позднее указанного времени, вполне уживаясь с хазарским господством, простиравшимся от Крыма до Аральского моря.

Земли между Каспийским и Черным морями и к северу от них, таким образом, представляла собой в этническом отношении чревычайно пеструю картину. Это было следствием, в первую очередь, «великого переселения народов», которое в своем неостановимом движении сдвинуло с Дальнего Востока на Запад огромные массы самых разных тюркоязычных и угорских племен. Затем, в своем обратном движении, оно подвинуло с Запада на Восток племена балтов и славян. В каком-то смысле к середине VII века новая этническая картина уже устоялась, хотя с сегодняшней точки зрения любому человеку было бы чрезвычайно трудно, а то и невозможно указать на этой картине своих непосредственных предков.

Союзы племен возникали и распадались по политическим и иным причинам, но одним из основных факторов межэтнического смешения был, как представляется, все же религиозный фактор. Не совсем понятно, каким образом происходили взаимные браки у различных языческих племен, помимо, конечно же, династийных браков, вынужденных политическими соображениями. Однако в VII веке, еще до пришествия ислама, на широких пространствах от Кавказа до Хорезма уже присутствовали, помимо языческих культов, иудаизм, зороастризм, манихейство и христианство самых различных толков – от арианства германских племен до византийского православия. Люди одной веры вполне могли заключать между собой браки, не особенно оглядываясь на этническую принадлежность: исчезновение среди народов Восточной Европы тех же хазар и аваров говорит о том, насколько интенсивным было такое смешение.

Ни один народ в целом и ни одно из ранних полукочевых государств, расположенных к северу от Византии, еще не приняли тогда христианства в качестве своей основной веры. Однако сама атмосфера многоликого язычества позволяла сосуществовать многим религиям, которые проникали в эту пеструю гущу народов и по торговым путям, и посредством относительно редкой в то время миссионерской активности. Кочевые народы VII века, как правило, в массе своей принимали и отвергали ту или иную религию по сиюминутным политическим соображениям, руководствуясь тем главным критерием язычества, что бог или боги должны приносить могущество и военную удачу, поэтому политический каприз часто становился решающим в вы боре или отвержении того или иного вероучения. Так, об одном из самых известных в ранние средние века, но впоследствии практически исчезнувших народов ал-Мас’уди говорит:

«После 320 (932–933) года аланы отреклись от христианства и прогнали епископов и священников, которых они раньше приняли и которых к ним направил царь греков».

Таким образом, монотеистические религии безусловно присутствовали на территории Великого тюркского каганата, хотя и соседствовали с гораздо более распространенными языческими культами, главным из которых был культ Бога Неба – Тенгри, в какой-то степени объединявший все тюркоязычные народы и сказавшийся на верованиях соседних, прото-венгерских и финских, народов Сибири и Восточной Европы.

В процессе распада такого растянутого и скрепленного лишь древними родовыми связями государства, как Тюркский каганат, его части понемногу обретали самостоятельность, соединяясь в менее масштабные родоплеменные и межплеменные союзы. Но еще долго память о великой империи тревожила народную память: прежние связи разрывались и забывались не вдруг.

Одним из таких осколков каганата тюрков стала к 630 году Великая Болгария хана Кубрата – союз Болгарских, адыгских, аланских и иных племен. Столица этого союза, Фанагория, находилась на Таманском полустрове, что, видимо, и прозвучало далеким историческим эхом в замечании ал-Мас’уди о том, что и в 943 году столица булгар находилась на берегу Азовского (Меотийского) моря.

После смерти в 642 году хана Кубрата, получившего воспитание в Византии и, как указывает «Хроника» его современника, александрийского летописца Иоанна Никиусского, принявшего там христианство[42], его сыновья не смогли унаследовать ни цельного государства, ни новой религии своего отца. Вопреки его советам не разделять государства, они, как пишет византийский историк и патриарх Никифор,

«по прошествии недолгого времени отделились друг от друга, и каждый отделил себе свою часть народа. Из них первый сын по имени Ваян, остался, согласно приказу отца, на родной земле по сю пору. Второй, именуемый Котрагом, переправился через реку Танаис (Дон), поселился напротив него; четвертый перешел через реку Истр в Паннонию (нынешнюю Венгрию), которая ныне находится под властью аваров, и поселился там путем заключения союза среди местных племен; пятый же, обосновавшийся в Равенском Пентаполисе, стал подданным ромеев. Последний из них, третий брат, по имени Аспарух, перейдя реки Данапр (Днепр) и Данастр (Днестр), поселился в местности около Истра, заняв удобную для поселения местность[43]».

На данных Никифора основываются и сведения классического русского историка Н. И. Карамзина, который рассказывает историю распада Великой Болгарии в контексте борьбы Болгар с аварами, которые под именем обров оставили по себе самый нелестный след в русской истории:

«Куврат, князь Болгарский, данник хана, в 635 году свергнул с себя иго аваров. Разделив силы свои на девять обширных укрепленных станов, они еще долгое время властвовали в Дакии и в Паннонии, вели жестокие войны с баварцами и славянами в Каринтии, в Богемии; наконец утратили в летописях имя свое. Куврат, союзник и друг римлян, господствовал в окрестностях Азовского моря; но сыновья его, в противность мудрому совету умирающего отца, разделились: старший, именем Ватвай, остался на берегах Дона; второй сын, Котраг, перешел на другую сторону сей реки; четвертый в Паннонию, или Венгрию, к Аварам, пятый в Италию; а третий, Аспарух, утвердился сперва между Днестром и Дунаем, но в 679 году, завоевав и всю Мизию, где жили многие Славяне, основал там сильное государство Болгарское[44]».

Итак, одна часть Болгар под предводительством хана Аспаруха (Испериха) ушла на запад и основала с 679 года государство дунайских Болгар; эти тюркоязычные Болгары в 865 году после дольгих колебаний приняли христианство и впоследствии совершенно растворились среди южных славян, оставив от своего тюркского прошлого только само имя страны – Болгария.

Несмотря на сведения Никифора (имеющие, как многие сведения ранних летописей, полулегендарный характер), не совсем понятно, что случилось с остальными азовскими Болгарами, которые, как утверждает В. И. Карамзин и уточняет татарский историк А. Халиков, остались под руководством хана Ваяна-Ватбая-Батбая на насиженном месте в пределах своего государства, получившем впоследствии историческое название «Черной Болгарии».

Эти Болгары, скорее всего, также растворились среди двигавшихся на запад венгров, печенегов и куманов (половцев), хотя известно, что следы древних Болгар прослеживаются в происхождении таких кавказских народов, как балкары, кумыки и карачаевцы.

Между тем, сведений о том, каким образом еще одна сравнительно большая часть азовских Болгар-булгар оказалась на Средней Волге[45], не оставила ни одна средневековая хроника. Ясно лишь, что этот процесс был далеко не таким быстрым и решительным, как завоевание новой родины Болгарами Аспаруха. Согласно археологическим данным, еще в середине VII века булгары пытались проникнуть в Среднее Поволжье и Нижнее Прикамье, однако в те времена эти места были еще накрепко заняты балто-славянскими (именьковскими) и прото-венгерскими (кушнаренковскими) племенами, так что первая попытка булгар подняться по Волге, если и предпринималась, то закончилась безуспешно. Впрочем, первый этап этого продвижения вверх по великой реке увенчался и некоторым успехом: булгарские курганы и селища обнаружены в результате археологических раскопок самарских археологов в районе Самарской Луки. Научный материал, полученный в результате этих раскопок, позволил предположить, что первая вольна переселения булгарских племен на Волгу приходится на вторую половину VII – начало VIII века.

Как бы то ни было, не последовавшие за этой первой вольной булгары еще в течение почти целого столетия жили на юге теперешней России – в Предкавказье и между Азовским и Каспийским морями в составе пришедшего на смену Западно-тюркского каганата государства хазар. Об этом государстве Карамзин пишет с очевидным восхищением:

«Козары или Хазары, единоплеменные с Турками, издревле обитали на западной стороне Каспийского моря, называемого Хазарским в Географиях Восточных. Еще с третьего столетия они известны по Арменским летописям: Европа же узнала их в IV веке вместе с Гуннами, между Каспийским и Черным морем, на степях Астраханских. Аттила властвовал над ними: Болгары также, в исходе V века; но Козары, все еще сильные, опустошали между тем южную Азию, и Хозрой, Царь Персидский, должен был заградить от них свои области огромною стеною, славною в летописях под именем Кавказской и доныне еще удивительною в своих развалинах. В VII веке они являются в Истории Византийской с великим блеском и могуществом, дают многочисленное войско в помощь Императору (который из благодарности надел диадему Царскую на их Кагана или Хакана, именуя его сыном своим); два раза входят с ним в Персию, нападают на Угров, Болгаров, ослабленных разделом сыновей Кувратовых, и покоряют всю землю от устья Волги до морей Азовского и Черного, Фанагорию, Воспор и большую часть Тавриды, называемой потом несколько веков Козариею. Слабая Греция не смела отражать новых завоевателей: ее Цари искали убежища в их станах, дружбы и родства с Каганами; в знак своего к ним почтения украшались в некоторые торжества одеждою Козарскою и стражу свою составили из сих храбрых Азиатцев. Империя в самом деле могла хвалиться их дружбою; но, оставляя в покое Константинополь, они свирепствовали в Армении, Иверии, Мидии; вели кровопролитные войны с Аравитянами, тогда уже могущественными, и несколько раз побеждали их знаменитых Калифов».

Восхищение Карамзина перед этим сказочным и во многом таинственным государством отражается еще и в том, что система дани, которой хазары обложили окрестные народы, была вполне терпимой:

«Иго сих завоевателей, кажется, не угнетало Славян: по крайней мере, Летописец наш, изобразив бедствия, претерпенные народом его от жестокости Обров, не говорит ничего подобного о Козарах. Все доказывает, что они имели уже обычаи гражданские. Ханы их жили издавна в Балангиаре, или Ателе (богатой и многолюдной столице, основанной близ Волжского устья Хозроем, Царем Персидским), а после в знаменитой купечеством Тавриде. Гунны и другие Азиатские варвары любили только разрушать города: но Козары требовали искусных зодчих от Греческого Императора Феофила и построили на берегу Дона, в нынешней земле Козаков, крепость Саркел для защиты владений своих от набега кочующих народов; вероятно, что Каганово городище близ Харькова и другие, называемые Козарскими, близ Воронежа, суть также памятники их древних, хотя и неизвестных нам городов. Быв сперва идолопоклонники, они в осьмом столетии приняли Веру Иудейскую, а в 858 [году] Христианскую…»

Это была удивительная держава, просуществовавшая почти триста лет, но оставившая по себе очень мало очевидных материальных следов. До сих пор идут споры о том, насколько централизованным было это государство, хотя исторические сведения и указывают на то, что в нем существовала единая налоговая система, благодаря которой Хазарское государство обладало мощной армией и держало в повиновении многочисленные племена и народы самого разного этнического происхождения.

Большинство хазар были тюрками, и язык их, по свидетельству арабских историков, которое особым образом подчеркивает и замечательный татарский историк Шигабутдин Марджани (1818–1889), был весьма сходен с тюрко-булгарским. Однако политическое и религиозное устройство хазарского государства и сегодня загадывает ученым почти столько же загадок, сколько во времена другого классического русского историка С. М. Соловьева (1820–1879), который писал:

«Исследователи не согласны относительно происхождения козар; по всей вероятности, это был народ, смешанный из разных племен, что было очень естественно на границах между Европою и Азиею, на перепутье народов; здесь уживались друг подле друга четыре религии – языческая, магометанская, христианская, еврейская, и последнюю исповедовал каган, верховный правитель козаров, – пример, единственный в истории[46]».

Загадка обращения правящей верхушки Хазарии в иудаизм на рубеже, как теперь считается, VIII–X веков также продолжает тревожить ученых. Существует множество версий того, как, когда и в какой степени иудаизм стал господствующей религией хазарской элиты, однако мы не станем вдаваться в спорные вопросы, которые лишь уведут наш разговор от его основной сути. Достаточно сказать, что среди самих хазар существовала легендарная история о религиозном диспуте между исламом, христианством и иудейством, в итоге которого хазары выбрали иудейство.

Сохранилось очень мало письменных хазарских источников, благодаря которым можно было бы составить относительно полное впечатление о хазарской культурной и религиозной жизни. Однако одно свидетельство существует, и проистекает оно не от кого иного, как от самого кагана хазар Иосифа, который в своем ответе на письмо еврейского сановника Хасдая бин Шапрута, служившего при дворе кордовского халифа Абд-ал Рахмана III, рассказал о том, каким образом каганы тюркского народа хазар принял иудаизм.

В своем письме, написанном около 961 года, каган Иосиф приводит древнюю легенду о происхождении тюрков от библейского пророка Иафета, которая в разных вариантах встречается и в сирийских источниках VI–VII веков и в более поздних арабских источниках и говорит, в частности, о едином происхождении крайне интересных для нас племен хазар, Болгар (бльгр), барсилов (бзл) и потомков гуннов савиров. Письмо это столь примечательно, что мы приведем его здесь почти полностью.

Итак, отвечая на послание другого замечательного современника ал-Мас’уди, могущественного политика, дипломата, врача и переводчика с латыни и арабского Хасдая бин Шапрута (около 915 – около 975), каган Иосиф писал:

«Ты спрашиваешь меня в своем письме: «Из какого народа, какого рода и племени ты?» Я сообщаю тебе, что я (происхожу) от сынов Иафета, из потомства Тогармы. Так я нашел в родословных книгах моих предков, что у Тогармы было десять сыновей; вот их имена: первенец – Авийор; второй – Турис, третий – Аваз, четвертый – Угуз, пятый – Биз-л, шестой – Т-р-на, седьмой – Хазар, восьмой – Яну, девятый – Б-льг-р, десятый – Савир. Я (происхожу) от сыновей Хазара, седьмого (из сыновей). У меня записано, что когда мои предки были еще малочисленны, Всесвятой, – благословен Он, – дал им силу, мощь и крепость. Они вели войну за войной со многими народами, которые были могущественнее и сильнее их. С помощью Божией они прогнали их и заняли их страну, а некоторых из них заставили платить дань до настоящего дня. В стране, в которой я живу, жили прежде В-н-н-тр'ы. Наши предки, хазары, воевали с ними. В-н-н-т-р'ы были более многочисленны, так многочисленны, как песок у моря, но не могли устоять перед хазарами. Они оставили свою страну и бежали, а те преследовали их, пока не настигли их, до реки по имени «Дуна». До настоящего дня они расположены на реке «Дуна» и поблизости от Кустандины, а хазары заняли их страну до настоящего дня. После того ушли поколения, пока не явился один царь, которого имя было Булан. Он был человек мудрый и боящийся (Бога), раб Господа, уповавший всем сердцем на сего творца. Он удалил из страны гадателей и идолопоклонников и искал защиты и покровительства у Бога. Ему явился ангел во сне и сказал ему: «О, Булан! Господь послал меня к тебе сказать: «О сын мой! Я услышал моление твое, и вот благословлю тебя, распложу тебя и очень, очень умножу тебя, продолжу царство твое до тысячи поколений и предам в руку твою всех врагов твоих». Он встал утром и возблагодарил Господа, и стал еще больше почитать Его и служить Ему. И явился к нему ангел вторично и сказал ему: «О, сын мой! Я увидел твое поведение и одобрил твои дела. Я знаю, что ты будешь всей душой и всей силою твоей следовать за мной. Я хочу дать тебе закон и правило, если ты будешь соблюдать (эти) мои заповеди и законы». Он отвечал ангелу, который говорил с ним: «О, господин мой! Ты знаешь помыслы моего сердца и расследовал нутро мое, (ты знаешь), что я возложил свое упование только на тебя. Народ, над которым я царствую, (люди) неверующие. Я не знаю, поверят ли они или нет. Если на меня снизошло милосердие твое, явись к такому-то князю, который (есть) среди них». Всесвятой, – благословен Он, – исполнил желание его и явился тому человеку во сне. Он встал утром, пошел и рассказал (это) царю, а царь собрал всех князей и рабов своих и весь народ, и изложил перед ними все это. Они приняли (новую) веру, пошли и стали под покровительство Шехины. Этому (уже) 340 лет. И он еще раз явился ему и сказал ему: «О, сын мой! Небеса и земля не вмещают меня. Ты, все же, построй храм во имя мое, и я буду пребывать в нем». Он отвечал ему: «О, владыка мира! Ты знаешь, что нет у меня в распоряжении серебра и золота. На что я построю (храм)?» Он сказал ему: «Крепись и мужайся! Возьми народ твой и все войско твое и иди по пути к «Д-ралан», в страну Ар-д-вил. Вот я вложу в сердце их страх и ужас перед тобой и дам их в твои руки. Вот я приготовил тебе два склада: один, полный серебра, и один, полный золота. Ты их возьмешь, а я буду с тобой, охраню тебя и помогу тебе, и ты доставишь (это) имущество благополучно (к себе) и построишь на него храм во имя мое». И он поверил Господу и сделал, как тот (ему) сказал. Он пошел и вел многие войны и одержал в них, с помощью Всемогущего, победу. Он опустошил (этот) город, взял имущество и благополучно вернулся. Он посвятил их (Богу) и выстроил благодаря им шатер, ковчег, светильник, стол, жертвенники и священные сосуды. По милосердию Господа и силе Всемогущего, они до настоящего дня целы и хранятся в моем распоряжении. После этого слух о нем распространился по всей земле, и услышал о нем царь Эдома и царь исмаильтян и прислали своих посланцев и послов с великим имуществом и великими и многочисленными дарами, вместе со своими мудрецами, к царю, чтобы склонить его (перейти) в их веру. Но царь был мудр, – да будет душа его завязана в свертке жизни у Господа, его Бога! Он приказал привести (также) мудреца из израильтян, хорошо разузнал, расследовал и расспросил (его), а (затем) свел их вместе, чтобы они спорили о своих верах. Они опровергали слова друг друга и не могли остановиться на (какой-либо) одной вере. Когда царь это увидел, он сказал им: «Теперь идите к себе домой, а на третий день вы придете ко мне». Они пошли к себе домой. На другой день царь послал к священнику царя Эдома и сказал ему: «Я знаю, что царь Эдома более велик, чем все цари, и что его вера есть вера прекрасная и почитаемая. Я (уже) облюбовал твою веру. Я только прошу тебя ответить мне на один вопрос. Скажи мне по правде, и я помилую тебя и окажу тебе почет; что ты скажешь: если взять израильскую веру и веру исмаильтян, то которая из них лучше, по-твоему?» Священник отвечал и сказал ему: «Да живет царь во век! Если ты спрашиваешь касательно веры, то во всем мире нет веры, подобной израильской вере. Всесвятой, – благословен Он, – избрал Израиля изо всех народов и племен, назвал его «мой первенец», совершил для них великие чудеса, вывел их из страны египетской и спас от руки фараона и от египтян, перевел их между частями моря по суше, а преследователей их потопил в глубинах морских, низвел им манну для утоления их голода и дал им воду из скалы для утоления их жажды, дал им закон из огня и пламен, пока не привел их в землю Ханаанскую и не построил им святилище. После всего этого они возмутились (против него), согрешили и извратили веру, и он разгневался на них и отвел их в изгнание, отверг их от лица своего и рассеял на все стороны. Если бы не случилось так, то не было бы во всем мире веры такой, как израильская. Что (такое) вера исмаильтян в сравнении с (верой) израильской? Нет ни субботы, ни праздников, ни заповедей, ни законов; они едят всякую нечисть, мясо верблюдов и лошадей, мясо собак, всякую мерзость и всяких пресмыкающихся. Вера исмаильтян не есть (настоящая) вера, но подобна верам (прочих) народов земли». Царь отвечал ему и сказал ему: «Ты высказал эти свои слова по правде, и я окажу милосердие и отошлю тебя с почетом к царю Эдома». На второй день царь послал и позвал ал-Кадия царя исмаильтян и сказал ему: «Я спрошу тебя об одной вещи. Скажи мне по правде и не скрывай (ничего) от меня: если взять веру христиан и иудейскую веру, то которая из них тебе кажется лучше?» Кадий отвечал ему: «Иудейская вера – это истинная вера, и у них есть заповеди и законы, но когда они согрешили, Всесвятой, – благословен Он, – разгневался на них и предал их в руку врагов их. Но искупление и спасение (остается) за ними. Вера христиан не есть (настоящая) вера: они едят свиней и всякую нечисть, поклоняются делу своих рук и нет у них надежды (на спасение)». Царь отвечал и сказал ему: «По правде ты сказал мне, и я окажу тебе милосердие». На третий день он позвал их вместе и сказал им: «Говорите и спорьте друг с другом и выясните мне, какая вера хороша». Они начали (говорить) и спорили друг с другом, но не могли утвердить свои слова, пока царь (наконец) не обратился к священнику и не сказал ему: «Что ты скажешь? Если взять иудейскую веру и веру исмаильтян, то которая (из них более) почтенна?» Священник отвечал и сказал: «Вера Израиля более почтенна, чем вера исмаильтян». Царь спросил (затем) Кадия и сказал ему: «Что ты скажешь? Если взять веру христианскую и веру Израиля, то которая из них (более) почтенна?» Кадий отвечал и сказал (ему): «Вера Израиля более почтенна». Тогда царь отвечал и сказал (им): «Если так, то вы (уже) собственными вашими устами признали, что вера Израиля (наиболее) почтенна, и я (уже) выбрал (себе) веру Израиля, (как) веру Авраама, по милосердию Божию, силой Всевышнего. Если Господь будет мне помощником, то имущество, серебро и золото, о котором вы сказали мне, мой Бог, на которого я уповаю и к защите и покровительству которого я прибегаю, доставит мне без мучения. А вы идите с миром в вашу страну». С этого самого времени и впредь всемогущий (Бог) помогал ему, утвердил его силу и укрепил его мышцу. Он совершил над самим собой, своими рабами и служителями и всем своим народом обрезание, и (затем) послал (посланцев) и доставил (к себе) изо всех мест мудрецов израильских, и те объяснили ему закон (Моисея) и изложили ему в порядке заповеди. До настоящего дня мы держимся этой веры. Да будет благословенно имя Всесвятого, – благословен Он, – и превознесено именование его вовеки! С того дня, как вступили мои предки в эту веру, бог Израиля подчинил им всех их врагов и ниспроверг всякий народ и племя, живущие вокруг них, как царей Эдома, так и царей исмаильтян и всех царей (прочих) народов земли, и никто не поднимался перед ними, а все они стали служить и платить дань. После этих событий воцарился из сыной его сыновей царь, по имени Обадья. Он поправил царство и утвердил веру надлежащим оборазом и по правилу. Он выстроил дома собрания и дома учения и собрал мудрецов израильских, дал им серебро и золото, и они объяснили (ему) 24 книги (Священного Писания), Мишну, Талмуд и сборники праздничных молитв, (принятых у хаззанов). Он был человек, боящийся Бога и любящий закон, раб из рабов Господа. Да даст ему дух Господень покой! После него воцарился его сын Езекия и сын того, Манассия; после него воцарился Ханукка, брат Обадьи, и сын того, Исаак, (затем) его сын Завулон, его сын Моисей, его сын Нисси, его сын Аарон, его сын Менахем, его сын Вениамин, Аарон и я, Иосиф, сын царя Аарона, царь сын царя, (царский) сын из царских сыновей. Чужой не может сидеть на престоле моих предков, но (только) сын садится на престол своего отца. Таков наш обычай и обычай наших предков с того самого дня, как они находятся на (этой) земле, в отношении которой да благоволит воцаряющий всех царей навсегда сохранить мой царский престол до конца всех поколений[47]».

Вряд ли можно с достоверностью утверждать, что принятие иудаизма правящими классами Хазарии происходило именно так, как об этом гласила официальная легенда хазарских каганов. По всей видимости, проникновение иудаизма в Хазарии началось одновременно с преследованием евреев в Византии и особенно усилилось на рубеже VII–IX веков, когда император Лев Исавр открыл новые гонения на евреев, словно доказывая свое благочестие перед лицом христиан, смущенных и озадаченных его политикой иконоборчества. Как указывают исторические источники, политика преследования евреев до начала средних веков вовсе не была систематической.

Как утверждает, в частности, английский историк религии Ричард Флетчер[48], эта политика вначале носила характер именно религиозной вражды, не имеющей ничего общего с антисемитизмом последующих времен, от истоков своих питавшимся не столько религиозной, сколько расовой, экономической и культурной неприязнью. Но в общей терпимости к евреям в ранние средние века были и исключения.

В той же самой Испании, о благоденствии которой писал кагану Иосифу Хасдай бин Шапрут в X веке, в конце VII века вестготскими королями были открыты на евреев настоящие гонения, и Ричард Флетчер пишет:

«В течение седьмого века церковь и государство в Испании сотрудничали в систематических и нещадных нападках на иудаизм… После первых гонений, открытых королем Сисебутом в 620 году мы видим, как между 649 и 654 годами король Рессевинт запрещает празднование Пасхи, соблюдение законов еврейской диеты и проведение еврейских брачных церемоний. Он также запретил иудеям подавать в суд на христиан и быть свидетелями против них в суде. Король Эрвиг (680-87) пошел еще далше по тому же пути. Иудеям было запрещено соблюдать субботу, им стало запрещено работать в воскресенье и в другие христианские праздники. Эти и подобные этим правила внедрялись посредством драконовских мер финансового характера и под угрозой телесного наказания. Очевидно, что целью этого законотворчество было полное искоренение иудейских законов с вестготском королевстве. В конце концов, король Эгика повелел обратить в рабство все иудейское население Испании, а имущество их отобрать в пользу короны. Вряд ли можно сомневаться в том, что иудеи Испании смотрели на арабских завоевателей вестготского королевства как на своих избавителей[49]».

Таким образом, в процессе обращения правящей верхушки хазар в иудаизм могли участвовать как евреи, бежавшие из Византии, так и евреи Персии и даже испанские еврейские купцы с Великого Шелкового Пути. В любом случае, очевидно, что многовековой культурно-политический опыт евреев диаспоры сказался на относительной цивилизованности хазарского государства, на развитии в нем торговой и земледельческой активности и на некоторых зачатках оседлой и даже городской жизни. История сохранила рассказы о рыболовстве и садоводстве хазар, однако в промышленном смысле хазары почти ничего не производили сами: главным доходом государства был импорт и экспорт различных зарубежных товаров. Сводя воедино сведения ал-Мас’уди и других арабских историков, известнейший русский востоковед В. Бартольд в своей статье о хазарах в лейденской «Энциклопедии ислама» говорит:

«Главной статьей дохода хазар была экспортная и импортная торговля; страна, как считается, не производила собственных товаров… Даже ткани для одежды не производились в самой стране, но привозились из Гургана, Табаристана, Азербайджана и Византии. Иудаизм был главенствующей религией потому, что каган, его заместитель, родственник последнего князь (города) Семендера в Дагестане и все высшие сановники исповедовали эту религию. Однако иудеев было меньше, чем мусульман и христиан. В Итиле жило около 10000 мусульман, там была соборная мечеть с высоким минаретом и еще 30 мечетей[50]».

Таким образом, Хазарское государство жило в основном посреднической торговлей, и поэтому для него было так важно держать в своих руках великие торговые пути Седьмого Климата, о которых мы более подробно поговорим в следующей главе.

Было бы, наверное, не совсем справедливо относить относительную «гражданственность» хазарской цивилизации только и исключительно к влиянию иудаизма. Как писал историк В. Ключевский, своими политическими и экономическими успехами Хазарское государство было обязано терпимости к самым различным религиям:

«Хозары скоро стали покидать кочевой быт и обращаться к мирным промыслам. В VIII веке среди них водворились из Закавказья промышленные Евреи и Арабы. Еврейское влияние здесь было так сильно, что династия хозарских каганов со своим двором, т. е. высшим классом хазарского общества, приняла иудейство. Раскинувшись на привольных степях по берегам Волги и Дона, Хозары основали средоточие своего государства в низовьях Волги. Здесь столица их Итиль скоро стала огромным разноязычным торжищем, где рядом жили магометане, евреи, христиане и язычники».

Ал-Мас’уди в первой части своих «Золотых лугов» проявляет детальное знакомство не только с государственным устройством и общественной жизнью хазарской державы, но и с торговыми путями Волги и Прикаспия:

«Люди, живущие в хазарском государстве, подчиняются царю хазар. В семи днях пути от хазарской столицы под названием «Мадина ал-баб» расположен город Семендер, где ныне живет одно из племен хазар. После того, как сей город был захвачен Сулейманом ибн Раби’ат ал-Бахили, царь хазар переселился в город Итиль[51]. В этом городе живут мусульмане, иудеи, христиане и язычники. Сам царь и его окружение – иудеи. Во времена Харуна ал-Рашида римский кесарь Армирус старался обратить иудеев в свою веру. Не соглашаясь не это, иудеи покинули страну кесаря и переселились в страну хазар. Хазарский царь вместе со своими близкими принял иудейскую веру. Как бы то ни было, большинство его народа, его везир и его армия принадлежат к мусульманам, кроме того, мусульмане занимают главенствующее положение в Итиле. В этом городе семь судей (кади). Двое из них – мусульмане, они судят на основе исламского Шариата и власти Корана. Еще двое судей – иудеи. Они судят согласно Талмуду. Двое оставшихся – христиане. Они судят людей согласно закону христиан. Последний судья принадлежит к сакалибам. Он, будучи русом или представителем другого языческого народа, судит по языческому закону или обращается за советом к мусульманскому кади. Если у сакалибов возникает проблемы выше их понимания, они приходят к кади и принимают мусульманское решение дела. Хазарские мусульмане пришли из Хорезма и поселились в стране хазар после того, как их собственная страна… пострадала от оспы и голода. Это сильные, отважные и смелые люди, в хазарской стране их называют «ларшия[52]». В той стране всех мусульман называют «ларшия». Каган хазар во всем полагается на них. Условия, в которых они живут, нижеследующие:

1. Они открыто исповедуют ислам, строят мечети и медресе, провозглашают азан и проводят совместные молитвы по пятницам и мусульманским праздникам; в городе, где живет каган, у них многое число мечетей и религиозных заведений, где они обучают Корану;

2. Везир кагана должен принадлежать к «ларшия»;

3. Если хазарский каган ведет войну против мусульман, они не принимают участия в военных действиях, однако во всех других случаях должны воевать. У них вооружение и доспехи мусульманского типа. Если в том городе мусульмане и хрисстиане объединяются, царь становится бессилен. Русы и сакалиба служат в качестве рабов царя и его военной охраны. Купцы хазарской страны плавают на своих судах по бертасской реке. На берегах той реки живет один народ из тюрков. У тех хазарских купцов, которые поддерживают связь с их столицей Болгар, склады всегда полны торговцев[53]».

Первой столицей хазарского каганата считается город Варачан – Баранджер (Баланджар, Беренджер) на территории нынешнего Дагестана. Вряд ли тюркоязычные хазары сами заложили этот город, как, впрочем, и другие древние города Хазарии – прикаспийский Семендер, Саркел на Дону и Итиль на Волге, хотя в строительстве двух последних городов участвовали и византийцы. Саркельскую крепость построил для хазар грек Петронас, как отмечает в своем великом труде «Об управлении империей» византийский император Константин Багрянородный.

Как мы увидим чуть позже, древние города-торжища никогда не возникали на пустом месте, и, как правило, представляли собой еще более древнее наследие эллинистической и персидской цивилизаций. Это тем более относится к самому древнему городу сегодняшней России – Дербенту или «Железным вратам Кавказа», известному еще в VI веке до нашей эры. Ко времени кагана Иосифа могущество Хазарской державы уже давно склонялось к закату, хотя он и пишет, что многие сопредельные народы еще платят ему дань:

«Ты еще настойчиво спрашивал меня касательно моей страны и каково протяжение моего владения. Я тебе сообщаю, что я живу у реки по имени Итиль, в конце реки Г-р-гана. Начало (этой) реки обращено к востоку на протяжении 4 месяцев пути. У (этой) реки расположены многочисленные народы в селах и городах, некоторые в открытых местностях, а другие в укрепленных (стенами) городах. Вот их имена: бур-т-с (буртасы), бул-г-р(волжские булгары), с-вар (сувары), арису (мордва, эрьзя?), ц-р-мис (черемисы, марийцы), в-н-н-тит (вотяки, вятичи?), с-в-р (северяне?), с-л-виюн (славяне). Каждый народ не поддается (точному) расследованию и им нет числа. Все они служат и платят мне дань. Оттуда граница поворачивает по пути к Хуварезму, доходя до Г-р-гана. Все живущие по берегу (этого моря) на протяжение одного месяца пути, все платят мне дань. А еще на южной стороне – С-м-н-д-р (город Семендер) в конце страны Т-д-лу, пока (граница) не поаворачивает к «Воротам», Баб-ал-Абвабу (Дербенту), а он расположен на берегу моря. Оттуда граница поворачивает к горам…

Знай и уразумей, что я живу у устья реки, с помощью Всемогущего. Я охраняю устье реки и не пускаю русов, приходящих на кораблях, проходить морем, чтобы идти на исмаильтян, и (точно так же) всех врагов их на суше приходить к «Воротам». Я веду с ними войну. Если бы я их оставил в покое на один час, они уничтожили бы всю страну исмаильтян до Багдада и до страны… Досюда доходят мои пределы и власть моего государства.

Ты еще справшивал меня о моем местожительстве. Знай, что я живу у этой реки, с помощью Всемогущего, и на ней находятся три города. В одном (из них) живет царица; это город, в котором я родился. Он велик, имеет 50 на 50 фарсахов в длину (и ширину), описывает окружность, расположен в форме круга. Во втором городе живут иудеи, христиане и исмаильтяне и, помимо этих людей, рабы из всяких народов. Он средней величины, имеет в длину и ширину 8 на 8 фарсахов. В третьем городе живу я сам, мои князья, рабы, служители и приближенные ко мне виночерпии. Он расположен в форме круга, имеет в длину и ширину 3 на 3 фарсаха. Между этими стенами тянется река. Это мое местопребывание во дни зимы[54]».

Каган Иосиф, конечно же, преувеличивает величину своих городов точно так же, как и степень собственной власти. Дело в том, что титул кагана был во многом религиозно-церемониальным титулом, тогда как все управление государством было в руках светских властителей. Следуя известной теории, израильский ученый Михаил Богачек (Гольдеман) пишет о существовании в Хазарии двойного правления, диархии, которую, по его мнению, именно у хазар заимствовала Древняя Русь. В любом случае, он считает, что «формирование хазарской системы диархии, при которой хакан был лишь формальным главой государства, но реально не управлял им, приходится на 8 век и относится ко времени обращения хазар в иудаизм[55]».

Об устройстве хазарского общества много писали и арабские географы. Например, Абу Исхак ал-Истахри, о собственной жизни которого, увы, почти не сохранилось сведений, в середине X века так описывал хазарский город Итиль:

«Город Итиль состоит из двух частей – восточной и западной, и царь проживает в западной части. На своем языке хазары называют своих царей «белек» (евр. мэлэх – араб. малик) и «бек». Длина западной части города – один фарсах, и его окружает крепостная стена. Дома их – низкие и сделаны из войлока. Есть также глиняные жилые дома и другие здания, есть бани и базары. В городе проживает более восьми тысяч мусульман, и у них около тридцати мечетей. Место, где живет царь, далеко отстоит от берега, и дворец его сделан из кирпича. Никому другому не разрешается строить дома из камня. Из крепости двое ворот открываются в сторону Волги, а еще двое ворот – в степь. Царь хазар – иудей, и возле него состоят четыре главных сановника. Знатная часть хазар также иудеи, но большинство народа мусульмане и христиане, а некоторая часть – идолопоклонники».

Несмотря на веротерпимость хазарской правящей верхушки, в государстве не раз возникали религиозные трения, отражавшие внешнюю политику той эпохи. Самым значительным из них было восстание хазарского племени каваров во второй половине IX века, которое некоторые исследователи относят к их недовольству принятием иудаизма.

Кавары или «заговорщики», как называла их хазарская правящая верхушка, были мусульманами. После разгрома мятежа, многие из них вынуждены были бежать за пределы Хазарии и присоединиться к древне-венгерским племенам, которые в то время кочевали в печенежских степях к западу от Каспийского моря. Вместе с венграми кавары пришли в Карпаты, сыграв впоследствии значительную роль в создании венгерского государства на Дунае. В восточной Венгрии до сей поры ученые указывают на хазарско-мусульманские следы в названиях таких городков, как Хайдубесермень вблизи Дебрецена, хотя вынужденная и добровольная откочевка тюркских племен в Венгрию продолжалась, по крайней мере, до XIII века. Юное венгерское государство, которое в анналах IX–X веков называется «Великия Тюркия», нуждалось в хазарских мусульманах, так как они были гораздо более образованными, чем венгры-язычники, и более того,

«Они составляли ядро конной армии, были меткими стрелками и обеспечивали успех в сражениях не только в период обретения венграми родины, но и последующих войнах с европейскими государствами. Венгерские короли использовали их также в борьбе со своими внутренними противниками и заставляли собирать дань с населения. Каварам же доверялось королевское казначейство и ведение военно-дипломатических переговоров с иностранцами, в частности, с Византией, в связи с чем Константин Багрянородный ошибочно называл всех венгров «турками». Особенно возросла потребность в наемных каварских воинах в период венгерских экспансий в Далмации, в связи с чем венгерские короли стали вербовать новых ландскнехтов в распавшейся к тому времени Хазарии, равно как и среди печенегов. Падение Хазарии и принятие многими ее жителями ислама создали для этого весьма благоприятные условия: лишенные своей государственности и ставшие мусульманами хазарские бесермены охотно отправлялись в Венгрию, к своим сородичам и единоверцам[56]».

Как бы то ни было, далеко не все хазарские мусульмане предпочли уйти на Запад после подавления восстания каваров. Исламизация Хазарии продолжалась через семейные связи и посредством торговли, однако наличие такого серьезного числа мусульман в Хазарском каганате уже в IX веке, веке каварского восстания, является свидетельством того, что хазарско-арабские отношения не всегда были напряженными, хотя начались они в 652–653 году[57] именно с военного противостояния. В 653 году передовые части мусульман под командованием Салмана бин Раби’и ал-Бахили, пройдя по западному побережью Каспийского моря, вышли к Дербенту, последнему непокоренному пункту Сасанидской персидской империи. Арабам удалось взять Дербент чрезвычайно легко, и эта легкость, видимо, и послужила вскоре причиной их поражения и разгрома в Хазарии. Арабы сравнительно легко взяли Семендер, однако на подходе к Баланджару на них внезапно напало большое хазарское войско, и только малая часть четырехтысячного арабского войска сумела спастись.

С Дербента, который в последующие годы не раз переходил из рук в руки, и начинается, строго говоря, история ислама в России. Однако присоединение Кавказа продолжалось и через тринадцать веков, и поэтому разве что в конце XIX века ислам в Дагестане стал российским исламом, да и поволжский ислам можно в историческом смысле рассматривать как российский только с 1552 года.

Обо всем этом речь впереди, сейчас нас интересуют в первую очередь пути проникновения ислама в самое средоточие стран Седьмого Климата, которое впервые совершилось именно через Железные Ворота Дербента.

В начале VIII века арабско-хазарское противостояние усилилось: в 713–714 году арабский полководец Маслама бин ‘Абд ал-Малик вернул Дербент под власть Халифата. Однако в окончательном смысле мусульманским городом Дербент стал в 735–736 годах, когда арабский командующий Марван ибн Мухаммад (впоследствии последний из халифов пришедшей в упадок Омеййядской династии Марван II) вторгся с многотысячным войском через Дербент в Хазарию и наголову разгромил хазарские войска. Марван разорил город Баланджар и прошел до самых низовий Волги, в земли буртасов. Как писал об этом А. Халиков:

«Было взято в плен около 20 тысяч барсил – серебряных Болгар, остальные бежали в более безопасные места, в первую очередь на север, к месту слияния Камы с Волгой, а также в Верхнее Подонье[58]».

После этого арабского похода Дербент остался в руках мусульман и превратился из пограничной персидской крепости в крупнейший средневековый город-порт Кавказа, прославленный своей торговлей и ремеслами. Однако в течение еще, по крайней мере, двухсот лет он был единственным городом ислама на территории сегодняшней России.

Интересно, однако, что Дербент остался в истории России также и единственным городом, куда ислам пришел с военным знаменем. По всей остальной территории сегодняшней России, за немногими исключениями, ислам в дальнейшем шел только с торговыми караванами или с посохом бродячего дервиша-проповедника. Между тем поход Марвана ибн Мухаммада, который, как мы уже сказали, завершился только в земле буртас в нижнем течении Волги, привел к обращению тогдашнего кагана хазар в ислам или, по крайней мере, к его обещанию стать мусульманином в обмен на прекращение военных действий. Если даже такое обещание и было дано, оно оказалось недолговечным: с уходом арабской армии каган вернулся в лоно своей веры.

Союз, в том числе, династический, с Византией сделал Хазарский каганат геополитическим противником арабского Халифата. Халифы, в частности, аббасидский халиф ал-Мансур (754–775), в попытке наладить арабско-хазарские отношения повелел наместнику Армении Язиду бин Усаду взять в жены хазарскую принцессу, которая, к несчастью, умерла в родах, что стало причиной двух крупномасштабных хазарских вторжений в Закавказье в 762–763 и 754–755 году. Эта страница хазарско-арабских отношений относится скорее к истории ислама в Грузии и Закавказье, однако в целом эти отношения были отношениями соперников, а не заклятых врагов. Достаточно вновь упомянуть вслед за ал-Мас’уди, что каганы хазар имели вокруг себя мусульманскую гвардию телохранителей иранского происхождения из Хорезма, которые назывались «ал-арсийя» и которым было позволено не участвовать в военных действиях против мусульман-единоверцев.

Наличие достаточно значительно числа мусульман в Хазарском каганате, таким образом, было результатом мирного проникновения ислама в Хазарию. Не следует забывать, что международная торговля являлась важнейшим элементом экономики Хазарии, и в этой торговле, наряду с иудеями, все более существенную роль играли мусульмане Халифата и Закавказья, а также, видимо, вернувшиеся в родные места потомки тех племен Прикаспия и низовий Волги, которые были переселены Марваном вглубь Халифата после похода 737 года.

Переселение этих племен, которых арабские историки называли «ас-сакалиба», было весьма масштабным: до 20 000 человек, как говорит и лейденская «Энциклопедия ислама». Эти 20 000 пленников, как думает А. Халиков, были булгарами-барсилами, одними из тех булгарских племен, которые в VIII–IX веке в союзе с другими булгарскими племенами основали Волжскую Булгарию на слиянии Волги и Камы.

Однако пленник в исламе, по крайней мере, в теории, никогда не становился рабом навечно. Работая, он мог выкупить сам себя, если за него не платили выкупа со стороны. Приняв ислам, он также становился свободным. Таким образом, хотя бы часть этих бывших пленников могла впоследствии возвратиться в родные места уже мусульманами, однако это только одна из возможностей раннего проникновения ислама в среду различных, в том числе и булгарских, племен Хазарского каганата.

Мы уже говорили о том, что для языческих племен одним из главных доводов в принятии религии была видимая мощь и могущество людей, которые ее исповедуют. Думается, что успех военной кампании будущего халифа Марвана бин Мухаммада в 737 году произвел не только ужас и смятение, чего и без того с избытком хватало в средневековой жизни, но и серьезное религиозное впечатление на племена, входившие в состав Хазарского каганата.

Если сам каган хазар согласился принять ислам в обмен на мир, что говорить о его подданных? По крайней мере, часть этих подданных, особенно та часть, которой по разным причинам было тесно под властью хазарских каганов, вполне могла склониться к исламу уже тогда, в середине VII века и укрепиться в новой мере по мере того, как в каганате напрягались внутренние отношения между различными племенами и союзами племен.

Мы уже говорили о восстании каваров, однако говорить о том, что булгары-барсилы уходили на Среднюю Волгу “в ужасе от ислама” было бы перенесением сегодняшнего восприятия от любого иноземного нашествия на народы, для которых нашествия были вполне обыденным явлением. Весь процесс «великого переселения народов» можно было бы назвать одним бесконечным нашествием, а уход булгар на Среднюю Волгу был, безусловно, одной из последних вольн переселения народов, после которого в истории запечатлено только одно, столь же исторически-значительное: переселение венгров-мадьяр из Приуралья в Паннонию.

Таким образом, вполне допустимо представить, что вместе с вековыми булгарскими традициями и верованиями, некоторые ушедшие на Среднюю Волгу булгары уже несли с собой знание об исламе. Более того, пути, по которым совершается такое массовое переселение, навсегда остаются историческими путями народа – теми дорогами, по которым движение в течение длительного времени идет в обе стороны.

Мы уже видели, что в Хазарии проживало значительное число мусульман, которые были заняты и военной службой, и торговлей и ремеслами. Уход булгар на Волгу, какими бы внутренними или внешними причинами он ни был продиктован, очевидно, захватил с собой те родственные племена, которые уже были отчасти мусульманскими, в первую очередь те, которые жили в VIII веке в непосредственной близости от Дербента, в пограничной полосе между Хазарией и кавказскими владениями арабского Халифата.

Именно этим следует, видимо, объяснить то свидетельство ибн Русты, что еще до официального принятия ислама Волжской Булгарией, которое, как известно, случилось в 922 году, на Средней Волге уже жило значительное число мусульман:

«Болгарская земля смежна с землей Буртасов. Живут Болгаре на берегу реки, которая впадает в море Хозарское (Каспийское) и прозывается Итиль (Волгою), протекая между землями Хозарской и Славянской. Царь Болгар, Алмуш по имени, исповедует ислам. Страна их состоит из болотистых местностей и дремучих лесов, среди которых они и живут.

Болгаре делятся на три отдела: один отдел зовется Берсула (барсилы), другой – Эсегел, а третий – Болгар; относительно образа жизни все трое стоят на одной и той же степени…

Болгаре народ земледельческий и возделывает всякого рода зерновой хлеб, как-то: пшеницу, ячмень, просо и другие. Большая часть их исповедует ислам, и есть в селениях их мечети и начальные училища с муэдзинами и имамами. Те же из них, которые пребывают в язычестве, повергаются ниц перед каждым знакомым, которого встречают…

Подать своему царю платят они лошадьми и другим. От всякого из них, кто женится, царь берет себе по верховой лошади. Когда приходят к ним мусульманские купеческие суда, то берут с них пошлину, десятую часть (товаров). Одежда их похожа на мусульманскую; равным образом и кладбища их, как у мусульман[59]».

Мнение о том, что данные ибн Русты говорят о мусульманском образе жизни волжских Болгар ранее официального принятия ими ислама в 922 году основано на том, что он нигде не пишет об опустошительном ладейном походе русов-варягов по Волге на мусульманские поселения западного побережья Каспия, которое состоялось в 912–913 году и о котором упоминают многие другие авторы, в том числе и ал-Мас’уди. Этот поход послужил к резкому охлаждению отношений между древней Русью и Хазарией, поскольку разграбившие каспийское побережье русы своим поведением нарушили договоренность с отцом кагана Иосифа, каганом Аароном, который, как предполагается, пропустил их через дельту Волги как мирных купцов. Ал-Мас’уди в своих «Золотых лугах» пишет об этом происшествии с чрезвычайной живописной силой:

«Руссы проливали кровь женщин и детей, грабили имущество и жгли деревни. Народы, обитавшие около этого места возопили, ибо им не случалось с древнейших времен, чтобы враг ударил на них здесь, а раньше прибывали сюда только суда купцов и рыболовов».

На обратном пути после набега русам, нагруженным богатой добычей, пришлось столкнуться с мусульманами Хазарии, которые, как свидетельствует ал-Мас’уди, пришли к хазарскому кагану и попросили позволения отомстить, «ибо этот народ напал на наших братьев-мусульман, проливал их кровь и пленил их женщин и детей». Сражение состоялось, и русы, как сообщают средневековые источники, были разбиты, причем мусульманам в этом сражении помогали и хазарские христиане.

Это событие действительно оставило по себе дольгую память, и то, что ибн Руста нигде не пишет о нем, говорит в пользу того, что его сведения о мусульманстве волжских булгар являются самыми ранними из известных. Чуть позднее о мусульманах Волжской Булгарии писал и другой старший современник ал-Мас’уди, географ ал-Балхи в своей «Книге видов земли», причем он уже упоминает о существовании в земле булгар не только кочевых становищ, но и целых городов:

«Болгар… имя города, в котором находится главная мечеть. Недалеко от этого города лежит другой город Сивар[60] (или Сивара), где также находится главная мечеть… Дома… деревянные и служат зимними жилищами; летом же жители расходятся по войлочным юртам[61]».

Сведения ал-Балхи о булгарах и их городах повторяют и другие арабские географы, и сравнительные лингвистические исследования географических работ IX–X веков проявляют довольно противоречивую картину взаимных заимствований. Существует мнение, что многие труды, в том числе труд ибн Русты, восходят к неизвестной работе ал-Джейхани. Согласно этому мнению, все более или менее конкретные сведения о Волжской Булгарии начала X века черпаются из одного источника. Этот источник – свидетельство очевидца, который видел официальное принятие ислама на берегах Волги своими собственными глазами и лично присутствовал при этом поворотном событии общероссийской истории.

Его звали Ахмед бин Фадлан бин ал-Аббас бин Рашид бин Хаммад или, для краткости, ибн Фадлан. Ибн Фадлан не был профессиональным ученым и известным писателем, и поэтому имя его долгое время было окутано для историков и географов туманом забвения – еще более густым, чем имя ал-Мас’уди, из тридцати шести книг которого, как мы уже сказали, история сохранила лишь две. Он был всего лишь секретарем посольства, направленного в 921 году из Багдада на Среднюю Волгу халифом ал-Муктадиром в ответ на письмо булгарского царя Алмуша Шилки-элтабара, но его личность, а также его повествование достойны самой подробной беседы. Эта беседа будет интересна в первую очередь тем, что ее основа – дневник свидетеля и очевидца, по которому мы сможем представить начала северного мусульманства гораздо лучше, чем по всем книгам арабских географов.

Однако прежде мы должны обратиться к другим, гораздо более древним свидетельствам и представить себе те пути, по которым Знание путешествовало не только к низовьям Волги, но и к самым дальним рубежам Седьмого Климата – к рубежам античной Гипербореи.

Золото гипербореи и серебро ислама

Далеко не случайно, что, занимаясь своей книгой в жарком египетском Фустате, Ал-Мас’уди, подобно многим своим арабским коллегам, рассказывал читателям о главном богатстве недоступных и манящих северных земель – о драгоценных мехах, о баснословно дорогой пушнине. Ведь именно благодаря этому истинному «золоту» Гипербореи интерес не только античных географов, но и великих царей мира к самым отдаленным северным рубежам мира не остывал на протяжении не только веков, но и целых тысячелетий.

Туда, куда влечет торговый интерес, всегда отыщется и дорога, по которой от века путешествует не только купеческая корысть, но и бескорыстное Знание. Дорогам, ведущим из полуденных стран в Гиперборею, тысячи и тысячи лет, потому что дороги эти нерукотворны. Это великие реки – Дон, Волга и Кама, которые еще во времена Сократа и Гераклита связывали воедино скифские земли вокруг Понта Эвксинского с Уралом и Сибирью.

Громадные лесные и степные пространства от Каспийского и Черного морей до Ледовитого океана, сколько помнят люди, всегда были обитаемы. Геродот (около 484 – около 425 до нашей эры) в четвертой книге «Мельпомена» своей всеобщей «Истории», рассказывая о племенах, живущих к северу от скифов и савроматов, называет среди них исседонов, за которыми

«обитают аримаспы – одноглазые люди; за аримаспами – стерегущие золото грифы, а выше них – гипербореи на границе с морем».

Упоминает он также каких-то иирков и «лысых людей», в которых ученые видят соответственно предшественников мадьяр (В. В. Латышев) и башкир (С. Я. Лурье). Хотя Геродот и оговаривается, что об этих народах и землях никто ничего определенного не знает, а в существование гипербореев он вообще не верит, «отец истории» все же приводит известные ему сведения о племенах севера, на чьих землях через тысячу двести лет будут жить племена буртасов, Болгар, славян, веси и угров:

«По ту сторону реки Танаиса (Дон) земля уже не скифская, но первая из стран савроматов. Сей народ занимает землю от Меотийской впадины (Азовское море) к северу на пятнадцать дней пути, всю лишенную как диких, так и садовых дерев. Выше сих савроматов во второй стране сей живут будины, населяющие землю, изобильную всяким лесом. А повыше будинов к северу сперва простирается безлюдье на семь дней пути, далее, поворотя более к востоку, живут фиссагеты, народ многочисленный и особый, питающийся звериною ловлею[62]».

Для Геродота все упомянутые им народы и племена обладали самыми удивительными обычаями и вели кочевой образ жизни, однако и здесь, на самых рубежах Гипербореи, существовал, как он говорит, по крайней мере, один настоящий город. Это примечательный факт, тем более что подобная городская жизнь могла поддерживаться, видимо, только посреднической, в первую очередь меховой торговлей между греческой ойкуменой античности и народами Волжско-Уральского бассейна:

«Будины суть народ великий и многочисленный, голубоглазый и красноволосый. У них есть город деревянный город, по имени Гелон, стена его с каждой стороны имеет в длину тридцать стадиев, а сама высока и вся деревянная, и дома в нем деревянные, и святилища: ибо есть там и святилища эллинских богов, по эллинскому обычаю имеющие изваяния, жертвенники и храмы деревянные; они через каждые три года празднуют Дионису и справляют вакханалии. Ибо гелоны по происхождению суть эллины, изгнанные их торжищ своих и поселившиеся у будинов: язык у них частию скифский, частию же эллинский. Равно же и образом жизни гелоны с будинами не схожи… Однако эллины и будинов называют гелонами, хотя неправильно. Земля их обилует густыми лесами всякого рода, а в густейшем лесу находится озеро большое и глубокое с болотом и тростником вокруг него, и в том озере ловятся выдры, бобры и другие звери с квадратными мордами, коих шкурами опушаются кожухи, а яички полезны против маточной немощи[63]».

Знатоки античной географии указывают различные места, где мог бы находиться город Гелон. Его помещают, например, в верховьях Дона или вообще считают одним из известных археологам скифских «лесных городищ». Но есть и другие мнения. Немецкий ученый Пауль Херрманн, например, помещает Гелон недалеко от слияния Волги и Камы, примерно там, где в представлениях ал-Мас’уди и его современников находился город, а вернее, древнейшее торжище Булгар[64], откуда водный путь вел по Волге к русам, а по Каме – на Урал и в Западную Сибирь. Конечно, Булгар до середины X века не был в полном смысле городом, и совершенно прав ал-Балхи, когда пишет о Булгаре начала X века так:

«Внешний Болгар есть маленький город, не занимающий большого пространства и известный только тем, что он есть главнейший торговый пункт того государства[65]».

Расположение Булгара при слиянии Волги и Камы было столь удобно и выгодно, что какое-то древнее торжище на этом пути с богатейшего, но мало обжитого севера на промышленный юг непременно должно было существовать с незапамятных времен. В разные эпохи и времена здесь жили и производили обмен товарами различные племена: перед приходом булгар этим торжищем пользовались, по всей видимости, не только земледельческие племена именьковской культуры, но и гости с далекого юга – из Хорезма, Персии, Индии, Китая, и более близкого севера – варяги и русь. Торговля эта происходила по большей части путем честного обмена – точно так же, как об этом пишет мусульманский историк XIII века ал-Казвини (1203–1283) в связи с меновой торговлей, которую булгары вели с северными соседями – племенем весь-вису:

«Болгары вели с весью торговлю немую, т. е. клали товары на известное место, обозначали их знаками, которыми они указывали на цены, и отходили, потом возвращались и находили разные предметы, оставляемые весью в виде меновой цены за товары; если Болгары оставались довольны этой ценою, то брали себе желаемые предметы, в противном же случае оставляли их и брали назад свои товары[66]«.

Другой мусульманский историк, географ и путешественник ал-Андалуси, а вернее, Абу-Хамид ал-Андалуси ал-Гарнати (1080–1169/70) из мусульманского города Гренада, который побывал в Булгаре в 30-х годах XII века, уточняет торговые отношения между весью и булгарами в следующих словах:

«Весь иногда и сами приходили в Болгар, но их не пускали в самый город под тем предлогом, что они приносят холод в страну. Истинная же причина, вероятно, заключалась в том, что Болгары не хотели, чтобы иностранные купцы, приходящие в их город, узнали, за какую ничтожную цену они покупали от веси меховые товары, продаваемые потом за высокую цену[67]».

В любом случае, меновая торговля с финно-угорскими племенами севера России, Урала и Западной Сибири приносила купцам огромные выгоды, искупавшие риск путешествия в столь отдаленные пределы. Горностаевые мантии южных царей и владык происходили из Ги пербореи и, независимо от того, какой народ владел северными пределами, меховой поток не иссякал, и волжско-камский путь, таким образом, представлял собой активное ответвление Шелкового Пути, соединяя гиперборейские рубежи с рубежами древней Греции, Рима и Византии.

Впрочем, мусульманские географы даже и позднее 1154 года, когда на Сицилии при дворе норманнского короля Роджера создал свою знаменитую карту мира ал-Идриси (ок. 1100 – ок. 1165), считали Волгу и Каму одной и той же рекой Итиль, начинающейся на Урале. Наследием этого древнего представления является название впадающей в Каму в Приурале реки Белой – Ак Идель или Белая Волга[68]. Верховьев Волги мусульманские авторы совсем не знали, полагая, что верхняя Волга, Ока и Дон – это одна и та же река, после крутого разворота на северо-запад и юг впадающая в Азовское море.

Мы еще займемся этими составленными по устным и письменным рассказам представлениями, благодаря которым в арабских описаниях народов Седьмого Климата произошла изрядная путаница, а пока вернемся к вещам неоспоримым – к северным дорогам, по которым бок-о-бок странствовали с незапамятных времен торговля и знание:

«Археологические раскопки показали, что золотоносные районы западной Сибири были некогда центром чрезвычайно высоко развитой древней культуры. В частности, совершенно бесспорно установлено наличие многосторонних и весьма активных торговых сношений между Понтийской областью и западной Сибирью в 1000 году до нашей эры. Так что смутное замечание Геродота о существовании древних северо-восточных торговых путей основано на фактах. Это подтверждается и многочисленными находками. В 1922 году вблизи Екатеринограда-Свердловска было раскопано около сорока чрезвычайно ценных серебряных предметов антично-греческого происхождения, которые, по-видимому, попали в Сибирь в обмен на меха»[69].

Таким образом, торговый путь, столь известный в более поздние времена, существовал и во времена Геродота. Древние греки двигались тем же маршрутом, который впоследствии вел «из варяг и греки» и «из варяг в арабы». Они путешествовали через Черное и Азовское моря к устью Дона, затем перетаскивали свои суда волоком на Волгу и далее поднимались вверх по Волге до устья Камы. Менялись времена, возникали и угасали религиозные культы, приходили и уходили, разделялись и сливались воедино целые народы, однако великий Волжско-Камский путь торговли и знаний, похоже, никогда не оставался безлюдным.

Когда в VII веке обширные лесо-степные территории Среднего Поволжья по соседству с буртасами стали заселять тюркоязычные племена распавшегося на восточную и западную части Великого Тюркского Каганата, они приходили уже в давно обжитые международной торговлей места. Смешиваясь с местными финно-угорскими и праславянскими племенами именьковской культуры, они стали столь коренной частью местного населения, что русский историк В. Н. Татищев в начале XVIII века был склонен видеть в них прямых потомков аргиппеев Геродота[70]:

«Болгоры довольно известны, что жили по Волге, Каме и Свиаге, где ныне Казанская губерния. Они сами как назывались, о том никто точно не упоминает. Русские их всех вместе в имя Болгар заключали, а местами от градов и урочищ многими названиями разделяли, о чем ниже яснее скажу. Геродот, кн. 4, гл. 16, именует аргипеи, и оное, думается, греческое, значит мудрый или белый. Он их называет святыми, чему Плиний, кн. 4, гл. 12, согласно пишет, смотри выше, гл. 12, н. 24. Птоломей о них и Клюверий не упоминают, и в ландкартах Птоломеевых в том месте положены народы иных названий, как например ффирофаги, хениды, свардены и пр. По описанию же Геродотову нет другого сходного по обстоятельствам народа нашим Болгарам, как его аргипеи. 1) Он указывает от устья Дона 15 дней до них езды, весьма сходственно написал. 2) К ним ездят греки из Борисфена и других градов с торгом. Оное надобно, чтоб так далеко ездили к имеющим города и торги, а как довольно известно, что в сей стране только Болгары в такой древности великие города имели, народ был ремесленный и купечеством во всей сей стране главный… 3) Что их святыми и мудрыми именует, то со скромностию, законом их брахминским, в прим. н. 34, и трудолюбием их согласно. 4) Что, говорит, живут на горах, то разумеет правый берег Волги, как и ныне русские оный горы и нагорная сторона называют. 5) Перейдя степи, от Дона к ним великие леса, оное соответствует, ибо по Суре и к самой Волге лесов было не в давнем времени великое довольство…Теперь, об имени оставив, прочие их обстоятельства рассматривая, по истории русской нахожу, что Болгоры хотя когда-то с русскими воевали, однако ж видно, что немного в том прилежали и не искали чужого приобрести, но свое более защищать старались, из-за чего их по Геродоту или Аристею святыми именовали. В плодах земных они преизобиловали, так, что неоднократно и Руссию во времена недородов житами обеспечивали, и более в ремеслах и купечестве прилежали. Закон у них был брахманов, как выше сказано, что еще в остатках их видимо, ибо о перехождении душ из одного в другое животное нечто чуваши верят; но и магометанский закон от срацын или персов к ним дошел[71]».

Возвращаясь теперь к трудам арабских историков и географов, знаниями которых мог воспользоваться автор «Золотых лугов», мы видим, что и они, как и ал-Мас’уди, уделяют самое пристальное внимание торговым путям в зоне Седьмого Климата, поскольку на климатические зоны вслед за античными греками делили землю и арабские географы. Вот что пишет ибн Руста в своей «Книге драгоценных сокровищ»:

«Хозаре ведут торг с Болгарами; равным образом и Русь привозит к ним свои товары. Все из них (руссов), которые живут по обоим берегам упомянутой реки, везут к ним (Болгарам) товары свои, как-то: меха собольи, горностаевые, беличьи и другие… Главное богатство их (Болгар) составляет куний мех. Чеканеной монеты своей у них нет; звонкую монету заменяют им куньи меха. Каждый мех равняется двум диргемам с половиною. Белые круглые диргемы приходят к ним из стран мусульманских путем мены за их товары[72]».

Ал-Балхи в своей «Книге видов земли» также обращает внимание на главные товары северных стран:

«К товарам, вывозимым из означенных стран, принадлежали: невольники из стран славян, хозар и других соседних с ними, далее – куньи, собольи, лисьи, бобровые и другие меха. Все эти товары вывозились из стран Болгар и хозар в Саманидское государство и оттуда в отдаленные места исламских земель… То, что вывозят из Хозарии, как-то: мед и воск, привозится к ним из земли руссов и Болгар. Таким же образом меха бобровые, вывозимые (из Хозарии) в различные страны, находят только в тех реках, которые текут в странах Болгара, Руси и Куяба (Киева) и, кроме них, их нигде не найдешь, сколько мне известно[73]».

Несколько позднее того времени, когда ал-Мас’уди записывал в Фустате свои сведения о северных странах, другой арабский писатель, Шемсетдин Абу Абдаллах Мухаммед ибн Ахмед Мукаддеси в своей «Книге лучшего разделения и познания климатов» подтверждает не только сведения своих мусульманских предшественников, но и данные Геродота:

«Меха: собольи, беличьи, горностаевые, куньи и лесных куниц, лисьи, бобровые; зайцы, козьи шкуры, воск, стрелы, крупная рыба, шапки, белужий клей, рыбьи зубы, бобровая струя, янтарь, юфть, мед, орехи, барсы (или гончие собаки), мечи, кольчуги, березовый лес, славянские невольники, овцы, рогатый скот… Все эти товары из Болгарии[74]».

Торговля невольниками шла в средневековом мире повсеместно – и на Востоке, и на Западе, будучи одной из главных статей дохода и византийцев, и генуэзцев с венецианцами, и мадьяр, и печенегов, и первых киевских князей. Как пишет Британская Энциклопедия,

«Международная работорговля развилась в прихотливые торговые сети. Например, в IX и X веках викинги и купцы-русы привозили восточно-славянских рабов на Балтику. Затем рабы переправлялись группами в Данию (через Бирку в Хедеби), где находился перевалочный пункт. Там рабов приобретали еврейские и арабские купцы, перевозившие рабов в Вердун и Лион. Там некоторые из рабов подвергались кастрации, превращались в евнухов и перепродавались далее в мусульманскую Испанию и Северную Африку».

О том, как шла эта торговля в интересующих нас северных пределах, ибн Руста рассказывает:

«Воюя славян и добывши от них пленников, отводят они (мадьяры) этих пленников берегом моря к одной из пристаней Румской (византийской) земли, которая зовется Карх… А как дойдут мадьяры с пленными своими до Карха, греки выходят к ним навстречу. Мадьяры заводят торг с ними, отдают им пленников своих и взамен получают греческую парчу, пестрые шерстяные ковры и другие греческие товары»,

а также:

«Они (руссы) производят набеги на славян; подъезжают к ним на кораблях, выходят на берег и полонят народ, который отправляют потом в Хазеран (Хазарию) и к Болгарам и продают там… С рабами обращаются хорошо[75]».

При всем смущении, которое производит в нас подобная коммерция, нельзя забывать, что и она была сопряжена с распространением Знания. Ведь ясно, что в большинстве случаев только рабы-пленники, попадая из страны в страну, могли рассказать и рассказывали в чужих для них землях о своем отечестве, как замечательно показал это немецкий сказочник Вильгельм Гауф в своем своде сказок «Александрийский шейх и его невольники». Так что именно развитой работорговле средневековый мир во многом обязан своими географическими и иными познаниями. И если в мусульманских пределах роль главного переносчика знаний играло купечество, имеющее возможность спокойно передвигаться из Испании в Китай и обратно, то в Европе, расколотой большими и малыми усобицами «Темных веков», путешествия были сопряжены с куда большими опасностями.

Главной из этих опасностей была постоянная угроза попасть в плен даже к единоверцу и либо навеки превратиться в раба, либо дожидаться в подвале местного феодала или иного разбойника с большой дороги, пока за тебя не заплатят требуемый выкуп.

Кроме того, мусульмане с разных концов земли могли, по крайней мере, раз в году, во время вселенского паломничества в Мекку, когда на три дня отменялись все и всяческие богословские разногласия, общаться и рассказывать друг другу о своих родных местах. В определенной степени роль подобного катализатора международного общения играло для христиан Европы паломничество на Святую Землю, поскольку паломничество из Византии и других стран (хотя и с большими трудностями и в большой зависимости от политических обстоятельств) продолжалось и после взятия Иерусалима мусульманами зимой 637 года по Хиджре. Однако отсутствие у пилигримов общего разговорного языка, подобного арабскому для мусульман, а также многочисленные схизматические разногласия, скорее всего, затрудняли живое общение между христианами Востока и Запада.

Как бы то ни было, во многом благодаря работорговле западная Европа и мусульманский Халифат впервые узнали о существовании восточнославянских народов. Византия, на границах которой славянские племена жили с давних времен, знала о них намного больше, но и в византийских источниках достаточно много неразберихи, когда речь идет об этнической принадлежности того или иного племени.

Да и немудрено, если вдоль северных границ Византии с IV по VI век прокатывалось вал за валом великое переселение народов, и в сложившейся после этого мешанине наречий, обычаев и религиозных культов, где между различными народами то создавались, то распадались племенные союзы, разобраться было трудно и очевидцам. Византийцы называли славян «славои», а в латинских языках это название звучало как «склавени», что в силу большого количества невольников, поступавших в Европу из так называемых «славянских земель», стало обозначать невольников вообще. В Венеции главная набережная у Дворца Дожей и сегодня называется «Набережной невольников».

Однако именно из греческого «славои» арабские географы и историки заимствовали свой термин «ас-сакалиба», которым они обозначали между тем не только славян, но и все русоволосые народы Северной Европы. В своем раннем сочинении ал-Хорезми (IX век) говорит о стране Германии, являющейся страной «ас-сакалиба»; в чуть более поздних мусульманских источниках термином «ас-сакалиба» названы не только собственно славяне, но и различные группы финно-угорских и тюркских племен.

Самым ранним упоминанием «сакалиба» в арабских сочинениях является, однако, стихотворение арабского поэта-христианина ал-Ахталя (ум. в 710 г.), в котором он говорит о «толпе русоволосых сакалиба». О «сакалиба» говорил в своей речи перед решающим сражением с войсками халифа в 720 году мятежный губернатор Хорасана Язид бин ал-Мухаллаб, однако «Энциклопедия ислама» отмечает, что

«Отмеченные в речи «сакалиба», скорее всего, представляли собой группы славянской диспоры, которые либо служили в визанийских войсках, либо были переселены на жительство в Малую Азию. Это упоминание чрезвычайно важно, так как его источником является современник. Прямые контакты со славянскими землями, однако, начались только после того, как арабы в начале 8 века закрепили за собой Хорезм, ставший одним из главнейших центров торговли с восточной и западной Европой[76]».

Мы уже говорили, как в 737 году нашей эры командующий войсками Омеййяядов и впоследствии халиф Марван бин Мухаммад совершил дерзкий рейд в глубину хазарской территории и вышел на «Реку ас-сакалиба», в которой некоторые исследователи видят Волгу. Между тем некоторые ученые считают, что когда речь заходит об «ассакалиба», арабские авторы имеют в виду не только собственно славян, сколько в целом славян, буртасов, булгар, суваров и другие финно-угорские и тюркские племена в составе Хазарского Каганата. Что же касается ал-Мас’уди, то в своей «Книге пересмотра и предупреждения» под «Рекой ас-сакалиба» он понимает Дон, говоря, что «многие поселения ас-сакалиба и других народов, проникших далеко на север» располагаются вдоль великой реки Танаис. Ибн Руста отмечает, что земли «ас-сакалиба» начинаются через десять дней пути от земель печенегов, тогда как ал-Мас’уди пишет, что «селения их находятся на севере – там, где север соединяется с западом». В любом случае, очевидно, что в представлениях арабских авторов, при всей их любознательности и относительной скрупулезности в отборе географических свидетельств, славяне часто смешивались с другими этническими группами, что чрезвычайно важно для нашего понимания того, какие же народы и племена на территории современной России первыми узнали об исламе.

Рассматривая пути, соединявшие языческие рубежи Гипербореи с христианским и мусульманским мирами начала X века, и изучая те народы, которые населяли эти безбрежные, но издавна обжитые пространства, мы переведем теперь наш взгляд с юга на север – чтобы убедиться в том, что торговые дороги ислама простирались гораздо далше Булгара на Волге. Причем велась эта торговля еще в VIII веке, когда на торговой и военной арене Хазарского каганата еще не появлялись русы или россы арабских и византийских летописей.

В нашей книге теория происхождения древнерусского государства не занимает сколь-нибудь серьезного места, поскольку существует обширнейшая литература на эту тему, насквозь пронизанная извечным спором о «норманнских» или «славянских» истоках русской государственности. При всем том средневековые источники, говоря о VIII–X веках, еще не смешивают понятий «славяне» и «русы», подразумевая под «русами» потомков скандинавских викингов или, как они звали на Руси, варягов.

Как бы происходило в действительности призвание варягов на Русь, известно, что сами викинги-варяги не строили городов, и, придя на север нынешней России, уже нашли здесь славянскую городскую цивилизацию. В своей книге «Военное искусство викингов» британский ученый Падди Гриффит, например, замечает, что

«К началу IX века местное славянское население уже основало города и торговые пути на великих речных дорогах, ведущих и района Старой Ладоги и Новгорода через Смоленск и Киев по Днепру к черноморской границе Византии; или через Болгар на Волге к Каспийским вратам в исламскую и даже китайскую империи. Как бы то ни было, русы, прибывавшие из Скандинавии между 800 и 860 годами, установили контроль над этими городами, укрепив и развив их деятельность, как в смысле обороны, так и в смысле налогообложения, и особенно в смысле зарубежных сношений и торговли[77]».

Гриффит также пишет, что викинги или варяги достаточно быстро ассимилировались среди местного славянского населения, как это случилось с ними в Англии, Франции, Ирландии и других странах:

«В Новгороде и Киеве малому числу шведских торговых искателей приключений, похоже, не потребовалось много времени, чтобы усвоить славянские обычаи и превратиться в «русов», которые не могли уже считаться викингами ни в каком традиционном смысле. Этот процесс в целом завершился к 1030 году, если не раньше. В Ирландии викинги также придали значительное ускорение торговле прибрежных городов, однако не сумели перебороть местные кланы и «стали туземцами» почти так же быстро, как это произошло с «русами». Скорость ассимиляции, безусловно, увеличивалась из-за низкой продолжительности жизни викингов, поскольку именно второму поколению гораздо проще усвоить обычаи принявшей страны; оно делает это тем свободнее, если родители живут по тридцать лет вместо семидесяти[78]».

Естественно, что не только скандинавские варяги перенимали обычаи северных славян, но происходил и обратный обмен. Варяжские традиции ладейных набегов были живы среди новгородских ушкуйников еще в XV веке, не говоря уже о том, что этим традициям во многом следовали казаки Стеньки Разина в XVII веке. В языческой среде прибалтийского севера смешение славянских и сандинавских кровей происходило и до призвания варягов, однако в лоне варяжско-славянской государственности это смешение приобрело систематический характер. Зная о существовании ранне-славянской городской культуры по Волхове и другим рекам, можно с уверенностью сказать, что с точки зрения зачатков государственности викинги, или варяги, играли на севере Седьмого Климата скорее вспомогательную, чем основополагающую роль. Однако надо отдать справедливость и варягам – их вспомогательная роль, как утверждают историки и археологи, началась гораздо раньше всякого упоминания о славянских городах в анналах истории.

Скандинавские варяги, которые были одновременно купцами и воинами, принялись исследовать берега Балтики, Белого и Баренцева морей задолго до начала так называемой Эры Викингов, главные и самые громкие события которой произошли все-таки в IX веке.

Эти события, начавшиеся в силу как относительного потепления климата, которое позволяло викингам плавать гораздо далше от их скандинавских поселений, так и в силу скачка в развитии скандинавских судов, происходили как по заранее задуманным планам, так и в результате простой случайности. В 800 году норвежский викинг Грим Камбан захватил на западе Фарерские (Овечьи) острова, которые в ту эпоху были покрыты растительностью. В 871 году изгнанный из Норвегии Ингольф Анарсон вместе со своим побратимом Лейфом поселился в Исландии и основывает там город Рейкъявик – “дымящуюся бухту”, а в 875 году норвежский викинг Гунбьерн Ульфсон, заблудившись в море, достиг Гренландии, хотя настоящее освоение Гренландии связано с викингом Эриком Красным (955–1005). Он высадился в Гренландии в 976 году, и в ту пору температура там достигала в июле-августе 9 градусов Цельсия, в январе всего минус 7 градусов Цельсия. Одним словом, на севере России и в Прибалтике было намного теплее, чем сейчас.

При всем том, это был странный климатический феномен, поскольку на Средней Волге и в древней Руси с 912–976 стояли очень суровые зимы: в 919 на Руси, в 922 в Волжской Болгарии наблюдалось даже северное сияние. На рубеже IX–X веков снизился также волжский водосброс – уровень Каспийского моря был почти на 5 метров ниже современного[79], Эти климатические изменения, происходившие в течение VIII–X веков, безусловно, сказались и на активности скандинавских рейдов на юг по Волге и Днепру. Хотя, как мы увидим позднее, прекращению варяжской активности способствовал не только климатический, но и весьма существенный человеческий фактор.

Пока норвежские викинги наводили ужас на север Франции и Англию, шведские варяги, в свою очередь, активизировались на востоке. Они уже давно совершали как меновую торговлю, так и набеги на Гардарику, или страну городов, как они стали называть древнюю Русь и Волжскую Булгарию. Они весьма хорошо знали географию своих рейдов вплоть до низовий Днепра, а также Азовского и Черного морей: первое нападение «русов» на Констатинополь, который они называли Миклегард, произошло в 860 году, когда Рюрик еще не обосновался в Новгороде. В целом о торговой и военной активности скандинавских варягов в землях Седьмого Климата убедительно говорит русско-американский историк Г. В. Вернадский:

«Еще в шестом и седьмом веках скандинавы исследовали течение Западной Двины, а затем от ее верховьев дошли до среднерусского междуречья, то есть района верхней Волги и Оки. Вероятно, не позднее 737 года они обнаружили истоки Донца, нанесли поражение мадьярской орде, стоявшей на Донце, и захватили Верхний Салтов. Оттуда они пошли вниз по течению Донца и Дона и, в конце концов, добрались до Азовского и Северокавказского регионов. Таким образом, донецко-донской речной путь, должно быть, находился под контролем скандинавов задолго до волжского и дневпровского путей. Это можно объяснить тем фактом, что волжский путь был перегорожен булгарами, а днепровский путь не представлял прямой связи с Востоком, и поэтому сначала не привлекал их (скандинавов) внимания[80]».

Позднее именно на днепровском направлении потомки скандинавских варягов, русы, чувствовали себя почти полноправными хозяевами. Византийский император Константин Багрянородный (ум. в 959 г.), писавший свое послание «Об управлении империей» примерно в то же время, когда ал-Мас’уди создавал свои «Золотые луга», все еще, как и арабские авторы, разделяет «россов» (русов) и «славян»:

«[Да будет известно], что приходящие из внешней Росии в Константинополь моноксилы (ладьи) являются одни из Немогарда (Новгорода), в котором сидел Сфендослав (Святослав), сын Ингора (Игоря), архонта Росии, а другие из крепости Милиниски, из Телиуцы, Чернигоги и из Вусеграда. Итак, все они спускаются рекою Днепр и сходятся в крепости Киоава (Киев), называемой Самватас. Славяне же, их пактиоты (данники), а именно: кривитеины, лендзанины и прочие Славинии – рубят в своих горах моноксилы во время зимы и, снарядив их, с наступлением весны, когда растает лед, вводят в находящиеся по соседству водоемы. Так как эти [водоемы] впадают в реку Днепр, то и они из тамошних [мест] входят в эту самую реку и отправляются в Киову. Их вытаскивают для [оснастки] и продают росам. Росы же, купив одни эти долбленки и разобрав свои старые моноксилы, переносят с тех на эти весла, уключины и прочее убранство… снаряжают их. И в июне месяце, двигаясь по реке Днепр, они спускаются в Витичеву, которая является крепостью-пактиотом росов, и, собравшись там в течение двух-трех дней, пока соединятся все моноксилы, тогда отправляются в путь и спускаются по названной реке Днепр[81]».

В обратную сторону по Днепру варяги-русь шли как с военной добычей и торговой прибылью, так и с новыми знаниями, почерпнутыми в Византии. Именно этой дорогой на Древнюю Русь пришло христианство, которое в первую очередь укрепилось в главном перевалочном пункте пути «из варяг в греки» – в Киеве. Знания об исламе поднимались по другому пути – «из варяг в арабы», но точно так же, как христианство в Киеве, ислам первоначально укрепился в главном узловом пункте каспийско-балтийской торговли – в городе Болгаре. Выше по Волге и Оке знания об исламе поднимались редко, поскольку редкий мусульманский купец отваживался забираться так далеко на север, хотя, как мы увидим, и это имело место.

Но если не сама вера ислама, то исламская цивилизация проникала на варяжско-русский север в виде товаров и звонкой монеты – серебряных дирхемов арабского Халифата.

Действительно, главный интерес варягов и впоследствии «русов» состоял в исламском серебре – международной валюте Седьмого Климата. Во всяком случае, так считают некоторые исследователи Эры Викингов, например, П. Сойер, который в своей монографии «Эпоха викингов»[82] отмечал, что приток исламского серебра в северную Европу достиг значительных масштабов уже в конце VIII века и достигал других своих пиков в 800 году и между 900 и 955 годами. В книге Р. Флетчера приведен интересный график распределения потоков исламского серебра, обнаруженного в Швеции и Дании по сравнению с такими же потоками на территории России.

Согласно этим археологическим подсчетам выясняется, что клады исламских дирхемов в России начинают датироваться 700 годом, достигают максимума около 830 года, а затем круто сходят на нет примерно к 870 году. Клады северной Европы, напротив, берут начало около 800 года, достигают апогея в 900 году и гораздо более плавной линией сходят на нет около 1030 года. Из этого графика следует, что обращение исламского серебра в северной Европе началось на столетие позже и продолжалось более чем на столетие, дольше, чем на территории России, причем, как отмечает Р. Флетчер, потоки исламского серебра практически иссякают около 970 года, чему британский ученый предлагает свое объяснение:

«На более восточном волжском направлении на Багдад, по контрасту (с днепровским направлением), проникновение «русов» на юг началось и завершилось раньше Поток исламского серебра в Швецию и Готланд красноречиво свидетельствует об их энергичной деятельности в девятом и в большей части десятого века, однако их политический контроль над этими землями никогда не был особенно велик, и их крупные военные кампании были, как правило, менее успешными, чем в направлении к Черному морю…

На Волге русы практически никогда не выступали в роли большей, чем роль купцов и просителей у царского двора (и очень редко забирались далше самого Булгара), поскольку булгары эффективно контролировали в военном отношении среднее течение Волги; хазары держали в своих руках нижнее течение, а к югу от хазар начинались владения Аббасидского халифата – одной из самых могущественных империй того времени. Для того, чтобы заниматься прибыльной торговлей в такой гуще хорошо вооруженных посредников, от маленького отважного викинга требовалось максимальное проявление того начального энтузиазма, который отмечался в самом начале скандинавского экспансионизма, и этот энтузиазм, похоже, был совершенно истрачен к 970 году[83]».

Торговая деятельность варягов продолжалась и после того, как они осознали бесперспективность простого грабежа, тем более, что не грабительские набеги, а именно прибыльная торговля соединили мусульманский юг и варяжский север серебряной цепочкой дирхемов еще в VIII веке – с того времени, как Средняя Азия и прикаспийский Хорезм стали составной частью арабского Халифата. В предисловии к нашим беседам мы уже упоминали такое удивительное и не конца изученное историками и археологами место, как первая столица древней Руси – Старая Ладога. Этот древнейший город впервые упоминается в русских летописях в связи с повторным призванием в 862 году северными ильменскими славянами «из-за моря, от варягов, от руси» Рюрика. С. М. Соловьев, разбирая вопрос о первенстве Новгорода или Старой Ладоги как первого местанахождения Рюрика, пишет:

«Почему Рюрик избрал Ладогу, а не Новгород, объяснение найти нетрудно: положение Ладоги относительно начала великого водного пути, относительно близости моря важнее положения Новгорода; Ладога находится ближе к устью Волхова; Рюрику нужно было удержаться при непостредственном сообщении сзаморьем в случае, если бы дело его пошло не так успешно в новой стране; недавнее изгнание варягов должно было научить его осторожности; в некоторых случаях сказано, что князья боялись сначала суровости призывавших племен; с другой стороны, Рюрику нужно было также обезопасить себя и свою область от нападения других варягов, и вот он, прежде всего, строит крепость в Ладоге, недалеко от устья Волхова, и селится здесь[84]».

Изучение расположения других древних городов раннего российского средневековья действительно показывает, что во многих случаях город-крепость находился не в самом устье реки, но скорее в среднем ее течении, и это замечание еще пригодится нам впоследствии. В любом случае, Старая Ладога играла на великом волжско-балтийском пути самую заглавную роль. Об этом говорят и находки исламских серебряных монет, о которых в своей недавней статье пишет петербургский ученый Анатолий Кирпичников[85].

Среди этих находок, приходящихся на 1874–1940 гг. – 28 куфических монет, отчеканеных в 747–786 годах; 8 дирхемов, датированных 769–804 годами; исламские монеты 739–808 годов и многие другие, в том числе, на берегу Ладожского озера найдено более 112 килограммов восточных монет. Обнаруженные в Старой Ладоге и ее ближайших окрестностях клады были сокрыты, начиная приблизительно с 820–920 годов до середины XI века.

«Всего в Старой Ладоге и ее округе в семи кладах и отдельно (34 дирхема) выявлено не менее 467 точно учтенных куфических монет, суммарно датированных VII–XI веками… Датирующие качества куфических монет, как известно, оцениваются по-разному. Относится это и к староладожским образцам. Отдельные монеты оказались в культурном слое поселения, насколько можно установить, спустя 50 и более лет с момента своего выпуска. Речь, например, идет о дирхемах VII–IX веков, оказавшихся в напластованиях IX–X веков. Насколько, однако, куфические монеты могут выступать надежным источником для точной датировки археологических слоев? На основании староладожских находок выясняется, что разница между годом чеканки и временем ее попадания в некоторые постройки Старой Ладоги была незначительна. Так, возле усадебного дома, существовавшего примерно в середине IX века, встречен клад с младшей монетой 846/847 года. В упоминавшихся постройках 765 – начала 770 годов и 770–780 годов найдены дирхемы соответственно 768 и 783 годов. С учетом времени существования этих сооружений дирхемы оказались в них не позже, чем через 4–7 лет с момента из выпуска[86]».

Скорость серебряного потока, таким образом, была для тех времен просто ошеломительной, что является надежным свидетельством постоянства и взаимовыгодности славянско-мусульманских связей IX–X веков. Было бы невероятно интересно представить, каким образом серебряный куфический дирхем, побывав с момента своей чеканки во многих руках внутри самого Халифата, отправился в далекое путешествие на север[87]. Где мог побывать он по пути? Быть может, в Дербенте и хазарском Саркеле, откуда по Дону поднялся до волжского волока, а затем пропутешествовал до Самарской Луки, Болгара, Мурома, пока, наконец, не попал в Старую Ладогу… Может быть, его маршрут был иным – через Хорасан и Хорезм в Итиль на Волге, а может быть, приплыл он в Старую Ладогу и по Днепру, где с ним вступали в соперничество византийские монеты – солид и номисма?

Невероятные приключения мог испытать этот дирхем, но к северу от Болгара почти никто уже не умел прочесть вычеканенные на нем слова мусульманского символа веры: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммад – Пророк Его».

Возвращаясь к проблемам волжско-балтийского пути, заметим, что волжские булгары могли реально перегородить «русам» путь для военных набегов по Оке и Волге в Каспийское и Азовское моря не ранее конца IX – начала X века, а ранее этого времени ту же роль играли заставы Хазарского каганата на нижней Волге. За исключением спорного похода Святослава на Булгар в 968 году, всякая военная деятельность варягов-руси на Волге прекращается еще в первой половине X века, а вернее, в 913 году, после громкого похода 500 варяжских ладей на Каспий. Если сам Болгар при этом не был укрепленной крепостью, но встает вопрос, какая именно застава выше по Волге могла остановить набеги с севера?

Единственным форпостом такого рода могла быть нынешняя Казань, однако насколько вероятно, что уже в начале X века на слиянии Волги и Казанки возник какой-то укрепленный пост?

В этом смысле относительно недавняя (раскопки 1994–1997 гг.) находка на территории Казанского Кремля двух исторических монет является наиболее важным свидетельством существования какого-то таможенно военного поста на Кремлевском холме уже в середине X века нашей эры. Одна из этих монет – это половина саманидского дирхема, отчеканенного, скорее всего, в 892–907 гг. в городе Шаше (древний Ташкент), что еще раз доказывает хождение этих монет на север от Волжской Булгарии вплоть до Скандинавии, и в этом смысле не является ничем из ряда вон выходящим. Гораздо более уникальна другая поразительная находка, и это – чешская свинцовая монета Великой Богемии раннего средневековья, созданная, по всей видимости, в Праге в подражание баварским образцам и несущая на себе имя Святого покровителя Чехии князя Вацлава. Откуда же взялась эта монета и что она может нам рассказать о торговых путях Восточной Европы и о людях, которые, несмотря на все трудности, упорно шли этими путями?

Существующий ныне среди ученых консенсус позволяет допустить, что «казанская чешская монета» является подражанием германским монетам времени короля Конрада (911–918) и, как таковая, создана в период с 925 по 980 годы нашей эры. Канонизированный впоследствии Святой Вацлав или Венцеслас (907–929) был первым христианским королем Богемии с 924–925 года и погиб в результате заговора в 929 году.

Эта монета отлита из свинца, из чего следует, что она либо выполняла роль торговой печати, либо была попросту грубой подделкой. Что касается ее функционального использования, то, кроме роли торговой печати, она могла, конечно, играть роль украшения, если иметь в виду отверстие с краю монеты. Однако ничего неожиданного, в свете тогдашнего денежного обращения в Европе, нет и в том, что монета могла быть нарочитой подделкой.

Как утверждает Британская энциклопедия, ранние средние века в Европе характеризовались практически полным коллапсом денежной системы. Единственными более или менее надежными чисто европейскими деньгами были серебряные денье Карла Великого в начале IX века. Однако после него деньги европейских монархов вновь пришли в упадок, так что в качестве твердой валюты по всей Европе использовались чаще всего золотые и серебряные монеты Византии и арабского Халифата. Налоги и пошлины в Европе того времени собирались главным образом натурой, а основным источником богатства королей и феодалов был грабеж собственных крепостных смердов и сопредельных народностей. Фальшивомонетчики в таких условиях процветали, а европейские деньги утрачивали последнее доверие купцов.

Сказанное, однако же, не отменяет того, что найденная в Казани богемская свинцовая монета играла какую-то другую, неизвестную пока роль в торговых сделках между европейскими купцами и волжскими булгарами или хазарами. Но кто были эти купцы с севера, и каким образом попадали они в пра Казань?

Частое отсутствие рационально критического подхода к историческим и географическим описаниям не раз приводило в истории географии к многочисленным случаям путаницы в местонахождении того или иного географического места. Тем более важным является сопоставление различных описаний и сверка действительных исторических документов, которые, в своей совокупности, могут помочь избежать ошибочных заключений и эмоциональных выводов. Одним из таких «очевидных» выводов является тот, что постепенное сближение Волжской Булгарии с арабским Халифатом является чуть ли не доказательством полного отсутствия “дипломатических” и торговых отношений между Волжской Булгарией и иудейской Хазарией.

Безусловно, установление в 922 году государственных отношений с Багдадом являлось признаком того, что Волжская Булгария стремилась к независимости от Хазарии, обладая для этого нужными экономическими условиями, среди которых одним из самых важных было то, что булгары уже имели возможность самостоятельно контролировать важнейшую волжско-окскую торговую артерию, ведущую на Север и Запад. Но в 922 году время полной независимости еще не настало. Почти пятьдесят лет оставалось до падения Хазарии от рук киевского князя Святослава, и хазары еще вполне контролировали свои обширные северные владения.

Отношения между Хазарией и Волжской Булгарией были к X веку политически напряжены, однако это ни в коем случае не означает, что хазарские купцы, как мусульманского, так и иудейского вероисповедания, не могли постоянно заглядывать в Болгар или иметь там постоянную факторию. Выгода является таким же могучим оружием истории, как и жажда к подчинению сопредельных народов. Богатство Волжской Булгарии, откуда не только в Азию, но и в Европу шли лучшие меха, было самым притягательным магнитом для купцов любого этнического происхождения. Помимо всего прочего, не следует забывать и об этнокультурном родстве булгар и хазар: татарский историк Ш. Марджани не случайно пишет о том, что они говорили, по существу, на одном языке тюркского происхождения.

Азиатские купцы бывали в Волжской Булгарии весьма часто, чем и объясняется более полное описание исторической географии Поволжья в мусульманских и византийских источниках. Однако внимательное отношение к норманнской теории в проблеме происхождении Казани показывает, что пра Казань была вполне естественным местом остановки и для северных торговцев, среди которых, как выясняется, бывали купцы не только норманнского происхождения.

Дело в том, что торговые поселения варягов-русов также были международными. На севере Европы было, по крайней мере, два хорошо известных места, где жили и торговали русы-варяги. Это, в первую очередь, Старая Ладога, откуда самый северный отрезок Великого Шелкового (Мехового) Пути вел за море – на остров Готланд и в Бирку, древнее торговое поселение викингов, расположенное на острове Бьорко шведского озера Маларен.

Бирка как торгово-промышленное поселение, находившееся на территории современной Швеции, до сих пор вызывает у ученых множество дебатов и постоянно рождает различные теории. Утверждается, что Бирка была основным местом в Европе, где смыкались торговые интересы Востока и Запада. Говорится также, что Бирка и, далее, Хедеби в нынешней Дании были наиболее удаленными на запад торговыми постами Великого Шелкового Пути. Бирка, естественно, рассматривается как торговый форпост викингов и, в основном, изучается именно как таковой. Однако существует археологическая теория, сводящаяся к тому, что хазары и булгары играли в истории Бирки не менее влиятельную роль, чем сами местные шведские конунги. Как пишут шведские знатоки и исследователи Бирки,

«Археологические находки в Бирке создают сильное впечатление того, что перед нами – свободное место торговли и кустарного ремесленничества. Значительные находки, такие, как хазарские керамический сосуд и другие предметы ориентального искусства, в особенности, бронзовый хазарский имперский орел, являются, при полном отсутствии рунических надписей, явным свидетельством присутствия в Бирке престижных нескандинавских культур с востока и запада, и, более того, об их экономическом и политическом господстве в указанное время[88]».

Сторонники хазарской теории в отношении происхождения и функционирования Бирки утверждают, что ее процветание зависело, главным образом, от процветания Хазарской империи. Шведская Бирка и датский Хедеби пришли в упадок после 965 года с падением хазарской крепости Саркел (Белая Вежа) от рук варяжско-киевского князя Святослава. В доказательство своей теории они приводят археологические свидетельства из захоронений Бирки, около двухсот из которых являются захоронениями в чисто хазарском или европейско-иудейском стиле. Сторонники хазарской теории делают вывод, что эти захоронения являются ничем иным, как могилами уважаемых богатых купцов и послов Хазарской и Франкской империй. Около двадцати из указанных могил являются в полном смысле ориентальными и тюркско-хазарскими по своему происхождению.

Мы не будем здесь углубляться в спорную теорию Бирки. Заметим только, что простая логика подсказывает присутствие в ней как хазарских, так и булгарских купцов, причем не только иудейского, но и мусульманского вероисповедания. Здесь нас интересует, какие европейские купцы, кроме самих скандинавских викингов, могли вести торговлю через Бирку. Интересно в этой связи, что незначительное присутствие «особых серебряных монет» в захоронениях Бирки говорит о том, что, как пишет уже процитированный источник,

«они вполне могли быть изготовлены, по запросу хазар, главным образом иудейскими монетных дел мастерами по всему протяжению Великого Шелкового Пути с франкских и арабских образцов. В Хазарской империи таким образом производилось огромное количество фальшивой монеты».

Часто на таких «особых» монетах Бирки можно прочесть надписи на иврите – языке, хорошо знакомом хазарским купцам. Авторы хазарской теории Бирки утверждают далее, что на Бирку распространялось господство хазар и, по существу, она являлась средоточием хазарского имперского влияния, причем, по их мнению, с усилением варяжско-славянского Киева и обострением соперничества между собственно Хазарией и киевскими князьями основная торговля Бирки шла уже не через Днепр, но по Волжско-Окскому пути. Купцы, которые вели эту крайне прибыльную торговлю, старались защищить ее от влияния датчан, западных славян и Киева, пользуясь при этом благосклонностью и охраной конунгов Бирки и Старой Ладоги. Таким образом, в караванах русов-варягов, не знавших металлических денег, могли находиться европейские купцы и нескандинавского происхождения. М. Богачек в уже упоминавшейся статье, например, пишет:

«Знаменитый рассказ ибн Хордадбеха, содержащий описание путей купцов-русов середины IX века, представляет собой «какую-то странную вставку» в рассказ о путешествиях иудейских купцов «ар-Разани» (или «ар-раданийя»). Результатом путаницы купцов-евреев и русов, объясняемой лишь их совместными торговыми операциями на одних и тех же территориях, стало то, что Масуди в середине X века называл купцов-русов термином «лудаана», что по объяснению Б. Заходера является искажением термина «ар-раданийя»».

Если принять хазарскую теорию исследователей Бирки, то с ослаблением и падением Хазарии, одним из явных признаков чего являлось усиление Волжской Булгарии, господство хазар над Биркой, Хедеби и Старой Ладогой также ослабевало. Варяги-русы Старой Ладоги, которые вели свою торговлю с Болгаром, продолжали эту торговлю и после падения Хазарии, однако очень скоро эта торговля была перехвачена укрепившимися славянско-русскими княжествами и городами, в том числе, Киевом и Новгородом. В любом случае эта хазарская теория проливает самый неожиданный свет на торгово-культурную деятельность стран Седьмого Климата, в которой самым активным образом участвовали не только варяжские, славянские и тюркские, но и еврейские купцы, причем совершенно необязательно, чтобы эти купцы имели своим постоянным местожительством именно области, подвластные Хазарии.

Известное «Киевское письмо», отправленное в 930 году членами иудейской общины Киева в другие общины всемирной еврейской диспоры, показывает, что сношения между иудейскими общинами диспоры было достаточно активным. Корреспонденция указанного периода охватывает диспору от Кордовы в мусульманской Андалусии до Багдада и Хорезма, не говоря уже о знаменитой переписке кагана хазар Иосифа с министром испанского Халифата Рабби Хаздаи сына Исаака ибн Шапрута 960 года. Господствующей религией Хазарии являлась иудейская религия, и еврейские купцы пользовались в ее пределах рядом больших преимуществ, усиленных и тем, что они были умелыми и грамотными торговцами. Иудеи самой Хазарии, как тюркского, так и собственно семитского происхождения, держали в руках все денежное обращение империи – точно так же, как все денежные дела Европы, в конечном счете, были в руках иудейских купцов, ростовщиков и банкиров. Причем, если в Европе IX–X века евреи подвергались то усиливающейся, то ослабевавшей дискриминации, то в Хазарской империи и мусульманских странах они пользовались полной свободой действий. Грамотность и образованность хазарских иудеев подсказывает, что они могли быть не только купцами, но и сборщиками пошлин и налогов на рубежах Хазарского каганата.

Взгляд на раннюю средневековую историю и историческую географию Среднего Поволжья с точки зрения истории еврейской диаспоры представляется чрезвычайно интересной сферой исследования. Уже сейчас, по косвенным выводам, можно предполагать, что денежная часть торговли между Севером и Югом, по крайней мере, частично, находилась в руках иудейских хазарских купцов и менял. Автору, несмотря на все поиски, пока не удалось найти очевидной ссылки на Среднее Поволжье в материалах средневековой иудейской диспоры. Однако даже знаменитое письмо, написанное на иврите и подписанное шестью хазарскими иудеями, среди которых несколько тюркских имен, позволяет предположить, что какая-то иудейская община существовала не только в Киеве, но и на территории Волжской Булгарии. Не представляется возможным, чтобы иудейские купцы, обосновавшись в Киеве, могли полностью упустить из своих рук торговлю по Волге, которая, в конечном счете, все равно приводила к хазарской столице Итиль в устье великой торговой реки.

Большая часть европейской торговли IX–X века, так или иначе, находилась в руках иудейских купцов, которых арабы называли «арраданийя». В книге Джозефа Якобса «Еврейский вклад в цивилизацию», изданной в Филадельфии в 1919 году, приводится документ 847 года, описывающий маршруты иудейских купцов:

«Эти купцы говорят на языке арабов, персов, римлян (греков), на языке франков, андалусийцев и славян. Они путешествуют с востока на запад и с запада на восток, частью по суше, частью по морю. Они привозят с запада евнухов, рабов и рабынь, шелк, меха и мечи. (Далее следует описание маршрутов через Константинополь и Ближний Восток в Китай и Индию). Но иногда они предпочитают обходить Рим и, проходя через страну славян, прибывают в столицу Хазарии. Далее они плывут по Джурджанскому (Каспийскому) морю, прибывают в Балх, переправляются через Оксус (Сыр-Дарью) и продолжают свое путешествие через земли тюрков и далее в Китай».

Очевидно, что всякое путешествие было сопряжено в те времена с большими опасностями. Северный путь – через Бирку и Волгу – был одним из самых предпочтительных, коль скоро купцов в пути охраняли варяги и далее хазары. Не стоит забывать, что сухопутный маршрут через Паннонию – новую родину венгров – был крайне опасен, поскольку именно в это время, в начале и середине X века, новоприбывшие с востока венгры наводили ужас на Центральную и Восточную Европу своими сокрушительными набегами. Необходимость как-то обороняться от венгров, в совершенстве владевших древнетюркской тактикой стрельбы из лука, оборотясь назад с седла, привела, как считается, к началу строительства европейских феодальных замков, так что венгерская вольница той эпохи не слишком способствовала торговым предприятиям. Это не значит, что венгерским маршрутом вовсе нельзя было пользоваться, но этот маршрут был более чем рискованным, и иудейские купцы пользовались наряду с ним либо южным морским маршрутом – через Италию и мусульманскую Испанию, либо северным – через Германию (Ашкеназ), Скандинавию и Старую Ладогу – в Волжскую Булгарию и далее вниз по Волге к Каспийскому морю.

Никаких собственных карт, кроме арабских, в те годы Европа еще не знала. Следует помнить, что мы имеем дело с ранним средневековьем, когда религиозное рвение полностью оградило европейского человека от всякого знания о мире. Единственной картой мироздания, известной христианской Европе X века, была так называемая Т-О карта, то есть, круг, разделенный на три сектора в виде буквы Т. Эта «карта» была ориентирована на восток, где находилась Азия, а в центре мира находился Иерусалим. Два нижних сектора, назывались Европа и Африка, отделенные друг от друга линией Средиземного моря, а от Азии, соответственно, линией Нила и Красного моря и линией Эгейского и Черного морей. Очевидно, что такая карта не могла служить практическим целям купцов и путешественников. Роль карты исполняли, таким образом, опытные знания бывалых купцов и местные проводники.

Думается, что купцы-евреи пользовались в основном арабскими картами и описаниями, хотя бы потому, что они, по большей части, являлись в то время частью мусульманской, а не христианской цивилизации. В своем письме, направленном кагану хазар Иосифу, еврейский сановник, ученый и государственный деятель Хасдай бин Шапрут пишет, что известие о стране хазар в далекую исламскую Андалусию принесли два человека, побывавшие в Хорасане и Хазарии с торговыми целями:

«Я, однако, слыхал, что в места моего господина, царя, попали два человека из нашей страны: один по имении реб Иехуда, сын реба Меира, сына реба Нафана, человек умный, понимающий и ученый, а другой, по имени реб Иосиф Хвгрис, также человек знающий. Счастливы они. Какое счастье выпало им на долю – удостоиться увидать почет, великолепие и величие моего господина, царя, (увидать) как живут его рабы и служат его служители, и покой удела Господня! Для Господа легко сделать чудо также для меня, по великой милости Его, и удостоить меня (счастья) увидеть величие его царского престола и найти у него приветливый прием[89]».

Интересен также маршрут, которым, по всей видимости, и дошло письмо Хасдая бин Шапрута после того, как первая попытка переслать его через Константинополь окончилась неудачей. Этот маршрут показывает как направления торговых сношений еврейской диаспоры X века, так и местонахождение иудейских общин, в том числе, в Европе. Вот что пишет об этом сам андалусский «министр торговли»:

«После этого я пожелал отправить свое письмо моему господину, царю, со стороны святого Иерусалима. Некоторые израильтяне поручились мне, что доставят мои письма из своей страны в Несибим (Месопотамию, Ирак), оттуда в Армению, из Армении в Б-р-да (Берда-а к северу от Азербайджана) и оттуда в вашу страну. Я еще не перестал раздумывать (об этом), как прибыли посланцы царя Г-б-лимов (скорее всего, хорватов) и вместе с ними два человека из израильтян, один по имени мар-Саул, а другой по имени Мар-Иосиф. Когда они услыхали о моем беспокойстве, они утешали меня и сказали мне: «Дай нам твои письма, и мы доставим их царю Г-б-лимов, а он, ради оказания тебе почета пошлет твое письмо к израильтянам, живущим в стране Х-н-г-рин (Венгрии?). Точно так же (те) перешлют его в страну Рус, и оттуда в страну Б-л-гар (Булгар), пока не придет твое письмо, согласно твоему желанию, в то место, куда ты желаешь[90]».

Из этого маршрута становится ясно, что иудейские общины существовали не только «в стране Рус», (в Киеве), но и в самой Волжской Булгарии! Определенную роль в установлении маршрутов иудейских купцов играют также многочисленные торговые документы и указы раннего средневековья, например, указы Карла Великого или епископов тогдашней Франции и Германии. Особенно интересным в смысле данного исследования является указ германского короля Луи, Короля-Ребенка (Louis the Child), в отношении таможенных пошлин от 905 года. Этот торговый документ прямо выводит маршруты иудейских купцов на Великую Богемию, откуда ранее упомянутая чешская свинцовая монета могла попасть в пра-Казань.

Этот указ под полным названием «Запрос о пошлинах Раффельштеттина от 905 года» говорит о том, какие пошлины должны платить купцы, въезжающие на территорию Германии, в частности, из Богемии. Из указа становится ясно, что, при отсутствии нормальных сухопутных дорог и надежных мостов в нищей средневековой Европе, все купцы, в том числе и иудейские, пользовались водными артериями, поскольку пошлина бралась со всякого «законного» судна с командой обычно из трех человек. В заключение указа говорится, что

«купцы, иными словами, евреи и другие купцы, откуда бы они ни прибыли, из Моравии или других стран, должны платить торговую пошлину и за себя, и за свои товары точно так же, как это было во времена прежних королей[91]».

Какой бы торговлей ни занимались еврейские купцы в средневековой Европе, главным их занятием была все же дача денег в рост, из чего впоследствии выросло банковское дело. Подавляющая часть денежного обращения Европы находилась в руках евреев, несмотря на то, что они были часто жестоко ограничены в своих гражданских и религиозных правах. При этом право чеканить монеты принадлежало королям, что никак не стесняло фальшивомонетчиков, особенно если они могли сбывать фальшивые деньги в отдаленных краях. Огромное число фальшивых дирхемов говорит о том, как серьезно было поставлено это дело. Нельзя не заметить и того факта, что для подделки денег нужна все же элементарная грамотность, которой в раннем средневековье располагали разве только христианские монахи, однако вряд ли можно заподозрить монастыри в систематической подделке денег.

Интересно, что в вышеприведенном указе говорится о двух видах денег, которыми, наряду с солью и воском, надлежит уплачивать пошлину, а именно, драхма и динарий. Если под динарием понимать не денье, но арабский динар, то под драхмой здесь, видимо, можно понимать и дирхем, коль скоро арабские серебряные деньги также находились в европейском обращении и считались надежными деньгами, в отличие от собственно европейских монет в то смутное для Европы время.

Возвращаясь к монете Вацлава, мы видим, что вряд ли кто иной, кроме еврейского купца, мог вывезти эту монету из Богемии или южной Германии. Сам возможный путь этой монеты весьма показателен: попав в руки купца, который использовал ее для какой-то цели, она должна была вместе с ним проделать путь с юга Германии на север, в Шлезвиг, где находилось поселение Хедеби. Далее, в нынешнюю Швецию, в Бирку, откуда ладьей через Балтийское море и Финский пролив, потом волоком в Ладожское озеро. Так купцы попадали в Старую Ладогу, и уже оттуда через окско-волжскую речную систему на Среднюю Волгу – в Болгар-на-Волге.

Рассматривая активность иудейских купцов и предпринимателей в Европе X века, мы можем сделать вывод, что упомянутая чешская монета могла не однажды побывать в их руках. Викинги как торговцы не продвигались в Европу дальше Дании, тогда как купечество собственно европейского происхождения еще не развилось в достаточной степени в тогдашней разоренной войнами и экономически-упадочной центральной Европе. Таким образом, европейская торговля находилась в руках иудейских предпринимателей, и монета Вацлава, скорее всего, попала в Бирку именно при посредстве иудейских купцов-ашкенази. Путь ее из Бирки неоднозначен, однако присутствие хазарских евреев в Бирке подсказывает, что и далее ее путь лежал по устоявшимся маршрутам всемирной иудейской торговли. Думается, что только иудейские купцы могли завести в Казань богемскую монету, хотя бы потому, что сами викинги занимались посреднической торговлей в Бирке, а в Европу наезжали не как купцы, но как грабители и завоеватели, которых меньше всего интересовал свинец, из которого изготовлена чешская монета.

Арабские и среднеазиатские купцы в начале и середине X века, как уже указывалось ранее, не ходили по Волге дальше города-порта Болгара – это было невыгодно и булгарам, и хазарам. Сами булгары в начале IX века еще пользовались исключительно арабской монетой, как наиболее надежными деньгами, бывшими в ходу на огромной территории Средней Азии, Халифата и Византии. Вряд ли свинцовая монета неизвестного происхождения и сомнительной надежности представляла для них какой-либо интерес.

Другое дело – иудейские купцы, которые и соединяли торговым звеном Центральную и Южную Европу с Поволжьем. Для них даже и фальшивая богемская монета представляла торговый интерес, коль скоро ее можно было попытаться сбыть на всем протяжении торговых маршрутов от Праги через Хедеби и Бирку до Болгара, куда можно было попасть, лишь пройдя военно-таможенный пост в пра-Казани. Была ли найденная монета действительно фальшивой или имела другое, более прозаическое назначение в качестве, например, свинцовой печати на мешке с товаром, останется, скорее всего, неизвестным. Однако эта монета позволяет сделать вывод, что пра-Казань находилась на весьма оживленном и устоявшемся европейском торговом маршруте, которым, наряду с викингами и западными славянами, по всей очевидности пользовались и иудейско-хазарские купцы.

В совокупности с ранее приведенными выводами автора кажется вполне естественным, что Казань была именно таможенно-военным постом, своеобразной мембраной, разграничивающей европейскую и азиатскую сферы булгарско-хазарской торговли. Здесь кончалась сфера проникновения в Поволжье арабских и среднеазиатских купцов с юга. Здесь же в основном завершалось проникновение скандинавских купцов с севера и запада Европы в Евразию. Единственными купцами, которые в силу господства иудаизма в Хазарском каганате и в силу поистине глобальных связей диаспоры в тогдашней ойкумене могли свободно проникать через эту торгово-политическую мембрану, могли быть только иудейские купцы. Только они могли проникать в Волжскую Булгарию и с северо-запада, и с юга, замыкая, таким образом, Болгар и Казань кольцом своей международной торговли. Однако южный путь чешской монеты Вацлава представляется все же сомнительным, хотя бы потому, что торговые караваны не могли безнаказанно пройти через земли воинственных мадьяр, тогда как путь через земли южных славян должен был пролегать через неспокойные земли Дунайской Болгарии и Византии, чтобы окружным путем попасть на Волгу.

Дальнейшее изучение сохранившихся документов иудейской диаспоры поможет, как мы надеемся, пролить новый свет на историческую географию Среднего Поволжья. Более того, иудейско-хазарская теория происхождения чешской монеты позволяет предположить, что древнейшая Казань находилась на маршруте торговли Булгар-Бирка-Центральная Европа на протяжения всего существования Бирки как узлового центра восточно-западной торговли между викингами и хазарами, а это значит, в течение двухсот лет, в период с 770 до 970 века нашей эры.

Это вновь показывает, что происхождение Казани как торгово-военного центра не только ограничено первой четвертью X века, но и уходит своими корнями в гораздо более далекое прошлое. Учитывая возросшую активность иудейской торговли после получения особых привилегий в Хазарской империи, мы можем предположить, что и Казань, как естественная остановка на пути западноевропейской и азиатской торговли, зародилась в каком-то качестве и раньше X века. Очевидно, что международная торговля в междуречье Волги и Камы является гораздо более древним явлением, чем возникновение Волжской Булгарии и Казани, но не более древним, чем существование и функционирование иудейской диаспоры и ее удивительной цивилизации.

Между тем, письмо иудейского кагана хазар Иосифа о могуществе его государства содержало в себе только относительную правду, поскольку уже через четыре года, в 965 году, варяжско-русская дружина князя Святослава Игоревича взяла приступом город Саркел, и Хазарский каганат перестал быть той сверхдержавой, какой являлся в течение более чем двух веков. Сам каган Иосиф, как утверждают некоторые источники, с которыми склонна согласиться и лейденская «Энциклопедия ислама», после поражения от Святослава принял ислам, как и те из его подданных, которые впоследствии полностью слились с мусульманскими народами юга России.

Но мы слишком забегаем вперед – в следующей главе нам предстоит узнать, каким образом ислам стал государственной религией Волжской Булгарии. И поможет нам в этом свидетельство очевидца и участника этого знаменательного события; свидетельство, проливающее дополнительный свет на многое из того, о чем мы уже говорили в наших беседах о северном исламе.

Странствия и страдания ибн Фадлана

За двадцать лет до того, как ал-Мас’уди взялся за свою главную книгу «Золотые луга», а именно, в апреле 922 года, на другом краю мусульманской ойкумены происходило вот что – большой торговый караван, идущий через земли тюрков-огузов из Хорезма к северным рубежам Гипербореи, сделал остановку у широкой стремнины, которую через четыре века другой прославленный арабский путешественник и географ ибн Баттута назовет «могучим полноводным потоком по имени Улу Су, или «великая река»[92]».

Это было древнее тюркское название сегодняшней реки Урал, которую арабские путешественники называли также Джайх или Яик. Река, известная греческим и евразийским купцам уже сотни лет, выглядела тем холодным апрельским днем точно такою, какой она впоследствии явилась знаменитому ибн Баттуте. Однако мало кому тогда был известен человек, стоящий теперь на ее берегу и в священном страхе наблюдающий, как стремительное течение Яика, раздувшееся от таяния степных снегов, губит верблюдов, лошадей и людей, рискнувших на переправу в ту пору высокой весенней воды.

Этого человека звали Ахмад ибн Фадлан, и он был секретарем посольства, направленного правившим с 908 года по 932 год аббасидским халифом ал-Муктадиром к царю волжских булгар. Он, прибывший в эти суровые и дикие места из Багдада, самого большого и просвещенного города мира, с великолепием которого могла сравниться разве что Кордова в мусульманской Андалусии, впоследствии напишет об этой переправе в дневнике своего путешествия:

«Это самая большая река, которую мы видели, и она с самым быстрым течением. И действительно, я видел, как перевернулся дорожный мешок при переправе, и люди потонули. И вообще, при переправе через нее мы потеряли много людей, верблюдов и лошадей. Мы переправились через Джайх с большим трудом[93]».

Дорожный мешок из верблюжьей кожи, набитый одеждой и товарами, был главным средством переправы через многочисленные реки. Он становился утлым плотом, на который садилось от четырех до шести человек, гребущих деревянными шестами. При сильном течении река выносила людей на противоположный берег, где хотела, и погибнуть на таком плавсредстве можно было запросто. Однако караван, хоть и с большими потерями, переправился на другой берег и некоторое время отдыхал от ужасов переправы на привычном для всех караванов месте. Впереди было еще много рек и опасностей, как, впрочем, и позади: за спиной ибн Фадлана был проделанный уже путь через пустынное заснеженное плато Устюрт, но он не оглядывался назад. Дорога из Багдада через Хорезм и земли огузских язычников, эта великая и древняя караванная дорога, была, при всех ее тяготах и тревогах, давно известна как арабам, так и тюркам далекого севера.

Можно, наверное, исторически допустить, что хорезмийские караваны, отправлявшиеся из мусульманских земель в страну Северного Мрака, не рисковали переправляться через бурные реки в незнакомых местах и придерживались уже разведанных переправ, как бы они ни были трудны и опасны. Если мы наложим возможный маршрут каравана, с которым шло посольство Халифата, на современную географическую карту, то увидим, что место его переправы через Яик, скорее всего, совпадет с местоположением находящегося ныне в Казахстане города Уральска или, как он назывался в 1775 году, Яицкого городка. Этот городок, как указывают русские летописи, был основан яицкими казаками в 1613 году, однако, как и во многих других схожих случаях, казаческая крепостца, вероятнее всего, строилась на уже давно известном и относительно обжитом месте.

То же самое можно сказать и про город Самару, которая была основана, согласно официальной российской хронологии, казаками в 1583 году. Однако Самарская Лука была заселена и обжита много раньше, еще в VII веке, не говоря уже о том, что во времена Золотой Орды здесь также проходили многочисленные торговые суда и караваны, соединявшие, как и в былые века, мусульманский Юг с христианским и языческим Севером.

Река Урал и сегодня, несмотря на интенсивный водозабор для жилых и производственных нужд и всегда сопутствующее человеческой деятельности обмеление, это весьма полноводная и сильная река. Какою же она была в 922 году, когда ее увидел ибн Фадлан? Некоторое впечатление об этом можно получить, зная, каким был Яик-Урал в XIX веке, до начала всяческой индустриализации. Вот что писал об этом иследователь уральского рыболовства Н. Я. Данилевский:

«Урал есть единственная в мире большая река, исключительно предназначенная для рыболовства, которому принесены в жертву все прочие услуги, оказываемые человеку текучими водами. На нем нет ни судоходства, ни сплава лесу (по крайней мере, ниже учуга[94]), ни движимых водою мельниц. Во весь год почти нельзя увидать на нем одной лодки, плывущей не с рыболовной целью. Самый переезд через Урал весьма затруднителен. На всем пространстве от учуга до моря, что составит около 500 верст по прямой линии, с извилинами же реки почти вдвое, устроен только один мост у самого Уральска и один паром у Гурьева – два пункта, где бывает значительная мена с киргизами… Если нужно бывает переправиться через Урал с возами, как, например, для отправления весной на Черхальское морце, или для сенокошения по заливным местам левого берега, то связывают две или три бударки, настилают на них вместо помоста плетень, а на носу и на корме каждой бударки садится по человеку с короткими и широкими веслами, и паром готов. При таких, можно сказать, даже преувеличенных предосторожностях, рыба находит в Урале до поры до времени полное приволье и совершенные тишину и покой».

Если даже во времена Н. Я. Данилевского единственной переправой через Урал в его среднем течении был мост в Уральске, то тем более вероятно, что здесь же находилась в древние времена и караванная переправа. И вполне возможно, что первое поселение, из которого впоследствии вырос Уральск, образовалось именно в том месте, где на слиянии Яика с речкой Чаган приходили в себя, считали потери и снова готовились в путь хорезмийские караванщики.

Если это так, то удивительная символика видится нам в том, что именно в том месте, где для ибн Фадлана и его спутников открылись врата в будущие пределы Северного ислама, стоит город, который вместе с Оренбургом, Троицком, Уфой и Казанью стал в XVIII–XIX веках светочем мусульманского просвещения в Российской империи.

Но почему караван ибн Фадлана предпочел с риском для жизни людей и сохранности товаров переправиться через Яик и многие другие реки и речки Седьмого Климата вместо того, чтобы воспользоваться волжским путем или хотя бы нижним, более спокойным течением того же Яика? Ответ достаточно прост: мусульманский караван двигался в обход хазарских владений. Во-первых, с тем, чтобы не стать жертвой политической напряженности между Хазарией и арабским Халифатом, а во-вторых, чтобы съэкономить на пошлине, которую непременно надо было бы уплатить на хазарской таможне.

Взаимная неприязнь между двумя государствами то вспыхивала, то гасла, и как раз в дни посольства между Хазарией и Халифатом опять пробежала черная кошка. Сам ибн Фадлан узнал об этом уже в Волжской Булгарии. Впоследствии он записал в своих путевых заметках:

«Когда в 310 (922) году до хазарского кагана дошла весть о том, что в усадьбе ал-Бабунадж (еврейский квартал в одном из городов Халифата) мусульмане разрушили синагогу, он приказал снести (в Итиле) минарет мечети, казнил муэдзинов и сказал: «Если бы я не боялся, что в странах ислама не останется ни одной неразрушенной синагоги, я обязательно разрушил бы и мечеть[95]».

Скорость, с которой к ибн Фадлану пришла весть о разрушении минарета в Итиле, поражает и доказывает, что взаимные связи между мусульманами по Волге были налажены очень хорошо. Посольство прибыло в Булгарию 12 мая 310 (922) года по Хиджре – этот год начался по мусульманскому летоисчислению только 1 мая[96]. Известие о событиях в Итиле достигло Болгара по воде меньше, чем за две недели. Однако сухопутному каравану, с которым шло аббасидское посольство, понадобилось еще более полутора месяцев, чтобы пройти от Яика в Булгарию сухопутным путем.

Таким образом, посольство явно избегало заходить на хазарскую территорию. Помимо сиюминутных неприятностей, слишком живо в памяти мусульман Халифата нападение русов-варягов на прикаспийские города в 913 году. В этом набеге мусульмане винили и хазарского кагана, который дал русам разрешение на проход в Каспий, хотя, судя по историческим данным, каган был введен в заблуждение продекларированными и якобы чисто коммерческими целями русов.

Конечно, русы прошли в Каспий, как утверждают современники, на 500 боевых ладьях, и одно это уже должно было встревожить хазарские власти. Впрочем, мысль погулять на приволье могла придти русам в голову уже позднее, когда из ладьи уже закачались на вольнах Каспия.

Такое случалось с варягами и через сто лет: скандинавская «Сага об Олафе» рассказывает, как в 1026 году варяги Халогаландер Карл и Тор Хунд отправились в Биармию в устье Двины, где, как честные купцы, купили меха на местном знаменитом торжище. Когда они уже уплывали восвояси, им вдруг пришло в голову, что их уже не связывает никакое соглашение о мирной торговле. Они преспокойно вернулись на торжище уже как морские разбойники, разграбили богатые захоронения и местный храм, а на обратном пути перессорились между собой. Карл был убит, его ладья была разбита, и Тор один вернулся домой с добычей[97]. Если так вели себя варяги, многие из которых в начале XI века уже знали христианство[98], что было взять с русов-язычников начала X века, которые исправно делали то, чему учили их отцы и деды?

Времена в любом случае были беспокойные и для торговли, и для дипломатической деятельности. На далеком западе Кордовский эмират уже готовился к полной независимости, которую халиф Абд ар-Рахман III провозгласил в 929 году. В Африке с 909 года набирал силу Фатимидский Халифат, войска которого в 915 году вторглись в Египет. В Иране и сопредельной Согдиане шло восстание за восстанием; один мятеж сменял другой, и местные правители сохраняли верность халифу правоверных разве только на словах, во всем остальном действуя по собственному усмотрению и назначая собственных сыновей наследными монархами вверенных им областей и стран.

Карматский мятеж в южных областях Халифата тоже набирал силу, и в 919–920 году войска этих «мятежников Судного дня» даже взяли Басру. Интересно, что среди всех этих тревожных перемен исламское общество продолжало не только жить и трудиться, но и достигать все новых и новых успехов в науках, искусствах и богословии. Как писал об этом известный британский ориенталист, преподобный Уильям Монтгомери Уатт,

«замечательно, что во всех этих политических перипетиях структура мусульманского общества оставалась относительно стабильной, что само по себе является доводом в пользу превосходства социальной системы, основанной на законах Шариата; и при всем том эта система включала в себя не-мусульман как религиозные меньшинства, находящиеся под защитой государства[99]».

Войска Халифата с переменным успехом сражались с Византией в Малой Азии, и хотя в 919 году был между Багдадом и Константинополем заключен шаткий мир, он долго не продержался. Между 919 и 944 годами прошли очередные преследования иудеев в Византии, чему немало способствовал соправитель императора Константина Багрянородного и его тесть Роман Лекапин, отстраненный от власти собственными сыновьями в 944 году. Ал-Мас’уди пишет о большом количестве евреев, нашедших в те годы прибежище в Хазарии: эти гонения безусловно осложнили взаимные отношения двух давних союзников, Хазарии и Византии. Словом, вокруг Каспийского моря было неспокойно, а купцы, как известно, не любят ни лишнего беспокойства, ни политической неопределенности.

Между тем ибн Фадлан, как и другие мусульмане каравана, хорошо знал, что в столице хазар Итиле живут и преуспевают их единоверцы, которые даже пользуются некоторыми правами самоуправления. Если бы обстоятельства были иными, и Ахмад ибн Фадлан был бы частным лицом, а не доверенным лицом Аббасидской администрации, он вполне мог бы проехать в Булгарию по Волге через Итиль, который, как ему казалось из яицких степей, был громадным городом:

«У хазарского хакана (кагана) на реке Итиль стоит огромный город. Он состоит из двух частей – в одной из них живут мусульмане, в другой – сам хакан с приближенными. Главным над мусульманами является муж из числа приближенных отроков (гуламов) хакана, который носит титул хаз. Он сам мусульманин, и судебная власть над мусульманами страны хазар и временно пребывающими там по торговым делам отдана этому отроку-мусульманину. Так что все дела рассматривает и совершает суд над ними только он один. У мусульман в этом городе есть соборная мечеть, в которой они совершают молитву и собираются в ней по пятницам. При мечети имеется высокий минарет и несколько муэдзинов[100]».

Когда ибн Фадлан, передохнув и помолясь, отправлялся в путь с яицкой стоянки, минарет в Итиле еще стоял, а муэдзины были живы и здоровы. Но человек он был опытный и знал, что в жизни всякое бывает.

И вот, пока он едет на своей верховой лошади в середине тяжело нагруженного каравана, – а вокруг него расстилаются до самого горизонта зацветающие желтыми и белыми первоцветами, обсыхающие на апрельском солнце степи, лишь иногда перемежаемые колками обнаженных рощиц, и свежий ветер весны, смешиваясь с привычными запахами конского пота и верблюжьей шерсти, веет ему в лицо, – поговорим о том, что нам известно об этом человеке, которого судьба привела стать первым официальным посланцем ислама в Волжскую Булгарию.

Известно нам о нем, увы, чрезвычайно мало, однако достаточно, чтобы хоть как-то представить и самого ибн Фадлана, и его жизненный путь. Главным источником знаний о нем стали его собственные путевые заметки, которые сохранились для нас в двух списках. Первый, короткий список был включен в собрание великого исламского биографа Йакута ибн Хамави под названием «Рисала», то есть, «предание», хотя сам ибн Фадлан называл свое произведение просто «Китаб», то есть, «книга». Второй список был обнаружен башкирским ученым и политическим эмигрантом Заки-Валиди Тоганом уже в 30-х годах двадцатого века в иранском городе Мешхеде.

Первым из ученых отрывки из книги ибн Фадлана в варианте Йакута перевел на немецкий К. М. Френ в 1823 году, но после обнаружения мешхедской рукописи появилось сразу несколько переводов и исследований, самыми известными из которых являются работы самого Заки-Валиди Тогана (1939), И. Крачковского и А. Ковалевского (1939) и венгерского ученого К. Сегледи (1952). А. П. Ковалевский, переводчик и биограф ибн Фадлана, в своей статье 1956 года утверждает, что длинная нисба, то есть, имя с указанием родословной нашего героя – Ахмед ибн Фадлан ибн ал-Аббас ибн Рашид ибн Хаммад ал-Хашими – говорит о долгом ряде арабских предков, восходящем к племени самого Пророка, Хашимитам.

Однако в самом начале книги ибн Фадлана указано не только его полное имя, но и то, что он являлся «мавали» или клиентом не только самого повелителя правоверных, халифа ал-Муктадира, но и, насколько можно судить, знаменитого мусульманского полководца, Мухаммада ибн Сулеймана (ум. в 919 г.), который в 905 году усмирил не только буйствовавших на юге Халифата карматов, но и непокорный Египет. Был ли ибн Фадлан клиентом, то есть, «опекаемым» именно этого государственного деятеля или какого-то другого, но его статус «опекаемого», «мавали», говорит как раз о его неарабском происхождении, что отмечает в своей статье о нем и лейденская» Энциклопедия ислама».

Обыкновенно статус «мавали» придавался новообращенным или вольноотпущенникам, которые могли брать имена и нисбы своих опекунов. Этим, видимо, и объясняется утверждение немецкого ученого Пауля Херрманна о том, что Ахмед ибн Фадлан был на самом деле греком, который обратился в ислам и занимал важный чиновничий пост при правительстве халифа ал-Муктадира[101], будучи к тому же его клиентом, о чем и говорит нисба ал-Хашими. Как говорит А. П. Ковалевский,

«в эпоху Аббасидов положение клиентов значительно изменилось к лучшему. В IX и X веках, когда видную политическую роль могли играть даже лица, являвшиеся по своему социальному положению рабами, положение клиента уже ни в коем случае не могло быть унизительным, особенно если его патроном был какой-нибудь знатный вельможа, а тем более сам халиф[102]».

Ибн Фадлан ко времени своего путешествия в Булгар был, скорее всего, уже зрелым, хотя и нестарым еще человеком. Так что его молодость приходилась, скорее всего, на последнее десятилетие IX века, когда у власти стоял халиф ал-Мутадид, который занимал пост повелителя правоверных с 892 по 902 год. В годы правления следующего халифа, ал-Муктафи (902–908), один из новообращенных греков Лев командовал целым рядом мусульманских морских рейдов на берега Византии во главе флотилии из 54 военных судов[103]. О положении «мавали» в это период И. М. Фильштинский в своей книге «История арабов и Халифата, 750-1517» говорит:

«Еще предшественники ал-Мутадида завели обыкновение привлекать на государственную службу образованных людей из числа перешедших в ислам христиан. Например, ал-Муваффак (брат предыдущего халифа и фактический руководитель государства) принял на службу некоего Саида ибн Махлада из христиан-несторианцев, который потянул за собой множество катибов (писцов) из числа его бывших единоверцев. И хотя через некоторое время Саид ибн Махлад был отстранен от должности за какие-то провинности, традиция привлечения на государственную службу иноверцев сохранялась. Особенно часто их использовали тюркские эмиры, не страдавшие чрезмерным религиозным пуританизмом и ценившие опытных катибов[104]».

То, что выбор секретаря посольства пал на ибн Фадлана, говорит как об уровне доверия ему со стороны багдадского правительства, так и о его мастерском владении пером, которое очевидно всякому, кто читает его путевой отчет. Если он и был новообращенным, что нельзя считать научно доказанным фактом, то его обращение свершилось, видимо, очень рано, так как на страницах своих путевых заметок он выступает как истый мусульманин, который не только знает ислам, но и умеет объяснить свою веру другим людям. Что же касается его возможного греческого происхождения, то и в этом нет ничего удивительного, поскольку сам правящий халиф ал-Муктадир был сыном гречанки, так же, как и другой халиф, ал-Мустакфи (944–946), тогда как мать следующего после ал-Мустакфи халифа, ал-Мути (946–974), была славянкой.

Если ибн Фадлан действительно был греком хотя бы отчасти, то царственная мать ал-Муктадира, влиятельная Шагиб-Саида, вполне могла оказывать ему особое покровительство.

Но каково бы ни было в действительности происхождение ибн Фадлана, судьба ему выпала не из легких. Аббасидский Халифат уже приближался к своему закату, и это отражалось как на политической стабильности внутри великой мусульманской империи, так и на личностях халифов X века.

Халиф ал-Муктадир Биллах взошел на багдадский трон еще ребенком в атмосфере дворцовых интриг и заговоров. Как говорит А. Мец,

«это был тринадцатилетний малчик, вся радость жизни для которого заключалась в том, что его избавили от необходимости ходить в школу[105]».

Вначале от его имени Халифатом правил опекунский совет, в который входили его мать-гречанка Шагиб, один из дядей и несколько главных сановников государства. Как писали современники, правление халифа ал-Муктадира было разрушительным для государства, и все достижения двух его предшественников были сведены на нет дворцовыми интригами и финансовыми махинациями.

О годах правления ал-Муктадира писал великий историк Ат-Табари, однако его описание завершается на 302/915 году. Хроника времен ал-Муктадира была продолжена андалусским историком Гарибом бин Саадом из Кордовы, который довел ее до 932 года, будучи, как говорит автор книги «Армии халифов» Хью Кеннеди, «поразительно хорошо осведомленным» для человека, который жил так далеко от Багдада. Наконец, полная история ал-Муктадира была написана сто лет спустя Абу Али Мискавайхом, который пользовался чрезвычайно достоверными данными и, как пишет Хью Кеннеди, в его хронике:

«есть свои герои, свои злодеи и ясная философия управления государством. Главным героем является Али ибн Иса, «хороший везир», классический образец компетентного, честного, богобоязненного и прямого администратора. Вместе с ним положительным персонажем выступает его главный союзник Мунис ал-Хадим (евнух), который опять же изображается компетентным, честным и верным халифу человеком. С другой стороны выступает целая злодейская галерея неумных, бесчестных, некомпетентных и порочных персонажей, которые приводит к краху не только самих себя, но и весь Аббасидский Халифат. Халиф изображен как слабый, жестокий и предельно эгоистичный человек, которым командуют его мать и его гарем. И наконец, в хронике верховодит, как сам «князь тьмы», везир Али бин Мухаммед бин ал-Фурат, аристократичный, образованный и щедрый, великолепный администратор, однако он совершенно неспособен укротить собственные честолюбие и жадность, а заодно и непомерные амбиции своего сына ал-Мухассина[106]».

Одним из самых влиятельных лиц в этот период действительно был могущественный визирь Али ибн ал Фурат, который занимал эту должность трижды и отдал своим двум сыновьям управление финансами западной и восточной частей Халифата. Он, в конце концов, был казнен в результате политических интриг своих соперников в 924 году – уже после возвращения ибн Фадлана с Волги. Этот 924 год был ознаменован еще одним неприятным событием. Бесчинствующие на юге Халифата карматы напали на караван с паломниками, направлявшимися в Мекку, и жители Багдада проявили такое возмущение недееспособностью властей, что ал-Муктадир был вынужден передать реальную власть в государстве знаменитому тюркскому полководцу, евнуху Мунису, который был до этого удален из столицы все тем же визирем Али ибн ал Фуратом. Мунис, в свою очередь, в последний раз отстранил от власти всесильного в прошлом визиря, а затем совершил ряд победоносных кампаний, защищая Багдад от карматов и воюя с армией Фатимидов в Египте.

С возвеличением Муниса власть в Халифате окончательно перешла к тюркской военной элите, и халиф стал игрушкой в руках Муниса и его тюркской гвардии. В 929 году, в результате поддержанного Мунисом дворцового заговора, сопровождаемого народной смутой, ал-Муктадир был ненадолго свергнут с трона, но сумел восстановить свою власть. Однако в 932 году Мунис уже открыто выступил против него, и незадачливый халиф погиб в сражении с войсками узурпаторов трона. А. Мец дает ал-Муктадиру как государственному деятелю весьма нелестную оценку, во всяком случае, по сравнению с его великими предшественниками, Харун ал-Рашидом, ал-Мамуном, ал-Васиком и другими аббасидскими халифами IX века:

«Почти двадцать пять лет просидел ал-Муктадир на троне, всего лишь дважды на каких-нибудь один-два дня свергаемый восстаниями, но все время под сенью неусыпной опеки своей матери. Принужденный своим окружением, он против ее воли и своего желания предпринял свой единственный военный поход, где сам пал в суматохе сражения. Голова его была отсечена, и все одежды, в том числе плащ пророка, были сорваны с тела, так что какой-то солдат из сострадания бросил на него охапку травы, чтобы прикрыть наготу. Был он коренастым, скорее низкорослым, с кожей «цвета жемчуга», глаза у него были маленькие, но с большими зрачками; красивое лицо обрамляла роскошная рыжеватая борода. Все рассказы свидетельствуют о его великом добродушии. Когда везир как-то доложил ему, что он ежемесячно выплачивает по 300 динаров за мускус по статье бюджета «кухонные расходы», а халиф получает разве только самую малость в печенье (хушк нанадж), то халиф рассмеялся и запретил везиру вычеркивать эту статью расходов, говоря при этом: «Может быть, люди используют эти деньги на необходимые им издержки?» К тому же он был пьяница[107]».

На последнем замечании А. Меца, которое А. П. Ковалевский дополняет тем, что ал-Муктадира «редко можно было видеть в трезвом состоянии», и он «даже велел выбить медаль, на которой был изображен пьющим и играющим на струнном инструменте[108]», нужно остановиться чуть подробнее. По всей книге Адама Меца, да и не только в ней одной, встречаются упоминания о пьянстве в Халифате. Мы не станем отрицать, что подобные случаи в мусульманской империи бывали, так как мусульманское государство никогда не было государством святых, особенно с того момента, когда аскетическая демократия времен первых праведных халифов после смерти Али и воцарении Муавии I в 661 году сменилась в Халифате наследственной монархией.

Уже одно то, что верховная религиозная власть стала передаваться – вопреки требованиям праведности и верности духу ислама – попросту от отца к сыну, серьезно, хотя поначалу и не очень заметно, сместило акценты в сторону преимуществ мирского могущества. Последующие Омеййядские халифы уже не обладали ни прозорливостью, ни опытом, ни чувством справедливости, которыми обладал основатель династии Муавия I. Он все же был одним из первых мусульман, зарождающаяся вера которых не только освящалась, но и просвещалась присутствием самого Пророка.

Падение династии Омеййядов было в первую очередь религиозным падением, поскольку требование равной справедливости для всех слабело среди халифов и их сановников в той же мере, в какой слабели и упускались из виду все другие требования ислама. Однако сказанное вовсе не значит, что все Омеййядские халифы или все общество в целом лицемерили и смотрели сквозь палцы на порок пьянства, который был все же крайне редок среди мусульман.

Один из главных исторических авторитетов мусульманства, ибн Хальдун, признавая наличие этого порока, резко отрицает его проявления среди исторических личностей, особо известных своей религиозностью, в том числе, среди первых Аббасидских халифов. Он говорит, что приписывание этим людям порока пьянства, как и других излишеств, является искажением исторической правды, поскольку эти халифы никогда не пригубляли вина, но если и пили что-нибудь, помимо фруктовых вод и соков, то разве что сладкий ликер, сделанный из фиников. Искажения исторической правды, по его мнению, происходит и по лингвистическим соображениям, так как

«Использование термина хамр, «виноградное вино», вместо термина набиз, «финиковый ликер» возникает из-за его более широкого значения как «виноградный сок» и более широко в смысле «опьяненности»[109]».

Вино действительно играет значительную роль и в мусульманской поэзии, однако это не означает, что все поэты ислама отличались неумеренностью возлиянияний. В суфийской поэзии вино ассоциируется с религиозным молитвенным экстазом, которое со стороны действительно может показаться сродни опьянению. Но подлинный восторг суфийской поэзии проистекает именно от соприкосновения с Божественным, стремление к которому делает человека «меджнуном», то есть, обезумевшим от любви. Этот восторг не имеет ничего общего с влечением к вину, поскольку делает человека сопричастным вечности, а это – высокая опьяненность, не приносящая похмелья. Таким образом, вино в мусульманской поэзии – это символ среди многих других символов, и никак не может являться оправданием для будничного пьянства. В другом месте, касаясь пристрастия к вину, ибн Хальдун пишет:

«Известно, что (халиф) Харун ар-Рашид дал согласие на заключение (поэта) Абу Нуваса под арест, пока последний не покается и не откажется от своих привычек, поскольку он слышал об излишнем пристрастии Абу Нуваса к вину. Сам ар-Рашид имел обыкновение пить финиковый ликер (набиз) в полном согласии с иракской (ханафитской и шафиитской) школой права, разрешение которой на употребление этого напитка хорошо известно. Однако его никак нельзя заподозрить в том, что он пил чистое виноградное вино. Глупым сообщениям на этот предмет нельзя доверять. Он не был человеком, который делает что-то запрещенное, что мусульмане считают одним из тягчайших смертных грехов. Ни один из ранних Аббасидов не имел ничего общего с излишествами и роскошеством в вопросах одежды, драгоценностей или пищи… Они пили только финиковый ликер, который, по их мнению, не был запрещен к употреблению. В связи с ними не может и возникать вопроса о пьянстве».

Как пишет лейденская «Энциклопедия ислама» в своей подробной статье о вине[110], все правовые школы ислама, кроме ханафитской, полностью запрещали употребление не только вина, но и всех хмельных напитков. При всех практических нарушениях этого правила, связанных с нарастающей в мусульманстве распущенностью нравов, употреблять хмельные напитки не только из винограда, но и из пшеницы и ячменя считалось большим грехом. Предание о Святом пророке (мир и благословения Аллаха да пребывают с ним) говорит, что одним из признаков Судного Дня станет разрешение на употребление спиртных напитков, и последние поколения мусульман до прихода Махди будут свободно предаваться этому пагубному пороку.

Действительно ли нам довелось жить в Последние времена или нет, однако этот признак мусульманского светопреставления уже явно налицо. И, однако, принципиальное запрещение употреблять спиртные напитки для нравственного и физического здоровья мусульман при всех исключениях нельзя переоценить:

«Запрещение вина и спиртных напитков (согласно трем из четырех мазхабов) является одной из самых характерных черт исламского мира; его последствия нельзя переоценить. На них не оказывает серьезного воздействия тот факт, что прегрешение против этого запрета были, согласно литературным свидетельствам, многочисленными. Хвала вину, столь нередкая в доисламской поэзии, была одной из излюбленных тем и для мусульманских поэтов (ибн Му’тазз, Абу Нувас и другие); при дворе халифов на шумных пирах вино пили так, как будто никакого запрета не существовало вообще (см. «Тысяча и одна ночь»). Даже простые люди не всегда и не везде воздерживались от своего национального напитка, пальмового вина нескольких сортов… Вино занимает особое место в литературных трудах суфиев, где выражает собой один из символов религиозного экстаза. В этом отношении мусульманские мистики всего лишь переняли язык своих христианских и нехристианских предшественников. Уже в трудах Филона Александрийского (особенно в его трактате De Vita Contemplativa), религиозный экстаз сравнивается с опьянением».

И все же употребление вина, как всякое отклонение от законов Шариата, знаменовало собой начало общего упадка нравов в мусульманской общине, тон которому задавали сами поздне-аббасидские халифы. Ностальгия по «прекрасной эпохе» самого Святого Пророка (мир и благословения Аллаха да пребывают с ним) и первых праведных халифов ислама уже в IX веке давала себя знать – и не только в речах, проповедях, литературно-юридических и философских трудах мусульман суннитских толков, но и в эсхатологических ожиданиях. Например, в ожидании пришествия «Праведного Имама» со стороны шиитских толков. Шииты, в том числе самые крайние из них, исмаилиты и карматы, во всяком нарушении законов Пророка усматривали приближение Конца времен, не говоря уже о том, что они не признавали права на халифат ни за кем, кроме кровных потомков самого Святого Пророка по линии его дочери Фатимы. Так что употребление вина и излишества в одежде были для многих показателем все усиливающейся светскости мусульманской общины.

Как сообщает ибн Хальдун, первым Аббасидским халифом, который стал выезжать в расшитой золотом одежде, был ал-Му’тазз, восьмой халиф после Харуна ар-Рашида, правивший с 866 по 869 год. С того времени, как сами халифы перестали обращать пристальное внимание на требования веры, что, безусловно, отражалось и на состоянии общества в целом, халифат Аббасидов и начал склоняться к своему упадку. Вполне материалистические причины упадка религиозной нравственности проистекают, в конечном счете, из падения авторитета верховной религиозной власти, потому что это только в пословице говорится: «что положено Юпитеру – не положено быку». Не нами сказано, что нельзя одновременно служить Богу и Маммоне. Власть, теряющая духовный авторитет, неизменно прибегает к силе и принуждению, что отражается в мятежах, восстаниях и конечном расколе государства. Так что «мусульманское» объяснение государственного упадка является, как и материалистические объяснения его, вполне правильным, поскольку смотрит в самый корень проблем, хотя и отталкивается от идеальных представлений об обществе и государстве «равной для всех справедливости».

Несмотря на то, что очевидные исторические причины упадка Аббасидов лишь частично отражали причины падения предыдущей династии Омеййядов, хотелось бы привести в нашем переводе еще один отрывок из «Мукаддимы» ибн Хальдуна. В этом отрывке он рассказывает, как нубийский царь расспрашивал бежавшего от Аббасидов в Нубию члена династии Омеййядов Абдуллу бин Марвана о причинах падения его династии:

«(Царь Нубии) спросил меня, почему мы пьем вино, хотя это запрещено нашим Писанием. Я ответил: «Наши рабы и последователи дерзнули ввести это в обычай». Затем он спросил меня, почему мы позволяем своим верховым животным топтать зеленеющие поля, хотя такое варварство запрещено нам в нашем Писании. Я ответил: «Наши рабы и последователи совершали это по своему невежеству». Потом он спросил, почему мы носим парчу, шелк и золото, несмотря на то, что и это было запрещено нам нашим Писанием. Я ответил: «Мы потеряли свое царское достоинство, и приняли помощь от неарабских народов, которые приняли нашу религию. Они и стали носить эти вещи помимо нашей воли». После этого царь Нубии ненадолго погрузился в раздумье. (В задумчивости) он рисовал на земле какие-то фигуры и повторял про себя: «Наши рабы и последователи, и не-арабы, которые приняли нашу религию…» Потом он поднял голову, взглянул на меня и сказал: «Причина не в том, в чем ты ее видишь. Нет, вы – люди, которые объявили дозволенным то, что запрещено Богом. Вы совершали поступки, которые вам запрещено было совершать, и вы использовали свое царское достоинство не по справедливости. Поэтому Бог и лишил вас власти. Он унизил вас из-за ваших грехов. Бог вершит мщение, которое еще не исчерпало себя. Я опасаюсь, что ты будешь наказан, пока находишься в моей стране, и что это возмездие коснется также и меня самого. Мое гостеприимство распространяется на три дня и три ночи. После этого возьми свои вещи и покинь мою страну[111]».

Это суждение нубийского царя, запечатленное в анналах мусульманской истории, касается не только упадка династии Омеййядов, но и падения многих других мусульманских династий. Справедливо оно и в наше время, когда винопийство сделалось среди мусульман обычным явлением, будучи совершенно несовместимым с исламом как религией. Это обыкновение объясняется разными людьми по-разному, однако оно, как мы видим из истории, является не столько причиной, сколько следствием общего упадка нравов в мусульманстве. Каждый волен поступать, как считает нужным, поскольку каждый, в конце концов, сам отвечает за свои поступки. Однако ссылки на историю ислама, в которой отношение к пьянству было якобы достаточно снисходительным, не выдерживает критики, в том числе, и со стороны самых серьезных исторических авторитетов.

Любая династия, согласно ибн Хальдуну, со временем приходит в упадок: это один из главных и необратимых принципов его теории цикличности исторического развития. Одним из признаков упадка является, говорит он, и утрата реальной власти халифом, когда бразды правления переходят в руки его везирей и остального дворцового окружения. Жизнь ал-Муктадира – прямое отражение теоретических выкладок ибн Хальдуна, который пишет:

«Это происходит, когда малое дитя или слабый член династии назначается наследником по воле своего отца или когда его делают правителем его собственные слуги и креатуры. Становится ясно, что он не способен исполнять обязанностей правителя. Поэтому эти обязанности исполняет его опекун, один из везирей его отца, один из его собственных клиентов или член его рода. Такой человек создает впечатление, что сохраняет власть для малолетнего правителя, однако, в конце концов, становится понятно, что он использует эту власть и свое положение ради того, чтобы самому достичь царственного достоинства. Он держит ребенка вдали от его народа. Он приучает его к удовольствиям роскошной жизни и дает ему любую возможность отдаться этим удовольствиям, тем самым заставляя его забыть о государственных обязанностях. Он приучает малолетнего правителя к мысли, что его государственная обязанность – это всего лишь восседать на троне, обмениваться рукопожатиями (после заключения договоров), слушать, как его называют Государем, а также сидеть с женщинами в гаремном уединении. Малолетний правитель считает, что вся исполнительная власть и все личные обязанности правителя, такие, как инспектирование армии, финансов и обороны пограничных областей, являются вотчиной везиря. Он отдает ему власть над всеми этими вещами. В конечном счете, везирь принимает обличье правителя и лидера государства; царственное достоинство начинает принадлежать ему, и он приберегает его для членов собственной семьи и своего потомства[112]».

В такой среде и пребывал халиф ал-Муктадир, хотя, конечно, он был в курсе политических событий, происходящих в его обширном, но уже распадающемся на части государстве. О многолетнем восстании карматов, которые угрожали не только целостности Халифата, но и самому исламу, нам еще придется говорить подробнее в последующих главах. Но, помимо этих фанатичных последователей крайнего шиитского движения исмаилитов, считавших, что они живут в дни Страшного Суда и посему отменивших Коран и большинство предначертаний ислама, у Халифата были и другие проблемы. Это – своеволие и сепаратизм местных властителей, затяжная война с Византией, которая старалась использовать в своих интересах трудности Халифата, а также отчаянная нужда в деньгах, в частности, на поддержание наемной тюркской гвардии, не раз выходившей из повиновения из-за постоянного «кризиса неплатежей».

Одним из спасителей Халифата стал в 892 году шиитский лидер и замечательный финансист Ахмед ибн ал Фурат, брат которого, стал в 908 году всесильным везирем. Али ибн ал-Фурат (855–924), благодаря своим финансовым махинациям, играет весьма своеобразную роль в нашей истории российского мусульманства. Именно во время посольства в Волжскую Булгарию он опять сидел в тюрьме по обвинению в казнокрадстве. Он был посажен под замок в ноябре 918 года, и хотя в августе 923 года был освобожден по настойчивым просьбам своего сына, который продолжать играть значительную роль в финансовых делах Халифата, в 924 оба, отец и сын, были казнены по приказу тюркского военачальника Муниса.

Очевидно, что наш герой Ахмед ибн Фадлан находился в Багдаде в самой гуще происходящего, но вряд ли играл какую-то существенную роль в постоянных интригах халифского двора. По существу, его роль секретаря и в посольстве халифа, направленного в Волжскую Булгарию, замышлялась как чисто вспомогательная.

Во главе посольства стоял не он, а личный посол халифа по имени Сусан ар-Расси, бывший невольник и протеже начальника внутренних покоев халифа Насра ал-Харами. Вместе с послом в хорезмийском караване находился также не названный по имени зять Сусана ар-Расси и два тюркских гулама, то есть, члена дворцовой гвардии телохранителей – Барс (Барис) Булгарин и Тегин (Текин) Тюрк[113].

Посольство прибывало в Волжскую Булгарию весьма немногочисленным, хотя отправилось из Багдада – Города Мира – в гораздо более обширном составе. Что же случилось? Пока хорезмийский караван медленно обходил Самарскую Луку, постоянно опасаясь нападения со стороны древних башкир, ибн Фадлан наверняка вспоминал все перипетии организации посольства, поскольку за все неурядицы отвечать пришлось бы ему – как самому крайнему в багдадском посольстве.

Начало всем приключениям положило письмо, которое привез халифу от царя булгар некий Абдаллах сын Башту Хазарин. В письме, как позднее писал ибн Фадлан, царь булгар, Шилки-элтабар, просил повелителя правоверных, чтобы тот прислал к нему вероучителей,

«чтобы преподать ему законы ислама, а также построил для него мечеть, в которой воздвиг бы для него кафедру-михраб, чтобы оттуда можно было бы от имени халифа произнести проповедь-хутбу в его собственной стране и во всех областях его государства. Кроме того, он просил повелителя правоверных о постройке крепости, чтобы скрываться в ней от царей – своих противников.

Дело завершилось тем, что халиф ал-Муктадир дал согласие (на то), о чем элтабар булгар его просил. Посредником в этом деле был Назир ал-Харами. Я же назначен для прочтения элтабару булгар ответного письма халифа, а также для надзора за знатоками права – факихами и учителями-муаллимами. Назиру ал-Харами были пожалованы деньги для постройки упомянутой нами крепости элтабару булгар и для уплаты жалованья факихам и муаллимам, которые он должен был взыскать с поместья, называемого Арсахушмисан, в земле Хорезма. А поместье это принадлежало опальному везиру ибн ал-Фурату[114]».

Таким образом, багдадское посольство выехало из Города Мира без лишнего дирхема, надеясь взыскать требуемую сумму с некоего Ал-Фадла ибн Мусы Христианина, который в то время управлял хорезмским имением ибн ал-Фурата. Между тем дело обернулось совсем не так, как надеялись члены посольства.

Просидев 11 дней в городе Рей в западном Иране, который лишь незадолго до этого, в 915–916 году, был отбит у сепаратистски настроенных Саманидов все тем же военачальником Мунисом, посольство снова выступило в путь. Однако на пути в Нишапур ему пришлось скрываться внутри каравана от одного из феодальных лидеров мятежного Табаристана, области на южных берегах Каспийского моря, где в то время продолжалось шиитское восстание Алидов под главенством Хасана ибн Касима по прозвищу «Призывающий к истине». Это восстание, между тем, питалось народным возмущением по поводу неспособности саманидских наместников защитить жителей Табаристана от набегов русов, которые, как мы уже упоминали, в 913 году ограбили и сожгли целый ряд мусульманских поселений Прикаспия.

По прибытию в Бухару членов посольства принял и обласкал министр хорасанского эмира, великий географ Абу Абдаллах Мухаммед ибн Ахмед Джейхани, который, по словам арабского историка XI века Гардизи был

«знающим человеком, весьма разумным, проницательным, мудрым, имел во всех делах полное представление. У него – многочисленные сочинения в разного рода искусствах и науках. Сделавшись везиром, он написал во все страны мира послания, запрашивая об обычаях всех дворов и всех собраний, чтобы записали и представили ему, как-то: в Рум (Византию), Туркестан, Хиндустан, Китай, ирак, Сирию, Египет, Зиндж, Забул, Кабул, Синд, Аравию. Ему доставили все те записи[115]».

Сочинения Джейхани известны нам только по чужим пересказам, хотя и известно, что ими пользовался для своей собственной работы ал-Мас’уди. Во всяком случае, ибн Фадлан мог почерпнуть в беседах с Джейхани какие-то знания о далекой северной стране, куда направлялось посольство. Джейхани добился для посольства встречи с эмиром, где, помимо обычных церемониальных приветствий и пожеланий, багдадцы услышали чрезвычайно неприятное для себя известие.

Деньги за конфискованное поместье опального ибн ал-Фурата должен был доставить посольству некий Ахмед ибн Муса Хорезмиец, во владение которому было передано поместье. Но оказалось, что Ал-Фадл ибн Муса Христианин, не желая утратить доходного место управителя подлежащего конфискации поместья Арсахушмисан, воспользовался своими местными связями и

«написал всем начальникам полиции по Хорасанской дороге… чтобы они послали соглядатаев на Ахмеда ибн Мусу Хорезмийца по постоялым дворам, караван-сараям и сторожевым постам с описанием его внешности. При этом приказал, что если кто схватит его, пусть держит под стражей… Итак, Ахмед ибн Муса был взят в Мерве и посажен под стражу[116]».

Эта история, между прочим, красноречиво показывает, что в Халифате и сопредельных областях христиане могли защищать свои материальные интересы не хуже мусульман, тем более, если у них имелись надежные связи среди местного полицейского начальства. Посольство прождало в Бухаре 28 дней, но так и не дождалось никаких денег. Между тем ибн Муса Христианин продолжал интриговать, и, в конце концов, каким-то образом убедил булгарского посла Абдаллаха сына Башту и других спутников ибн Фадлана, что время не терпит. Наступает-де зима, и дальнейший путь в Хорезм вот-вот будет перекрыт, так что им следует отправляться в путь, в столицу Хорезма Джурджанию (Ургенч), где их уж непременно догонит незадачливый покупатель конфискованного имения Ахмед ибн Муса Хорезмиец и вручит им деньги для булгарского царя.

Ибн Фадлан, судя по всему, выступал резко против такого неосмотрительного, а, быть может, и купленного за взятку решения. Но дела посольства решал не он, и багдадцы в сопровождении булгарского посла отправились из Бухары в Джурджанию, где им пришлось провести всю зиму, о которой ибн Фадлан, явно не видавший никогда льда и снега, пишет как о чем-то ужасном:

«мне приходилось наблюдать звенящий от мороза воздух, и базар, и улицы при такой погоде пустеют до того, что не встретишь ни одного человека. И не раз выходил я из бани и, когда входил в дом и смотрел на свою бороду, она оказывалась белая, как снег, и оттаивала только тогда, когда я садился у огня. И действительно, там целые дни мне приходилось сидеть дома, а в доме же была поставлена тюркская юрта, и я сидел в ней, укутавшись всевозможной одеждой и покрывшись мехами. И все же щека моя примерзла к подушке[117]».

После этих слов нельзя не признать нашего героя не только талантливым писателем, но и чрезвычайно отважным человеком, ведь вкус среднеазитской джурджанской зимы еще только предвещал ему настоящую гиперборейскую стужу. Как показывают исторические метеорологические сведения, зимы в 20-х годах X века стояли самые лютые от Каспия до Белого Моря. Этим, видимо, можно объяснить и то, что в Волжской Булгарии ибн Фадлан наблюдал северное сияние, чего, однако, не увидели выехавшие из Багдада с посольством факихи и муаллимы. Все эти знатоки богословия и мусульманского права так испугались морозов, что наотрез отказались ехать из Джурджании еще дальше на север, несмотря на то, что зима уже кончилась, и настала весна.

Впрочем, к боязни стужи у багдадских богословов присоединилось еще и ясное понимание того факта, что никакого материального вознаграждения за свои труды и страдания им не видать. Обещанные деньги так и не пришли, и посол Сусан ар-Расси решился ехать в Волжскую Булгарию с тем, что у него было, то есть, с правительственными письмами к царю булгар и с лекарствами, которых тот просил у главного царедворца Назира ал-Харами. Ибн Фадлан, как опытный чиновник, пытался отговорить членов посольства от такого, по его мнению, бюрократического безрассудства, говоря, что в письме халифа наверняка говорится о посылке царю четырех тысяч динаров на строительство крепости, и царь обязательно потребует уплаты этих денег.

Однако послы положились на «авось». Вместе с ними ибн Фадлан продолжил путь к рубежам Гипербореи, не сомневаясь в том, что спросится за все именно с него как с единственного чиновника среди членов посольства, облеченных церемониальным почетом, да к тому же еще и тюрков, роль которых при багдадском дворе становилась в те времена все более могущественной.

Об этой роли нужно поговорить особо. Слабость халифской власти, о которой мы уже говорили, не означала еще ни оскудения мусульманской интеллектуальной жизни, ни деградации Багдада как столицы великого государства. Багдад, город пышных увеселений и развлечений аристократии, еще оставался столицей наук и искусств, хотя и начинал уже уступать это высокое звание испанской Кордове.

Тем не менее, Багдад времен халифа ал-Муктадира был одним из величайших городов земли, по числу жителей и по размерам, сравнимым разве что с древними городами Китая, тогда как его главный христианский соперник, Константинополь, имел вдвое меньше жителей, чем Кордова. Торговля и ремесла процветали, однако государство ослабевало как в результате кризиса верховной власти, так и вследствие заговоров, интриг и открытого неповиновения провинциальных наместников, которые железной рукой выжимали налоги и пожинали мятежи, повсеместным лозунгом которых была, между тем, необходимость возврата к чистоте веры и изначальной справедливости государственных устроений ислама.

Для подавления внутренних мятежей и для решения внешнеполитических задач необходима была сильная армия, которая к концу IX века становилась все более и более тюркской по составу. Как отмечал Герберт Уэллс в своем «Очерке всеобщей истории»,

«Пока ислам ослабевал в центре государства, он приобретал огромное количество новых приверженцев и пробуждал новый дух в доселе разделенных и не имевших цели тюркских народах[118]».

Ко времени правления халифа ал-Муктадира тюркские племена Средней Азии – жители Хорезма, Маргианы, Трансоксании, Согдианы и Ферганы – уже давно находились в лоне ислама, и через посредство этих племен ислам проникал все дальше на север и восток. Тюрки как приверженцы ханафитской школы мусульманского права представляли собой противовес распространению и укреплению мятежного шиизма в северном Иране и Азербайджане и были опорой суннитского Халифата, тем более, что после начальных завоеваний 641 года ислам распространялся вдоль древних торговых путей самым мирным и привлекательным образом. Бывшая коллега автора по Всемирной Службе Бибиси Дилором Ибрагимова, например, говорит:

«Согласно источникам X века, многие города в степях уже имели мечети. Торговые жители этих городов несли материальные достижения процветающих мусульманских земель к кочевникам Средней Азии. Тяга к исламу как к цивилизации была чрезвычайно сильна и стала одной из главнейших причин принятия ислама кочевыми народами[119]».

Последнее утверждение, однако, справедливо лишь отчасти. Стремление кочевников к исламской цивилизации происходило лишь по мере соприкосновения их собственной, вполне самодостаточной цивилизации, с городской и, следовательно, оседлой жизнью. Ислам зародился в Мекке и получил свое развитие в Медине, и при всей его универсальности является все же городской по происхождению религией, понять которую во всей глубине и эффективности кочевые народы еще не могли и не умели. Не случайно Коран говорит о кочевых бедуинах, что внешнее принятие ими ислама еще не означает, что вера вошла в их сердца. Процесс прихода к мусульманству у кочевых народов растянулся на многие века, так что некоторые кочевые тюркские племена Сибири входили в ислам еще в XV–XVI веках. Однако влияние мусульманства старинных городов Средней Азии, правящие династии которых уже в VII и VIII веках часто имели тюркское происхождение, на население Средней Азии и Поволжья трудно переоценить. Задолго до того, как царь булгар направил халифу письмо о своем желании официально принять ислам, многие кочевые тюрки уже изведали вкус новой религии. И произошло это как в процессе столкновения арабских войск с пограничными народами Средней Азии, так и в пределах самого Халифата, куда тюрки пришли сначала как наемные воины, превратясь со временем в могущественную и всесильную гвардию халифов. Как говорит Г. Э. Фон Грюнебаум, после завоевания арабскими войсками Хорасана и других древних городских цивилизаций Шелкового Пути:

«С точки зрения иранцев, прежде всего жителей Хорасана, основная задача арабов состояла в том, чтобы защищать их от тюрок – задача, которую арабы выполняли в целом с большим успехом, чем иранские князьки и даже Сасаниды. Правда, бастиону, воздвигнутому арабами, не суждена была дольгая жизнь. Когда власть в Халифате зашаталась, ослабела и оборонительная способность империи, и тюрки, составлявшие теперь значительную часть всего Дар ал-ислама, вскоре вернули себе превосходство. Но даже при этом ислам духовно становился сильнее, гибко реагируя на изменчивые политические обстоятельства[120]».

Политические обстоятельства, о которых говорит Г. Э. Фон Грюнебаум, это гражданская война, разразившаяся после смерти Харун ар-Рашида в 809 году, когда два его сына, ал-Амин и ал-Мамун, соперничали за власть в Халифате. Когда в 813 году ал-Мамун взошел на престол, кровавый опыт междоусобицы, так же, как и его хорасанское происхождение (он был сыном персиянки), вынудил его опираться не на арабские, а на наемные войска, состоявшие из тюрок и дайламитов – ираноязычных жителей Дайлама к юго-западу от Каспия.

«Многие гвардейцы были в прошлом военнопленными, захваченными в ходе почти непрерывных войн халифской армии с кочениками-степняками в Маверранахре за Аму-Дарьей (Джейхуном). Этих пленных частично отправляли в Багдад в качестве ежегодной военной дани халифу, а частично продавали на невольничьих рынках Средней Азии и Ирана, где их покупали правительственные чиновники для службы в армии[121]».

Отметим еще раз, что когда речь идет о мусульманских невольниках, следует иметь в виду именно военнопленных, захваченных в бою и затем уже проданных на невольничьих рынках. Такие невольники могли заниматься любыми профессиями и служить в армии и при дворе, могли выкупиться или по-иному выйти на волю, и пользовались личной свободой, несовместимой с обычным пониманием термина «раб».

«Следует иметь в виду, что граждане империи ислама, так же, как и покровительствуемые (мавали), никак не могли стать рабами по закону, то есть, в первую очередь, не могли стать ими из-за долгов, как это было в других странах. Родители-мусульмане так же не могли продавать своих детей, как, например, отец-иудей свою несовершеннолетнюю дочь… Даже когда в 9 веке египетские христиане были взяты в плен во время открыто поднятого ими восстания и проданы затем как рабы в Дамаск, это событие привлекло чрезвычайное внимание, ибо было воспринято как явное беззаконие[122]».

Еще при жизни ал-Мамуна будущий наследник престола, взошедший на трон под именем ал-Мутасим Биллах, который, как говорит Ал-Мас’уди в своих «Золотых лугах», «любил собирать тюрок и покупать их из рук господ их[123]», собрал из этих тюрок собственную гвардию, причем «одел их в парчу, позолоченные пояса и позолоченные украшения, выделив одеждой из остальных воинов своих[124]». Эта гвардия, которая при его правлении насчитывала четыре тысячи человек, весьма скоро вошла в конфликт с населением Багдада, поскольку отличалась от местных жителей языком, степными обычаями, да к тому же чувствовали себя неприкасаемыми, что не в лучшую сторону отражалось на их нравах.

Ал-Ма’суди неодобрительно отзывается о тюркской гвардии, отмечая, что тюрки «притесняли простонародье в Городе Мира, наезжая лошадьми на людей на рынках, и это поражало слабых и детей[125]». Они подчинялись собственным тюркским эмирам и жили в Багдаде в отдельных казармах, причем им не разрешалось жениться на местных женщинах, и «для них специально привозили женщин из восточных областей Халифата[126]». Такая сегрегация тюркской гвардии послужила причиной настолько серьезной напряженности в отношениях между тюрками и местным арабским населением Багдада, что халиф ал-Мутасим, который «первым начал массами вербовать тюркских солдат[127]», построил в 120 километрах к северу от Багдада новый город Самарру, где и разместились казармы тюркской гвардии. Сначала ал-Мутасим пытался построить новый город в другом месте, однако первая попытка оказалась неудачной, поэтому

«отправился он осмотреть другие места и прибыл в местность Самарру. У христиан был там монастырь ‘Ади. Он спросил у одного из обитателей монастыря о названии места, и тот сказал «Оно известно как Самарра»… И когда понял он, что понравилась ему местность, позвал он обитателей монастыря и купил у них землю за четыре тысячи динаров, определил место дворцу своему и заложил строительство его…

И возвелась постройка. Ал-Мутасим собрал рабочих, мастеров и ремесленников со всех крупных городов и привез туда из всех местностей всевозможных саженцев и деревьев. Он разбил тюрок на отдельные подразделения и поселил их по соседству с ферганцами, ал-ашрусиййа и прочими людьми из городов Хорасана в соответствии с соседством их друг с другом в странах их. Он выделил Ашнасу ат-Турки и подчиненным его из тюрок место, известное как Карх Самарра[128]».

Географ ал-Йакуби в своей написанной в 889–890 годах книге «Китаб ал-Булдан (Книга Стран)», уточняет, что, помимо Ашнаса ат-Турки, особые земельные наделы в Самарре получили и другие видные тюркские военачальники Хакан Уртудж и Васиф. Рядом с их наделами располагались меньшие по размеру наделы тюркских воинов, среди которых, как отмечает Хью Кеннеди, были также и хазары с Северного Кавказа[129], что позволяет нам предположить наличие в самаррских войсках и представителей булгарских племен. Как бы то ни было, город Самарра с его удивительным спиральным минаретом с 836 по 890 год служил столицей Халифата и резиденцией халифов, и потомки многих тюркских военачальников и даже правителей целых областей вышли из самаррской гвардии ал-Мутасима.

При всех недостатках тюркских войск в мирное время, в бою они были незаменимы. Они были умелыми и выносливыми воинами, превосходными наездниками, обладавшими уникальным навыком стрельбы из лука, поворотясь назад с седла. Современник создания тюркской гвардии Халифата арабский писатель ал-Джахиз в своем трактате «Манагиб ал-Тюрк (Использование тюрков)» пишет, что такая тактика была революционным новшеством в технике военных действий; кроме того, тюрки разительно отличались от арабов и в технике конной езды.

«Если тысяча конных тюрок идет в наступление, они единым залпом из луков поражают тысячу всадников противника», говорит ал-Джахиз[130].

По его словам, то, что верховые лошади скачут в любом направлении на большой скорости, не мешает тюркам искусно поражать цель, причем тюрки успевают выпускать десять стрел в то время, в какое арабы-хариджиты выпускают одну. Тюрки возят с собой по два-три лука и запасную тетиву, а также арканы, которыми пользуются с невероятным искусством. Их боевая тактика, особенно заманивание противника путем ложного отступления, настолько же грозна, насколько трудна для подражания, поскольку, как отмечает ал-Джахиз, тюрки одинаково стреляют как прямо перед собою, так и оборотясь назад. Британский ученый Хью Кеннеди подводит итоги этого описания в таких словах:

«Описание ал-Джахиза, которое создано в начальные десятилетия тюркского присутствия в войсках Халифата, многое проясняет. Тюрки были предельно эффективными воинами и явно выделялись из остальных войск в халифской армии. Интересно заметить, что характеристики, отмеченные в «Манагиб» в начале девятого века, совершенно те же, которые будут отмечаться комментаторами в отношении тюрок-огузов во времена сельджуков и монголов Чингизхана. В описываемое ал-Джахизом время не было враждебных вторжений, происходил мирный набор в армию под внимательным взором халифа, однако качества, которые делали тюрок столь эффективными и столь устрашающими, были те же. Тюрки были грозными воинами, но у этой медали была и обратная сторона… Они с яростной ревностью относились к своему привилегированному положению и не хотели смешиваться с другими войсками. Они полагали, что заслуживают своего элитарного статуса и правители, не предоставлявшие им подобного положения, быстро выводили их из терпения[131]».

Учитывая, что венгры, покинувшие Приуралье и Среднее Поволжье в IX веке, принесли с собой на равнины Европы те же боевые качества, которыми отличались тюрки, можно сказать, что и их соседи, племена башкир и волжских булгар, в полной мере обладали этим военным умением. Какое бы число собственно поволжских тюрок ни наличествовало в войсках Халифата, во второй половине IX века тюркский элемент начинает играть все более главенствующую роль в государственных делах. В годы правления ал-Муктадира тюркская гвардия, вечно недовольная повторяющимися кризисами неплатежей, а также раздираемая внутренними противоречиями между «старослужащими» багдадскими тюрками времен ал-Мутасима и вновь набранными в армию уже в Самарре «степными» тюрками, менее экономически состоятельными и менее привычными к исламской культуре, окончательно взяла в свои руки государственную власть. Подводя в двух словах итоги процесса создания особых тюркских войск, лейденская «Энциклопедия ислама» сообщает:

«Халиф ал-Мутасим, правивший в 833–842 годах, предпринял фатальный шаг по созданию армии, составленный главным образом из тюркских наемников. Эти преторианцы становились все более и более надменными, пока дело не дошло до того, что в 908 году халиф ал-Муктадир был вынужден дать титул «Эмира эмиров» начальнику гвардии евнуху Мунису и вместе с титулом передать ему практически единоличные бразды правления государством[132]».

Далеко не случайно, что посольство в Волжскую Булгарию возглавлял именно представитель этой тюркской преторианской гвардии Сусан ар-Расси, которого ибн Фадлан в своих записках называет гуламом так же, как и двух других тюрок посольства – Тегина и Барыса. О гуламах, которые играли важную роль при халифском дворе, известно, что они

«воспитывались при дворе в специальных школах, а затем зачислялись в гвардию халифа, которая, таким образом, пополнялась опытными тюркскими наездниками и стрелками из лука[133]».

Интересно, что, согласно А. Мецу, едва ли главной «статьей ввоза из Болгара – главного города волжских булгар – были рабы, которые оттуда доставлялись на Аму-Дарью[134]». Поэтому когда речь идет о тюркских гуламах из Туркестана, можно предположить, что среди них находилось достаточное количество представителей тюркских племен Среднего и Нижнего Поволжья, которые, таким образом, знакомились с религией и культурой ислама уже с VIII века. Однако до полного принятия ислама поволжскими тюрками в дни посольства под руководством гулама Сусана ар-Расси было еще очень далеко. Путевые записи ибн Фадлана дают нам бесценные, из первых рук сведения о том, что за северной границей мусульманского Хорезма, «в стране тюрок», то есть, в землях тюрок-огузов, исламская культура и цивилизация были известны уже только понаслышке. Для нас чрезвычайно важны наблюдения ибн Фадлана и его рассказы об отношении тюрок-язычников к исламу, поскольку в этих сведениях достоверно отражается ответ местных жителей на мирную проповедь ислама в этих кочевых краях.

Последним оплотом ислама на пути посольства была пограничная крепость, или рибат, Замджан в местности, которая называлась Баб-ат-Тюрк, то есть «врата в страну тюрок». Было снежное начало марта, и караван двигался на север, утопая в снегу. Членам багдадского посольства было так холодно, что, по словам ибн Фадлана, он и его спутники «не замечали ничего, мимо чего шли, так как наши души были близки к гибели». С посольством шел нанятый в Джурджании проводник, с которым ибн Фадлан нечаянно вступил в своей первый разговор об исламе в стране тюрок:

«В течение нескольких дней стоял лютый мороз. Тегин ехал вместе со мной, а рядом один тюрок, который разговаривал с ним по-тюркски. И вот Тегин неожиданно засмеялся и сказал мне: «Послушай-ка, этот тюрок говорит тебе: чего этот господин хочет от нас? Вот он мучает нас холодом, если бы мы знали, чего он хочет, обязательно предоставили бы ему». Тогда я ответил Тегину: «Скажи ему, я хочу услышать от них слова: «Нет бога, кроме Аллаха». Тюрк же засмеялся и сказал: «Если бы вы нас этому научили, обязательно исполнили бы[135]».

Помимо всего прочего, этот разговор показывает, что вся тяжесть проповеди ислама на рубежах Гипербореи после дезертирства «факихов и муаллимов» пала на плечи ибн Фадлана как наиболее, а может быть и единственно образованного члена посольства. При всем авторитете, которое давала дворцовым гуламам привилегированность их положения при дворе, вряд ли они были слишком начитанными людьми. Впрочем, ибн Фадлан и сам не слишком уповал на успех простой проповеди среди кочевых тюрок-огузов. Он называет их «жалкими безбожниками», которые, «как блуждающие ослы, не проявляют покорности Аллаху, не ценят ученость и ничему не поклоняются». При всем том, как честно отмечает ибн Фадлан, «стариков своих они уважают, старейшин же почитают особо». Как наблюдательно замечает ибн Фадлан, тюрки склонны подражать мусульманам – во всяком случае, они легко перенимают мусульманские выражения, хотя и не понимают их глубинного смысла.

«Мне приходилось иногда слышать от них: «Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммад – пророк Аллаха». Тем самым они как бы подражают мусульманам, которые проезжают у них, но настоящей веры в них нет. А если произойдет с кем-нибудь из них беда, и случится с ними какая неприятность, он поднимает голову к небу и взывает «Бер тенгри!» А это по-тюрски означает «Клянусь богом единым!», так как «бер» по-тюркски «один», а «тенгри» – на них языке означает «бог»[136]».

Имя Тенгри навсегда сохранилось среди тюркских народов. Это имя Всемогущего Неба стало в тюркских языках синонимом имени Аллаха. До сих пор самый первый урок ислама, преподаваемый татарской детворе, звучит так: «Алла бар, hэм Ул бер», то есть «Аллах есть, и Он Един». Этот урок краток, как пословица, и обнимает собой главное, что есть в исламе – свидетельство Бытия, Единства и Единственности Аллаха. Видимо, точно так же, как нынешние дети, повторяющие этот урок и по мере возросления постигающие все новые и новые его смыслы, поступали и тюркские язычники с тех самых времен, когда в их кочевую среду начали проникать с торговыми караванами идеи ислама. Поначалу их завораживали слова и само звучание распевной арабской речи, но понимание идей бестелесности и совершенной единственности Бога приходило к ним или к их потокам гораздо позже, если приходило вообще.

О телесности и бестелесности Бога во времена ибн Фадлана шли ожесточенные споры даже в самой мусульманской среде. В столице и на окраинах Халифата все еще очень живы были революционные идеи му’тазилитов, которые сталкивались с традиционализмом и бытовыми суевериями ортодоксальных улемов. Так что с кочевых тюрок в таких условиях спрос был невелик:

«Как-то один из них сказал: «Дай мне услышать чтение». И чтение Корана ему так понравилось, что он через переводчика попросил: «Не умолкай». В другой раз этот человек снова обратился ко мне через переводчика: «Скажи этому арабу: есть ли у Аллаха Могучего и Великого жена?» Услышав эти слова, я ужаснулся богохульству, произнес «Слава Аллаху» и «Помилуй, Аллах». Эти слова он повторил за мной. И вообще у тюрков такое правило – всякий раз, когда они услышат молитву мусульманина, говорящего «Нет бога, кроме Аллаха», эти слова они повторяют за ним[137]».

Между тем предводители тюрок-огузов, которых встретило по пути посольство, руководствовались в отношении ислама не любопытством и не эстетическим чувством, а, как и положено лидерам, политическими соображениями. Встреча с одним из таких предводителей по имени Йынал едва не доставила посольству массу неприятностей – он отказался пропустить послов через свои владения, и только относительно щедрая мзда смягчила его непреклонность. И это при том, что некогда он уже принял ислам, однако под нажимом своей кочевой орды был вынужден отказаться от новой религии: ему сказали, «если ты принял ислам, не можешь быть главным над нами», отмечает ибн Фадлан. Вторым, самым главным военачальником тюрок-огузов, встреченным багдадцами на пути в Волжскую Булгарию, был некий Этрек, сын Катагана, которому было адресовано особое письмо главного царедворца халифа Назира ал-Харами, в котором последний предлагал Этреку принять ислам.

«При этом он послал ему в подарок пятьдесят динаров, среди которых было много и мусайабских; кроме того, три мискаля мускуса, красные кожи, две мервских одежды, из которых мы скроили для него две куртки. Вдобавок к тому мы преподнесли ему сапоги из красной кожи, одежду из парчи и пять шелковых одежд. Таким образом, мы вручили ему все эти подарки, а жене его подарили чадру и перстень. Я прочитал ему письмо. И он сказал переводчику: «Пока вы не возвратитесь из путешествия, я ничего сказать не могу. Когда вернетесь обратно, сообщу халифу о своем решении».

Из сохранившейся части рукописи ибн Фадлана остается неизвестным, что именно ответил Этрек, сын Катагана, и принял ли он ислам. Опыт подчиненного ему предводителя Йынала заставляет предположить, что обращение самого Этрека в ислам было не менее трудным делом. Помимо боязни нарушить племенные традиции, сюда примешивались и политические расчеты, в частности, уже существующая напряженность в отношениях с хазарами, которая только усилилась бы с принятием Этреком ислама. Спасибо уже и за то, что он отпустил посольство восвояси, не поддавшись на семидневные уговоры своих подчиненных о том, что багдадцев следует отдать хазарам в обмен на тюркских пленных или вообще казнить как лазутчиков, которых халиф якобы послал к хазарам, чтобы поднять их войной против них, тюрок-огузов. Откупясь хорезмскими и хорасанскими дарами, посольство продолжило свой тяжкий путь на север и, переправясь через многие степные реки и благополучно пережив встречу с ордой печенегов, пришло к реке Яик, с которой мы и начали эту главу.

За Яиком по левобережью Волги уже лежали земли башкир и волжских булгар. И теперь мы должны представить себе, какие верования господствовали в тех землях, куда направлялся продрогший от весеннего холода ибн Фадлан – с халифским письмом в дорожной сумке, опасениями по поводу денежной недостачи в уме и Откровением ислама в душе и сердце.

На пороге новой цивилизации

Ибн Фадлану как единственному человеку в посольстве, способному в силу образованности убедительно и красноречиво говорить об исламе, на пути в Волжскую Булгарию пришлось не только посевать семена веры Пророка, но и самому – волей-неволей – изучать поверья и обычаи местных жителей. Эти обычаи, традиции, верования, а также многочисленные и разнообразные суеверия были среди тогдашнего населения Седьмого Климата чрезвычайно сильны и привязчивы – настолько, что их отзвуки слышны и сегодня.

Работа над составлением детальной религиозной карты начала X века полностью увела бы нас от главной цели наших бесед, Северного ислама. Поэтому мы ограничимся здесь беглым очерком древних верований тюркских и финно-угорских жителей Поволжья и Приуралья, останавливаясь чуть подробнее на сведениях малоизвестных и, как мы надеемся, тем более интересных для нашего собеседника.

Что касается тюрок, то с их религиозными обычаями ибн Фадлан столкнулся еще у огузов, и, среди всего прочего, оставил нам записи об их погребальном обряде:

«А если умрет кто-нибудь из них, то для него выроют большую яму в виде жилища, положат его туда, наденут ему куртку, пояс, лук… вложат в его руку кубок с набизом, а также поставят перед ним деревянный сосуд с тем же питьем. Потом принесут все его имущество и положат с ним в этой яме. После этого эту яму-дом покроют настилом и насыпят сверху нечто вроде купола из глины (курган). Затем в зависимости от численности убьют сто, двести или всего одну лошадь и съедят их мясо, кроме головы, ног, шкуры и хвоста. И, право же, они все это развешивают на деревянных сооружениях и говорят: «На этой лошади он поедет в рай». Если же он был храбр и когда-нибудь убил человека, то вытесывают из дерева изображения по числу убитых, помещают их на его могиле и говорят: «Эти люди будут служить ему в раю[138]»».

Очевидно, что сама идея возведения кургана косвенно говорит нам о вере людей в загробную жизнь, вернее, в круговращение жизни, когда человек после смерти возвращается в чрево Матери-Земли для нового рождения. Языческие верования жителей Поволжья и Приуралья, как и верования всех древних народов земли, были самым тесным образом связаны с природным циклом, ведь, в конечном счете, именно от природы и ее щедрости зависели жизнь и смерть языческого человека. Языческие религии древних племен Седьмого Климата, будь то тюрки, славяне или финно-угорские племена, полны не только удивительной метафорической поэзии, но и самой глубокой философии единства человека с природой, которая во многом превосхитила для жителей Средней Волги и Приуралья исламскую идею Всеобщего Единства.

Мы уже говорили, что верховным божеством для тюрков было Всемогущее Небо, Тенгри, Воля которого пронизывала все сущее. Именно Тенгри давал человеку душу (кут) и забирал ее после смерти; именно Он определял продолжительность жизни человека на земле. Тенгри был мужским началом вселенной, а Мать-Земля – женским, подчиненным началом. Культ Тенгри, который, по мере соприкосновения древних тюрков с цивилизациями Средней Азии и Ирана, получил новое для себя имя Ходай, или Кудай, был распространен от монгольских степей до южных окраин нынешней России.

Этот культ настолько прочно вошел в плоть и кровь тюркских народов, что и после принятия ислама имена Тенгри и Кудай оставались, да и сейчас остаются синонимами Имени Аллаха. Религиозные обряды, посвященные Тенгри, до сих пор существуют в разных обличьях среди тюркских народов России. Главный обряд жертвоприношения Верховному Небу и сегодня совершается сохранившими язычество народами Алтая в начале лета, между 5 и 10 июня. Если верить утверждениям татарского писателя Рафаэля Безертинова в его книге «Тенгрианство – религия тюрков и монголов[139]», известный татарский праздник Сабантуй, празднуемый в июне, также происходит от древнего праздника жертвоприношения Тенгри.

Важно, однако, что далеко не у всех тюркских народов, поклонявшихся всемогущему Тенгри, этот культ впоследствии способствовал относительно легкому и скорому переходу в ислам. Алтайские тюрки и хакасы, так же, как чуваши и якуты, сохранили свое язычество в неприкосновенности до XVI, а то и XIX века.

Дело в том, что поклонение верховному богу не всегда доминировало среди множества других языческих культов, а во многом зависело от исторических обстоятельств, от того, насколько тот или иной народ выходил в разные эпохи на зримые перекрестки истории. В этой связи приведем интересное наблюдение французского ученого Жан-Поля Ру, который отмечал, что

«Деятельный бог неба являлся имперским созданием, имеющим отношение только к имперской религии: люди поклонялись ему только в те времена, когда имперская власть была достаточно сильной, чтобы обеспечивать повсеместное поклонение этому божеству[140]».

Суть язычества, однако, заключается в обожествлении не только верховного божества, но и многочисленных подчиненных ему божеств. Среди таких божеств, которым поклонялись древние жители Седьмого Климата, самыми известными были покровительница тюрков богиня Земля-Вода Йер-Су, которая ассоциировалась в сознании древнего тюрка с понятием родины; богиня Умай, лучезарная богиня плодородия и охранительница рожениц, а также божество тьмы и подземного царства Эрлик, владыка злых духов. Как пишет Р. Безертинов,

«В представлении древних тюрков божество Эрлик был тесно связан с камами (шаманами). По древним преданиям первый черный кам был обучен камланию Эрликом. Подземному миру камлали только черные камы (кара кам), белые камы (ак кам) никогда в подземный мир не ходили. Хотя Эрлик и был божеством, руководящим подземным миром, он в редких случаях вершил намеренное зло. Он не ведал смертью людей и не забирал их кут (душу), а только принимал в свое царство материальное тело умершего. Древние тюрки считали, что кут умершего путем сожжения тела возвращался на Небо или после захоронения перекочевывал в землю умерших, в землю предков, а не в ведение владыки ада (Эрлика), как это считается в учениях мировых религий[141]».

По тюркским поверьям, Эрлик имел семью, дочерей и сыновей, которые помогали ему управлять подземным миром. Кроме того, древние тюрки, как и другие языческие народы, обожествляли практически каждое проявление природных стихий. Подчиненными Тенгри божествами, связанными между собой тесными узами, были в этом сказочном пантеоне также Вода, Огонь, Воздух, Солнце, Луна, Звезды, Гром и Молния, Ветер, Дождь, Облака и Тучи, Радуга. Помимо этих божеств, каждое из которых требовало внимания и жертвоприношений, вся зримая и осязаемая вселенная была населена многочисленными духами, которыми одушевлялись деревья, реки, ручьи, озера, горы, степи и пустыни, а также и человеческое жилье. Последнее само по себе представляло нечто вроде храма, воздвигнутого божеству очага, от которого проистекало все благополучие и благосостояние жилища.

В поверьях древнетюркских и финно-угорских народов картина вселенной представала в виде соединения Земли и Неба посредством Древа Жизни. Эта грандиозная религиозная метафора, оставившая свои поэтические следы и в поверьях казанских татар, скорее всего, возникла в связи с почитанием священных рощ, или кереметей, среди чувашей, удмуртов, мордвы, марийцев и других народов Поволжья, Урала и Сибири. Татарский ученый Г. Давлетшин в своей статье «Космогонические представления волжских булгар» пишет:

«В космогоническом мировоззрении (волжских) булгар мотивы «Мирового древа», «Небесного древа» и «Древа жизни» занимали весьма важное место. Это «Древо жизни, Древо небес» сочетало в себе множество различных, но очень тесно взаимосвязанных идей. Например, оно изображало источник жизни и, в то же самое время, символ изобилия, прибежище нерожденной или умершей человеческой души, или общей души целого племенного клана. Одновременно, будучи столпом, на котором держатся небеса, оно представляло собой модель вселенной, связывая друг с другом землю и небо. В искусстве древних булгар мотив «Древа жизни» был одним из самых популярных… Мировоззрение, связанное с «Древом жизни», присутствует в истории булгар с самых древних времен. Большие деревья, согласно поверьям гуннов и суваров, представляли собой связь между Ханом Тенгри, обитающим в небесах, и человеческими созданиями. «Мать древа жизни» была предметов поклонения наряду с самим Тенгри. Все языческие ритуалы и жертвоприношения Тенгри совершались под одним и тем же большим дубовым деревом. Поклонение деревьям было также распространено среди финно-угорских народов, сопредельных волжским булгарам. Ал-Гарнати рассказывает, как древняя мордва (буртасы) простирались перед высоким деревом[142]».

Нельзя не заметить удивительной связи между верованиями древних тюрков и древних финно-угорских народов. Расстояния между Северной Европой и Восточной Сибирью и сегодня кажутся невероятными, между тем космогонические мифы и языческие обряды самых разных народов, населявших в древности эти умопомрачительные пространства, выказывают между собой поразительную близость. Например, миф об утке, которая создала Землю, ныряя в море и доставая почву со дна, отражается в материальной культуре и поверьях как племен, населявших Камчатку, так и волжско-уральских племен. Этот декоративный мотив был одним из самых распространенных среди традиционных украшений Поволжья еще в XIII–XIV веках.

В той же мере к общему наследию множества народов Сибири и Поволжья принадлежит шаманизм в самых разных его видах. Все эти народы верили в силу кудесников и волхвов, которые путем совершения различных ритуалов с помощью особых амулетов и талисманов обладали, по их убеждению, способностью общаться с духами неба и преисподней, а также покидать свои смертные тела и уноситься в пределы небес или земных глубин.

Идея «Древа жизни», стоящая в центре космогонических представлений древности об устройстве мира, еще раз говорит о том, что религиозный взгляд древнего человека во всем провидел симметрию, которая давала ему столь необходимое для всякой религиозной веры чувство внутреннего равновесия. Сам пантеон языческих божеств обладал в его представлении равновесной симметрией, которая достаточно полно представляла видимое и осязаемое мироздание.

Но при этом языческая вера была лишена главного – любого и всяческого внутреннего развития, так как в подобной симметричной постройке любая подвижка заданной статичности означала бы перекос, дисбаланс, и, в конечном счете, крушение всего пантеона.

Все обязано было совершаться по заведенному кругу природного цикла, и на всякое потрясение вроде засухи или недорода всегда приходился сверх-дождливый или сверх-урожайный год, подтверждая своим появлением равновесную справедливость языческого мира. Но в этом языческом мире, при всей его тысячелетней поэтичности, не возникало принципиально новых идей и стремлений, и поэтому культура языческих народов Седьмого Климата была столь узнаваемой, даже будучи разделенной веками и тысячелетиями. Языческий человек, не стесненный рамками городской культуры и городских законов, разрушающих племенные связи, жил в полном симбиозе с природой, и в этом смысле еще не отделялся от природы, будучи частью ее живого единства.

Ностальгия по язычеству как простому и понятному пантеистическому единству с природой все чаще проявляется сегодня среди самых разных народов России, не исключая русских и татар с их, казалось бы, многовековой историей монотеизма. Причины такой тяги к древним языческим корням многосложны – это и тяга к униженной родине, которая среди славянского населения России все чаще выражается в возрождаемом культе «Матери-Сырой Земли», и определенное разочарование в том, что нынешние христианство и ислам, скованные не столько своими догматами, сколько своими Догмами, порой с превеликим трудом отвечают на самые современные вопросы человека. А то и просто не могут ответить. Другими причинами вспыхнувшего вдруг интереса к язычеству являются продолжающиеся поиски национально-этнического самоопределения и вековая опоэтизированность язычества в народных сказаниях и эпосе. Ностальгия по язычеству как ностальгия по священному отношению к самой человеческой жизни проскальзывает, например, в уже упомянутой книге Р. Безертинова о тенгрианстве древних тюрков. Языческие культы предстают в этой книге неким отражением поэтических представлений татарского и других тюркских народов, однако в этом и лежит глубокая ошибка автора.

Поэзия, при всей ее красоте и близости человеческой душе, является лишь прозрачной тенью действительной жизни, и настоящее, а не опоэтизированное язычество, было, конечно же, много грубее и жесточе поэтических представлений о нем, получаемых к тому же сквозь призму нравственных устоев, развившихся отнюдь не в самом язычестве, но как раз в христианстве и исламе. Язычество как религиозная колыбель всего человечества достойно уважения (но не почитания) хотя бы потому, что внушило человеку не только священный страх перед природой, но и священное отношение к ней. Никакая монотеистическая религия не отрицала и не отрицает священного отношения к природе – монотеизм лишь указывает подлинный Источник красоты, изобилия и соразмерности окружающей нас природы. Ислам призывает к бережному обращению с природой потому, что по ветхозаветным и мусульманским представлениям человеку поручена обязанность быть стражем природы и ее рачительным распорядителем, ответственным за все, что он делает, перед Единым Богом.

Ислам не отделяет человека от природы, но внушает ему обязанность быть ее покровителем, независимым в своей созидательной деятельности от всех страхов и опасений, которыми по каждому, даже самому малому, поводу была полна языческая жизнь. Языческое единство с природой, стало быть, естественно вливается в исламское представление о Всеобщем Единстве мира, которое, будучи до конца осознанным, освобождает человека от страха всякой новизны и тем самым дает ему такой мощный толчок к развитию, какого он не мог получить в язычестве.

Примечание: Автору могут возразить, что античная эллинистическая и древнеримская цивилизации были по существу языческими, однако добились чрезвычайно многого. Это серьезный и сложный вопрос, касающийся исторической взаимосвязи язычества и своеобразного монотеизма в этих по преимуществу городских цивилизациях Средиземноморья, в которых пантеон многочисленных богов всегда играл некую вспомогательную, а не основополагающую роль. Идея монотеизма постоянно присутствовала в цивилизациях античности, и, в конечном счете, именно монотеизму и проистекающей из него философии творения пророчески учили Сократ и его ученик Платон.

Однако проблема была в том, что Верховный Бог, в существование которого верили и древние греки, и древние римляне, был для них изначально и принципиально непознаваем. Создав вселенную, Он существовал как бы отдельно от человечества, никак не соприкасаясь с ним. Таким образом, эллины предпочитали верить в более осязаемых богов-посредников, которые прежде были людьми и возвысились до божественности. При этом, однако, их никогда не оставляло представление о Едином Боге, который «заботится о вселенной, ее никогда не поки дает провидение, она не становится хуже», как об этом во втором веке нашей эры говорил римский философ Цельс в своем «Правдивом слове».

При внимательном изучении эллинской и римской цивилизаций становится ясно, что религиозные представления, а также и суеверия народных масс резко отличались от представлений античных философов, которые видели в поклонении многочисленным богам лишь традицию, необходимую для поддержания государственного порядка. Платон, на «Законы» которого ссылается Цельс, например, говорил:

«Бог, согласно древнему преданию, заключая в себе начало, конец и середину всего существующего, действует прямо по пути (указываемому его) природой; за ним всегда действует справедливость, наказывающая нарушителей божественного закона; кто хочет быть счастливым, следует за ней смиренно и скромно».

Каков же этот Бог? Платон говорит:

«Найти творца и отца всего – труд, а найдя, невозможно изъяснить перед всеми».

А вот что говорит о Боге Цельс, споря от имени римской цивилизации с первыми христианами:

«Они рисуют себе Бога по своему подобию. Но у Бога нет ни уст, ни голоса; у него нет и ничего другого из того, что нам знакомо. И Бог не создал человека по подобию своему, ибо Бог не таков и нисколько не похож ни на какой образ. Он не имеет фигуры или цвета, он не участвует в движении и в сущности (бытия). От него все исходит… он не обладает никаким свойством, которое может быть охвачено названием; он вне всякого восприятия».

Это представление о недоступности Бога в философском равновесии мироздания, где Бог – «дух, все проникающий и все объемлющий в себе», где «ни добро, ни зло в смертном не могут увеличиться или уменьшится, и Богу нет надобности вносить новые исправления», в конце концов, потерпело поражение перед напором и бескомпромиссностью христианства. Эта бескопромиссность проявлялась в первую очередь, в отношении к римским божествам, в поклонении которым Цельс видит исключительно уважение к государству и государственному культу:

«Это – голос мятежа, исходящий от людей, которые отгородились стеной и оторвались от прочих людей. Рассуждающие таким образом переносят, насколько это в их власти, свои страсти на Бога. Конечно… есть основание не служить одновременно разным героям и такого рода демонам. В отношении же Бога, Которому не может быть причинен ущерб или огорчение, бессмысленно остерегаться почитать нескольких богов, как это принято в отношении людей, героев и такого же рода демонов. Кто почитает нескольких богов, тем самым делает приятное Ему, поскольку он почитает нечто от Великого Бога. Поэтому если кто почитает и боготворит всех (приближенных Бога), он не оскорбляет Бога, которому все они принадлежат».

Голос Цельса – просвещенного римского философа и гражданина – говорит здесь от имени всех язычников мира, даже тех, для которых городская цивилизация и такие ее достижения, как философия, оставались и через тысячу лет после него тайной за семью печатями. Гении эллинской цивилизации, лишь слабым подражанием которой является при всей своей мощи римская цивилизация, исходили из идеи единого, но самоудалившегося Бога как Творца многогранного и равновесного единства материального мироздания. В этом, как думается, и заключается суть величайшей сбалансированности и соразмерности как эллинистической архитектуры, так и самого образа мыслей древнегреческих философов, в котором более осязаемые и вторгающиеся в человеческое существование боги являются метафорами, с помощью которых легче объяснить живую, полную неожиданностей жизнь.

Суть же народного, далекого от всякой философии язычества в том, что человек обожествляет все проистекающее от Бога, не сознавая, что обожествляет творение наряду с Творцом. Это двусмысленное мировоззрение, в конце концов, и привело эллинов к обожествлению людей и превращению их в богов по примеру Асклепия или полубогов вроде Геркулеса, а римлян – к обожествлению живых императоров, с чего и началось падение древнего Рима. Так что язычество, в конечном счете, послужило падению античных цивилизаций так же, как и исчезновению с арены истории гораздо менее просвещенных языческих культур, которым было далеко до софизмов Цельса вроде:

«Право же, то, кто, говоря о Боге, утверждает, что только одного можно назвать Господом, поступает нечестиво, так как он (тем самым) разделяет царство божие, создает в нем раздор, как будто бы существовали две партии и имелся какой-то другой, противостоящий Богу».

Но вернемся к основному течению нашей книги. Элемент развития в различных языческих цивилизациях различен, и вопрос не в том, существует ли он вообще, поскольку человеческое общество так или иначе развивается, а в том, насколько он ограничивается и стесняется существующими языческими верованиями. Автор далек от того, чтобы попросту противопоставить язычество и монотеизм как нечто непременно чуждое развитию и обязательно вызывающее развитие. Вопрос лишь в том, когда само человеческое общество созревает для осознания того, что его существующая жизненная и религиозная философия является тормозом его дальнейшей духовной и материальной эволюции.

В конце концов, явленный Аврааму иудейский монотеизм в течение многих веков не приводил ни к какому рывку в развитии еврейского народа, который во многих смыслах, в том числе, в смысле наук, искусств, ремесел и государственного управления, оставался «отсталым» по отношению к тем же самым языческим цивилизациям Персии и Рима. Единобожие проявляется в самых разных Откровениях в самые разные времена, но всегда понимается согласно уровню сознания человеческого сообщества[143]. Язычество само по себе также происходит из первопричинной идеи Единобожия. Однако, обрастая богами как бы в угоду Верховному Богу, обожествляя творение, в конце концов, превращается в Догму, сдерживающую всякий приток в общество новой и «немыслимой» информации, которая «кощунственно» опровергает существующие представления и традиции.

Поэтому зрелое язычество, несмотря на всю свою внешнюю эпичность и поэтичность, является Догмой в ее чистом виде, и в этом, главном, смысле замена язычества Единобожием является для человечества эволюционной необходимостью. Но осознать эту необходимость историческое общество способно далеко не сразу: истинная глубина и созидательная сила Единобожия, заключающие в себе нерасторжимое и кровное Единство не только людей и природы, но людей с Первоистоком и людей промеж собой, будут еще долго познаваться человечеством, несмотря на все его нынешние технические и философские достижения.

Вера в ислам, при всем том, совершенно не означает отрицания сокровенных, природных и социальных движущих сил развития общества, которые не укладываются в упрощенную схему исторического «обучения» людей посредством и при помощи религиозных откровений. Это происходит потому, что ислам не отделяет человеческой эволюции от эволюции всей живой природы в целом – от той эволюции, которая началась до появления у человека способности воспринимать и усваивать религиозное Откровение.

С одной стороны ислам утверждает, что не было в истории человечества племени или народности, которая не имела бы своего пророка[144], то есть, указывает на системообразующую роль религиозного откровения в любом человеческом сообществе. Но с другой стороны, такой видный представитель мусульманской цивилизации, как ибн Хальдун, не обязательно увязывает стремление общества к развитию с наличием у этого общества законов, выраженных в религиозном писании.

Он утверждает, что всякое общество по склонной к анархии природе человека вынужденно является социально организованным и организуется как иерархия силы и родоплеменного достоинства. Нижеследующий отрывок из его «Мукаддимы» ясно свидетельствует, что мусульманская цивилизация не является цивилизацией слепой веры в Божественное провидение, как это часто утверждают не слишком сведущие люди. Приводя этот отрывок, мы тем самым помещаем наше отношение к идее развития в человеческих обществах в новый контекст, не опровергающий, но лишь дополняющий наше предыдущие замечания о роли Откровения в эволюции человечества:

«Как уже отмечено нами, когда человечество достигает социальной организованности, и когда цивилизация, таким образом, становится реальностью, люди нуждаются в ком-то, кто оказывал бы на них сдерживающее влияние и разводил бы их в стороны, ибо агрессивность и несправедливость заключены в животной природе человека. Оружие, созданное для защиты человеческих существ от агрессивности неразумных животных, не спасает от агрессивности человека по отношению к человеку, поскольку каждый из них обладает таким оружием. Таким образом, нечто иное потребно для того, чтобы защитить людей от агрессивности по отношению друг к другу. Это иное не может придти извне, поскольку все другие животные уступают человеку в разумении и вдохновенности (вахи). Личностью, оказывающей на людей сдерживающее влияние, должен таким образом быть один из их числа. Он должен господствовать над ними, имея над ними власть, так чтобы ни один из них не мог напасть на другого. В этом и заключается суть царского достоинства.

Становится, таким образом, ясно, что царское достоинство является природным свойством людей, абсолютно необходимым человечеству. Философы говорят, что царское достоинство наличествует также среди некоторых неразумных животных, таких, как пчелы и саранча. Среди них также можно обнаружить существование авторитета и подчинение лидеру. Он следуют той особи из своего числа, которая выделяется в качестве лидера особыми природными качествами и строением тела. Однако вне человеческого общества, такие проявление существуют только как результат природного инстинкта и Божественного руководства, но не как результат способности мыслить или управлять. «Господь наш – Тот, кто придал всему его должный вид и затем направил его к его должной обязанности[145].

Однако философы на этом не останавливаются. Они пытаются дать логическое доказательство существованию пророчества и показать, что пророчество является природным качеством человека. В этой связи они доводят свои аргументы до предельных выводов и говорят, что человеческие создания нуждаются в какой-то власти для оказания на них сдерживающего влияния в абсолютном смысле. Они продолжают, говоря, что такое сдерживающее влияние существует в виде религиозного закона, созданного Богом и явленного людям одним из их числа. Этот человек отличается от остальных наличием особых качеств Божественного руководства, которыми Бог наделяет его с тем, чтобы он мог найти людей готовыми подчиниться ему и выслушать все, что он скажет. В конечном счете, наличие такой сдерживающей власти промеж них и над ними становится реальностью, которая принимается без малейшего неудовольствия или несогласия.

Это предположение философов, как можно видеть, не согласуется с логикой. Бытие общества и человека может материализоваться в том или ином виде и без наличия пророчества через посредство повелений, которые человек во власти человек может отдавать сам или с помощью группового чувства (асабийя), дающему ему возможность принудить остальных следовать за ним туда, куда ему самому угодно. Народы, которые обладают Божественно явленным писанием и следуют пророкам, малочисленны по сравнению со всеми язычниками, у которых нет Божественно явленного писания. Последние составляют большинство населения земли. Однако они также обладают династиями и монументами, не говоря уже о собственно социальной жизни…

Это показывает, что философы неправы, утверждая, что пророчество существует как необходимость. Логика не требует существования пророчества. Его необходимый характер утверждается самим религиозным законом, как в это верили ранние мусульмане[146]».

Не будем забывать, что ибн Хальдун писал эти строки в XIV веке, когда Догма в исламе уже закрепилась настолько, что ислам, во всяком случае, в пределах арабского Магриба, где жил и работал великий историк и социолог, уже перестал восприниматься как революционная социальная сила и могучая сила познания. Ислам стал во многом традицией, в пестрых проявлениях которой было уже трудно выделить величайшее общественно-эволюционное предназначение религии Всеобщего Единства. Ибн Хальдун подходил к истории как социолог и политик, с великой ностальгией пишущий о религиозных идеалах ранних времен ислама и весьма разочарованный продолжающимся расколом в мусульманском мире и преобладанием властных проявлений над религиозными установлениями, превратившимися у большинства мусульман в мало осознаваемый обычай.

Чтобы увидеть в происходящем силовые линии всеобщей человеческой истории и поместить их в контекст эволюции, само понятие о которой появилось через пятьсот лет после ибн Хальдуна, человечеству нужно было многократно испытать «конец истории» и многократно разочароваться в превосходствах самых различных цивилизаций. Ибн Хальдун пишет об исламе как о чем-то пусть и далеком от идеального, но уже навсегда свершившемся и ни в коем случае не подлежащем новому осмыслению. В некотором смысле статика религиозно-философской мысли, наступившая к его времени, роднит его политический и общественный скептицизм с просвещенным скептицизмом Цельса, хотя и отличается от раздумий римского философа поразительной вдумчивостью и критичностью подхода, проистекающей от того, что он, в отличие от Цельса, занимается все же наукой, а не религиозной полемикой.

Мы, удаленные от ибн Хальдуна многими веками, смотрим на историю с более высокой ее точки. Мы видим дальше не потому, что мы умнее или прозорливее великих ученых прошлого, но лишь потому, что мы, как уже сказано Исааком Ньютоном, «стоим на плечах у этих гигантов». Ибн Хальдун, как и его современники, считали религиозным законом только законы Писаний, не заглядывая в религиозные корни устных традиций и дописьменных социальных законов и не считая пророками таких учителей человечества, как Сократ, Будда, Конфуций или Кришна. Однако, с точки зрения сегодняшней философии возрождения исламского Откровения очевидно, что сам Коран, утверждая, что каждый народ имел собственного пророка, тем самым говорит о предвечности Откровения, постоянно научающего человека задумываться о чем-то большем, чем хлеб насущный, а именно, о своем предназначении и верховной цели своего существования.

Можно не верить в такую версию происхождения «человека мыслящего», однако сама внутренняя логика ислама, изложенная в Коране, ведет нас к тому, что язычество в своей основе тоже является боговдохновенной религией, хотя и искаженной с течением времени до практически полной неузнаваемости. Именно поэтому та доля языческих представлений, которая не имеет отношения к собственно поклонению идолам, а связана с представлением о человеке как о кровной составной части окружающей его природы, естественно находит свое место в системе монотеистических верований. Ислам утверждает то же самое, но заново указывая на новом этапе развития человечества Первоисток и Первопричину жизни человека и природы.

Но вернемся же к ибн Фадлану и его временам. Мы уже говорили о сходстве и общности главных космогонических и религиозных представлений различных этнических общностей Сибири, Урала и Поволжья о верховном пантеоне божеств. Эта мировоззренческая общность на фоне разъединенности и разрозненности, вызываемых местными родоплеменными языческими предпочтениями, иногда все же позволяла принимать в племя «чужаков» и совершать межплеменные браки, тем самым спасая племя от вырождения.

Думается, впрочем, что языческие племена избегали вырождения главным образом путем нападений на соседние племена и грубого захвата женщин соседнего племени. В условиях, когда каждое отдельное племя имело собственные божества, постоянные межплеменные войны были необходимостью выживания, что серьзно портит идиллическую картину язычества, известного нам по велеречивым былинам, сказаниям и современным ностальгическим сочинениям.

Система представлений о духах, хозяевах и охранителях речных, лесных и степных урочищ племени, определяла систему общественных табу, среди которых убийство, как нечаянное, так и ритуальное, далеко не было самым главным. Однако больше всего потрясали ибн Фадлана в его скитаниях отсутствие столь обязательной для мусульман его времени гигиены, а также сексуальные обычаи встреченных им языческих племен. Вот что записал он, приехавший из Багдада, где в его время было 10000 действующих общественных бань[147], о своем пребывании у огузов:

«Они не очищаются ни от кала, ни от урины и не омываются после половой нечистоты. И вообще они не моются водой, особенно в зимнее время. Женщины там не закрываются ни от мужчин, ни от посторонних, тело тоже не скрывают ни от кого из людей».

То же самое поразило его позднее и в обычаях русов, прибывших в Булгар с торговыми ладьями, скорее всего, из Старой Ладоги. Эти русы-варяги с их ритуальными татуировками еще были верны скандинавским обычаям викингов, и хотя ибн Фадлан говорит, что за все время своего путешествия «не видел людей с более совершенными телами», ибо эти русы были «подобны пальмам, белокуры, румяны лицом и белы телом», его впечатления от их бытовых привычек были еще более сильными, чем от привычек огузов:

«Русы – грязнейшие из творений Аллаха. Они не очищаются ни от кала, ни от урины, не омываются от половой нечистоты и не моют своих рук после еды. Они – как блуждающие ослы. Они приплывают из своей страны и причаливают свои корабли на реке Итиль. Итиль же большая река, и русы строят на ее берегу большие дома из дерева. И собирается их в одном таком доме десять или двадцать, когда больше, когда меньше. Там у каждого из них длинная скамья, на которой располагается он сам с девушками-красавицами для продажи. Бывает так, что кто-либо из русов пожелает сочетаться со своей девушкой, а товарищ его стоит и смотрит. А иногда это наблюдает целая группа зрителей».

В отношении волжских булгар ибн Фадлан проявляет несколько больше снисходительности, видимо, потому, что этот народ во главе со своим царем уже изъявил желание принять ислам. И все же языческая вольница в отношениях полов привела его в ужас, хотя наказание за половую распущенность в булгарских краях было поистине жестоким:

«Мужчины и женщины у них спускаются к реке и моются совершенно голые, при этом совершенно не закрываются друг от друга и не совершают никакого прелюбодеяния. А кто сделает это – понесет наказание, кем бы он ни был: для этого они заколотят в землю четыре сошника, привяжут к ним обе руки и обе ноги – потом рассекут его топором от затылка до бедер. Таким же образом они поступают и с женщиной, Потом каждый кусок мужчины и женщины вешают на дерево. Я все время призывал их закрываться друг от друга при купании, но ничего не добился. Воров они наказывают так же, как и прелюбодеев».

Эта казнь за прелюбодеяние была, по всей видимости, обычной для тюркских народов, отличаясь только в частностях. Во всяком случае, о подобной казни ибн Фадлан слышал и у огузов. Наличие такой страшной казни говорит, однако, о том, что случаи прелюбодеяний все же были редки. Здесь не место сколь-нибудь подробно изучать сакральность половых отношений в язычестве, однако ибн Фадлан сумел убедиться, что поклонение фаллосу, процветавшее, в частности, в древнем Риме и Карфагене, не обязательно символизирует утонченность и интеллектуальную рафинированность той или иной цивилизации:

«Каждый из них вырезает палочку величиной с фаллос и вешает на шею. Когда он отправляется в путешествие или встретит врага, то целует палочку, поклоняется ей и говорит: «О Господи, сделай мне то-то и то-то». Я сказал переводчику: «Спроси-ка кого-нибудь, почему они так делают и какой в это вкладывают смысл? И почему своим господом сделали фаллос?» Башкир нам ответил: «Потому я появился на свет благодаря этому и не знаю иного создателя, чем это[148]».

Языческая невинность человека, если вообще можно говорить о таком понятии, была сродни невинности ребенка, который, по своему неведению, может совершать самые жестокие поступки. Что же касается предметов поклонения и причин их обожествления, то здесь человеческое воображение было, как и сейчас, поистине безгранично:

«Мы видели, что одна группа из них поклоняется змеям, другая – рыбам, еще одна – журавлям. Мне рассказали, что башкиры когда-то вели войну с какими-то врагами, притом эти враги нанесли им поражение и обратили их в бегство. Когда это произошло, журавли так сильно закричали позади их врагов, что те испугались и сами обратились в бегство. За помощь с тех самых пор эти башкиры стали поклоняться журавлям и говорить: «Журавль – наш бог, потому что он обратил в бегство наших врагов». За это они им и поклоняются[149]».

В этом отрывке из путевых заметок ибн Фадлана содержится, помимо всего прочего, чрезвычайно важное и уже упоминавшееся нами вскользь наблюдение, которое помогает понять сам процесс массового принятия новой веры. Для языческих народов, постоянно находившихся в стычках друг с другом, идея помощи божества в трудную минуту была одной из основных в создании того или иного культа. Божества были неравны по своей силе и мощи, и очень часто побежденное племя принимало в покровителя божество племени-победителя. Тот же принцип поначалу действовал и при переходе из язычества в ислам, хотя сила традиций и вера в могущество собственного пантеона еще долго продолжали сдерживать массовый переход в ислам среди тюркских народов.

Весьма показательной в этом отношении являлась проистекавшая из веры в природные стихии вера в то, что тюркские «кудесники погоды», которые занимали в обществе особое место, отличаясь от черных и белых шаманов, могли с помощью специальных камней вызывать дождь, грозу, град, гром и молнию, направляя их по усмотрению командующего тюркскими войсками на силы неприятеля. Сам культ «погодных камней», известный среди тюркских и монгольских племен Сибири с незапамятных времен, происходил в разных вариантах из легенды о происхождении тюрков от сына библейского Ноя Яфета, которая излагается в анонимном арабском сочинении «Муджмал ал-таварих» в следующем виде:

«Я читал, что когда Ной, мир да пребывает с ним, разделил Землю между своими сыновьями после того, как сошли воды Потопа, он отдал все земли на другом берегу Джейхуна (Сыр-Дарьи) Яфету, тогда как земли арабов, обоих Ираков, Йемена и всех сопредельных областей отдал Симу, а Египет, Грецию, Страну Коптов, страны варваров, Индию и Занзибар отдал Хаму: народы всех этих земель являются их потомками. Мы поведаем предание о Яфете. Как рассказывают, Яфет удостоился лицезреть своего отца и сказал ему: «О, Пророк Божий, земля, которую ты пожаловал мне, страдает от недостатка воды и потому пустынна. Научи меня молитве, с помощью которой – когда нужен дождь – мы могли бы воззвать к Господу, да будет Он превыше всех, и Он бы услышал нас». Ной, мир да пребывает с ним, совершил молитву, и Господь, да будет Он прославляем и почитаем, открыл Ною Свое Имя, которому Ной научил своего сына. Яфет вырезал это Имя на камне, повесил камень себе на шею как амулет, и ушел. С тех пор, стоило ему воззвать к Богу явленным ему Именем, как проливался дождь[150]».

Магия вызывания дождя была известна всем народам Седьмого Климата, в том числе славянам, финно-уграм, тюркам и другим народам Сибири и Урала. Помимо вызывания ливней с помощью особых «погодных камней», обряды в зависимости от местности и народа могли заключаться в простом обливании или приготовлении пищи, которая совместно поедалась на берегу реки, посвящаемая божеству водных стихий. Однако культ «погодных камней» занимает особое место в поверьях тюркских народов, поскольку раскрывает не только удивительные религиозные верования, но и саму иерархию взаимоотношений между различными тюркскими племенами.

Владение «погодными камнями» означало верховенство над другими племенами, и мусульманский путешественник Тамим ибн Бахр Матувви, который в 821 году посетил уйгурскую столицу Карабальгасун на реке Орхон, рассказывает о «погодных камнях» так:

«Одним из чудес Страны тюрков являются находящиеся в их распоряжении камешки, посредством которых они вызывают дождь, снег, мороз и тому подобное по собственному желанию. История этих камешков хорошо известна, широко распространена, и ни один тюрк не опровергает ее. Эти камешки пребывают в исключительном распоряжении царя токуз-огузов (уйгуров) и ни один из других тюркских царей не имеет их[151]».

Из рассказов арабских историков и географов складывается впечатление, что обладание «погодными камнями» являлось едва ли не главным религиозным символом древних тюрок и монголов, являющем миру их связь с Тенгри и другими божествами языческого пантеона. Об этих камнях писали в разное время такие великие арабские ученые, как химик и врач восьмого века Джабир ибн Хаййян в своей книге «Китаб ал-Хаввас ал-Кабир (Великой книге свойств)», а также Мухаммад ибн Закарийя ал-Рази (865–925) в своем утраченном сочинении «Китаб ал-Хаввас (Книга свойств)», известном нам по ссылкам на него в трактате по минералогии «Китаб ал-Джаманир фи Магрифат ал-Джавахир (Собрание всех сведений о драгоценных камнях)» другого великого мусульманского ученого Абу-ль Райхана Мухаммада ибн Ахмада ал-Бируни (973 – ок. 1050). О тюркских камнях и кудесниках, способных с их помощью вызывать стихийные явления, упоминал уже в XIV веке ибн Хальдун. За обладание этими камнями соперничали все тюркские племена, однако, как сообщает арабский историк Абу Саид Абд ал-Хайй ибн Даххак Гардизи в своем написанном в 1050 году сочинении «Зайн ал-Ахбар (Драгоценнейшее из известий)», основное соревнование за обладание этим важнейшим амулетом шло между огузами, карлуками и хазарами. Впрочем, последние играли в событиях вокруг упомянутых камней весьма пассивную роль. Уже упомянутое арабское предание «Муджмал ал-таварих» продолжает рассказывать о «погодной магии» тюрков в следующих словах:

«Огуз поселился в местности, сопредельной стране булгар, которая с тех пор остается страной огузов. Между ним и братом его отца, Тюрком, разразилась война. Причиной войны стало то, что когда Яфет почил у реки Джайхун, камень, полученный им от Ноя, мир да пребывает с ним, был в руках Огуза, так как был доверен этому последнему. Все сыновья Яфета сошлись вместе и все пожелали иметь камень для себя. Между ними было решено бросить жребий. Огуз, который был коварен и хитер, сказал: «Давайте бросим жребий завтра!» В тот же вечер он сделал поддельный камень и спрятал настоящий. После этого они бросили жребий, и выпало имя Тюрка. Огуз сказал: «Ты более достоин обладать камнем, о мой дядя!» и вручил ему фальшивый камень… Случилось так, что в землях Тюрка стал нужен дождь. Он взял камень, совершил над ним молитву, но ничего не произошло. Таким образом, Тюрк потерпел неудачу и понял, что Огуз обманул его. Он написал Огузу письмо, полное упреков, однако Огуз не раскаялся и сказал: «Ты говоришь неправду; ты сам чем-то разгневал Бога, и поэтому молитва твоя осталась без ответа». Тюрк ответил: «Воистину, могло быть и так». С тех пор, как только Огузу становился нужен дождь, он брал камень, данный Ноем Яфету, произносил молитвы, и Господь, да будет прославлено имя Его, даровал ему дождь. Когда Тюрк прослышал об этом, он пошел на Огуза войной… В этом причина и суть вражды и войн между тюрками и сынами Яфета. До сего дня ненависть между ними не прекращается и не прекратится вовеки[152]».

Каковы бы ни были истинные причины неприязни между различными тюркскими племенами и союзами племен, языческие времена не могли положить этому конца. Межплеменная рознь между тюрками оказалась относительно сглаженной только после принятия ими ислама. Да и то, после падения Золотой Орды в конце XIV века, когда отдельные тюркские племена Седьмого Климата остались предоставленными сами себе, давнишняя вражда между ними возобновилась, питаемая как различиями в происхождении и родословной, так и вековым экономическим и военным соперничеством. Однако в годы жизни ибн Фадлана до этого было еще далеко, и воспоминание о пантюркском единстве в пределах Тюркского Халифата была еще не полностью изглажено из памяти самых разных тюркских племен. Это воспоминание о прошлом могуществе, укрепляемое освященными временем племенными верованиями и обычаями, оставалось, по-видимому, главным препятствием для широкого проникновения ислама в тюркскую среду. Как мы уже видели, воинская доблесть была для тюрков важнейшим человеческим и государственным качеством, поэтому ислам должен был предстать в их глазах не столько религией культуры и цивилизации, но в первую очередь религией победителей.

Существенный переворот в сознании тюрков произошел только в 893 году, когда мусульманские войска победили объединенные силы наследников мощи Восточно-Тюркского Каганата тюрков-карлуков и взяли их столицу Талас в нынешнем казахстанском Семиречье. Падение карлуков, между тем, позволило огузам и другим тюркским племенам создать собственные кочевые государства, через одно из которых и прошел караван с багдадским посольством. Нижеследующая история сражения карлуков и мусульманских войск, запечатленная в книге Йакута ал-Руми «Мугджам ал-Булдан (Энциклопедия стран)», чрезвычайно показательна, так как она показывает, каким образом идеи ислама противопоставлялись традиционным верованиям тюрков, несовместным с религиозной философией ислама. В этой истории фигурирует Саманидский эмир Хорасана Исмаил ибн Ахмад, который командовал мусульманской армией при взятии Таласа, и все повествование ведется от его лица:

«Однажды я атаковал тюрков во главе армии, насчитывающей около двадцати тысяч мусульман. Против меня стояла армия из шестидесяти тысяч вооруженных до зубов тюрков. Я сражался с ними несколько дней, пока в один из дней сражения ко мне приблизились несколько тюркских гуламов и других тюрков из тех, чья безопасность была гарантирована мусульманами, и они сказали: «Среди армии неверных есть несколько наших братьев и других родственников, которые предупредили нас о прибытии некоего человека, названного ими «кудесником». Согласно их поверьям, он умеет призывать тучи, полные града, снега и тому подобного, чтобы обрушить эти стихии на любого, кого он желает уничтожить. По слухам, он собирается наслать на нашу армию великую грозу с градом, чтобы убить каждого, кто попадет под этот град. Я упрекнул их и сказал: «Верования неверных еще не искоренены в ваших сердцах. Разве человеку под силу сделать подобное?» Они отвечали: «Мы предостерегли тебя, ты сам все увидишь завтра на рассвете».

На следующий день, на рассвете, огромная туча появилась у подножья горы, где стояла моя армия, и она продолжала нарастать и увеличиваться в размерах, пока не накрыла своей тенью все мои войска. Глядя на надвигающуюся тьму и слыша грозные раскаты, я почувствовал тревогу. Я осознал, что отказ войск подчиняться приказам неминуем, поэтому я сошел с коня и простерся в молитве, пока мои воины метались вокруг в суматохе, не имея ни малейшего сомнения в неотвратимости надвигающегося бедствия. Я воззвал к Богу и, прижимаясь лицом к земле, сказал: «О Аллах, помоги нам! Слуги твои слишком слабы для того, чтобы причинить вред или проявить милость. О Аллах, если эта туча принесет нам грозу, мусульмане восстанут в неповиновении, и неверные нападут на нас. Отведи от нас это несчастье Мощью и Силой Своей!»

Я долго молился, уткнувшись лицом в землю, разрываемый человеческими чувствами и страхом перед Всевышним Аллахом; как известно, милость приходит только от Него, и только Он может предотвратить несчастье. Я все еще пребывал за этим занятием, когда гуламы и другие тюрки подошли ко мне, чтобы сказать, что все в порядке; они взяли меня под руки и подняли с моего молитвенного ковра, сказав: «Взгляни, о, эмир!»

Я поднял голову и увидел, что туча ушла прочь от моей армии и направилась к армии тюрков, осыпая их большими градинами, и вскоре они заметались в беспорядке, так что их кони брыкались, а шатры опрокидывались, и те из них, кто угодил под град, были либо убиты, либо получили увечья. Мои спутники посоветовали: «Давайте нападем на них!» Я же сказал: «Нет, ибо Божья кара более избирательна и более горька». Только некоторые из них спаслись бегством, оставив все, что было в их лагере.

Когда на следующий день мы достигли их стоянки, мы обнаружили там невероятное количество военной добычи, которую мы увезли с собой. Мы возблагодарили Бога за спасение от опасности, и мы знаем, что это Он уберег нас от бедствия[153]».

Рассказ о грозе, которая миновала мусульманские войска, выглядит, при всей его легендарности, вполне историческим. Он показывает, что военные победы мусульман приписывались и самими мусульманами, и их противниками вмешательству высших сил. Так мусульманские победы в Средней Азии внушили тюркам понятное им как прирожденным воинам уважение к исламу еще до того, как ислам пришел к ним в виде Знания – книг, товаров, ремесленных умений и навыков и других атрибутов более высокой цивилизации. Однако от страха Божьего до любви к Богу должна была свершиться целая революция в мировоззрении народов, населявших Седьмой Климат. Ибн Фадлан, воочию столкнувшийся с поверьями северных народов, был поражен тем, чему они способны поклоняться. Говоря о башкирах, которые между тем в начале X века имели еще настолько мало общего с современным башкирским народом, что арабские и иные современники часто путали их с мадьярскими племенами, ибн Фадлан пишет:

«Как-то один из них сказал, что у него двенадцать богов: бог зимы, бог лета, бог дождя, бог ветра, бог деревьев, бог людей, бог лошадей, бог воды, бог ночи, бог дня, бог смерти, бог земли, а самый большой бог находится на небе. Однако он со всеми остальными живет в согласии, и каждый из них одобряет то, что делает его собрат. От себя же могу добавить, что наш Аллах превыше всего, о чем говорят эти нечестивцы. Аллах велик возвышенным величием[154]».

Возвращаясь к теме божества-прародителя, мы теперь коснемся темы взаимного родства самых разных, казалось бы, земных народов. Мы уже говорили о том, что было бы крайне легкомысленно искать среди многих упомянутых нами языческих этносов начала X века – булгар, буртасов, веси, русов, славян, огузов, башкир, венгров-мадьяр, печенегов и других племен и народностей – непосредственных предков сегодняшних народов России. Думается, что указывая на собственных предков в период начального принятия ислама и христианства, когда многочисленные языческие барьеры между различными племенами преодолевались и сливались воедино в горниле единой монотеистической веры, можно легко попасть пальцем в небо. Кровное доцивилизационное родство в этом смысле существует между самыми разными народами. Языческие культуры были во многом схожи, что, в частности, помогло быстрому смешению пришлых скандинавов с северными славянами, а славян с финно-угорскими народами. Что же касается финно-угорских народов, то их составляющая чрезвычайно сильна в современных тюркских этносах Среднего Поволжья, Урала и Сибири. Одним из примеров того, сколь близки были в языческом смысле такие разные, казалось бы, племена, как булгары и древние мадьяры, является сходство их мифов и легенд, не говоря уже о глубинном сходстве языка и самых древних напевов.

Легенда о божестве-прародителе булгарских племен, снежном барсе, воспитавшем сироту, который и дал начало народу, стала основой современного герба Республики Татарстан, однако происхождение ее тесно связано с сибирскими легендами, где прародителем тюркских племен был голубой волк, голова которого изображалась на знамени древних тюрков. Как пишет А. Халиков,

«Среди пришедших в Среднее Поволжье племен, связанных с культурой и этносом Тюркского Каганата, преобладающую массу составляли тюркозычные племена. Об этом, в частности, свидетельствует довольно массовые находки на территории Пензенской, Рязанской и Ульяновской областей бронзовых статуэток, изображающих изуродованных (одноруких, одноногих и одноглазых) мужчин или женщин-рожениц, а иногда двуполых существ и теснейшим образом связанных с генеалогическими культами собственно тюркютов, выводивших свое происхождение от изуродованных сыновей или дочерей знатных людей и волка, барса или другого хищника».

Вполне возможно, что тотемом некоторых племен булгар, к которым направлялся ибн Фадлан, был, наряду с барсом, и волк. Однако самым большим уважением среди них, по свидетельству ибн Фадлана, пользовались все же змеи, о которых наш герой пишет, что в Волжской Булгарии их «такое множество, что на ветках одного дерева их можно увидеть с десяток. Жители их совсем не трогают, и змеи им не вредят».

Что же касается древних венгров, которые, как известно, начали движение к завоеванию новой прикарпатской родины из Приуралья, с низовий Камы и с левобережья Волги, где Жигулевские горы в VIII–IX веке еще назывались мадьярскими горами, то легенда об их собственном божестве-прародителе гласит:

«Королеве Эмесу приснился сон. Приснилось ей, что большой ястреб прилетел и оплодотворил ее, после чего из ее груди истекла широкая огненная река. Потом она родила мальчика, которому дали имя Алмуш, что означает «рожденный из сна». Алмуш был вождем и предком Арпада Завоевателя и всех его потомков[155]».

Мы видим здесь удивительное совпадение не только в происхождении венгров от связи королевы и ястреба, но и в языческом имени легендарного предка венгров Алмуш или, вернее, Алмош[156], с именем булгарского царя-элтабара, по письму которого багдадское посольство отправилось на север из Города Мира.

Напрашивается вполне очевидное и подтверждаемое археологическими и лингвистическими изысканиями предположение, что смешение венгров и тюрков в составе племен Волжской Булгарии царя Алмуша имело очень давнюю историю. Другим таинственным именем, с которым мы еще столкнемся в путевых записках ибн Фадлана, является имя В-р-г, переведенное, как Вырыг. Это имя не кажется тюркским, хотя так прозывался один из вождей булгарского племени суваров. Однако оно же чрезвычайно легко читается как Virág, что по-венгерски означает «Цветок». Что же касается легенды о происхождении венгров от ястреба, то «Энциклопедия мировой мифологии» издательства «Ларусс» отмечает:

«Какой бы характерной не являлась эта легенда, она вовсе не обязательно отражает уральские мифологические традиции. Есть основания предполагать, не вдохновлена ли она на самом деле тюркской традицией, коль скоро мы знаем, что она могла зародиться в те времена, когда венгры еще жили в тесном соприкосновении с тюрками. Они, по всей видимости, были частью союза племен, в котором тюркские племена занимали главенствующие позиции, и вполне возможно, что они хотели придать сверхъестественность родословной своих вождей, создав легенду, подобную той, которая много веков спустя появилась в Сокровенном сказании монголов в связи с Чингизханом. Сходные легенды к тому времени передавались в устной традиции во многих тюркских и монгольских племенах[157]».

Таким же образом, древневенгерский миф о Чудо-Олене, рога которого протягиваются до Небес и представляют собой Древо Жизни, вполне может иметь одинаковые корни со многими татарско-башкирскими мифами и сказками. Культурная связь древнебашкирских и древнемадьярских племен видна и из повествования о так называемых «башгурдах», которые поселились в Венгрии в XI–XII веках. Этот рассказ, восходящий к собранию средневекового энциклопедиста Йакута ал-Хамави, приводит в своей книге «Мустафад ал-Ахбар фи Ахвали Казан ва Болгар (Источники по истории Казани и Булгара)» замечательный татарский историк XIX века Шигабутдин Марджани:

«В городе Халеб я видел много людей, которых называли также «башкирами». Ладно скроенные, румянолицые, эти люди изучали религиозные предметы согласно учению Великого имама Абу-Ханифы. Я вопросил одного из них, человека мудрого, об их стране и образе жизни, и он рассказал мне нижеследующую историю: «Мы живем за Константинополем, в земле народа, прозываемого венграми. Мы – мусульмане и покорны их королю. В одной части страны у нас есть около тридцати наших собственных поселений, каждое из которых сравнимо с небольшим городом.

Как бы то ни было, их (венгров) король не разрешает нам строить стены вокруг наших поселений, боясь нашего возможного неповиновения. Таким образом, мы живем среди множества христианских городов. К северу от нас – страна славян, к югу – страна Папы Римского. К западу – страна ал-Андалус (Испания), к востоку – землян римлян, Византия. Наше платье и наш язык сходен с языком этих европейцев. Мы заодно с ними несем военную службу. Мы выступаем вместе с ними на войну, однако только против тех народов, которые противостоят исламу». Затем, (продолжает Йакут ал-Хамави), я спросил, как они стали мусульманами в земле неверных. Мой собеседник ответил так: «Наши праотцы повествовали, что в давнее время семь мусульман из страны булгар пришли и поселились в нашей местности. Видя, что мы блуждаем путями неверных, они научили нас исламу, который один является истинной верой. С их помощью Аллах направил нас на прямой путь, отворил наши сердца для веры и, вся хвала надлежит Аллаху, мы стали мусульманами. Теперь, когда мы завершим здесь наше обучение, наши народ встретит нас с почетом и поручит нам исполнять религиозные обязанности[158]».

«Башкиры», которых встретил ал-Хамави, скорее всего и оставили в восточной Венгрии свои следы в названиях городов и поселков. Однако впоследствии, по всей видимости, они полностью растворились среди христианского населения или, вслед Крестовым походам, вынуждены были эмигрировать в другие страны, например, на территорию нынешней Румынии, где они могли влиться в этнос так называемых «татар Добруджи» или «румынских татар». В любом случае, приведенная выше история свидетельствует о прочных этнических связях, существовавших между Волжской Булгарией и Венгрией еще в XII веке.

Итак, согласно религиозной карте, по которой двигалось багдадское посольство, вокруг расстилались земли башкир и прочих тюрков, а также земли разрозненных венгерских племен с их пантеоном богов от Верховного Тенгри до божества-прародителя каждого отдельного племени. Слева по ходу маршрута, к юго-западу от линии Волги, лежало хазарское государство, где проживали иудеи, мусульмане, христиане и язычники самых разных толков. Прямо к западу, за Волгой, лежала земля буртасов, исповедовавших языческие культы, сходные с культами финно-угорских народов. А на севере были волжские и камские булгары, часть которых уже исповедовала ислам, пока остальные все еще пребывали в традиционном язычестве, пока и не подозревая, что уже находятся на самом пороге совершенно новой для них городской и торговой цивилизации.

Как мы уже говорили, хазарско-булгарская напряженность возникла не на этнической почве, так как булгары изначально были одним из племен хазарского союза. Барсилы – или так называемые «серебряные булгары» – познакомились с исламом в те же времена, как и остальные жители Хазарии, то есть, в начале 8 века. Несмотря на то, что хазарское государство воевало с арабами и с готовностью принимало в войнах с ними сторону Византии, на народном уровне ислам успешно продолжал свое проникновение в низовья Волги. Именно из Хазарии были занесены в Среднее Поволжье первые семена мусульманства, которые охотно принялись и пустили ростки, и багдадское посольство 922 года должно было присутствовать уже при официальном принятии ислама молодым булгарским государством.

Как утверждает Ш. Марджани, булгарский хан Айдар, который одержал в середине IX века победу над мадьярскими племенами, уже был мусульманином, хотя его непосредственные потомки не унаследовали его веры. Они, однако, унаследовали освободившиеся после ухода венгров территории, тогда как сами венгры, возможно, под экономическим нажимом усилившихся булгар, ушли сначала в огузо-печенежские степи, а затем под руководством короля Арпада по маршрутам древних гуннов дошли до нынешней Венгрии и в 895 году завоевали ее как свою новую родину. Будучи в Европе и наводя ужас на соседние народы, венгры приняли христианство, но только через сто с лишним лет после ухода с Волги – при короле Стефане Святом (997–1038), который, как повествуют венгерские хроники, начал крестить свою страну «огнем и мечом», и это огненное крещение продолжалось при его преемниках. Однако не все венгры ушли с кочевыми ордами Арпада из Поволжья – некоторые племена остались в Волжской Булгарии и впоследствии способствовали этногенезу как языческих – марийского, удмуртского, мордовского – так и мусульманских – татарского и башкирского – народов.

Расширенная религиозная карта также свидетельствует, что конец IX-го – начало X веков были эпохой важнейших перемен в религиозном и государственном сознании многих народов Европы. Дунайские болгары, кровная родня волжских булгар, приняли христианство в 864 году, однако в 865 году Болгарская знать подняла широкий кровавый мятеж против новой религии, в разгаре которого пострадало множество византийских священников. На Западе в 887 году, несмотря на преобладающую католическую принадлежность составлявших ее народов, распалась основанная Карлом Великим Священная Римская империя, в результате чего Франция и Германия стали отдельными государствами. Наконец, в 862 году Рюрик захватил основанный ильменскими славянами Новгород – Холмгаард, а в 865 году его скандинавские «русы» впервые напали на Константинополь, результатом чего явилось установление торговых отношений Древней Руси с Византией, венцом которых стало принятия Киевской Русью христианства при князе Владимире в 986 году. Да, судьбоносных и всемирно-исторических событий на пространствах от Каспия до Ламанша выпало на эту эпоху чрезвычайно много, и внешняя хаотичность родоплеменной истории отдельных племен уже уступала место истории народов и государств, спаянных воедино не шаткими военно-политическими союзами языческих родов и племен, а общностью религии и долговременными экономическими интересами.

Хотелось бы завершить эту главу еще одним обращением к этническому составу той страны, которая вскоре после событий 922 года стала первым мусульманским государством на обширных пространствах северной Евразии. В этих беседах мы уже неоднократно повторяли, что в доисламское и дохристианское время невозможно говорить о прямой родословной того или иного современного народа России. Каждый россиянин, к какому бы этносу он себя ни относил, унаследовал нечто от скифских, гуннских, тюркских, славянских, финно-угорских, скандинавских, кавказских, персидских и иных, порою самых неожиданных кровей. Каждый из нас стоит на вершине пирамиды своей родословной, которая у своего основания расширяется так, что включает в себя все народы, когда-либо жившие на территории России. Исходя из этого положения всеобщего древнего родства, как бы яростно оно ни оспаривалось иными людьми, мы и рассмотрим подробнее, к каким же племенам Средней Волги направлялось весной 922 года вдоль великой реки отважное посольство из далекого Багдада.

Итак, согласно историческим источникам, волжско-булгарский племенной союз состоял из нескольких племен, главными из которых были следующие:

Баранджары – часть населения Волжской Булгарии, уже принявшая ислам, скорее всего переселенцы из Хазарии, которые пришли к слиянию Волги и Камы вслед арабским походам на харские города 723 и 737 года.

Сувары – по преимуществу тюркское племя, населявшее южные пределы Волжской Булгарии: быть может, потомки гунно-савирских племен, о которых византийских историк Прокопий Кесарийский в VI веке писал:

«Савиры являются гуннским племенем, живут около Кавказским гор. Племя это очень многочисленное, разделенное, как полагается, на много самостоятельных колен[159]».

Эскелы или эсегелы – по преимуществу финнское, впоследствии тюркизированное племя, занимавшее северо-запад Волжской Булгарии по обоим берегам Волги.

Берсула (барсилы) – так называемые «серебряные» булгары, населявшие центральную и южную части страны.

Венгры (мадьяры) и другие – эти племена носили в арабских хрониках название «башгурдов», при этом сообщается, что они состояли в союзе с барсилами. Скорее всего, это были отдельные венгерские роды, оставшиеся в Поволжье после ухода основной части венгров на запад. Как пишет А. Халиков,

«даже спустя триста лет почти в центре Булгарии венгерский монах Юлиан застанет венгерские села и будет говорить на венгерском языке с женщиной, оказавшей в столице Булгарии – Великом городе[160]».

Казанские татары, к которым с гордостью и смирением относит себя автор этой книги, считаются потомками волжско-камских булгар. Однако – в доисламское время – на родословную связь с булгарами самым естественным образом имеют полное право претендовать и исторически сопредельные им народы – чуваши, мордва, башкиры, и даже славяне. Не случайно же царь Булгарии Алмуш Шилки-элтабар почитался у арабов за царя народа сакалиба, к которым, как мы уже знаем, относились и славяне. Более того, славянская составляющая волжско-булгарского народа, как бы мала они ни была в начале X века, укрепилась с притоком в булгарские пределы в XI веке бежавших от насильственного внедрения христианства жителей северных верховий Волги и Белоозера, как о том повествует «Сказание о взятии царства Казанского»:

«…такожде глаголют ростовская чернь забежавшим бо тамо от святаго крещения, и вселившимся в Болгарских жилищах[161]…»

Славянская составляющая, о которой мы говорили выше, вряд ли была настолько существенной, чтобы в какой-то мере стать определяющей в этногенезе булгарского народа. История изучения происхождения волжско-камских булгар имеет собственную историю. Такие русские историки, как Ю. Венелин в 1829 году, Ф. Флоринский 1894–1896 годах и Д. Иловайский в 1881 году утверждали, что волжские булгары были славянами, ссылаясь, в частности, на то, что славянами являются дунайские болгары. Европейские востоковеды, в том числе Тунман и Клапрот, считали булгар в основе своей финно-уграми, родственными венграм и другим финно-угорским народам, проживающим ныне в Поволжье, причем Клапрот уточнял, что, по его мнению, булгарский этнос был итогом смешения финно-угорского, тюркского и славянского этносов[162]. Н. Карамзин, Д. Френ, С. Шпилевский, И. Березин, Ш. Марджани, Г. Ахмеров и другие признавали булгар предками современных казанских татар, тогда как Н. Ильминский, Н. Ашмарин, Н. Баскаков и другие рассматривали их исключительно как предков современных чувашей. Заданные этими учеными споры вокруг происхождения булгар продолжаются и сегодня, и самое печальное, что они весьма часто переходят из сферы научного, историко-археологического анализа в область весьма противоречивых псевдонаучных, а на деле национально-политических дебатов.

Как бы естественно ни выглядело утверждение, что такие народы Среднего Поволжья и Приураля, как татары и чуваши, имеют историческое отношение к волжским булгарам, теория этнического происхождения этих родственных тюркских народов нет-нет, да и вызывает шквал эмоций. Начало этим эмоциям было положено еще в 1865 году профессором Казанской Духовной Академии и видным православным миссионером отцом Николаем Ивановичем Ильминским, который, кажется, первым стал утверждать, что казанские татары не имеют отношения к булгарам, поскольку потомками булгар являются-де только чуваши. Идея Н. Ильминского была развита в 1902 году его преемником и последователем, цензором по печати Казанской Губернии, а впоследствии советским тюркологом Николаем Ашмариным, основавшим под попечительством Обкома ВКП(б) Чувашии собственную школу «ашмаринистов», продолжающих и сегодня утверждать, что именно чуваши, а не казанские татары, являются прямыми потомками волжских булгар, а казанские татары, по их мнению, являются потомками пришлых монголо-татарских племен.

В этой книге мы не станем разбирать существо этого спора, основанного в первую очередь на лингвистических и эпиграфических изысканиях. А именно, на том факте, что на некоторых булгарских могильных памятниках попадаются и чувашские слова, а также на том, что в широко процитированном уже нами сочинении ибн Фадлана также попадаются, по их мнению, чувашские слова и географические названия.

При этом, как правило, совершенно упускается из виду целый культурно-исторический пласт, который связывает казанских татар с булгарами не только очевидным языковым сходством, но и данными антропологии, археологии, этнографии и не в последнюю очередь письменной исламской культуры.

Интересно, что масла в огонь этого острого и, в его политико-национальной плоскости, совершенно ненужного и крайне обидного для обеих сторон спора подлил и переводчик сочинения ибн Фадлана А. П. Ковалевский. Он перевел эту книгу дважды, причем при втором переводе в 1950-е годы внес в него поправки с оглядкой на «ашмаринскую теорию», к тому времени поддерживаемую весьма влиятельными политическими силами.

Мы сочли нужным вкратце упомянуть здесь об этом споре только для полноты картины. Приведем лишь одну цитату из лейденской «Энциклопедии ислама», которая, как совместный труд десятков ведущих востоковедов и исламоведов мира, по праву претендует на самую высокую объективность в освещении всемирной мусульманской истории. В своей статье «Булгары», написанной для этой энциклопедии, авторитетнейший российский востоковед В. В. Бартольд писал об «ашмаринской теории» следующее:

«Этот вопрос до сих пор рассматривался всеми, в том числе и Ашмариным, только с точки зрения лингвистов; однако он представляет и другие трудности – с точки зрения историка. Чуваши, которые упоминаются уже в 1551 г., стали известны русским как язычники. Ашмарин приводит некоторые слова, несомненно, заимствованные некогда у мусульманских народов, но получившие у чувашей совершенно иное значение. Языческие молитвы начинаются словом псемелле (араб. бисмиллах); бог, повелевающий волками зовется пихампар (перс. пайгамбар, «пророк»); душа умершего – киремет (араб. карамат «благодать», «чудо»). Если бы чуваши действительно происходили от волжских булгар, которые были городскими жителями, и получили эти выражения от своих предков, то это свидетельствовало бы о невероятном, вряд ли где еще в мусульманском мире встречающимся, возвратом к дикости. Такое одичание еще труднее было бы объяснить, если учесть, что Болгарские города сразу же после их разрушения монголами были восстановлены и погибли лишь значительно позже и не вследствие войны с варварами-завоевателями, а в результате конкуренции с другими, позднее основанными городами. Современные чуваши, очевидно, могут происходить не от жителей городов на Волге, а только от таких частей Болгарского народа, которые всегда обитали в лесах и были мало затронуты мусульманской городской культурой[163]».

Таким образом, мы возвращаемся к миссии ибн Фадлана, сознавая, что булгарские племена, в земли которых уже входило измученное дорожными тяготами багдадское посольство, являлись общими предками сразу нескольких народов современной России. Однако, главное их наследие было передано потомкам отнюдь не по спорной языковой, но по бесспорной религиозно-культурной, а именно, мусульманской линии.

В советское время всякие споры о происхождении того или иного этноса имели как политический, так и националистический оттенок, редко переходя в область религиоведения. Сегодня многие из давнишних теорий вновь поднимаются на щит с целью утвердить ну, хоть какое-то превосходство своей национальности над другими… Эти споры, целью которых, увы, часто является принижение исторической роли ислама в России, выливаются на страницы книг, полных самой затейливой псевдо-научной лжи, но и это понятно. Классик французской литературы Анатоль Франс не зря говорил, что «все книги по истории, где нет вранья, чрезвычайно скучны».

Наша книга, при всех ее недостатках, пишется не для развлечения и не в поддержку одной националистической теории против другой. Она пишется – в меру авторских сил – как свидетельство исторического родства всех населяющих Россию народов, поскольку главное родство состоит, по нашему мнению, не в общности кровей, а в общности великих очистительных страданий, выпавших во взаимной истории на долю всех российских народов.

Общее горе роднит сильнее, чем общая радость. Глубокое убеждение автора в историческом родстве не только российских народов, но и всех народов мира сохранится вопреки всем заранее предсказуемым возражениям против его позиции – сохранится именно потому, что диктуется она не абстрактным гуманизмом или наивным прекраснодушием, но посильным осознанием жизнетворной исламской философии Всеобщего Единства.

Как волжские булгары принимали ислам

I.

Прибытие большого торгового каравана из Хорезма всегда было огромным событием для племен Волжской Булгарии. О таком событии всегда было известно заранее: караван продвигался медленно, но весть о его приближении загодя достигала Булгара с южных пограничных постов. На сей раз весть о прибытии каравана была особенно желанной для царя булгар Алмуша Шилки-элтабара. Он давно знал о том, что вместе с хорезмийскими и индийскими купцами с караваном прибывает и посольство халифа ал-Муктадира, и ему не терпелось узнать, как именно халиф правоверных ответил на его письмо.

Нам очень немного известно о личности этого царя, и лишь по описанию ибн Фадлана мы можем вообразить его себе как человека весьма представительного: «внушительный, даже величавый вид этого человека производил сильное впечатление, и был он очень крупного телосложения и говорил, как со дня большого кувшина», говорит наш свидетель.

Очевидно, что среди собственных подданных Алмуш обладал значительной властью, чему, видимо, способствовал и его потомственный титул, «элтабар», в котором весьма соблазнительно видеть тюркское «эл табар», то есть «нашедший или обретший родину». Этот титул объясняется лингвистами по-разному, однако, вполне можно увидеть в нем параллель между древневенгерским титулом «honfogláló», «завоеватель родины». Мы уже говорили о том, что булгарский хан Айдар за несколько десятилетий до описываемых событий подвиг населявших Поволжье венгров уйти в печенежские степи юга – и юго-запада, так что титул «элтабар» мог быть приобретен булгарской династией как тогда, так и гораздо ранее, еще с первым массовым пришествием булгар на Среднюю Волгу.

Физические качества царя, внушившие столь сильное уважение ибн Фадлану, были хоть и важными, но далеко не самыми главными для его царского достоинства. Царь, или эмир, булгар Алмуш был прозорливым политиком, которому для укрепления единства и мощи своего молодого государства необходимо было разумно и сбалансированно управлять внутренней ситуацией в стране и заниматься обеспечением ее внешней безопасности. В этом ему, помимо военной мощи, помогали междинастические браки, хотя накануне исторических событий именно такой брак вызвал крайне опасную напряженность между Волжской Булгарией и Хазарией, данником которой все еще было булгарское государство на Волге. Как объяснил это ибн Фадлан, случилось вот что:

«Как-то до царя хазар дошла весть о непревзойденной красоте дочери царя булгар, и он послал сватать ее. Царь же булгар отказал ему в этом. Тогда царь хазар послал к нему войско и взял ее силой, хотя тот является иудеем, а она мусульманкой. Вскоре она там умерла. Тогда царь хазар потребовал у царя булгар вторую дочь. Как только весть дошла до булгарского царя, он решил упредить это и выдал дочь за князя племени эсегел, находящегося под его властью. Вот такие обстоятельства побудили царя булгар отправить халифу письмо, в котором он просил его построить крепость для защиты от его врагов, в том числе и от царя хазар[164]».

Как мы видим, не только сам царь Алмуш, но и его дети уже были мусульманами, и царь имел представление не только о сути исламской веры, но и о тех религиозных законах, которые управляли сбором налогов на территории Халифата. Чрезвычайно показателен в этом смысле разговор ибн Фадлана с царем, в ходе которого секретарь багдадского посольства осторожно поинтересовался, зачем понадобились царю булгар пресловутые четыре тысячи мусаййябских динаров от халифа, когда он владеет столь обширным и многодоходным государством?

«Он же ответил: «Я полагаю, что исламская держава приносит счастье, так как денежные средства этой державы накапливаются из дозволенных религиозным законом источников. По этой причине я и обратился с просьбой. Право же, если бы я захотел построить крепость на свое серебро или золото, то для меня не было бы никакой трудности. Но мне важно было получить благословение при помощи денег повелителя правоверных, и я просил его об этом[165]».

Действительно, доходы в казну Алмуша притекали немалые, составляясь, помимо налогов, из таможенных пошлин от международной торговли. Однако необходимость отделять значительные средства в пользу хазарской дани явно сдерживала экономическое развитие булгарского государства. Резкий скачок в экономическом благополучии Волжской Булгарии во второй половине X века свидетельствует как об упорядочении сбора внутренних налогов по исламскому образцу, так и об освобождении от «федерального» хазарского налога после падения Хазарии от рук киевского князя Святослава. В дни пребывания ибн Фадлана в Булгарии, однако, булгары все еще продолжали платить дань хазарам, облагая при этом и собственной пошлиной все торговые суда, приходящие по Волге как сверху, так и снизу:

«Царь булгар платит дань царю хазар: от каждого дома в его государстве – шкуру соболя. Если же к булгарам прибывает торговый корабль из страны хазар, то царь выедет верхом, пересчитает находящиеся на корабле товары и возьмет себе десятую часть. А если прибудут к ним русы или какие-нибудь люди из других племен с рабами, то царь выбирает для себя из каждого десятка одного человека[166]».

Чиновничьего сословия в Волжской Булгарии тогда еще не существовало, и царь самостоятельно занимался таможенными сборами. Он был достаточно прост в обхождении и ездил по базару один, без всякого сопровождения, хотя и достоинство, и собственное состояние его были весьма значительны. В дни пребывания ибн Фадлана в Волжской Булгарии еще господствовала простота тюркского родоплеменного строя. Для приветствия государя никто не простирался ниц – достаточно было при его приближении встать и снять головной убор, который по обычаю носили все булгары.

Между тем, несмотря на все усиливающуюся урбанизацию жизни вокруг древнего торжища Ага-Базар, близ которого по берегу Волги находились деревянные дома, склады и ритуальные места поклонения приезжих купцов, сами булгары, по свидетельству ибн Фадлана, все еще жили в юртах. Юрта царя отличалась от других разве что своим богатым убранством и огромными размерами:

«Юрта же царя очень большая, вмещает более тысячи человек и устлана армянскими коврами. В середине ее стоит трон, покрытый византийской парчой[167]».

Человек, которому доведется побывать на развалинах древнего города Болгар недалеко от устья Камы, вполне может вообразить себе, как выглядела окружающая местность в мае 922 года, когда багдадское посольство достигло цели своих странствий. По воле судьбы, природа вокруг Болгарского историко-археологического заповедника остается еще живой, как и в X веке, хотя вокруг лежат обширные пашни, а телеграфные столбы с линиями электропередач давно заменили собою дремучие булгарские леса. Противоположный берег Волги с его по-прежнему залесенными холмами разве что в сумерки мерцает редкими огоньками, и вид, открывающийся с обрывистого песчаного берега на волжские плесы, поистине захватывает дух. Конечно, Волга при Камском устье тогда не была, как сейчас, подобна морю, и сам город отстоял от нее на более значительное расстояние, однако величие окружающих пространств и речная свежесть волжских просторов словно и вправду позволяют нам благодарно осязать чистоту и первозданность природы X века. В том далеком мае половодная вода стояла еще высоко, и еще более высоким и чистым было над нею огромное, синее и тихое небо, в котором еще не гремели самолеты, и парили, как и сегодня, неизменные коршуны.

Посольство еще за сутки до прибытия в эти места было торжественно встречено главами всех четырех племен булгарского союза, а также братьями и сыновьями царя. Сам царь также выехал навстречу посольству и встретил его в воскресенье 12 мая 922 года на расстоянии двух фарсахов – около четырнадцати километров от своей ставки. При виде послов повелителя правоверных он «сошел с лошади и пал ниц, поклоняясь и благодаря Великого и Могучего Аллаха». Затем он осыпал членов посольства серебряными дирхемами и велел разбить для них отдельные юрты, в которых в течение следующих трех дней они отдыхали от тягот своего семидесятидневного пути.

В четверг 16 мая состоялась церемония чтения письма халифа. Прежде, чем зачитать письмо, послы «развернули два знамени, оседлали присланную в подарок лошадь седлом, элтабара одели в савад – черную одежду высших сановников повелителя правоверных, а также надели на него тюрбан». Первый урок аббасидского дворцового церемониала был преподан царю и его окружению тогда же:

«Я достал письмо халифа и сказал элтабару: «Не подобает сидеть при чтении письма халифа». И он встал на ноги, так же поступили и все присутствовавшие именитые лица его государства. Элтабар же человек толстый и пузатый. Я прочитал начало письма, и когда дошел до слов: «Мир тебе, и воистину я прославляю, обращаясь к тебе, Аллаха Единого и Могучего», – я сказал ему: «В ответ пожелай мира повелителю правоверных». И он пожелал, за ним повторили все остальные. Переводчик, не переставая, переводил письмо буква в букву. Когда мы закончили чтение, они дружно воскликнули «Велик Аллах!» таким криком, от которого задрожала земля[168]».

Затем царю было прочитано письмо везира Хамида ибн ал Аббаса, после чего ибн Фадлан попросил его сесть, и последнее письмо – послание от главного царедворца Назира ал-Харами царь выслушал уже сидя на троне. Состоялось вручение багдадских подарков царю и его жене, сидевшей по обычаю рядом с мужем, и вся церемония через некоторое время завершилась пиром в юрте царя.

Между тем первый религиозный разговор ибн Фадлана с царем Алмушем завершился для последнего как бы вторым рождением – сменой имени. Царь, как мы уже отметили, был мусульманином, но продолжал носить языческое имя. У него уже была собственная мечеть, на минбаре которой провозглашали здравицу такими словами: «О Аллах! Сохрани в благополучии элтабара – царя булгар!» Нижеследующий разговор ибн Фадлана с царем дает нам редкую возможность понять, каким образом шло исламское просвещение в этих совсем еще недавно языческих землях. А шло оно в виде двусторонних и многосторонних бесед, составленных из вопросов и ответов. Именно в ходе таких бесед новообращенным мусульманам предлагалась не только новая информация, но и ее посильное толкование. Вот как в одном ответе по поводу царской здравицы ибн Фадлан раскрывает и суть земной власти, и существо Единобожия, и религиозное смирение, образцом которого и сегодня является для мусульман Святой Пророк ислама (мир и благословения Аллаха да пребывают с ним):

«Я же сказал ему: «Воистину, единственный великий царь – это Аллах, и на минбаре этим титулом никто, кроме Него, Великого и Могучего, не упоминается. Вот господин твой, повелитель правоверных, для собственной особы довольствуется тем, что на его минбарах на востоке и на западе провозглашают: «О Аллах! Сохрани в благополучии раба Твоего и наместника Твоего[169] Джафара, имама ал-Муктадира-биллаха, повелителя правоверных!» И так же поступали его бывшие предки-халифы. Ведь сказал Пророк, да благословит его Аллах и да спасет: «Не восхваляйте меня без меры, как восхваляли христиане Иисуса, сына Марии. Ведь право, я всего лишь раб Аллаха и посланник Его[170]».

В результате этой первой проповеди мусульманского смирения царь Алмуш, как утверждает ибн Фадлан, принял имя халифа ал-Муктадира, Джафар, а также посмертно «обратил в ислам» своего отца, дав ему имя Абдаллах. С тех пор здравица с минбаров булгарских мечетей провозглашалась так: «О Аллах! Сохрани в благополучии раба твоего Джафара ибн Абдаллаха, повелителя булгар, клиента (маула) повелителя правоверных».

Археологические находки раннебулгарских монет говорят о том, что царь булгар пользовался указанным именем еще до 908 года[171]. Это открытие, если оно действительно верно, требует убедительного объяснения. Из слов ибн Русты и того же ибн Фадлана следует, что булгары не имели своей золотой или серебряной монеты, а расплачивались куньим мехом: одна шкурка куницы равнялась двум с половиной дирхемам. В книге татарского ученого Ф. Хузина о Волжской Булгарии приводится такое объяснение утверждения, что «чеканку собственных серебряных монет – дирхемов булгары освоили еще в начале X века»:

«Самая ранняя монета известна пока в единственном экземпляре в составе Неревского клада, найденного в 1956 году в раскопках древнего Новгорода. На этом обломке дирхема с именем Джафара ибн Абдаллаха – мусульманским именем царя Алмуша сына Шилки, дата и место чеканки отсутствуют, но нумизматы убедительно относят его к 289–295 гг. Х/902-908 гг. Монетное дело в начале X века только зарождалось. Первые собственные монеты булгар, по мнению ученых, играли не экономическую, а политическую роль; ни дата, ни место чеканки не воспринимались еще как реальности. Обозначение места чеканки на этих и более поздних монетах 10 века попросту копируют саманидские оригиналы: Самарканд, аш-Шаш, Балх, Нисабур (Нишапур)[172]».

Не совсем понятно, кто же здесь заблуждается – ибн Фадлан, который подробно пишет о принятии царем мусульманского имени только в 922 году, или ученые нумизматы, называющие его этим именем еще между 902–908 годами? При всем том, сам халиф Джафар ал-Муктадир взошел на престол только в 908 году. С 902 года по 908 год правил халиф ал-Муктафи, чьим собственным именем было имя Али ибн Ахмад. Зная тягу царя булгар к Халифату, мы не можем внятно ответить на вопрос, по какой причине он мог назваться именем малолетнего халифа, едва взошедшего на престол в 908 году, но вступил с ним в политическую переписку лишь тринадцать лет спустя.

Не будем спорить с профессионалами своего дела, которые, при всем уважении, иногда нечаянно принимают желаемое за действительное. Но если время чеканки монет в булгарском государстве и остается под вопросом, мы смело можем говорить о наличии в нем мечетей уже в дни пребывания там ибн Фадлана. Ведь, помимо царской мечети, он лично принял участие в постройке, по крайней мере, еще одной:

«Мы видели у них племя около пяти тысяч душ женщин и мужчин, все до единого принявших ислам. Это племя называется Баранджар. Для них мы построили деревянную мечеть, где они молятся».[173]

Поразительно интересно было бы увидеть, какой была та первая мечеть, что была построена ибн Фадланом. Эта мечеть, скорее всего, представляла собой простое деревянное здание сродни тем, в которых жили сами баранджары, давние переселенцы из первой хазарской столицы Варачан-Баранджар, которые, по утверждению А. Халикова, были самой близкой к городской культуре частью булгарского общества. По-видимому, именно о них писал и ал-Балхи, когда говорил, что «дома булгар построены из дерева и служат их зимним пристанищем; летом люди там живут в войлочных юртах[174]».

Никаких следов булгарской деревянной архитектуры X века по понятным причинам не сохранилось, и вряд ли можно ответственно судить об облике первой соборной мечети Волжской Булгарии по гораздо более поздним образцам культовой архитектуры казанско-татарских и касимовских деревень. Ко времени ибн Фадлана исламская архитектура уже давно создала самые разнообразные виды мечетей и прилежащих к ним минаретов. Некоторые из них отразились впоследствии в каменном зодчестве волжских булгар. Однако архитектура мечети как молитвенного здания, способного вмещать множество людей в любое время года, всегда несла на себе печать климатической необходимости и верности местным архитектурным традициям. Как пишет об этом татарский исследователь вопроса, историк архитектуры Нияз Халит, арабы вовсе не стремились навязать свой собственный тип открытой мечети на новых мусульманских территориях:

«Напротив, под мечети охотно приспосабливали уж существовавшие культовые сооружения – либо прямо использовали их архитектуру. Поэтому мечети в разных странах быстро приобрели формы, свойственные местным доисламским традициям зодчества. В особенности это касалось меньших по размерам мечетей, в архитектуре которых не декларировалась идея общенародного молебна… Не стали исключением и мечети Волго-Камья. Опираясь на традиции местного зодчества, эти здания неотвратимо несли на себе отпечаток своеобразной поволжской культуры[175]».

Следует отметить, что деревянная архитектура первых булгарских мечетей не столько отражала традиции местного зодчества, сколько заново создавала эти традиции. Первым, чем наверняка озаботился ибн Фадлан, вынужденный стать не только единственным вероучителем, но, по мере сил и знаний, и единственным зодчим багдадского посольства, было определение точного направления на Каабу. Компас, судя по утверждениям историков, тогда еще не был известен: первое упоминание о нем относится к XII веку, когда было обнаружено, что кусочек магнитной руды, прикрепленный к дереву и пущенный на воду, указывает направление на север. Известна была, однако, астролябия, да и самый древний и простой способ определения географического направления, по Полярной звезде, всегда был в распоряжении ибн Фадлана. Дело упрощалось еще и тем, что поволжские мечети ориентированы михрабом на юг, где находится Мекка, так что долго возиться с определением направления не приходилось. Что же касается внешнего и внутреннего устройства первой булгарской соборной мечети, то они должны были хотя бы в самом общем виде отражать необходимости климата, столь существенные для поволжской архитектуры в целом:

«Помещение мечети… должно быть закрыто от дождя и снега и хорошо обогреваться. Двери в молельный зал, как и повсеместно, располагались со стороны, противоположной михрабу, то есть, с севера. Подобно всем постройкам средней полосы, покрытие мечети должно иметь уклон для отвода воды (скатную крышу, купол и шатер). Опыт жилищного строительства нашел прямое применение в культовой архитектуре. В Волго-Камском регионе обязательными элементами каждого отопливаемого сооружения (к каковым относились жилые дома и мечети) стали входной тамбур, подпол, чердачная конструкция верхнего перекрытия, крыши с уклоном, оконные застекления[176]».

До оконного стекла было в 922 году еще далеко, как, впрочем, и до других архитектурных тонкостей. Однако мощный взлет градостроения Волжской Булгарии в конце X века свидетельствует, что первые зодческие навыки, привезенные с мусульманского юга, не пропали даром. Важно еще и то, что сама идея мечети есть идея практическая, которая отражала ежедневные молельные нужды, а не стремилась подавить человека своим величием в отражение Величия Всевышнего. Сущностными необходимостями для молельного зала мусульман являются лишь его вместимость и чистота, поэтому внешний вид мечети мог отражать любые архитектурные традиции, в том числе христианские, иудейские, буддийские и иные – в зависимости от страны, где она строилась.

Коль скоро на древнем булгарском торжище традиционно бывали купцы не только из Хорезма и Индии, но и из Армении, Византии и остальной Европы, вокруг торжища стали складываться национально-религиозные общины, имевшие собственные молитвенные здания. Первые мечети Волжской Булгарии вполне могли заимствовать отдельные элементы своей архитектуры из древних буддийских и христианских образцов. Но все же главным источником вдохновения для булгарских зодчих были мечети Средней Азии и Ирана, а также Багдада, Мекки и Медины. Это влияние в полной мере выказало себя несколько позднее описываемых нами событий. Но то, что наследник булгарского престола, по уже приведенному свидетельству ал-Мас’уди, направился в Мекку почти сразу после официального принятия ислама его государством, говорит о том, что простор для влияния городской мусульманской архитектуры на раннее булгарское зодчество был широко распахнут уже самим фактом упрочения ислама в Волжской Булгарии.

Как уже сказано, помимо практических дел вроде постройки мечети, ибн Фадлан занимался также и прямым мусульманским просвещением не только царя и царского окружения, но и простых граждан, пусть и не осознававших еще себя гражданами в том смысле, в каком впоследствии писал о них Карамзин, называя булгар «народом гражданственным и торговым». Ибн Фадлан рассказал о том, каким образом он просвещал людей, которые, уже числясь мусульманами и имея в своем распоряжении построенную мечеть, еще не умели молиться и не знали мусульманских молитв. Так, о булгарах-баранджарах он пишет:

«Они молитв произносить не умеют, я же научил там одну группу людей чтению молитв[177]».

Здесь под чтением молитв ибн Фадлан разумеет не только произнесение молитв из Корана, но и сам порядок мусульманской молитвы, о котором следует сказать особо. Мусульмане должны молиться, или, иными словами, совершать намаз пять раз в день, и поэтому в исламе существует пять намазов: заутренний – до восхода зари (Фаджр), полуденный – тотчас после полудня (Зухр), послеполуденный (‘Аср), вечерний – сразу после захода солнца (Магриб) и ночной – перед отходом ко сну (‘Иша). Помимо этих обязательных для каждого мусульманина молитв, которые могут совершаться как индивидуально, так и совместно, что более предпочтительно, существуют и дополнительные молитвы, совершаемые в одиночку. Самой распространенной среди дополнительных молитв является молитва «Витр», которая читается после ночной молитвы. Иногда «Витр» совмещают с молитвой «Тахажжуд», которая совершается стремящемися к большей праведности мусульманами глубокой ночью после полуночи еще до наступления срока заутреннего намаза.

Всякий намаз начинается с провозглашения Азана – призыва на молитву и состоит из нескольких ракаатов в зависимости от времени намаза. Ракаат – это последовательность действий, совершаемых мусульманином во время богослужения, и состоит из четырех положений: прямостоящего (Кыйям), склоненного (Руку), простертого с колен (Саджда) и сидячего (Джалса). Во время каждого из этих положений читается предписанная молитва, и возносятся благодарения Богу и Его Пророку.

В самом начале намаза мусульманин или мусульманка произносит про себя «Нийят», то есть, намерение совершить молитву. Затем он или она касается поднятыми руками кончиков ушей, как бы отворяя свой слух для возможного ответа Всевышнего и, после нескольких произнесенных про себя предписанных выражений, означающих отрешение от всего мирского и готовность к молитве под защитой Аллаха, приступает к самой молитве. В положении стоя, со сложенными на груди или на поясе руками, произносится первая Сура Корана «Ал-Фатиха», в переводе на русский звучащая так:

Во имя Аллаха Милостивого. Милсердного.

Вся хвала надлежит Аллаху, Владыке всех миров,

Милостивому, Милосердному,

Властителю Судного Дня.

Тебе Одному мы поклоняемся и к Тебе Одному взываем о помощи.

Наставь нас на путь правый.

Путь тех, которых Ты одарил Своими благами; тех, кто не навлек на себя Твоей немилости, и тех, кто не впал в заблуждение.

После произнесения этой молитвы и возгласа «Аминь» читается другая Сура или часть ее по выбору самого молящегося или руководителя молитвы, имама, если намаз совершается совместно. При заутреннем, послезакатном и ночном намазах «Ал-Фатиха» и следующая за ней Сура читаются вслух; при полуденном и послеполуденном намазах – про себя, однако возглас «Аллаху Акбар» – «Аллах превыше всего» – всегда произносится вслух, поскольку отделяет одну часть намаза от другой. Так что следовать общему намазу может и слепые люди, и люди, далеко отстоящие от руководителя молитвы в том случае, когда остальная часть намаза совершается безмолвно.

После прочтения Суры молящийся кланяется в положении стоя и произносит про себя трижды «Я призываю святость моего Господа, Великого». Затем выпрямляется и так же про себя произносит: «Бог слышит того, кто возносит Ему хвалу». Все эти слова произносятся по-арабски, так же, как и вся обязательная молитва, хотя собственные просьбы и мольбы к Богу по окончании намаза человек обыкновенно произносит на родном языке.

После сказанного мусульманин садится на колени и дважды с колен простирается перед Богом, вновь произнося хвалу Его Величию. В этой последовательности действий и молитв и состоит один ракаат, но даже самая краткая молитва, заутренний намаз, состоит из двух ракаатов, после которых мусульманин произносит про себя восхваление Аллаху и Его Пророку в следующих словах:

«Все для Бога – восхищение речи и восхищение тела, и подача милостыни! Мир да пребывает с тобой, о, Пророк, с милостью Господа и Его благословением! Мир да пребывает с нами и со всеми праведными Его слугами! Я свидетельствую, что нет ничего достойного поклонения, кроме Аллаха, и я свидетельствую, что Мухаммад – Слуга и Посланник Его.

О, Господь, прояви милость к Мухаммаду и его потомкам, как проявил Ты милость к Аврааму и его потомкам. Тебе надлежит вся хвала, и Ты воистину Велик.

О, Господь, благослови Мухаммада и его потомков, как благословил Ты Авраама и его потомков. Тебе надлежит вся хвала, и Ты воистину Велик.

О, Господь Бог наш, подай нам от милостей этой жизни и от милостей жизни будущей, и спаси нас от наказания огнем».

После произнесения этой молитвы мусульманин в сидячем положении поворачивается лицом направо и налево, всякий раз произнося «Салам алейкум ва рахматулла» – «Мир и благословение Аллаха да пребывает с вами», как бы желая благополучия всему миру по правую и левую сторону от себя. Если намаз состоит из четырех ракаатов или трех, как в случае послезакатной молитвы «Магриб», после произнесения хвалы Пророку мусульманин с возгласом «Аллаху Акбар» вновь поднимается в положение “стоя” и повторяет указанные выше действия и молитвы еще дважды.

Мы даем здесь лишь самое общее представление о мусульманском намазе, который, в зависимости от времени суток, предваряется и завершается еще и личным намазом из соответствующего числа ракаатов. Эти личные намазы носят название «Сунна» в отличие от общего намаза, который называется «Фазл», то есть, «обязательный к исполнению».

В путешествии число ракаатов всех пяти намазов, кроме утреннего и послезакатного, сокращается до двух ракаатов. В особенных случаях намазы могут сдваиваться, так что полуденный и послеполуденный, а также послезакатный и ночной намазы совершаются подряд без совершения «Сунны».

В зависимости от школы ислама и местных традиций формулы и действия намаза, например, сложение рук на груди или на поясе, могут незначительно варьироваться, однако те, кто настаивает на неукоснительном исполнении только своего варианта, ошибаются, думая, что им одним принадлежит точное исполнение предписаний Пророка. Дело в том, что в годы жизни Пророка последовательность намаза только еще складывалась, и поэтому все виды традиционные намазов отражают в том или ином смысле действия Пророка, который иногда молился, сложа руки на груди, иногда иначе. О различиях в формулах намаза нам еще придется говорить, так как эти различия во многом определяли, к какой правовой школе ислама принадлежит тот или иной мусульманин.

То, что молитва произносится по-арабски, также объясняется тем, что вся она состоит из коранических извлечений и традиционных формул, восходящих к самому Святому Пророку, который произносил их по-арабски. Коль скоро явленный по-арабски Священный Коран утверждает, что учит самым совершенным и близким слуху Бога молитвам, очевидно, что мусульманин произносит эти молитвы именно так, как они даны в Коране. Это дословное следование Корану напоминает христианское следование молитве, данной Иисусом в Евангелии, однако если в Евангелии как обязательная молитва явлена лишь молитва «Отче наш», то в Коране таких явленных молитв сотни, да и весь Коран по существу является для мусульманина одной всеобъемлющей молитвой[178].

Таким образом, ибн Фадлану приходилось не только учить булгар кораническим молитвам со слуха, но и обучать их самим правилам совершения намаза. Об одном таком случае он пишет подробнее:

«Однажды под моим руководством человек по имени Талут принял ислам, и я назвал его Абдаллахом. В ответ он сказал: «Яхочу, чтобы ты назвал меня твоим собственным именем Мухаммад». Я сделал это. Я научил отца семейства сурам из Корана «Хвала Аллаху» и «Аллах Един». И радость его от этого была огромной, она не стала бы сильнее, если бы даже он стал царем булгар[179]».

Рассказывая о том, как волжские булгары принимали ислам, наш герой неоднократно упоминает о том, что некоторые из жителей страны уже были мусульманами или имели хотя бы самое общее представление о мусульманской обрядности. В частности, это касается такого важного обряда, как похоронный обряд. Он пишет:

«Случается, что у них умирает кто-либо из мусульман. Если же умирает женщина-хорезмийка, то ее обмывают по-мусульмански. Потом везут на повозке к кладбищу, а впереди повозки несут знамя. Когда тело с повозки кладут на землю, то очерчивают вокруг него линию. Отложив тело в сторону, внутри этой линии выкапывают могилу, делают боковое углубление и погребают[180]».

Из описанного обряда мы тоже можем сделать несколько интересных выводов. Во-первых, вблизи булгарского торжища уже существовало мусульманское кладбище, однако, как мы видим, оно было невелико, и при нем еще не было смотрителей, которые и могли бы выкопать могилу заранее, при первом известии о мусульманской смерти. По мусульманскому обычаю, умершего следует хоронить в тот же день до заката солнца, совершив необходимый обряд омовения. То, что упомянутую ибн Фадланом женщину омыли по-мусульмански, означает, что в булгарском обществе уже были женщины и мужчины, умевшие совершать этот обряд. Профессионально этим смиренным делом особые люди стали заниматься, видимо, уже с резким ростом мусульманского населения государства ко второй половине X века, поскольку, как утверждал выдающийся татарский археолог А. Халиков.

«Во второй половине X века прекращают функционировать все известные языческие могильники; они заменяются мусульманскими кладбищами с единообразным погребальным обрядом. Об этом же свидетельствует отсутствие во всех булгарских домонгольских памятниках костей свиньи – животного, запрещенного исламом[181]».

Есть еще один вопрос, тесно связанный с принятием ислама как религии и образа жизни. Это – вопрос ритуального обрезания, которое, хоть и считается необходимой частью веры, когда речь идет об обрезании новорожденных малчиков, само по себе, как выясняется, не представляет для новообращенного никакой принципиальной значимости. Священный Коран нигде не упоминает об обрезании, и в самых полных сборниках пророческих преданий, например в «Сахихе Бухари», вопросу обрезания посвящена лишь одна маленькая главка. Более того, даже такие строгие судьи и критики ислама, как преподобный Томас Патрик Хьюз в своем словаре «Ислам», признают:

«В случае обращения человека в ислам из какой-либо другой веры, для которого такая операция стала бы источником больших страданий, она может и не совершаться, хотя для всех новообращенных считается целесообразным и правильным совершить обрезание[182]».

Мы еще вернемся к вопросу о навязывании обязательного обрезания, которое сыграло самую отрицательную роль в обращении сибирских татар времен хана Кучума. Однако представляется верным, что во времена массового обращения в ислам этому вопросу не придавалось никакого существенного значения, когда дело касалось зрелых мужчин. Безусловно, что в Волжской Булгарии, как и в других новых мусульманских странах, обрезание совершалось в семьях, уже принявших ислам, над новорожденными малчиками, для которых эта операция проходит быстро и беспамятно. Эту операцию, по-видимому, совершали либо специально призванные для этого из Хорезма люди, либо местные мусульманские служители – хоть бы и муэдзин, о котором несколько раз упоминает ибн Фадлан. Очевидно, что некто, умеющий совершать эту небольшую операцию, уже жил вблизи булгарского торжища во времена ибн Фадлана. Конечно, ведь хорезмийские купцы и другие выходцы из мусульманских стран жили в Булгарии постоянно вместе со своими семьями, о чем свидетельствуют и похороны, описанные выше ибн Фадланом. Однако никакого массового обрезания в дни официального обращения булгарского государства в ислам, скорее всего, не было, иначе подобное обращение не произошло бы так мирно и естественно.

Ханафитская школа ислама, к которой с X века принадлежит большинство мусульман России, не акцентирует внимания на необходимости обрезания новообращенных, хотя и полагает необходимым обрезание мальчиков в мусульманских семьях. С укреплением мусульманства в северных широтах отношение к обрезанию также изменялось и становилось более строгим, но опять-таки, это касалось лишь потомственных мусульман, а не новообращенных. Как говорят самые пристальные и сведующие востоковеды:

«Для необразованной массы мусульман, так же, как и для немусульманской массы, придающих самую большую важность формальностям, отказ от свинины и обрезание стали до определенной степени критерием ислама. Но преувеличенное значение обоих этих принципов не поддерживается исламским законоведением, поскольку они стоят на одном уровне со многими другими понятиями, которым масса уделяет гораздо меньшее внимание[183]».

Забегая вперед, приведем еще одну цитату, на сей раз из классического татарского историка Хади Атласи, который, весьма критически рассматривая нравы Сибирского ханства, писал:

«Согласно русским историческим источникам, хан Кучум силой вынуждал сибирских язычников к обряду обрезания. Те, кто отказывался совершить над собой этот обряд, указом хана приговаривались к смерти. Это поначалу может показаться трудной исторической правдой, однако более чем возможно, что, не ведая исламской мудрости и философии и придавая слишком много значения внешним проявлениям и ритуалам, богословы поздних времен уделяли повышенное внимание обрезанию и могли тем самым вызвать упомянутые указы Кучума. Предельная настойчивость мусульманских богословов на обряде обрезания приносила ущерб исламскому миру не только тогда, но и гораздо ранее. В 986 году булгарские богословы прибыли к (киевскому) князю Владимиру с тем, чтобы обратить его в ислам, поскольку русские в те времена еще были язычниками. Когда Владимир расспрашивал их об основных правилах их веры, богословы ответили: «Мы веруем в одного Бога. Мухаммад повелел нам совершать обрезание и запретил нам есть свинину и пить вино». Владимир, который к тому времени был очарован видениями девственниц Рая, охладел к исламу из-за обрезания. Булгарские богословы, потерпев политическую неудачу и не сумев передать истинный смысл исламской философии, тем самым обделили исламом один из величайших народов на земле. Если бы они представили ислам более приемлемым образом и обратили Владимира, вся Русь, безусловно, приняла бы мусульманство[184]».

Таким образом, понимая психологические затруднения, связанные с указанным обрядом, ханафитская школа ислама не настаивала на непременном совершении этого обряда новообращенными. В конце концов, Священный Коран учит проповедывать ислам без излишней назойливости, с пониманием человеческой природы и с учетом прежних обычаев людей, говоря:

«Призывай к пути Господа твоего с мудростью и благим увещанием, и рассуждай с ними наилучшим путем. Истинно, Владыка твой знает лучше, кто совратился с пути Его; и лучше знает Он тех, которые наставлены в праведности[185]».

II.

Между тем мы за разговорами о мусульманских обрядах мы совершенно отвлеклись от истории с деньгами, о которых царю булгар было, как и опасался ибн Фадлан, сообщено в письме халифа и в письме везира Хамида ибн ал-Аббаса. Дело в том, что эта история проливает свет не только на личность самого царя булгар, но и на предпочтения, которые отдавались в Булгарии мусульманству не багдадского придворного – шафиитского, но среднеазиатского – ханафитского толка.

На третий день после вручения подарков и писем из Багдада царь Джафар ибн Абдаллах напрямик спросил ибн Фадлана о судьбе упомянутых в письмах халифа и везира денег. Бедный посольский секретарь, как мог, объяснил царю уже известные нам обстоятельства. Однако царь не удовлетворился ответом. Он потребовал от ибн Фадлана не красноречивых слов, но самих золотых динаров, говоря, что в ином случае посольство вообще приехало зря, так как подарки от халифа вполне мог бы привезти и его собственный посол Абдаллах бин Башту Хазарин, которого он направил с письмом к повелителю правоверных.

Более того, царь заявил, что требует денег именно с ибн Фадлана как единственного араба в посольстве (все остальные, как мы уже видели, были багдадскими тюрками). Надо отдать должное дипломатическим хитростям царя булгар. Зная, что денег ему никто отдать не сможет, он попросту тянул время, чтобы как-то выпутаться из чрезвычайно тонкой ситуации, связанной с тем, какого именно толка ислам должна исповедовать Волжская Булгария.

Говоря о мусульманском намазе, мы не упомянули еще об одном молитвенном действии, которое совершается в самом его начале. Это произнесение Икамы, как бы сокращенного Азана, в ходе которого произносится фраза «Кад каматис салаат», выражающая готовность к молитве. Так вот, в принятом при дворе халифа шафиитском толке ислама Икама произносилась только однажды, тогда как в ханафитском толке, принятом в Хорезме, дважды. Это небольшое различие, однако, было принципиальным, так как означало различие и во всем остальном, что разделяло ханафитский и шафиитский толки, в том числе и в вопросе об обязательности обрезания. В ходе своих мусульманских поучений ибн Фадлан всячески старался, чтобы верхушка булгарского общества стала исповедовать именно шафиитский ислам:

«Его муэдзин, призывая к молитве, Икаму произнес дважды. А это при дворе халифа не принято. Поэтому я сказал царю: «Известно ли тебе, что господин твой, повелитель правоверных, у себя провозглашает Икаму только один раз?» Тогда царь сказал муэдзину: «Исполняй так, как он говорит тебе», и не противоречь ему». И муэдзин придерживался такого правила много дней, а царь все заводил разговоры насчет тех денег и спорил со мной. Я же ничем не мог его обнадежить и этим приводил его в отчаяние, и приходилось все время оправдываться. Когда же он окончательно потерял надежду в получении денег, то отдал распоряжение муэдзину, чтобы тот удваивал Икаму. И тот сделал это. Царь же хотел использовать это как повод, чтобы возобновить спор и окончательно поссориться. Услышав удвоенную Икаму, я закричал на муэдзина и запретил ему делать это[186]».

Настойчивость ибн Фадлана заставила царя объясниться с посольством начистоту. Заручившись сначала согласием ибн Фадлана в том, что вопрос об Икаме не является принципиальным вопросом веры, он заявил, что впредь будет руководствоваться только советами людей, которые не запятнали себя в его глазах никакой неискренностью:

«Я клянусь Аллахом и скажу тебе, что, находясь в своей собственной стране, я боюсь одного, а именно – боюсь своего господина, повелителя правоверных. И боюсь я больше всего того, что до него дойдет что-нибудь такое, что вызовет его отвращение ко мне, и он проклянет меня, и я погибну в своей собственной стране в то время, как он будет оставаться в своем государстве, и между мной и им будут простираться обширные владения. А вы, которые едите его хлеб, носите его одежду, во всякое время можете видеть его – вы обманули его в отношении той помощи, с которой он отправил вас ко мне – к людям нуждающимся. Более того, вы обманули мусульман, и я не признаю вас истинными руководителями в делах своей веры, пока не приедет ко мне такой человек, который будет искренен в своих словах. И если же придет ко мне такой человек – я признаю его в качестве руководителя в деле своей веры»… После этого разговора случилось нечто странное: он стал оказывать мне особое уважение и стал приближать к себе. А спутников моих он к себе не допускал и стал называть меня Абу-Бекр Правдивый[187]».

Таким образом, царь использовал денежную недостачу как предлог убить сразу двух зайцев – остаться верным халифу и в то же время сохранить все свои экономические и политические связи, оставшись верным тому ханафитскому толку ислама, который исповедовали хорезмийские и другие среднеазиатские купцы, а также большинство тюркского населения Средней Азии. Из заметок ибн Фадлана ясно, что еще до этого прибытия у царя были ханафитские вероучителя, во всяком случае, имам и муэдзин его собственной царской мечети. Эти люди наверняка прибыли именно из Средней Азии, с которой Волжскую Булгарию уже давно соединяли как торговые и культурные, так и политико-династийные связи: ранее ибн Фадлан отмечал, что огузский предводитель Этрек сын Катагана был тестем царя булгар, отдавшим за него свою дочь или сестру[188].

Торговая прослойка булгарского общества, также исповедовавшая через свои связи ислам ханафитского толка, нуждалась в сильной государственной власти, укрепленной, помимо единства веры, так же и единством тонкостей вероучения, которые при всей своей внешней незначительности всегда вызывают самые яростные споры. Приняв шафиитский ислам, царь булгар оказался бы в изоляции от торгового класса своей страны, который обеспечивал экономическое и культурное процветание Волжской Булгарии.

Но этого не случилось – с отъездом багдадского посольства осенью того же 922 года ничто уже не смущало ни царя, ни его подданных в выборе именно ханафитского ислама, последователями которого является и сегодня подавляющее большинство российских мусульман.

Есть и еще одно обстоятельство, отмеченное ибн Фадланом, о котором спорили поволжские мусульмане и через тысячу лет – в начале XX века. Этот вопрос касается краткости летних ночей в средней полосе, которая делает несколько затруднительной точное соблюдение распорядка ночного и предрассветного намазов. Рассказывая об этом, ибн Фадлан, как всегда, приводит изумительные детали повседневной жизни тех древних времен, а заодно, как и в случае с индийским купцом, походя говорит нам о том, каким пестрым и многонациональным было булгарское государство еще на самой заре своего существования:

«Как-то пришел ко мне в юрту один случайно оказавшийся в этих краях портной из Багдада[189], чтобы поговорить. За разговором мы просидели столько, сколько необходимо для прочтения чуть меньше седьмой части Корана. При этом, прислушиваясь, ожидали ночного Азана. Но вот звуки Азана. Мы вышли их юрту, а заря уже занималась. Тогда я спросил муэдзина: «Какой Азан ты провозгласил?» «Предрассветный Азан», – ответил он. Я же спросил: «А ночной, последний?» Он сказал: «Мы читаем его молитву вместе с Азаном при заходе солнца». «А ночью?» – спросил я. «Видишь ли», – ответил но, – «она была еще короче, чем эта, но теперь она стала прибавляться». Далее он сообщил, что уже месяц не спит ночами, боясь упустить утреннюю молитву[190]».

Этот рассказ свидетельствует как о богобоязненности двух багдадцев и самого муэдзина, так и о проблеме, с которой багдадцам не приходилось сталкиваться. Действительно, в летнее время в средней полосе России приходится сдваивать послезакатную и ночную молитву, и даже тогда время заутренней молитвы наступает очень быстро. Эта географическая проблема, как мы уже сказали, вызвала целый богословский спор, в ходе которого отдельные поволжские богословы даже предлагали вовсе отменить ночную молитву.

В этой связи у наших собеседников может возникнуть естественный вопрос: «А как же тогда должны молиться люди на Крайнем Севере, где день и ночь длятся по полгода?» Если ислам претендует на универсальность, в нем самом должен содержаться ответ на этот вопрос, и он действительно есть. Среди пророческих преданий о Последнем Времени есть одно, согласно которому Святой Пророк сказал, что в Последние Времена день и ночь будут длиться по полгода. Как же тогда соблюдать время молитвы, спросили его. Он сказал, что следует молиться по распорядку собственного дня.

Действительно, пять обязательных намазов разделены примерно равными промежутками времени, и определение их по солнцу, помимо удобства отсчета времени, имеет тот дополнительный смысл, что никакая молитва не должна совершаться в момент восхода и заката, а также тогда, когда солнце стоит в зените, поскольку в эти минуты совершают свои молитвы солнцепоклонники. Таким образом, указания Святого Пророка о времени совершения молитв были призваны обезопасить верующих от возможного подражания язычникам, что в эпоху начального ислама имело вполне определенный смысл.

Для человека, который понимает сокровенную внутреннюю суть мусульманских указаний, такой опасности не существует, поэтому он может совершать пять обязательных намазов в любых географических широтах. Ведь смысл намаза – не во внешних проявлениях религиозности, но в возможности общаться с Создателем и очищаться собственной молитвой, по крайней мере, пять раз в день. Человек, сознательно чувствующий в этом необходимость (а такая необходимость действительно возникает у верующего с течением времени), не станет совершать тяжких греховных деяний в промежутках между намазами, поскольку постоянно знает, что вскоре должен предстать пред Всевышним.

Такова идеальная суть мусульманского намаза, и люди сами несут ответственность, как за свое поведение, так и за соблюдение этой идеальной сути.

Надо думать, что ибн Фадлану не раз приходилось говорить об этом с новообращенными мусульманами Волжской Булгарии. Он передвигался по стране вместе с царем, записывая свои наблюдения за природой и обычаями булгар, пока, наконец, царь не отправился «на реку Джавшыр» и не расположился там лагерем на два месяца. Именно здесь, на реке Малый Черемшан, на территории, традиционно занимаемой булгарским племенем «серебряных» булгар (берсула), должна была совершиться присяга новой вере. Место это было выбрано царем, по всей видимости, не случайно, поскольку именно здесь, как говорят краеведы, на одном из многочисленных святых родниках Булгарии находился главный жертвенник верховному божеству Тенгри. На этом священном для всех булгарских племен месте и произошло историческое событие, о котором, к сожалению, умалчивает хроника ибн Фадлана, хотя он со свойственной ему любознательностью отмечает и мелководье реки Малый Черемшан (Джавшыр) и окружающую «дикую» лесную местность.

Мы можем лишь догадываться о причине, по которой царь булгар созвал к себе все подчиненные ему племена. Первой гипотезой о причине такого всеобщего созыва явилась бы, конечно, гипотеза о массовом принятии ислама племенами булгарского союза. В таком случае легко представить себе, что такая присяга или, по-арабски, Бай’а, совершилась под руководством царя, когда все входящие в лоно ислама должны были лишь повторить символ мусульманской веры: «Ла иллаха иль Аллахи, Мухаммад ар-Расул Уллахи», то есть «Никто и ничто не достойно поклонения, кроме Аллаха, и Мухаммад – Посланник Его». Скорее всего, это было именно так, поскольку такая присяга, как утверждает лейденская «Энциклопедия ислама», имеет двоякий смысл:

«Бай’а имеет две основных цели, которые различаются как по своему охвату, так и по своей природе. Первая цель является по сути приверженностью к религиозной доктрине и признанием уже существующего авторитета, от которого она исходит. Именно в таком смысле Бай’а совершалась в отношениях между Пророком и его новыми сторонниками. В том же смысле, но в более ограниченных масштабах, Бай’а применялась просто в признание уже существующей власти человека и в обещание повиновения ему. В этом значении Бай’а служила присягой новому халифу, чье право на наследование было установлено завещанием его предшественника[191]».

Следовательно, совершенная на Малом Черемшане присяга также имела двойное значение – во-первых, как утверждение о переходе в ислам и, во-вторых, как новое признание авторитета царя, чья власть в качестве мусульманского владыки была отныне освящена халифом. Но есть и другая версия сбора булгарских племен, которая, впрочем, не отвергает уже изложенную, но лишь дополняет и расширяет ее. Татарский ученый Ф. Хузин, например, предполагает, что царь Джафар ибн Абдаллах созвал подчиненные ему племена «вовсе не для принятия ислама, но в целях заложения новой крепости, города, ставшего в скором времени столицей государства»[192].

Действительно, зная о намерении царя построить крепость, о которой он писал халифу ал-Муктадиру, мы можем вместе с Ф. Хузиным и другими учеными предположить, что закладка такой крепости в центре тогдашних булгарских земель произошла именно в указанное ибн Фадланом время. Однако это никак не отрицает возможности использования царем сбора племен для укрепления своей власти в свете новой веры, которую к тому времени исповедовало уже значительное число жителей Волжской Булгарии. Указанный выше двойной смысл присяги о принятии веры приводит нас именно к такому выводу, и мы не можем согласиться с гипотезой Ф. Хузина, что «в 922 году не произошло официального принятия ислама, тем более окончательного и всенародного, как это обычно представлялось[193]».

При всем сказанном, это, может быть, и хорошо, что мы не знаем, совершилась ли летом 922 года всеобщая мусульманская присяга, так как принятие ислама – это не простое провозглашение факта принадлежности к вероучению, но длительный процесс многостороннего осознания веры.

Как бы то ни было, повеление царя о сборе племен не было исполнено повсеместно, что лишний раз свидетельствует о том, что общая присяга верности царю была политической необходимостью. Ибн Фадлан пишет (здесь, из-за важности изложенного, мы приводим подстрочный перевод сочинения ибн Фадлана):

«И отъехал царь от воды, называемой Хеллече, к реке под названием Джавшыр, и оставался около нее два месяца. Кроме того, он захотел, чтобы произошла перекочевка (племен), и послал за народом, называемым суваз, приказывая им перекочевать вместе с ним. (Они) же отказали ему. И (они) разделились на две партии. Одна партия с (разным) отребьем и над ними (еще раньше) провозгласил себя (самозванным) князем (некто) по имени Вырыг. И послал к ним царь и сказал: «Востину, Аллах Могучий и Великий даровал мне ислам и верховную власть повелителя правоверных, и я – раб Его (Аллаха), и это – дело, которое он возложил на меня, и кто будет мне противоречить, того я поражу мечом». Другая же партия была вместе с князем из (кочевого) племени, которого называли князем (племени) эскэл. Он был у него в повиновении, хотя еще не принял ислама. Когда же он (царь) послал им (первой партии) это послание, то (они) испугались его намерения и все вместе поехали совместно с ним к реке Джавшыр[194]».

Угроза царя в данном случае должна пониматься как угроза наказания за противление его верховной воле, но никак не принуждение к принятию ислама. В этом эпизоде мы имеем дело с процессом укрепления единоначалия в Волжской Булгарии, где всего через несколько лет начинает функционировать столица государства, которой уже подчинены другие города, в том числе город Сувар, возникший на землях сувазсувар. Думается, что в приведенных выше словах царя «возложенное на него дело» следует понимать не как внедрение ислама, но в первую очередь как создание единого государства, и далеко не случайно, что царь подчеркивает, что отныне обладает властью, которой наделил его «повелитель правоверных».

Именно сепаратистского противления своей вновь освященной власти и не принимал царь булгар, который до той поры был всего лишь «первым среди равных». В Волжской Булгарии появилась с приездом посольства совершенно новая иерархия власти, когда сопротивление власти царя становилось не только нарушением родоплеменной иерархии, но входило в гораздо более масштабное противоречие с властью халифа, дарованной, как утверждалось, Самим Богом. Единая вера давала в руки царя новую государственную идеологию, согласно которой его власть главы союза племен становилась «властью от Бога» и приобретала необходимую для создания единого государства сакральность.

На этом судьбоносном перекрестке истории неподчинение этой сакрализованной власти означало не просто выбор властного авторитета, но выбор цивилизационного пути на многие века вперед. Как писал переводчик и исследователь сочинения ибн Фадлана А. П. Ковалевский,

«Надо полагать, что после угроз булгарского царя за ним последовала лишь часть племени суваз, вероятно, главным образом, знать. Основная же масса отказалась принять ислам и постепенно стала переходить в более отдаленные места на запад, на правый берег Волги. Эта часть и сохранила прежнее название сувас-чуваш. Оставшая часть составила основу населения княжества Сувар и в дальнейшем слилась с булгарами[195]».

Таким образом, летом 922 года в Волжской Булгарии произошел первичный выбор не столько самой веры, которая уже пустила среди населения достаточно прочные корни. Тогда же совершился выбор пути развития государства от торгово-кочевой и языческой к торгово-городской и мусульманской цивилизации. Значение этого выбора для судеб России нельзя переоценить, так как из этого выбора проистекли не только государственная эволюция волжских булгар и впоследствии казанских татар, но и все особенности культурного развития соседних башкирского, чувашского, марийского и мордовского народов. В этом смысле празднование в 1989 году 1100-летия официального пришествия ислама на Волгу было далеко не только религиозным событием, впервые приоткрывшим для россиян сам факт существования в государстве древнейшей исламской цивилизации. Это событие впервые открыто указало на ту важнейшую роль, которую эта цивилизация сыграла и продолжает играть в деле созидания России как многонационального и многоконфессионального государства.

На этих словах нам приходится прощаться, если не с ибн Фадланом, то с его сочинением, которое мы так обильно цитировали в нашей первой беседе. Сам ибн Фадлан, конечно же, и предположить не мог, какое значение приобретут его путевые записи для истории не только России с ее многими народами, но и всех скандинавских стран. Он уехал из Волжской Булгарии, скорее всего, с обратным караваном в начале осени 922 года, и с тех пор его следы теряются. Да и правда, мало ли было в Халифате чиновников его ранга, чтобы упомнить каждого в анналах истории! На его долю не выпало славы таких мусульманских путешественников, как ибн Баттута и Насир Хосроу, и никто из известных историков и географов его времени не сослался впрямую на привезенные им сведения.

Но у кого повернулся бы язык сказать, что его странствия и страдания пропали даром? Жизнь ибн Фадлана, который, безусловно, достоин памятника на берегах Волги, лишний раз убеждает нас в том, что «рукописи не горят», и никакие честные труды не пропадают всуе. Более того, судьба его сочинения дает нам надежду на то, что со временем где-то в архивах Ирана или другой страны мусульманского мира всплывут на свет новые свидетельства о первоначальном пришествии ислама на берега Волги, осветив новым светом наши предположения и догадки. Мы благодарны ибн Фадлану не только за подробные свидетельства о важнейшем для судеб России историческом событии, но и за то, что со страниц его рукописи веет живым дыханием истории, за то, что мы можем воочию увидеть и услышать людей и осязать воздух, листья и травы, саму природу эпохи, отдаленной от нас более, чем на тысячу лет.

Ибн Фадлан просто честно делал свое дело, но бывает ли бессмертие более очевидное, чем его бессмертие? Стоит заново раскрыть его книгу – и вот он вновь перед нами, занятый своими делами и обуреваемый своими тревогами. Прощание с ним – дело чревычайно условное, как и все, что связано с мусульманским осязанием истории, в котором нет ничего, что минуло бы навсегда, где все продолжается, давая нам постоянную возможность не только почувствовать, но и прочувствовать бесконечное, вневременное и чудесное единство нашего с вами мира. Поэтому и прощание с ибн Фадланом так же относительно, как всякое прощание с прошлым. Мы просто оставляем его на время хотя бы и в том просвеченном косыми лучами солнца июньском булгарском лесу, где он впервые отведал прозрачных алых ягод костяники и тотчас сравнил их кисловато-сладкий вкус со вкусом знаменитого граната «имлиси». Таково же и его сочинение: оно дает нам возможность сравнить минувшее с тем, что нам хорошо известно, и убедиться, что главные человеческие радости и печали ничуть не изменяются с течением веков.

Изменяется только наше знание о жизни, но это всего лишь накладывает на нас добавочную ответственность за все, что мы видим и чувствуем вокруг, в том числе и за сохранность в памяти тех удивительных событий минувшего, которые до сих пор так много значат для нашего понимания друг друга.

Постскриптум к первой беседе

Вообще, приезд в Волжскую Булгарию году такого наблюдательного и образованного человека, как ибн Фадлан, можно считать для татарского краеведения необыкновенной исторической удачей. На фоне той трагической судьбы, которая постигла большую часть татарских исторических источников, его отчет о поездке, сохраненный в пересказе Йакуба, полон чрезвычайно важных и ценных сведений, проливающих свет не только на образ жизни древних булгар, но и на их политико-торговые связи с другими странами мира.

При всем том сам отчет ибн Фадлана как относительно достоверный исторический источник еще подлежит глубокому изучению в ряде аспектов, в том числе географическом и историко-лингвистическом. Поэтому, рассказывая о его пребывании у булгар, мы остановим наше внимание еще на одном небольшом, но чрезвычайно интересном отрывке:

«Как-то переводчик царя рассказал мне, что однажды в их страну попал какой-то человек из Индии и некоторое время оставался у царя на службе. И был он очень ловок и понятлив. Однажды группа булгарских купцов решила отправиться по своим торговым делам, и этот индиец попросил царя разрешения ему ехать вместе с ними. Царь же запретил ему это. А индиец все настаивал на своем и, наконец, добился своего. Итак, он отправился вместе с ними по воде. В пути булгары убедились, что он подвижен, сметлив, и, сговорившись между собой сказали: «Этот человек подходит для служения нашему богу, так отправим же его к нему.» В это время как раз они плыли мимо леса. Вывели индийца на берег, накинули на шею веревку и подвесили на вершине высокого дерва. Потом отправились дальше[196]».

То, что ибн Фадлан называет неудачливого купца «человеком из Индии», говорит, что этот человек вряд ли являлся мусульманином. Его появление в Волжской Булгарии произошло, видимо, за несколько лет до приезда ибн Фадлана, то есть где-то между 910–922 годами. Дело в том, что к началу X века собственно Индия еще практически не знала ислама. Разве что в древних портовых городах, таких как Каликут в Керале и Тана (Бомбей), ислам был известен благодаря купцам, которые освоили эти рынки еще задолго до пришествия ислама в Аравию.

О религии человека, которого Ибн Фадлан называет «индусом», мы еще поговорим, но сейчас более важный вопрос состоит в том, как и каким образом он попал попал в Волжскую Булгарию? Из какой части Индии мог он приехать и какими географическими сведениями руководствовался при выборе своего маршрута?

Отдавая должное переводческой скрупулезности А. П. Ковалевского, можно, тем не менее, с уверенностью предположить, что географический термин «Индия» в указанном отрывке соответствует арабскому термину «Хинд». Дело в том, что древние арабские географы и историки четко разделяли современную Индию на две отдельные части по линии реки Инд, и у них не было термина, покрывающего всю Индию. Взамен единого было два термина: «Синд» и «Хинд». Если название «Синд» относилось в большей степени к современному Пакистану, включая в себя собственно Синд, Белуджистан, часть Пенджаба и северо-западные горные провинции, то к стране «Хинд» арабы относили практически все страны Юго-Восточной Азии, то есть не только современную Индию, но и Индонезию, Малайзию и так далее.

Исламская история Индии, вернее, Пакистана, начинается в 711–712 годах, когда после первичных арабских завоеваний на востоке Синда образовались два хорошо известных в истории княжества – Мультан и Мансура. Эти княжества долгое время были опорой исламской цивилизации в Синде, однако их роль постепенно сошла на нет после того, как основное направление проникновения ислама в Индию пошло с севера, из нынешнего Афганистана, из государства Газневидов. Это, впрочем, случилось почти через век после описываемых Ибн Фадланом событий. То, что «индиец» не был мусульманином, подчеркивается и тем фактом, что булгарские купцы вообще решились избавиться от него. Приезжие мусульмане, как мы уже знаем, пользовались во властных кругах Волжской Булгарии большим авторитетом. Они были либо купцами, либо послами, либо просто образованными людьми. Убийство мусульманина было, таким образом, чревато серьезными дипломатическими осложнениями в тот исторический момент, когда Волжская Булгария всячески искала союза с мусульманским миром против засилия хазар на нижней Волге.

Таким образом, мы можем предположить, что приезжий индиец был родом не из омусульманенных провинций нынешнего Пакистана, но из собственно Индии, следовательно, мог быть либо индусом, либо буддистом, либо даже христианином, коль скоро христианство стало распространяться в срединной Индии (Мадрас) с IV века нашей эры. Само его появление в Волжской Булгарии свидетельствует о широкой известности булгарского рынка даже в столь отдаленных краях, как южная Индия и Цейлон, поскольку ибн Фадлан не выражает ни малейшего удивления его появлением. Географические пути того далекого времени уже давно связывали Индию с остальным миром, а драгоценные северные меха, так же, как и гиперборейское золото, пользовались у индусов неизменным спросом. Сама Индия торговала в это время, то есть, в IX веке, в основном, тончайшими хлопковыми полотнами из Бенгалии, обувью, мечами и саблями, красным деревом из Ассама, алмазами из Кашмира, жемчугом из Таны (Бомбея), ввозя в страну золото, меха и лошадей. Легко предположить, что индийский купец мог, подобно своим коллегам, отправиться в Волжскую Булгарию с грузом легчайших индийских тканей, с намерением возвратиться с грузом мехов, нажив, таким образом, большую прибыль.

Как мог он добраться до Волжской Булгарии? Это вопрос чрезвычайно важен для нашего исследования. При том, что географические сведения Индии раннего средневековья очень скудны и ненадежны, отраженность в них устойчивых торговых путей могла бы, по всей видимости, помочь и нашему исследованию.

Из Индии всегда было два главных пути. Первый путь – сухопутный, через гряду гор в Афганистан и Центральную Азию, откуда караванный путь шел в Волжскую Булгарию. То есть, при использовании сухопутного пути купцы должны были пересечь Афганистан, достичь Хорезма, а далее следовать тем же путем из Ургенча, каким следовал сам ибн Фадлан. Это путь был, как мы знаем, сложен, чреват опасностями и лишениями, но арабские путешественники шли в указанное время именно этим путем из-за дипломатических осложнений в отношениях Халифата и Хазарского государства.

Был и другой путь, водный. Этот путь был, хотя и опасен, но столь удобен, что им пользовались и пятьсот лет спустя, особенно после того, как монгольское нашествие перезало сухопутный путь в начале XIII века. Афанасий Никитин в своем «Хожении за три моря» описывает именно этот путь: вниз по Волге до нынешней Астрахани, далее морем до Дербента, далее морем до Рея, оттуда по суше через Иран до порта Ормуз в Персидском Заливе, из Ормуза через Аравийское море в Индию, в Тану или Каликут.

Каким же путем прибыл индиец в Волжскую Булгарию? Если он не был мусульманином, он мог использовать оба пути, даже несмотря на то, что, как мы уже говорили, в 913 году восточное и южное побережье Каспия подверглось жестокому разграблению со сторону русских варягов. Думается, однако, что такое бедствие не могло надолго разрушить торговых связей, идущих из глубины веков. Хазары пропускали по Волге купцов, не имевших прямых связей с Багдадом, и брали с них пошлину. То, с какой готовностью индиец настаивал на поездке с булгарскими купцами «по воде», также указывает на то, что проблемы это для него не составляло.

Конечно, на примере Афанасия Никитина мы видим, что судьба могла забросить купца в дальние страны и помимо его воли. Никитин отправился в Индию, чтобы вернуть долг своим заимодавцам после того, как был ограблен до нитки. Он передвигался от одного пункта к другому, приторговывая то тем, то этим, пока не поплыл в Индию, чтобы сторговать что-то за купленного в Ормузе коня. Однако устойчивость торговых путей говорит и о том, что у купцов существовали определенные навигационные знания, карты и устные сведения, которые могли им позволить рисковать как своими товарами, так и самой жизнью.

Что же знала Индия о северных странах, какими географическими сведениями располагали собственно индийские купцы? Как называли они те страны, откуда приходили в Индию драгоценные северные меха? Известно, что с древних времен Индия торговала с Ближним Востоком и Китаем, и эти связи не порывались в эпоху начальных арабских завоеваний.

Адам Мец в главе «Торговля» своей знаменитой книги «Мусульманский ренессанс» говорит, что

«Наряду с вавилонянами, персами и евреями, наиболее активным торговым людом в империи были также греки и индийцы[197]».

Не все части Индии были доступны для чужестранных купцов, в частности, Кашмир, однако сами индийские купцы проникали повсюду. В книге Бузурга ибн Шахрияра «Аджаиб аль Хинд», то есть «Чудеса Индии», говорится, что

«Кашмирцам требуется 70 дней пути до Мансуры. Они спускаются по Инду, который в то же время, что и Тигр и Ефрат, имеет наивысшее стояние воды. Они упаковывают корни косуса в мешки, по 700–800 фунтов в каждый, помещают эти мешки в кожаные меха, смаззывают их смолой, так что в них не проникает вода, связывают затем эти мешки попарно, вяжут их так, что они могут на них стоять и сидеть. Таким образом, они за 47 дней добираются до порта Мансура и корни при этом остаются сухими»[198].

Вряд ли, однако, кашмирскому купцу нужно было отправляться на Волгу таким кружным путем. Тюрки Кашгарии и Синдзяня старались добираться до северных мехов устойчивым сухопутным путем, тем самым, которым отправился из Ургенча в Булгар сам ибн Фадлан. При всех бесконечных междоусобных войнах многочисленных князей и князьков, ислам, пришедший в Центральную Азию в VIII веке, все же обеспечивал функционирование основных торговых путей. Ургенч был главным узловым пунктом, где сходились Великий Шелковый Путь и путь в Индию с севера. Думается, что все сведения, которыми пользовались кашмирские купцы, торговавшие с северными для них странами, являлись уже известными нам арабскими сведениями, сведенными воедино в трактате «Индия» Бируни.

Более интересен путь из центральной и южной Индии. Однако и здесь подробные исследования показали, что, помимо мифологических сведений о древней географии, индусы мало чем располагали. Древняя география и космогония Индии изложена в религиозных эпосах Махабхарата и Рамайяна, в Ведах и писаниях Брахманов. Коль скоро нас интересует только север, мы можем сказать, что на севере индусы предполагали наличие Гималайев, за которыми находилась страна Айравата Варша, за которым находится Молочный океан и страна мрака[199]. В центре плоской Земли, согласно представлениям индусов, находилась Гора Меру, от которой и производился отсчет, не имеющий, надо сказать, никакого практического смысла. Каким же образом индусы оказались столь отважными и ловкими купцами, как о том пишут их арабские современники?

Оказывается, индусы побережья Центральной и Южной Индии чрезвычайно хорошо разбирались в направлениях морских ветров и практически никогда не ошибались. Христианский миссионер отец Буше в своем письме от 1719 года писал:

«Кстати, в Кочине я был просто поражен, как точно знают индусы направление румбов. Они обучаются этому с детства. Если индусу указать путь согласно направлению ветра, он никогда не ошибается[200]».

Отсюда ясно, что индийские купцы направлялись в Персию и оттуда в Европу и Булгарию по направлению преимущественных ветров. Тем не менее, попытки обнаружить какие-то картографические документы древней Индии не прекращаются и сейчас. В совсем недавнем исследовании П. Л. Мадона «Индийская Картография: Историческая Перспектива[201]» в главе «Туземные карты» автор разочарованно пишет:

«К несчастью, никакой древней туземной литературы по этому предмету (картографии)… пока не обнаружено. Ранние индусские авторы посвящади большую часть своей энергии развитию индусской религиозной и философской литературы и астрономической математике. История развития индийской литературы на языках Санскрит, Пали и других древних языках, включая тамильский и другие южные языки, подтверждает именно это. Позднее, буддийская литература упоминает о путешествиях индусов к другим странам Индийского Океана, в особенности в Южную и Юго-Восточную Азию. Однако и эта литература ничем не помогает в отношении поставленных нами проблем. Как бы странно это ни показалось, в древнеиндийских языках не существует древнего слова, адекватного по смыслу термину «географическая карта»…. Все вышесказанное свидетельствует о том, что Индия не внесла никакого достойного упоминания вклада в картографию древнего мира».

И однако, пристальное изучение карт, имеющих пусть и очень позднее, но индийское происхождение, позволяет предположить, что по крайней мере древний Болгар был хорошо известен в Индии в Центральной и Южной Индии. Автор делает этот вывод не только на основании существующих карт, о которых речь впереди, но и основываясь на известном консерватизме индусов. Индусы, которые считают вполне современными произведениями свои древние эпосы и остальные религиозные писания, обладают, как мы уже отметили выше, невероятно развитой исторической памятью на мифы. Как бы баснословно эти мифы не звучали и ни выглядели, они упорно передавались из поколения в поколение, поскольку были освящены национально-религиозной памятью предков. Автор сам убедился в этом в своем путешествии по штату Керала, где находятся города Кочин и Каликут. Ему довелось посетить не только двухысячелетний храм Кали, в котором древность сохраняется лучше и строже, чем в любом музее, но и домашний храм жреца храма Кали. Сам жрец принадлежит в многовековой династии жрецов-брахманов, и внутренний храм его дома, куда никогда не допускались женщины, насчитывает восьмисотлетнюю историю. При таком отношении к древности немудрено, что древне-мифические географические сведения также передавались из поколения в поколения, пока не оказались зафиксированным на наивных картах. Карты, о которых идет речь, не являются средневековыми, но очевидно срисованы с каких-то средневековых карт. Такой вывод позволяет сделать то, что, во-первых, они явно носят следы знакомства их авторов со средневековыми арабскими картами, а во-вторых, носят следы средневековых индусских представлений о мировой географии.

Такие карты чрезвычайно подробно исследованы в труде Сьюзан Коул «Индийские Карты и Планы». Это также совсем недавнее исследование, в которое вошли практически все известные картографические документы индийского прошлого. Поразительно, что при всей невероятной скупости этих карт на географические названия, имя Булгар является непременной принадлежностью всех мировых карт в книге Сьюзан Коул. Это относится и к карте 37 шестнадцатого века, где город Болгар соседствует с такими немногими названиями как Арабия, Египт, Стамбул, Голландия, и к карте 38 с миниатюрами из Искандер наме[202]. Эти карты, несмотря на свое позднее фактическое происхождение, основаны как на картине мира Птолемея, так и на арабской карте Казвини (1275 год). Вид и характер этих карт безусловно связывает их с арабскими картами раннего средневековья, но они не столь подробно, словно картограф выполняет заказ собственных клиентов, сообразуясь с их интересами. Таким образом, на этих картах нет ничего, что неинтересно индийскому путешественнику, то есть, иными словами, купцу. Булгар, однако, находится в самом фокусе внимания потенциальных клиентов картографа. По всей видимости, эти карты срисованы с неизвестного оригинала, бывшего в ходу гораздо раньше и служившего надобностям индийских купцов. Именно по такой относительно наивной картографии они и ориентировались в географическом пространстве своего времени. Север для них означал Булгарию, вскоре за которой кончался обжитой мир. Одной из самых примечательных карт в книге С. Коул является так называемая «непальская карта» 67, срисованная с неизвестного оригинала в начале XIX века. Эта карта показывает главные города мира, окруженные садами. Автор карты словно бы рисует картину индусских представлений о мире и старается отразить все известное ему на карте. Эта цветная карта сориентирована с Юга на Восток и в середине ее протекает река, которую автор называет Аму Дарья. У него Аму-Дарья впадает в Ледовитый Океан (Молочный Океан страны Айравата Варша). На левом берегу этой реки находятся с севера на юг Булгар, Ургенч, Самарканд, Бухара, Кашгар. Автор окружает эти города многочисленными фруктовыми садами и указывает число мечетей в городах. В Булгаре указано три больших соборных мечети.

Самое интересное, что Булгар отстоит от «Аму-Дарьи», в которую превратилась в индусских представлениях далекая северная Волга, на довольно большом расстоянии, а вплотную к реке изображено чудо природы – «Пылающая Гора» с многочисленными языками пламени. Сьюзан Коул считает, что эта гора огней соответствует в представлениях индийского автора карты нефтяным огням древнего зороастрийского Баку.

Как ни разочаровывающе звучит вывод, что подлинных средневековых индийских карт пока не найдено, очевидно одно: Булгар был известен купцам Центральной и Южной Индии с незапамятных времен. Добраться же до него можно было привычным путем – морским до Ормуза и далее через Каспий на Волгу. Индусам сделать это было проще, чем мусульманам, поскольку у них не было преткновений с хазарами, владевшими в начале десятого века устьем и нижним течением Волги. Религиозная принадлежность индийского купца из отчета ибн Фадлана, таким образом, могла сослужить ему вначале хорошую службу, позволив приехать по Волге и не испытать трудностей наземного путешествия, описанных нашим героем. Та же самая религиозная принадлежность вкупе с любопытством или шпионским умыслом и подвела его впоследствии.

Вернемся теперь к собственно вопросу о его религиозности и религиозности окружавших его людей. Ибн Фадлан излагает инцидент с индийцем как свидетельство о булгарских верованиях, замечая:

«Если же булгары встретят человека, одаренного ученостью, то говорят: «Этот более всех достоин служить богу.» После этого они накидывают ему на шею веревку и вешают на дереве».

Однако, как бы ярко ни бытописал нравы древних булгар указанный отрывок и какое бы впечатление ни произвело на ибн Фадлана это злоключение индуса, вряд ли ли один инцидент может служить доказательством о существовании у булгар подобных человеческих жертвоприношений. Ни в одном из трудов по шаманистским верованиям и обычаям финно-угорских или древне-тюрских племен мы не находим убедительного довода в пользу широко развитой практики бытовых человеческих жертвоприношений.

К тому же булгарское общество находилось на самом пороге официального принятия ислама, а уважение к исламу равнозначно уважению к учености, и кажется странным, что именно булгарские купцы, в ту пору наиболее тесно связанные с представителями мусульманского мира и являвшиеся благодаря собственным интересам как бы опорой новой исламской идеологии в массах, должны были принести какого-то человека в жертву в силу его видимой учености. Не следует ли поэтому видеть в описанном инциденте нечто иное, вовсе и не связанное с древними религиозными верованиями жителей Волжской Булгарии? Куда так настойчиво просился у царя несчастный индиец? Скорее всего, булгарские купцы, с которыми ему так хотелось поехать, отправлялись на север своей страны. Ехать на юг по Волге не имело для них особого смысла, так как на нижней Волге хозяйничали хазары, к тому же главным торговым богатством были меха, которые добывались в Заволжье и Закамье, следовательно, экспедиция булгарских купцов снаряжалась, вероятнее всего, для отправки вверх по Каме в сторону Биармии (нынешней Перми) или, что еще вернее, вверх по Волге с заходом в Казанку.

Путешествие в Биармию вверх по течению было продолжительным и было сопряжено с неисчислимыми трудностями и опасностями. Там была для индуса страна вечного холода. Вряд ли он напрашивался на настоящее путешествие сроком во многие месяцы. Гораздо вернее предпложить, что просился он в относительно недалекое путешествие – через Каму и вверх по Волге и далее – вверх по Казанке до того места, где ныне находится город Арск.

Известно, что волжские булгары стремились не допускать чужестранцев в наиболее богатые мехами места Заволжья и Закамья, иными словами, в легендарную Артанию древней географии. Артан в описаниях арабских географов – это страна, где живут чрезвычайно опасные люди, которые никого не подпускают к своим владениям, и выходят торговать с другими, «спускаясь по воде». Лейденская «Энциклопедия Ислама» говорит, что:

«Артанию, видимо, следует искать вблизи Волги или в Волжско-Окском бассейне, в этом свете были сделаны попытки идентифицировать артанов с некоторыми финно-угорскими народами. Следует в этой связи отметить, что арабо-иудейские документы называют Волгу Арта (Artha) и меха, привезенные оттуда, носили название арти (arthi).»

Думается, что рассказ переводчика царя под прикрытием рассказа о местных религиозных нравах служил тому же, чему служили и страшные сказки об Артании. Переводчик хотел отвадить ибн Фадлана от стремления увидеть в Волжской Булгарии больше, чем ему было положено видеть. Переводчик специально указывает, что царь сначала отказывал, но потом уступил настойчивым уговорам индийца, но тому это не пошло на пользу. Представляется вполне достоверным, что данный случай был рассказан ибн Фадлану специально, с намеком на то, что он и сам просится у царя в те места, которые закрыты для чужеземных глаз и кошельков.

Вышесказанное еще раз указывает на то, что военно-торговые соображения древней Булгарии должны были подвигнуть ее жителей на возведение постов и укреплений на подходе к Артании – будущему Заказанью. Так же, как Чертово Городище встало на Каме, запирая Артанию с востока, в устье Казанки должен был оказаться пост, запирающий подступы к ней с запада – с Волги. Этим постом и должна была стать древняя пра-Казань.

Таким образом, эпизод с индусом лишь первый взгляд может отнести к вопросу о религиозных верваниях древних жителей Булгарии. Этот эпизод говорит о гораздо большем – о запретных местах древней географии Булгарии. Отсюда следует вывод, что древнюю пра-Казань следует искать на месте Арска, который соответствует Артании древности – сокровищнице знаменитых северных мехов, по тысячелетней традиции известных всей ойкумене раннего средневековья.

В этом смысле удивительным представляется факт, что и сейчас Арский район связан с производством меха и торговлей мехами. Знаменитый Бирюлинский зверосовхоз имеет, таким образом, связь с самыми древними географическими сведениями о Казанском крае.

Вышеприведенные соображение не следует считать отклонением от нашего главного пути: помимо всего прочего, они указывают, что ибн Фадлан был не только секретарем посольства, вероучителем, строителем мечетей и писателем, но и должен был по мере возможностей заниматься во имя экономики и политики Халифата и разведывательной деятельностью, да и то: промышленный шпионаж принадлежит к самым древним человеческим профессиям. Он действительно много странствовал по Волжской Булгарии и примечал все диковинки, о которых намеревался рассказать своим высокопоставленным арабским читателям. Некоторые сказочные места его путевого отчета заставляют сначала сомневаться в его правдивости, однако, по зрелом размышлении, всему этому есть вполне трезвое и прозаическое объяснение. Например, история с великаном из племени Гог и Магог, череп и кости которого ибн Фадлан, как он пишет, сам видел в лесу недалеко от царской ставки. Не углубляясь в существо вопроса, которое опять уведет нас к Геродоту, можно с большой долей уверенности сказать, что указанные кости, скорее всего, принадлежали мамонту, останки которых в X веке были рассеяны и по Среднему Поволжью.

Беседа вторая. Первоначала северного ислама

Первое паломничество

Как мы уже знаем, принятие ислама волжскими булгарами не означало мгновенного постижения поразительной глубины и стройности коранических учений, хотя бы потому, что немногие булгары знали арабский язык и умели читать Коран. Этому еще предстояло научиться. Однако усилия ибн Фадлана и других, скорее всего хорезмийских, наставников должны были увенчаться хотя бы тем, что волжские булгары начали понимать основные требования исламской веры. Эти главные требования изложены как в Коране, так и во многих преданиях Святого Пророка, в частности, в нижеследующем, включенном в сборник хадисов «Муслим»:

«Требования веры таковы, что вы должны верить в Аллаха и Его ангелов, и Его Книги, и Его Пророков, и в Судный День, и вы должны верить в то, что Аллах определяет добро и зло».

Таким образом, главные требования веры определяются так:

Вера в Единого Аллаха;

Вера в ангелов;

Вера в явленные Книги (Священные писания);

Вера в пророков Аллаха;

Вера в Судный День;

Вера в Промысел Аллаха.

Ислам как религиозная практика, основанная на вышеуказанных требованиях, держится на пяти основных столпах веры:

Свидетельствование, что никто и ничто не достойно поклонения, кроме Аллаха, и Мухаммад является Слугой и Посланником Аллаха (Калима);

Соблюдение пятикратной молитвы (Салат);

Уплата религиозного налога (Закаат);

Паломничество к Каабе, Дому Аллаха в Мекке (Хадж);

Пост в месяц Рамадан.

Религиозный налог, Закаат, является своего рода обязательной милостыней в размере двух с половиной процентов годового дохода. Этот налог промыслен как способ распределения благосостояния между разными слоями мусульманского общества; считается, что наживаемое богатство очищается посредством уплаты этого налога в пользу бедных и малоимущих.

Пост в месяц Рамадан, девятый месяц мусульманского лунного календаря, обязателен для всех взрослых мусульман за исключением больных и путешествующих. Этот пост начинается с рассветом и продолжается до захода солнца, после чего разрешено есть и пить, а также кормить неимущих, что считается особенно похвальным актом милосердия. Тот, кто по состоянию здоровья не способен держать пост, может участвовать в нем, кормя одного бедняка за каждый пропущенный день поста. Пост завершается праздником Ид-уль-Фитр – праздником разговения.

Хадж – религиозное паломничество хотя бы один раз в течение жизни – также обязателен для всякого мусульманина, который может позволить себе отправиться в далекое путешествие в Мекку. Время хаджа строго определено – между 7 и 10 днем мусульманского месяца Зульхиджжа. 10 число месяца Зуль-хидджа является важнейшим исламским праздником – Ид-ал-Адха (курбан-байрам), или праздником жертвоприношения.

Мы помним, как ал-Мас’уди в 943 году писал о том, что наследник булгарского царства прибыл в Багдад, где провел некоторое время прежде, чем отправиться в священное паломничество – хадж. Ал-Мас’уди не уточняет, когда именно это было. Однако сама логика установления дипломатических отношений между Волжской Булгарией и Халифатом позволяет нам предположить, что один из сыновей царя Джафара ибн Абдуллаха, скорее всего старший сын, отправился в хадж в том же году, в каком произошло официальное принятие ислама булгарским государством, то есть осенью 922 года. Вполне возможно, что он отправился на юг вместе с пустившимся в обратный путь посольством халифа, чтобы лично и незамедлительно развить отношения между Халифатом и страной северного ислама, засвидетельствовав халифу ал-Муктадиру принятие булгарами веры Пророка.

Как мы знаем, 310 год Хиджры начался 1 мая 922 года. Следовательно, месяц Зуль-хижжа 310 года как двенадцатый месяц лунного мусульманского календаря приходился на апрель 923 года. Чтобы вовремя – еще до зимних холодов – добраться сначала до Багдада, а затем и до Мекки в составе каравана паломников, сыну булгарского царя надо было выехать в путь не позднее конца августа – начала сентября.

Действительно, одна лишь дорога до Хорезма занимала, согласно ибн Фадлану, до семидесяти дней. Путешествие в Мекку также было весьма непростым и длительным предприятием, так что с учетом всех предосторожностей и дорожных проволочек выехать следовало загодя. К тому же царевичу следовало провести достаточное время и в самой столице Халифата прежде, чем отправиться в хадж, которым руководил в тот год, по свидетельству ал-Мас’уди, аббасидский амир Исхак бин ‘Абдаллах бин Малик бин ‘Абдаллах бин ‘Убайдаллах бин ал-‘Аббас бин Мухаммад[203].

Дорога в Мекку, по которой двигался огромный караван паломников, «выходя из Багдада, проходила через Ефрат под Куфой и близ ал-‘Узайба вступала в пустыню», и проблема воды становилась самой серьезной проблемой. Здесь начинались и другие опасности, грозившие паломникам как со стороны бедуинов пустыни, от которых приходилось откупаться, так и со стороны карматских мятежников, о которых подробнее чуть ниже.

Мы можем предположить, что багдадское посольство с присоединившимся к нему кортежем булгарского царевича выступило в свой обратный путь из Волжской Булгарии с тем же большим торговым караваном, с каким ибн Фадлан и его спутники прибыли в страну булгар. Вряд ли такое хлопотное и опасное предприятие, как отправка каравана на север, происходило более одного раза в год. Хорезмийским купцам ведь необходимо было не только довезти и распродать свои товары, но и прикупить в Булгарии новые, чтобы завершить предприятие с заветным барышом, а дело это – для расторопных, а не торопливых.

Все вышесказанное – только наше предположение, поскольку рукопись ибн Фадлана попала к нам без ее окончания. Однако, на наш взгляд, такое предположение не лишено логики.

У царя булгар, как пишет татарский историк и археолог Ф. Хузин, было, по крайней мере, два сына. Имя старшего из них осталось неизвестным, но, как полагает Ф. Хузин и другие, именно он совершил хадж еще при жизни халифа ал-Муктадира.

Второму сыну царя в смысле исторической известности повезло больше. Его имя, Микаил ибн Джафар, выбито на первых булгарских монетах вместе с именем ал-Муктадира. Именно ко времени его царствования в Волжской Булгарии относят завершение строительства города Биляра – столицы страны[204]. Микаил бин Джафар царствовал уже после своего старшего, оставшегося безымянным, брата. Однако время обоих царствований приходится, как мы видим, на период между 922–932 годом, поскольку в 932 году ал-Муктадир был убит.

Надо думать, что царь Джафар ибн Абдаллах не передал бразды правления старшему сыну тотчас после принятия страной ислама: в 922 году он обладал, как мы знаем, достаточной властью и силой, чтобы повелевать всеми булгарскими племенами. Следовательно, старший сын царя унаследовал престол в лучшем случае через год-два после описываемых ибн Фадланом событий и с того времени не мог уже называться царевичем.

Да и второй сын царя, Микаил ибн Джафар, до получения власти в арабских источниках назывался бы уже братом царя, а не его сыном. Однако в сообщении ал-Мас’уди речь идет именно о сыне булгарского царя, что еще раз указывает на то, что упомянутый ал-Мас’уди первый хадж из Волжской Булгарии имел место сразу после 922 года.

Чем же мог поразить и удивить Багдад булгарского царевича? Во-первых, надо думать, своей архитектурой, главные жемчужины которой были описаны так подробно и многократно, что мы можем воочию представить себе Город Мира десятого века, хотя никаких следов от аббасидского зодчества в современном Багдаде давно не осталось. Как писал о зарождении города историк архитектуры Эрнст Грубе:

«Город, основанный 1 августа 762 года по повелению халифа ал-Мансура при особенно благоприятном сочетании созвездий, был возведен по круговому плану. В четырех узловых пунктах находились четверо ворот, а посередине – широкая круглая площадь. В центре площади стоял дворец халифа, Кубба ал-Хадра, названный так по высокому зеленому куполу, возвышающемуся прямо над его сердцевиной. Этот купол был виден с огромного расстояния и стал символом столицы и самого правления Аббасидской династии.

Фортификационная система города была чрезвычайно затейлива и включала в себя окружавшие город глубокие рвы и пять круговых стен, окружающих центральную площадь. Между третьей и четвертой стеной располагались жилые кварталы, так что дворцая площадь была самой сокровенной частью столицы, отделенной от остального города двумя стенами с широким рвом между ними. Несколько усиленно охраняемых ворот, каждые со сложной системой запоров, защищали крепостные стены…

Город имел, таким образом, зримые признаки укрепленной крепости; и этот внушительный вид был полнейшим разрывом с открытой архитектурой Омеййядского периода, когда даже в «пустынных дворцах» укрепления были полностью декоративными и нефункциональными. Сама идея поместить царский дворец в окружение такого количества хорошо охраняемых и тяжело укрепленных стен могла бы принадлежать восточному деспоту. Действительно, сохранившиеся образцы Аббасидской архитектуры отражают эту новую концепцию сосредоточения власти в просторной и сложной структуре царского дворца[205]».

Ал-Мансур, судя по всему, еще не задумывался о том, что новый город, заложенный на берегу Тигра в местности, полной христианских монастырей, недалеко от таких древнейших очагов цивилизации как Вавилон, Ктесифон и Селевкия, станет воистину центром мусульманской империи. Впоследствии, при его преемниках, каждый из которых возводил для себя новые дворцы, Город Мира простерся на оба берега Тигра. За исключением периодов междоусобиц, когда Багдад повергался длительным осадам, да еще пятидесятилетнего перерыва в строительстве, когда новой резиденцией халифов стал вновь построенный город Самарра, город продолжал расти и усложняться, так что ко времени ал-Муктадира он был полон дворцов, куполных башен, садов, ипподромов и зверинцев.

Роскошь и затейливость багдадских садов и дворцов уже к тому времени вошла в легенду. Помимо журчащих ручьев и водных прудов в дворцовых садах и парках, ал-Муктадир в 917 году показывал византийскому послу озеро из олова, вокруг которого стояло четыреста палм одинаковой высоты, стволы которых были облицованы тиковым деревом, скрепленным позолоченными металлическими обручами. Словом, было чему подивиться:

«Во дворце в Багдаде, посреди круглого пруда с прозрачной водой, стояло дерево с восемнадцатью сучьями, ветви которых были из серебра – небольшое количество было из золота, – и на них висели разноцветные листья, которые трепетали, подобно листьям настоящего дерева, трепещущим на ветру. На ветвях сидели разные птицы из серебра и щебетали[206]».

Конечно же, Багдад был также и городом мечетей: в описываемые времена в столице Халифата было 27000 молитвенных мест, среди которых выделялись три огромных соборных мечети, в том числе и дворцовая – на правом и левом берегу Тигра. Как писал об этом А. Мец:

«Естественно, они (соборные мечети) были не в состоянии вместить толпы верующих, и поэтому каждую пятницу взору представлялось зрелище, как ряды молящихся, выливаясь через распахнутые настежь двери мечети, тянулись далше по улицам вплоть до Тигра и как последние ряды устраивались на лодках; как по цепи молящихся передавались слова и жесты имама при богослужении[207]».

Помимо того, что восточный и западный берега Тигра соединял лодочный мост, лодки были одним из основных видов багдадского грузового и пассажирского транспорта. Уже в конце IX века, до восшествия на престол ал-Муктадира, в Багдаде насчитали 30000 лодок, и ежедневный доход лодочников был оценен в 90 000 дирхемов. Куда там Венеции, да впрочем, она только начинала всерьез строиться на островах своей лагуны… Но главное, чем славился Багдад – была ученость:

«Багдад, вставший на слиянии двух культур, арамейской и греческой, стал в десятом веке интеллектуальным центром мира[208]».

Действительно, в контексте расцветшей исламской культуры истоки знаний не имели никакого значения, и в городе жили и работали десятки и сотни ученых мусульманского, христианского, иудейского и даже зороастрийского вероисповедания. Как пишет современный американский ученый Гастон Вьет, для халифов было совершенно безразлично происхождение ученых людей:

«Люди искусства и науки собрались в этом городе либо благодаря культурной общности, либо были призваны ко двору халифа благодаря своей компетентности[209]».

В это время в Багдаде жили и работали десятки ученых, философов, поэтов и богословов. Одним из тех, с кем булгарский царевич мог бы поговорить на родном тюркском языке, был в Багдаде гениальный математик и философ ал-Фараби (870–950). Его, как писал ибн Хальдун, благодаря достижениям в области логики, современники называли «вторым учителем» после самого Аристотеля[210]. Ал-Фараби в своих трудах, лишь малая часть которых дошла до нас, развивал идеи своего великого предшественника ал-Кинди (801–866), который объяснял мир как эволюцию первоидеи Бога, чем приводил в негодование консервативных ортодоксальных богословов, и без того неустаннои сражавшихся с философией му’тазилитов[211].

«Мусульманских ортодоксов, как правило, раздражала попытка объяснить творение как непрерывный процесс, проистекающий из первичного источника, поскольку этот довод не поддерживался научными свидетельствами. Их особенно оскорбляло то, что Разум тем самым возвышался до немедленной близости к Богу как Его первое качество. Проистекая из Первопричины, все проходит через, и развивается через посредство отражений этого первого разума. Таким образом, разум должен был заменить ангелов как передатчиков божественной истины. Ал-Фараби еще более заострил доктрину эманации, отождествив Активный Разум с архангелом Гавриилом и объяснив феномен пророчества как результат способности Души к воображению. Однако идея эманации не могла объяснить божественный акт творения удовлетворительным для ортоксального правоверия образом[212]».

Мусульманские философы, подобные ал-Кинди и ал-Фараби, опередили время на тысячу лет, поскольку, как и в случае с материалистическим богословием му’тазилитов, любые научные доказательства их логических построений были получены разве что в начале XIX века. Гораздо более практические и зримые результаты проистекали из трудов другого современника булгарского царевича, врача, философа, химика и вольнодумца ар-Рази (864–925 или 930) или, по-латыни, Разеса, который как раз в указанное время руководил большими больницами в Багдаде и своем родном городе Рей близ сегодняшнего Тегерана. Ар-Рази создал около двухсот трудов, и его, предшественника Авиценны, называли «непревзойденным врачом ислама». В своих трудах ар-Рази занимался вопросами диеты и лечением паралича, артрита, диабета, желудочных колик; изучал анатомию печени, глаза и сердца. Среди его наиболее знаменитых работ книги о почечных камнях и первый в мире трактат об оспе, многажды переведенный на латинский и другие европейские языки. Кроме того, он посвящал свое время трудам по философии, этике, общей гигиене, смене времен года; писал о божественной мудрости и причинах сотворения природы. То, что он ниже пишет о себе, можно отнести к большинству его знаменитых современников этого «золотого века» ислама:

«В практическом отношении я могу сказать, что с Божьей помощью и поддержкой я никогда не переходил верхнего и нижнего пределов (потворства своим прихотям и самоотрицания), которые я положил для себя. Ни одно мое деяние не свидетельствовало ни о чем, кроме философского образа жизни. Я общался с властителем не как военный или чиновник, но как врач и друг, служа ему в дни недомоганий и улучшая его телесное здоровье как советчик и товарищ. Моей единственной целью, да поможет мне Аллах, было его благополучие и благополучие его подданных. Никто никогда не видел меня жадно преследующим цели личного обогащения, швыряющим деньги на ветер, вступающим в спор ради спора, сварливым или несправедливым. Всем известно, что я представляю собой как раз обратное сказанному – до такой степени, что часто пренебрегаю собственными правами.

Те, кто провел со мной много времени, знают, что в еде, питье и развлечениях я не склонен к излишествам. То же самое верно в других отношениях, как могут подтвердить знающие меня – в отношении к одежде, верховым животным, слугам и служанкам. Но те, кто провел со мной много времени и знают меня лично, знают и то, что мои любовь к знанию и преданность науке не имеет пределов – настолько, что я никогда не пропускал непрочтенной мною книги или незнакомого мне человека без того, чтобы не бросить все, чем я занимался, даже к серьезному ущербу для себя, и не углубиться в эту книгу или не почерпнуть в достаточной мере из рассуждений того человека. Мое усердие и преданность науке достигали таких крайностей, что в единый год я написал более двадцати тысяч страниц…

Я продолжал работу над своим большим трактатом пятнадцать лет, днем и ночью, пока мои глаза не начали сдавать и мускулы моей руки не ослабели, так что теперь я не могу ни читать, ни писать. Но даже в этом случае я не отказался от чтения и письма в той мере, в которой могу себе это позволить, поскольку я постоянно нанимаю людей, которые читают и пишут для меня[213]».

При ал-Муктадире в Багдаде было несколько больших больниц, и больничным делом руководил врач-немусульманин Синан бин Сабит. Как утверждает А. Мец, благодаря его влиянию, в 918 году в Багдаде были одновременно открыты еще две больших больницы-госпиталя:

«один – самим халифом у «Сирийских ворот», а другой – на средства матери халифа на самой дорогой строительной площадке восточной стороны города – близ рынка св Иоанна на берегу Тигра[214]».

Багдад имел также большой дом для умалишенных, расположенный весьма далеко от города в пределах старого монастыря Иезекииля.

Помимо врачей и других ученых-практиков, Багдад славился тем, что здесь жили собиратели хадисов Мухаммад бин Исхак и ибн Хишам, а также двое из основателей четырех главных юридических школ ислама.

Первым багдадцем, вложившим собственные средства в закладку города, был «Великий Имам» Абу Ханифа (699–767), который сумел сочетать формальную сторону закона с элементами живой жизни, применяя и метод суждения по аналогии и личный здравый смысл. Его концепция «адата», то есть, разрешения использования местных обычаев и традиций, не противоречащих исламу, позволила его школе распространить свое влияние на огромные пространства, в том числе и на земли Средней Азии и Волжской Булгарии. Его гробница до сих пор считается в Багдаде священным местом.

Современником Абу Ханифы был Малик бин Анас (713–795), который всю жизнь прожил в Медине, лишь однажды покинув этот город ради паломничества в Мекку. Его юридическая школа была ограничена прямым следованием мединским традициям и поэтому чрезвычайно консервативна по сравнению со школой Абу Ханифы. Малик бин Анас старался во всей строгости придерживаться хадисов и очень редко прибегал к собственному мнению (ра’й) и суждению по аналогии (кыйяс). Благодаря этой ограниченности и национальному арабскому характеру, школа Малика бин Анаса получила распространение в Хиджазе и арабской Африке, хотя долгое время преобладала и в мусульманской Андалусии.

Юристом, который постарался совместить священность традиции с более открытым взглядом на реальное применение законов Шариата, стал Мухаммад ибн Идрис ибн ал-Аббас ибн Усман ибн Шафи (767–820), ученик Малика бин Анаса. Его нельзя в полной мере назвать багдадским ученым, поскольку в Багдад ибн Шафи попал не по собственной воле: он был привезен туда по приказу халифа Харуна ал-Рашида, будучи обвиненным в сочувствии шиитам. Ибн Шафи благодаря своему красноречию и поддержке знаменитого продолжателя дела Абу Ханифы, багдадского кади Мухаммада ибн ал-Хасана ал-Шейбани сумел оправдать себя, после чего взялся за изучение юриспруденции (фикха) багдадского толка. В течение своего второго посещения Багдада ибн Шафи создал свой юридический труд «Ал-Рисала», в котором постарался совместить маликитское и ханафитское понимание закона. Несмотря на то, что таким образом он создал свою собственную школу права, он сам продолжал считать себя учеником и продолжателем дела Малика бин Анаса.

Учеником самого ибн Шафи считал себя Ахмад ибн Ханбал (780–855), который родился и умер в Багдаде. В истории мусульманского права ибн Ханбал, который придерживался противоположной Абу Ханифе точки зрения, считается скорее традиционалистом и знатоком хадисов, чем ученым юристом. Его консервативные идеи были впоследствии развиты его учениками, благодаря чему ибн Ханбал стал основоположником школы, заложившей основы одного из самых консервативных течений ислама. Сторонники ибн Ханбала, «ханбалиты», представляли к описываемому нами времени самое ортодоксальное и анти-рационалистическое крыло исламского богословия.

Движимые своими представлениями об аскетичности и обычаях первых мусульман, они

«ежедневно выступали в столице против безнравственности: они вторгались в дома знатных особ, выпускали вино из бочек, избивали певиц, разбивали их музыкальные инструменты и запрещали мужчинам появляться на улице с женщинами или юношами[215]».

Между тем в Багдаде 923 года жил и великий богослов, школа которого во многих отношениях пыталась примирить вольнодумство исламских рационалистов-му’тазилитов, отрицавших в своей любви к Единству Аллаха существование отдельных божественных свойств и всякий намек на телесность Бога, с консервативным ханбалитским учением, не допускавшим никаких «новшеств» в исламе, под которыми, между тем, могла пониматься, да часто и понималась любая свежая и неортодоксальная мысль. Этим ученым богословом был ал-Аш’ари (873–935), сам в прошлом му’тазилит, отказавшийся от эксцессов этой доктрины вроде идеи о сотворенности Корана, но в своей попытке примирить развитие религиозной мысли (калам) с традиционным мировоззрением ислама (накл) отстаивавший приоритет разума над слепым следованием религиозным авторитетам и оставлявший за Шариатом «фактически лишь функцию регулятора практической жизни мусульман[216]». Школа аш’аритов, начало которой положил ал-Аш’ари, продолжала развивать рационалистический подход к проблемам веры в условиях, когда постепенно начинал складываться консенсус мусульманских богословов, результатом которого стало в XI веке «закрытие ворот ижтихада», то есть, по сути, запрет на самостоятельное осмысление самых существенных религиозных проблем ислама[217].

Булгарскому царевичу, который впервые попал в Город Мира, было, конечно, не разобраться в тонкостях, из-за которых ожесточенно спорили рационалисты и ортодоксы мусульманства. Впрочем, основная масса мусульман, занятая повседневностями жизни, также обращала внимание на богословские споры только тогда, когда эти споры касались понятных для них предметов. Жители Багдада, с его дворцами, садами, мечетями, базарами, книжными лавками и местами увеселений, больше прислушивались к многочисленным поэтам и сказочникам, чем к богословам и философам, и больше любовались изумительным искусством каллиграфии, чем вчитывались или вдумывались в значение написанных слов. Люди есть люди, и веселые праздники им нравятся больше, чем рассудительные будни.

Интересно, что мусульмане Багдада праздновали не только собственные религиозные праздники, но принимали самое активное участие и в многочисленных христианских праздников, а также выдумывали новые. Как свидетельствуют арабские историки,

«Празднества, справляемые жителями Багдада, были почти всецело христианские. Прежде всего, отмечались храмовые праздники различных монастырей. Однако даже и в будние дни эти святые места не были свободны от весьма светских посетителей, так как их обширные сады и прохладные монастырские кабачки были излюбленными местами загородных прогулок для искавших развлечений жителей Багдада[218]».

Веротерпимость мусульман простиралась, таким образом, чрезвычайно далеко, хотя вместе с этой веротерпимостью в мусульманство вторгались обычаи, не предусмотренные и вообще запрещенные исламом:

«В праздник Пасхи мусульмане и христиане Багдада дружно направлялись к монастырю Самалук близ Баб аш-Шамасиййя на северной окраине восточной части города, где начиналась сильнейшая попойка… В последнюю субботу сентября был праздник «Монастыря лисиц» у Железных ворот, в западной части Багдада. Этот монастырь очень охотно посещали и христиане, и мусульмане, потому что он со своими парками, деревьями и цветами лежал посреди города. 3 октября в монастыре св. Эшмуны в Кутраббуле – северо-западном предместье Багдада – справлялся один из самыз больших багдадских праздников. Люди прибывали туда в соответствии со своими возможностями, кто на таййарах, кто на барках или на обычных лодках (сумайриййат), захватив с собой мехи с вином и певиц… Зима открывалась праздником св. Варвары (4 декабря), который также был знаком мусульманам, ибо ал-Мукаддеси приводит такую крестьянскую примету: «Приходит день Варвары – каменщик хватается за флейту»… Рождество – 25 декабря, день рождения Христа (ал-милад) и солнца, справлялось вместе с прздником зимнего солнцеворота… Христианский канун великого поста, ночь на первое воскресенье поста, был торжественным днем также и для мусульман Багдада[219]».

Таким образом, булгарский царевич мог стать свидетелем этих зимних празднеств в Багдаде, и идея веротерпимости ислама была преподана ему самым непосредственным образом. Легкомыслие жителей Багдада порою не знало границ, но бывали моменты, когда религиозные вопросы вторгались в самую гущу повседневной жизни, и тогда на багдадских базарах шли драки сторонников и противников му’тазилитской идеи сотворенности Корана.

Более того, когда, по нашим предположениям, багдадское посольство вместе с булгарским царевичем к началу 923 года вернулось в Багдад, в городе была свежа память о трагическом событии, которому суждено было навсегда отозваться в истории суфизма не только в центре Халифата, но и на самых дальних его тюркских окраинах. Вряд ли булгарскому царевичу что-то говорило имя Мансура ал-Халладжа, но ибн Фадлан наверняка знал многое об этом человеке, который в день его отъезда в Волжскую Булгарию еще пребывал в заключении, ожидая приговора суда. Если упомянутые выше ученые и философы были и остаются величайшей гордостью ислама, то казнь ал-Халладжа навсегда пребудет одной из самых черных страниц мусульманской истории.

В описываемое время в мусульманстве самым парадоксальным образом сочетались самые высочайшие взлеты разума и самые удивительные проявления праведности с проявлениями самого поразительного легкомыслия и, одновременно с этим легкомыслием, самого фанатичного отношения к вере со стороны все более кристаллизующегося в исламе класса мулл-священнослужителей. Они все увереннее начинали считать себя единственными хранителями истины, а всех несогласных с этим утверждением – отступниками и врагами ислама.

В трудах мусульманских философов и ученых, которые легли в основу сегодняшней земной цивилизации, все еще жило изначальное исламское Откровение, однако с формированием класса профессиональных священнослужителей, которого не было и не предусматривалось в первоначальном исламе, место Откровения и свежего переосмысления духа веры все чаще начинала занимать слепая буква закона.

До окончательно образования Догмы было еще далеко, и хотя считается, что после ат-Табари «двери ижтихада» начали постепенно закрываться, выдающиеся мусульманские ученые продолжали заниматься сущностными вопросами веры еще триста лет спустя. Но к тому времени связь их ученых – логических и богословских – рассуждений с образом народной мысли была уже совершенно неосязаемой. Догма уже восторжествовала в умах большинства. Мусульмане, занятые обыденной жизнью, совсем перестали задумываться о существе своей веры, и только всеобщая грамотность, часто помноженная на праведность и смирение, еще удерживала блистательную исламскую цивилизацию от окончательного сползания в темную пропасть слепого догматизма.

Эта опасность давала себя знать уже в конце просвещенного XI века, когда основатель последней из четырех великих правовых школ ислама, Ахмад ибн Ханбал, в своем сопротивлении рационалистической философии му’тазилитов призвал к возвращению к изначальной простоте и праведности ислама и поиску всех ответов на вопросы современности в пророческих преданиях – сунне Пророка.

При всей справедливости такого подхода жизнь нельзя остановить, и ни в одну реку нельзя войти дважды. Строить жизнь согласно Пророку не означает восстанавливать вокруг себя эпоху Пророка во всех ее отживших раннесредневековых и этнографических деталях. Но именно к этому и свелось в конечном счете учение мусульманских ортодоксов – ханбалитов. Именно оно в свою очередь породило в XIII веке учение Ибн Таймийи, на котором сегодня зиждется вся религиозная философия современного ваххабизма.

Конец IX века ознаменовался в Халифате появлением еще одной страшной угрозы – со стороны новой политической силы, которая, как это часто бывает и сегодня, выступила под религиозным знаменем. Этой мощной силой были карматы, о которых мы уже не раз упоминали на страницах нашей книги, и которые в некоторых своих чертах напоминают гораздо более знакомое его собеседникам движение афганских талибов и все остальные экстремистские «мусульманские» движения нашего времени. Лишний раз приходится убеждаться, что ничто не ново под луной, и сейчас нам необходимо хотя бы вкратце обрисовать карматское движение, коль скоро именно в связях с этими ультрарадикалами средневекового ислама был, помимо всего прочего, обвинен великий мусульманский суфий Мансур ал-Халладж.

Истоки еретического движения карматов, о котором, надо сказать, осталось чрезвычайно мало достоверных исторических сведений, следует, видимо, искать в учении и идеологии крайних шиитов-исмаилитов. Однако, как и всякий крайний религиозный радикализм, учение карматов на деле проистекало из протеста против политических и экономических условий своего времени. Ко времени образования карматского движения, то есть к концу IX века, история шиитского политического, религиозного и интеллектуального протеста против династий Омеййяядов и Аббасидов имела уже самые глубокие корни. Шииты считали, что единственными правомочными наследниками халифата в исламе являются кровные потомки Али, и поэтому относились к Омеййяядским и аббасидским халифам как к узурпаторам духовного престола Пророка. Не признавая существующего халифата, шииты в начале признавали своим духовным главой собственного имама, прямого потомка Али, избрание которого считалось проявлением Божественной мудрости и благодати. В истории умеренного шиизма насчитывалось 12 таких имамов, благодаря чему это движение называлось движением «двенадцатеричников». Последний, двенадцатый имам этой ветви шиизма, Мухаммад, таинственно исчез около 874 года и до сих пор считается «скрытым имамом», физического возвращения которого в Последние Времена ожидают умеренные шииты.

Мы не имеем возможности в данной книге углубляться в историю шиитского ислама, так как к предмету нашего исторического исследования она имеет лишь косвенное отношение. Однако нам необходимо хотя бы вкратце обрисовать крайние шиитские движения, которые внесли в мировоззрение шиизма совершенно новую теологическую схоластику, разработанную в условиях гонений и потому окруженную туманом таинства и секретности. Как пишет об этих движениях И. М. Фильштинский,

«Общей чертой этих сект было обожествление халифа Али и его потомков, представление об «инкарнации» (хулул) – «воплощение Божества в человеке». Верования таких экстремистских шиитских сект представляли собой причудливое переплетение основного шиитского вероучения с домусульманскими древневосточными культами, восточным христианством, а иногда и с буддизмом[220]».

Появление одной из таких сект, исмаилитской, было связано со спором вокруг личности Исмаила, старшего сына шестого шиитского имама Джафара ас-Садика. Он был, по неясным причинам, отстранен отцом от наследования имамата в пользу младшего сына Мусы ал-Казима. Часть мусульман-шиитов не согласилась с этим решением, полагая, что имамат наследуется только однажды, и божественного решения о наследовании изменять нельзя. Несмотря на то, что в 760 году Исмаил умер, и тело его, по повелению отца, было предъявлено народу в одной из мечетей Медины, фанатичные сторонники Исмаила не признали факта его кончины. Для этих крайних шиитов седьмым имамом стал сын Исмаила, Мухаммад ибн Исмаил, после чьей смерти и образовалась секта «семиричников», утверждавшая, что Мухаммад ибн Исмаил не умер, но лишь «сокрылся из виду», чтобы явиться своим ревностным последователям в Конце Времен.

Эта идея возвращения «скрытого имама», который должен воссоздать в исламе «царство справедливости», была главной идеей множества исмаилитских проповедников (да’и), которые действовали по всему Халифату. Причем, согласно исмаилитской доктрине, глубинная суть их учения была доступна лишь посвященным, тогда как основная масса должна была довольствоваться лишь тем, что им сообщалось.

Существовало семь ступеней посвящения, и на вершине этой духовной иерархии стояли тайные «верховные учителя», для которых следование законам Шариата было уже необязательным, коль скоро, по верованиям исмаилитов, они обладали особыми пособностями постижения сути вещей в видимом и невидимом мире.

Во второй половине IX века Халифат испытывал огромные политические и экономические трудности. Самым ярким проявлением этого стало потрясшее устои государства кровавое восстание чернокожих рабов-зинджей, с великими усилиями подавленное лишь в 883 году. В этих условиях идея приближения Конца Света оказалась близка не только самим исмаилитам, но и тем, кто считал существующее устройство Халифата чересчур далеким от исламского идеала. По некоторым сведениям, одним из таких людей стал иракский крестьянин Хамдан Кармат, с именем которого связывают образование около 890 года мощного движения карматов, ставшего реальной угрозой для самого существования багдадского Халифата.

Религиозная экзальтация, вызванная эсхатологическими ожиданиями скорейшего наступления Конца света и политико-религиозная идея «справедливости для всех» стали той основой, на которой росло и ширилось движение карматов. Вместе с исмаилитами карматы организовали широкую пропаганду своего учения по всему пространству Халифата от Ирана до южных областей Аравийского полуострова. Бахрейн в Персидском заливе стал главной опорной базой карматов, откуда они совершали набеги на соседние области, осаждали Дамаск, Басру и угрожали самому Багдаду.

Карматские предводители утверждали, что действуют от имени тайного верховного главы своего движения, которое в строгом смысле трудно было назвать исламским. Убежденные, что они живут в Последние Времена, карматы уже не подчинялись законам Шариата, создав свою собственную доктрину, «кораническую в основе, но приспособленную для всех религий, всех рас и всех каст», как пишет лейденская Энциклопедия ислама.

Суть карматской доктрины, насколько можно судить по описаниям мусульманских критиков карматства, состояла в скором явлении Махди Мухаммада ибн Исмаила как седьмого имама и седьмого посланника Аллаха, с приходом которого эра Мухаммада как шестого посланника Аллаха якобы придет к концу. Новоявленный Махди станет править миром, установит справедливость, отменит законы ислама и провозгласит скрытую истину прежних религий. Эту истину, как считалось среди карматов, новообращенные могли постичь, по крайней мере, частично, уже при самом обряде посвящения. Карматское учение имело крайне противоречивый характер, и свидетельства о том, что карматы на деле отменили исламские обряды и Шариат, весьма достоверны, как утверждает Энциклопедия ислама, хотя обвинения карматов в том, что отмена Шариата стала причиной недопустимой распущенности, были, видимо, преувеличены критиками карматства.

Благодаря эклектизму карматского религиозного учения и тому, что это движение было по-существу коммунистическим, предполагающим, например, определенную общность собственности и рабов, а также заботу о беднейших слоях населения, в карматском движении приняли участие, как самые неимущие слои населения, так и некоторые образованные люди Халифата.

Сама философия карматского учения, многое позаимствовавшая не только из исмаилитских, но и из христианских гностических учений, содержала идею постепенной эволюции мира из Божественной сущности света и Мировой души, которые, согласно карматам, являются источниками человеческого разума пророков, имамов и избранных. Непосвященные в этой философии являются лишь серой и ничтожной массой, не имеющей никакого значения в круговращении мира и «переселении разумов» от одного цикла времени до другого.

Отдельные идеи карматской философии, несмотря на ее очевидную еретичность, нашли свой путь не только в суфийскую, но и в политическую философию ислама, став одним из источников «теории совершенного имамата» ал-Фараби и ибн-Сины (Авиценны). Ибн Таймийя (1263–1328) в своем рвении к очищению ислама от «новшеств» указывал на присутствие карматских идей в учении андалусских суфиев и самого «Величайшего учителя» суфизма ибн ал-Араби (1165–1240). Более того, как пишет Энциклопедия ислама,

«Замечательная организация торговли и мусульманских гильдий берет свое начало у карматов».

После многочисленных расколов в карматском движении на юге и севере Халифата в предыдущем веке, начало X века ознаменовалось укреплением идейного единства в рядах карматов. Как бы то ни было, для мусульманских историков деятельность карматов носит негативный характер из-за карматских отклонений от ислама и их практической деятельности, далекой от всякого философского идеала. Какие бы религиозно-эсхатологические, политические или экономические причины ни определяли повседневную жизнь карматов, их деяния тягостно поражали воображение современников и потомков.

В год предполагаемого паломничества булгарского царевича в Мекку, то есть, в 923 году, бахрейнские карматы под предводительством Абу Тахира ал-Джаннаби предприняли целый ряд разрушительных и кровавых военных кампаний, в ходе которых они не только грабили караваны паломников, но несколько раз брали приступом Куфу и Басру. Абу Тахир предрекал скорое явление Махди, толкуя совпадение Сатурна и Юпитера в 928 году как знамение конца эры ислама и наступление эры «последней религии». Воодушевленные таким пророчеством, карматы шли напролом, угрожая самому Багдаду, и были отбиты только с помощью тюркской гвардии под командованием евнуха Муниса.

Пока в аравийской пустыне хозяйничали карматы, паломничества были крайне опасны, хотя худо-бедно продолжались. Однако в 317 году Хиджры (929–930) год, паломничество не состоялось вовсе, так именно в этом году карматы совершили самое громкое и кощунственное свое деяние. Они ворвались в Мекку, перебили ее жителей[221] и паломников и увезли с собой в Бахрейн «Черный камень Каабы», тем самым практически демонстрируя «конец эры ислама».

Это было не первое несчастье, постигшее «Черный камень». Много ранее описываемых событий, во время междоусобицы 683 года, когда омеййядские войска Ал-Хусайна бин Нумайра осадили в Мекке «антихалифа» Абд Аллаха бин Зубейра, сам храм Каабы, «дом Аллаха», был сильно поврежден обстрелом из катапульт с окружающих Мекку холмов. Последовал пожар, и в пламени «Черный камень» раскололся на три части. Впоследствии он был скреплен серебряным обручем, и именно в таком виде был увезен карматами в Бахрейн, где с ним обращались в течение двух десятков лет безо всякого почтения и благоговения. Рассказывают даже, что Абу Тахир становился на него ногами, когда отправлял свои естественные надобности.

Кощунственное нападение на Мекку и осквернение «Черного камня» стали пиком карматских злодеяний. Активность карматов на юге Халифата и в Иране продолжалась в течение всего X века, однако их радикальная идеология потерпела крах вскоре после ограбления Мекки.

В 931 году, когда огнепоклонники Персии отмечали 1500 лет после Зороастра, Абу Тахир уступил власть молодому персу из Исфагана, признав в нем Махди. Ничего хорошего из этого, однако, не вышло, как и изо всех эсхатологических упражнений карматов.

Согласно прорицаниям зороастрийских астрологов, именно из Исфагана должен был выйти потомок персидских царей, который должен был восстановить персидскую династию и свергнуть власть арабского Халифата. Псевдо-Махди, избранный карматами, тотчас повелел предавать всех пророков проклятиям, восстановил поклонение огню, взялся поощрять всевозможную распущенность и приказал казнить некоторых видных карматских лидеров.

Через всего лишь восьмидесять дней такого самоуправства Абу Тахир ал-Джаннаби был вынужден признать, что выбрал на роль Махди самозванца, и казнил его, положив тем самым конец едва наступившей «эре последней религии». Однако само происшествие чрезвычайно смутило карматов и сказалось на их движении в целом. Многие карматы переменили свои убеждения и перешли на сторону войска Аббасидов.

Ведущие идеологи и проповедники карматов пересмотрели свои взгляды, утверждая, что «конец эры ислама» наступил не с первым приходом седьмого имама Мухаммада бин Исмаила, но должен наступить только после его эсхатологического пришествия «из укрытия». Благодаря этому проповедь карматов и исмаилитов вновь набрала силу, хотя в большей степени в литературной сфере, нежели в сфере революционной политики.

Карматы Бахрейна, оправясь от эксцессов своего лже-Махди, продолжали время от времени свои набеги на юге Халифата, создавая постоянную угрозу путям паломничества. Однако в 939 году Абу Тахир достиг соглашения с аббасидским правительством, обязуясь охранять паломников за ежегодную дань в 120000 динаров. Помимо этой дани, и сами паломники вынуждены были платить ему за охрану караванов. Боевой дух бахрейнских карматов значительно поостыл, и в 951 году братья Абу Тахира вернули «Черный камень» в Мекку в обмен на огромную денежную сумму – целый верблюжий караван, груженный золотыми динарами.

В год прибытия булгарского царевича в Багдад история с «Черным камнем» была еще совершенно непредставимой, хотя другие бесчинства карматов создавали в столице Халифата атмосферу постоянной тревоги и идеологической смуты. В любом человеке, чьи рассуждения напоминали проповедь исмаилитов и карматов, могли заподозрить карматского шпиона. По подозрению в связях с карматами в тюрьму попал блистательный поэт ал-Мутаннаби, однако самой главной жертвой анти-карматских настроений пал в 922 году Мансур ал-Халладж, чье имя вошло в историю ислама как имя великого суфия, положившего начало традиции, воспетой через полтора века основоположником тюркской ветви суфизма Ходжой Ахмедом Яссави (ум. в 1166), и тем самым вошедшей в историю российского суфийского ислама.

Жизнеописание ал-Халладжа, суд на ним и его страшная казнь в 922 году рисуют эпоху упадка власти Аббасидов и раскола Халифата не менее яркими красками, чем борьба багдадских властей с карматами и крайними шиитами. Надо полагать, что в дни пребывания булгарского царевича в Багдаде недавняя казнь ал-Халладжа была еще чрезвычайно свежа в памяти жителей Города Мира, при всем их жизнелюбивом легкомыслии и занятости обычными мирскими делами. В жизни ал-Халладжа и его мученической смерти, как в удивительном зеркале, отразились все политические, философские и богословские проблемы той эпохи, когда северный ислам еще только укреплялся на берегах Волги и Камы вдалеке от религиозных противоречий тогдашней исламской ойкумены.

Эта удаленность Северного ислама от богословских междоусобиц и идеологической борьбы окостенелого религиозного консерватизма со свежим религиозным мышлением и впоследствии не раз спасала его от прельстительной смуты и идейного хаоса «исламского мира», где в моменты государственных трудностей религия так легко становилась орудием сиюминутной, а потому, как правило, близорукой и насильственной политики.

Однако ислам – это не политика, которую можно исчерпать несколькими лозунгами и традициями, и сложность личности и деяний ал-Халладжа являются убедительным историческим примером этой мусульманской аксиомы. Абу Мугит ал-Хусейн бин Мансур бин Махамма ал-Байдави ал-Халладж родился около в 244 году Хиджры (857–858) в Фарсе в семье чесалщика шерсти[222]. Вскоре семья переселилась в город Васит, один из центров текстильной промышленности и консервативного ханбалитского богословия, где Мансур в возрасте 12 лет выучил наизусть Коран, то есть стал хафизом, и уже тогда в стремлении постичь сокровенный смысл коранических сур стал учеником местного суфия Сахла ал-Тустари. В возрасте 20 лет он оставил кружок ал-Тустари и переехал в Басру, где стал учеником другого суфия, Амра Макки, и женился на Умм ал-Хусейн, которая осталась его единственной женой, родив ему трех сыновей и дочь. Эта женитьба стала причиной ревности со стороны учителя Мансура, Амра Макки, и породило между ними конфликт, который изрядно отравил его аскетическую и богобоязненную жизнь в Басре.

В это же время начались странствия: через посредство своего шурина Мансур ал-Халладж сблизился с людьми, которые поддерживали пропитанное идеологией крайнего шиизма восстание чернокожих рабов-зинджей. Это послужило причиной последующих обвинений в том, что ал-Халладж стал странствующим шиитским проповедником – да’и.

Однако, несмотря на некоторые вкрапления шиитской фразеологии в высказывания ал-Халладжа, обвинения в том, что он был шиитским или карматским миссионером согласно Энциклопедии ислама не находят себе подтверждения. Сразу после подавления восстание зинджей ал-Халладж совершил свой первый хадж в Мекку, где дал обет провести целый год в молитвах и посте во дворе Каабы. Именно тогда он, вопреки правилам хранить суфийские переживания втайне от непосвященных, впервые начал провозглашать свое единение с Богом, что стало причиной его полного разрыва с Амром Макка и другими видными суфиями его времени.

Позднее ал-Халладж странствовал по Ирану, где в городах и пограничных крепостях-рибатах проповедовал возможность единения каждого мусульманина с Богом. Эта деятельность заслужила ему ненависть и подозрительность многих видных сановников Халифата, хотя некоторые из них и стали его последователями. После переселения в Багдад ал-Халладж совершил второе паломничество в Мекку во главе четырехсот своих последователей. Как рассказывает Энциклопедия ислама, в Мекке некоторые из его бывших друзей-суфиев обвинили его в чародействе и союзе с джиннами. В третий и последний раз ал-Халладж побывал в Мекке уже после длительных странствий в Индию и Туркестан, в места, еще не охваченные исламом, где он, по всей видимости, изучал практику индуизма, буддизма и манихейства.

Возвратясь в Багдад к своей семье, ал-Халладж построил в пределах своего дома модель Каабы. Ночами он истово молился у кладбищенских гробниц, а при свете дня скитался по улицам Багдада, вводя обывателей в смущение, а богословов в ярость криками о своей безмерной любви к Аллаху и провозглашая свое пламенное стремление «быть проклятым и умереть ради мусульманской общины».

«О мусульмане, спасите меня от Аллаха!»

«Аллах сделал мою кровь законной для вас: убейте меня!»

История сохранила для нас отдельные высказывания ал-Халладжа. Хотя суфийская школа его имени быстро распалась, многие идеи этого мученика суфизма стали составной частью учения других суфийских школ и, как уже было отмечено, дошли и до пределов северного ислама через учение туркестанских мистиков Хожи Ахмеда Яссави, Юсуфа Хамадани (ум. в 1140) и Бахаветдина Нашкбанда (1318–1389).

Вот лишь некоторые мистические ощущения ал-Халладжа, вошедшие в собрание его стихов и высказываний «Диван ал-Халладж»:

«Ты ведаешь и пребываешь Неведомым; Ты видишь и пребываешь Незримым».

«Твой Дух сливался с моим Духом мало-помалу, попеременной чередою встреч и разлук;

И теперь Я – это Ты; Твое бытие стало моим бытием и моею же волей».

«Я нахожу это странным, что Божественная Целость может вместиться в мое человеческое ничтожество;

Но благодаря этому бремени, земля не может снести моей малости[223]».

«Я узрел моего Господа очами моего сердца, и я спросил: «Кто Ты?» Он ответил: «Я – это Ты».

«Я неустанно плыву в океанах любви, возносясь с вольною и низвергаясь с вольною; вольна то поддерживает меня, то накрывает собой; и любовь увлекает меня в те дальние дали, где уже нет никаких берегов».

Мусульманские юристы различных школ расходились во мнениях, что делать с таким человеком. Одни говорили, что притязающего на мистический союз с Аллахом следует осудить и предать смерти. Другие резонно возражали, что мистическое вдохновение не подлежит человеческому суду. Именно в это время ал-Халладж в ответ на обвинения произнес в мечети ал-Мансура свою самую знаменитую фразу «Ана уль-Хакк» – «Я есть Истина (Бог)», тем самым говоря, что в нем не осталось никакого человеческого «я», и все его существо слилось с Богом и Истиной.

Понять это состояние полного отказа от человеческих страстей и желаний могли немногие, как тогда, так и сейчас. Вокруг личности ал-Халладжа началось брожение умов; наиболее преданные его последователи видели в нем боговдохновенного реформатора нравственного и политического устройства государства. И действительно, помимо экстатических проповедей, ал-Халладж создал в то время несколько трактатов об обязанностях везирей, посвятив эти труда везирям ибн Хамдану и ибн Исе. Как бы то ни было, заключение ал-Халладжа в тюрьму последовало не из-за его проповедей и мистических прозрений, а стало итогом общей политической неразберихи в Халифате.

Мы уже знаем, что начало правления халифа ал-Муктадира ознаменовалось целым рядом попыток государственного переворота. В 908 году, во время очередной такой попытки, заговорщики попытались свергнуть юного халифа и посадить на его место его дядю ал-Мутазза. Переворот провалился, но в последующих гонениях на ханбалитов ал-Халладж, бежавший из Багдада, был в 911 году схвачен и провел в заключении целых девять лет, несмотря на то, что многие его сторонники были освобождены уже в 913 году. После их освобождения участь ал-Халладжа была несколько смягчена, хотя ему и пришлось простоять три дня у позорного столба с надписью «пособник карматов». В последующие годы ал-Халладж был заключен в пределах халифского дворца, где имел возможность проповедовать другим заключенным. В 915 году он вылечил халифа от лихорадки, а в 917 году «воскресил» любимого попугая наследного принца, благодаря чему му’тазилиты-рационалисты обвинили его в шарлатанстве.

Несмотря на то, что покровителя ал-Халладжа, везиря ибн Ису, сменил на посту ярый недруг мистика ибн ал-Фурат, влияние царственной матери халифа спасало заключенного суфия, который в эти годы написал две самых важных своих книги[224]. В них он доказывал возможность единения человека с Богом в мистической любви и возражал против крайней шиитской доктрины, утверждающей, что вера и неверие, а также добродетель и порок являются «родственными противоположностями» и как таковые одинаково угодны Богу. Автор этой доктрины ал-Шамагани, между тем, обладал значительным весом при багдадском суде и, как считается, оказал влияние на ход процесса против ал-Халладжа.

Сам процесс начался в 921–922 году благодаря дворцовым интригам: везирь Хамид ибн ал-Аббас, уличенный везирем Али ибн Исой в финансовых махинациях, решил таким образом расправиться со своим дворцовым соперником, симпатизировавшим ал-Халладжу. Несмотря на протесты и демонстрации в защиту ал-Халладжа, сопровождаемые арестами ханбалитов и суфиев, которые утверждали, что светские власти не имеют права судить «святых людей», Хамид ибн ал-Аббас и маликитский кади Багдада Абу Умар ибн Юсуф заранее подготовили приговор ал-Халладжу.

Ал-Халладж действительно говорил, что самое важное – это «обойти семь раз Каабу своего сердца». На этом основании его обвинили в стремлении уничтожить храм Каабы и, следовательно, в содействии и сочувствии карматам. Среди судей не было судьи шафиитского толка, а ханафитский судья отказался вынести свое заключение, однако его помощник согласился поддержать маликита Абу Умара. Помимо того, суду было представлено 84 свидетельских подписи в пользу обвинения.

Под напором везиря Хамида суд вынес ал-Халладжу смертный приговор. Царственная мать халифа и его ближайший камергер Назир ал-Харами в течение двух дней пытались повлиять на халифа ал-Муктадира, чтобы спасти ал-Халладжа. Однако, воспользовавшись колебаниями халифа, который в тот момент, больной лихорадкой, покидал большой дворцовый пир, ловкий везирь Хамид ибн ал-Аббас заручился его подписью на приговоре, и судьба ал-Халладжа была решена.

23 числа мусульманского месяца зуль-када или 21 марта 922 года дворцовые трубы возвестили Багдаду о неминуемой казни. Сам ал-Халладж, отданный в руки начальника полиции, провел ночь перед казнью в экстатических молитвах, призывая себя достойно принять мученичество и предвидя свое чудесное воскресение.

Как раз в это время на севере, далеком не только от самого Багдада, но и от его придворных интриг и религиозных разногласий, караван ибн Фадлана приближался к границам Волжской Булгарии. Сам ибн Фадлан безусловно знал о драме знаменитого мистика, однако вряд ли даже он, искушенный в дворцовых делах и немало повидавший, мог предположить, что восторженного суфия постигнет такая зверская и мучительная казнь, в которой отразились все политические и богословские страхи времени.

Приведем описание этой казни из лейденской Энциклопедии ислама, так как рука не поворачивается описывать ее собственными словами:

«24 числа месяца зуль-када, у Хорасанских ворот «при огромном стечении народа» ал-Халладж, с короной на голове, подвергся побоям, был забит до полусмерти и еще живым подвешен к позорному столбу. Пока бунтующая чернь поджигала лавки, друзья и враги ал-Халладжа задавали ему, висящему на столбе, свои вопросы, и некоторые его ответы сохранились в последующих легендах о его жизни. Указ халифа об отсечении головы не прибыл до заката солнца, и окончательная казнь была перенесена на следующий день. В течение ночи по Багдаду разнеслись слухи о чудесах и сверхестественных явлениях. Поутру, согласно ал-Тузари, те, кто подписал приговор во главе с ибн Мукарамом, провозгласили: «Это – во имя ислама, пусть кровь его падет на наши головы!». Ал-Халладжа обезглавили, тело его облили маслом и сожгли, а пепел развеяли над Тигром с вершины высокого минарета (27 марта 922 года). По словам свидетелей казни, последними словами мученика были: «Для восторженного имеет значение лишь одно – чтобы Единственный превратил его в частицу Единства[225]».

Осуждение ал-Халладжа и его казнь были одним из первых примеров, когда чисто политические соображения заставили религиозных судей казнить от имени ислама человека, не совершившего никакого преступления ни против государства, ни против религии. Это убийство, совершенное якобы во имя ислама – Религии Милосердия – за «государственное преступление», якобы состоявшее в про-карматской агитации, является серьезным историческим уроком и для современных мусульман. Что бы ни говорилось о том, что ал-Халладж

«в последние годы своей жизни навлекал на себя собственное осуждение и собственную казнь… веря, что путь, которому ему надлежит следовать, путь единения с Богом в любви и страдании лежит вне юридических рамок мусульманской Общины, и предлагая себя в качестве жертвы за Общину посредством добровольного подчинения ее законам[226]».

убить его можно было лишь посредством извращения подлинных законов ислама, что и сделали государственные судьи, поступив против собственной совести. Ведь даже если принять во внимание реальную угрозу исмаилитско-карматской пропаганды, сотрясающей устои Халифата, допросы ал-Халладжа показали, что он стоял на твердых суннитских позициях, хотя и прибегал иногда в своих высказываниях и писаниях к шиитской образности и фразеологии.

Адам Мец в своем «Мусульманском ренессансе», стараясь доказать, что истоки всей исламской религиозной философии лежат в гностическом христианстве, не случайно приводит поздние мусульманские цитаты о том, что идеалом ал-Халладжа был Иисус, но, как впоследствии в стихах Джалетдина Руми, не как божество, а как пророк и духовная сущность:

«Он посвятил себя благочестивой жизни, взбираясь в ней со ступени на ступень. И, в конце концов, уверовал он: кто в послушании очищает тело свое, занимает сердце свое добрыми делами и отстраняется от страстей, тот продвинется дальше по ступеням чистоты, пока естество его не очистится от всего плотского. А когда в нем не останется даже и частицы плотского, тогда дух Божий, из которого был Иисус, вселится в него, тогда деяния его будут от Бога и повеление его будет повелением Божиим. И сам он возложил на себя эту степень[227]».

Интересно, что в попытках если не оправдать, то как-то объяснить мученическую казнь ал-Халладжа мусульманские историки соглашались с тем, что кара настигла его «за разглашение божественных тайн профанам[228]». В главе «Защита суфизма от неодобрения законников», великий ибн Хальдун пишет:

«И последнее. Встречаются подозрительные выражения, которые, по словам самих суфиев, являются «экстатическими высказываниями», и которые вызывают осуждение со стороны ортодоксальных мусульман. Что касается этих высказываний, то следует знать, что справедливым отношением к суфиям было бы признание того факта, что суфии – это люди, которые пребывают вне мира физических ощущений. Ими овладевает вдохновение. В итоге они провозглашают о своем вдохновении такие слова, которые не намеревались произносить.

С человеком, который пребывает вне физического мира чувств, нельзя разговаривать. Человек, который действует под влиянием внешней силы, не отвечает за свои действия, каковы бы они ни были. Считается, что суфии, которые известны своей праведностью и примерным характером, действуют в этом и других отношениях из самых добрых побуждений. Экстатические ощущения очень трудно выразить, поскольку привычных путей их выражения не существует. Таковы были ощущения Язида ал-Бистами и других, подобных ему.

Как бы то ни было, суфии, праведность которых не приобрела широкой известности, заслуживают осуждения за высказывания упомянутого рода, коль скоро мы не можем истолковать их высказывания на основании отсутствующих у нас сведений, чтобы снять всякую вызываемую ими подозрительность.

Более того, суфии, которые не пребывают вне физического мира чувств и позволяют себе экстатические высказывания, не находясь в состоянии вдохновенности, также заслуживают осуждения. Поэтому законоведы и великии суфии решии, что ал-Халладж должен быть казнен, поскольку он изрекал эти выражения, не находясь в экстазе, но вполне владея самим собой. Аллах лучше ведает все сущее[229]».

Думается, однако, что, несмотря на мнение суфиев и ученых о недопустимости разглашения «божественных тайн» науки, философии и мистического переживания «непосвященной толпе», казнь ал-Халладжа все же не имеет оправдания в истории ислама. Пример ал-Халладжа навсегда останется примером мусульманина, который, не отрываясь от основ ислама, все же искал своего собственного пути к Богу и тем самым как бы противопоставлял себя назревающему догматизму общинной религиозной жизни.

Современные ал-Халладжу знатоки и законоведы ислама уже начали сталкиваться с дилеммой, которая через столетие приведет ислам к запрету на самостоятельное суждение в отношении религии и тем самым закрепит многие догматические представления на тысячу лет – до начала XIX века. Как совместить стремление человека жить согласно велению своей религиозной совести с необходимостью уберечь Общину от самой возможности ереси и всегда сопутствующих ей политических потрясений?

В ситуации, когда невероятные высоты исламской философии и науки слишком отрывались от практики повседневной жизни и в силу невозможности практически доказать или приложить высочайшие открытия исламского научного духа ученые и философские круги все больше расходились с интересами и уровнем религиозно-догматического сознания среднего человека, мусульманские ортодоксальные законоведы все больше стремились закрепить в общественном сознание некий «среднестатический» ислам. Этот ислам сводился к соблюдению внешней обрядности и конформизму с преобладающими религиозными воззрениями людей, имевших влияние на государственные власти. Живой ислам все больше становился сводом догматов, и выход за пределы этих догматов становился все более опасным для благосостояния и жизни «вольнодумцев».

Да, ислам, который увидели волжские булгары во время своего первого паломничества, был еще полон жизни и свободы религиозной и общественной мысли. Однако прав Г. Э. Фон Грюнебаум, когда в своем классическом труде говорит об этой эпохе так:

«Назревало отчуждение между религией улама (законоведов), религиозным законом и в известном смысле государством, и благочестием невежественной, свободно развивающейся веры, добивавшейся авторитета и завершенности путем познания через жизненный опыт и вверявшей себя руководству сведущих людей, – с другой. Интуитивное знание (ма’арифа), которым владеет индивидуум, стремящийся к союзу с Богом, противоречило систематическому познанию Божественных указаний, лежавших в основе откровения, и примеру Пророка, являвшихся залогом прочности «ученой» традиции, которая обуздывала и защищала общину. Линия раздела была проведена, но речь при этом шла не о каком-то особенном отношении к Книге и к Посреднику, а о том, что будет иметь первенство – индивидуально спасение или коллективное спасение, утвержденное в обществе законом. Герои духа могли, конечно, найти спасение и без помощи закона, но, чтобы защищать его, опираясь на нерушимую традицию, необходимо было сохранять основы мусульманской жизни, сознавая, что это является главной задачей тех, кто отвечет за религию в общине[230]».

Будем, однако, справедливы: «герои духа», к которым принадлежит и ал-Халладж, никогда не отрывались от религиозного закона в его Божественном понимании, и если и входили в противоречие, то только с земным, человеческим толкованием этого Божественного закона. Ислам как общинная религия не может существовать вне Божественного закона – Шариата, и в следующей главе мы поговорим как раз о Шариате и о том, как исламская законность утверждалась в пределах северного ислама Волжской Булгарии.

Начала северного шариата

Нам трудно судить о том, какие впечатления вынес из своей первой поездки в пределы Халифата булгарский царевич. Мы не знаем сколько-нибудь досконально, сквозь какую призму собственных убеждений, привычек и древних булгарских традиций он смотрел на происходящее вокруг него, как оценивал это происходящее и какие делал выводы для себя и своего молодого государства. Надо думать, что незнание арабского языка сильно стесняло его самостоятельное мышление, и многое из того, что он видел и о чем узнавал, конечно же, сильно отличается от того, что теперь о том же самом знаем и думаем мы.

Мы, в первую очередь, задумались бы о том, в какой степени гость из Волжской Булгарии был потрясен величием Багдада и его двора, что успел он узнать о великой мусульманской культуре того времени? Ведь тогда в Багдаде, помимо прочих ученых, все еще жил и создавал свои классические труды по математике, логике и философии сам ал-Фараби, которого впоследствии называли «Вторым учителем» после самого Аристотеля. К тому же ал-Фараби был родом из Туркестана, и при возможной встрече с ним булгарский царевич мог бы говорить с ним на родном тюркском наречии.

Такая встреча в принципе была возможна, так как ал-Фараби покинул Багдад ради Дамаска только в 942 году, а до этого жил и работал в Городе Мира в тесном сотрудничестве с другими учеными, многие из которых были христианами, например, Абу Бишр Матта (ум. в 940 г.), один из переводчиков трудов Аристотеля на арабский язык. Одним из собственных учеников ал-Фараби также был христианин Яхья ибн Ади (ум. в 974 г.), один из виднейших переводчиков и логиков своего времени. Как пишет о том времени «История исламской философии»,

«Поскольку багдадская ученая школа был главной в арабском мире наследницей философской и медицинской традиций Александрии, в сотрудничестве ал-Фараби с этими христианскими учеными создавались самые ранние связи между греческой античной философией и миром ислама[231]».

Но если даже булгарский царевич и не встречался с ал-Фараби и другими учеными Багдада, он, скорее всего, слышал о том, каким уважением окружались эти ученые. Знание ставилось в мусульманском мире того времени чрезвычайно высоко, что засвидетельствовано многочисленными исламскими историческими источниками и комментариями ведущих западных и русских исследователей ислама.

«Ученый был окружен почетом, даже если он происходил из беднейших слоев общества. Ал-Джахиз в «Книге красноречия» писал: «Без четырех вещей не может обойтись человек даже из знати – нельзя не вставать перед своим отцом, нельзя не услужить гостю, нельзя не заботиться о своей книге и не почитать ученого[232]».

Как отмечает А. Мец, ученые, чтимые при дворе халифа, получали ежемесячное пособие, доходившее до 300 динаров в месяц, а также бесплатное жилье[233]. Насколько большим было это пособие, можно судить по тому, что ал-Фараби после своего переезда в сирийский город Алеппо получал от правителя области всего один динар в месяц, которого ему, однако, хватало на сносное существование[234].

Однако не все ученые, будь они математиками, философами, врачами, богословами, юристами или историками, жили за счет подобного жалованья. Некоторые из них обладали достаточной финансовой независимостью, как мы это уже замечали в связи с жизнью ал-Мас’уди. Другим величайшим ученым ислама, обладавшим финансовой свободой, был историк, философ и богослов ат-Табари, умерший в Багдаде в 923 году.

Если наше предположение о том, что первый хадж из Волжской Булгарии был совершен в 922–923 годах, то наследник Булгарского государства мог присутствовать при похоронах престарелого ат-Табари (839–923) в Багдаде. Эти похороны были заметным событием не только потому, что хоронили известнейшего ученого, создателя первой многотомной всемирной «Истории пророков и царей» и выдающегося комментатора Корана. Они оказались громким событием и потому, что во время похорон произошли беспорядки, вызванные тем, что ат-Табари «в своей книге о разногласиях среди юристов совершенно не упомянул Ахмада ибн Ханбала». Ат-Табари считал, что ибн Ханбал вовсе не законовед, а лишь «передатчик» (асхаб ал-хадис)[235], для которого единственным «мерилом жизни было слово Аллаха и пророка», а не собственные раздумья наряду с размышлением над Кораном и хадисами.

Беспорядки на похоронах ат-Табари, между тем, свидетельствовали не только о недовольстве неурядицами в государстве, но и были признаком широкого богословского и законоведческого плюрализма в исламе того времени. Так, имея в виду бесчинства карматов и прочие региональные мятежи в Халифате, Британская энциклопедия о той эпохе, в которую ислам пришел на берега Волги и Камы, говорит:

«Времена, в которые жил ат-Табари, были отмечены политическим хаосом, социальными кризисом и философско-богословскими противоречиями. Недовольство, вызванное различными причинами и обстоятельствами, подвело открытый мятеж к самому сердцу империи халифа, и, подобно всем социально-экономическим движениям средневекового ислама, искало себе оправдания в толковании религии, направленном против ортодоксального (здесь, консервативного) суннизма.

Ат-Табари категорически отвергал экстремистские богословские положения этих противоборствующих движений, однако в то же самое время он уклонился от признания ультра-ортодоксальной фракции суннизма, ханбализма, как одной из главных школ мусульманского законоведения, наиболее широко представленной в самой столице Халифата. Будучи независимым, хотя и в рамках общепризнанной ортодоксии, ученым, он создал свою собственную школу юриспруденции, которая ненадолго пережила его кончину. Как бы то ни было, он внес значительный вклад в консолидацию суннитской мысли в IX столетии».

Действительно, суннитская мысль в начале X века еще допускала разночтения и не была консолидирована и упрочена до той окостенелости, о которой ибн Хальдун в конце XIV века, рассказывая о формировании четырех главных школ исламского права (фикх), писал так:

«Именно эти четыре авторитета (то есть, Абу Ханифа, Малик бин Анас, Ас-Шафи’и и Ахмад ибн Ханбал), признаны традиционными в мусульманских городах. Связанные этой традицией люди предали забвению все остальные школы права, и ученые более не признают никаких разногласий в правовых мнениях.

Специальная терминология различных наук чрезвычайно разрослась и усложнилась, и таким образом созданы препятствия, не позволяющие людям достичь уровня, на котором допустимо самостоятельно суждение (ижтихад). Существуют также опасения, что наличие разницы во мнениях может сказаться на недостаточно знающих людях, чье самостоятельное суждение и вера недостойны доверия.

Таким образом, ученые пришли к тому, чтобы объявить о своей неспособности применять самостоятельное суждение и постепенно заставить людей признать традицию вышеупомянутых четырех авторитетов и законоведов каждой из этих школ. Они запретили людям изменять что-либо в признанной им традиции, поскольку это означало бы фривольность с их стороны. После того, как основные учебники были правильным образом написаны, и непрерывность их принадлежности к одной из школ была установлена, оставалось только передавать из поколения в поколения соответствующие законоведческие традиции, чтобы принадлежащие к одной из школ законоведы действовали в соответствии с традицией собственной школы. Сегодня, законоведение означает только это, и ничего больше[236]».

Такое положение в реальности установилось, однако, только через два столетия после пришествия ислама в Волжскую Булгарию. Когда булгарский царевич бродил по улицам Багдада и с риском для жизни совершал хадж в Мекку, споры вокруг основных принципов исламского права в Халифате продолжались, хотя и с несколько меньшей горячностью, чем в середине предыдущего IX века. Между тем для дальнейшего разговора нашему собеседнику чрезвычайно важно понять, как воспринимался в ту эпоху Божественный закон ислама, или Шариат.

И вообще, что такое Шариат.

В последней четверти XX века, когда в связи с политическими событиями об исламе стали вовсю писать самые далекие от религиозных вопросов газеты и журналы, само слово «Шариат» и идея введения в той или иной стране законов Шариата стали восприниматься разве что как некая система наказаний и введение этой религиозной системы наказаний в общество. С подачи неразборчивой и поверхностной журналистики огромное большинство людей узнало о Шариате разве только то, что этот свод законов разрешает многоженство и назначает суровейшие наказания за воровство и прелюбодеяние. При этом совершенно упускается из виду одно основополагающее обстоятельство, без учета которого говорить о Шариате совершенно бессмысленно.

Дело в том, что Шариат как Закон Божий имеет дело, прежде всего, с нравственным состоянием человека и общества. Суду Шариата подлежат только мусульмане, а не люди других вероисповеданий или атеисты. Как мусульманин, человек добровольно берет на себя обязанность подчиняться этим нравственным, общественным и экономическим законам.

Более того, поскольку Бог в этой системе верований Абсолютно Справедлив, то и Шариат должен отражать на земле и в обществе эту Божественную справедливость, то есть, учитывать все привходящие, косвенные, смягчающие и отягчающие обстоятельства не в меньшей мере, чем любой другой свод законов, действующих сегодня на нашей планете.

В этом смысле Шариат, безусловно, предусматривает такие правовые категории как презумпция невиновности и толкование сомнения в пользу подсудимого.

Иными словами, первое, что должны учитывать современные мусульманские законоведы, – это нравственное и экономическое состояние общества, существующие общественные представления о справедливости и саму готовность общества к восприятию Шариата как нравственного закона. Ведь нравственный закон тем и отличается от иного мирского, что отражает вечные права и обязанности человека, и не должен служить сиюминутным политическим и экономическим целям, тем более призволу власть имущих.

Первое, что устанавливает в обществе Шариат, – это религиозные, общественные и экономические права человека. Только после упрочения этих прав можно говорить об обязанностях и возможных наказаниях за нарушение этих обязанностей.

До того момента, когда общество мусульман можно будет назвать справедливым в исламском понимании, пока не будут обеспечены права людей, применение системы наказаний не будет отвечать понятию исламской справедливости. То есть, наказания в исламе не являются способом воспитания общества. Общество должно воспитываться религиозными убеждениями и нравственными устоями, а не угрозой кары. Угрозой наказания можно воспитать только общество лицемеров, но не к этому стремится истинный Шариат.

Например, справедливость идеального исламского экономического устройства предполагает, что каждый гражданин имеет право на прожиточный минимум и крышу над головой с тем, чтобы у него не было необходимости ниществовать или воровать ради выживания. Такой прожиточный минимум обеспечивается в государстве религиозным налогообложением, часть которого должна прямо направляться на нужды малоимущих граждан. Таким образом, для каждого гражданина должны создаваться условия, при которых он не должен страдать от голода и отсутствия жилья и, следовательно, может самостоятельно стремиться к улучшению условий своей жизни, не прибегая к нищенству и воровству. Если же человек и в таких обстоятельствах не желает трудиться, а предпочитает жить за счет других, воруя и обманывая, любой закон обязан позаботиться о безопасности других граждан.

Точно так же в исламском обществе правовым образом должны создаваться нравственные условия, при наличии которых прелюбодеяние становится из ряда вон выходящим явлением. Семья как основная ячейка общества является в исламе священной, и общество (или государство) обязано создать такие условия, при которых каждый человек, независимо от достатка, имеет возможность завести семью. Если семья не складывается, то Шариат позволяет развод. В этих условиях прелюбодеяние является не шалостью, но предательством близкого человека. Однако даже в этих обстоятельствах наложить наказание за прелюбодеяние в Шариате чрезвычайно затруднительно, поскольку для этого требуются четыре независимых свидетеля, а вернее, очевидца самого акта прелюбодеяния.

Что касается наказания, заключающегося, согласно Корану, в ста ударах плетью (джалда), то справедливое законодательное применение этого наказания являет нам прекрасный пример того, как должно на деле восприниматься и отправляться исламское правосудие. Шариат, как мы уже сказали, есть законодательная справедливость, и юридическая его справедливость заключается в том, чтобы люди были равны перед законом, как в своих правах, так и перед лицом наказания. Поскольку в исламе существует несколько школ права, то возможно расхождение между юристами о виде и степени наказания за одно и то же преступление. Отсюда следует, что принцип равной справедливости для всех должен непременно отдавать предпочтение наиболее легкому виду наказания из всех возможных. В идеале это исключает произвол в вынесении наиболее тяжких и жестоких с современной точки зрения наказаний.

Никакой однозначности трактовки преступления и наказания, которая, как пытаются уверить наиболее радикальные и консервативные круги ислама, проистекает из Корана, в Коране нет. Любое законодательное положение Корана адресовано «людям разумеющим», то есть, должно быть осмыслено с многих сторон, прежде, чем его можно будет применить в реальности. Не случайно, что говоря о наказании за прелюбодеяние, которое, как мы видели, почти невозможно применить, Священный Коран не определяет ни вида плети, ни силы удара.

Лингвистические, этимологические и исторические исследования показывают, что во времена Пророка джалда – это небольшая плеть из мягкой кожи, которой невозможно нанести серьезных ран и увечий, тем более, нельзя причинить смерть. Особенно, если учесть, что, по мнению множества исламских юристов, во время удара нельзя поднимать руку выше локтя, то есть, уж конечно, эти удары не должны наноситься со всей силы и наотмашь.

Что касается пресловутого «побивания камнями», которое до сих пор, увы, встречается у наиболее невежественных исламских общин мира, то это наказание нигде не встречается в Коране, являющемся, наряду с Сунной (образом действия) Пророка основным источником мусульманского права. Таким образом, «побивание камнями» вообще не является исламским наказанием. Надо помнить, что мусульманское право во времена Пророка вводилось не сразу, но постепенно, по мере пришествия Откровения в течение 23 лет. «Побивание камнями» является иудейским наказанием из Ветхого Завета, которое применялось и до ислама в еврейских общинах Аравии. Известно, что Святой Пророк, мир и благословения Аллаха да пребывают с ним, став верховным судьей для арабских и еврейских племен Медины, оставлял за иноверным подсудимым право быть судимым по тому закону, который он сам для себя изберет. В такой ситуации «побивание камнями» действительно имело место, однако оно перестало быть законным наказанием в исламе после того, как были явлены коранические айяты о мусульманском наказании за прелюбодеяние. В отдельных странах, особенно в сельских районах Африки (в Нигерии), некоторые мусульмане продолжают настаивать на побитии камнями, однако это говорит лишь о том, насколько неверно, бездумно и догматически понимается в этих странах ислам.

Все это пишется не для того, что «оправдать» отдельные законы Шариата. Цель Шариата – не в наказании, а в создании в обществе нравственных условий, при которых нарушение нравственно-экономических законов Шариата становится редчайшим исключением.

В этом смысле видимая суровость коранического наказания, освященная Божественным авторитетом, говорит лишь о тяжести самого преступления в глазах общества и тем самым служит в первую очередь утверждению в обществе идеала нравственной и честной жизни. Как и в любом другом кодексе законов, тяжесть наказания соответствует в Шариате тяжести преступления, и тяжким наказаниям подлежат только самые закоренелые и неисправимые преступники: разбойники, убийцы, похитители людей ради выкупа и им подобные.

Как бы ни относиться к Шариату, но исторические и современные сравнения показывают, что случаи воровства и прелюбодеяния встречаются в странах ислама гораздо реже, чем в других странах. Только после упадка экономического состояния мусульманского мира в последние два века и после исчезновения приоритета нравственности и честности из общественной жизни, мир ислама стал подвержен ранее непредставимым грехам и преступлениям.

Конечно, как это бывает с законами в неидеальном человеческом обществе, бывали в истории Шариата и случаи судебного произвола.

Казнь ибн Халладжа – один из таких трагических примеров. Но далеко не случайно, что верховным судьей в деле ибн Халладжа был судья, принадлежавший к исчезнувшей уже ко времени ибн Хальдуна школе захиритов или буквалистов, не допускавших вообще никаких толкований Корана и никакой самостоятельности суждения в зависимости от реальных обстоятельств.

То, что мы иногда видим в так называемом исламском мире сейчас, повторяет именно эту злополучную традицию догматического буквализма, еще и отягченную средневековым запретом на самостоятельное суждение (ижтихад). Не случайно, что, начиная с XIX века, все больше мусульманских юристов и богословов заводит разговор об отмене этого средневекового запрета, создавшего в исламе неприкасаемую Догму, и о возвращении к глубоко исламской по своей сути идее самостоятельного суждения.

Без просвещенной светом коранического Откровения самостоятельности суждений давно нельзя найти исламские ответы на вопросы, выдвигаемые развитием цивилизации[237]. Применение законов Шариата в их средневековом понимании сегодня, особенно в таких странах, где для этого не созрело никаких нравственных и экономических условий, может лишь опорочить идею Шариатской справедливости, что и происходит, к величайшему сожалению. Поэтому прежде, чем вернуться в эпоху становления Шариата в Волжской Булгарии X века, хочется привести лишь один ответ одного из ведущих знатоков и практиков ислама на вопрос Нигерийской телекомпании, который мог бы задать и наш собеседник: «Что же делать с Шариатом в тех условиях, когда государство не в состоянии обеспечить жизненного минимума в условиях массовой безработицы?»

«В этом случае государство не имеет права применять законы Шариата в своей стране. Если уж говорить об исламских видах наказания за преступления, мы должны сначала указать, что коранические указания на этот счет не были явлены первыми. Сначала ранне-мусульманское общество постигло благодать и преимущества исламских законов, и только гораздо позднее были явлены коранические наставления о наказаниях.

На ранней стадии пришествия в мир ислам открыл людям свои учения о милосердии и правах человека в исламском государстве. Только после того, как Пророком было создано общество, члены которого были, как правило, законопослушными, богобоязненными и праведными; общество, в котором нравственные стандарты были подняты чрезвычайно высоко, были явлены и введены в действие законы об исламских наказаниях.

Поэтому я не согласен с так называемым «мусульманским духовенством», которое пытается единолично представлять ислам. Эти клерикалы не предпринимают усилий по совершенствованию нравственного состояния общества, по установлению высоких общественных стандартов нравственности. Между тем именно этот труд был свершен в предельном для человека объеме Святым пророком ислама, мир и благословения Аллаха да пребывают с ним. Несмотря на то, что вначале он испытал жесточайшие притеснения со стороны жителей Мекки, он сначала приложил все свои силы, чтобы действительно улучшить нравственное состояние тех людей, к которым обращался, и лишь впоследствии ввел в действие законы о наказаниях.

Недопустимо представлять дело так, что он сначала ввел в действие карательные меры, а затем попытался создать совершенное общество путем применения этих мер. Вы не найдете подтверждения этому ни в житии Святого Пророка, ни в житии любого другого пророка.

Почему тогда так называемые «защитники ислама», так называемые «мусульманские клерикалы» не стараются подражать Пророку? Почему они вначале не прикладывают усилий для нравственного реформирования общества? Прежде всего, они должны были бы поднять до самых высоких стандартов нравственные основы, и лишь потому имели бы законное право говорить о наказаниях. Однако они, похоже, думают, что исламский Шариат существует исключительно ради наказаний!

Правда состоит в том, что исламский Шариат настолько полон милосердия и благодеяния, что Коран называет Святого Пророка ислама, мир и благословения Аллаха да пребывают с ним, «милостью для всего человечества».

Люди, подобные упомянутым клерикалам, забывают об этой стороне исламского Шариата, настаивая исключительно на карательных мерах. Они говорят только о системе наказаний, тогда как система социальной защиты человека, система нравственности и вся красота ислама остается в полном небрежении, поскольку внедрение этих, главнейших, сторон Шариата требует больших усилий и тяжких трудов.

Иными словами, я не согласен с выборочным применением законов Шариата до того, как проведена предварительная работа, совершенно необходимая для внедрения этих законов. Вначале трудитесь, как это делал Святой Пророк ислама, терпеливо и страдательно убеждайте людей; поднимайте нравственные стандарты общества, дайте людям их права, обеспечьте их средствами для жизни и минимальными социальными гарантиями. Только после этого государство имеет право говорить о наказании – не раньше[238]».

Получив некоторое представление о духовных и нравственных целях Шариата, мы можем теперь рассмотреть его историческую перспективу, из которой следует, что наиболее важной составной частью исламского закона является часть, относящая собственно к религии, а не к проистекающему из общественных стандартов нравственности уголовному праву. В свете Шариата действия, совершаемые мусульманами, подразделяются на обязательные, запрещенные, рекомендуемые, нежелательные и допустимые. Если в смысле обязательных и запрещенных действий все более или менее понятно, то остальные категории, охватывающие огромную часть общественной и частной жизни человека и изменяющие свое содержание в зависимости от степени развития общества и цивилизации, уже не являются и никогда не являлись очевидными.

Исторически Шариат имеет четыре правовых источника. Это Священный Коран, сунна Пророка, общий консенсус и суждение по аналогии, изучение которых показывает, что справедливое рассмотрение любого дела по мусульманским законам требует не только глубокого знания прецедента, но и самостоятельности суждения в зависимости от условий и обстоятельств дела. Простая ссылка на образ действия Пророка и особенно его сотоварищей и продолжателей его дела без учета исторических обстоятельств и аравийских обычаев той эпохи работает только в самых очевидных случаях, а также в тех случаях, когда имеются общепризнанные исторические свидетельства о том, каким именно образом Пророк толковал и применял коранические указания. Говоря о мусульманском праве, ибн Хальдун сообщает:

«Первые мусульмане разрабатывали законы на основании этих исторических свидетельств, хотя неизбежно расходились во мнениях относительно их интерпретации.

Исторические свидетельства в основном извлекаются из текстов, написанных на арабском языке. Во многих случаях, и особенно в отношении правовых норм, существуют общеизвестные разногласия относительно того, как толковать смысл, заключенный в словах. Более того, традиции (сунна) широко разнятся по степени надежности цепи передатчиков этих традиций. Их правовое содержание, как правило, противоречиво. Таким образом, необходимость решения на основе этих традиций влечет за собой разницу во мнениях.

Далее, свидетельства, которых нет в текстах, также являются причиной разногласий во мнениях. Наконец, возникают новые дела, которые не покрываются историческими текстами. Их разбирают по аналогии с теми делами, которые покрываются текстами. Все это создает неизбежные разногласия, и именно поэтому появлялись расхождения во мнениях среди первых мусульман и более поздних религиозных лидеров.

Далее, не все люди вокруг Мухаммада были достаточно знающими, чтобы выражать правовые мнения. Не все из них могли служить образцами религиозной практики. Этот круг ограничивался теми, кто знал Коран и был знаком с «отменяющими» и «отмененными», ясными и неясными айятами и всеми остальными свидетельствами, извлекаемыми из Корана, в силу того, что получил свое знание непосредственно от Пророка или от своих высокочтимых коллег, получивших знание непосредственно от Пророка.

Таких людей называли «читающими», ибо они умели читать Коран. Поскольку арабы были неграмотным народом, умеющие читать Коран назывались «читающими», и их умение читать было весьма редким качеством в те дни.

Так обстояли дела в начале ислама. Затем выросли исламские города, и неграмотность среди арабов исчезла благодаря их постоянному обращению к Корану. С этого времени исламское право начало развиваться и совершенствоваться, и стало ремеслом и наукой. Читатели Корана уже не назывались «читающими», но их стали называть юристами и религиозными учеными.

Юристы разработали два подхода к юриспруденции. Один подход зиждился на мнении (размышлении) и аналогии. Этот подход представляли ученые Ирака. Другим подходом было обращение к традициям. Этот подход был свойственен жителям Хиджаза (Аравии).

Как мы уже отмечали ранее, среди жителей Ирака традиции (хадисы) не были широко распространены. Поэтому они широко применяли принцип суждения по аналогии и стали чрезвычайно искусны в этом. Главой, вокруг которого и вокруг учеников и последователей которого сосредоточивалась эта школа права, был Абу Ханифа. Главой юристов Хиджаза был Малик бин Анас, а после него ас-Шафи’и.

Позднее, группа религиозных ученых отвергла суждение по аналогии и его применение. Это были захириты. Они ограничили источники права до текстов и общего консенсуса[239]».

Продолжатели дела захиритов стали ханбалиты, которые также ограничивали собственное суждение до абсолютного минимума, полагаясь на провозглашенную ими универсальность коранических текстов и сунны во все времена и для всех народов. Такое сужение области применения рационального разума имело свои причины, о которых чуть позже, но уже из сказанного выше очевидно, что основы мусульманского права со времени Пророка разрабатывались путем перехода от разницы во мнениях к общему консенсусу относительно тех или иных правовых норм и их приложений к реальной жизни. Поскольку ислам приходил в существующие уже общественные образования, а не на пустое место, целый ряд местных законодательных традиций (‘урф, адат), не противоречащих Шариату, стал естественной частью Шариата. Не случайно, что основатель первой и наиболее широко распространенной школы исламского права, Абу Ханифа (699–767), по необходимости определил место адата в системе мусульманского права. Другим высочайшим достижением Абу Ханифы стало то, что с него началась письменная традиция мусульманского права и богословия в целом, поскольку до него предания и законы ислама просто заучивались наизусть, чему способствовало чрезвычайно развитие памяти у арабов. Даже после того, как арабские знатоки хадисов и всего коранического учения начали записывать свои знания, они не полагались на эти записи, продолжая одновременно заучивать все наизусть, и эта традиция заучивания сказывалась впоследствии в течение многих веков в системе мусульманского школьного образования.

Абу Ханифа и, чуть позже, Малик ибн Анас, стали как бы мостом между поколением асхабов, заставших времена Пророка и первых праведных халифов, и многими будущими поколениями исламских ученых и богословов. Говоря о письменной традиции, мы должны отметить, что собственных трудов Абу Ханифы, которые могли бы с достоверностью быть приписаны именно его перу, не сохранилось, и юридическое произведение «Большой фикх», о котором мы будем говорить чуть далше в этой главе, является более поздней разработкой какого-то подлинного текста Абу Ханифы.

Интересно, что, будучи для своего времени наиболее сведущим и подготовленным мусульманским юристом, величайшим знатоком Корана и хадисов, более того, основателем законоведческой школы, дошедшей в силу своей практичности и мировоззренческой широты до самых северных пределов исламской ойкумены, Абу Ханифа наотрез отказался применять свои знания на деле. Он предпочел смерть самой возможности совершить на практике юридическую ошибку. Это произошло, когда аббасидский халиф ал-Мансур (754–775) предложил ему место верховного судьи – Кади в новой тогда столице Халифата, Багдаде. Абу Ханифа отказался и был заключен в тюрьму, где вскоре и умер.

Все причины и обстоятельства заключения Абу Ханифы неизвестны, однако, по всей видимости, его отношение к религиозному праву было настолько богобоязненным и благоговейным, что сама возможность ошибиться в фактическом отправлении правосудия виделась ему смертным грехом, не имеющим оправдания перед Аллахом. Тем более, что он, по-видимому, опасался и давления предержащей власти в принятии юридических решений. И это – при том, что Абу Ханифа был совершенно независим в финансовом отношении, поскольку был крупным и очень удачливым купцом. Он был настолько честным, что, по рассказам, люди просто оставляли у его порога свой вклад в его дело с запиской, а затем точно так же получали свою прибыль, не встречаясь с Абу Ханифой и не заключая с ним никаких письменных договоров.

И такой человек отказался судить других и пресмыкаться перед властью! Хороший урок для нынешних «знатоков Шариата», которые запросто, по политическим и узко-мировоззренческим причинам судят людей, раздают фетвы и приговоры со ссылкой на Абу Ханифу и его ближайших учеников и продолжателей, Абу Юсуфа (731–798) и ал-Шайбани (750–803/5).

Абу Юсуфу, который был верховным судьей в Багдаде во времена халифа Харуна ал-Рашида, принадлежат несколько книг, развивающих идеи Абу Ханифы, иногда созданные в споре с последним. Наиболее известной его книгой является «Китаб ал-Харадж», или книга о мусульманском налогообложении, в которой рассматривается также целый ряд других юридических вопросов, касающихся ислама и мусульман.

В попытке представить, как развивалось мусульманское законоведение в пределах северного ислама, разумно предположить, что идеи Абу Ханифы в изложении Абу Юсуфа и ал-Шайбани пришли в Волжскую Булгарию еще на раннем этапе становления Булгарского государства. Как мы увидим из следующей главы, во второй половине X века, то есть, через тридцать-сорок лет после официального принятия ислама Волжской Булгарией, в стране уже строили города, где утверждалась городская культура и экономика мусульманского образца. Это было бы практически невозможно без первой ступени знакомства с Шариатом – без учреждения начального мусульманского образования по канонам ханафитского мазхаба (школы права). Сказанное не означает, что уже путешествующий булгарский царевич мог, хотя бы опосредованно, познакомиться с трудами Абу Ханифы и его учеников, не говоря уже о более глубоком проникновении в суть богословско-философских споров в Багдаде своего времени. Эти богословские споры, доходившие до базарных драк и открытых мятежей, по существу, вращались вокруг одного главного вопроса: насколько ислам позволяет рационалистическое, то есть, посредством человеческого разума, осмысление и толкование своих небесных основ и их земных следствий?

Этот вопрос был чрезвычайно осложнен тем, что одним из самых больших грехов в исламе традиционно считается введение новшеств (би’да) в систему веры. Это опасение самой возможности введения «новшеств» и неспособность увидеть и объяснить новые явления в контексте ислама и сегодня является главной причиной консерватизма исламских теологов догматического и радикального толка. Возражения против «новшеств» были препятствием для развития рационалистической мысли в исламе и в период его становления как религиозно-философской системы.

Однако человеческую мысль, пытающуюся постичь природу мироздания, остановить нельзя, хотя и можно, как мы знаем, изрядно затормозить. Как бы то ни было, некоторые фундаментальные представления ислама, вызывающие пытливые вопросы человеческого разума, оказались в фокусе философских рассуждений мусульманских ученых уже на пороге IX века. Это в первую очередь касалось природы самого Бога и природы Его Божественных Свойств. В исламе Аллах не подобен никому и ничему – настолько, что даже возглас «Аллах Акбар» – «Аллах превыше всего» должен пониматься вне контекста созданного Им мироздания, чтобы даже косвенно не сравнить Аллаха ни с чем из Его творения. Из этой аксиомы, показывающей, насколько утонченным может быть понимание природы Бога в исламе, проистек целый ряд важнейших следствий, одним из которых было самое понятие о телесности или бестелесности Бога.

Действительно, до появления в исламе мусульманских философов и ученых Коран толковался совершенно буквально, и айяты, в которых говорится о действиях Аллаха, предполагали для подавляющего большинства мусульман наличие у Аллаха для совершения этих действий какого-то тела, обладающего какими-то органами. Это понимание не подразумевало, однако, никакой схожести этого тела с человеческим телом и человеческим образом действия, ибо Аллах, согласно самому Корану, не обладает формой и является Создателем и Творцом всякой формы. Но что было делать простым, не слишком образованным, не подкованным в богословии и тем более в философии мусульманам VII, VIII, IX и даже X веков, не говоря уже о большинстве сегодняшних мусульман мира, которым властное духовенство исторически запрещает думать и размышлять на эти темы? Как им надлежало понимать вопрос о бестелечности Бога?

Естественно, что в воображении большинства действия Аллаха ассоциировались с действиями, наблюдаемыми в реальном мире, например, с действием ветра, подхватывающего и уносящего палый лист. Но ветер при всем том телесен, ибо состоит из вполне материальных и осязаемых воздушных струй. Отсюда в понятиях большинства проистекало некое народное представление о телесности Бога, тогда как идея о том, что Бог обладает сколь угодно произвольным телом, подверженным, как все тела, внешним силам и влияниям, конечно же, умаляло идею Бога в умах более образованных и привыкших упражнять свой разум людей.

Так, совершенно чуждый исламу антропоморфизм (уподобление Бога человеку) нечувствительно присутствовал в массах мусульман «от сохи», и, чтобы хоть как-то оправдать его присутствие, были пущены в ход софизмы вроде «Аллах обладает телом, ни в чем не подобным другим телам» или «Аллах обладает речью, ни в чем не подобной человеческой речи». Проблема была налицо и требовала решения, вокруг которого в девятом веке и разгорелись самые горячие страсти с появлением учения му’тазилитов, или «отколовшихся[240]».

Чтобы не углубляться в трудную для большинства наших собеседников историю борьбы рационализма и догматической схоластики в исламе IX–X веков, мы вновь прибегнем здесь к авторитету ибн Хальдуна, который излагает суть этих богословских разногласий в свойственной ему лаконичной и общедоступной манере.

«Теоретики богословия[241] писали о свободе Бога от всех человеческих свойств (атрибутов). На этом перекрестке истории возникло новшество му’тазилитов. Они взялись отрицать то, что Бог обладает совершенными свойствами Знания, Могущества, Воли и Бытия, отрицая также и следствия этих Свойств. Наличие таких вечных свойств, по рассуждениям му’тазилитов, предполагало бы множественность первопричинных категорий (наряду с самим Богом).

Это утверждение, однако, опровергается тем, что свойства не являются ни тождественными Божественной сути, ни отличными от нее.

Му’тазилиты затем взялись отрицать наличие у Бога атрибута Воли. Это привело их к отрицанию Предопределения, поскольку Предопределение предполагает существование Воли до сотворения всех вещей.

Они также отвергли существование у Бога атрибутов слуха и зрения, коль скоро слух и зрение являются телесными категориями. Это их утверждение, однако, опровергается тем, что значение слов «слух» и «зрение» не нуждается в существовании телесности, а только в понятии о зримых или слышимых вещах.

Они также отрицали речь Бога по причинам, схожим с вышеупомянутыми причинами. Для них атрибут речи не являлся необходимым действием Бога.

Отсюда му’тазилиты сделали вывод, что Коран был сотворен. В этом заключалось введение ими новшества в религию. Первые мусульмане открыто выражали противоположный взгляд на Коран. Ущерб, нанесенный этим новшеством, был поистине велик.

Ведущие му’тазилиты убедили некоторых халифов в правильности своей доктрины, и люди стали силой принуждаться к принятию му’тазилитских взглядов. Мусульманские религиозные лидеры выступили против этого, но власть сочла, что из-за их оппозиционности их следует бичевать и казнить. Это в свою очередь заставило ортодоксально мыслящих людей встать в защиту символов веры с помощью логики и отвергнуть вводимые новшества».

Ибн Хальдун не упоминает здесь по имени основоположника ханбалитского мазхаба Ахмада ибн Ханбала, который претерпел множество притесений от рук халифов, разделявших взгляды му’тазилитов на идею сотворенности, или тварности, Корана. При халифе ал-Мамуне он за несогласие был посажен в тюрьму, где провел два года, а при халифе ал-Мутасиме был предан бичеванию, но отпущен на свободу из опасения народного возмущения. Упорство Ахмада ибн Ханбала в его борьбе против му’тазилитских «нововведений» и его непреклонность перед лицом власти снискали ему широкое народное почитание и поддержку.

Халиф ал-Мутаваккил, который прекратил государственное насилие во имя философии рационализма, уже искал поддержки Ахмада ибн Ханбала в борьбе против му’тазилитов. Престарелый бин Ханбал встал во главе прямых выступлений против рационалистической философии от лица той части мусульман, которые видели в слепом следовании традиции единственный путь возвращения в «золотой век» Пророка и первых праведных халифов.

Именно в лице Ахмада ибн Ханбала и продолжатели его дела ибн Таймийи сегодняшние сторонники догматического богословия и политического фундаментализма получили историческое оправдание своим взглядам и действиям. Напор ханбалитов грозил задушить саму идею рационалистического подхода к исламу и исламской философии, но время для этого еще не настало. В дни пребывания булгарского царевича в Багдаде там еще жил и работал другой виднейший теолог и философ ислама, который попытался найти «золотую середину» между консервативным ханбалитским и рационалистическим му’тазилитским подходом к мусульманскому богословию и тем самым создал собственную школу, известную в истории под названием ашаритской.

Абу-л-Хасан ал-Ашари (873–935), родившийся в Басре и учившийся рационалистическому толкованию ислама у своего отчима, главы му’тазилитов Басры Али ал-Джубба-и, в 912–913 году уехал из родного города в Багдад, где порвал с рационалистами, взгляды которых на природу Бога и его Божественные свойства вызывали ярость и неприятие ханбалитских консерваторов от ислама. Однако, насколько можно судить, этот разрыв ал-Ашари со своим рационалистическим прошлым вовсе не означал его ухода в догматическую схоластику. Как раз напротив, он, насколько мог, спасал от радикальных догматиков саму возможность философских рассуждений в исламе (калам), споря с му’тазилитами, и в то же время излагая их запредельные и вызывающие брожение умов мысли в более приемлемом для большинства мусульман контексте. Это не спасло ал-Ашари от нападок традиционалистов и консерваторов, которые предпочли бы совершенно запретить вмешательство разума в религию и утвердить в исламе безраздельное господство Догмы в собственном ее понимании.

Эта борьба философского разума со слепой верностью сложившимся традициям, борьба нового осмысления веры с догматическими страхами все больше отдалялась от народных масс. Большинство мусульман Халифата, не говоря уже о новообращенных, не понимало и не могло понять тонкостей этих споров, тем более, что сами философы и ортодоксальные богословы, понимая опасность брожения умов, постепенно выводили свои высокоученые споры за пределы «народного ислама», для которого внешняя, обрядовая часть религии все больше становилась основной и единственной.

Ученые споры ортоксальных богословов с философами ислама действительно задевали такие сокровенные стороны веры, что для человека даже средней грамотности рассуждения на эти темы таили в себе опасность ереси и даже атеизма, особенно в тех условиях, когда мусульманская наука не способна была практически доказать умозрительные догадки и вселенские открытия философов. С другой стороны, само опасение вызвать смуту в умах стало ставить преграды главной силе ислама – освященному Пророком стремлению к знаниям и критическому осмыслению действительности посредством этих знаний.

Даже высочайшие умы ислама, такие, как ибн Рушд (1126–1198) и ал-Газали (1075–1111), выражали мнение, что для простого народа излишние знания не нужны и даже вредны. Так, ибн Рушд – или Аверроэс, благодаря чьим трудам теолог Фома Аквинский открыл дверь из затхлости средневековой христианской схоластики в научное и духовное пространство европейского Ренессанса – писал:

«Религия состоит из двух частей, внешней части и части, подлежащей толкованию. Внешняя часть религии предназначена для масс, тогда как подлежащая толкованию предназначена для ученых. В связи с этим обязанностью масс являются принимать внешнюю часть религии безо всяких вопросов. Что касается ученых, то им не разрешено разглашать свои толкования массам[242]».

Ибн Рушд, однако, защищал сам метод философского постижения мира в исламе, против которого выступал, в силу разочарованности в рационалистических методах познания Бога, Абу Хамид ал-Газали. Ал-Газали, впрочем, также полагал, что знание ради знания, которое в некотором смысле является основой и движущей силы науки, не является обязательным для мусульман, и всякое знание необходимо приобретать только по необходимости. К сожалению, именно этот подход нашел наибольший отклик в мусульманстве Средних веков благодаря своей заведомой практичности, хотя уже в этой практичности содержались будущие оправдания для нарастания общего невежества и торможения науки и критической мысли в исламском мире.

Приезд булгарского царевича в средоточие исламского мира, Багдад, имел, таким образом, двоякое значение для будущего развития северного ислама. Во-первых, уровень исламской цивилизации – архитектуры, искусства, экономических достижений того времени – не мог не поразить воображения высокого булгарского гостя, который, будучи лицом государственным, имел возможность на деле воплотить в своем государстве вынесенные из этой поездки выводы. Во-вторых, булгарский гость воочию увидел то, как действует религиозная система ислама, и какую роль играет в этой системе Знание и образование.

Исламское право, о котором мы говорим в этой главе, являясь сутью мусульманской религиозной системы, еще до того, как обратиться к практическим законам общественной и экономической жизни, отдает главенствующую роль коренным основам исламского понимания веры.

Нас здесь в первую очередь интересует суннитское, более того, ханафитское понимание этих основ, так как именно Шариат ханафитского толка уже во второй половине X века начал просвещать все стороны общественной жизни Волжской Булгарии. Исходя из суннитского понимания вероисповедания, ал-Газали в своем знаменитом трактате «Эликсир счастья (Кимийа-йи са‘адат)», обращаясь к мусульманам, говорит об том, что Шариат утвержден на четырех столпах, а именно:

«Первый из них – в том, чтобы ты содержал себя украшенным религиозными отправлениями (‘ибадат); это – столп религиозных отправлений.

Второй – в том, чтобы ты удерживал свою жизнь и поступки согласно этике (адаб); это – столп поведения.

Третий – в том, чтбы ты сохранял свое сердце очищенным от непристойных черт натуры, являющихся губящими (мухлакат); это – содержание сердца в чистоте.

Четвертый – в том, чтобы ты украсил свое сердце пристойными качествами; это – столп воздвижения сердца (мунджийят)[243]».

Таким образом, столп религиозных отправлений является в Шариате первым и основополагающим. Без утверждения этого столпа никакие остальные законы и правила Шариата не являются действенными, поскольку общество, не постигшее важности религиозных отправлений, не обладает нравственными качествами, позволяющими утвердить эти законы и правила. В первом и главном столпе Шариата ал-Газали выделяет десять необходимых основ, постижение которых необходимо для каждого мусульманина и мусульманки:

«Основа первая: в налаживании убеждений;

основа вторая: в занятии поиском знания;

основа третья: в ритуальном очищении (тахарат);

основа четвертая: в отправлении намаза;

основа пятая: в отчислении в общину (закат);

основа шестая: в соблюдении поста;

основа седьмая: в совершении паломничества;

основа восьмая: в чтении Корана;

основа девятая: в богопоминании и боговосславлении;

основа десятая: в соблюдении порядка вирдов[244] и времени поклонения (‘ибадат)[245]».

Как мы видим, поиск знания является второй основой религиозных отправлений – сразу после обретения правильных убеждений о существе исламской веры. Об этих правильных, с точки зрения суннизма, убеждениях рассказывает текст «Большого фикха» восходящий к самому Абу Ханифе. Этот текст, в силу его важности для понимания того, как и во что должны были уверовать новообращенные северные мусульмане, мы приведем полностью в заключение этой главы. Но прежде – еще одна цитата из «Эликсира счастья» ал-Газали – подлинного документа эпохи, из которого становится очевидным, каким образом понималось знание в исламе средних веков. Без этого понимания представления о якобы «необязательности» Знания ради Знания для широких мусульманских масс нам будет трудно, а то и невозможно понять, каким образом в живое эволюционное развитие ислама вторглась Догма, замедлившая, а где-то и вовсе затормозившая это развитие.

Казалось бы, поиск знаний и обучение знаниям является частью веры и обязанностью верующего не только потому, что Священный Коран повсеместно призывает мусульман использовать дар разума для постижения мира, но и потому, что, как пишет ал-Газали:

«Знай, Посланник, мир да пребудет над ним, говорил так: Поиск знания обязателен для всех мусульман».

Однако далее ал-Газали пишет:

«Ученые разошлись во мнениях относительно того, что это за знание.

Богословы (мутакаллиман) говорят, что оно есть богословие (калам), ибо мистическое познание Всевышнего Аллаха обретаемо благодаря ему.

Правоведы (фукаха) говорят, что это правоведение (фикх), ибо благодаря ему отделимо разрешенное от запретного.

Хадисоведы (мухаддисан) говорят, что это – знание Книги и традиции (суннат), ибо они – основа знаний Божественного закона. Суфии говорят, что это – знание о состояниях сердца, ибо путь раба к Всевышнему Аллаху – это его сердце.

Каждый из этих людей превозносит свое знание. Наш же выбор не сводится к одному знанию, но и все упомянутые знания не являются обязательными (ваджиб)…

Знай, для всякого, кто наутро становится мусульманином или взрослеет, обучаться всем этим знаниям необязательно, однако тогда ему в одночасье обязательно познать смысл фразы «Ла илаха илла-л-Лаху – Мухаммадун расулу-л-Лахи» («Нет бога кроме Аллаха, Мухаммад – Посланник Аллаха»).

Его он познает благодаря убеждениям суннитов… не в том смысле, что он познает его с помощью доказательств, ибо это не обязательно, но примет и уверует. Их (религиозных знаний) совокупность также не обязательно разбирать. Надо знать в целом о свойствах Всевышнего, качествах Посланника, мир да пребудет с ним, и качествах загробного мира, Ада и Рая, Сбора и Воскрешения, чтобы убедиться в том, что у мусульманина есть Господь и Его милостью являются желания на языке Его Посланника, мир да пребудет над ним. Если он (мусульманин) будет благочестив, то после смерти придет к определенному счастью, а если станет грешить, то, умерев, придет к несчастью[246]».

Таким образом, в понимании ал-Газали необходимость знания зависит от потребности в нем. Он иллюстрирует это самыми наглядными примерами:

«Когда наутро он (человек) становится мусульманином, во время подхода полуденного намаза ему обязательно научиться ритуальному омовению (тахарат) и намазу в той мере, которая требуема. Если, например, он дойдет до вечернего намаза, тогда знание вечернего намаза становится обязательным – следует знать о том, что в нем три молитвенных цикла (рак’ат), а в большем нет необходимости…

Знание о паломничестве (хаджж) не становится обязательным, пока он не захочет совершить хаджж, ибо время для него есть в течение всей жизни.

Точно так же и знание о всяком деле становится обязательным, когда оно ему предстоит[247]».

В изложении ал-Газали, так же, как и в изложениях его современников, нужно твердо понимать категорию «обязательного».

«Обязательное (фазл)» – это нечто необходимое к исполнению в любом случае, и к этой категории, согласно канонам ислама, отно сятся в первую очередь главнейшие религиозные обязанности и по нятия.

Знание, как мы видим, понималось в те времена в первую очередь как религиозное знание. Затем, по порядку важности, шли знания о ремеслах, и, наконец, собственно научное знание, которое, как и сегодня, было достоянием меньшинства. Более того, как просвещает нас ибн Хальдун, те знания, которые мы сегодня называем научными, были «вспомогательными» по отношению к религиозному знанию. И не случайно, что выдающиеся исламские ученые, будь то в области математики, медицины, химии и других естественных наук, были в то же самое время и выдающимися богословами и юристами ислама.

Дилемма, которая стояла перед ал-Газали, ибн Рушдом, ибн Хальдуном и – гораздо ранее – перед ал-Аш’ари, состояла в том, чтобы, с одной стороны, не закрыть путь для философской и естественнонаучной пытливости человеческого разума, пытающегося постичь тайну мироздания, а с другой стороны, удержать неопытный и невежественный разум от впадения в ересь и полное безбожие. Как определить границы допустимого в религиозном познании, чтобы не дойти до непонятной народу полной абстрактности понятия Бога (чем грозил исламу му’тазилизм), но и дать в религии место разуму?

Ал-Газали, как и его великие предшественники, знал, что уже в самом символе веры, утверждающем Единственность и Единство Аллаха и пророческую стезю Посланника, содержится океан смыслов для людей разумеющих. Однако, во всяком поиске смыслов есть опасность уклонения от истины. Как найти золотую середину между религиозным и философско-научным знанием в условиях, когда на усиление рационалистической философии в атмосфере общего политического брожения и открытого карматского мятежа исламское общество ответило усилением крайнего консерватизма ханбалитов, упростивших ислам до духовного аскетизма и набора готовых ответов на все вопросы бытия?

Этот вопрос так и не был решен в исламе Средних веков, да и сегодня его решение неочевидно. Именно «необязательность» научного знания стала одной из главных причин того, что в исламе к середине XI века создался богословский консенсус, фактически запретивший самостоятельное размышление над природой Божественного. Следование традициям было сочтено более безопасным, чем порывы даже самого подготовленного разума к объяснению мира и места религии в мире.

Так, постепенно, в исламе была закрыта дорога к самостоятельности суждений. Все более слепое следование традиции (таклид) без учета исторического и часто политического контекста, в которых та или иная традиция зародилась, со временем и создало Догму, в тисках которой живое Откровение ислама, ставшее достоянием относительного небольшого числа мусульман, заменялось внешней обрядностью и набором готовых ответов на все случаи жизни.

Ханбалиты, выступавшие за господство традиций, не хотели ничего плохого, но они умели глядеть только в прошлое, страшась самой категории сомнения и опасаясь всякой новизны. Но для мусульманских философов мир, созданный Аллахом, был столь многобразен, что никак не исчерпывался готовыми ответами. Для них категория сомнения была естественной категорией, хотя и они понимали, что найти равновесие между сомнением и убежденностью в сфере религии чрезвычайно нелегко.

И все же, едва изложив доктрину «необязательности» знания, ал-Газали пишет:

«Если в убеждениях человека появляется какое-то сомнение, то ему обязательно обучиться соответствующему знанию, чтобы сомнение исчезло».

Думается, что огромным счастьем для Северного ислама было то, что первоначальное пришествие и утверждение веры на берегах Волги и Камы происходило в атмосфере, когда ее творческий дух еще не попал окончательно в силки Догмы! Мы не знаем, сумел ли булгарский царевич в дни своего пребывания в Багдаде заручиться приездом в Волжскую Булгарию «учителей веры» из числа тех, которые, мягко говоря, не решились приехать в северные пределы с посольством ибн Фадлана. Их отсутствие, между тем, могло сыграть в истории Северного ислама самую положительную роль: они не внесли в богословие поволжского ислама того идейного раздора, которым был отмечен в центральном Халифате дух времени.

Сама удаленность булгарских пределов от идейно-политической борьбы в Халифате также имела огромное значение для развития Северного ислама. То, что мы узнаем из следующей нашей беседы о бурном развитии Волжской Булгарии в экономическом, политическом и религиозном отношениях, свидетельствует о том, что знание еще не представляло для новых северных мусульман тех проблем, с которыми оно постоянно сталкивалось внутри Халифата, уже расколовшегося на несколько самостоятельных государств.

Прежде, чем перейти к своду Абу Ханифы, лежащему в основе верований мусульман России с самых ранних времен, добавим, что сам Священный Коран защищает место знания в исламе гораздо более широко и убедительно, чем любой мусульманский философ-рационалист. В Суре ал-Нахль (Пчела), после того, как Аллах приводит поучение о молоке, Пророку далее говорится:

«И Господь твой внушил пчеле, говоря, «Построй дома свои на холмах, и на деревьях, и на решетках, которые они (люди) сооружают;

И вкушай от всяких плодов и следуй путям Владыки твоего, которые сделаны легкими для тебя». Из чрева их (пчел) исходит напиток различных цветов. В нем – исцеление для людей. Истинно, в этом есть знамение для размышляющих людей». (16:69–17)

Эта удивительная метафора гласит, что всякое знание, добытое и переработанное на пути Аллаха, является целительным, подобным молоку и меду, то есть, является благом для людей. Для пчелы и коровы хорош любой источник, из которого происходят мед и молоко; самые разнообразные цветы и травы составляют такой источник при условии, что они не ядовиты для животных и людей. Но если инстинкт животных уберегает их от ядовитых растений и плодов земли, то для человека вместо инстинкта промыслен разум, укрепленный верой и размышлением.

Однако самое важное в этой коранической метафоре, что пчела называется в этом тексте «вахи», то есть «откровение». Если вдуматься, то из одного этого уподобления проистекает вся философия земной жизни исламского Откровения.

Следовательно, Откровение, живя среди людей, может и должно питаться самыми различными знаниями ради того, чтобы принести человеку свою целительную благодать. Разве в этой ситуации можно запретить человеческой душе и человеческому разуму отдельные виды знаний – как пчеле отдельные виды цветов – на том лишь основании, что нам пока неизвестно их происхождение и их прямая польза? Уподобляя Откровение пчеле, Коран говорит, что осмысление Откровения в процессе приобретения знаний является природным процессом, над которым человек не властен. Важно лишь жить в унисон с природой, сотворенной Аллахом, и различать добро и зло, чему и учит вера ислама.

Однако и различение добра от зла может и должно происходить через научное и нравственное сомнение в самом себе, коль скоро только этот путь, а не слепое подчинение внешней уверенности и закосневшим традициям других людей, приводит человека к выстраданной, а потому целительной истине. Отсюда следует, что изучение всякого знания, откуда бы оно ни происходило в широком, разнообразном и всегда неожиданном мире, его осмысление и переработка являются не только допустимыми, но и всячески рекомендуемыми для мусульман.

Именно благодаря этому кораническому научению, в исламе IX века и было переведено и творчески переработано все наследие античности, а также персидские и индийские источники. Дух творческого дерзания и научной, философской пытливости еще был очень жив в эпоху, когда ислам утверждался на берегах Волги и Камы, что и сказалось на невероятном – по историческим меркам практически в одночасье – преображении полукочевой языческой культуры в блистательную торгово-промышленную цивилизацию, следы которой не только до сих пор видны воочию в памятниках археологии и самобытной этнографической культуре российских мусульман, но и чрезвычайно свежи в разуме, душе и сердце тех из них, кто вдумчиво ищет в истории ответов на самые острые проблемы и задачи сегодняшних дней северного ислама.

Абу Ханифа и его правовое наследие в Волжской Булгарии

В своем классическом, хоть и неизбежно несущем на себе отпечаток времени труде «Ислам и общество» российский исламовед Талиб Саидбаев пишет:

«Одной из немаловажных причин успеха ислама является следующее обстоятельство. Повсеместно (куда он проникал) ислам вбирал в себя местные верования и обычаи, сливался сними. Об этом сказано еще в Коране: «Аллах хочет разъяснить вам и вести вас по обычаям тех, которые были до вас» (4:31, 2:179). Гибкость ислама, его способность учитывать своеобразие местной культуры, не уничтожать старые идеи, а давать им новое толкование, быстро приспосабливаться к местным обычаям, верованиям, податливость его (во внешних прявлениях, влияниях), терпимость в расовом отношении отмечаются многими исследователями; ислам уподобляют воде, принимающей форму берегов и дна, по которым она течет[248]».

Обстоятельство, о котором говорит здесь российский ученый, чрезвычайно важно в свете укрепления ислама, в том числе, и в Волжской Булгарии. Мы уже знаем, что к X веку в культуру волжских булгар и сопредельных им народов давно и активно проникала культура древних среднеазиатских городов – Бухары, Самарканда, Ургенча. Этому способствовала в первую и главную очередь взаимная торговля, которая в историческом исламе получила статус едва ли не наиболее предпочтительного занятия, тем более что торговое ремесло самого Пророка придало этому роду деятельности святость мусульманской традиции. Торговля по природе своей требует доверия и терпимости, поэтому ислам, принесенный в северные пределы путями торговли, отличался широчайшей терпимостью не только к христианским, иудейским и даже языческим верованиям, но, что крайне важно, и к религиозно-правовым расхождениям в самом исламе того времени.

Эта традиция с уважением относиться к различным толкам в исламе дожила в российском исламе до наших дней, хотя сегодня это историческое уважение, по незнанию, допускает в российские пределы идеи и убеждения, лишь внешне связанные с исламом, а на деле глубоко противоречащие ему. Это происходит и потому, что российский ислам впервые в своей истории стал столь открыт и доступен остальному миру. В начальные века своего существования он был отдален от остального исламского мира гигантскими расстояниями, которые решались покрывать только купцы, по роду деятельности достаточно безразличные к богословским разногласиям. Оказавшись с течением времени в пределах Российской империи, а затем СССР, Северный ислам оказался отделенным от исламского мира советскими границами и советской антирелигиозной идеологией.

Словом, только теперь, в конце XX – начале XXI века, Северный ислам по-настоящему встал перед необходимостью научиться различать добро и зло внутри самого исламского мира, и это – одно из самых суровых исторических испытаний среди всех, выпавших на его долю.

Как бы то ни было, купеческий характер булгарской экономики обеспечивал мусульманам самый широкий спектр отношений к тонкостям религии и религиозного права. Не случайно, наверно, сам основоположник суннитского Шариата ханафитского толка, Нугман ибн Сабит Абу Ханифа, был преуспевающим торговцем шелком, чье непосредственное знакомство с нравами, обычаями, традициями и законами стран Великого Шелкового Пути обеспечило гармоничную широту его законоведческих взглядов и мнений. В мусульманском праве (фикхе) Абу Ханифы отсутствует категоричность, порой свойственная другим школам права в исламе. По его собственному высказыванию,

«Изложенное нами – это лишь мнение, это наибольшее из того, чего мы смогли достичь. Тот, кто способен придти к другим заключениям, имеет на них право точно так же, как мы имеем право на наши выводы».

Видимо, именно широкая торговая деятельность, сопровождаемая безукоризненной честностью, и обеспечила Абу Ханифе возможность поверять теоретические выкладки из свода традиций и преданий собственным разумом и логикой живой жизни. В этом смысле правоведение ханафитского толка отличается от других школ мусульманского права гораздо большей свободой применения методов логики и суждения по аналогии и большим уважением к индивидуальным правам и свободам человека. То, что нам известно об историческом развитии ханафитского права, связано, как мы уже упоминали, с именами непосредственных учеников Абу Ханифы и более поздних продолжателей его дела. Гибкость юридических заключений и признание легитимности древних законов и обычаев, которые, как в случае с Ираном и Средней Азией, были намного старше ислама, позволила этой школе очень рано распространиться из Ирака в пределы Хорасана, Средней Азии и Афганистана, а также в Индию и Китай. Причем правовое учение Абу Ханифы развивали не только мусульмане-арабы, но и мусульмане других народов и рас, что еще ярче свидетельствует об универсальности и широте этого толка ислама.

Нельзя утверждать, что ханафитский толк ислама обеспечивал больший расцвет исламской цивилизации, чем, скажем, маликитский или тот же шафиитский, отвергнутый волжскими булгарами еще в приезд ибн Фадлана. Пример мусульманской Испании, где повсеместно применялся именно маликитский толк, показывает, что при всем невероятном расцвете экономики, искусства, науки и культуры в Андалусии и при всей тяге коренного испанского населения к арабской цивилизации, ислам не нашел себе большого количества приверженцев среди неарабских жителей Испании. Он исторически ограничивался дворцовыми кругами арабских халифов, эмиров, а также сословиями купцов, ученых, ремесленников и крестьян.

Христиане Испании, перенимая внешние арабско-мусульманские обычаи и арабский язык, оставались при этом христианами, еще и потому, что не чувствовали себя «своими» в правовом поле маликитского ислама, созданного на основе арабских национальных обычаев и традиций. Их собственные народные обычаи, традиции и законы с трудом находили себе место и обоснование в этой системе права, что в результате делало для большинства из них чуждыми, если не блистательную арабскую литературу и утонченную мусульманскую культуру Гранады, Севильи и Кордовы, то само вероучение ислама.

Думается, что полное исчезновение ислама из пределов Испании к XVII веку объясняется не только жестокостями «реконкисты» и католической инквизиции, но и тем, что узкое поле маликитского правоведения не позволило исламу даже за восемь веков укрепиться среди коренного неарабского населения в качестве собственного, «кровного и родного» права. С учением Абу Ханифы этого не произошло, и благодаря его мировоззренческой широте и признанию целого ряда местных законов «двунадесять языков» Ирана и Средней Азии приняли это учение как «свое, родное». Многочисленные правоведы ханафитского толка вышли именно из Средней Азии и Хорасана. Одним из ярких применений ханафитской юридической гибкости стали, например, ирригационные законы, разработанные в Хорасане по отношению к сети каналов, существовавших там с древнейших времен. В Бухаре, с которой экономика и культура Волжской Булгарии были неразрывно связаны с доисламских времен, с начала XI века вплоть до монгольского нашествия XIII века знатоки ханафитского богословия, которые вели свое происхождение от рода Бану Миза и носили наследственный титул садров (ученых) удерживали за собой и политическую власть. В описываемое нами время ханафитское право еще продолжало разрабатываться согласно требованиям реальной жизни и реальной экономики: своды законов и фетв, подобные своду Бурханаддина ибн Миза (ум. 1174), возникали, таким образом, и в XII веке.

В области религиозного знания Бухара соперничала с Багдадом еще и потому, что с этим городом связана жизнь знаменитого собирателя хадисов Мухаммада бин Исмаила Абу Абдаллаха ал-Джу’фи ал-Бухари (810–870). Великий ученый, свод хадисов которого стал главным классическим трудом, из которого черпали и черпают знания и вдохновение целые поколения исламских ученых и простых мусульман, начал собирать предания о Пророке с десятилетнего возраста, уже тогда обладая удивительной памятью и замечательными способностями.

Ал-Бухари в своем стремлении собрать самые достоверные хадисы о жизни и деятельности Пророка объехал весь Халифат, побывав не только в соседнем Хорасане и Ираке, но также в Хиджазе и Египте. Он сам говорил, что в процессе сбора хадисов встречался с более чем тысячей шейхов. Рассказывают также, что ал-Бухари никогда не записывал в свое собрание новый хадис без того, чтобы вначале не совершить омовение и намаз в два раката. Его отношение к сбору материала было отмечено как скрупулезной точностью в передаче узнанного и услышанного, так и критическим анализом в отношении содержания преданий, человеческой надежности и религизной праведности передатчиков и соответствия хадисов кораническому учению. Ал-Бухари еще в молодости составил биографический сборник о людях, чьи имена появлялись в цепи передатчиков хадисов, утверждая, что написал он эту книгу при лунном свете у гробницы Пророка в Медине.

Жизнь его, как и жизнь всякого выдающегося человека, не была безмятежной: в Иране он был обвинен в ереси в связи со спорами о сотворенности Корана, а возвратясь в Бухару, имел неприятности с власть имущими и оказался в ссылке в небольшой деревушке Хартанка вблизи Самарканда, где потом жил со своими родственниками. Там он и умер в 870 году, через месяц после того, как взмолился Богу с просьбой забрать его из мира, где он испытал столько горя и человеческой враждебности.

Главный труд своей жизни, собрание хадисов «Сахих Бухари», этот великий мусульманский ученый составлял в течение шестнадцати лет. Его собрание представляет собой 97 томов с 3450 главами. Ал-Бухари выбрал наиболее достоверные предания из 600 000 хадисов, оставив при этом лишь 7397, для которых указал полную последовательность передатчиков.

Без тематических повторов это число сокращается до 2762 хадисов, которые были рассортированы по тематике, покрывающей отдельные аспекты мусульманского права, а также принципиальные религиозные вопросы о сотворении мира, различных пророках и комментариях к Корану. Ал-Бухари при этом не принадлежал всецело какой-либо из четырех школ мусульманского права, и хотя уже при жизни он считался выдающимся знатоком хадисов, лишь с X века его собрание стало признаваться поистине выдающимся. С течением лет мусульмане-сунниты стали считать «Сахих Бухари» книгой, уступающей по важности лишь самому Корану.

Неудивительно, таким образом, что религиозное знание в течение многих веков после принятия волжскими булгарами ислама стало поступать в северные пределы именно из Бухары и других центров учености Средней Азии. Это обеспечивалось не только географической близостью и торговыми связями городов Великого Шелкового Пути с новыми городами Великого Пушного Пути. Оно объяснилось и тем немаловажным фактором, что города Средней Азии уже в X веке были светочами мусульманской учености. С распадом Халифата и все большим нарастанием политической нестабильности в Багдаде Средняя Азия и Северный Иран становились настоящими бастионами исламской цивилизации, как в экономическом, так и в научно-богословском смысле. Не случайно, что в эпоху первоначального расцвета Северного ислама именно в Средней Азии и Иране жили и творили такие великие деятели мусульманской культуры как Бируни, Авиценна, Фирдоуси и Омар Хайям.

Мы уже не говорим о том, что ранее упомянутые в нашей книге классики мусульманской науки математик Муса ал-Хорезми, астроном Мухаммад ал-Фергани и, наконец, ал-Фараби были выходцами именно из Средней Азии.

Сказанное, конечно же, не означает, что поток практических богословских и научных знаний шел в Волжскую Булгарию только из Средней Азии. Как мы увидим, в XI–XII веках знание проникало на берега Волги и Камы даже из таких дальних центров исламской цивилизации, как Египет и Испания. Однако было бы естественно предположить, что государственный импульс приобретения систематических знаний связывал Волжскую Булгарию с Бухарой уже в самые ранние времена Северного ислама. Они были связаны взаимными узами настолько, что по возвращении из своего первого паломничества наследник булгарского престола вполне мог заручиться присылкой в Волжскую Булгарию вероучителей уже не из Багдада, но именно из Бухары. Мы помним, что на пути в Волжскую Булгарию посольство халифа ал-Муктадира заехало в Бухару, где отрекомендовало себя при дворе эмира Хорасана Насра ибн Ахмеда (913–942). Министром этого юного монарха был выдающийся мусульманский ученый, географ и историк Абу Абдаллах ал-Джейхани, о котором уже шла речь в наших беседах. Однако именем ал-Джейхани круг выдающихся представителей исламской цивилизации и учености в Бухаре не исчерпывался. В то же время, когда булгарский царевич, как мы предполагаем, возвращался из хаджа домой, покровительством эмира Хорасана пользовался также великий поэт Рудаки (ум. 940 или 950), который, по сообщениям современников, создал собрание в 100 000 стихотворных строк, лишь немногие из которых дошли до наших дней. Но этих строк и отдельных стихотворений оказалось достаточно, чтобы поставить Рудаки в ряд с самыми выдающимися поэтами человечества.

Непосредственным покровителем Рудаки и других мусульманских ученых историки называют другого незаурядного человека, везиря саманидского эмира Хорасана с 922 года по 938 год Абу-ль Фадла ал-Баллами, сын которого, Абу Али Мухаммад, также был везирем, но прославился главным образом переводом монументального исторического труда ат-Табари.

Для булгарского царевича была не только естественно, но и необходимо посетить Бухару на пути домой из своего паломничества, и более чем возможно, что ему, как и ибн Фадлану, довелось беседовать с ал-Джейхани, ал-Баллами и другими историческими личностями, которые являлись славой Бухары в десятом столетии. Таким образом, главные тенета ислама, первоначала веры и основные положения Шариата ханафитского толка были почерпнуты северными мусульманами из Средней Азии, и эта традиция продолжалась вплоть до XIX века.

Завершая беседу о первоначалах, мы считаем необходимым привести здесь изложение того, во что должны были уверовать и веровали мусульмане Волжской Булгарии, непосредственно из первоисточника, восходящего в своих основах к оригинальному тексту самого Абу Ханифы. Нижеследующий перевод, приводимый в сокращении, подготовлен замечательным российским ученым-арабистом А. В. Смирновым по казанскому изданию типографии «Торгового дома братьев Каримовых» 1914 года, что свидетельствует о практической непрерывности ханафитской традиции на берегах Волги с самых ранних времен ислама до наших дней[249].

«Основа единобожия и правильного вероисповедания – говорить:

я верую в Бога, Его ангелов, Его посланников, в воскресение после смерти, в то, что все в судьбе, и благое, и злое, – от Всевышнего. Судный день, Весы, Рай, пламя – все это истинно. Всевышний Бог единственен, не в смысле числа, но в том смысле, что ничто не имеет с Ним ничего общего…

Он был и останется непрестанен со всеми Своими именами и атрибутами Самости и Действия. Самостные атрибуты среди них: Жизнь, Могущество, Знание, Речь, Слух, Зрение и Воля. Атрибуты действия: Сотворение, Питание, Создание, Произведение, Делание и прочие атрибуты действия… Его атрибуты в вечности не произведены и не сотворены. Кто говорит, что они сотворены или произведены, или колеблется и сомневается в этом, тот не верует во Всевышнего Бога[250].

Коран – речь Всевышнего Бога, в свитках записанная, в сердце хранимая, языком произносимая, пророку ниспосланная. Наше произнесение, писание и чтение Корана сотворены, а Коран не сотворен[251]…

Всевышний Бог является говорящим, даже пока не заговорил с Моисеем (мир ему!), так же, как Всевышний является творящим в вечности, даже пока не сотворял творение… Он знает не так, как мы знаем; и могущественен не так, как мы могущественны; и видит не так, как мы видим; и слышит не так, как мы слышим; и говорит не так, как мы говорим… Буквы и звуки сотворены, а речь Божья не сотворена…

Всевышний Бог сотворил вещи из ничего.

Бог в вечности знал вещи до того, как им стать вещами, и это Он дал им предначертание и предопределение. И в этом мире, и в мире ином все – с Его изволения, согласно Его знанию, по Его предначертанию и предопределению, как Им записано в Хранимой Скрижали. Предопределение, предначертание и изволение – Его атрибуты в вечности без вопроса как?

…Никого из тварей Своих Он не принуждает верить или не верить и не сотворяет их верующими или неверующими. Нет, Он сотворяет их как особи, а вера и неверие – действие рабов Божьих…

Ни на ком из пророков нет греха малого или великого, неверия или скверны. Однако они совершали проступки и огрехи.

Мухаммад (да благословит и приветствует его Бог) – Его любимец, Его раб, Его посланник, Его пророк, Его чистейший избранник. Ни единого мига он не был идолопоклонником или многобожником, он никогда не совершал ни малого, ни великого греха.

После пророков лучшие из людей – Абу Бакр, а именно, Абдалла ибн Аби Кухафа ас-Сиддик (Правдивейший). После него – Абу Абдалла Умар бин ал-Хаттаб ал-Фарук (Мудрейший); затем – Усман ибн Аффан Зу-н-нурайн (Двухсветный); за ним – Абу ал-Хасан Али ибн Аби Талиб ал-Муртада (Снискавший Довольство); (да будет ими всеми доволен Бог!), истинно Истинному поклоняющиеся. К ним всем мы питаем приязнь и сподвижников поминаем не иначе, как добром.

Никакого мусульманина, совершившего грех, даже если то – грех великий, мы не считаем неверующим, если только он не сочтет оное дозволенным. Мы не отнимаем у него имени веры и называем его верующим поистине: он может быть нечестивым верующим, но не неверным…

Мы не утверждаем, что мусульманину не повредят грехи, или что он не попадет в пламя или что он пробудет в нем вечно, даже будь он нечестивым, если только он покинул сей мир верующим… Что касается грехов (кроме многобожия и неверия), в которых он не покаялся, то дело Бога: захочет, накажет его мукой, а захочет, простит и вовсе не станет наказывать в пламени.

Лицемерие, равно как и тщеславие, делают недействительным любое деяние…

Ислам означает предание себя повелениям Всевышнего и следование им. С точки зрения языка есть разница между верой (иман) и исламом, однако не бывает веры без ислама или ислама без веры: они – как две стороны одной монеты. А религия (дин) – имя, прилагаемое к вере, исламу и всем Законам…

Все верующие равны в знании, убежденности, уповании, любви, довольстве, страхе, мольбе и вере, однако вне веры различаются во всем этом.

Всевышний благосклонен к рабам Своим и справедлив. Он может наградить в благосклонности Своей многократно против заслуженного рабов Его; наказать за грех по справедливости Своей или простить по благосклонности Своей…

Встретив какое-либо затруднение в тонкостях науки единобожия, следует исповедовать то, что Всевышний считает правильным, пока не встретишь ученого мужа и не задашь ему свой вопрос. Нельзя откладывать поиск ответа, а нерешенность затруднения неизвинима: откладывая решение, становишься неверующим».

Интересно, что даже в полном варианте «Большого фикха» Абу Ханифы, где перечисляются истинные верования и обязанности мусульман, нет ни слова о джихаде. Более того, в книге ученика Абу Ханифы и одного из главных авторитетов в области ханафитского права Абу Йусуфа «Китаб ал-Харадж», освещающей практически все вопросы, связанные с мусульманским правом, слово «джихад» встречается только трижды и всегда в связи с другими правовыми положениями и определениями.

Между тем в современном политическом понимании ислама категория «джихада» приобрела совершенно несвойственные ей черты агрессивности и применяется к любым военным действиям, которые ведут мусульмане даже промеж собой. Для радикальных кругов политического ислама такой «джихад» стал едва ли не главным столпом веры, оправдывающим любые цели «во имя и от имени ислама». В этих беседах у нас нет возможности сколь-нибудь подробно проследить историческую эволюцию этой категории, однако нам необходимо хотя бы вкратце узнать, как понималась категория джихада во времена Пророка и праведных халифов и каково было понимание джихада в эпоху пришествия ислама на берега Волги и Камы.

Слово «джихад» неоднократно возникает в Священном Коране в значении «подвижничества на пути Аллаха»:

«И подвизайтесь на пути Аллаха, как должно для того подвизаться. Он избрал вас и не наложил на вас тяжелого труда в вере – следуйте вере отца вашего Авраама. Это он наименовал вас мусульманами ранее и в этой книге, дабы Посланник мог быть свидетелем вашим, и дабы вы могли быть свидетелями роду человеческому. Посему, соблюдайте Молитву и платите Закаат, и крепко держитесь Аллаха. Он – Господин ваш, Совершенный Господин и Совершенный помощник!» (22:79)

«И те, которые подвизаются во имя Наше, – поистине, Мы наставим их на путях Наших. И, истинно, Аллах с теми, кто творит добро». (29:70)

Очевидно, что понятие «подвижничества на пути Аллаха» не могло быть однозначно связано с вооруженной борьбой уже хотя бы потому, что разрешение обороняться от язычников Мекки с помощью оружия было внушено Пророку кораническим откровением лишь после эмиграции в Медину, через тринадцать лет после призывов «подвизаться на пути Аллаха». Даже тогда, когда малочисленная мусульманская община Медины была вынуждена обороняться от военного наступления мекканцев, Коран самым четким образом ограничивает круг разрешенного только и исключительно оборонительными действиями и при этом объясняет, почему дается такое разрешение:

«Позволение сражаться дано тем, которые повергаются нападению, ибо они были обижены – и, точно, Аллах имеет власть помочь им, – тем, которые были беззаконно изгнаны из домов своих потому только, что они сказали: «Владыка наш есть Аллах». – И если бы Аллах не отражал одних людей посредством других, истинно, были бы разрушены монастыри, и церкви, и синагоги, и мечети, в которых многократно поминается имя Аллаха». Истинно, Аллах поможет тому, кто помогает Ему. Аллах, истинно, есть Сильный, Могучий». (22:40–41)

И далее, продолжает Священный Коран словами Аллаха, позволение сражаться дано

«Тем, которые, если Мы упрочим их на земле, будут соблюдать Молитву и платить Закаат, и призывать к добру и возбранять зло. И конец всех дел пребывает в руке Аллаха». (22:42)

Нигде в Священном Коране джихад не может быть истолкован как война вообще или война во имя распространения веры. В Коране можно различить два вида джихада, первый и главный из которых, состоящий в духовной борьбе против собственных несовершенств и низменных желаний, а также в распространении ислама посредством пера и устной проповеди, называется «Великий джихад», или Джихад Акбар. Второй вид джихада, Джихад Асгар, это «малый джихад», состоящий в оборонительных действиях против тех, кто стремится уничтожить веру. Коран в нескольких местах указывает, как следует вести эту оборонительную войну, в которой недопустимо уничтожение мирных жителей и их собственности, и когда следует прекратить ее.

«И сражайтесь с ними, пока не прекратятся гонения, и свободно не исповедуется вера в Аллаха. Но если они отступятся, помните, что вражда допускается только против нападающих». (2:193)

«И боритесь с ними, пока не прекратятся гонения, и не воцарится всецело вера в Аллаха. Но если они прекратят преследования, истинно. Аллах бдителен к делам их. И если они повернутся спиной, знайте, что Аллах Защитник ваш; наилучший Он Защитник и наилучший Помощник». (8:40–41)

Отсюда следует, что мусульмане должны сразу прекратить свою оборонительную войну, как только противник прекратит религиозные преследования. Очевидно, что в ходе войны сделать это трудно, поскольку всегда остаются сомнения в намерениях противника. Именно поэтому Коран и говорит, что Аллах является наилучшим Защитником и, прекращая оборонительную войну, мусульмане должны полностью положиться на защиту Аллаха.

Таким образом, «малый джихад», которые мусульмане вынуждены вести в случае религиозных гонений, должен всегда и всюду пониматься только в контексте веры, когда Бог является не умозрительным или метафорическим, но самым активным участником действия. Вне этого сознания, то есть, при трансформации «борьбы за выживание веры» в политическую борьбу за власть, категория джихада попросту перестает быть уместной. Сам Пророк ислама абсолютно точно различал категории «малого» и «большого» джихада. Мусульмане бывают вынуждены вести «малый джихад», даже если «война им ненавистна» (2:217), но главный джихад их жизни – это Великий джихад с помощью Корана:

«Итак, не слушайтесь неверных, но ведите великую борьбу с помощью его (Корана) против них». (25:53)

Из собраний хадисов также следует, что Пророк глубоко понимал и проповедовал Великий Джихад, считая его главным приоритетом по сравнению с «малым джихадом»:

«Рассказывают, что однажды, возвращась с битвы, Святой Пророк сказал: «Слава Аллаху, что вы вернулись невредимыми из малого джихада в Великий джихад (в борьбу против собственных несовершенств и недостойных желаний)».

История мусульманства как практического воплощения исламских установлений в реальной жизни, конечно, не является историей идеального религиозного сообщества. Как мы уже видели в предыдущих главах, ряд установлений ислама с течением веков преломлялся через призму фактических политических событий и происшествий, пока дело не дошло до того, что даже война между Ираном и Ираком во второй половине XX века стала трактоваться обеими сторонами как джихад!

Тем не менее, в раннем исламе мусульмане были крайне осторожны с применением этого термина даже во времена великих завоеваний. В борьбе с двумя супердержавами той эпохи, Византией и Персией, логика военных действий действительно привела мусульман на берега Каспия, а также Индийского и Атлантического океанов, однако неверным было бы представлять начало этих войн как результат агрессивных намерений мусульман. История свидетельствует, что в 9 году Хиджры, (631 год) Византия собиралась напасть на Медину из Сирии в союзе с пограничными арабскими племенами Салих, Гассан, Джазам и другими, задолго до пришествия ислама принявшими христианство. С развитием ислама в Медине эти утвердившиеся в Сирии племена стали рассматривать новую веру как опасную христианскую ересь и несколько раз нападали на мусульманских послов, грабя и убивая их. Это послужило причиной не слишком удачной битвы при Мутахе в 8 году Хиджры, в которой участвовал сам Пророк. В 9 году Хиджры Пророк выступил с армией, чтобы предупредить готовящееся нападение на Медину (эта битва не состоялась), а в 11 году, перед своей кончиной, отправил сирийскую экспедицию во главе с Усамой бин Зайдом с целью предотвратить неминуемое нападение арабских христианских племен на мусульман.

Словом, к моменту избрания Абу Бекра первым халифом ислама, проблема выживания мусульманской общины перед лицом могущественнейших врагов уже стояла ребром. Однако даже в этой ситуации, когда превентивный удар по противнику, намеревающемуся уничтожить именно веру и религиозную систему ислама, мог бы считаться джихадом, Абу Бекр напутствовал посылаемые в Сирию войска таким образом:

«Кто бы из вас ни был убит, будет считаться мучеником веры, а тот, кто вернется невредимым, будет удостоен почестей в качестве защитника веры[252]».

Если бы этот превентивный поход был в понимании Абу Бакра и других мусульман именно джихадом, халифу не пришлось бы говорить, что мусульмане отправляются «как бы в джихад». Говоря это, он имел в виду, что, хотя эта военная экспедиция и не является в прямом смысле джихадом, она равноценна джихаду по своей важности в деле защиты веры. Напутствие «сражайтесь отважно и самозабвенно, как если бы вы сражались в джихаде» вовсе не означает, что даже эта необходимая военная мера была джихадом в понимании первых мусульман, в «благие времена» которых якобы так стремятся вернуться апологеты нынешнего политического джихадизма. Последние должны иметь честность, чтобы называть вещи их собственными, а не заемными именами.

Возвращаясь к временам Абу Ханифы и его учеников, мы видим, что даже Абу Йусуф, известный в истории своим потаканием власть имущим, то есть, реальной политике государства, не часто употребляет понятие «джихад» в своем трактате «Китаб ал-Харадж», написанном по повелению халифа Харуна ал-Рашида. Аббасидское государство к тому времени набрало уже такую мощь, что с ним почтительно считалась не только Византия, но и вновь образованная на западе Священная Римская империя во главе с Карлом Великим. Таким образом, проблема защиты веры от гонений и преследований перед мусульманами уже не стояла так остро, как в первоначальные годы ислама. Конечно, в сражениях с Византией, когда последней удавалось отвоевывать утраченные в прошлом владения или занимать мусульманские земли, вопрос гонений на мусульман неизбежно возникал вновь, и тогда отвоевывать эти территории приходилось иногда и под лозунгом джихада. Впоследствии, когда понятия «сражаться самоотверженно, как при джихаде» слилось в умах мусульманских владык и полководцев с понятием «вести джихад», категория джихада начала девальвироваться, как и многие другие положения ислама. Но в трудах Абу Йусуфа и, надо полагать, самого Абу Ханифы, джихад все еще имеет подобающий этой исламской обязанности религиозный смысл.

Первое упоминание джихада в книге Абу Йусуфа – это упоминание в связи с тем, что, по собственным словам Пророка, поминание Аллаха является для мусульманина обязанностью высшей, чем джихад. «Так он сказал трижды, – замечает, обращаясь к Харуну ал-Рашиду, Абу Йусуф, – а между тем, о, повелитель правоверных, благостное значение джихада поистине велико, и награда за него обильна[253]».

Второе упоминание о джихаде связано в книге Абу Йусуфа с введенным халифом Омаром законом, по которому завоеванные земли остаются в совокупном пользовании всех мусульман, а не разделяются между отдельными людьми. Это совокупное пользование обеспечивается налогом «харадж», главным государственным налогом, юридическим вопросам которого и посвящена книга Абу Йусуфа. Утверждая легальность повеления Омара и говоря, что «иначе нельзя было бы назначать людям жалованье и пайки, так что ас-Сугур (владения на границе с Византией) не был бы населен, а армия не была бы сильна для походов джихада», Абу Йусуф объясняет, что в данном случае он имеет в виду под джихадом: «И чем же защититься от возвращения неверных в свои пределы, если не будет там тех, кто может сражаться, и тех, кто получает воинское довольствие?[254]»

И наконец, третье упоминание о джихаде в этом трактате, отражающем, в общем и целом, всю систему ханафитского мировоззрения, восходящую к самому Абу Ханифе, также говорит о значении джихада как «подвижничества» на благо мусульман, которое понимается гораздо шире, чем защита ислама военными средствами. Суть этого упоминания в том, что один из сподвижников Пророка, назначенный на сбор налогов, обратился к халифу Омару с просьбой отправить его в джихад, на что Омар ответил вопросом: «А разве ты не находишься уже в джихаде?[255]»

Омар не отпустил этого человека, Суфьяна бин Малика, с его трудной должности, поскольку в его глазах правильный и справедливый сбор налогов был однм из видов джихада как «подвижничества на путях Аллаха».

Мы не можем с уверенностью сказать, по недостатку исторических свидетельств, какие именно книги и руководства легли в основу раннего обучения Шариату в Волжской Булгарии. Однако представляется очевидным, что среди этих книг и руководств были произведения, принципиально и по существу сходные с теми, которые мы упомянули и процитировали. Очевидно также, что введение религиозно обоснованных, но применяющихся в реальной жизни законов и положений Шариата происходило постепенно с ростом мусульманского самосознания населения Волжской Булгарии, хотя ряд наиболее жестоких местных законов был, скорее всего, отменен уже в первоначальные десятилетия после пришествия ислама на Волгу. В рукописи ибн Фадлана отмечается, что некоторые положения Шариата, в частности, в сфере прав наследования, были осознаны уже во время его приезда к царю булгар:

«Если у них умирает кто-нибудь, то наследником становится не сын, а брат умершего. Я сказал царю, что это недозволительно, и рассказал ему, каковы должны быть истинные законы. И он согласился со мной[256]».

Местные законы, касающиеся возмездия за преднамеренное убийство, воровство и прелюбодеяние, были гораздо более жестокими, чем законы Шариата, предусматривающие подробную юридическую процедуру с привлечением необходимого числа свидетелей и очевидцев для рассмотрения подобных случаев. Об исламских наказаниях за злостное воровство, в том числе, разбой, и прелюбодеяние, мы уже говорили. При всей необходимости рассматривать их в контексте нравов той эпохи, нижеследующая булгарская казнь за прелюбодеяние и воровство не идет ни в какое сравнение с исламским наказанием:

«А кто сделает это (прелюбодеяние) – понесет наказание, кем бы он ни был: для этого они заколотят в землю четыре сошника, привяжут к ним обе руки и обе ноги – потом рассекут его топором от затылка до бедер. Таким же образом они поступают и с женщиной. Потом каждый кусок мужчины и женщины вешают на дерево… Воров они наказывают так же, как и прелюбодеев[257]».

Надо думать, что среди новообращенных мусульман эти жестокие законы были вскоре отменены, хотя сама их жестокость, видимо, говорила о редкости подобных преступлений в Волжской Булгарии. Ибн Фадлан, говоря о том, что женщины и мужчины страны имеют обычай вместе купаться в реке совершенно голыми, отмечает, что при этом они «не совершают никакого прелюбодеяния. «Я все время призывал их закрываться друг от друга при купании», – сетует он, – «но ничего не добился».

Ясно, что замена местной этики мусульманской этикой потребовала немалого времени. С течением времени в законодательство Волжской Булгарии вошли, помимо непосредственно религиозных основ и требований, и другие юридические требования Шариата. Среди этих требований – исламские правила совершения торговых и экономических сделок, правила вступления в брак и развода, правила сбора налогов, правила землепользования и правила ведения военных действий, в том числе правила обращения с военнопленными, и многие другие правила, естественные для мусульманского сообщества.

Переход от языческой, полукочевой и, для ряда племен Волжской Булгарии, кочевой культуры к культуре Шариата ханафитского толка происходил, как мы отметили, постепенно и не носил характера цивилизационной революции. По существу, внедрение Шариата исподволь шло в Волжской Булгарии и до приезда посольство ибн Фадлана, и в сфере новой морали и религиозного знания распространение нравственных правил и законов Шариата шло, скорее всего, путем примера и подражания. Очевидно, что мусульмане, сколько бы их ни было на деле в стране в начале X века, были самой яркой и зажиточной частью булгарского общества. Это ясно уже потому, что ислам, как мы неоднократно говорили, приходил на берега Волги с торговыми караванами из Средней Азии. Люди, связанные с этой прибыльной торговлей, обладали не только бо́льшими знаниями, но, скорее всего, и бо́льшим материальным достатком по сравнению с соплеменниками-язычниками и сопредельными племенами, занятыми менее прибыльным скотоводством и земледелием, которое и до пришествия ислама имело в волжско-камском регионе тысячелетнюю историю. Археологические находки свидетельствуют, что появление железных серпов для уборки урожая можно отнести к первому тысячелетию до нашей эры[258]. Уже тогда обитатели Волго-Камья использовали для земледелия открытые речные долины и поля, созданные при помощи подсеки, когда плодородная земля отвоевывалась у леса путем вырубки деревьев и сжигания их на корню.

В более близкие времена в Волжской Булгарии уже применялись плуги с железными лемехами. Что же касается сельскохозяйственных злаков, то исследователи на основе археологических материалов, выявленных в период с X по XIII век, пишут:

«В зерновых материалах выявлено около 20 видов культурных растений. Среди зерновых преобладают пшеница мягкая, просо, яхмень и полба-двузернянка. В сравнительно небольшом количестве обнаружены пшеница твердая, чечевица, горох, вика посевная. Преобладание посевов пшеницы, ячменя, проса и полбы подтверждается также материалами других памятников… Из технических культур популярностью пользовался лен; конопля встречается значительно реже[259]».

Классик татарской археологии Ф. Халиков, рассказывая о структуре экономики Волжской Булгарии, также утверждает, что

«В основе хозяйства домонгольской Булгарии лежало развитое для своего времени земледелие и мясо-молочное скотоводство… В X–XII веках основными орудиями обработки почвы были тяжелый однолемешный сабан (плуг) для поднятия целинных черноземных почв и легкая соха с двумя железными сошниками для более легких почв. Ведущей системой земледелия в этот период еще остается переложная система с освоением целинных земель, но булгарам была известна и паровая система с применением трехполья. Показательно, что, как для центральных, так и окраинных земель, например, для района булгаризированных буртас, становится характерным однотипный набор сельскохозяйственных культур – преобладание в посевах пшеницы, затем проса и ячменя. Эти факты наряду с находками почти по всей территории Волжской Булгарии однотипных земледельческих орудий свидетельствуют об установлении почти по всей стране близкой системы земледельческого производства[260]».

Как бы то ни было, в начале X века булгарское земледелие еще не играло той основополагающей роли в структуре экономики и налогообложения, которую начало играть в конце того же века. Однако, в целом, экономика Волжской Булгарии в начальные десятилетия пришествия ислама на Волгу уже представляла собой нечто сложившееся, как в смысле своей структуры, так и в смысле определенной системы налогообложения, о которой, впрочем, нам известно достаточно мало.

Ведь когда мы говорим о развитии булгарского государства, мы имеем в виду не только развитие религиозной и традиционной культуры, но и экономическое развитие, которое и в те времена являлось основополагающим. Для экономического же развития государства главной необходимостью является сбор налогов, деньгами и натурой, достаточный для того, чтобы государство не только сводило концы с концами, но росло и укреплялось. Динамика экономического развития Волжской Булгарии, как представляется, получила с принятием ислама новый толчок, однако неверно было бы считать, что к моменту принятия ислама экономика булгар находилась в застое. Об этом свидетельствует уже известный нам разговор ибн Фадлана с царем булгар:

«Однажды я спросил царя: «Государство твое обширно и доход твой большой, так почему же ты просил халифа, чтобы он построил крепости на доставленные от него деньги?

Он же ответил: «Я полагаю, что Исламская держава приносит счастье, так как денежные средства этой державы накапливаются из дозволенных религиозным законом (Шариатом) источников. По этой причине я и обратился с просьбой. Право же, если бы я захотел построить крепость на свое серебро и золото, то для меня не было бы никакой трудности. Но мне важно было получить благословение при помощи денег повелителя правоверных, и я просил его об этом[261]».

Наличие в Волжской Булгарии не только натурально-обменного, но, в какой-то степени, и денежного обращения, а значит, и денежных видов налога, свидетельствует о том, что государство уже имело свою систему налогов. Всякое государственное изменение этой системы в пользу повышения или понижения налогов было, конечно же, чрезвычайно важным фактором общественной жизни и не могло совершаться по произволу. Любая перемена в системе налогов, даже освященная вновь принятой религией, должна была совершаться разумно, так как волевое применение Шариатских налоговых законов было бы сочтено в среде новообращенных произволом и негативно сказалось бы на процессе распространения ислама в Поволжье. В любом случае, исламская налоговая система вводилась в стране исподволь, тем более, что, как пишет ибн Фадлан, земледелие было в стране в ту эпоху скорее подспорьем, чем основным занятием встреченных им людей, и налог царю, то есть государственный налог, платитлся от каждого дома по утвержденной ставке вне зависимости от урожая:

«Едят они в основном просо с кониной, но у них много и пшеницы, и ячменя. И каждый сеет там для себя и пользуется своим урожаем сам. У царя отбирать урожай нет никакого права. Царю они платят каждый год по одной собольей шкуре с дома[262]».

Если учесть, что, по словам ибн Фадлана, «царь булгар платит дань царю хазар: от каждого дома в его стране – шкуру соболя», то получается, что увеличение налоговой базы государства к концу X века совершилось, скорее всего, не за счет новых исламских налогов. Это стало результатом того, что булгары перестали платить дань Хазарии, павшей под натиском Киевской Руси во второй половине X века. Надо думать, однако, что ибн Фадлан чего-то по незнанию не договаривает, так как из его слов выходит, что царь булгар практически не получал никакого дохода в пользу своего государства, а только собирал дань для хазар (по шкуре соболя с дома). Впрочем, можно предположить, что основным доход царя был все же не налог с жителей, а важнейший для Волжской Булгарии налог с международной торговли, и здесь, как ни удивительно, ставки налога вначале полностью совпадали со ставками, предписанными исламом:

«Если же к булгарам прибудет торговый корабль из страны хазар, то царь выедет верхом, пересчитает находящиеся на корабле товары и возьмет себе десятую часть. А если прибудут к ним русы или какие-нибудь люди из других племен с рабами, то царь выбирает для себя из каждого десятка одного человека[263]».

Это означает, что царь булгар получал с любого судна, приходившего сверху или снизу по течению Волги и Камы, десятину в виде налога. Происходило ли это потому, что сам царь уже был мусульманином и знал, что ставка исламского торгового налога в среднем равняется 10 %, или потому, что таков был традиционный торговый налог, но факт налицо: международная торговля облагалась в Волжской Булгарии исламской десятиной, которая в Шариатском экономическом праве носит название ‘ушр. Согласно ханафитскому праву, любые предназначенные для торговли товары, стоимость которых превышала 200 дирхемов, облагались, частично или полностью, десятинным налогом, так что с введением Шариата главе булгарского государства не пришлось ничего принципиально менять в устоявшейся системе налогообложения. Другое дело, что с распространением ислама в Поволжье в эту систему вводились необходимые изменения в зависимости от того, с кого взимался указанный налог. Дело в том, что ханафитское право различает три вида налогоплательщиков: мусульман, зиммиев, то есть, иноверцев, состоящих под защитой мусульманских законов, и харбиев, то есть, людей, прибывающих из неисламских стран. Исходя из такого разделения мусульманский купец должен был платить со своих товаров лишь четверть ‘ушра, то есть 2.5 %; зиммий должен был платить половину ‘ушра, то есть, 5 %, и только харбий, то есть, торговый представитель неисламской страны, обязан был платить полную десятину. То, что царь булгар, по наблюдению ибн Фадлана, взимал десятину с каждого корабля, говорит лишь о том, что в ситуации уже известной нам политической напряженности между Волжской Булгарией и Хазарией мусульманские купцы прибывали в страну, как правило, сухопутным, а не речным путем. Таким образом, можно предположить, что с сухопутных мусульманских караванов, прибывавших на Волгу из Хорезма, царь булгар взимал самую льготную ставку налога, которая впоследствии, с падением и распадом Хазарии, стала взиматься и с речных торговых караванов. То, что даже в этих условиях царь обладал достаточными денежными средствами для постройки крепости, говорит лишь о том, насколько активна была международная торговля даже в те нелегкие для булгарского государства времена.

Мы обрисовали только самые основные контуры понимания законов и положений исламского права ханафитского толка на заре пришествия ислама в Волжскую Булгарию. В дальнейшем мы не будем специально вдаваться в философско-религиозные или многосложные налоговые аспекты исламского законодательства. Главным свидетельством того, как это законодательство заработало на деле, стал расцвет мусульманской государственности Волжской Булгарии и та атмосфера добрососедства, которая установилась в отношениях молодого государства с его соседями.

Эти отношения, между тем, становятся чрезвычайно важными в свете наших бесед, поскольку в конце X и начале XI века на территории нынешней России устанавливались и упрочивались уже не только мусульманские, но и христианские законы и понятия. Как выясняется, это вовсе не послужило причиной межрелигиозной и, как следствие, межгосударственной вражды. Как раз напротив, XI век в отношениях между Волжской Булгарией и Киевской Русью был во многих отношениях «золотым веком», о чем и пойдет речь в нашей следующей беседе.

Беседа третья. «Золотой век»

Города Волжской Булгарии

В 965 году, как об этом говорят русские и арабские хроники, киевский князь Святослав со своей дружиной взял главную хазарскую крепость на Дону – Белую Вежу или Саркел. К этому и последующим годам историки относят полный разгром Хазарии и исчезновение ее с исторических карт как одной из основных военно-торговых держав эпохи. Вместе с тем существует мнение, что в своих походах на хазар, а также на славянское племя вятичей и кавказские племена ясов и касогов Святослав не обошел своим вниманием и Волжскую Булгарию. Как пишет классический русский историк С. М. Соловьев,

«К 968 году относят восточные писатели поход руссов на волжских Болгар, разграбление главного города их (Болгар), который был складкою товаров, привозимых из окрестных стран; потом Русь вниз по Волге спустилась до Казерана, разграбила и этот город, равно, как Итиль и Семендер[264]».

Интересно, что другой классический русский историк, Н. Карамзин, не указывает на разгром Святославом волжских булгар. Об этом, собственно говоря, не сообщает и русская «Повесть временных лет», рассказывающая лишь о громких победах Святослава над дунайскими болгарами:

«Берега Оки, Дона и Волги были первым феатром его воинских, счастливых действий. Он покорил Вятичей, которые все еще признавали себя данниками Хана Козарского, и грозное свое оружие обратил против сего некогда столь могущественного Владетеля. Жестокая битва решила судьбу двух народов. Сам Каган предводительствовал войском: Святослав победил и взял Козарскую Белую Вежу, или Саркел, как именуют ее Византийские Историки, город на берегу Дона, укрепленный Греческим искусством. Летописец не сообщает нам о сей войне никаких дальнейших известий, сказывая только, что Святослав победил еще Ясов и Касогов: первые – вероятно, нынешние Оссы или Оссетинцы – будучи Аланского племени, обитали среди гор Кавказских, в Дагестане, и близ устья Волги; вторые суть Черкесы, коих страна в Х веке именовалась Касахиею: Оссетинцы и теперь называют их Касахами. – Тогда же, как надобно думать, завоевали Россияне город Таматарху, или Фанагорию, и все владения Козарские на восточных берегах Азовского моря: ибо сия часть древнего Царства Воспорского, названная потом Княжеством Тмутороканским, была уже при Владимире, как мы увидим, собственностию России. Завоевание столь отдаленное кажется удивительным; но бурный дух Святослава веселился опасностями и трудами. От реки Дона проложив себе путь к Воспору Киммерийскому, сей Герой мог утвердить сообщение между областию Тмутороканскою и Киевом посредством Черного моря и Днепра. В Тавриде оставалась уже одна тень древнего могущества Каганов[265]».

При всем том, что походы Святослава уже давно занимают внимание историков, нельзя не отметить, что волжско-булгарская составляющая этих походов производит довольно смутное впечатление. Для нашей книги этот поход, если он действительно имел место, важен потому, что это было бы первое из запечатленных в истории столкновений волжских мусульман с Киевской Русью, при этом ничем с их стороны не спровоцированное. Существует две главных версии военных походов Святослава в отношении волжских булгар. Утверждается, что Святослав пошел на волжских булгар после взятия Саркела, как бы развивая свой военный успех. Учитывая, однако, значительное расстояние между Саркелом, расположенным близ Азовского моря, и Волжской Булгарией, весьма трудно представить себе, каким образом могла дружина Святослава, действующая, по варяжским обычаям, налегке, то есть, не имеющая обозов и припасов, проделать в один и тот же летне-осенний военный сезон такой долгий, чреватый постоянными военными стычками путь с юга на север против течения Волги и разгромить волжских булгар, имеющих достаточный опыт мирного и военного общения с русскими варягами. Другая версия военных подвигов Святослава заключается в том, что он мог пойти на Волжскую Булгарию с севера, через Оку, что являлось обычным военно-торговым маршрутом варягов. Однако Святослав княжил в Киеве, тогда как окско-волжский маршрут был, насколько можно судить из исторических источников, прерогативой Новгорода.

Словом, сама география походов Святослава, так же, как и его военная стратегия, позволяет высказывать сомнение в том, что он вообще нападал на Волжскую Булгарию, тем более, что «Повесть временных лет» умалчивает об этом, говоря лишь о встречах Святослава с вятичами в 964 и 967 годах, и все построения историков основываются на предположении, что в походе на окских вятичей Святослав не мог миновать богатой товарами Волжской Булгарии. Думается, что этой теории не возникло бы вообще, если бы не арабский источник, упоминающий о разгроме Святославом Болгарии. Но – какой именно Болгарии? Похоже, что здесь произошла определенная географическая путаница, имеющая свои истоки, в том числе, и в уже известном нам труде ал-Мас’уди.

В 960-х годах уже известные географические труды великих мусульманских землеописателей ибн Русты, ал-Балхи, ал-Мас’уди и других продолжало новое поколение арабских географов, среди которых наибольшей известности достигли ал-Истахри, ибн Хаукал и ал-Мукаддеси (947/47-ok. 1000). Об ал-Истахри нам известно чрезвычайно мало. Единственная достоверная деталь его биографии – это встреча старого мастера с молодым ученым ибн Хаукалем, которая, скорее всего, произошла в Багдаде. Об ибн Хаукале известно несколько больше. В 943 году, еще при жизни ал-Мас’уди, ибн Хаукал отправился в свои географические путешествия и посетил в 947–951 годах Северную Африку, Египет и Испанию, добираясь до южных оконечностей Сахары; он побывал также около 955 года в Армении и Азербайджане, объездил Иран, в 969 году оказался в Хорезме и Маверранахре или, по-латыни, Трансоксании (в землях между Аму-Дарьей и Сыр-Дарьей) и, наконец, в 973 году очутился на Сицилии, после чего исторический след его теряется.

Исследователи творчества ал-Истахри и ибн Хаукаля отмечают чрезвычайную близость взглядов обоих географов. Как пишет в своем труде «Каспийский свод сведений о Восточной Европе» Б. Н. Заходер,

«Истахри, изумившись познаниям ибн Хаукала в картографии, поручил ему усовершенствование и исправление своего сочинения. Самое поверхностное изучение показывает необычайную близость сочинений Истахри и ибн Хаукала. Мнение де Гуе о том, что «как Истахри поступил с работой Балхи, так поступил позднее ибн Хаукал с работою самого Истахри», характеризует не только реальную близость обоих сочинений, но и результат этой поразительной текстологической близости – долгое время существовавшее в европейском востоковедении смешение Истахри и ибн Хаукала».

Собственным вкладом ибн Хаукаля в классическую арабскую географию являются факты и сообщения, почерпнутые в ходе его собственных путешествий по миру. Некоторое время полагали, что он лично побывал в Волжской Булгарии, однако теперь считается, что сведения о северных пределах ислама ибн Хаукал получил во время своего пребывания в Средней Азии и Иране в 968–969 годах. Именно тогда в его труд вошло и нижеследующее, нигде более в арабской географической литературе не встречающееся сообщение о разрушении русами городов Болгара и Хазарана, то есть, восточной, населенной мусульманами половины Хазарского Каганата:

«Болгар – город небольшой, в нем нет многочисленных округов, и был известен тем, что был портом для упомянутых выше государств, и опустошили его русы, и Хазаран, и Итиль, и Самандар в году 358 (968-69) и отправились тотчас же после к стране Рум (Византии) и Андалус (Испании), а русы – народ в стране булгар, между ними и славянами[266]…»

Это – единственное упоминание об опустошении Волжской Булгарии, которое по датам совпадает с походами Святослава на Хазарию. Из византийских исторических источников и русских летописей известно, что Святослав действительно нападал на дунайских болгар и, более того, впоследствии утвердил свою княжескую столицу в Переяславце на Дунае. Как пишет Н. Карамзин,

«[967 г.] Неудовольствие Императора Никифора Фоки на Болгарского Царя Петра служило для Святослава поводом к новому и еще важнейшему завоеванию. Император, желая отмстить Болгарам за то, что они не хотели препятствовать Венграм в их частых впадениях в Грецию, велел Калокиру, сыну начальника Херсонского, ехать Послом в Киев, с обещанием великих даров мужественному Князю Российскому, ежели он пойдет воевать Болгарию. Святослав исполнил желание Никифора, взяв с Греков на вооружение несколько пуд золота, и с 60000 воинов явился владиях на Дунае. Тщетно Болгары хотели отразить их: Россияне, обнажив мечи и закрываясь щитами, устремились на берег и смяли неприятелей. Города сдалися победителю. Царь Болгарский умер от горести. Удовлетворив мести Греков, богатый добычею, гордый славою, Князь Российский начал властвовать в древней Мизии; хотел еще, в знак благодарности, даров от Императора и жил весело в Болгарском Переяславце, не думая о том, что в самое сие время отечественная столица его была в опасности[267]».

Несмотря на кажущиеся совпадения, нельзя не отметить, что арабские географы долгое время путали волжских булгар с дунайскими болгарами, – это видно и из уже приводившегося нами сообщения ал-Мас’уди. Думается, что и в сообщении ибн Хаукала смешиваются несколько разных происшествий. Неудивительно, если арабский ученый, подобно своим предшественникам, путал не только волжских булгар и дунайских болгар, но и смешивал их с так называемыми «черными болгарами», жителями Черной Болгарии, упоминаемыми Константином Багрянородным в его описаниях побережья Черного моря. Очевидно, что в своих громких черноморских и дунайских походах Святослав мог разбить, и, скорее всего, разбил именно «черных болгар», и слух об этом событии мог, как водится, достичь Ирана и Средней Азии в искаженном виде.

Наши сомнения по поводу факта столкновения Святослава с волжскими булгарами не исключают, конечно же, того, что этот факт мог иметь место, хотя очевидно, что Святослав не смог обложить булгар данью, как вятичей. Коль скоро «Повесть временных лет» говорит, что походы Святослава были не простым упражнением в доблести, но и постоянно расширяли круг данников Киева за счет хазар, дунайских болгар и даже византийцев, то простое разрушение и ограбление Болгара на манер внезапных варяжских набегов не слишком вписывается в военно-политическую деятельность Святослава.

Другое дело, что военные действия Святослава на юге – в Хазарии и Причерноморье, могли сопровождаться и каким-то небольшим новгородским набегом по Оке на Волжскую Булгарию: в общей суматохе, вызванной нападениями Святослава на Хазарию, новогородцы вполне могли воспользоваться возможностью напасть на волжских булгар, тем более, что они гораздо больше, чем Святослав, знали о том, чем можно поживиться в Болгаре.

Как бы то ни было, исторические последствия событий 965–968 годов для Хазарии и Волжской Булгарии несравнимы: Хазария перестала существовать как государство, тогда как для Волжской Булгарии эти события сыграли, несмотря ни на что, крайне положительную роль. С падением Хазарии булгарская торговля по Волге обрела полную свободу, к тому же булгарское государство перестало платить дань хазарам и стало независимым, что послужило серьезнейшим фактором его дальнейшего бурного экономического и политического развития. И в этом смысле упоминание в арабских источниках булгарских городов имеет значительно большее значение, чем сообщение ибн Хаукала о, скорее всего, мнимом нападении русов на Волжскую Булгарию.

Быстрый рост булгарских городов во второй половине X века представляет собой интереснейший исторический феномен. Действительно, в 922 году, как мы знаем из сказания ибн Фадлана, булгары еще не имели городов в полном значении этого слова, и их торговый центр Болгар в устье Камы и Волги был весьма пестрым поселением людей многих языков и культур. Сам царь и булгарская знать еще предпочитали жить в просторных юртах, и лишь изредка мы слышим о строительстве мечетей, торговых складов и жилых домов. Главным городом на Волге в ту раннюю эпоху был хазарский город Итиль, точное местоположение которого остается неизвестным, хотя по рассказам арабских путешественников и географов мы знаем, что этот город располагался ближе к устью Волги на обоих ее берегах. Западная часть города, где располагалась крепость кагана, была населена хазарской военной знатью, тогда как восточную, торговую часть, с мечетями, банями, складами и жилыми домами, населяли в основном мусульмане. Упоминаются в связи с Итилем и христианские кварталы, а также поселения языческих народов сакалиба и русь. Как считается, город Итиль был разрушен в ходе похода Святослава на хазар, и с тех пор, несмотря на все усилия по его восстановлению, так и не вернул себе былой славы и известности.

Падение хазарских городов, особенно Итиля, сыграло, по крайней мере, двоякую роль в отношении экономического, военного и культурного роста Волжской Булгарии. Во-первых, с практическим исчезновением торгового соперничества между Итилем и «внешним» Болгаром на Волге Волжская Булгария становится основным международным центром и перевалочным пунктом на всем протяжении Волги от устья Камы до Каспийского моря. Во-вторых, сама Волга становится свободной для торговли Волжской Булгарии по воде с мусульманскими странами, в первую очередь, княжествами и эмиратами Ирана, Хорезма, бухарскими владениями Саманидов, через которые открывался путь в Китай, Афганистан и Индию.

В свете того, что булгары в 960-х годах перестали платить дань кагану хазар, благосостояние страны испытало естественный резкий скачок и, как всегда в таких случаях, у царя булгар и его подданных стали появляться свободные средства, без которых никакое городское строительство невозможно. Экономика страны стала все больше тяготеть к прибыльной торговле и сопутствующим ремеслам, и все обстоятельства – географические, политические и религиозные – к концу X века сошлись воедино, способствуя как экономическому, так и духовному процветанию государства.

Арабские исторические источники этого времени довольно скупы на описание Волжской Булгарии, и в основном передают своими словами то, что мы уже знаем. Помимо сведений ибн Хаукала, почерпнутых из трудов ал-Истахри, мы располагаем также анонимным географическим трактатом «Пределы мира» (Худуд-ал-алам), созданным в Афганистане в 982/983 году и явно передающим уже устаревшие к тому времени сведения ал-Балхи или ал-Истахри. Интересно это упоминание лишь тем, что автор трактата кратко рассказывает о племенах Волжской Булгарии в следующих словах:

«Их три группы: бахдула (берсула), ишкиль (эсегелы) и булгар; все находятся в войне друг с другом; когда же появляется у них враг, они становятся друг другу друзьями.

Булгар – город с небольшой областью, расположенный на берегу Итиля. В нем все жители мусульмане; из него выходит до 20000 всадников. Со всяким войском кафиров (неверных), сколько бы его ни было, они сражаются и побеждают. Это место крепкое, богатое. Сувар – город вблизи Булгара; в нем борцы за веру, так же, как в Булгаре[268]».

Очевидно, что к таким сведениям, взятым из третьих рук, следует подходить с большой осторожностью, и Болгар, даже вместе с Суваром, никак не мог выставить такое большое войско. Однако само упоминание о Суваре как втором городе Волжской Булгарии чрезвычайно знаменательно – о его существовании говорит также ал-Мукаддаси, который завершил свой географический труд «Лучшее разделение для познания климатов» в 985 году, также пользуясь известиями ал-Балхи, ал-Истахри и ибн-Хаукала. Однако для того, чтобы представить себе развитие Волжской Булгарии и северного ислама на пороге X и XI веков, таких общих, туманных и вскользь упоминаемых фактов совершенно недостаточно, и любой историк скоро встал бы в тупик, если бы полагался только и исключительно на письменные источники. К счастью, история Северного ислама располагает и материальными свидетельствами, приобретенными в ходе археологических и нумизматических исследований и кропотливой научной работы по их разбору и анализу. Нужно отметить, однако, что серьезная полевая работа по археологическому исследованию булгарских древностей началась по-настоящему только в 20-х годах прошлого века и была, как водится, постоянно стеснена в средствах. В силу этих обстоятельств наши знания о Волжской Булгарии и Северном исламе постоянно пополняются и сегодня. Важные детали этой исторической мозаики постоянно находят свое место в общей, еще далеко не завершенной картине российской исламской цивилизации на Волге.

Мы при всем желании не можем в наших беседах уделять много внимания истории самого булгароведения и назовем лишь несколько имен, благодаря которым исследование материальной культуры Северного ислама приобрело характер настоящего научного доказательства. Это, в первую очередь, имя А. П. Смирнова (1899–1974), который по праву считается основателем современного булгароведения. Его усилиями и усилиями его учеников в 1933–1938 годах начались раскопки на городище Сувар и городище Великие Болгары, именно он «впервые аргументированно доказал существование феодальных отношений в Волжской Булгарии с 60-х годов X века[269]» и решил целый ряд фундаментальных проблем древней истории волжских булгар.

Мировоззренческие традиции А. П. Смирнова были продолжены казанской школой археологов и ее основателем Н. Ф. Калининым в 1945–1952 годах. В 1960-х годах начинается современный этап булгароведческих исследований, с которым навсегда связано имя А. Х. Халикова и его учеников[270]. В результате широкомасштабных археологических исследований, проводящихся с 1967 года на Билярском городище учениками научной школы А. Х. Халикова, в среде археологов началась дискуссия о том, какой именно город Волжской Булгарии был столицей государства до монгольского нашествия. Согласно концепции А. Х. Халикова и его учеников столицей страны был именно город Биляр-Болгар, или Великий город, который в отличие от Болгара на Волге находился не на водных путях, но в глубоком тылу государства.

Продолжающиеся исследования этого города и сегодня не перестают поражать своими открытиями, проливающими все более яркий свет на образ материальной и духовной жизни первых северных мусульман. Современные татарские ученые предполагают, что Великий город был заложен уже в 922 году, во время пребывания аббасидского посольства в Волжской Булгарии, и именно этим объясняется приказ царя о перекочевке племен, о которой мы уже читали у ибн Фадлана. Такие ученые, как А. Халиков и Ф. Хузин, считают, что начало Великого города – это та крепость, которую не только собирался построить, но и фактически построил царь Алмуш, принявший мусульманское имя Джафар бин Абдуллах. Как пишет о Великом городе А. Халиков,

«Археологические остатки этого города, заложенного в 922 году и погибшего в результате монгольского нашествия в 1236 году, располагаются на левом берегу реки Малый Черемшан (приток реки Большой Черемшан, левого притока Волги), на окраине села Билярска Алексеевского рафона Татарской АССР. Город занимал относительно плоское плато, понижающееся к реке, за которой возвышается живописная гора, где располагалась одна из булгарских святынь, место жертвоприношения – «Джавышер», размещенное у мощного истока родниковой воды[271]».

Кажется естественным, что булгары решили построить свой первый настоящий город вблизи главной святыни языческих времен, тем более, что «священные родники» почитаются российскими мусульманами и сегодня. А. Халиков и его ученики предполагают, что в строительстве города могли участвовать профессиональные строители из Хорасана, Нишапура, Мерва и Хорезма, прибывшие вместе с халифским посольством, которое первоначально насчитывало до 5000 человек[272]. Однако, учитывая незадачливую судьбу самого посольства и метафорическую вольность арабских источников в обращении с цифрами, мы не можем с какой-либо уверенностью сказать, что в закладке Великого города, если она действительно произошла уже в 922 году, принимали участие мусульманские зодчие. К тому же в этом, кажется, и не было прямой необходимости, поскольку изначальная планировка города близка к планировке первых городов Дунайской Болгарии, а именно, городов Плиска и Преслава, в закладке и планировке которых мусульманское зодчество не играло, видимо, никакой роли. Принцип планировки булгарских городов, принимавший во внимание естественные природные укрепления, состоял в том, что города обносились кольцевой обороной, подобно стоянкам кочевников, хотя и имели несколько типов.

Великий город, крупнейший из булгарских городов, состоял из цитадели, внутреннего города, внешнего города и посада, тогда как другие булгарские города, центры полунезависимых феодальных княжеств, порою делились только на цитадель и собственно город, а порой представляли собой только мощные пограничные крепости без внутреннего членения на город и цитадель.

Как бы то ни было, города Волжской Булгарии развивались поистине стремительно, и очевидно, что на последующих этапах их развития уже сказывались принципы и приемы мусульманского зодчества, заносимые из Средней Азии. Взлет урбанизации Волжской Булгарии в X веке даже весьма скрупулезная и осторожная в оценках лейденская «Энциклопедия ислама» называет «огромным прогрессом», и действительно, к концу X – началу XI века в Волжской Булгарии насчитывалось уже до 150 городищ, число которых с учетом присоединяемых буртасских земель доходило до 200. Среди крупных городов X века археологи выделяют сам Великий город Биляр, а также центры племенных феодальных княжеств Сувар, Ошель и Буртас.

Чем же объясняется столько бурная и стремительная урбанизация Волжской Булгарии? Думается, что основными экономическими и политическими предпосылками к этому были исчезновение хазарской дани, освобождение торговых путей и последующий расцвет булгарской торговли и ремесел, но не только это. Несмотря на остатки племенного деления, сказывавшиеся в существовании отдельных княжеств в период перехода волжских булгар от родоплеменного к феодальному обществу, принятие ислама стало для них широкой платформой созидания общей культуры и общего мировоззрения. И это мировоззрение, будучи исламским, было еще и тюркским, тогда как во всем исламском мире тюркский фактор становился все более значимым и определяющим.

Аббасидский Халифат со второй половины X века практически управлялся тюрками, которые в мире ислама начинали играть такую же определяющую культурную роль, как ранее арабы и персы. Мы уже знаем, что войска аббасидских халифов состояли в основном из тюрков Великой степи и Средней Азии, в среду которых все шире и глубже проникали учение и культура ислама. Если Аббасидский Халифат клонился к своему полному политическому упадку, позволяя себе нарушать исламские предписания, как в вопросах власти, так и в частом предпочтении материального – духовному, то в тюркской среде, живущей законами патриархального общества и еще чуждой соблазнам и искушениям городской культуры, ислам по-прежнему воспринимался как руководство к действию. В конце концов, этот чуждый арабской изнеженности тюркский дух с его предельно ясным пониманием справедливости восторжествовал в исламском мире, и с середины XI века история ислама стала во многом историей тюрков. Бесспорно, что тюрки действительно восстановили могущество Халифата после упадочного правления последних Аббасидских халифов.

Надо сказать, что восприятие этой тюркской мусульманской истории, несмотря на усилия Л. Н. Гумилева и других русских историков, остается в России и на Западе чрезвычайно однобоким. Военные победы тюрков, продолжавшиеся в течение нескольких веков, а также падение Византии от рук турок застят глаза даже самым беспристрастным исследователям. Тюркская история предстает в русских и западных описаниях едва ли не историей сплошных войн и завоеваний без учета того, что в средние века война была главным и едва ли не самым почетным занятием государей не только Востока, но и Запада. Частичную разгадку этой не слишком справедливой исторической оценки можно извлечь, например, из труда Герберта Уэллса «Очерк всеобщей истории», где о тюрках в исламе говорится так:

«Теперь они были мусульманами, и мусульманами примитивного типа, которых (первый халиф) Абу Бекр зазывал бы в ислам. Они возродили ислам с огромным воодушевлением и вновь обратили внимание мусульманского мира на религиозную войну с христианами. После великих завоеваний и упадка династии Омеййядов между двумя религиями было установлено нечто вроде перемирия. Военные действия, котрые шли между христианством и исламом в этот период, были скорее похожи на отдельные стычки, чем постоянную войну. Только в XI веке эти стычки переросли в отчаянную и фанатическую борьбу[273]».

Исторической справедливости ради стоит отметить, что в XI веке именно христианский мир начал эпоху религиозной войны и Крестовых походов. Столкновение мусульманского и христианского миров в XI веке назрело в силу не религиозных, но экономических и политических причин. Экономическое господство мусульманских государств над торговыми путями было практически абсолютным, и Крестовые походы, при всем их религиозном духе, были, по сути, войнами за Средиземное море, главное торговое море тогдашнего мира.

В период, который мы сейчас рассматриваем, в мусульманском и христианском мире произошли не только количественные, но и качественные изменения, которые в итоге и привели к столкновению времен Крестовых походов. Еще в начале X века, при всей внутренней слабости халифской власти, в мире не было христианских государств, способных бросить вызов военной силе и культурному могуществу Аббасидского Халифата. Великая франко-германская империя, впервые созданная основателем династии Меровингов Кловисом (481–511), и затем, спустя двести лет, возрожденная Карлом Великим, вновь распалась на части. Эта империя страдала не столько от экономического и военного превосходства мусульманской Испании, сколько от набегов викингов и нападений венгров, которые в то время разоряли германские земли короля Генриха Птичника, а также земли западных славян и чехов.

Истерзанный распрями собственных нобилей Рим времен понтификата Иоанна X все больше слабел, терпя удары мусульманского флота и византийской армии под началом узурпатора трона Романа Лекапина, пока подлинный император Константин Флавий Багрянородный писал свои трактаты об управлении государством и царских церемониях византийского императорского дома.

Византия, хоть и оставаясь одной из двух сверхдержав в регионе, должна была платить дань венграм и отражать набеги северных русов; кроме того, постоянно иметь в виду дунайских болгар, которые хоть и приняли крещение совсем недавно, уже успели отделить свою церковь и от Рима, и от Константинополя, продолжая во внешних делах традиции своих предков, булгар Аспаруха, которые вступили в единоборство с Византией, едва успев прийти на берега Дуная.

Однако через сто лет положение было уже другим. Если в лоно ислама за это время вошла новая сила, тюрки, то в лоно христианства вошли многие бывшие враги Византии и западных государств – славяне, венгры и викинги, что ослабило внутреннюю напряженность и внутренние распри христианского мира. В то же самое время распад Халифата и мусульманские междоусобицы окончательно расшатали тот идеал справедливого мироустройства, с которым изначально строился мир ислама.

«Закрытие дверей ижтихада» – фактический запрет на самостоятельный рационалистический подход к осмыслению исламского Откровения, в середине XI века стал самым знаменательным показателем неспособности правящих светских и религиозных кругов Халифата справиться с практическими проблемами времени.

Однако если арабский Халифат доживал свои последние десятилетия, то новые государства Средней Азии и Поволжья неуклонно шли к своему расцвету, решая именно насущные и практические, а не теологические и схоластические задачи. И помогал им в этом изначальный созидательный дух ислама как Истины, в которую северные мусульмане уверовали со всей страстью и влюбленностью новообращенных тюрков, не отказавшихся с принятием ислама и от самых прекрасных черт своей древней культуры. Об этом свидетельствует хотя бы поэзия тюрков того времени, представленная в собрании Махмуда Кашгари, где именно в эту эпоху, наряду с традиционным воспеванием военных подвигов и красот природы, в народное мировоззрение проникают исламские нравоучения, основой которых являются стремление к добродетели, мудрости и знанию:

Прими совет, мой милый сын,

и к добродетели стремись,

А станешь старшим, с младшим ты

нажитым знанием делись.

Не начинай, не оглядясь,

Дела – в делах нельзя спешить,

Поспешно высечешь огонь,

Светильник можешь потушить.

До битвы верный меч точи

И зорко за врагом гляди,

А если он к тебе пришел,

Навстречу с войском выходи.

Не бойся встать насупротив,

Но первым сам не нападай,

А отвлекай богатырей,

От общей массы отсекай.

Заставь над головой врага

Сверкнуть смертельно верный меч,

И так руби, чтоб он сквозь щит

И шею рассекал до плеч.

А если гость к тебе придет,

То не кропи его золой,

А будь внимателен к нему,

Улыбкой гостя успокой.

А если нищий забредет,

Попросит есть и пить, то будь

Готов отдать ему еду

И проводить из юрты в путь[274].

Уже в одном этом стихотворении видно прямое, иногда дословное влияние коранических учений, суть которых заключается в том, что мусульманин не должен искать войны и нападать первым, но уж если враг приходит к нему, тогда сражаться следует без страха и упрека. Как говорят эти стихи, в реальном мире приходится точить меч и наблюдать за врагом, однако главное оружие мусульманина – это улыбка, которой чаще всего можно успокоить чужого человека.

Подобная созидательность ислама, вопреки легендам об изначально присущей исламу воинственности, самым ярким образом сказалась и на истории Волжской Булгарии. Вся энергия этого молодого тюркского государства оказалась направленной на внутреннее развитие, и даже самые пристрастные исторические источники не находят поводов, чтобы обвинить волжских булгар в какой-либо чрезмерной воинственности.

Первый профессиональный русский историк В. Н. Татищев (1686–1750), например, писал:

«Болгоры хотя когда-то с русскими воевали, однако ж видно, что немного в том прилежали и не искали чужого приобрести, но свое более защищать старались, из-за чего их по Геродоту или Аристею святыми именовали. В плодах земных они преизобиловали, так, что неоднократно и Руссию во времена недородов житами обеспечивали, и более в ремеслах и купечестве прилежали… Сии Болгоры у русских разделялись надвое: верхние и нижние. Верхние, думаю, по городам или отдельным владениям разделялись на несколько, потому в русской истории отличают серебряные Болгоры, города Тучин, Брахимов, Ашла, и другие многие, а Карпеин и Рубрик, билиров и пр. упоминая, различают от Болгор. Настоящая их столица Боогард, или Главный и Великий город, как выше сказано, был ниже устья Камы верст с 30, а от Волги лугами отдален верст на семь. Видится, что Волга близ города течение имела. Поселение оное было довольно пространно, ибо его остатки ныне видим кругом верст на 5, а некоторые говорят на 6 и на 7. Дома, видно, что более были каменные, и в развалинах много от украшений наружной резьбы и облитой свинцом гончарной работ находится. Оный сначала в 1234-м году от татар, а потом в 1500-м году от русских вконец опустошен и Казань построена».

Богатство Волжской Булгарии складывалось не из захватнических набегов, но было результатом занятий торговлей, ремеслами и сельским хозяйством, плодами которых пользовались не только сами булгары, но и их славянские соседи. Как указывает В. Н. Татищев, пользовавший не дошедшими до нас источниками и наблюдавший булгарские руины триста лет назад,

«Сих Болгор оставшиеся развалины великие каменного и хитрого здания города и прочих строений удостоверивают, что народ в хитростях, рукоделиях и купечестве весьма преизяществовал. Находящиеся в земле деньги арапские старые доказывают, что они в Персию, Индию и с восточными срацынами, государи которых на деньгах имена изображены, купечество имели; и на севере не только в Руси около Новагорода, но в Швеции и Готляндии те деньги не иначе как чрез их и гордориков купечество занесены».

Одним из самых красноречивых свидетельств бурного роста экономики Северного ислама является тот факт, что уже во второй половине X века булгарские княжества чеканили собственную серебряную монету. Относительная скудость находок, среди которых, однако, есть находки из Финляднии, Дании, Норвегии, Швеции, Польши и стран Прибалтики, не позволяет говорить об истории чеканки собственно булгарских монет сколь-нибудь глубоко. Как пишет в своей книге Ф. Хузин,

«к настоящему времени известно всего около 600 монет из 101 пункта. На территории бывшей Волжской Булгарии обнаружено только 4 монеты, чеканенные в городе Булгаре: две монеты – в составе Татарско-Толкишского клада (Чистопольский район) и еще две монеты – в составе Старо-Алметьевского клада (Октябрьский район республики Татарстан). Следовательно, конкретное место чеканки собственно булгарских монет археологически не установлено[275]».

Среди западных источников, лейденская «Энциклопедия ислама» свидетельствует, что

«Мы имеем в нашем распоряжении серебряные монеты булгарского князя Талиба бин Ахмада, которые чеканились в Суваре в 338 (949–950) и 340 году Хиджры (951–952); так же, как и на саманидских монетах того же времени, на них стоит имя халифа ал-Мустакфи, свергнутого ранее в 946 году, а не халифа ал-Мути, которого к тому времени еще не признали Саманиды. Мы также имеем монеты Мумина бин Ахмада (вероятно, брата и преемника Талиба) времен халифа ал-Мути (до 338 = 974 года); согласно прочтению Френа эти монеты были отчеканены не ранее 366 года (976–977), то есть, опять-таки после времени правления халифа, чье имя стоит на них; при халифе Та’и, монеты чеканил булгарский князь Мумин бин Хасан. Монеты более позднего периода с именами булгарских князей еще не обнаружены».

Загадка исчезновения серебряных монет Волжской Булгарии в следующие полтораста лет еще не разгадана, однако схожая ситуация наблюдалась не только в Волжской Булгарии, но и в Средней Азии X века.

Как бы то ни было, согласно нумизматическим данным, чеканка серебряной монеты в Булгаре возобновляется в конце XII века, как раз накануне монгольского нашествия. Об этом свидетельствует весьма грубо отчеканенная в Булгаре серебряная монета с именем халифа Насира (1180–1225). Между тем, между названными двумя периодами чеканки булгарских монет само государство проделало весьма немалый и весьма удивительный путь.

Возвращаясь к булгарским городам, мы в первую очередь расскажем о Великом городе булгар, предполагаемой столице государства, которую археологи называют городищем Биляр. Имя это, происходящее от маленькой речки Билярки, является условным, хотя В. Н. Татищев, заставший, по-видимому, не дошедшие до нас предания и рассказы, говорит:

«Билиры имя, думаю, собственное и общее всех Болгор, ибо и татары, испортив, булиры, а русские от града Болгоры именовали, в чем Карпеин и Рубрик с прочими от имевшихся при них русских толмачей легко погрешить могли. Но скорее видно, что оные путешествий описатели так далеко не ездили, описали по рассказам, ибо невозможно им сих градов и Волги было миновать, но они нисколь о нем, а также и других виднейших положений по пути их не упоминают… Билиров же имя в городе Билярске на реке Черемшане сохраняется, где еще несколько древних зданий каменных, а особенно портал или врата великого храма и столпы видимы. А также и города великие еще видимы, например, на устье Камы на луговой стороне у Жукотина, говорят, великие развалины остались».

«Карпеин и Рубрук» в повествовании Татищева, отличающимся изумительным русским слогом начала восемнадцатого столетия, – это папские послы Джованни дель Плано Карпини и Вильгельм де Рубрук, посетившие пределы северного ислама в середине XIII века, уже после монгольского нашествия. Оба западных посланника в своих отчетах не минуют упоминания о северных «сарацинах», называя Волжскую Булгарию «Великой Болгарией» в отличие от «Малой Болгарии» на Дунае. Интересно, что Плано Карпини в своей «Истории монголов» действительно называет булгар «билерами». Так же называет выходцев из Волжской Булгарии, «Terra Belar», и другой западный источник, венгерский Аноним в 970 году. Между этими двумя упоминаниями – почти триста лет существования независимого мусульманского государства на Волге и его столицы, города Биляра, по имени которого, очевидно, и звались булгары на Западе.

Город Биляр, стольный град Волжской Булгарии, был поистине великим городом. Одна лишь цитадель, расположенная в его центре, занимала площадь в 500 тысяч квадратных метров. Город имел почти квадратную форму, ориентированную своими углами по странам света, и был защищен дубовой стеной, ширина которой доходила до 10 метров, с выдающимися за ее пределы угловыми башнями. Археологи, проводящие раскопы на Билярском городище, имеют дело с историей города на протяжении более двух столетий. Но уже доказано, что в билярской цитадели с самого начала ее закладки стоял комплекс соборной мечети, состоявший из изначального деревянного храма с пристроенным к нему в середине X века каменным храмом с 24 внутренними колоннами, а также кирпичного двухэтажного дома главного имама страны[276].

К северу от каменной части мечети обнаружен фундамент высокого минарета, за которым находились булгарские житницы или амбары, в которых археологами обнаружены остатки более чем двадцати культурных растений. В цитадели располагались также общественные колодцы и царское кладбище. Помимо царя и булгарской знати, внутри билярской цитадели в более поздние времена располагались и некоторые ремесленные мастерские, например, мастерская ювелира, который мог выполнять заказы царского двора. При этом А. Халиков отмечает:

«Очевидно, это был русский мастер, так как в его мастерской вместе с огромным количеством отходов янтаря обнаружены кости свиньи (уникальный случай для мусульманского города) и свинцовый оттиск печати новгородского князя Всеволода 1222–1224 года[277]».

Подобные находки свидетельствуют не только о веротерпимости северных мусульман, но и о широком развитии ремесленного дела в Волжской Булгарии. В булгарской экономике, как и в других мусульманских странах, наличествовали главные профессии, без которых повседневная жизнь общества не могла бы продолжаться. Какие же это профессии? Профессор Кемал Чичек в помещенной в энциклопедии «Тюрки» статье «Общество и экономика в ранних мусульманских государствах тюрков[278]» пишет об этом так:

«Исследования тюркских обществ после их обращения в ислам показывают, что в эту эпоху люди относились с уважением к различным профессиям и восхваляли людей труда. Согласно дошедшим до нас источникам, в тюркских обществах имелись следующие профессии: хлебопашец, мельник, пекарь, мясник, дойщик овец, повар, виноторговец, сапожник, кожевенных дел мастер, портной, кузнец, оружейник (лучник), соколятник, возчик (на лошадях), лесник, дровосек, гончар и так далее. Более того, в ходу были такие профессии как купец, врач, астролог и скотовод, (…) а также аптекарь и костоправ. Поскольку занятие ткачеством требовало ручного умения, оно также относилось к ремеслам. Все эти профессии, выделенные Кашгари[279], были чрезвычайно распространены в тюркских обществах».

Очевидно, что список профессий, определявших жизнь булгарского общества, этим не исчерпывался. Как и до принятия ислама северными тюрками, среди них важное место занимали сказители и музыканты, игравшие на народных инструментах, медники, стеклодувы, ювелиры, однако само бурное развитие экономики и культуры, особенно их стремительная урбанизация, призывали к жизни другие профессии, а именно, строителей – кирпичников, плотников и каменщиков, религиозных служителей, учителей, ученых, судей, а также писцов, сборщиков налогов и таможенных пошлин. Наиболее привилегированный люд жил и трудился во «внутренних городах», окружавших цитатели Волжской Булгарии, чьи кварталы распределялись обычно по роду занятий своих жителей. «Внутренний город» Биляра, между тем, занимал общую площадь в 2 миллиона квадратных метров, что превышало общую площадь всех других булгарских городов. На этой площади располагались улицы, площади, общественные водоемы. Дома внутреннего Биляра были построены из дерева, кирпича и белого камня, причем в его архитектуре смешивались, очевидно, как привозные, так и местные строительные черты, вызванные к жизни климатическими и культурными особенностями северных исламских пределов.

Однако, насколько можно судить, булгары не отличались догматичностью и охотно пользовались любым практическим знанием, откуда бы оно ни происходило, тем самым повторяя первоначальный путь мусульман Халифата. Во всяком случае, один из существующих источников, пусть и не самый надежный, указывает на то, что архитектура Биляра отражала черты не только мусульманского зодчества, но и византийского строительного стиля. Так, арабский путешественник XII века ал-Джавалики сообщал:

«В постройках их (булгар) есть связь с постройками Рума (Константинополя). Они великий народ. Их город называется Булгар. Это великий город[280]».

Между тем внутренний город Биляра, отделенный земляным валом, был окружен еще и внешним городом, где, как предполагается, жили люди не слишком большого достатка, а также располагались колонии иностранцев и караван-сараи для многочисленных зарубежных купцов. За внешним городом находились посады, жители которых вели полугородскую-полудеревенскую жизнь. Таким образом, общая заселенная площадь Великого города достигала 700 гектаров, и в период расцвета население его превышало 100 000 человек. В свои лучшие годы и десятилетия Биляр-Булгар, Великий город русских летописей, был крупнейшим городом в Европе. Сравнительные археологические исследования показывают, что в самой Руси, которую скандинавские саги называли Гардарикой, или «страной городов», не было города, равного столице волжских булгар. Как пишет археолог Ф. Хузин,

«Перед монгольским нашествием самые знаменитые русские города Киев, Чернигов, Переяславль занимали площадь около 100 га в пределах укреплений. Им уступали Смоленск и Суздал (около 70 га), Полоцк (58 га), Рязань (53 га), Владимир (40 га), Псков (15 га) и другие.

Ни один из городов Западной Европы не мог сравниться в Биляром-Булгаром: крупнейшие из них имели площадь от 200 до 500 га: Париж – 439 га (начало XIV века), Болонья – 420 га (начало XIV века), Милан – 234 га, Палермо, Неаполь, Лондон – по 200 га. Лишь Константинополь (1600 га), Багдад (750 га, с пригородами 4800 га), Мерв (500 га, с пригородами 1500 га), Самарканд (218 га, с пригородами 1500 га) и некоторые другие города превосходили Биляр-Булгар по занимаемой территории и числу жителей[281]».

Говоря о городах Западной Европы, нельзя, однако, не назвать мусульманскую Кордову, в периоды расцвета сравнимую по размерам не только с Биляром, но и с Багдадом и Константинополем. Между тем во времена процветания Биляра и других булгарских городов их жители достаточно хорошо знали о существовании Кордовы и мусульманской Андалусии, откуда в страну нередко наезжали как купцы, так и арабские путешественники. Один из таких путешественников, уроженец Гранады Абу-Хамид Мухаммад ибн ар-Рахим ал-Гарнати, дважды посетил Биляр в 1135–1136 и 1150 годах. В 1155 году он создал книгу «Выборка воспоминаний о чудесах стран», в которой есть любопытнейшие, из первых рук, сведения о Волжской Булгарии и образе жизни северных мусульман. Эти сведения, как часто водилось в Средние века, перемешаны с историческими легендами и курьезными слухами. Одна из таких легенд, почерпнутая ал-Гарнати из прочитанной им в Биляре «Истории булгар» местного историка Якуба бин Ногмана ал-Булгари, рассказывала о том, что

«некий мусульманский купец вылечил от тяжелой болезни здешних царя и царицу и убедил их принять ислам. Спустя некоторое время на страну напади хазары, но были разбиты и так же принуждены победителями принять ислам. Купцы прозвали «булар» или «билар», что значит «мудрый человек», и по этому прозвищу стали называть всю страну[282]».

Из этого отрывка видно, что все булгарское государство на Западе действительно называлось по имени своего Великого города, хотя происхождение слова Биляр от тюркского корня «бел», то есть «знать, ведать», является, скорее всего, благочестивой, хотя и далеко не случайной, легендой. Но прежде, чем в нашей следующей главе побеседовать об уровне научных и практических знаний в Северном исламе, мы должны закончить рассказ о булгарских городах, среди которых, помимо Биляра, выделялись также Сувар, Ошель и Буртас.

Город Сувар был, как предполагается, столицей отдельного княжества в рамках булгарской государственности. Он также, насколько можно судить по археологическим изысканиям, имел центральную цитадель с деревянными стенами, где располагался двухэтажный кирпичный дворец, исследованный А. П. Смирновым в 1933–1937 годах. Как рассказывает А. Халиков,

«в двухэтажное здание вел массивный портал, украшенный полуколоннами, а к узкой стороне здания примыкала характерная для ранней мусульманской архитектуры башня с четырехугольным основанием. Под полом нижнего этажа проходили дымоходы, обогревавшие здание[283]».

Последняя находка вместе с другими подобными находками дала возможность говорить о том, что булгарская архитектура создала здания с центральным отоплением, которым обогревались не только дома знати и мечети, но также школы, караван-сараи и служебные здания. Как бы то ни было, Сувар не мог соперничать с Биляром ни в смысле городского зодчества, ни в политическом смысле, хотя и пытался, видимо, отстаивать свой «ограниченный суверенитет». Ал-Мукаддеси (946/47-1000) упоминает о Суваре (Сиваре) как о городе переходного типа, в котором наличествовали и постяонные дома и временные юрты:

«Его строения войлочные. У него пахотные поля многочисленны и другие богатства обильны[284]».

В этом смысле характерно замечание другого арабского географа, ал-Идриси (1100–1165), который, очевидно пользуясь сведениями гораздо более ранних авторов, отмечает:

«Булгар – имя города, населенного христианами и мусульманами; последние имеют большую мечеть. Близ этого города деревянные строения, куда жители переходят на зиму, летом они живут в шатрах[285]».

Это указание ал-Идриси, несмотря на его очевидную устарелость в описании действительного состояния города Болгара в ту пору, интересно упоминанием христиан, которые жили в булгарских городах точно так же, как продолжали жить во всех поволжских городах со времени Хазарской империи. Ал-Гарнати, описывая в своей книге город Саксин, вставший, видимо, на месте старинной хазарской столицы Итиля, рассказывает о многонациональности и многоконфессиональности этого международного торгового центра на нижней Волге, причем мельком говорит нам о том, что между уроженцами Сувара и Биляра существовали определенные родоплеменные различия:

«А в городе (Саксине) купцов разных народностей и чужеземцы, и арабов из Магриба – тысячи, не счесть их числа. И есть в нем соборные мечети, в которых совершают пятничное моление хазары, которых тоже несколько племен. А в середине города живет эмир жителей Булгара, у них есть большая соборная мечеть, в которой совершается пятничное моление, и вокруг нее живут булгарцы. И есть еще соборная мечеть, другая, в которой молится народность, котору. Называют «жители Сувара», она тоже многочисленна. А между Саксином и Булгаром по этой реке (надо плыть) сорок дней[286]».

Ученые считают, что определенная самостоятельность княжества Сувар, которое чеканило собственные серебряные монеты, исчезла к концу X века в процессе все более тесного идейно-религиозного объединения государства и его естественной экономической экспансии на юг и на север. На пути между Саксином, в котором, если судить по сведениям ал-Гарнати, булгары занимали некое главенствующее положение, и «внешним» Болгаром на Волге, находился еще один город, Буртас, археологические остатки которого сейчас исследуются на реке Сура на северной окраине города Городище Пензенской области.

Этот город, столица принявших мусульманство буртасов, обладал мощной цитаделью, и мусульманский ученый-энкциклопедист Йакут ал-Хамави сообщает о нем так:

«Буртас – имя города и области, они мусульмане, имеют большую мечеть, недалеко от них есть еще один город, который называется Сувар, язык их тюркский, но отличающийся от языка хазар и булгар[287]».

Другими известными городами Волжской Булгарии были – город Ошель, с пригородами и цитаделью, расположенный на правом берегу Волги недалеко от села Богдашкино Тетюшского района Татарстана, а также княжеские укрепления Кашан на правом берегу Камы и Джукетау на левом ее берегу у города Чистополя. Как мы уже упоминали в предыдущих беседах, в конце X – начале XI века уже существовала и крепость Казань, хотя, по-видимому, и под другим названием.

Бесспорно другое – во все времена существования Волжской Булгарии в районе слияния Волги и Камы продолжал с незапамятных времен античности существовать Внешний Болгар, или, как стали называть его русские летописи, «Бряхимов», – город царя Ибрагима, – «главный торговый пункт этого государства», по словам ал-Балхи.

Именно сюда сверху по Волге и Каме и снизу по Волге прибывали корабли с товарами, которые частью употреблялись самими булгарами, но большей частью перепродавались в страны исламского мира и христианской Европы. Одним из самых ценных товаров, предназначенных для обмена и продажи, были клинки из знаменитой мусульманской стали, о которых очевидец ал-Гарнати рассказывает:

«И привозят люди мечи из стран ислама, которые делают в Зенджане, и Абхаре, и Тебризе, и Исфахане, в виде клинков, не приделывая рукоять и без украшений, одно только железо, как оно выходит из огня. И закаляют эти мечи крепкой закалкой, так что если подвесить меч на нитку и ударить ногтем или чем-нибудь железным и деревянным, то будет долго слышен звон… А эти мечи, которые привозят из стран ислама в Булгар, проносят большую прибыль[288]».

Помимо мечей, Булгария, как мы уже знаем, вела оптовую торговлю многими другими товарами, в том числе, зерном и хлебом. Именно булгарский хлеб несколько раз спасал славянских соседей от голода и недорода, однако добрососедские отношения между ними установились не сразу, причем, как сообщают исторические источники, совсем не по вине самих булгар.

На севере и на западе от Волжской Булгарии росло и крепло древнерусское государство, и политико-экономическое столкновение с ним было исторически неизбежно. Как бы то ни было, первые века сосуществования двух государств можно было бы назвать «золотым веком» этих отношений, несмотря на то, а, быть может, и благодаря тому, что как раз в эту эпоху на берегах Волги и Камы укреплялся ислам, а на землях киевской и северной Руси посевались зерна христианства.

Интересно, что летописная история связывает два этих процесса с самого начала, хотя и говорит о том, что первое столкновение булгарского и древнерусского государства произошло еще до официального принятия Русью византийского православия.

Северный ислам и древнерусское христианство: первые встречи

Итак, в ту же начальную эпоху, когда на Волге и Каме укреплялась на основе ислама булгарская государственность, в Киевской Руси происходили события не менее судьбоносные. В языческие древнерусские земли все более уверенно входило православное византийское христианство. Отметим, что сосуществование двух религий в ту давнюю, первоначальную эпоху было отмечено, если не взаимным уважением, то вполне мирным торговым соседством, продолжавшимся дольше, чем целое столетие.

Единственное заметное, если не считать походов Святослава, столкновение северных мусульман с Киевской Русью произошло как раз накануне официального крещения Руси, когда сын Святослава, киевский князь Владимир, совершил вместе со своим новгородским посадником Добрыней знаменитый, отмеченный древнейшими русскими летописями и работами классических историков поход на волжских булгар. Точная дата этого похода остается, однако, загадкой, так как разные летописи говорят об этом по-разному. С. М. Соловьев в своей «Истории России с древнейших времен» называет временем первого похода Владимира на Волгу 987 год, а Н. М. Карамзин, по сведениям Лаврентьевской летописи, – 985 год:

«На берегах Волги и Камы издревле обитали Болгары, или, может быть, переселились туда с берегов Дона в VII веке, не хотев повиноваться Хану Козарскому. В течение времени они сделались народом гражданским и торговым; имели сообщение, посредством судоходных рек, с Севером России, а чрез море Каспийское с Персиею и другими богатыми Азиатскими странами. Владимир, желая завладеть Камскою Болгариею, отправился на судах вниз по Волге вместе с Новогородцами и знаменитым Добрынею; берегом шли конные Торки, союзники или наемники Россиян. Здесь в первый раз упоминается о сем народе, единоплеменном с Туркоманами и Печенегами: он кочевал в степях на юго-восточных границах России, там же, где скитались Орды Печенежские. Великий Князь победил Болгаров; но мудрый Добрыня, по известию Летописца, осмотрев пленников и видя их в сапогах, сказал Владимиру: «Они не захотят быть нашими данниками: пойдем лучше искать лапотников». Добрыня мыслил, что люди избыточные имеют более причин и средств обороняться. Владимир, уважив его мнение, заключил мир с Болгарами, которые торжественно обещались жить дружелюбно с Россиянами, утвердив клятву сими простыми словами: «Разве тогда нарушим договор свой, когда камень станет плавать, а хмель тонуть на воде». – Ежели не с данию, то, по крайней мере, с честию и с дарами Великий Князь возвратился в столицу».

По сведениям, которые оставлены нам русскими летописями, можно сделать вывод, что настоящей войны между дружиной Владимира и булгарами в тот раз не случилось; скорее всего, произошла какая-то стычка с пограничными силами булгар. Крайней северной точкой булгарских владений по Волге была в то время, по всей видимости, совсем маленькая таможенная крепостца на месте нынешней Казани. Она могла стоять там, где верхнее-волжский и окский торговые пути сходились с торговым путем по Казанке, тогда еще во всем своем течении принадлежавшей финно-угорским арским племенам. Была ли Казань местом первого русско-булгарского столкновения, скорее всего, навсегда останется неизвестным, однако сам факт заключения «вечного мира» между Владимиром и волжскими булгарами говорит о многом. Именно с той поры русские летописи начинают все чаще упоминать о северных булгарских мусульманах, причем главным образом не как о военных соперниках, но как о торговых партнерах.

Вообще, сравнивая сохранившиеся у арабских географов и русских летописцев сведения о булгарах, можно сделать вывод, что распространение ислама в XI веке не усилило, но скорей укротило военный дух булгар, свойственный им ранее. О них редко говорят, как о воинах, которые, по словам ибн Русты, «ездят верхом, носят кольчуги и имеют полное вооружение», но все чаще, как о купцах, промышленниках и ученых. Остается лишь удивляться, что, громко отметив в 1980 году шестисотлетнюю годовщину Куликовской битвы, российское государство в 1985 году совершенно не обратило внимания на тысячелетие первого мирного договора между Киевской Русью и Волжской Булгарией. Ведь, несмотря на то, что русские летописи упоминают о повторных походах уже принявшего к тому времени христианство Владимира на Волжскую Булгарию в 994 и 997 годах, первый мирный договор между Русью и северными мусульманами соблюдался последними неукоснительно в течение следующих ста лет. Русские летописи лишь под 1088 годом говорят о нападении булгар на Муром, да и то, нападении неохотном и вынужденным обстоятельствами. Н. Карамзин пишет:

«Не имея духа воинского, любя торговлю, земледелие и в случае неурожая питая восточный край России, они хотели, вероятно, отмстить жителям Муромской области за какую-нибудь обиду или несправедливость: по крайней мере, сия война не имела дальнейшего следствия, и взятый ими город недолго был в их власти».

В примечании к этому историческому событию другой русский историк, С. М. Соловьев, также пишет, что волжские булгары были обстоятельствами вынуждены нарушить столетнее к тому времени соглашение с Русью. Все их дипломатические обращения к русским князьям об усмирении окопавшихся в Муроме и вредивших мирной торговле на Волге новгородских ушкуйников оставались без ответа:

«В дошедших до нас списках говорится о взятии Мурома Болгарами без объяснения причин и следствий: но Татищев, основываясь на Нижегородском и Макарьевском списках, говорит, что по Оке и Волге в это время были сильные разбои, вредившие Болгарской торговле; Болгары прислали к князю Олегу и брату его, Ярославу Святославичам, которым, по Татищеву, принадлежали в это время Тмутаракань, Рязань и Муром, просить на разбойников, но, не получа управы, пошли на Муром и взяли его. – Известие это очень любопытно и очень вероятно: нет основания отвергать, что в это время не было ушкуйничества, которое мы увидим в такой силе после[289]».

Таким образом, классическая русская история, как правило, говорит о первых северных мусульманах как о народе по преимуществу миролюбивом и созидательном. Очевидно, что мусульманское богословие волжских булгар, почерпнутое из правовых представлений ханафитского права, мало способствовало возникновению совершенной чуждой исламу идеи джихада как обязательной войны с неверными. Однако нельзя сказать, что первые северные мусульмане совсем не вели джихада как мирной проповеди веры, и повествуют нам об этом именно русские летописи.

Мы не знаем, насколько правдиво сказание о том, что князь Владимир действительно встал перед выбором между исламом, христианством и иудаизмом. Слишком уж летописный рассказ об этом напоминает другое повествование – о выборе веры хазарским каганом – уже известное нам по нашим беседам. Подобные параллели в исторических источниках вряд ли совершенно случайны, особенно если учесть, что еще за пятьдесят лет до принятия христианства Киевская Русь платила дань хазарам, а в Киеве существовала большая иудейская община. После победы над Хазарией каган Руси перенимал не только титул верховного кагана, власть и дань над всеми побежденными территориями, но и становился в некотором смысле наследником хазарской историографии, вернее, хазарских имперских сказаний. Быть может, и поэтому «выбор веры» наследником могущества Хазарского каганата представлен сказанием, слишком уж напоминающим предыдущий «выбор веры», завершившийся у правящей верхушки хазар в пользу иудаизма. Именно этот выбор аукается и в сказании «Повести временных лет», хотя, вероятнее всего, иудаизм, давно известный Святославу и его сыну Владимиру через хазар и евреев Киевской общины, не был для них предметом выбора уже потому, что Бог иудаизма не смог спасти Хазарскую державу от распада и исчезновения. Учитывая, что и само крещение Владимира свершилось после того, как христианский Бог «дал ему победу» над крымским Корсунем, фактор «победительности веры» сыграл в вопросе обращения Руси такую же основополагающую роль, какую он играл в обращении других государств в христианство или ислам.

Поэтому рассказ о том, что иудеи пришли к Владимиру с предложением своей веры только третьми, после мусульман и католиков, не согласуется со здравым смыслом. Ведь если и была в Киеве конца X века устоявшаяся религиозная община, это была именно община иудейская, которая сохранила свой квартал и свой образ жизни и много после официального крещения Руси.

Летописец Нестор повествует о том, как основатель Киево-Печерского монастыря игумен Федосий вел теологические споры с киевскими иудеями около 1080 года, а в 1113 году, по смерти киевского князя Михаила-Святополка, взбунтовавшиеся жители Киева напали на еврейский квартал, находившийся в Киеве за особыми Еврейскими воротами[290]. Словом, иудеям не нужно было издалека приходить к Владимиру, чтобы излагать основы уже известной ему веры.

Другое дело – ислам. Здесь, несмотря на относительную географическую близость Волжской Булгарии, можно вполне согласиться с мнением С. М. Соловьева, который замечает, что мусульманство «кроме видимой бедности своего содержания, не могло соперничать с христианством по самой отдаленности своей[291]». Надо полагать, что слова «видимая бедность» следует понимать выше в смысле «кажущаяся бедность», если только С. М. Соловьев не имел в виду внешних атрибутов веры и обрядности. Как бы то ни было, судя по сказанию о «выборе веры», первыми в Киев явились именно булгарские мусульманские проповедники. Вот как об этом говорит Лаврентьевская летопись 1377 года:

«В лето 6494 (986). Придоша Болгары веры Бохъмиче, глаголяще: яко ты князь еси мудр и смыслен, не веси закона, но веруи в закон наш и поклонися Бохъмиту. И рече Володимер: како есть вера ваша. Они же реша: веруем Богу, а Бохмит ны учит обрезати уды таиные и свинины не ести, вина не пити (а по смерти же рече с женами похоть творити блудную). Даст Бохмит комуждо по семидесят жен красных, исберет едину красну и всех красоту взъложит на едину, та будет ему жена. Иде же рече достоить блуд творить всяк на сем свете. Аще будет кто убог, то и томо и ина многа лесть еяже не льзе писати срама ради. Володимер же слушаше их, бе бо сам любя жены и блуженье многое, послушаше сладко, но се ему бе нелюбо обрезанье оудов и я неяденьи мяс свиных, а о питье отинудь рька Руси есть веселие питье, не можем бес того быти[292]…»

Н. М. Карамзин пишет о том же следующими словами:

«Первые Послы были от Волжских или Камских Болгаров. На восточных и южных берегах Каспийского моря уже давно господствовала Вера Магометанская, утвержденная там счастливым оружием Аравитян: Болгары приняли оную и хотели сообщить Владимиру. Описание Магометова рая и цветущих гурий пленило воображение сластолюбивого Князя; но обрезание казалось ему ненавистным обрядом и запрещение пить вино – уставом безрассудным. Вино, сказал он, есть веселие для Русских; не можем быть без него».

Российские мусульманские историки, говоря об этом разговоре булгарских проповедников с князем Владимиром, сокрушались о том, что булгары не сумели толком объяснить князю своей веры, только понапрасну напугав его необязательным для взрослых людей обрезанием. Однако думается, что никакой вины на них нет, и вот почему. Даже если такая встреча действительно состоялась и не является легендарной, рассказ об исламе мог идти только через переводчика, а это далеко не лучший и далеко не самый легкий способ убеждения в религиозных вопросах.

Кем мог быть такой переводчик? Булгары вряд ли знали славянский язык в той степени, в какой он необходим для убедительной проповеди. То же самое можно сказать о знании тюркского языка со стороны окружения Владимира. Но даже если кто-то вокруг Владимира и знал тюркский язык, это мог, скорее всего, быть один из варяжских купцов, многие из которых были христианами, так как вели свою торговлю в основном с Византией и Дунайской Болгарией. Если речи волжских булгар переводил такой купец, то очевидно, что не в его интересах было представить ислам в сколь-нибудь выгодном свете. Однако вероятнее всего, переводчиком, хорошо знавшим и тюркский, и славянский языки, был один из киевских тюркоязычных хазар, представителей иудейской общины. Тогда становится ясно, почему в летописном изложении так смутно и неверно предстает описание мусульманского рая и якобы разрешенный «на сем свете» блуд. Такой переводчик, перечислив сходство мусульманства и иудаизма – обрезание, отказ от свинины и прочее, – должен был показать, что ислам, не в пример иудаизму, является религией распущенности и многодозволенности.

Но дело даже не в этом. Изложение доводов северных мусульман в русских летописных источниках и, далее, в трудах классических русских историков отражает уровень понимания ислама, перешедший русскому православию в наследство от Византии, которая издавна считала ислам вражеской идеологией и распространяла о нем самое поверхностное, а много чаще совершенно искаженное представление. Мы уже знаем, например, что византийская формула отречения от ислама, которой подвергались попавшие в плен мусульмане, совершенно неверно подразумевала, что мусульмане поклоняются идолу, «сделанному из крепкого железа[293]», а ислам представляла как религию разврата и сластолюбия. Летописец, создавая не только и не столько историографическое сочинение, сколько политическую апологию христианской княжеской власти, ничего не знал и не хотел знать об исламе, тем более, что в его монашеском сане всякий разговор о нем представал адским соблазном и искушением, и не подозревал, что в его рассказе о греческом философе, изложившим Владимире «правильную веру», большая часть этого изложения могла быть отнесена, как к исламу, так и к христианству. Н. М. Карамзин говорит:

«Безымянный Философ, присланный Греками, опровергнув в немногих словах другие Веры, рассказал Владимиру все содержание Библии, Ветхого и Нового Завета: историю творения, рая, греха, первых людей, потопа, народа избранного, искупления, Христианства, семи Соборов, и в заключение показал ему картину Страшного Суда с изображением праведных, идущих в рай, и грешных, осужденных на вечную муку. Пораженный сим зрелищем, Владимир вздохнул и сказал: «Благо добродетельным и горе злым!» Крестися, – ответствовал Философ, – и будешь в раю с первыми. Летописец наш угадывал, каким образом проповедники Вер долженствовали говорить с Владимиром; но ежели Греческий Философ действительно имел право на сие имя, то ему не трудно было уверить язычника разумного в великом превосходстве Закона Христианского. (…) Христианство, представляя в едином невидимом Боге создателя и правителя вселенной, нежного отца людей, снисходительного к их слабостям и награждающего добрых – здесь миром и покоем совести, а там, за тьмою временной смерти, блаженством вечной жизни, – удовлетворяет всем главным потребностям души человеческой».

Последнее замечание Н. М. Карамзина во всей полноте его можно отнести и к мусульманскому вероучению. Повторимся, что приход к Владимиру представителей разных вер не является исторически достоверным фактом и судить о выборе князем религии как о «выборе по свободе совести» мы не можем. Да, пожалуй, и не должны. История с выбором веры свидетельствует не столько о действительной дилемме князя, сколько о том, каково было представление русских летописцев о мусульманстве в те времена, когда в эпоху западных Крестовых походов резко усилились геополитические столкновения между набравшей силу Владимиро-Суздальской Русью и Волжской Булгарией, то есть, когда мусульманская держава, традиционно жившая в добрососедстве с Русью, стала изображаться как враг и соперник. В этом смысле чрезвычайно существенно, что предпочтение князем христианства должно было сопровождаться резким отвержением ислама со стороны «греческого богослова».

«Защитник «своей» веры всегда вынужден прибегать к аргументам, разжигающим или национальные чувства, или низкие страсти, стремится нравственно опорочить иноверца, словом, здесь проявляется одна из самых неприглядных сторон религиозного фанатизма. Так это обстоит в наши дни, так это было и тысячу лет назад. Богослов без обиняков заявил, что ислам «оскверняет небо и землю». Ритуальные омовения, непременные у мусульман, грек, византиец (летопись называет его философом), описал с такими омерзительными подробностями, а о женщинах-мусульманках отозвался так, что во всех переводах летописи это место традиционно опускают[294]».

Очевидно, что до князя не дошло сущностное понимание ислама, как, впрочем, и сущностное понимание христианства, однако летописным фактом остается и то, что Владимир не отверг мусульманства с порога, а поручил своим послам разобраться с этой верой более досконально. Эти посольства, согласно летописи, были отправлены Владимиром в 987 году. Как пишет Н. М. Карамзин,

«Владимир, отпустив Философа с дарами и с великою честию, собрал Бояр и градских старцев, объявил им предложения Магометан, Иудеев, Католиков, Греков и требовал их совета. «Государь! – сказали Бояре и старцы: – Всякий человек хвалит Веру свою: ежели хочешь избрать лучшую, то пошли умных людей в разные земли испытать, который народ достойнее поклоняется Божеству» – и Великий Князь отправил десять благоразумных мужей для сего испытания. Послы видели в стране Болгаровхрамы скудные, моление унылое, лица печальные; в земле Немецких Католиков богослужение с обрядами, но, по словам летописи, без всякого величия и красоты, наконец, прибыли в Константинополь. Да созерцают они славу Бога нашего! сказал Император и, зная, что грубый ум пленяется более наружным блеском, нежели истинами отвлеченными, приказал вести Послов в Софийскую церковь, где сам Патриарх, облаченный в Святительские ризы, совершал Литургию. Великолепие храма, присутствие всего знаменитого Духовенства Греческого, богатые одежды служебные, убранство олтарей, красота живописи, благоухание фимиама, сладостное пение Клироса, безмолвие народа, священная важность и таинственность обрядов изумили Россиян; им казалось, что сам Всевышний обитает в сем храме и непосредственно с людьми соединяется… Возвратясь в Киев, Послы говорили Князю с презрением о богослужении Магометан, с неуважением о Католическом и с восторгом о Византийском, заключив словами: «Всякий человек, вкусив сладкое, имеет уже отвращение от горького; так и мы, узнав Веру Греков, не хотим иной». Владимир желал еще слышать мнение Бояр и старцев. «Когда бы Закон Греческий, – сказали они, – не был лучше других, то бабка твоя, Ольга, мудрейшая всех людей, не вздумала бы принять его». Великий Князь решился быть Христианином».

Итак, первоначальный «выбор веры», согласно источникам, произошел не по сути вероучения, но по внешним признакам, поскольку, как замечает Н. М. Карамзин, неподготовленный ум «пленяется более наружным блеском, нежели истинами отвлеченными». В этом смысле понятно, что русские послы не увидели в Волжской Булгарии, только еще приступившей к украшению своего государства наподобие архитектурных и культурных образцов саманидской Азии, величия и роскоши, свойственных византийскому богослужению.

Характерно, однако, что первое посольство Владимира было отправлено, согласно летописи, именно к булгарам: очевидно, что отношение Владимира к исламу не было однозначно негативным. Этому можно найти вполне логичные объяснения. Слава мусульманских держав Азии, где набирало силу государство Газневидов, великолепие Багдада и богатство Кира и мусульманской Испании были известны и в Киеве, и только действительная удаленность этих государств от Киевской Руси не давала ее власть имущим возможности убедиться в «победительной силе» ислама собственными глазами. Более того, Владимиру действительно пришлись по душе отсутствие ханжества и практическая жизненность ислама, в котором нет понятия первородного греха, и отношения мужчины и женщины, при условии законности этих отношений, не являются чем-то зазорным, о чем неприлично говорить в связи с верой. По словам С. М. Соловьева,

«кроме 5 законных жен было у него (Владимира) 300 наложниц в Вышгороде, 300 в Бельгороде, 200 в селе Берестове. Он был «несыт блуда», по выражению летописца: приводил к себе замужних женщин и девиц на растление, одним словом, был женолюбив, как Соломон».

Женитьба на византийской царевне, «Болгарыне» Анне, за которым последовало крещение Владимира, была, выходит, его шестой «законной» женитьбой. История умалчивает о том, что сталось с его остальными женами и наложницами после принятия им христианства, говоря лишь о том, что все его 12 сыновей признавались как законные, хотя только двое из них, невинно убиенные впоследствии Борис и Глеб, были детьми, рожденными в христианском супружестве.

Словом, выбор религии для Владимира был неизбежным политическим выбором, определенным историческими и географическими обстоятельствами в той же мере, в какой мусульманский выбор был определен для Северного ислама Волжской Булгарии. Главным союзником Руси становилась Византия, и ее культурно-религиозное влияние было естественным следствием ее экономического и геополитического влияния на судьбы молодого русского государства. Великолепие византийского богослужения в глазах русских послов было безусловным выражением могущества Византии, и собственно религиозные идеи, очевидно, играли в первоначальном крещении Руси не самую заглавную роль.

Интересно, однако, что факт отсылки послов в Волжскую Булгарию и Византию кажется совершенно достоверным историческим фактом, так как летопись со слов возвратившихся из Булгара послов описывает мусульманское богослужение достаточно правильно, хотя и весьма пристрастно:

«И реша им: идите первое в Болгары и испытайте первое веру их. Они же идоша и придедше видеша скверные дела и кланянье в ропати и придоша в землю свою… И созва князь боляры своя и старцы. Рече Володимер: се придоша послании нами мужи, да слышим о них бывшее и рече: скажите перед дружиною. Они же реша: яко ходихом в Боглары, смотрихом како ся покланяют в храме рекше в ропати, стояще бес пояса, поклонився сядет и глядит семо и онамо яко бешен и не веселья в них, но печаль и смрад велик, не добро закон их[295]…»

Интересно, что слово «ропать», означающее мечеть, имеет, согласно словарю Даля, в русском языке смысл «капище, кумирня, идолище». То есть, в летописи как бы подчеркивается, что мусульмане поклоняются идолам: убеждение, долго бытовавшее в христианстве, как византийском, так и западном. Оставив в стороне замечание о «смраде» и «скверных делах», которые могли попасть в летопись в качестве «благочестивых домыслов» самого летописца, отметим, что ислам не приглянулся десяти русским послам из-за отсутствия в нем «веселия». В уже процитированной нами статье Г. Прошин считает, что речь здесь идет о «той жесткой предопределенности бытия, которую проповедовал ислам» и продолжает:

«Такое миропонимание не оставляло места свободе воле человека, места «веселию». Ислам, таким образом, отвергается за отсутствие в нем оптимизма, гуманистического идеала[296]».

Это чрезвычайно интересное замечание, но для христианского миропонимания X–XII веков чересчур уж далеко идущее. Во-первых, предопределенность в исламе проистекает из идеи неизбежного воздаяния за добрые дела и наказания за злые поступки, и в этом смысле ничем не отличается от библейского предопределения. Если же говорить о гуманистическом идеале, то, как понятие, он сформировался в культуре христианства гораздо позднее описываемого времени. И формировался этот идеал как раз в полной взаимосвязи с исламской философией «свободы воли» тех веков, когда в исламе еще не закрылись «двери ижтихада» и мусульманская жизнь позволяла самые широкие научно-богословские дискуссии о месте и роли человеческого разума в познании Бога и природы. Именно эти идеи определили теологические и гуманистические идеалы Фомы Аквинского, Роджера Бэкона и всего европейского Ренессанса. Говоря об исламе конца X века, следует говорить не о «жесткой предопределенности бытия», которая создалась как понятие и образ жизни гораздо позже, но о действительном исламе той блистательной эпохи, в котором жили и творили ал-Фараби, ал-Мутаннаби, ал-Маарри, Фирдоуси, Авиценна, Бируни, Омар Хайям, ибн ал-Араби, ибн Туфейль, ал-Газзали, ибн Рушд и сотни других ученых, философов, поэтов и писателей. Именно в описываемую нами эпоху в мусульманской культуре сложились «Сказки тысячи и одной ночи», на «веселие» и «гуманистические идеалы» которых Византия могла ответить разве что традиционными житиями святых и мучеников. Более того, при всем величии византийской культуры известно, что круг действительно ученых и культурных людей в Византии был намного теснее и изолированнее, чем в мире ислама, и ограничивался в основном людьми церковного и монашеского сословия, тогда как культура ислама пронизывала жизнь всех городских и многих сельских сословий.

Если быть исторически справедливыми, то «гуманистические идеалы» проникли в византийскую среду гораздо позднее, уже после завоевания Константинополя крестоносцами в ходе Четвертого Крестового похода в 1204 году и возникали эти идеалы, как правило, не в самом Константинополе, но в культурном поле политически раздробленной империи – в Никейском, Трапезундском, Эпирском царствах и в Латинской Романии. Именно в эпоху раздробленности, в эпоху истовых духовных исканий, вызванных крушением средневекового византийского единства, Византия дала миру своих самых великих ученых и философов:

«из 435 ставших нам известными деятелей византийской культуры на протяжении всей истории империи только на XIV век приходится 91 человек, а в XV веке их число увеличивается до 200[297]».

Только в эту эпоху осмысления христианского наследия с точки зрения проповеданного Христом смирения и деятельного человеколюбия, а не с точки зрения от века победоносного, надменного и горделивого Второго Рима, в культуре Византии возникают идеи, которые часто автоматически переносятся русскими историками в X и XI век, когда их не могло еще существовать в замкнутом на себе и не приемлющем никакой критической мысли византийском обществе:

«Новой (sic) для византийской культуры чертой был проснувшийся интерес византийцев к восприятию культурных ценностей соседних народов, который наглядно свидетельствовал о том, что тип византийца-ксенофоба, избегавшего контактов с иноземными культурными кругами, в XIV–XV вв. Претерпел существенные изменения. Это характерно и для византийского «естествознания» (например, астрономических штудий, где успех достигался посредством обращения к иноземной, в данном случае персидской (то есть, мусульманской) культуре, и для гуманитарных знаний[298]».

Таким образом, главным наследием византийской культуры, проникавшим в первоначальное русское православие, была абсолютная, из века в век передававшаяся традиционность, «законсервированность» этой средневековой культуры, ее безусловная имперская пышность и торжественность наряду с отсутствием всяких существенных попыток собственного переосмысления, неизбежно воспринимаемого как жестоко наказуемая ересь. Несмотря на замечание С. М. Соловьева, что

«красота богослужения привлекла русских к греческому обряду, а не византийский догматизм, чуждый непосредственному славянскому уму[299]»,

именно от Византии средневекового времени русское христианство восприняло ту основополагающую идею, что святоотческое Предание, то есть, сама традиция понимания христианства, является главным столпом православия, по важности чуть ли не опережающим само Священное Писание. Эта черта средневековой византийской культуры ярко отразилась в состоянии византийской науки, которая также понималась

«как интерпретация уже разработанной традиции, как комментарий текста и герменевтический опыт, который распространялся на все области знания[300]».

Характерной метафорой этого состояния византийской культуры является то, что даже водоснабжение Византии практически не улучшалось со времен принятия христианства:

«Проблема воды традиционно оставалась одной из серьезных и в поздневизантийское время. Новые акведуки и цистерны почти не строились с античных времен, как, например, в Фессалонике[301]».

Словом, если в мире того времени и существовало гуманистическое «веселие», вызванное не питьем горячительных напитков, а общим оптимизмом жизни, то это веселие следовало искать именно в исламе, но никак не в византийском христианстве «Темных веков» с его культом аскетизма и мученичества, усугубленным эсхатологическими ожиданиями конца света в конце первого тысячелетия христианской эры. Однако перенос более поздних представлений о гуманистическом величии византийской культуры на время принятия Киевской Русью христианства свойствен многим, в том числе и С. М. Соловьеву с его историческим идеалом «гражданственности»:

«Магометанство, кроме видимой бедности своего содержания, не могло соперничать с христианством уже по самой удаленности своей. Христианство было давно знакомо в Киеве вследствие частых сношений с Константинополем, который поражал руссов величием религии и гражданственности. Бывалцы в Константинополе после тамошних чудес с презрением должны были смотреть на бедное русское язычество и превозносить веру греческую. Речи их имели большую силу, потому что это были обыкновенно многоопытные странствователи, бывшие во многих различных странах и на востоке, и на западе, видевшие много разных вер и обычаев, и, разумеется, им нигде не могло так нравиться, как в Константинополе[302]».

Как бы то ни было, выбор христианства Владимиром и его дружиной никак нельзя мерить мерками нового времени. Мы ведем речь о совсем другой эпохе, когда, несмотря на все грандиозное величие Константинополя и Фессалоники, с ними не только могло, но и реально соперничало величие городов ислама с его колоссальными молитвенными комплексами, минаретами и мечетями в Бухаре и Самарканде, Багдаде, Самарре, Дамаске, Каире, Кайраване и Сусе, наконец, в Гренаде, Севилье и Кордове. И речь здесь не только об архитектуре средневекового ислама, хотя и сегодня ее сохранившие образцы поражают воображение величием смиренности и затейливой соразмерностью. Любой посетитель мусульманских стран того времени поразился бы «гражданственному» устройству городов с освещением улиц и общественными садами и водоемами, кипению жизни на огромных рынках, товары которых угождали своей добротностью и изысканностью вкусам всего мира, будь то пряности и душистые масла, шелковые или хлопковые ткани, одежда, непревзойденное стальное оружие, щиты, доспехи; чеканные, пряденые, расписные и инкрустированные кувшины и бытовые сосуды; изумительных, самых грациозных форм серебряные и медные лампы; изысканнейшая стеклянная, хрустальная и обливная керамическая посуда – блюда, кубки, подносы; металлические замки, упряжь самых замысловатых узоров; бронзовые фигурки; ковры; и, наконец, книги на все темы и вкусы, имеющие самое широкое хождение в народе…

Поэтому и не верится, что «многоопытные странствователи», о которых пишет С. М. Соловьев, могли действительно часто бывать в исламском мире того времени, чтобы без предубеждения сравнить культуру и общий уровень жизнь тогдашнего исламского и христианского миров. Подавляющее большинство их никогда не видело действительного величия ислама, довольствуясь торговлей в небольших городах и поселках вокруг Каспия и питаясь рассказами византийцев, всячески стремившихся очернить и унизить мусульман как своих главных экономических и военных соперников. Поэтому всяческие «исторические» объяснения, сводящиеся к тому, что ислам был «хуже и беднее» христианства в конце X века, и это, дескать, стало одним из факторов русского выбора в пользу христианства, далеки от действительных исторических фактов и являются гораздо более поздней «политизацией» истории. Выбор Киева в пользу христианства был обусловлен не содержанием веры и «близостью» или «чужестью» иноземной культуры, но государственным прагматизмом и геополитическими обстоятельствами вне всяких принципиальных споров о различиях вероисповеданий. Русский историк Н. И. Костомаров, во имя научной объективности не привносивший в свои исследования государственнических идеалов своего времени, в 1873 году подвел итог рассуждениям об обстоятельствах крещения Руси в таких кратких словах:

«В 988 году Владимир принял крещение. Обстоятельства, предшествовавшие этому событию и сопровождавшие его, рассказываются с баснословными чертами, которые вполне свойственны изустным преданиям, записанным уже довольно долгое время спустя означенного события. Достоверно только то, что Владимир крестился и в то же время вступил в брак с греческою царевною Анною, сестрою императоров Василия и Константина… В Киеве он крестил своих сыновей и народ… Большинство вступало в новую веру и совершало обряд крещения, не понимая, что делает. Борьба язычества с христианством выражалась пассивно: продолжительным соблюдением языческих приемов жизни и схранением языческих суеверий; такая борьба происходила многие века и после Владимира; но она не мешала русскому народу принять крещение, в котором он сначала не видел ничего противного, потому что не понимал его смысла. Только постепенно и для немногих открывался свет нового учения[303]».

Каждый народ, живущий согласно тысячелетней традиции, убежден, что его предки избрали для себя истину, и всякие споры здесь неуместны и бесполезны. Аксиомой является и то, что действительная истина познается в сравнении. Не случайно, что древнерусская летопись изначально старалась доказать, что выбор восточного византийского христианства произошел после именно такого всестороннего сравнения с исламом, иудаизмом и христианством западного толка. Однако, вся дальнейшая история взаимоотношений северного мусульманства и православия свидетельствует о том, что никакого действительного сравнения между ними как религиями не происходило, и главным образом потому, что сфера общения между мусульманами и христианами была чрезвычайно узка, и ограничивало ее, в первую очередь, именно изначально воспринятое через византийскую культуру искаженное представление об исламе. Причем в это представление совершенно не проникали отдельные поздневизантийские же попытки переосмысления отношения к исламу как «мировому злу»:

«Полемические сочинения, написанные им (Иоанном Кантакузиным) и направленные против ислама не мешали ему вступать в самые близкие контакты с турками… Иоанн Кантакузин ответил папскому легату Павлу по поводу его сочувствия христианам, вынужденным жить среди турок: «Я не считаю их всех, как ты говоришь, нечестивыми. Но думаю, что многие из них лучше и благочестивей многих из живущих в здешних землях[304]»».

Унаследованное от средневековой Византии представление о мусульманстве за всю историю русского православия и русской культуры практически никогда не подвергалось такому гласному критическому анализу, и главной причиной этого видится не приверженность русского православия собственной истине, но приверженность собственной традиции как Преданию. Со стороны православия неукоснительное следование этой соборной традиции «единственно правильной святоотческой веры» вызвало, по крайней мере, два серьезных религиозных столкновения. Но эти столкновения были отнюдь не с исламом.

Первое столкновение, вызванное главенством святоотческого Предания над Священным Писанием, было порождено в XV веке ересью жидовствующих, «русским протестантизмом», спорившим с официальной церковью на основе известного тогда весьма немногим православным действительного содержания Священного Писания. Второе, связанное с никоновским исправлением традиционных церковных книг по греческим образцам, стало причиной раскола русского православия в XVII веке.

При этом первое действительно широкое и сколько-то аргументированное сравнение ислама и христианства в поле богословия встало на повестку дня лишь после взятия Казани войсками Ивана Грозного в 1552 году, но до этих времен и событий в наших беседах еще относительно далеко.

Между тем отношения северного ислама и древнерусского христианства были в XI столетии едва ли не лучшими за всю их взаимную историю, что свидетельствует о вполне веротерпимом отношении к иноверным соседям с обеих сторон. Если уж говорить о гуманизме в X веке, то, согласно летописным источникам, булгарские мусульмане проявляли к Руси именно гуманистическое отношение, если, конечно, такое отношение состоит не в провозглашениях чего-то от имени веры или народа, но в конкретной помощи страждущему, кто бы он ни был. С конца X века межгосударственные отношения Киевской Руси и Волжской Булгарии все больше принимали характер торгового партнерства, не задевавшего религиозных убеждений сторон, хотя Никоновская летопись XVI века и приводит известия о том, что поначалу новокрещеный князь Владимир пытался обратить булгар в христианство, послав к ним в 990 году того же греческого философа Марка Македонянина, который в 986 году убеждал в превосходстве христианства самого князя. Об этом в летописи говорится так:

«Того же лета посла Володимер философа, нарицаемого Марка Македонянина, в Болгары, иже есть во Агаряне, (…) глаголя: «яко приходиша ко мне прежде, егда еще не просвещен беху верою православною, хваляще свою веру скверную… ты же иди к ним, и проповежь им слово Божие, яко да веруют в Господа Бога и Спаса нашего Иисуса христа, и да крестятся божественным его крещением, и с нами единоверны и единосветны будут, и небесных благ получать». Философ же иде в Болгары, и много глаголев им слово Божие; они же безумием своим обьюродеша. Он же возвратился к Володимеру в Киве. И много чествован бысть от него и от всех похвален. Того же лета придоша из Болгар к Володимеру четыре князи, и просветишася божественным крещением; Володимер же чествовав их и много удовольствова[305]…»

Как мы видим, попытка обращения булгар в христианство, если таковая действительно имела место, принесла определенный успех: четыре булгарских князя приняли крещение. Летопись, однако, не говорит о том, что они были мусульманами. Как и в обстоятельствах принятия Русью христианства, древнетюркское и финно-угорское язычество еще долго соседствовало в пределах Волжской Булгарии с исламом, так что к принятию христианства вполне могли склониться и булгарские или буртасские языческие князья, чьи родовые владения находились на правобережье или в верхнем от Камы течении Волги. Подобное принятие булгарскими князьями христианства происходило и в более поздние времена при Андрее Боголюбском. Как говорит Н. М. Карамзин,

«Летописцы всего более хвалят Андрея за обращение многих Болгаров и Евреев в Христианскую Веру, за его усердие к церквам и монастырям, за уважение и любовь к сану Духовных».

В случае с Андреем Боголюбским обращенные им булгары могли быть, помимо всего прочего, его родней по последней жене, если Тверская летопись справедливо называет ее «Болгаркой». Мы не знаем, из какого булгарского или булгаро-половецкого рода она происходила, однако ее предполагаемое участие в заговоре против князя летопись объясняет тем, что «князь великий много воева с ним Болгарскую землю, и сына посыла, и много зла учини Болгарам[306]». При всем том интересно, что сам князь, развернувший активную борьбу против тюркоязычных булгар, был, как и многие другие русские князья, наполовину тюрком-половцем (его отец Юрий Долгорукий женился на половчанке в 1108 году). Скульптурный портрет князя Андрея Боголюбского, воссозданный по черепу скульптуром-антропологом академиком Михаилом Герасимовым в сороковых годах прошлого века, представляет нам человека с раскосыми глазами и азиатско-тюркским скуластым лицом. Этот факт следует отметить хотя бы в связи с тем, что редкие столкновения русских княжеств с волжскими булгарами не происходили на расовой почве. Те и другие часто могли посчитаться родней, поскольку половецко-булгарские политические браки происходили, по крайней мере, так же часто, как русско-половецкие.

Как бы то ни было, тот факт, что обращение Андреем Боголюбским в христианство волжских булгар имело место, говорит нам о присутствии булгар во Владимиро-Суздальской Руси в каком-то торговом или дипломатическом качестве. Так что традиция, начавшаяся при Владимире Святом, была налицо, но она касалась лишь отдельных лиц, по различным причинам не находивших себе места и ниши в булгарском мусульманском сообществе. Думается, что эти языческие князья противились не столько самому исламскому вероучению, сколько исламским налогам и самому процессу централизации Волжской Булгарии, который проходил как раз в описываемое время. Более того, два других похода Владимира на волжских булгар, упоминаемых Никоновской летописью, в 994 и 997 годах, когда «ходи Володимер на Болгары, и много ратовав их победи и възратися с радостию в Киев», могли быть спровоцированы именно этими новокрещеными князьями, пытавшимися с помощью дружины Владимира отстоять независимость своих родовых владений.

Как бы то ни было, эти походы не имели характера долгосрочного завоевания и никак не сказались на последующих отношениях: в 1006 году между Киевской Русью и Волжской Булгарией было заключено торговое соглашение. История умалчивает о каких бы то ни было военных столкновениях двух государств при Владимире и его наследниках, самым могущественным из которых стал с бою взявший Киев в 1016 году новгородский князь Ярослав Владимирович. Само торговое соглашение 1006 года было чрезвычайно знаменательно: оно состоялось по просьбе булгарской стороны, которая очевидно хотела миром договориться о торговле по Оке и на верхней Волге. По словам В. Н. Татищева,

«Прислали Болгары (вольские) послов с дары многими, дабы Владимир позволил им в городах по Волге и Оке торговать без опасения, на что им Владимир охотно соизволил[307]».

Соглашение было взаимным; впрочем, оно говаривалось некоторыми условиями, в которых просматривается как экономический, так и религиозный смысл. Как пишет С. М. Соловьев,

«Владимир по их просьбе позволил им торговать по Оке и Волге, дав им для этого печати; русские купцы с печатями от посадников также могли свободно ездить в Болгарские города; но Болгарским купцам позволено было торговать только с купцами по городам, а не ездить по селам и не торговать с тиунами (судьями), вирниками (сборщиками виры, денежного откупа за незаконный поступок), огнищанами (крестьянами) и смердами[308]».

Мы видим, что соглашение 1006 года сужает круг общения булгарских мусульман со славянами и финно-уграми, находившимися под властью стольного киевского князя, оговаривая, что булгарско-мусульманская торговля должна вестись под непосредственным контролем городских княжеских властей, из чего видна как забота о княжеской пошлине, так и нежелание допустить прямое общение народа с иноверцами. В этом смысле обнаруживается серьезная разница в степени веротерпимости: как известно, в булгарских, как и в других мусульманских городах, христиане жили как налогоблагаемые граждане этих городов, имея собственные церкви, мастерские и целые кварталы. При всех ограничениях, которые накладывались на них мусульманским законодательством (и в разное время в разных странах сказывались по-разному), мусульмане имели полную возможность ежедневно общаться с христианами. Так что поводов для беспочвенных слухов о «вредоносности» и «зловредности» иноверного образа жизни в исламском мире было непредставимо меньше, чем в ситуации Руси и западной Европы, когда возможностей для человеческого общения между мусульманами и христианами практически не существовало.

Незнание человека, его реальной культуры и образа жизни слишком часто оборачивается подозрительностью к нему, его мыслям и поступкам, и отсутствие законодательной веротерпимости веками создавало на Руси предпосылки для роста этой подозрительности. Еще одно наследие Византии – общинная замкнутость в собственной среде и культуре в полной убежденности своего нравственного превосходства над всеми другими людьми и культурами, сказывается в России и сегодня. Что же говорить о средневековых временах, да еще тех, когда страх и подозрительность господствовали в отношении не только «иноверных», но и отношении соседнего «огнища» и соседнего чужекняжеского города?

В этом смысле представляется исторически верным, что тюркское по преимуществу общество Северного ислама, при всех его очевидных средневековых недостатках, было все же более открытым внешним влияниям и достижениям, чем ранне-христианское древнерусское общество накануне его соскальзывания в хаос вековых княжеских междоусобиц. Не случайно замечательный татарский ученый М. А, Усманов называл булгарское мусульманское общество Средних веков – «открытым обществом». Человеческие отношения между северными мусульманами и первыми русскими христианами существовали и, как это часто бывает, по-настоящему проявлялись именно в годину бед, вызванных недородом и политической нестабильностью.

Говоря о северных мусульманах, Татищев не случайно упоминает то известное историческое обстоятельство, что они «неоднократно и Руссию во времена недородов житами обеспечивали». Действительно, в 1024 году, в самый разгар междоусобицы между сыновьями Владимира Ярославом и пришедшим из Тьмутаракани Мстиславом в восточных пределах Руси случился сильный голод. Тверская летопись повествует:

«и бе мятеж велик и глад по всей земле той, яко мужу своа жена даати, да кормят себе, челядином. Идоша по Волзе все люди в Болгары и привезоша пшеницу и жито, и тако от того ожиша[309]».

В Лаврентьевской летописи также указано, что голод в Суздале сопровождался погромами, и эта летопись отмечает роль Волжской Булгарии в снабжении Руси хлебом:

«В лето 6532… В се же лето всташа волосви в Суждали, избиваху старую чадь по дьяволю наученью и бесованью, глаголюще, яко си держать гобино (хлеб). Бе мятеж велик и голод по всей той стране; идоша по Волдзе все людье в Болгары и привезоша жито, и тако ожиша».

Такое положение дел, в котором взаимовыручка играла важную роль, сохранялось в течение почти двухсот лет, несмотря на то, что со времен Андрея Боголюбского отношения между Волжской Булгарией и Владимиро-Суздальской Русью все чаще омрачались экономическими и военными трениями. Мы уже знаем о походе булгар на Муром в 1088 году, вызванном, как пишут В. Н. Татищев и Н. В. Карамзин, необходимостью унять разбойничавших на Волге ушкуйников.

Строго говоря, Муром и муромская земля не были еще в то время русскими, то есть, славянскими землями: жившие там финно-угорские мордовские племена платили русским князьям дань, и только в самом Муроме находилась княжеская дружина, обеспечивающая собирание этой дани[310]. Таким образом, муромская земля была в течение двухсот лет спорной территорией между Русью и Волжской Булгарией, хотя в XI веке эти споры еще решались мирными договоренностями. Но в XII веке русские князья предприняли целую серию походов в собственно Волжскую Булгарию, которые, казалось бы, должны были полностью испортить отношения между этой страной и Русью, сведя их к исключительно военному противостоянию. Составленная в XVI веке и впервые изданная в 1784 году Типографская летопись упоминает об осаде булгарами Суздаля в 1107 году и Ярославля в 1152 году, о чем не упоминают другие летописи. Русская сторона не оставалась безучастной к разделу экономического и политического влияния на северо-востоке, и с XII века начинается систематическое наступление Руси на Волжскую Булгарию и ее торговые интересы на Волге. Лаврентьевская летопись повествует, что усиление давления на булгар началось с похода Юрия Долгорукого в 1120 году:

«Ярослав ходи на Половци за Дон и не обрет их воротися опять и Георги брат его ходи на Болгары и взя полон мног и полк их победи[311]».

Сын Юрия Долгорукого Андрей Боголюбский в 1164 году с еще большим усердием продолжил это дело отца, причем к военному рвению в деятельности этого князя прибавилось и чисто религиозное рвение:

«В то же лето иде князь Андреи на Болгары с сыном своим Изяславом и с братом своим Ярославом и с Муромьскым князем Гюргем и поможе им Бог и Святая Богородица, самех искоша множество, а стягы их поимаша и одва в мале дружине утече князь Болгарскыи до Великого города. Князь же Ондреи воротися с победою, видев поганые Болгары избиты, и шедше взяша славный град их Бряхимов, а переди городы их пожгоша[312]».

Н. М. Карамзин пишет об этом происшествии со свойственным его замечательной «Истории» высоким отношением к вполне земным событиям:

«Давно Россияне, притупляя мечи в гибельном междоусобии, не имели никакой знаменитой рати внешней: Андрей, несколько лет наслаждавшись мирным спокойствием, вспомнил наконец воинскую славу юных лет своих и выступил в поле, соединясь с дружиною Князя Муромского, Юрия Ярославича. Оскорбленный соседственными Болгарами, он разбил их войско многочисленное, взял знамена и прогнал Князя. Возвратясь с конницею на место битвы, где пехота Владимирская стояла вокруг Греческого образа Богоматери, привезенного из Вышегорода, Андрей пал пред святою иконою, слезами изъявил благодарность Небу и, желая сохранить память сей важной победы, уставил особенный праздник, доныне торжествуемый нашею Церковию. Россияне завладели на Каме славным Болгарским городом Бряхимовом и несколько других городов обратили в пепел».

Не удовлетворясь учиненным запустением, в 1172 году Андрей Боголюбский посылает сына Мстислава в новый, зимний поход на Волжскую Булгарию, когда суздальские войска

«въехаша в поганые без вести, взяша сел шесть, а семой город, мужи исекоша, а жены и дети поима».

Нападение был внезапное и быстрое, и русским войскам с полоном едва удалось уйти от булгарской погони. Н. М. Карамзин не уверен, было ли это нападение обычным набегом или продолжением далеко идущей политики:

«В то время Андрей имел опять войну с Болгарами, желая ли отмстить им за какие обиды или обогатиться добычею в стране торговой. Рязанцы и муромцы соединились с его сыном, Мстиславом, на устье Оки и зимою пришли к берегам Камы, но в малом числе: ибо люди отбывали от зимнего похода, трудного в местах, большею частию ненаселенных, где лежат глубокие снега и часто свирепствуют метели. Главный воевода Андреев, Борис Жидиславич, взяв шесть Болгарских деревень и седьмый городок, умертвив жителей, пленив жен и детей, советовал Князьям идти назад. 6000 Болгаров гнались за ними и едва не настигли Мстислава близ границы, верстах в 20 от устья Оки».

В 1184 году на Волжскую Булгарию напал владимирский князь Всеволод Большое Гнездо, осадивший Великий город, Биляр; он же повторил свою булгарскую компанию в 1186 году, когда «взяша селы многы и възвратишася с полоном (многим)». Под 1205 годом Никоновская летопись говорит о ладейном походе Всеволода Волгой на булгарский город Хомол, под которым некоторые исследователи понимают древнейшую Казань:

«и много полона взяша, а других изсекоша, и учяны многие разбиша, и товар мног взяша, и тако возвратишася во своаси».

Под 1218 годом Лаврентьевская летопись пишет о взятии волжскими булгарами города Устюг, а под 1220 годом – о сожжении русскими под водительством Святослава Всеволодовича, брата ростовско-владимирского князя Юрия Всеволодовича – третьего по величине и важности города Волжской Булгарии Ошеля. Между тем, когда в 1229 году, как пишет Никоновская летопись,

«глад бысть по всей земле, простреся по три лета, и купляху хлеб по две куны, а кад ржи по четыре гривны новгородцкиа, а пшеницы по пять гривен новгородцких, а пшена по семи гривен новгородцких, и помре множество людей»,

булгары вновь пошли на помощь голодающим, и, как пишет В. Н. Татищев:

«Болгары возили жита по Волге и Оке во все грады русские, и продавали, и тем великую помощь сделали. Князь же Болгарский прислал великому князю Юрию (сыну Всеволода, взявшему и сжегшему Ошель) 30 насадов с житами, которые великий князь принял с благодарением, а к нему послал сукна, парчи с золотом и серебром, кости рыбьи и другие изящные вещи[313]».

Этот обмен, по всей видимости, последовал уже после соглашения о мире, к которому неоднократно призывали волжские булгары еще со времен взятия Ошеля в 1220 (19) году. Наконец, Никоновская летопись отмечает, что в 1229 году:

«Болгаре, глаголемы казанцы, прислаша к великому князю Юрью Всеволодовичю о миру; бе бо перемирье промежи них на шесть лет, а люди плененыа быша в обеих странах. И тако умиришася, и по вере обои каждо своей утвердишася, и плененыа люди разпустиша: князь велики отпусти к ним измаилтян их, а они отпустиша к великому князю христиан[314]».

Интересно, однако, что в Лаврентьевской летописи 1229 год отмечен не заключением мира, но рассказом о мученичестве некоего, причем не русского, а «иного языка» купца-христианина в Биляре, о котором говорится, что булгары долго уговаривали его отречься от христианства и принять ислам, и, не добившись своего, казнили:

«Он же не покорися, но вся оставив изволи паче умереть за Христа усечен бысть месяца априля в первыи день. Его же Русь христиане вземше тело, положиша во гробе, идеже вси христиане лежат и створи Божья милость вскоре за кровь его погоре у него болшая половина города Великаго, а потом оставшаяся часть загарашеся огнем дваждыи и триждыи такоже и бысть вомьного дни. Мало остася города, а все погоре, и товаре погоре множство бещислено за кровь мученика Христова[315]».

Эта история все же вызывает сомнения с точки зрения, если не своей достоверности, то своей религиозной подоплеки. За всю историю Волжской Булгарии это единственное упоминание о том, что северные мусульмане казнили кого-то за отказ обратиться в ислам. Неизвестно, за какую именно провинность был на деле казнен означенный купец, если такая казнь вообще имела место. Однако, ясно, что в обстоятельствах многолетней войны с Волжской Булгарией мусульмане должны были изображаться врагами не только экономическими, но и религиозными, способными на убийство иноверца, о чем мы подробнее поговорим в следующей главе.

Как бы то ни было, в том же летописном сообщении говорится о существовании в Великом городе особой русской христианской общины со своим кладбищем. Могла ли она существовать, если бы в 1229 году в Волжской Булгарии вдруг ни с того ни с сего развилась чуждая исламу религиозная нетерпимость к христианам, да к тому же не русским, с которыми булгары были тогда во вражде, а «иного языка»? Как сопоставить эту якобы вдруг возникшую нетерпимость к христианству в 1229 году, если булгарские мастера каменщики участвовали в возведении церквей на Руси, поскольку, как пишет В. Н. Татищев:

«Князь Святослав Гавриил Всеволодич… разруша прежднюю ветхую построенную в Юриеве дедом его (Юрием Долгоруким) церковь, построил новую вельми дивную разным камением. Мастер был Болгарский[316]».

Известно также, что церкви Владимира, в том числе Успенский собор, построены из булгарского камня, и в их украшении каменной резьбой также участвовали булгарские мастера. Убийство купца по религиозным мотивам противоречило бы самому духу булгарской цивилизации, процветание которой зависело от купцов, к какой бы религии они ни принадлежали. Это такое убийство никак не укладывается в ту картину булгарского общественного устройства, о которой писали русские летописцы и историки. И, однако, Лаврентьевская летопись указывает, что через год после казни тело убиенного булгарами мученика Авраамия было перевезено из «Болгарьское земли в славныи град Володимерь».

Что же, в любой религии известие о новом мученике призвано не столько опорочить его убийц, сколько в определенных обстоятельствах укрепить в вере его единоверцев. Создается впечатление, что Русь начала XIII века, уже более столетия раздираемая на части братоубийственными, нарушавшими любое «крестное целование» междоусобицами, идеологически искала «общего врага», каким мог быть только враг иноверный, и очернение волжских булгар преследовало именно эту цель, понятную с точки зрения поисков общегосударственной идеологии русского православного единства. Трагичность этой ситуации в том, что именно в 1229 году, согласно той же Лаврентьевской летописи,

«Саксини и половцы възбегоша из низу к Болгарам перед татары и сторожевы Болгарскыи прибегоша бьени от Татар близ реки, ей же имя Яик[317]».

Таким образом, едва между волжскими булгарами и Владимиро-Суздальской Русью утвердился мир, осложняемый религиозными обвинениями, перед северными мусульманами и православной Русью встал настоящий общий противник, которого не надо было искать, потому что он сам искал не только войны и поживы, как привычные на Руси печенеги и половцы, но полного покорения всех стран, государств и народов на своем пути и при этом не был стеснен никакими религиозными идеями смирения и богобоязненного человеколюбия. Именно этот противник через 7 лет, в 1236 году, перед вступлением в северо-восточную Русь уничтожил многие достижения булгарской цивилизации, в том числе трехсотлетнюю государственную независимость этого мусульманского государства, и именно об этом общем противнике булгар и русских Лаврентьевская летопись с горечью сообщала:

«Тое же осени придоша от восточные страны в Болгарьскую землю безбожнии Татари и взяша славныи Великыи город Болгарьскыи и избиша оружьем от старца и до унаго и до сущаго младенца и взяша товара множство, а город их пожгоша огнем и всю землю их плениша[318]».

Покинув пепелище своей столицы и других городов и сел, многие северные мусульмане бежали в пределы Владимиро-Суздальской Руси, «прося места» у великого князя Юрия II Всеволодовича. Перед лицом действительного общего врага зародившиеся религиозные и экономические противоречия отступили на второй план. Правда и то, что за двести лет соседственной жизни северные мусульмане и русские православные княжества жили по большей части мирно и ничем не угрожали друг другу, ссорясь разве что по причинам торгово-экономических несогласий, только в конце XII века осложненных религиозной риторикой. Поэтому неудивительно, что

«Великий князь Юрий II Всеволодович принял беженцев и дал им не только кров, но и выдал, как указывают источники, огромные государственные средства из своей великокняжеской казны на строительство и первое обзаведение хозяйством. Все они были поселены в поволжских городах по правому, западному берегу Волги…»[319]

Для северных мусульман и Руси начиналась совершенно иная эпоха, в которой взаимоотношения ислама и православия, вопреки бытующим представлениям, были намного лучше, чем, скажем, в просвещенном XVIII веке. Но прежде, чем взяться за описание этой эпохи, попробуем оценить, что же утратили мусульмане севера с падением булгарской государственности? На чем держалась и какие идеалы исповедовала эта государственность?

Культура и государственность Волжской Булгарии

Исламский мир XI века стал свидетелем того, как на политическую арену пришедшего в полный упадок Аббасидского Халифата вышла новая сила, тюрки, которые на пороге столетия полностью перекроили политическую карту исламских государств и вернули историческим владениям восточного Халифата то единство, которое было утрачено во многих междоусобицах предыдущего X века. Через триста лет после того, как арабские армии дошли до крайних пределов Средней Азии и разгромили языческие силы тюрок при Таласе, из новообразовавшего тюркского государства Караханидов, владевшего степными и гористыми землями от Кашгара до Киргизии, началось как бы обратное завоевательное движение. Эта вольна тюркских завоеваний, вовлекшая в свое поступательное движение самые разные племена и объединения племен и породившая на своем пути новые государства и новую политическую карту исламского мира, дошла в X веке до Сирии и Византии, у которой были навсегда отвоеваны ее восточные земли.

Государство Саманидов пало под натиском караханидских войск, взявших в 992 году Бухару. Однако еще до падения этого великого государства один из его тюркских военачальников-гуламов, Алп-Тегин, положил в Афганистане в 961 году начало практически независимому от Бухары государству Газневидов, которое называлось так по названию своей столицы, города Газна.

Алп-Тегин правил до 977 года, после чего его сменил во главе нового государства другой тюркский военачальник, Себюк-Тегин, сын которого, знаменитый султан Махмуд Газневи (998–1030), расширил владения Газневидов до бывших саманидских земель к югу и западу от Аму-Дарьи, Хорезма, а также восточно-иранских земель. В 1017 году он завоевал Хорасан, а в 1029 году взял города Рей, Казвин, Исфахан и Хамадан. Помимо продвижения на запад, войска Газневидов под водительством Махмуда Газневи 17 раз вторгались в пределы Индии.

Однако, при всем могуществе своего государства, Махмуд Газневи, будучи главной политической опорой суннизма в своих пределах, всегда признавал над собой номинальную духовную власть багдадских халифов. Между тем Аббасидские халифы к тому времени уже полвека находились в фактическом подчинении у шиитского клана Бувайхидов, владевших не только Багдадом, но всем югом и западом Ирана и всячески покровительствовавших про-шиитским настроениям в Халифате.

При сыне Махмуда Газневи султане Мас’уде (1031–1041) государство Газневидов стало приходить в упадок. В 1038 году Газневидское государство утратило власть над Хорасаном, а в 1040 году при Мерве войска Мас’уда потерпели сокрушительное поражение от новой восходящей политической силы исламского мира, тюрков-Сельджукидов, к 1050 году захвативших весь Иран. В 1055 году войска Сельджукидов под началом Тогрыл-бека вошли в Багдад, изгнав из столицы чуждых арабской культуре и традиционному суннизму Бувайхидов, и халиф ал-Каим, которому сунниты Сельджукиды оставили пусть иллюзорную, но все же верховную духовную власть, провозгласил Тогрыл-бека султаном и царем Востока и Запада.

При Сельджукидах, а именно при сыне Тогрыл-Бека Алп-Арслане, который царствовал с 1063 по 1072 год, обратная волна тюркских завоеваний дошла до Сирии и Палестины, отвоеванных у фатимидского Египта. Более того, отвечая на угрозу со стороны армий византийского императора Романа Диогена, сельджукские войска в 1071 году разгромили византийские силы при Манзикерте. Тюрки впервые овладели Анатолией, где очень скоро образовалось очередное независимое государство Сельджуков Рума (Византии) во главе с эмиром Сулейманом, сделавшим своей столицей город Конью (Икониум) и царствовавшим с 1077 по 1086 год. В борьбе за независимость с империей Великих Сельджуков Сулайман в 1086 году погиб, однако основанное им государство просуществовало еще более века до самого монгольского нашествия.

Наибольшей политической мощи и процветания государство Великих Сельджуков достигло при сыне Алп-Арслана султане Малик-шахе (1055–1092). Простершись от границ Индии и Средней Азии до северной Сирии и впитав в себя все достижения арабо-персидской культуры того времени, оно вернуло исламским пределам Халифата не только политическое единство, но и ревностно обеспечивало приверженность суннизму, испытывавшему постоянное идейное давление со стороны фатимидского, шиитского Египта. Эта идея мусульманского единства была ярче всего выражена в политическом трактате «Сийясет-наме», написанном знаменитым сельджукским везиром Низамом ал-Мульком (ум. в 1092), который был одной из самых ярких фигур исламского мира XI века и о котором речь еще впереди.

Тюрки, вслед за арабами и персами, стали тем историческим фактором, который внес в четырехвековую к тому времени цивилизацию ислама не только новый дух, но и новое культурное своеобразие. Уже упоминавшийся нами арабский писатель и историк IX века ал-Джахиз, перечисляя достоинства и недостатки тюрков, говорил о них как о народе, которому несвойственны «лесть, задабривание, лицемерие, сплетни, притворство, клевета, высокомерие с товарищами или несправедливость в отношениях с партнерами». В свете наших бесед особенности интересно замечание ал-Джахиза о том, что

«тюркам неведомы никакие религиозные ереси: различные секты ислама не могут отвратить их от правоверия; к тому же ни они не присваивают себе состояний и не выдают такие состояние за законные посредством умелого толкования религиозного закона».

С одной стороны, нелукавое правоверие тюрков было надежной опорой суннизма в его постоянной идеологической борьбе с шиизмом, расколовшей Халифат на владения Аббасидов и Фатимидов. Но, с другой стороны, эта же приверженность тюрков единожды принятым убеждениям сослужила в XI веке службу консервативным ортодоксам от ислама, всячески пытавшимся отмести любой критический взгляд на сложившиеся в исламе традиции и на само филосфское мировоззрение ислама. Ал-Джахиз, основываясь на своих наблюдениях за наемной тюркской гвардией халифов в Самарре, пишет также о единственном, на его взгляд, национальном недостатке тюрков, который «превращает их в дикарей» и состоит

«в тоске по родине, любви к кочевым скитаниям, упоении набегами, страстном стремлении к грабежам, глубокой привязанности к собственным обычаям и постоянном напоминании друг другу о многократных победах и сладостности великих военных трофеев[320]».

По мнению исследователя Натана Лайта, из англоязычной работы которого о тюркской литературе взята вышеприведенная цитата,

«ал-Джахиз по большей части пишет об отличиях тюрков от других народов, однако он делает это так доброжелательно, что складывается впечатление, что он просто хочет показать, насколько тюрки равны арабам в благородстве… Тюрки, как он считает, нуждаются в окультуривании для развития своих врожденных умений в той же мере, в какой это относилось к другим народам; таким образом, «китайцы превосходили других в ремеслах, греки – в мудрости, персы – в государственности, а тюрки – в военном деле[321]».

Можно по-разному смотреть на тюркские завоевания XI века, но вряд ли можно судить их с точки зрения сегодняшнего дня, как это слишком часто случается по любым поводам в XXI веке. «Обратная волна» движения тюрков на запад более всего свидетельствует не о какой-то изначально присущей агрессивности тюркских объединений, действовавших согласно логике Средних веков, одинаковой для Востока и Запада, но о приведении в равновесие смещенного баланса власти в Халифате, к середине X века полностью утратившем свое политическое и духовное единство. Это движение тюрков на запад коснулось лишь земель Халифата, и завоевание части византийских земель, случившееся в ходе отпора угрозе со стороны самой Византии, происходило по большей части путем мирного расселения и ни в коей мере не являлось тогда вызовом тюркских мусульман самому существованию византийской власти. Как говорит И. М. Фильштинский,

«Сельджукиды Рума никогда не ставили перед собой задачи сокрушить Византию. Их политическим идеалом было сохранение в Анатолии дуализма, и они четко различали исламские владения (Дарал-ислам) и христианские земли (Дар ал-харб), которым надлежало остваться под властью византийского императора[322]».

Американский профессор Руфь Миллер в своем сравнении арабских завоеваний VII века и тюркских завоеваний XI века склонна рассматривать неостановимое движение тюрков на запад как «миграцию», а не серию сокрушительных набегов. По ее мнению, в отличие от древних арабов тюрки двигались на запад вместе со своими кибитками и семьями, и проводимые ими завоевания диктовались не столько политическими и религиоными, сколько чисто экономическими мотивами:

«К тому времени, когда сельджуки вышли на общеисламскую сцену в конце X века, они уже глубоко, если не страстно, восприняли ислам и практически не нуждались в том, чтобы распространять свое понимание религии на другие народы. Они продвинулись в Хорасан потому, что нуждались в земле и продовольствии, и когда их просьбы были отвергнуты Газневидами, они вновь перешли в наступление и сокрушили власть Газневидов не вовсе уж умышленно. Дальнейшие завоевания в Ираке и других арабских землях могут, таким образом, рассматриваться всего лишь как продолжение миграции на запад, начавшейся столетием ранее[323]».

В ходе этой миграции тюрки не только не уничтожали цивилизации древних исламских народов, но, напротив, всячески впитывали и усваивали достижения этой цивилизации, о чем свидетельствует высочайший уровень духвной и материальной культуры Средней Азии, Ирана, Ирака и Сирии в описываемое время. Однако следует, увы, отметить и другое. В ходе тюркских завоеваний 11 века слово «джихад» впервые начинает широко употребляться не по прямому назначению.

Так, «джихадом» называли походы Махмуда Газневи в Индию или войну сельджукского султана Алп-Арслана против египетских Фатимидов.

Очевидно, что война мусульман против мусульман, несмотря на различие в религиозных убеждениях и верованиях, не может называться «джихадом». Однако факт остается фактом: впервые после войн Халифата с Византией, лишь малая часть которых могла с натяжкой называться «джихадом», то есть, оборонительной войной в защиту веры, практические любая война с участием мусульман стала все чаще во имя политической целесообразности именоваться «джихадом». Великий термин человеческого самосовершенствования, Джихад, становился все более и более размытым, что в ситуации все увеличивающейся стагнации религиозной мысли, в конце концов, привело к тому, что истинный смысл джихада как разрешенной обороны против религиозного насилия был практически утрачен догматическим большинством исламского мира.

Однако подобную перемену в восприятии некоторых принципиальных положений ислама нельзя понять и осознать без того, чтобы не увидеть глубоких перемен, произошедших в исламском мире XI–XII веков в отношении самого подхода к религии и религиозному знанию. По счастью, эти перемены не тотчас коснулись Северного ислама, как в силу его удаленности от вековых споров исламского мира, так и в силу того, что главным занятием северных мусульман в описываемую эпоху были не теологические дискуссии, но дело развития собственной материальной и духовной культуры и государственности. Это развитие, между тем, происходило не за счет завоеваний, но за счет новых знаний, которые по-прежнему приходили на север путями торговли с той лишь разницей, что теперь, по мере развития системы мусульманского образования, эти знания были не изустными, но письменными, книжными знаниями.

Попытаемся же теперь представить себе цивилизацию Волжской Булгарии на фоне цивилизации всего мира ислама, а также и Руси в XI и XII веках. Так же, как в случае пришествия культуры христианства на Русь, пришествие культуры ислама в Волжскую Булгарию кажется истинным чудом. Это чудо в течение относительно недолгого времени самым сущностным образом изменило и преобразовало образ мысли и действия целого исторического сообщества.

Несмотря на отдельные сведения в исторических хрониках и анналах, несмотря на рост археологических данных о состоянии Волжской Булгарии в XI и XII веках, мы лишь весьма приблизительно можем оценить действительное состояние этой удивительной культуры. В желании представить себе, как протекала ее ежедневная жизнь, мы легко можем выдать желаемое за действительное, поэтому, думается, историк должен задаться здесь не широким вопросом «что могло быть», а более узким вопросом – «чего не могло не быть»? Например, зная о наличии в Волжской Булгарии мечетей, мы должны помнить, что мечеть в исламе является не только храмом и зданием для богослужения, но и местом учебы для взрослых и детей. По традиции, имам мечети хотя бы в дни поста обязан проводить ежедневные занятия по мусульманской нравственности, что невозможно без обращения к истории ислама. Что касается детей, то их обучение религиозным основам, а также чтению и письму также традиционно проводилось при мечетях, будь они городскими или сельскими, поэтому слова «мечеть» и «школа» в истории мусульманства являются совершенно нераздельными.

Необходимость иметь своих собственных учителей веры не могла не вызвать появления в крупных городах Волжской Булгарии учебных заведений типа медресе. Существует известие, что в одном из таких медресе учились даже приезжие студенты-шакирды из Багдада и других мест Ирака[324]. С пришествием и укоренением исламской культуры существовавшая ранее тюркская руническая письменность все больше заменялась арабской письменностью, что подтверждают археологические находки IX и X веков, не говоря уже о находке в Билярске бронзового замка, на котором выгравирован по-арабски автограф мастера, гласящий:

«Работа Абу-Бекра, сына Ахмеда. Постоянная слава и мирный успех, и счастье всеобнимающее, и величие и благосостояние (да будет) владетелю сего (замка). В летоисчисление 541 (1146-7)[325]».

Естественно, что арабские надписи обнаруживаются и на булгарских серебряных монетах, отчеканенных с 948 по 980-е годы в Булгаре и Суваре. Впрочем, такие монеты с именем булгарского царя Микаила ибн-Джафара чеканились и ранее, однако не в самой Волжской Булгарии, а в знаменитых городах Средней Азии – Самарканде (918 г), АшШаше или Ташкенте (920 г), Балхе (918 г и 920 г) и Нишапуре (920 г). Торгово-дипломатическая и научно-образовательная связь северных мусульман с этими городами продолжается в течение последующих веков, причем не только посредством булгарского заимствования знаний, но, чуть позднее, и естественного обмена знаниями.

Продолжая разговор о булгарской письменности, следует указать, что в качестве письменного материала употреблялись не только дорогой пергамент и относительно дешевая бумага, но, так же, как и на Руси, самый расхожий и подручный материал – береста. Среди археологических находок того времени также известны найденные в Билярске и других булгарских городищах костяные стержни для письма на бересте и навощеных дощечках, глиняные чернильницы для письма гусиными перьями, а также металлические, украшенные самоцветами обложки древних булгарских книг, одна из которых ныне хранится в Финском Национальном музее в Хельсинки[326].

Как мы уже знаем, широкая книжная культура являлась в средние века важнейшим фактором развития мусульманского мира. Умение читать являлось в исламе обязательным умением, поскольку каждый мусульманин обязан был в идеале самостоятельно читать Священный Коран, помятуя об изречении Пророка, гласящем, что праведен в глазах Аллаха тот, кто изучает Коран и учит чтению и пониманию Корана других людей. Здесь обнаруживается существенная разница между способами распространения духовных знаний в мусульманском и христианском мирах того времени. Несмотря на высокую степень городской грамотности в древней Руси, бравшей свое начало еще в берестяной письменности Новгорода и Ладоги в языческие времена, с пришествием христианства книжные знания были достаточно долгое время достоянием лишь круга образованных священнослужителей и монахов. Иногда складывается впечатление, что практическая грамотность ремесленного и торгового населения все растущего числа древних русских городов существовала как бы в отрыве от духовного книжного знания, принципиально отличающегося от до-книжного.

Книги имеют свойство будить непрактические, на первый взгляд, мысли, то есть, побуждают к самостоятельному философскому и научному мышлению. В этом смысле книги всегда порождают другие книги как инструмент самого широкого рассеяния знаний в обществе, тогда как в докнижных культурах знание передается по гораздо более узким каналам от отцов к детям и в этом смысле часто остается традиционным, становясь, как правило, все более догматическим.

Мы знаем о том, что древние русские ремесленники, как и их булгарские коллеги, оставляли на своих изделиях надписи и посвящения, причем грамотность в этих кругах была достоянием, как мужчин, так и женщин. Известно, например, что в 1086 году сестра князя Владимира Мономаха устроила при одном из киевских монастырей школу для девушек:

«Русская деревня долгое время оставалась неграмотной, но в городах грамотность была распространена достаточно широко, о чем (кроме берестяных грамот) свидетельствует множество надписей на бытовых вещах и стенах церквей. Кузнец-оружейник ставил свое имя на выкованном им клинке меча («Людота Ковал»); новгородский мастер великолепного серебряного кубка подписал свое изделие: «Братило делал»; княжеский человек помечал глиняную амфору-корчагу: «Доброе вино прислал князю Богунка»; любечанин Иван, токарь по камню, изготовив миниатюрное, почти игрушечное веретенное пряслице своей единственной дочери, написал на нем: «Иванко создал тебе (это) одна дщи (единственная дочь); на другом пряслице девушка, учившаяся грамоте, нацарапала русский алфавит, чтобы это «пособие» всегда было под рукой[327]».

На этом фоне кажется странным, что когда киевские князья Владимир Святой и позднее Ярослав Мудрый отбирали детей «у лучших граждан», чтобы учить их чтению и письму, матери, по словам летописца, «плакали о них, как о мертвых[328]». Как же сопоставить относительно высокий уровень городской грамотности с отсутствием широкой «книжности» в древней Руси?

Существенное различие между самими подходами к религии в христианстве и исламе состоит во взаимном соотношении Священного Писания и Предания. В исламе Священное Писание, то есть, Священный Коран, является самым главным источником веры, тогда как Предание, то есть, совокупность сведений о конкретно-историческом приложении коранических учений, то есть о способе действия Пророка и его ближайших сподвижников, играет, по сравнению с Кораном как Божественным Словом и абсолютной основой вероучения, вспомогательную роль. Мусульмане считают Коран непосредственной Речью Бога, во всей подлинности переданной Пророком, и в этом смысле, при всей необыкновенной важности и исторической самостоятельности хадисов, знание Корана стоит в исламе намного выше, что и вызывает абсолютный приоритет Писания перед Преданием.

В православии дело обстоит не совсем так. В своей книге о Симеоне Новом Богослове, ставшем одной из ярчайших богословских и мистических фигур Византии на пороге X–XI веков, архиепископ Волоколамский Иларион (Алфеев) пишет:

«На православном Востоке Писание и Предание никогда не рассматривались как два самостоятельных источника христианской веры. Есть только один источник – Предание, а Писание является его частью. Писание не есть основа религиозной веры: оно само основано на религиозном опыте и отражает этот опыт[329]».

Таким образом, в православии религиозный опыт, результатом которого являются и Евангелия, освящается как истина в ее полноте, чего нет в исламе, который четко отличает Божественную, то есть, идущую непосредственно от Бога, законодательно-нравственную основу веры от человеческого религиозного опыта, даже если это опыт самого Пророка.

Отсюда в исламе и берет начало историческое опасение по поводу возможности внесения в религию каких-либо новшеств, не имевших места при Пророке: мусульмане совершают молитвы и произносят призыв к молитве, Азан, точно так же, как это было в первоначальном исламе. Христианское же, в том числе православное богослужение в этом смысле существенно отличается от богослужения первых христиан – если не в духе и букве, то во внешнем проявлении исторически развившейся обрядности, столь поразившей воображение русских послов.

Речь идет не о предпочтительности или истинности того или иного способа богослужения, но об общественных результатах этих различий. Сам христианский православный божественный чин, вверяя обрядовое богослужение и чтение Священного Писания духовенству, обязывал паству благоговейно относиться к церковному Преданию, но не обязывал ее самостоятельно читать священные книги. Этого иногда не умели толком делать и сами пастыри, что со всей очевидностью выяснилось в ходе борьбы с ересью новгородских и псковских стригольников в XIV веке и в XV веке во времена возникновения ереси жидовствующих. Но это не значит, что православные христиане Руси познавали суть вероучения только и исключительно из уст своих пастырей.

В отличие от мусульманской культуры, основанной на книжном знании, первоосновой самостоятельного духовного образования русских христиан были не книги, но посильное постижение церковных обрядов и таинств. В этом им также в немалой степени помогали храмовые и домашние иконы, изображавшие вкратце главные, самые значительные события Священного Писания, а также воплощавшие изобразительными средствами идеи Ада и Рая, праведности и греха, религиозного смирения.

Именно поэтому во все времена русского христианства икона имела столь важное значение, являясь истоком не только духовно-нравственного, но и культурно-художественного образования людей.

Таким образом, если в христианстве книжное просвещение обреталось, за некоторыми исключениями, только в монастырях и храмах, то в исламе оно являлось в разной степени обязательным для всех верующих, что и вызвало к жизни мусульманскую систему образования и сопутствующую ей широкую книжную культуру. Важно и то, что в христианстве описываемого времени очень редко появлялись новые книги. Сама византийская традиция довольствовалась перепиской старых, «проверенных» книг, вроде Изборников 1073 и 1076 годов, о которых первый киевский митрополит Иларион, прославляя в своем «Слове о законе и благодати и похвале Кагану нашему Владимиру» просвещение Руси князьями Владимиром и Ярославом, говорил:

«Велика бывает польза от учения книжного; из книг учимся путям покаяния, в словах книжных обретаем мудрость и воздержание; это реки, напояющие вселенную, это исходища мудрости, в книгах несчетная глубина, ими утешаемся в печали, они узда воздержания[330]».

Подобные новые сочинения, как бы то ни было, были большой редкостью. Это неудивительно для страны, только осваивающей христианскую культуру, однако новые книги редко появлялись и в государствах с более укоренившимся христианством: в атмосфере, в которой всякие новые дискуссии считались еретическими, традиционность и догматизм Средних веков брали свое, почему этот период в христианстве и назван «Темными веками». Как пишет известный византинист А. А. Васильев в своем труде «История Византийской империи»,

«В Х веке, когда византийская цивилизация переживала время блестящего подъема, представители варварского Запада приезжали на Босфор за образованием. Однако, в конце Х и начале XI века, когда все внимание империи было сосредоточено на кампаниях, которые подняли империю на вершину ее военной славы, интеллектуальная и творческая активность немного упали. Василий II относился к ученым с презрением. Анна Комнина, автор XII века, замечает, что «наука… начиная с владычества Василия Порфирородного, и до самого царства императора Мономаха, находилась в пренебрежении у большинства людей, хотя и не исчезла вовсе». Отдельные личности, тем не менее, продолжали усердно работать и проводили долгие ночи над книгами при свете ламп. Однако высшее образование с государственной поддержкой на широкой основе возрождается только в середине XI века при Константине Мономахе, когда группа ученых, возглавляемая Михаилом Пселлом, вызвала у императора интерес к их проектам и стала играть значительную роль при дворе».

В последующем нам еще предстоит назвать имена Михаила Пселла и других выдающихся представителей византийской духовной культуры, среди которых выделяются также уже названный нами Симеон Новый Богослов и его ученик Никетас, однако их истовое духовное стремление выйти за пределы традиционного богослужения к личностному познанию Бога встречали суровые нападки византийской ортодоксии. Интересно, однако, что подобное личностное богоискательство осуждалось монастырской братией также и в первоначальном просвещении Руси в XI веке. Об этом свидетельствует, например, «Житие Святого Никиты Епископа Новгородского», чье желание божественного просвещения в затворничестве было осуждено как эгоистическое искушение нижеследующими словами игумена Киево-Печерского монастыря:

«Желание твое свыше сил твоих; берегись, чадо, чтобы, превознесшись, не пасть тебе. Смирение наше велит тебе служить на святую братию, и за это ты будешь увенчан от Бога[331]».

Житие святого Никиты, почившего в 1108 году, интересно и тем, как в нем запечатлено отношение к божественным книгам по сравнению с нелюбомудрым и смиренным следованием Преданию. В другом варианте его жития говорится:

«Никто не мог сравниться с Никитою в знании книг Ветхого Завета; все он знал наизусть: Книгу Бытия, Исход, Левит, Числ, Судей, Царств, все пророчества по порядку. Вообще, все книги ветхозаветные он знал очень хорошо, а святых евангельских и апостольских книг, данных нам по благодати Божией для нашего спасения и утверждения в добре, он никогда не хотел ни видеть, ни слышать, не только – читать; ни с кем он не хотел и беседовать о Новом Завете. Отсюда и ясно стало для всех, что он соблазнен диаволом. Удрученные этим, пришли к искушенному преподобные отцы… вознесли молитвы к Богу о Никите и отогнали от него беса, так что Никита уже не видел его. Затем, выведши его из пещеры, они просили, чтобы он сказал им что-либо из Ветхого Завета. Он же стал клясться, что никогда даже не читал тех книг, которые очень недавно знал наизусть; притом, теперь он не знал из них ни единого слова. Теперь его едва-едва могли научить грамоте… После этого он наложил на себя особенное воздержание и подвиги, начал вести строгую и смиренную жизнь и превзошел других в добродетелях[332]».

Именно смирение Никиты, а не его книжное начетничество, возвело его на новгородский епископский престол, что показывает, что следование святоотческому примеру ставилось на Руси выше, чем самое доскональное знание Ветхого и даже Нового Завета. Таким образом, в раннем православии XI–XII веков главным движителем веры была святоотческая Традиция, что не оставляло особенного места ни любомудрию, ни богословским дискуссиям.

Между тем в мусульманстве XI века, вопреки тому, что его ортодоксальные и догматические силы уже начали всерьез закрывать «двери ижтихада», то есть, самостоятельного осмысления веры, тем обеспечивая своим потомкам грядущее пришествие их собственных «темных веков», еще всерьез продолжались ученые и философские дискуссии на темы мусульманского права и многих вопросов вероучения; писалось и публиковалось множество популярных книг и научных трактатов. Дискуссии, проходившие в ученых и богословских кругах, становились доступными большому кругу мусульман именно благодаря написанным по их существу книгам; поэты, прозаики, историки и геграфы продолжали издавать свои сочинения для широкого читателя. Более того, сами властители мусульманских государств, на которые уже практически распался когда-то могущественный Аббасидский халифат, продолжали заказывать ученым и богословам трактаты на богословские и философские темы, подобные написанному в 1020 году по просьбе египетского фатимидского халифа ал-Хакима трактату «Успокоение разума» выдающего шиитского ученого богослова Хамид ад-Дина ал-Кирмани.

Другим знаменитым трактатом, созданным в те же времена, является непревзойденный «Канон» Ибн Сины, или Авиценны (980–1037), который, по утверждению лейденской «Энциклопедии ислама», и сегодня приносит практическую пользу ученым медикам и врачам. Не случайно в мусульманской истории Авиценна получил прозвание «Хатаман Аттиба» или «Печать врачей». Сама личность Авиценны и его современников свидетельствуют об уровне мусульманской культуры и цивилизации в Средней Азии, с которой Волжская Булгария была тесно связана торговыми, культурными, научными, образовательными и родственными связями. Фигура Авиценны, которого по праву можно назвать титаном общемировой культуры, свидетельствует не только о гениальность самого великого ученого, но и о той среде, в которой было возможно его появление.

Ибн Сина родился в 980 году близ Бухары и стараниями своего отца, занимавшего пост в государственной администрации Саманидов, получил в Бухаре самое глубокое образование, завершив изучение Корана и всей доступной исламской литературы в возрасте 10 лет. В возрасте 14 лет он превзошел всех своих учителей, и сам объяснял проблемы логики своему учителю ал-Натили. К восемнадцати годам он был законченным мастером в мусульманском праве, астрономии, логике, философии и медицине, причем выдающиеся врачи работали под его руководством, когда Авиценне было всего 16 лет. Вылечив амира Хорасана от серьезной болезни, он получил доступ в блистательную библиотеку Саманидов; обладая гениальной памятью, он в дальнейшем не пользовался никакими книжными пособиями, помня наизусть не только Коран, но и такие книги, как «Метафизика» Аристотеля. Несмотря на политическую нестабильной эпохи и бесконечные странствия, он оставил по себе колоссальное количество письменных трудов, насчитывающих в разных оценках от 100 до 250 произведений. Среди этих трудов такие сокровища общечеловеческих знаний, как его врачебный «Канон» и философский трактат «Исцеление (ал-Шифа)», состоящий из разделов «Логика» (в девяти частях), «Физика» (в восьми частях, включающих науку о растениях и животных), «Математика» (в четырех частях) и «Метафизика». Кроме научных трактатов, Авиценна оставил также литературное наследие в виде эссе и поэтических произведений.

Более того, после смерти своего отца, Авиценна несколько раз занимал пост министра в государственном управлении страной, с двадцатидвухлетнего возраста давая властителям советы по политическим вопросам. Жизнь его, как жизнь всех выдающихся людей, была отравлена ревностью, завистью и недоброжелательством окружающих, ему приходилось скрываться, зарабатывая на жизнь искусством врачевания; пришлось даже сидеть в тюрьме, откуда он бежал, проведя остаток своей жизни в относительном спокойствии при исфаганском дворе.

Наследие Авиценны, как и наследие ибн Рушда, сыграло огромную роль в становлении христианской философской и научной мысли. Его первым переводчиком и комментатором был во второй половине XII века каноник собора в Толедо Гундиссалинус, а к началу XIII века философские и медицинские труды Авиценны уже широко изучались в Парижском университете, как и наследие других гениев ислама – ал-Фараби, ал-Кинди, ал-Газали и ибн Рушда (Аверроэса).

Другим величайшим ученым, жившим и работавшим в Средней Азии в интересующую нас эпоху, был Абу-ль Райхан ал-Бируни ал-Хорезми (973–1048/1050). Он в равной степени прославил свое имя как знаток математики, физики, астрономии, географии, истории, лингвистике и этнографии и получил в потомстве имя «Устад», то есть «Мастер» с большой буквы. Бируни родился в столице Хорезма и первые двадцать пять лет провел на родине, изучая науки под руководством таких учителей, как известный математик Абу Наср Джилани. В эти годы он опубликовал несколько ранних произведений и вступил в переписку с Авиценной, который был моложе Бируни на семь лет. Первым своим покровителем Бируни называет Саманидского султана Мансура II Нуха. Затем, когда в Гурган вернулся из ссылки султан Абу-ль Хасан Кабус ал-Маали, Бируни поселяется в этом городе, где создает свой первый, посвященный этому султану великий труд, рассматривая проблемы хронологии (календарей и эр), а также важные математические, астрономические, метеорологические и иные проблемы. Родным языком Бируни был хорезмский диалект персидского, но свои основные труды он создавал по-арабски. Помимо научной деятельности, Бируни, в силу своего «золотого и серебряного красноречия», выполнял различные деликатные политические миссии при хорезмском дворе. В 1016 году, после гибели хорезмшаха от рук восставших воск и покорения Хорезма силами Махмуда бин Сабуктегина Газневи, Бируни в числе других ученых пленников, среди которых был его учитель Абу Наср и врач Абу-ль Хайр ал-Багдади, был отправлен в город Газна в Афганистане, где стал придворным ученым при дворе Махмуда Газневи, совершив вместе с войсками последнего несколько дальних путешествий в северо-западную Индию, где преподавал античные греческие науки и изучал санскрит и другие индийские языки. Все это помогло ему создать в 1030 году бессмертный исторический и этнографический труд «Описание Индии» (Тарих ал-Хинд), в котором Бируни проявляет поразительные для своего времени, да и последующих времен, широту мировоззрения и научную беспристрастность. Кроме того, из наследия Бируни известны трактат по геометрии, арифметике, астрономии и астрологии, посвященный сыну Махмуда Газневи Масуда ибн Махмуду и трактат по минералогии, написанный при преемнике последнего Маудуде ибн Масуде. Рассказывают, что Масуд ибн Махмуд предложил в качестве вознаграждения за труд Бируни слона, нагруженного серебряными монетами, но ученый отказался от этого дара, хотя и получил возможность до самой смерти продолжать свои научные изыскания, не думая о хлебе насущном. Общее число трудов Бируни насчитывает 103 законченных и 10 незавершенных книги; еще 23 работы были написаны от его имени его учеными современниками.

Даже без упоминания живших и работавших в то же историческое время Фирдоуси (932–1021) и, чуть позднее, Омара Хайяма, двух имен Авиценны и Бируни было бы достаточно, чтобы показать уровень культуры и творческую атмосферу в Средней Азии эпохи Саманидов и пришедших им на смену Караханидов и Сельджуков. Можно привести десятки других имен, менее известных в контексте общемировой цивилизации, но чрезвычайно важных в контексте самой исламской культуры.

Одним из таких имен, связанных между тем с государственной культурой Волжской Булгарии, было имя виднейшего представителя средневекового богословия Абу-ль Ма’али ‘Абд ал-Малика ал-Джувайни (1028–1085), который в истории ислама известен также под титулом Имам ал-Харамайн – «имам двух священных городов», Мекки и Медины.

Ал-Джувайни, будучи знатоком шафиитского законоведения (фикха), продолжал дело ал-Ашари, пытавшегося совместить в исламском богословии традиционное суннитское правоверие с элементами рационалистической мысли, свойственной му’тазилитам. Он родился близ Нишапура в Хорасане, где после смерти своего отца, также известного ученого, преподавал шафиитскую юриспруденцию. Однако с 1058 года по 1062 год, то есть, время гонений на ашаритов со стороны сельджукского везира ал-Кундури, ал-Джувайни был вынужден прожить в Хиджазе, где и получил свой запечатленный мусульманской историей титул Имам ал-Харамайн.

В 1063 году, с восшествием на сельджукский престол Алп-Арслана, главным везирем сельджукского государства стал знаменитый политик и политический мыслитель Низам ал-Мульк. До самой своей гибели от рук исмаилитского убийцы в 1092 году Низам ал-Мульк фактически руководил Сельджукским государством, во многом предвосхитив в своем прославленном политическом трактате «Сайясат-наме» идеи Никколло Макиавелли, которые последний выразил в своей книге «Князь» триста лет спустя. Как пишет о нем лейденская Энциклопедия ислама,

«Слава Низама ал-Мулька в действительности проистекала из того, что он во всем, исключая самого титула, был монархом и управлял своей империей с поразительным успехом. В его задачу не входило вводить новшества. Напротив, он создавал новое государство, насколько было возможно, по образцу государства Газневидов, в котором он родился и был воспитан».

Низам ал-Мульк прославился не только как умелый, жесткий и дальновидный государственник, обеспечивший благосостояние граждан и безопасность дорог, особенно к Святым местам ислама, но и как покровитель наук и искусств. Он, в частности, опекал таких поэтов и ученых, как Омар Хайям, хотя другой известный поэт эпохи, ал-Муизз, упрекал его за то, что он «не разбирался в поэзии, поскольку сам не умел писать стихи» и «уделял главное внимание богословам и мистикам».

Действительно, наибольшую благодарность Низам ал-Мульк снискал у ученых богословов, в особенности шафиитского толка, для которых он открыл сеть государственных учебных заведений, среди которых большую известность приобрели медресе «Низамийя» в Багдаде и Нишапуре.

В этой связи интересное предположение высказал американский ученый Эндрью Кулсон в своей статье «Забытая мудрость: исторические свидетельства в пользу свободного рынка образования»[333]. Утверждая, что исламская система образования до XI века была совершенно свободной от правительственного вмешательства и потому позволяла сосуществование различных систем преподавания и различных философских и богословских доктрин, Кулсон отмечает, что «огосударствление» мусульманской образовательной системы Низамом ал-Мульком послужило, помимо всего прочего, стандартизации образования в духе ортодоксии, то есть, по существу способствовало «закрытию дверей ижтихада» и свободе дискуссий в исламе. Э. Кулсон пишет:

«С распространением ислама после VII века Персидская империя стала частью огромной мусульманской империи, однако вмешательство властей в образование оставалось минимальным. Для бедных существовали школы на субсидиях, однако финансировались они религиозно-благотворительными или светскими учреждениями. При наличии свободного рынка образования в мусульманской империи способность читать и писать распространялась очень быстро. Точных оценок уровня грамотности мы, к сожалению, не имеем, однако большинство историков согласны в том, что умение читать и писать было более распространено в средневековом арабском мире, чем где бы то ни было на Западе (где даже короли часто были неграмотны) или даже на Дальнем Востоке.

Несмотря на то, что это была уже вторая (после римской) цивилизация, достигшая широкой грамотности населения совершенно добровольными средствами, странное и ложное убеждение, что умение читать и писать может быть обеспечено только правительством, похоже, существует и среди мусульманских ученых. Исследователи, отметившие поразительный успех свободного рынка образования в арабских странах в раннем средневековье, часто не способны объяснить этого успеха. «Самое удивительное», пишет Ахмед Мунирутдин, «что эта система образования работала, несмотря на отсутствие государственной организации» (1968).

Такая по существу нерегулируемая властями система продолжала работать в течение веков, пока государство не благословило ее своим вниманием в середине XI века. В это время Низам ал-Мульк учредил правительственные школы, нацеленные на распространение про-тюркских (персидских) политических взглядов и на внедрение суннитского правоверия в защиту от соперничающего с ним шиизма. Эти новые школы получали щедрые государственные субсидии, и вместе с обязанностью платить, сам контроль за образованием перешел из рук учащихся в руки властей.

Последствия этого образовательного переворота стали для средневековой арабской культуры поистине разрушительными. Некогда живое интеллектуальное общество, начиная с XII века, постепенно скатывалось в безжизненный догматизм. Практические исследовательские занятия, занимавшие воображение столь многих мусульманских физиков и врачей, были заброшены по мере того, как догматизм заменил собой критический анализ, а традиция вытеснила всяческую новизну».

Можно спорить с Э. Кулсоном, однако этот спор о преимуществах свободного или регулируемого государством образования набирает все большую силу не только в США, но и в других странах мира. Историки обычно отмечают учреждение Низамом ал-Мульком государственных медресе как положительный факт, однако нельзя не заметить и того, что именно с середины XI века в исламе начинает постепенно замирать свободная рациональная мысль, уступая место ортодоксальным доктринам, отклонение от которых и сегодня часто считается ересью. Трудно сказать, насколько этому способствовали именно введенные при Сельджуках государственные учебные заведения, однако нельзя спорить и с тем, что именно государственное вмешательство стало началом конца для свободной, рациональной научной, богословской и философской мысли в исламе XI века[334].

Как бы то ни было, именно в нишапурском медресе «Низамийя» преподавал до конца своих дней упомнутый нами ранее ал-Джувайни, вернувшись из своего убежища в Хиджазе. Среди самых знаменитых его учеников был имам ал-Газали, однако, были у него и другие ученики, не столь известные в анналах всемирной истории, однако упомянутые в дошедших до нас письменных источниках по истории северного ислама.

Андалусский путешественник абу-Хамид ал-Гарнати, например, рассказав о легенде, согласно которой булгарский царь принял ислам после того, как его вылечил от тяжелой болезни некий мусульманский купец, пишет:

«А ученый у них называется балар, поэтому назвали эту страну «Балар», смысл этого – «ученый человек», и арабизировали это, и стали говорить «Булгар». Это прочитал я в «Истории Булгара», переписанной булгарским кадием, который был из учеников Абу-ль Масали Джувайни, да помилует его Аллах[335]».

Историки и исследователи Волжской Булгарии предполагают, что эта, к сожалению, не дошедшая до нас, «История Булгара» была написана или, как свидетельствует ал-Гарнати, переписана Якубом ибн Нугманом, с которым андалусский странник встречался в Булгаре (Биляре) в 1136 году. Так это или не так, но перед нами свидетельство о том, что какой-то булгарский судья (кади) получил свое образование в кругу ал-Джувайни в Нишапуре. Что же мы можем извлечь из этого, казалось бы, краткого и мимолетного упоминания о булгарском кади? Во-первых, мы убеждаемся в том, что культурные и образовательные связи городов Волжской Булгарии с центрами мусульманской учености продолжали укрепляться из века в век. Традиция получать высшее религиозное образование в Нишапуре и других городах Хорасана и Средней Азии была свойственна Северному исламу до второй половины XIX века, так что здесь мы имеем дело с самым началом, с фактическим зарождением этой традиции. Интересно также, что эти связи были двусторонними, то есть, ученые северного ислама жили и работали не только в пределах собственного государства, но и в самых известных научных и культурных центрах средневекового мусульманства – Бухаре, Мерве, Самарканде, Нишапуре, Балхе, Газни и самом Багдаде. Среди ученых, получивших образование в этих центрах, историки называют братьев-врачей Таджетдина и Хасана ибн Юнус ал-Булгари (Ирак, Мосульский университет), первый из которых оставил потомству трактат «Ат-тирьяк ал-Кабир» («Лучшие противоядия от различных ядов»)[336], уже названного нами Якуба ибн Нугмана и другого кади Булгара (Биляра) Абу-ль Ала Хамида ибн Идриса ал-Булгари, который в начале XII века обучался в кругу бухарских и нишапурских ученых. О последнем нам известно, что он был человеком экциклопедических знаний, «которому не было равных в различных науках», как отзывался о нем другой ученый из Волжской Булгарии, Сулейман ибн Дауд ас-Саксини Сувари, который заимствовал у Абу-ль Ала сведения по эмбриологии и сам составил на персидском и арабском языках получившую широкое распространению книгу «Цветок сада, радующий больные души»[337]. Известны комментарии одного из ученых булгарского происхождения, Бурханетдина ал-Булгари, который в конце XI века составил их к ряду книг самаркандских и несефских богословов, а также написал собственное произведение «Рисале»[338]. Известны его труды по фармакологии, риторике и богословию.

Одним из самых известных за пределами Волжской Булгарии булгарских ученых был шейх Ходжа Ахмед Булгари, который также был известным лекарем и учителем знаменитого султана Махмуда Газневи. Знания и благочестие этого ученого воспевали современные ему поэты, один из которых, Хаким Санаи, по существующему преданию взял его под свое покровительство и усыновил. Когда Ходжа Ахмед Булгари умер в возрасте 39 лет, его названный отец похоронил булгарского ученого, установив на могиле надгробие, которое в 1971 году было заменено надгробием из белого мрамора.

Мы видим, что многие булгарские ученые занимались медициной и смежными науками, что неудивительно в эпоху ибн Сины, с которым выходцы из Булгара жили и работали бок-о-бок, так же, впрочем, как с Бируни и другими великими учеными саманидского и газневидского Востока. Второе, что мы можем заключить из беглого замечания ал-Гарнати о булгарском кади Якубе ибн Нугмане и его «Истории Булгара», состоит в предположении о состоянии мусульманского богословия и юриспруденции в Волжской Булгарии XI–XII веков. Мы знаем, что учитель булгарского судьи ал-Джувайни был последователем ашаритского учения в богословии (каламе) и одновременно последователем шафиитского толка в исламском праве. Если Якуб ибн Нугман пошел по стопам своего великого учителя, он также был сторонником ашаризма и шафиитом, что говорило бы сразу о двух вещах: об унаследованной из практики Халифата широте юридического мировоззрения и, одновременно, широте богословских взглядов в Волжской Булгарии. О широте этих взглядов свидетельствуют также булгарские сочинения по богословию, ссылки на которое встречаются в произведениях восточных писателей. Среди этих сочинений «Полезные сущности» (Фаваид ал-Джавахир), «Всеобъемлющий» (Джамигъ) и «Путь» (Тарикат) Ходжи Ахмеда Булгари; «Комментарии к древним рукописям по адабу[339]» и «Рисале» Бурханетдина ал-Булгари и другие, в которых отражалась борьба наступающего на исламский мир догматизма с философско-рационалистическим подходом к религиозным вопросам.

Очевидно также, что в Волжской Булгарии XI–XII веков ханафитское право сосуществовало с другими правовыми школами ислама, что проистекало не только из того факта, что булгарские судьи, подобно Якубу ибн Нугману, могли обучаться в шафиитских медресе Востока, но и было естественным отражением торгово-ремесленного характера Северного ислама и булгарского государства, в котором жили и трудились представители многих стран исламского Востока. Среди этих жителей Волжской Булгарии и в среде заезжих купцов были отдельные люди и целые общины со своими шафиитскими, маликитскими и, конечно же, ханбалистскими традициями. Справедливость исламской юриспруденции требовала, чтобы тяжбы и проступки этих людей рассматривались в суде с учетом их собственной юридической культуры и культуры тех стран, откуда они были родом. Таким образом, булгарские судьи обязаны были знать, наряду с ханафитским, и другие юридические течения ислама, хотя можно уверенно предположить, что и в богословско-юридической культуре Волжской Булгарии присутствовали споры и дебаты между сторонниками более широких взглядов на ислам и консерваторами ханбалистского толка. Вышесказанное подтверждается и свидетельствами самого ал-Гарнати, который пишет о схожем с Булгаром-Биляром торговом городе Саксине:

«А в день праздника выносят многочисленные минбары, и каждый эмир молится с многочисленными народностями. И у каждой народности есть кадии, и факихи, и хатибы, и все (они) – толка Абу Ханифы, кроме «магрибинцев», которые толка Малика, иноземцы же толка Шафи’и».

Таким образом, в Поволжье XII века сосуществовали различные толки ислама. Более того, из наблюдений ал-Гарнати следует, что общины складывались по «национальному признаку», так что даже в таком издавна многонациональном, многоязыком и пестром городе, как Саксин, среди мусульман не было «наднационального» единства, которое проявлялось, видимо, только в случае необходимости совместно защищать город или отвечать на другие угрозы извне. Всякое разделение общин на правовые течения и народности могло служить причиной как «национальных», так и идейных трений, однако думается, что значительная удаленность северного мусульманства от основных дебатов эпохи не позволяла этим дебатам приобрести такую же ярую остроту и бескомпромиссность, которой они временами отличались в более древних мусульманских землях.

Судя по бурному развитию цивилизации Северного ислама до монгольского нашествия, схоластические богословские споры еще не были препятствием для развития практических наук и естественно-научных знаний, которые находили свой путь в Волжскую Булгарии и по караванным дорогам, и посредством обмена учеными и образованными людьми между пределами Северного ислама и древним мусульманским Востоком. Известно, что в Волжской Булгарии, помимо медицины и фармакологии, ученые занимались также смежной с этими науками химией, чрезвычайно важной не только для науки врачевания, но и для металлургических процессов, используемых в кузнечном и ювелирном деле, а также в производстве стекла. Археолог и исследователь булгарской культуры и цивилизации Ф. Хузин пишет:

«По данным археологии, булгары были хорошо знакомы с такими металлами и металлоидами, как железо, медь, свинец, олово, ртуть, серебро, золото, сурьма, сера и пр. Кузнецы еще в X–XI веке производили стал повышенного качества благодаря выплавке железа из различных по своему химическому составу руд с добавлением никеля, цинка и применению разнообразных режимов термической обработки. Большие знания в области химии требовались также в стекольном производстве. Спектральный анализ билярского стекла показывает довольно сложный химический состав его, который включал кремний, свинец, марганец, калий и другие элементы. Обнаруженная в последние годы при раскопках Билярского городища стеклянная посуда, специально предназначенная для производства химических реакций и экспериментов, как нельзя лучше показывает уровень развития этой отрасли у булгар[340]».

Археологические находки свидетельствуют, что волжские булгары первыми в Восточной Европе начали выплавлять высококачественный чугун. Больших химических и иных знаний требовали также хорошо развитые керамика и ювелирное дело. Среди находок, найденных по всей территории Волжской Булгарии и прилежащих территориях и перечисленных выдающимся археологом А. Халиковым, имеются удивительные и весьма затейливые ювелирные укращения и предметы быта:

«золотые и серебряные височные трехбусинные кольца, иногда с фигуркой водоплавающей птицы в центре, серебряные и редко медные плетеные, многовитковые браслеты и гривны, штампованные накладки с пышным растительным орнаментом, бронзовые зеркала[341]».

Интересно, что мотив утки или другой водоплавающей птицы в булгарских подвесках связывает культуру древних булгар со всеми культурами Дальнего Востока, где существует миф о сотворении суши водоплавающей птицей, которая специально ныряла на морское дно, чтобы добыть землю для людей. Этот замечательный языческий миф прекрасно ужился, как мы видим, с новой мусульманской культурой булгар, которая, таким образом, была открыта и для сохраненения древнетюркских художественных традиций и для лучших образцов мусульманского искусства той великой эпохи. Говоря о ювелирном искусстве булгар, другой татарский ученый, Р. Фахрутдинов, пишет в своей книге «История татарского народа и Татарстана»:

«В составе богатых кладов, зарытых в свое время в землю самими булгарами и случайно обнаруженных уже в последние столетия, накоплен весьма обширный ассортимент разнообразных изделий ювелирного дела: золотые, серебряные, бронзовые, медные, костяные, стеклянные украшения и предметы туалета. Это браслеты, перстни, височные кольца, шейные гривны, подвески, амулеты, очелья, бляхи, зеркала, поясные наборы, накладки, пряжки, бусы и другие изделия ювелирного искусства. Для изготовления и украшения этих вещей применяли разнообразную технику, например, скань, зернь, чернь, гравировку, чеканку, инкрустацию золотом и серебром по металлу и дереву, золочение, глиптику (резьба на драгоценных и полудрагоценных камнях[342]».

Мы уже говорили об архитектуре Волжской Булгарии, ее культовых зданиях, караван-сараях, дворцах знати, некрополях и общественных банях, о которых упоминает в своих заметках и ал-Гарнати. Все это говорит о высокоразвитой материальной и духовной культуре северных мусульман, которые занимались не только посреднической торговлей, но и производили множество собственных товаров и изделий. Следы этих изделий археологи находят не только в Средней Азии и Иране, где хорошо выделанная кожа и изделия из такой кожи до сих пор называются «булгари», но и по всей Восточной Европе, в том числе на территории Новгородской и Киевской Руси и Владимиро-Суздальского княжества. Булгарские товары и изделия попадали в эти места по Волжскому речному пути, однако, как пишет российский ученый Е. Казаков,

«большая часть их оседала в землях финнов и угров по Волжскому и Камскому речным путям. Здесь товарообмен (в основном, ремесленные изделия, монеты или серебро за пушнину) происходил на сезонных прибрежных факториях или на территории колоний, где Болгарские купцы или их представители проживали постоянно… В конце XI века усилившаяся Северо-Восточная Русь активезирует борьбу за Волжский путь. В 1088 году на Волге и Оке были побиты булгарские купцы, и началась «торговая война» за обладание этим путем и землями поволжских финнов. В конечном итоге булгары потеряли контроль над значительной частью территории этого региона. С этого времени усилился поток их товаров в бассейн реки Чепцы, на Верхнюю Каму, в Вычегодский край. Даже на святилищах приполярного Урала встречается много изделий булгар (накладки, пронизки, подвески, круглые пластинчатые серебряные бляхи с позолотой и т. д.)[343]».

Как бы то ни было, известный нам андалусский путешественник ал-Гарнати пишет, что в 1136 году волжские (камские) булгары еще контролировали торговлю с северными народами, «которым нет числа» и которые «платят джизью царю булгар». Среди этих народов ал-Гарнати упоминает народы Вису и Йура, с которыми булгары вели зимнюю торговлю в собственных городах, а летом отправлялись на север сами, не допуская жителей севера до летней торговли в Волжской Булгарии, по всей видимости, с тем, что они не выходили на прямые контакты с зарубежными купцами с Востока. Более того, тот же пытливый наблюдатель отметил, что по Волжскому пути были и другие племена, которые также платили налог царю булгар:

«Когда я поехал в страну славян, то выехал из Булгара и плыл на корабле по реке славян… А вокруг них (славян) – народность, жтвущая среди деревьев и бреющая бороды. Живут они на берегах огромной реки и охотятся на бобров в этой реке. Я оставался у них с караваном длительное время, страна их безопасна. Харадж они платят булгарам. И нет у них религии, они почитают некое дерево, перед которым кладут земные поклоны. Так мне сообщил тот, кто знает их обстоятельства. И прибыл я в город славян, который называется «город Куйяв» (Киев). А в нем – тысячи «магрибинцев», по виду тюрков, говорящих на тюркском языке и стрелы мечущих, как тюрки. И известны они в этой стране под именем беджнак (печенеги)[344]».

Неизвестно, о каком именно племени ал-Гарнати говорит, что «харадж они платят булгарам», но, скорее всего, он имеет в виду племена муромы или мещеры в бассейне Оки. Интересно другое, что в одном случае, говоря о северных народах, он говорит о налоге «джизья», который платили за покровительство и охрану покоренные народы, а в другом случае – о налоге «харадж», который платили все мусульмане в исламском государстве. Впрочем, быть может, ал-Гарнати и не думал вкладывать в свои термины того значения, которое видится нам. Однако может быть и другое, а именно, то, что испанский путешественник тем самым отличал финские племена муромы, с которыми булгары состояли в давних мирных взаимоотношениях, от племен севера, предков нынешних ханты и манси, с которыми отношения складывались, по-видимому, не всегда гладко. В любом случае, и джизья, и харадж не превышали привычной в этих краях десятины, и потому не могли считаться обременительными.

Однако, сам факт, что булгары собирали налоги с окрестных племен, говорит и о том, что взамен они обязывались защищать эти племена от любых посягательств со стороны других народов, в том числе, со стороны набиравшей силу Владимиро-Суздальской Руси. Если это так, что столкновения Волжской Булгарии с Северо-Восточной Русью могли носить не только характер торговой войны, но и в некотором смысле политический характер, поскольку булгары обязаны были вступиться за племена, находящиеся под их покровительством. Думается, что взятие булгарами Мурома в 1088 году диктовалось как защитой собственных экономических интересов от произвола ушкуйников, так и необходимостью выполнять свои обязательства перед муромой и мещерой, в чьей среде орудовали эти разбойники.

Это предположение наводит нас на вопрос о том, как же функционировало булгарское государство, и какие идеалы оно исповедовало? Об этом на основании подлинных документов эпохи мы поговорим в следующей главе.

Средневековое мусульманское государство: идеал и практика

Очевидно, что сама система государственной бюрократии и государственного управления была во многом заимствована Волжской Булгарией у государств Средней Азии и восточного Ирана. В свою очередь, эти исламские государства унаследовали, как доисламскую персидскую государственно-бюрократическую машину, так и внесли в нее мусульманское начало и мусульманские идеалы государственности.

Каковы же были эти идеалы? Чтобы узнать об этом, мы должны вновь заглянуть на страницы бессмертной «Мукаддимы» ибн Хальдуна, на которых он приводит подлинные документы ранней мусульманской эпохи, когда государственные идеалы ислама еще находились в стадии формирования. Эти документы, сохранившие свою актуальность до времени ибн Хальдуна, то есть, до конца XIV века, были тем более актуальны в описываемое нами время, черпавшее вдохновение и опыт в реальной истории ислама.

Один из этих документов, а именно, напутственное письмо военачальника Тахира бин ал-Хусейна, которое он направил в царствование халифа ал-Мамуна своему сыну Абдулле бин Тахиру по случаю назначения последнего губернатором одной из частей Египта, создан персом, хотя и на арабском языке[345]. Это письмо, написанное в 821 году и ставшее классическим напутствием в делах государственного управления, ибн Хальдун включил во второй том своей «Мукаддимы», переписав его из гораздо более раннего труда ат-Табари. Мы сочли необходимым привести этот документ полностью в том виде, в каком он приводится у ибн Хальдуна, поскольку его духовная ценность в понимании средневекового мусульманского идеала государства чрезвычайно важна:

«Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного.

И теперь: Обязанностью твоей является иметь страх Божий перед Одним и Единственным Богом, бояться Его и искать Его, остерегаться Его немилости и оберегать твоих подданных днем и ночью. С помощью доброго здравия, в которое Бог облачил тебя, прикладывай усилия к мыслям о воскрешении и о том месте, куда ты направляешься, а также о тех вещах, которые вверены твоему попечению и за которые ты понесешь ответственность. Также, прикладывай усилия к означенным трудам таким образом, чтобы в День Воскресения Бог защитил тебя и спас тебя От Своего возмездия и болезненного наказания.

Бог всегда был милостив к тебе. Он сделал для тебя обязательным проявлять доброту по отношению к тем из Своих слуг, которых Он сделал твоими подданными. Он наложил на тебя обязанность быть справедливым по отношению к ним; следить за тем, чтобы Его права и наказания в их отношении соблюдались; защищать их, оберегая их семьи и их женщин; предотвращать кровопролитие, содержать их дороги в безопасности от разбойников и обеспечивать им мирную и спокойную жизнь. Бог накажет тебя в связи с обязанностями, которые Он наложил на тебя, (если ты не будешь отправлять их как положено). Он вверит их твоей заботе и сделает тебя ответственным за них, вознаграждая тебя за совершенные тобой (добрые деяния) и не совершенные тобой (злые поступки).

Ввиду этого, держи свой ум, свое разумение и зрение свободными. Пусть ничто не отвлекает твоего внимания от твоих обязанностей. Это – твое главное и наиболее существенное дело. Это – первое, посредством чего Бог ниспошлет тебе успешное руководство.

Пусть наипервейшим делом, к которому ты приложишь силы и на которое будешь опираться, станет неукоснительное соблюдение пятикратной молитвы, которую Бог сделал для тебя обязательной. Пусть люди приходят к тебе, чтобы совершать (молитвы в положенное время) со всеми положенными обрядами. (То есть), совершай омовение перед каждой молитвой.

Начинай молитву с упоминания имени Бога. Читая Коран, применяй подобающий распев. Совершай необходимые поклоны и простирания и провозглашай символ веры подобающим образом. Пусть твои намерения в совершении молитвы в присутствии твоего Господа будут искренними. Призывай и вдохновляй тех, кто с тобою и под твоим началом, к соблюдению молитв. Молитва, как Аллах говорит в Коране, «удерживает от греха и всяческого зла».

Далее, пусть прилежанию в молитве сопутствует следование образу действия Посланника Аллаха посредством постоянного применения его высоких качеств и посредством подражания благочестивым мусульманам древности, шедшим по его стопам. Если тебе предстоит какое-либо дело, пусть поможет тебе обращение к Аллаху с вопросом, следует ли тебе делать его или нет, в страхе перед Ним, путем приложения того, что Аллах открыл в Своей Книге по отношению к вещам, которые следует делать и вещам, которых делать не следует; к вещам, которые являются разрешенными и тем, которые запрещены; и пусть путеводной нитью для тебя будут руководства, содержащиеся в преданиях о Посланнике Аллаха. Поступай, таким образом, так, как Аллах велит тебе поступать.

Не отклоняйся от пути справедливости на основании своих пристрастий и антипатий по отношению к тем, кто рядом с тобой или тем, кто далеко от тебя. Проявляй благосклонность к юриспруденции и юристам, религии ислама и богословам, Книге Аллаха и тем, кто живет согласно ее указаниям, ибо лучшим украшением человека является юридическое толкование веры, поиск такого толкования, увещевание других следовать такому толкованию и знание о том, как человек может приблизиться к Богу.

Ислам – глава и руководство всему, что есть в мире доброго. Он повелевает совершать добро и воспрещает совершение грехов и преступлений. Посредством веры человеческое знание Бога и почитание Его растут, с Божьей помощью, и такой человек достигнет высочайшей ступени в потустороннем мире. В дополнение ко всему, когда люди заметят твое религиозное усердие, он станут уважать твою власть и почитать твое правление. Они будут дружелюбны к тебе и уверуют в твою справедливость.

Будь умерен во всем. Нет ничего столь безусловно полезного, безопасного и во всех смыслах лучшего, чем умеренность. Разумная умеренность нуждается в правильном руководстве. Правильное руководство ведет к успеху. Успех ведет к счастью. Сохранение ислама и образцовых путей Пророка достигается через умеренность. Отдавай ей предпочтение во всех своих мирских делах.

Не уставай стремиться к радостям другого мира посредством добрых дел, добронравного поведения, следования правой стезе. Добродеяний никогда не может быть достаточно, если они направлены к снисканию человеком Божьего лика и блаженства, и общества Божьих праведников в Его благородном царстве.

Ты должен знать, что разумная умеренность в мирских делах придает силу и защищает от грехов. У тебя нет ничего лучшего, чем умеренность, для охранения тебя самого и твоего статуса, и для совершенствования твоих обстоятельств. Поэтому применяй умеренность и руководствуйся ею. Тогда дела твои будут успешны. Власть твоя возрастет. Твои частные и общественные дела пребудут в порядке.

Думай хорошо о Бге, и твои подданные не причинят тебе неприятностей. Во всех твоих делах, старайся войти в общение с Ним, и ты всегда будешь пользоваться Его благорасположением.

Не подозревай никого, кто служит тебе, в отношении порученного ему дела, пока не разобрался во всех его обстоятельствах. Ибо преступно подозревать невинного и иметь о нем дурное мнение. Посему, сделай своей обязанностью иметь доброе мнение обо всех, кто находится вокруг тебя. Отметай дурные мнения о них и не затаивай таких мнений. Это поможет тебе добиться от них подчинения и учить их.

Не позволяй сатане, врагу Божьему, получить доступ к твоим делам. И малая слабость твоя достаточна для него. Он причинит тебе столько горя, навязав тебе дурные мнения об окружающих, что это отравит все удовольствия твоей жизни. Ты должен знать, что хорошее мнение о других даст тебе силу и покой, и способность вершить дела к собственному удовлетворению. Доброе мнение о других приведет к тому, что люди полюбят тебя и будут во всем честны с тобой.

Однако не позволяй своему хорошему мнению об окружающих и своей доброте отвращать тебя от проведения разбирательств, расследования твоих дел и обстоятельств, от личного руководства делами твоих чиновников, от защиты твоих подданных или от контроля за вещами, от которых зависит их польза и жизнеобеспечение. Напротив, считай самой важной своей задачей лично руководить делами твоих чиновников и оберегать твоих подданных посредством внимания к их нуждам и удовлетворения их потребностей. Это более, чем что-либо другое, сохраняет ислам и вдыхает жизнь в сунну (образ действия) Пророка.

Во всех этих делах имей чистые намерения. Уделяй особое внимание совершенствованию самого себя как человека, который сознает, что понесет ответственность за все свои поступки, что будет вознагражден за добрые дела и наказан за злые деяния. Ибо Аллах сделал религию убежищем и мощью. Он возвышает тех, кто следует вере и почитает ее.

Посему, веди тех, кем ты правишь и над кем властвуешь, по пути религии и по стезе правильного наставления. Применяй наказания, которое Аллах предписал для преступников, согласно их состоянию и тому, что они заслужили. Не уклоняйся от этого и не проявляй в этом деле легкомыслия. Не откладывай наказание для тех, кто должен быть наказан. Если ты проявишь слабость в этом деле, это повредит доброму мнению (людей) о тебе. В этой связи пусть действия твои направляются давно известными традициями (сунны). Держись подалше от нововведений и сомнений. Тогда вера твоя пребудет здоровой, и мужественность твоя не пострадает.

Если ты входишь в соглашение, исполняй его. Если ты обещал совершить какое-то доброе дело, выполняй свое обещание. Принимай услуги от людей и воздавай за них. Закрывай глаза на недостатки тех своих подданных, кто имеет эти недостатки. Презирай лжецов и не приближай к себе клеветников.

Твои дела в этом мире и мире грядущем начнут приходить в упадок, как только ты допустишь к себе лжеца или сам дерзнешь использовать ложь. Ложь есть начало преступлений и фалши, а клеветничество – их конец. Клеветник и сам не находится в безопасности. Даже приятель человека, внимающего клевете, никогда не пребывает в безопасности. Ничего хорошего не может последовать для человека, которым правит клевета.

Люби добрых и праведных людей. Искренне помогай людям, исполненным благородства. Будь дружелюбен со слабыми. Поддерживай связь со своей кровной родней. Стремись таким образом узреть Божий лик и укрепить дело Бога на земле, и желай этого ради Его воздаяния и жизни грядущей.

Уклоняйся от злых желаний и несправедливости. Не обращай на них внимания и показывай своим подданным, что ты свободен от них. Будь справедлив, правя своими подданными. Обращайся с ними честно и с той добротой, посредством которой ты достигнешь пути правого.

Сдерживай себя и не давайся гневу. Предпочитай достоинство и мягкосердечие. Берегись резкости, легкомыслия и обмана в любом деле, которым занимаешься.

Остерегайся говорить: «Мне принадлежит власть. Я могу делать все, что хочу». Это в скором времени проявит отсутствие в тебе разума и слабость веры в Единого и Единственного Бога. Пусть твои намерения перед лицом Бога и твоя уверенность в Его Бытии будут искренни. Он дает веру любому, кому хочет дать ее, и забирает ее у любого, у кого хочет забрать.

Перемена от Божественного благоволения к Божественному возмездию ни с кем не случается так скоро, как с людьми во власти, которые не признают Божественных милостей, и с людьми, занимающими высокое положение в правительстве, которые неблагодарны за милости и благоволения Аллаха, считая себя высшими созданиями из-за той щедрости, которые Аллах проявил в их отношении.

Не будь жаден. Пусть сокровищами, которые ты собираешь и хранишь, будут смирение, страх Божий, справедливость, улучшение положения твоих подданных, развитие их страны, попечение над их делами, защита их всех и поддержка несчастных. Ты должен знать, что благосостояние, после того, как оно собрано и спрятано в сокровищницах, не приносит плодов, однако если оно вложено в благополучие подданных и используется с тем, чтобы давать им то, что им положено, и беречь их от нужды, тогда оно приумножается и прирастает. Простые люди преуспевают.

Надлежащее использование денег – это украшение высоких должностных лиц, и оно означает время процветания. Оно приносит с собой мощь и защиту. Посему, пусть сокровища, собираемые тобой, тратятся на развитие ислама и мусульман. Давай должностным лицам Повелителя правоверных, который был до тебя, то, что им надлежит. Давай твоим подданным их долю. Обращай внимание на вещи, которые могут улучшить их положение и благосостояние.

Если ты будешь делать это, Божественная милость всегда пребудет с тобой. Аллах обязательно умножит свои милости к тебе. Благодаря этому, ты сможешь лучше собирать земельные и другие налоги с твоих подданых и твоих областей. Поскольку каждый человек будет видеть от тебя справедливость и доброту, каждый из них будет более расположен следовать твоим повелениям и желаниям. Посему, следуй тем путям, котрые я указал тебе в этой главе. Будь чрезвычайно внимателен в этом отношении. Из всех твоих денег, останутся только те, которые были честно истрачены на путях Аллаха.

Принимай благодарность тех, кто выражает тебе свою благодарность, и вознаграждай их за нее.

Остерегайся забыть ужасы грядущего мира из-за этого мира и его искушений, пренебрегая собственными обязанностями. Пренебрежение ведет к упущениям, а упущения приводят к развалу. Что бы ты ни делал, ты должен делать это для Бога и ради Бога в надежде на воздаяние. Аллах осыпал тебя милостями в этом мире и проявил к тебе Свою щедрость. Почему, ищи убежища в благодарениях Аллаху. Опирайся на Него, и Он наделит тебя многими другими дарами и милостями. Аллах вознаграждает людей по степени их благодарности и по образу жизни тех, кто вершит добрые дела. Он ниспосылает Свои милости и проявляет Свое благоволение там, где они заслужены.

Не относись легкомысленно ни к каким грехам. Не поддерживай завистливого человека. Не жалей грешника. Не приятельствуй с неблагодарным человеком. Не потворствуй врагу. Не верь клеветнику.

Не надейся на обманщика. Не входи в дружбу с безнравственным человеком. Не следуй соблазнителю. Не восхваляй лицемера. Не презирай никого. Не отказывай бедному просителю. Не старайся исправить пустого человека. Не обращай внимания на хвастунов. Не нарушай обещаний. Не бойся горделивых. Не проявляй гнева. Не живи напоказ. Не ходи путями гордыни. Не оправдывай глупости. Не пренебрегай исканьями грядущего мира. Не трать свои дни на придирки. Не закрывай глаза на действия злодея, потому что боишься его или пристрастен к нему. Не ищи воздаяний грядущего мира в этом мире.

Часто советуйся со знатоками закона. Приучи себя к мягкости и благоразумию. Учись у опытных и знающих людей, проявляющих понимание и мудрость. Не позволяй расточительным или скаредным людям подавать тебе советы. Не слушай того, что они говорят, ибо вред, приносимый ими, больше их полезности. Ничто не разрушит твоих планов в отношении подданных быстрее, чем скупость. Ты должен понимать, что, если ты жаден, ты берешь много и даешь мало. Если ты будешь таков, ты не добьешься большого успеха, поскольку твоим подданным в тебе будет нравиться только то, что ты не касаешься нажитого ими и не проявляшь к ним несправедливости. Ты можешь заручиться искренней дружбой друзей только будучи щедрым к ним и делая им красивые подарки. Не будь скаредным. Ты должен знать, что скупость является наипервейшим грехом, который человек совершает по отношению к своему Господу, и позор падает на такого грешника. Поэтому Аллах говорит в Коране: «Всякий, кто освободился от своей алчности – такие достигнут благополучия[346]». Посему, будь по-настящему щедрым. Отдавай всем мусульманам их долю взятой тобой военной добычи. Будь уверен, что щедрость – это одна из самых лучших вещей для человека. Сделай щедрость одним из качеств своего характера. Будь воистину щедрым, и всегда руководствуйся щедростью в своих делах.

Следи за списками и договорами твоих солдат. Прибавляй им жалованье. Обеспечь им достойное существование, и Аллах тем самым избавит их от нужды. Они станут твоей надежной опорой, и сердца их будут с готовностью и радостью подчиняться тебе и служить тебе. Для человека во власти достаточно то счастье, что его воины и его подданные обретают милосердие в его справедливости, защите, беспристрастии, внимательности, доброте, праведности и щедрости.

Посему, избегай неприятностей одного из двух состояний (быть чересчур строгим или чересчур мягким), сознавая преимущества другого состояния и действуя в соответствии с ним. Тогда ты обретешь успех, благополучие и процветание, если Аллах захочет этого.

Ты должен знать, что положение судьи в глазах Аллаха несравнимо ни с каким другим положением. Это те весы, посредством которых Аллах уравнивает условия для людей на земле. Принятие решений и отправление справедливости в судебном заседании и всех других обстоятельствах приносит благополучие твоим подданным. Дороги становятся, таким образом, безопасными. Человек, с которым обошлись несправедливо, обретает справедливость. Права каждого обеспечиваются. Благосостояние каждого находит защиту. Достойное послушание вознаграждается. Аллах дает всем доброе здравие и благополучие. Религия преуспевает. Сунна и религиозные законы действуют, как положено. Право и справедливость применяются в судебной процедуре.

(В качестве судьи) будь тверд во имя Аллаха. Избегай взяток. Применяй обусловленные законом наказания. Не спеши. Отстраняйся от гнева и беспокойства. Удовлетворяйся клятвой. Пусть дыхание твое пребывает ровным, а щеки холодными. Используй собственный опыт. Будь внимателен, когда молчишь, и точен, когда говоришь. С истцом обращайся справедливо. Сомневайся, если для сомнений есть повод. Обеспечивай большое число улик. Не выказывай пристрастия ни к одному из твоих подданных. Не давай повода критиковать себя. Будь стоек и нетороплив. Наблюдай. Следи. Размышляй. Досконально продумывай вещи. Осмысливай их. Будь смирен перед лицом твоего Господа. Являй добро по отношению ко всем своим подданным. Пусть истина руководит тобой. Не проливай поспешно крови, ибо Аллах считает незаконное и жестокое пролитие крови чем-то весьма греховным.

Думай о земельном налоге. Этот налог беспечивает существование твоих подданных. Посредством его, Аллах укрепил и возвысил ислам, поддержал и защитил мусульман, отразил и расстроил ряды врагов мусульман и ислама, а также смирил и унизил неверных, ставших подданными мусульман. Посему, распределяй земельный налог среди тех, кому он принадлежит, и делай это справедливо, беспристрастно, равноправно и по отношению ко всем. Не позволяй платить меньше знатному человеку благодаря его знатности, или богатому благодаря его богатству, или одному из твоих секретарей, или одному из твоих друзей и приближенных. Не требуй большего, чем человек может вынести. Не бери ни с кого чересчур многого. Обращайся со всеми людьми с равной справедливостью. Этим ты легче завоюешь их дружбу и с большей уверенностью добьешься удовлетворения.

Ты должен знать, что со своим возвышением ты был назначен казночеем, стражем и пастырем. Люди под твоим началом зовутся твоими подданными, поскольку ты являешься их пастырем и опекуном. Посему, бери от них, что они дают тебе от своего благосостояния, и используй это для управления их делами, для их благополучия и для обеспечения их потребностей. Ради них бери на службу понимающих, умелых и опытных людей, имеющих теоретические знания и способность действовать согласно соображениям политической мудрости и умеренности.

Давай им хорошее жалованье. Это – одна из обязанностей, возложенных на тебя в связи с делом, которое было тебе доверено. Пусть ничто не отвлекает твоего внимания и не уводит тебя от этой обязанности. Если ты станешь отдавать предпочтение этому обстоятельству, ты тем самым умножишь милости, даруемые тебе Аллахом, и умножишь людское одобрение своим действиям.

Посредством этого ты также заручишься любовью своих подданных и обеспечишь всеобщее благополучие. Общее состояние твоей страны улучшится. Во вверенной тебе области расширится созидательная деятельность. Плодородие твоих земель будет очевидным. Твой доход от земельного налога будет велик. Твое благосостояние будет огромным. Ты будешь пользоваться привязанностью твоих солдат и будешь способен удовольствовать каждого щедрыми подарками. Твое политическое руководство будет удостоено многой хвалы. Справедливость твою одобрит даже враг. Во всех своих делах, ты будешь справедлив, воистину способен на свершение, могущественен и хорошо подготовлен. Посему, стремись к этой цели. Не отдавай ничему предпочтения перед ней. Тогда результаты твоего правления заслужат хвалу, если того пожелает Аллах.

Назначь верного чиновника в каждую область твоего правления, чтобы он сообщал тебе о твоих должностных лицах и писал тебе об образе их жизни и действий. Таким образом, в конце концов, ты обретешь нечто вроде личной связи с каждым должностным лицом в сфере его контроля и будешь лично следить за его собственными делами.

Если ты захочешь приказать своему чиновнику что-либо сделать, заранее рассуди, каков будет результат порученного ему дела. Если ты увидишь, что результат этого дела будет здоровым и добротным, и если ты надеешься, что от него проистечет добрый итог, совет и польза, тогда вели совершить это дело. Если нет, то воздержись от немедленного действия и посоветуйся об этом деле со знающими и опытными людьми. После того, готовься к действию.

Человеку часто свойственно видеть в том, что он намеревается сделать, то, чего он желает. Это приносит ему удовлетворение и обманывает его. Пренебрежение обдумыванием возможных результатов может стать причиной его падения и гибели.

Что бы ты ни решил сделать, делай это со всей решимостью и со всей силой отдайся этому, испросив сначала помощи у Аллаха. Всегда спрашивай своего Господа, должен ли ты свершить то или иное дело. Завершай то, что должен сделать, сегодня, и не откладывай этого на завтра. Делай это по большей части самостоятельно.

Ты должен знать, что когда день уходит, он уходит вместе со всем, что в нем было. Если ты отложишь сегодняшнюю работу на завтра, завтра ты должен будешь сделать работу двух дней. Это будет обременительно для тебя и, в конце концов, подорвет твое здоровье. С другой стороны, если ты будешь каждый день делать необходимую работу, ты дашь отдых своему телу и душе, и будешь хорошо отправлять свои обязанности правителя.

Подумай о свободных (знатных) людях, почтенных возрастом, в чьих искренних намерениях по отношению к тебе ты можешь быть уверен, и в чьей любви к тебе, полезности в качестве советчиков и активном интересе к твоим делам ты имел возможность убедиться. Возьми их к себе на службу и будь благожелателен по отношению к ним.

Проявляй уважение к потомкам великих родов, впавшим в нужду. Обеспечивай их необходимым и улучшай их положение, чтобы нужда никогда больше не коснулась их.

Посвяти свое внимание делам бедных и нуждающихся, тех, кто не имеет возможности принести тебе жалобы на допущенные к их отношении несправедливости, и других людей, которые не знают, что могут требовать своих прав. Прикажи им сообщать тебе об своих нуждах и обстоятельствах, чтобы ты имел возможность обратиться к мерам, посредством которых Аллах мог бы улучшить их положение.

Не забывай также о людях, претерпевших несчастные случаи, и об их вдовах и сиротах. Давай им пособия из казначейства, следуя примеру Повелителя Правоверных – да ниспошлет Аллах ему могущество! – в проявлении доброты к ним и отсылке им даров с тем, чтобы Аллах улучшил их благосостояние, а тебе послал благодать и умноженные милости.

Давай из казны пособия слепым. Давай тем, кто знает Коран и большую часть его знает наизусть, более высокое жалованье, чем другим.

Устраивай для больных мусульман дома (призрения), где они могли бы обрести убежище. Назначай в эти дома смотрителей, которые будут обращаться с ними по-доброму, и врачей, которые будут лечить их болезни. Удовлетворяй их потребности в той мере, в какой это не приносит ущерба казне.

Ты должен знать, что когда люди обретают свои права, и когда их самые сокровенные желания исполняются, они все равно не получают удовлетворения и покоя, но стремятся обратить на свои нужды внимание тех, от кого эти нужды зависят, поскольку хотят получить больше и добиться от них еще больших щедрот. Часто человек, который следит за потребностями других, испытывает раздражение от великого числа направляемых к нему дел, занимающих его мысли и разум и приносящих ему трудности и замешательство.

Человек, знающий, что хорошо для него в этом мире и как превосходно будет вознаграждение в мире ином, не подобен другому, стремящемуся только к тем вещам, которые приближают его к Аллаху и ищущему только Божьей милсти.

Позволяй людям приходить к тебе часто и лицезреть тебя. Пусть твои стражи не препятствуют им в этом. Будь смиренным в их отношении. Пусть они видят улыбку на твоем лице. Будь снисходителен, задавая им вопросы и говоря с ними. Будь благожелателен к ним в твоей милости и твоих щедротах.

Если даешь что-либо, давай это с добротой и удовольствием. Делай этого ради свершения доброго дела и вознаграждения в мире ином. Делай это без того, чтобы причинить неприятности, и не напоминай облагодетельствованному тобой о твоем даре в надежде получить обратный дар. Такой безвозмездный дар будет прибыльной сделкой, если пожелает того Аллах.

Извлекай знание из мирских дел, которые ты наблюдаешь лично, и учись у тех людей во власти и на руководящих постах, которые были до тебя в минувших поколениях и исчезнувших народах. Потом, во всех своих обстоятельствах, ищи Божьей защиты и любви, поступай в соответствии с Его религиозным законом и сунной и устанавливай его религию и Писание. Отстраняйся от дел, отличных от этого, и не противься этому, чтобы же заслужить Божьей кары.

Знай о той собственности, которую накапливают и тратят на свои нужды твои чиновники. Не бери никакой запрещенной законом собственности и не будь расточителем.

Часто восседай с учеными, ища их совета и их компании.

Пусть твоим стремлением станет исполнение и укрепление сунны Пророка и предпочтением – высокие и благородные черты характера.

Наблюдай за теми должностными лицами, которые присутствуют в твоей резиденции, и за своими секретарями. Назначь для каждого из них время суток, когда он может придти к тебе со своими бумагами и приказами и представить твоему вниманию потребности твоих чиновников и состояние дел твоих областей и подданных, вверенных его попечению. Применяй свои слух, зрение, разум и интеллект по отношению к вещам, которые он представляет тебе. Вновь и вновь возвращайся к ним и обдумывай их. Если дело представляется разумным и выглядит эффективным, повели совершить его и испроси у Аллаха совета относительно него. Если нет, отдай его на проверку и исследование.

Не напоминай своим подданным и никому иному о милостях, оказанных им тобою. Не принимай ни от кого ничего, кроме преданности, прямоты и поддержки мусульманского дела. Не делай никаких милостей вне этих условий.

Отнесись к этому, которое я направляю тебе, с пониманием. Внимательно изучи его и всегда действуй в соответствии с ним. Проси Аллах о помощи во всех своих делах. Спрашивай Его, должен ли ты сделать то или иное дело.

Аллах там, где есть праведность, и Он – с добрыми людьми. Пусть твоей самой важной деятельностью и самым большим желанием будет то, что угодно Аллаху и означает порядок в Его религии, могущество и стойкость в Его людях, и справедливость и благосостояние в среде мусульман и покровительствуемых религий. Я прошу Аллаха дать тебе помощь, успех, правильное руководство и убежище. Прощай![347]»

Это письма Тахира Зу-ль-Ямейна своему сыну стало одним из самых известных руководств по государственному управлению в мусульманском мире, и вполне резонно предположить, что мусульманские булгарские цари и князья воспитывали своих наследников и сами старались действовать в связи с этими или подобными идеалами справедливого правления. Сын Тахира, Абдулла ибн Тахир, прославился в истории ислама как один из самых справедливых и просвещенных мусульманских государей и в Египте, и затем в Хорасане, где он занимал с 828 по 844 год трон основанной его отцом и подвластной власти багдадских халифов династии Тахиридов. Эта династия, поставившая во главу угла идеал государственной справедливости, недолго удержалась у власти, и через полстолетия после своего основания, в 873 году, уступила Хорасан династии Саффаридов, у которой его впоследствии отняли Саманиды.

Как бы то ни было, идеал государственной справедливости в исламе продолжать существовать, и не случайно письмо Тахира Зу-ль-Ямейна было столь популярным чтением в книжной культуре Халифата. Сменялись султаны, уходили в небытие целые династии, однако этот идеал продолжал оставаться путеводной звездой, сиявшей среди частых междоусобиц и земной несправедливости, проистекавшей от капризного всевластия иных мусульманских государей и главного порока человечества – корысти и жадности к мирским благам.

В XI веке этот идеал государственности был возрожден и развит великим везирем Сельджуков Абу Али Хасаном Туси, не случайно прозванным «Низам ал-Мульк», что дословно означает, «Порядок в государстве». Его книга о правлении «Сийасет-наме» также пережила века и, по всей видимости, была известна и в северном исламе, который поддерживал широчайшие культурные и торговые связи с Хорезмом и Хорасаном.

Говоря о том, что булгарские ученые получали образование в Нишапуре, нельзя забывать о том, что Нишапур XI века был по размерам больше Багдада и вполне соперничал с Багдадом периода культурного расцвета IX века. Книга Низам ал-Мулька, как и письмо Тахира Зу-ль-Ямейна, точно определяет положение и статус мусульманского государя как лица, подвластного Богу и ответственного перед Богом за свои действия и решения. В этом смысле мусульманская власть является не самодержавием, но «властью по доверенности», поскольку истинной властью обладает только Всевышний Бог. Низам ал-Мульк говорит:

«Государям надлежит блюсти Божье благоволение, а благоволение Господа, да возвеличится имя Его, заключается в милостях, оказываемых людям, и в достаточной справедливости, распространяемой среди них».

Говоря о мусульманском государственном идеале, мы не должны забывать, что государство – это не только правитель, но и огромный аппарат чиновничества, через который людей достигает все хорошее и все дурное от государства. Гражданин исламского государства, как и ныне, чаще всего имел дело не с самим государем, но с должностными лицами – сборщиками налогов, писцами и другими представителями исполнительной власти.

В сущности, отличие Волжской Булгарии как мусульманского государства от его прежнего состояния заключалось, помимо всего, в зарождении и развитии письменного делопроизводства, без которого невозможно было вести учет налогов и быть в курсе всех иных, в том числе военных, дел в государстве. Нам неизвестна система чиновничества в Северном исламе домонгольского времени, однако легко предположить, что она была схожей с системой других мусульманских государств, то есть, во главе чиновничьего аппарата стоял главный везирь, под властью которого находились другие везири, ведавшие различными сферами государственной жизни. При таком положении дел огромное значение имел институт секретарей и меньших по рангу чиновников, о которых Низам ал-Мульк, например, писал:

«Чиновникам-амилям, получающим должности, следует внушить, чтобы они хорошо обращались с людьми, не брали бы ничего сверх законного налога, предъявляли свои требования учтиво, в хорошем виде… Если кто из народа окажется в затруднении, будет нуждаться в воде или семенах, надо дать ему в дольг, облегчить его бремя, чтобы он остался на месте, не ушел из своего дома в скитания[348]».

Естественно, что Царствия Божьего на земле не было даже в самые лучшие времена ислама, и чиновники, как и их нынешние собратья, порой превышали свои полномочия и брали то, чего им не полагалось по закону. Поэтому контроль за работой чиновников был головной болью не только Низама ал-Мулька, но и ранних Омеййядов и Аббасидов. Низам ал-Мульк, как просвещенный и прагматичный руководитель государства, вполне отдавал себе отчет о прегрешениях, свойственных чиновникам:

«Нужно постоянно разузнавать о делах чиновников-амилей. Если у них все идет так, как мы упоминали, пусть должнсть будет сохранена за ними, если нет – следует замещать их достойными лицами… Следует каждые два-три года сменять амилей и мукта, чтобы они не могли укрепиться, создать себе прочность и доставить беспокойство, чтобы они хорошо обращались с народом[349]».

Естественно, что подобные замечание не были чисто теоретическими, и Низам ал-Мульк знал, что многие чиновники-амили и наместники-мукта превышают данную им власть простого сбора налога. Именно им адресованы следующие слова везира:

«Личности и имущества, и жена, и дети райятов (граждан) должны быть в безопасности, так же, как и их орудия труда и земельные участки, и у мукта не должно быть к ним доступа. А если райяты захотят отправиться ко двору, чтобы изложить свои дела, то пусть им в этом не препятствуют. Каждому мукта, который поступит иначе, пусть укоротят руки, и икта (земельные участки) его отберут и накажут, чтобы дать пример другим. Им надлежит знать, что земля и райяты принадлежат султану, а мукта и правители поставлены над ними как бы наместниками, чтобы они себя с райятами вели подобно тому, как государь с другими, чтобы райяты были довольны, а они сами были бы избавлены от наказаний и пыток в загробной жизни».

Говоря об идеале мусульманской государственности, нельзя не отметить еще одного древнего письма, которое было направлено секретарем последнего Омеййядского халифа Мервана II Абу-ль Хамидом своим коллегам-секретарям. Это письмо, написанное до 750 года и также включенное ибн Хальдуном в «Мукаддиму», лучше всего отражает идеальное отношение мусульманского чиновника к своим обязанностям. Употребляя прилагательное «идеальное», мы, однако же, не должны упускать из виду того хорошо известного факта, что многие чиновники и секретари в истории ислама действительно жили согласно этому идеалу, что и вызывает в сегодняшнем мусульманском мире такую ностальгию по «святым временам прошлого».

Позже в наших беседах мы увидим, что этой «жизни согласно идеалу» находится подтверждение не только в мусульманских анналах, но и в письменных источниках непримиримых противников ислама, признающих, при всей, слишком часто весьма невежественной, неприязни к основам исламской веры, и светлые стороны мусульманской государственности. Как и в процитированных нами выше источниках, именно «страх Божий», то есть, постоянное сознание «присутствия Бога» в собственной жизни, а не страх перед мирским наказанием, выглядит движущей силой честного отправления обязанностей, как для исламских государей, так и для низших звеньев государственного управления.

В письме Абд-ал Хамида эта движущая сила Страха Божьего и сам нравственный аспект религиозного отношения к любой работе чрезвычайно наглядны:

«И теперь: Да сохранит Аллах вас, занимающихся ремеслом секретарей, и да ниспошлет Он вам успех и руководство. Есть пророки, посланники и высокочтимые государи, а после них идут различные категории людей, и все они – творение Божье.

Люди различаются по категориям, даже если они одинаковы по сути. Аллах занял их различными видами ремесел и предприятий, чтобы они могли заработать себе на жизнь и пропитание. Он дал вам, сообществу секретарей, великую возможность быть благородными и образованными людьми, обладать знанием и здравым рассуждением.

Вы извлекаете все доброе, что есть в Халифате, и выправляете дела Халифата. Посредством ваших советов (имущим власть), Аллах исправляет правительство ради блага людей и делает их страны цивилизованными. Правитель не может обойтись без вас, ибо только вы делаете его сведущим правителем.

Ваше положение по отношению к правителям таково, что вы – уши, через которые они слышат; глаза, которыми они видят; язык, которым они говорят, и руки, которыми они осязают. Когда это происходит так, да ниспошлет вам Аллах наслаждение превосходным ремеслом, посредством коего Он выделяет вас из других людей, и пусть не лишает Он вас великих милостей, которыми наделил вас.

Никакой человек ремесла не нуждается больше вас в том, чтобы соединять в себе все похвальные и добрые черты и все памятные и высокочтимые качества, о, секретари, если вы будете стремиться к тому, чтобы соответствовать вашему описанию в этом послании.

Секретарь должен быть таковым по собственному разумению, и его государь, который вверяет ему все свои важные дела, ждет, чтобы он проявлял мягкость там, где нужна мягкость; проявлял понимание там, где необходимо суждение; был предприимчив там, где нужна предприимчивость, и проявлял колебание там, где нужно проявлять колебание. Он должен предпочитать скромность, справедливость и равноправие.

Он должен хранить тайны. Он должен оставаться верным в трудных обстоятельствах. Он должен заранее знать о несчастиях, которые могут воспоследовать. Он должен быть способен раскладывать вещи по надлежащим местам, а неудачи – по надлежащим категориям.

Он должен изучить всевозможные ветви знаний и знать их хорошо, и если он не знает чего-либо хорошо, то должен знать это хотя бы удовлетворительно. С помощью природного ума, хорошего образования и несравненного опыта он обязан знать, что должно случиться прежде, чем это случится; и должен знать результат своего действия прежде, чем совершить это действие. Он должен совершить все необходимые приготовления и придать всему надлежащую, традиционную форму.

Посему, о, сообщество секретарей, соревнуйтесь друг с другом в том, чтобы приобрести различные виды знаний и получить понимание религиозных дел.

Начните свое образование с Книги Аллаха и религиозных обязанностей. Затем изучите арабский язык, поскольку это придаст вашей речи культурную форму. Затем, учитесь хорошо писать, чтобы это умение стало украшением вашего письма.

Унаследуйте любовь к поэзии и ознакомьтесь с редкими выражениями и идеями, которые содержатся в стихах.

Познайте арабскую и неарабскую политическую историю, предания обеих этих историй и связанные с ними биографические описания, ибо это поможет вам в ваших предприятиях.

Не пренебрегайте изучением бухгалтерского дела, ибо это опора регистра земельного налога.

Всем сердцем презирайте пристрастия, как высокого, так и низкого рода, и все пустые и низменные вещи, ибо они приносят унижение и гибельны для секретарей. Остерегайтесь сплетен, клеветы и действий дураков. Берегитесь высокомерия, глупости и гордыни, ибо они приносят враждебность в отсутствии ненависти.

Любите друг друга во имя Бога в вашем ремесле. Советуйте вашим коллегам исполнять его так, чтобы соответствовать вашим праведным, справедливым и талантливым предшественникам.

Если один вас переживает трудные времена, будьте добры к нему и утешайте его, пока дела его не пойдут на поправку. Если один из вас, достигнув преклонных лет, не сможет более выходить из дому, зарабатывать себе на пропитание и встречаться с друзьями, навещайте его, почитайте и советуйтесь с ним, и пользуйтесь его выдающимся опытом и зрелыми знаниями.

Каждый из вас должен быть в большей степени озабочен положением своих помощников, которые могут оказаться полезными в нужное время, чем положением своих собственных детей или братьев.

Если кто-то из вас удостоится похвалы за свою работу, он должен приписать это достоинство своему коллеге, всякий упрек принимая исключительно на свой счет. Он должен остерегаться ошибок и недочетов, и раздражения от перемены обстоятельств. Ибо вы, о сообщество секретарей, более открыты для хулы, чем чтецы Корана, и эта хула более ущербна для вас, чем для них.

Вы знаете, что у каждого из вас есть господин, который дает из своего состояние столько, сколько можно от него ожидать. И всякий из вас обязан воздать своему господину, ибо он заслуживает этого, вашей верностью, благодарностью, терпимостью, терпением, добрым советом, благоразумием и деятельным интересом к его делам, и всякий из вас также обязан выказывать свои добрые намерения посредством своих поступков, когда бы его господин ни нуждался в нем и его мастерстве.

Не забывайте о своих обязанностях – да ниспошлет вам Аллах успех – в легких и трудных обстоятельствах; в лишениях так же, как в благополучные и добрые времена; в счастьи так же, как в несчастьи. Каждый член благородного цеха секретарей, имеющий подобные черты, имеет воистину добрые качества.

Если один из вас будет назначен на высокий пост, или некое дело, касающихся чад Божьих, будет направлено к нему, он должен (в первую очередь) думать об Аллахе и избрать покорность Ему. Он должен быть добрым к слабым и справедливым к тем, кто испытал несправедливость. Все творения суть чада Божьи. Аллах больше всего любит тех, кто проявляет наибольшую доброту к Его созданиям.

Более того, такой секретарь должен судить по справедливости, почитать благородных (потомков Пророка), приумножать военные трофеи и нести цивилизацию в страну. Он должен быть дружелюбен со своими подданными и должен остерегаться причинить им вред. Он должен быть смиренным и мягким, исполняя свою высокую должность. Он должен проявлять доброту в сборе земельного налога и взыскании недоимок.

Вы должны изучить характер того, с кем вы состоите в общении. Когда вам известны хорошие и дурные черты его характера, вы сможете помочь ему свершать добрые дела, которые подобают ему, и удерживать его от дурных дел, к которым он стремится. Вы должны быть способны делать это самым тонким и наилучшим образом.

Вы знаете, что человек, который отвечает за (верховое) животное и понимает свое дело, стремится узнать характер этого животного. Если животное склонно мчаться галопом, всадник не пришпоривает его во время езды. Если животное склонно лягаться, он берет предосторожности с его ногами. Если он боится, что животное будет отпрядывать, он осторожен с его головой. Если животное строптиво, он мягко принуждает его идти туда, куда надо. Если оно продолжает проявлять строптивость, он легко поворачивает его в сторону, а затем расслабляет повод.

Подобное описание того, как следует обращаться с верховым животным, содержит добрые намеки для тех, кто хочет вести за собой людей и иметь с ними дело, служить им и находиться с ними в доверительных отношениях. Секретарь, с его превосходным образованием, благородным ремеслом, тонкостью, постоянным общением с людьми, которые советуются с ним и обсуждают с ним свои дела, учатся у него или боятся его суровости, должен быть мягким с теми, с кем он общается (своими начальниками). Он, должен потакать им и угождать их желаниям даже более чем это делает всадник со своим верховым животным, которое не наделено даром речи и не отличает хорошее от дурного, не понимает, что ему сказано, и идет только туда, куда его направляет его хозяин.

Проявляйте доброту – да будет милостив к вам Аллах – когда вы занимаетесь вверенными вам делами. Как можно больше предавайтесь мыслям и размышлениям. Если позволит Аллах, вы тем самым избежите резкости, раздражения и грубости своих начальников. Они будут находиться в согласии с вами, и вы заручитесь их дружбой и защитой, если захочет того Аллах.

Никто из вас не должен иметь чересчур роскошное служебное помещение или переходить допустимые пределы в отношении своей одежды, скакуна, еды, питья, дома, слуг или других вещей, относящихся к вашему положению, ибо, несмотря на благородство занятия, которым отличил вас Аллах, вы суть слуги, которым не позволяются просчеты по службе.

Вы суть смотрители, которым не разрешается быть расточительными или мотоватыми. Старайтесь охранить свое смирение посредством разумной умеренности во всех вещах, о которых я сказал и упомянул вам. Остерегайтесь транжирства и мотовства и дурных последствий всяких роскошеств. Они порождают нищету и принсят унижение. Людей, предающихся мотовству и расточительности, постигает позор, особенно если они – секретари или образованные люди.

Все вещи повторяются. Одна вещь содержит намек на другую. Руководствуйтесь на будущее вашим прошлым опытом. Затем избирайте такой способ решения дела, который наиболее ясен, точен и приносит наилучший результат.

Вы должны знать, что есть нечто, что торжествует над любым достижением, и это – болтовня. Человек, который предается ей, создает себе препятствия к использованию своих знаний и своей способности к размышлению. Посему, всякий из вас, пока он находится в своей должности, должен стремиться говорить не больше, чем надлежит; он должен быть точен в делах, которые выносит на суд начальника, и ответах, которые дает; и должен обдумывать все свои доводы. Его труд выиграет от этого. Это предотвратит чрезмерную озабоченность прочими вещами. Он должен просить Аллаха сделать его дело успешным и помочь ему Своим руководством, ибо он должен опасаться наделать ошибок, которые могут причинить вред его телу и заставить усомниться в его разуме и образованности.

Если любой из вас говорит или думает, что высокое качество и эффективность его работы суть очевидные результаты его собственной смекалки и деловой сноровки, он навлекает на себя неудовольствие Аллаха. Аллах оставит такого человека наедине с его мыслями и делами, и он поймет, что не справится с порученной работой. Это не секрет для тех, кто размышляет.

Никто из вас не должен утверждать, что лучше понимает дело или лучше знает, как действовать в трудных обстоятельствах, чем другие представители его профессии, чем те, кто служит бок-о-бок с ним. Из двух людей разумные люди считают более умным того, кто отбрасывает в сторону презрение и считает своих коллег более умными и умелыми, чем он сам. Но в любом случае обе стороны должны признавать милости Аллаха.

Никто не должен позволить себе быть обманутым собственными суждениями и полагать себя свободным от ошибок. Он не должен также стараться превзойти своих друзей, наперсников, коллег или свою родню. Все должны восхвалять Аллаха в унижении перед лицом Его Величия, в смирении перед Его Могуществом и в исполнение повеления свидетельствовать о Его щедротах[350].

В этом написанном мною письме, позвольте мне сослаться на древнюю пословицу: «Тот, кто принимает добрый совет, имеет успех в делах». В этом состоит суть сего письма и лучшее из того, что в нем сказано, помимо обращений к Аллаху. Посему, я приберег ее напоследок и ею завершаю свое послание.

Да позаботится Аллах о нас всех и о вас, сообщество учащихся и секретарей, в той же мере, в какой Он заботится о тех, коих, как Он ведает в Своем всеведении, Он сделает счастливыми и наставит на путь правый. Он может это. Это в Его власти.

Прощайте, и да будет милость и благодать Аллаха на вас[351]».

История не сохранила для нас практически никаких сведений о том, как работали в пределах северного ислама государственные чиновники и писцы. Архивы Волжской Булгарии окончательно погибли в огне пожарищ монгольского нашествия, однако трудно предположить, что такое известное промышленное и торговое государство обходилось без развитого института высообразованных секретарей и писцов, тем более что регистры земельных налогов и таможенных пошлин были обязательной частью мусульманского делопроизводства. Зная о том, как богата была эта страна в земледельческом и ремесленном отношении, как важна и значительна была для булгарской экономики международная торговля, мы можем предположить, что в делопроизводстве Волжской Булгарии были заняты десятки, если не сотни людей, унаследовавших секреты и навыки своего ремесла от богобоязненности первых веков ислама и почерпнувших свой канцелярский и бухгалтерский опыт в наследии еще доисламской Персии. Таким образом, исходя из масштабов булгарского государства, мы можем с достаточной степенью уверенности говорить о наличии в нем государственной иерархической пирамиды, на вершине которой находился царь со своими приближенными, везирями и князьями древних булгарских родов; ниже располагался уровень государственных чиновников различных классов, от начальников канцелярий до простых писцов и архивных хранителей, а еще ниже пребывали простые граждане страны северного ислама: земледельцы, охотники, ремесленники, богословы, ученые и купцы.

Интересным вопросом является вопрос о влиянии купеческого сословия на государственную политику Северного ислама. Зная о том, что именно предпочтения купеческого класса привели к принятию в Поволжье ислама ханафитского толка, резонно было бы высказать гипотезу о том, что купцы были в волжско-булгарском государстве достаточно влиятельной силой. Однако без обиняков принять эту гипотезу мешает исторический парадокс, свойственный всему миру средневекового ислама. Парадокс этот в том, что купеческое сословие в лице представителей крупного торгового капитала влияло на государственную политику Халифата и образовавшихся в ходе его распада независимых и полунезависимых стран гораздо меньше, чем можно было бы ожидать при условии, что торговля была освящена давней, восходящей к самому Пророку традицией ислама.

На деле мы видим, что судьбоносные решения и события в мире средневекового ислама зависели в первую очередь от мусульманской военной элиты, на которую в первую очередь опирались и халифы, и другие мусульманские правители вне зависимости от того, насколько они признавали над собой верховную власть Абасидских, Фатимидских или Андалусских халифов. Эта тенденция еще более усилилась с переходом власти к тюркам-сельджукам и египетским мамелюкам, издавна привычным к военно-племенному устройству тюркских владений.

Быть может, наивно было бы ожидать от мира феодальных отношений исламского средневековья слишком уж большого участия крупного торгово-промышленного капитала в жизни государства. Однако именно этот фактор самым решительным образом сказался впоследствии на ослаблении мусульманской государственной системы, в которой стало наблюдаться все большее расхождение между кратковременными интересами военной иерархии и долгосрочными и стабильными интересами торговых, земледельческих и ремесленных сословий.

Купеческие гильдии, которые зародились в исламе под разными именами, практически полностью зависели от предержащих властей независимо от их состояния и товарооборота. Несмотря на то, что мусульманские купцы имели возможность свободно путешествовать по торговым делам по всей исламской ойкумене от Испании до Китая, не говоря уже о богатых мехами пределах северного ислама, безопасность этих путешествий впрямую зависела от силы и могущества властей той или иной страны и территории. Как пишет А. Мец, после принятия волжскими булгарами ислама в 921 году,

«мусульманский Северо-Восток впервые был объединен под властью династии умелых правителей, что позволило обезопасить пограничные земли, привело к их расцвету и сулило иноземным купцам гарантированные прибыли[352]».

Зная о тюркском происхождении булгар, мы можем, по-видимому, в какой-то степени сопоставить булгарское государство на Волге, чья власть в период наивысшего могущества простиралась по низовий Волги и Яика, с тюркско-сельджукским государством времен Низама ал-Мулька по крайней мере в смысле тех древнетюркских традиций, которые смешались в государственной и бытовой культуре сельджуков и булгар с арабскими и персидскими исламскими традициями. Сельджукское государство уделяло огромное внимание безопасности караванных дорог, настолько, что, как говорит энциклопедия «Тюрки»,

«султан Мелик-Шах предпринимал военные походы с целью обеспечить безопасность торговых путей. Вследствие этой политики, государство компенсировало купцам понесенный ущерб, если их товары бывали разграблены. В итоге государственные доходы от торговли были колоссальными[353]».

Как пишет в той же энциклопедической статье ее автор, турецкий профессор Кемал Чечек,

«тюрки Волжской Булгарии в значительной степени жили за счет торговли. Среди всех тюрков, они имели наибольшее число купцов».

Эти купцы, однако, довольствовались теми условиями, какими их обеспечивала государственная власть, что, с одной стороны, было следствием некоей традиционности мусульманской экономики и мусульманских государственных отношений, а с другой стороны, объяснялось самим подходом мусульман к той или иной профессиональной деятельности, чрезвычайно заметном в подлинных письмах, приведенных в этой главе. Дело в том, что независимо от успешливости купца, он редко относил этот успех к собственной деловой сметке и предприимчивости и еще реже считал свою предприимчивость основанием для расширения своих прав по отношению к власть имущим. Сама атмосфера мусульманского государства требовала скромности в том смысле, что всякий успех, в том числе деловой или военный, в первую и главную приписывался благоволению Аллаха, который, согласно исламу, является единственным полноправным Хозяином всего и вся. Любая человеческая деятельность, таким образом, воспринималась как деятельность «по доверенности» от Аллаха, и настаивание на своих правах, проистекавших от деловых успехов, было не в чести.

Этим, помимо всего прочего, отличалось купечество Востока от купечества христианского Запада после Реформации, когда объем капитала стал восприниматься как право на решающий голос. В исламе Средних веков, на столетия опередившем западное и восточное христианство во многих сферах науки, финансового дела, промышленности и образования, такая «буржуазная революция» была непредставима по вышеизложенным причинам традиционно-религиозного свойства.

Вышесказанное не означает, что мусульманское средневековое государство, и особенно в Волжской Булгарии, как-то зажимало торговые классы. Совсем напротив, оно чрезвычайно заботилось о прибыльности торговли и ремесел, взымая с ремесленников и купцов один только религиозный налог Закаат и ввозную пошлину-десятину и не обкладывало их другими налогами. Но при всем этом купеческие классы, не в пример военной элите, практически не имели голоса в государственных делах. Это положение только усилилось в условиях Золотой Орды и, после ее распада, в Казанском, Астраханском, Ногайском, Касимовском и Сибирском ханствах.

Но если в XI–XII веках военно-иерархическое устройство государства соответствовало историческим обстоятельствам (хотя и сдерживало развитие экономики из-за того, что военная элита не была заинтересована в долгосрочном развитии дарованных ей земельных наделов), то к XV веку такое устройство стало, за отдельными исключениями, настоящим тормозом развития, поскольку никак не отражало истинного распределения движущих сил в исламской экономике. Купечество, пользуясь повсеместным уважением, не было, как правило, представлено в совещательных органах мусульманских государств, и в этом смысле Волжская Булгария вряд ли значительно отличалась от других тюркско-мусульманских стран.

Рассматривая Волжскую Булгарию как развитое мусульманское государство, придерживавшееся тюркских традиций древности, мы должны предположить наличие в нем военной элиты в виде царской дружины, существовавшей, как за государственный счет, так и за счет земельных наделов, дарованных за те или иные заслуги. История не сохранила сколько-нибудь значительных сведений об этом, однако, единственное упоминание Абу Хамида ал-Гарнати о том, что

«царь булгар во время сильных морозов выходит в походы против неверных и уводит в плен жен их, их сыновей и дочерей, и лошадей[354]»,

свидетельствует о наличии у царя собственного профессионального войска, которому, в случае нужды отразить масштабное нападение врага, помогало по необходимости и городское ополчение.

При всем том интересно, куда именно направлял свои походы царь булгар «во время сильных морозов»? Ал-Гарнати прожил в Болгаре (Биляре) относительно долгое время и даже похоронил там малолетнего сына, однако он не пишет о походах летнего времени, чего надо было бы, видимо, ожидать, если бы булгарские походы имели экономическое значение как источник военной добычи. Зима в Поволжье действительно суровая и снежная, поэтому зимний поход можно было предпринять только в непосредственной близости. Дороги Волжской Булгарии того времени явно оставляли желать лучшего, да и каковы дороги в снежное время? Следовательно, зимний поход булгарского царя мог диковаться только возможностью перейти по первому твердому льду Волгу, Каму или такую, например, реку на башкирской границе как Ик, с тем, чтобы укрепить свою власть над племенами аров за Камой, буртасов за Волгой или башкир за Иком. Очевидно, что такие походы не могли быть некоей традицией и вынуждались обстоятельствами мятежей или неуплатой упомянутых ал-Гарнати налогов джизьи и хараджа со стороны соседних народов.

В любом случае, для военного похода необходима дружина. Поэтому государственную жизнь в пределах Северного ислама домонгольского времени мы вполне можем рассматривать как иерархию в системе наследственной монархии, в которой свободные купцы, земледельцы и ремесленники играли меньшую по сравнению с военной элитой роль в делах государства, довольствуясь тем, чем оно обязано было их обеспечить по мусульманскому праву. А то, что это государство исполняло свои обязанности, ясно свидетельствует булгарский поход на Муром 1088 года, предпринятый, как мы уже упоминали, с целью урезонить окопавшихся там ушкуйников. Такая же история повторилась через век, когда, как пишет В. Н. Татищев:

«Руские многие, собрався тайно по Волге, купцов Болгарских грабили, а потом по Волге села их и города разоряли, о чем Болгары два раза присылали Всеволода об управе просить; но понеже люди те были рязанцы, муромцы и других городов неведомые, не мог Всеволод никакой управы учинить, только во все свои области послал запрещение, чтобы таких разбойников, ловя, приводили, а ловить их по Волге не послал, чем Болгары озлобясь, собрав войска великия, пришли в лодиах по Волге к берегам в области белоруския, котрые около городца Мурома, и д Рязани великое разорение учинили, и восйка, посланные противо их, не могли для множества их оборонить, даже сами, набрав множество в плен людей и скота, возвратились[355]».

Теперь, для того, чтобы лучше понять состояние Северного ислама в указанное время, мы должны будем рассмотреть булгарскую мусульманскую цивилизацию и ее взаимоотношения с русской христианской цивилизацией в контексте очень удаленных, казалось бы, от Волги и Камы событий XII века, а именно, Крестовых походов на далеком Ближнем Востоке.

Северный ислам и эпоха крестовых походов

История человечества слишком часто пишется как история войн. Войны вызываются вполне земными причинами, однако они же всегда нуждаются в оправдательной идеологии, и гораздо чаще, чем следовало бы, именно эта политическая или религиозная идеология проникает в исторические хроники, создавая своих героев, образы которых становятся образами эпохи. Наши исторические беседы не могут миновать фактов, и всякая война – это исторический факт, из которого, естественно, нельзя делать однозначных выводов. Мы, однако, стараемся в этих беседах осознать и засвидетельствовать не политическую, но религиозную историю, в которой, несмотря на присутствие отдельных ярких личностей, главным действующим лицом является северное мусульманство в его цельности, а главным действием – влияние религии на состояние общества, то есть, то, каким образом эта религия понимается, осмысливается и воплощается в определенном поведении людей на разных этапах человеческой истории.

Сутью нашего подхода к религиозной истории является посильное исследование того, как религиозное и побуждаемое религией Знание свершает свой исторический путь от изначального, живого и зовущего людей к мысли и созиданию Откровения до закоснелой Догмы, тормозящей всякую новую созидательную мысль и требующей духовного и физического насилия для поддержания собственного существования. Именно эта сложившаяся за века Догма, а не сама религия Откровения, вынуждает людей к слепому следованию традиции и создает условия и обстоятельства, в которых фанатизм считается подлинной верой, а безусловное подчинение традиции – подлинным благочестием. Мы также знаем, что истинное Откровение никогда не умирает – даже в тисках мертвенной Догмы. Напротив, всегда наступает время, когда Откровение, как живая струя, питающая свежим течением застойную и на первый взгляд совершенно неподвижную заводь, выводит человеческую мысль за пределы этой заводи в широкий океан всемирной эволюции, чтобы вновь нести людям все те порывы к рациональному осмыслению мира и нравственному созиданию, ради которых оно, Откровение, и существует.

В то же время методом нашей работы является поиск зримого и незримого Общего в океане религиозных, национальных, расовых и иных различий, пристальным изучением которых всегда занималась история. Это Общее, состоящее в обусловленном смыслом эволюционного выживания и содержащемся в любом Откровении Единства сходстве нравственных принципов, присущих любой определяющей человеческие культуры пророческой религии, часто уходит из поля зрения исследователей, поскольку наиболее зримые и зрелищные события привычного нам понимания истории происходят из столкновения многоликих Различий, и поэтому кажутся главными и основополагающими.

Действительно, в поле религиозной истории зримых, внешних различий между народами, исповедующими ту или иную веру, казалось бы, намного больше, чем зримых, внешних сходств. Однако, исходя из нашей концепции эволюционной борьбы Откровения и Догмы, мы не должны забывать, что в этом, духовном, а не сугубо материальном, контексте главным предназначением любой религии является не внешнее соблюдение обрядности и тем более не слепой и невежественный фанатизм, но созидание определенного типа духовности на пути следования новым общественным идеалам праведности и благочестия.

Эти идеалы, в свою очередь, несут в себе корневой и всеобщий, составляющий суть религии исторический идеал благородного, добродетельного и мудрого человека, образ которого и является тем Общим, что делает практически тождественными общественные цели самых разных по внешности учений, будь то христианство, ислам, а ранее буддизм, конфуцианство или освященный именем Сократа платонизм и языческо-римский стоицизм Марка Аврелия.

Действительно, какую бы религию мы ни взяли, мы увидим, что добродетели и пороки, определяемые этой религией, практически те же самые, как и в других испытанных историей вероучениях. Среди идеалов добродетели в любой пророческой религии мы всегда обнаружим отсутствие себялюбия, правдивость, честность, верность данному слову, целомудрие, искренность, самообладание, умение сдерживать гнев, умение сострадать и прощать, умение быть благодарным, скромность и смирение, терпение, заботу о бедных и несчастных, стремление к миру между людьми, бескорыстие, жертвенность, справедливость. Среди пороков, осуждаемых любой пророческой религией, мы безусловно увидим надменность, высокомерие, скупость, корыстолюбие, лживость, воровство, себялюбие, злословие, клеветничество, трусость, хвастовство, зависть, расточительность, вероломство, прелюбодеяние. Иными словами, вне внешних различий и даже вне процесса поступательности в исторической смене, а вернее, в историческом продолжении одной религии другой религией, целью любого вероучения является стремление помочь человеку быть Человеком, и в этом смысле коренные идеалы человечности и человеческого благородства у древних славян или древних тюрков самым естественным образом переходили в духовно-нравственную атмосферу ислама и христианства.

Другое дело, что эти коренные идеалы всегда были, особенно в язычестве, достоянием именно того меньшинства, для которого потребности души и сердца были выше, чем традиционные условности общественного существования, ставящего нужды своего племени во главу угла и видящего в другом племени разве что врагов и соперников.

Наш собеседник не раз мог уже убедиться, что эти беседы во многом движимы религиозным идеалом, хотя предметом их являются вполне земные, исторические люди. Именно потому, что реальная история имеет дело с реальными людьми, автор старается видеть различие между исламом как религиозным вероучением и мусульманством как общественным результатом приложения этого вероучения. В той же мере автор видит различие между вероучением христианства и его воплощением в реальных деяниях христиан. В обоих случаях аксиомой, из которой исходит сам автор, является то, что всякая религия ниспосылается ради укрощения природных инстинктов человека, среди которых, увы, есть и корыстная жадность, и агрессивность, и желание оправдать свои неприглядные поступки и деяния именем веры.

Никакая религия, однако, не оправдывает войны ради наживы и во имя фанатизма, который всегда является результатом своекорыстного и себялюбивого использования веры людей. Автор должен заметить, что ему не доставляет никакого научного и человеческого удовлетворения описание войн и военных действий, имевших место ради мирских интересов. Он не склонен всматриваться в побудительные мотивы персонажей и героев таких войн, будь они мусульманами или христианами, хотя и понимает, что для многих его собеседников такое отношение к истории может показаться чересчур пресным или даже ханжеским.

Однако что поделать, если научным и жизненным девизом автора является коранический девиз, повсеместно вплетенный в каменное узорочье доныне существующего мусульманского дворца Альгамбра в испанской Гренаде: «Нет победителя, кроме Аллаха».

Именно поэтому главное внимание в наших исторических беседах мы уделяем временам мира и мирного общения, а не войнам и взаимной неприязни. Да и то – правда, что периоды мирного общения между северными мусульманами и русскими христианами были намного продолжительнее и плодотворнее, чем любые военные столкновения.

Действительно, после заключения торгового мира между Киевской Русью и Волжской Булгарией мирное сосуществование двух государств было настолько прочным, что Ярослав Мудрый мог полностью обратить свое внимание на западную политику Киевской Руси, имея с востока надежно обеспеченные соглашением с волжскими булгарами тылы. Как писал, споря со славянофилами своего времени, С. М. Соловьев,

«Великий князь Ярослав мудрый, этот Соломон Киевской Руси, законодатель, просветитель и творец Киевской Софии, скрепил союз с Францией тесными семейными узами. В 1048 гду в Киев прибыли три французских епископа просить у Ярослава руку его дочери Анны для короля Генриха I. Через год Генрих I и Анна были коронованы в Реймсе. Этой королевой была выстроена в Санли церковь во имя Святого Винцента. Сестра Анны, жены Владимира Святого, Феофания, была супругой императора Оттона II. При Владимире католический миссионер монах Бонифаций, приезжавший проповедовать печенегам, был радушно принят и обласкан киевским князем. Папа Григорий VII поддержал русского князя Изяслава против польского короля Болеслава, называя в посланиях Изяслава «королем русским». Так далека была Киевская Русь от славянофильского противоположения «Святой Руси» – «безбожному Западу»…[356]»

Однако наступило время, когда русские князья вновь обратили свое внимание на восток, и торгово-государственное равновесие между волжскими булгарами и русскими княжествами тотчас поколебалось. В русской истории конца XI – начала XIII веков взаимоотношения Волжской Булгарии с Владимиро-Суздальской Русью отмечены рядом военных столкновений, главными причинами которых являлись причины исключительно экономические. Как пишет об этих отношениях лейденская «Энциклопедия ислама»,

«Оба государства были заинтересованы в торговле пушниной на севере, и это привело к постоянным стычкам со второй половины XI века; история булгар с этих времен – это история постоянных войн с русскими. В 1088 году русский город Муром был захвачен булгарами, но ненадолго. После этого булгары были вынуждены обороняться и несколько раз, в 1120,1164,1172,1183,1220 годах город Болгар осаждался русскими. Историей отмечено только два наступление булгар: в 1107 году они неудачно осаждали Суздаль, и в 1218 году захватили Устюг, расположенный далеко на севере. Дальнейшие столкновения были прерваны на 200 лет монгольским вторжением[357]».

Кроме того, как мы уже знаем, поздняя по времени Типографская летопись писала также о походе булгар на Ярославль в 1152 году. Как бы то ни было, из летописных описаний мы узнаем, что причиной булгарских походов было стремление отстоять свои торговые рынки, исторические закрепленные за булгарами с IX–X веков. По свидетельству Абу-Хамида Гарнати булгары обладали практически полной монополией на торговлю с северными народами Ару (предки современных удмуртов); Йура, под которыми историки понимают предков современных ханты-манси, и Вису (племена весь, жившие в Верхнем Прикамье), не допуская к ним никаких других восточных купцов. С течением веков в районах севера, богатых пушниной, образовался определенный баланс интересов волжских булгар и Новгородской Руси, между которыми шла по Волжскому пути оживленная взаимная торговля. Однако с основанием Ярославля на Волге между 1025 и 1036 годом и Устюга в слиянии Сухоны и Юга в истоке Северной Двины, это равновесие резко пошатнулось. Владимиро-Суздальская Русь стала жестко вклиниваться в те географические пределы, которые новгородцы и булгары полагали своей торговой вотчиной, и от этого все усиливающегося вмешательства стали страдать интересы, как Новгорода, так и Волжской Булгарии.

Походы булгар, не слишком склонных к войнам, следует, видимо, рассматривать как вынужденную попытку противостоять продвижению Владимирской и попавшей в геополитическую орбиту последней Новгородской Руси на те северные рынки, которые булгары считали исконно своими. Однако нельзя судить об этих походах как о столкновении северных мусульман с Русью в ее целом, так как в борьбе за северную пушнину с той же интенсивностью сталкивались интересы Новгорода и Владимиро-Суздальского княжества, не говоря уже о том, что в самый разгар противостояния с булгарами, русские княжества воевали также с языческой мордвой в 1184, 1226, 1228 и 1232 годах. Как пишет об изменениях в торговой практике новгородцев и булгар американская исследовательница, профессор Джанет Мартин:

«Ни Новгород, ни Волжская Булгария не смирялись с посягательством Суздаля в их взаимную торговлю без протестов. Напротив, вмешательство в их устоявшуюся коммерческую практику стало причиной трений, которые несколько раз выливались в открытую враждебность. Волжская Булгария в особенности искала алтернативные пути добывания ценной пушнины, которую она ранее получала из Новгорода и перепродавала купцам с Нижней Волги и мусульманского Востока. Но по мере того, как булгарские купцы продвигались на север, владимиро-суздальские князья упорно преследовали их, отрезали за ними пути поставок и захватывали их северные торговые фактории. К концу двенадцатого и началу тринадцатого века Волжская Булгария и владимиро-суздальские князья были уже вовлечены в острый конфликт.

Одновременно сократился и новгородский экспорт мехов на восток. Новгородские и булгарские купцы, тем не менее, встречались в городах Суздальской Руси и обменивались товарами Запада и Востока. Суздальские купцы также покупали восточные товары, которые потом везли в западнорусские города. Новгород, таким образом, продолжал получать восточную стеклянную посуду, обливную керамику, перец и другие товары, а булгарские купцы получали европейские и русские товары, однако весь торговый обмен шел теперь через суздальские рынки и суздальских посредников[358]».

Мы видим, что фронтальное наступление на интересы Волжской Булгарии со стороны Владимиро-Суздальской Руси в союзе с другими русскими княжествами начинается только во второй половине XII века. Экономические и политические причины такого наступления, в общем, ясны, но думается, что с этого времени начинает проявляться и другая мотивация войн с волжскими булгарами, которую можно понять только в более широком историческом контексте, именно, в контексте эпохи Крестовых походов, идеологической подготовкой которых был отмечен практически весь XI век.

О Крестовых походах написано множество книг, и нам нет нужды заниматься их подробным описанием, тем более что, несмотря на всю неожиданность нападения крестоносцев на мусульманский мир, эта западная агрессия коснулась лишь сравнительно небольшой части этого мира, главным образом Ближнего Востока. Влияние Крестовых походов на остальной мир ислама, а также на мир русского христианства, всегда оставалось за рамками исторических исследований, за исключением того факта, что в XIII веке рвение крестоносцев оказалось направлено уже не только на иноверных «сарацинов», но и на христианские страны, в том числе, на албигойцев Лангедока, Византию и северозападную Русь.

Люди, склонные в нынешние времена романтизировать эту эпоху, а то и представлять ее как рыцарскую борьбу христианства с исламом, совершенно упускают из виду тот аспект эпохи Крестовых походов, что при взятии Иерусалима в 1099 году армия крестоносцев учинила на Ближнем Востоке чудовищную, не сдерживаемую никакими правилами ведения войны резню. Крестоносцы уничтожали не только мусульман, но и всех попавшихся под руку христиан восточных толков, не говоря уже о евреях, поскольку именно с еврейских погромов 1096 года в нескольких городах Германии и началась в западном христианстве собственно «борьба с неверными». В «Хронике Соломона бар Шимсона» эта «борьба», начавшаяся в ходе проповеди и подготовки Первого Крестового похода, описывается так:

«Двадцать третьего Ийара (18 мая 1096 года) они напали на общину Вормса. Община разделилась надвое; некоторые остались в своих домах, а другие в поисках убежища укрылись у местного епископа. Тех, кто остался в своих домах, осадили «звери земные», которые терзали мужчин, женщин и младенцев, детей и стариков. Они разрушали лестницы и ломали дома, грабя и разбойничая; и они захватили свиток Торы, втоптали его в грязь, разорвали и сожгли его… Через семь дней, в новую луну Сивана, тех евреев, кто все еще пребывал во дворе епископа, охватила великая скорбь. Враг обошелся с ними с такою же жестокостью, как с первой половиной общины и предал их мечу. Враг раздевал их догола, волочил по земле, а затем покончил с ними, за исключением малой части людей, которых насильно крестили в своих несвятых водах. Число убиенных за два дня приблизилось к восьми сотням[359]».

Крестоносцы, прорвавшиеся к Иерусалиму, не были рыцарями той легендарно-куртуазной культуры, которая развилась на Западе только к XII–XIII векам во многом благодаря именно позднейшему влиянию культуры ислама. Более того, религиозная нетерпимость западных крестоносцев заставляла их видеть еретиков во всех христианах не-католического толка, настолько, что даже будучи экономически вынужденными развивать паломничество со всех концов христианского мира, захватившие Иерусалим латинские крестоносцы запретили христианам восточных толков приближаться к Гробу Господню и сместили в Иерусалимском королестве и Антиохийском княжестве православных патриархов, заменив их латинскими патриархами и епископами. Словом, равноправие всех христиан перед святыми местами христианства, установленное с первых времен ислама, было отменено после взятия Иерусалима и восстановлено только после того, как Иерусалим вернулся под власть мусульман.

Мы не можем в этих беседах рассматривать политические и экономические стороны крестоносного движения и сосредоточимся только на его религиозной стороне. Но каковы же были причины и следствия Крестовых походов в религиозной сфере? Многие книги о Крестовых походах, признавая невежественную нетерпимость и жестокость крестоносцев, пытаются все же оправдать их тем, что сами мусульманеде навлекли на себя это бедствие плохим отношением к христианам и христианским паломникам, приходившим на Святую землю. Однако справедливость требует отметить, что положение христиан в мусульманском мире было вполне стабильным в том смысле, что они были неотделимой частью общества ислама. Христиане принимали повседневное активное участие в его экономической и политической жизни на всех уровнях власти.

Бывали, впрочем, и исключения, когда жизнь христиан становилась весьма трудной, однако такие периоды бывали, как правило, отмечены ухудшением жизни и для самих мусульман, и причиной такого ухудшения всегда являлась чья-то единоличная власть, самодержавно попиравшая и нарушавшая законы ислама. Наиболее ярким примером такого параноидального своенравия явилось правление в Египте фатимидского халифа Хакима Абу-Али Мансура (996-1021). Ученые историки сходятся на том, что этот человек страдал от какой-то формы тяжкого умственного расстройства, чем и объясняются многие его поступки и деяния, в частности, отданное им в 1009 распоряжение разрушить церковь Гроба Господня, об истории которой историк средневекового Иерусалима Адриан Боэс пишет:

«Эта церковь претерпела много изменений с тех пор, как Константин завершил строительство этой великой базилики около 335 года. В 614 году персы под командованием Хосрова разрушили базилику. Она была вскоре отстроена заново в менее внушительном виде иерусалимским аббатом Модестом. Несмотря на то, что Иерусалим был взят мусульманами в 638 году, церковь сохранилась при мусульманском правлении… В 966 году во время антихристианских беспорядков, сгорел купол Ротонды. При всем том сама церковь оставалась неприкосновенной, пока 28 сентября 1009 года фатимидский халиф ал-Хаким не приказал ее разрушить. Тогда церковь была по большей части разобрана, сохранились только часть Ротонды, остатки стен и архитектурных фрагментов. После смерти ал-Хакима между Фатимидами и византийцами был подписан договор, разрешающий христианам заново отстроить церковь… Главным проектом было воссоздание Ротонды, которое, по всей видимости, было полностью закончено в 1047 году, когда Насир и-Хусрау посетил Иерусалим. Он пишет о церкви как о завершенной и богато украшенной».

Ал-Хаким был воистину непредсказуем в своих действиях. Как пишет о нем мусульманский ученый XV века ал-Макризи, помимо внезапных гонений на христиан и иудеев, он также запретил людям употреблять привычные для них съедобные травы и морскую пищу, а также закалывать здоровых коров, разве что во время праздника жертвоприношения. Он запретил мужчинам входить в бани без набедренных повязок, а женщинам появляться на улицах с открытым лицом и носить украшения; запретил публичные музыкальные представления и развлекательные прогулки на лодках по Нилу. Эти и подобные правила, среди которых был и практически «комендантский час», когда людям не дозволялось появляться на улице до восхода и после заката, внедрялись с чрезвычайной суровостью.

Ал-Хаким также повелел повесить на двери мечетей, лавок, казарм и на ворота кладбищ надписи, проклинающие ранних мусульман, но через два года приказал снять эти надписи. В стране при нем свирепствовал голод, распространились болезни, но ни хлеба, ни лекарств было не достать, и, как пишет ал-Макризи, «тяжкие времена настали для всех». 13 февраля 1021 года ал-Хаким, которому не было и 37 лет, внезапно исчез.

Как пишет А. Мец,

«под конец жизни он скитался в пустыне, отпустив волосы до плеч, не обстригая ногтей и не снимая черной власяницы и голубой повязки с головы, пока они не свалялись в войлок от пота и грязи».

Считается, что он был убит, однако по вере друзов, обожествивших ал-Хакима при его же попустительстве, исчезновение этого больного тирана окружено мистическими обстоятельствами. В любом случае, действия этого халифа при всем его фанатизме имели мало общего с исламскими наставлениями; его фигура чрезвычайно противоречива, и о нем не зря было сказано, что действия его не имели никакого смысла, а болезненная работа его воображения не поддавалась толкованию[360].

Интересно, однако, что в средневековой Европе разрушение церкви Гроба Господня было изначально приписано не какому-то неожиданному варварству мусульман, но иудейскому заговору, чем отчасти и объясняется волна еврейских погромов в XI–XII веках. Один из хронистов Запада, живший одно время во французском монастыре Мутьер-Сан-Мари Родульфус Глабер, известный также как Ралф Лысый, в 1039 году писал:

«В тот же девятый год после тысячелетия церковь в Иерусалиме, где находился Гроб нашего Господа и Спасителя, была разрушена по повелению князя Каира. О том, как это началось, я и собираюсь сейчас поведать. Благодаря славе этого памятника, огромные множества благочестивых людей со всего мира стекались в Иерусалим. Посему дьявол, движимый завистью, постарался излить отраву злобы своей на исповедующих истинную веру посредством проверенного своего орудия, иудеев. Множество представителей сей расы было в Орлеане, королевском городе Галлии, и они были еще более печально известны своей надменностью, завистью и непокорностью, чем вся остальная их братия. Они задумали подлый сговор: подкупили некоего Роберта, беглого смерда из монастыря Мутьер-Сан-Мари, каковой был не более, как бродяга, прикидывавшийся пилигримом. С бесконечными предосторожностями они послали его к князю Каира с письмами, написанными на иврите; свитки пергамента были сокрыты в железной рукояти его посоха, дабы уберечь их от дорожного грабежа. Сей человек отправился в путь и доставил указанные письма, которые были полны лжи и злобы; в них говорилось, что если князь не разрушит тотчас же священную церковь христиан, они вскоре захватят его владения, лишив его всей власти. Когда князь услышал это, он преисполнился гневом и послал своих слуг в Иерусалим, чтобы те разрушили церковь. Прознав об этом, христиане всего мира единодушно решили изгнать иудеев из своих городов и земель. Они стали предметов всеобщей ненависти; они изгонялись из городов, некоторые были преданы мечу, других топили в реках, а иные нашли другую смерть; некоторые из них даже всякими способами сами лишали себя жизни[361]».

История свидетельствует, что гонения на христиан и иудеев при ал-Хакиме, какими бы причинами на самом деле они ни были вызваны, были исключением из общего правила, и после его тиранического правления, при халифе Захире Абу-ль Хасане Али (правил в 1021–1036 гг.),

«все пошло на старый лад: христиане публично устраивали крестные ходы и единственным напоминанием о правлении безумного халифа служили лишь повязки на головах и черные пояса, которые большинство коптов носили с той поры. А уже в 1024 году коптский праздник Святого Крещения празднуется с былым блеском и при участии самого халифа[362]».

Восстановилось и христианское паломничество, лишь ненадолго прерванное тиранией ал-Хакима. Путешественник Насир и-Хусрау, который в середине XI века странствовал по Святой земле, отмечает, что

«из всех греческих стран и из других земель христиане и иудеи в огромном числе приходят в Иерусалим, чтобы посетить расположенные там Церковь (Воскрешения) и Синагогу».

Что же касается самй церкви Гроба Господня, которую Насир называет «великой церковью», то он пишет:

«В святом граде Иерусалиме, у христиан есть церковь, которую они называют Байят-ал-Кумама (Церковь Воскрешения), и они чрезвычайно ее почитают. Каждый год множество людей из Рума (империи греков) приходит сюда, чтобы совершить паломничество; и даже сам византийский император прибывает сюда, однако с предосторожностями, чтобы никто его не узнал. Во времена, когда ал-Хаким-би-Амр-Биллах был властелином Египта, греческий кесарь таким образом прибыл в Иерусалим. Когда ал-Хаким прознал об этом, он послал за одним из своих приближенных и сказал ему: «В храме Святого Города есть человек такой-то и такой-то наружности; ступай к нему и скажи, что Хаким послал тебя к нему, дабы он не подумал, что я, Хаким, не знаю о его прибытии, но скажи ему, чтобы он пребывал в хорошем расположении духа, ибо я, Хаким, не питаю к нему враждебных намерений». Однажды Хаким приказал отдать эту церковь на разграбление, что и было сделано, и она лежала в развалинах. Так продолжалось некоторое время, но впоследствии греческий кесарь направил своих послов с подарками и обещаниями услуг, и заключил договор, в котором оговорил разрешение взять на себя расходы по восстановлению церкви, что и было, в конце концов, совершено[363]. В настоящие дни эта церковь представляет собой весьма обширное строение, вмещающее восемь тысяч человек. Здание построено с превеликим умением из цветного мрамора с орнаментальными украшениями и скульптурами. Внутри церковь повсюду убрана византийским шелком, вышитым золотом и различными изображениями. И они изобразили Иисуса – мир да пребывает с ним! – который на некоторых картинах нарисован едущим верхом на осле. Там есть также картины с изображением других пророков, например, Авраама, Измала, Исаака и Иакова, – мир да пребывает со всеми ними! Эти картины они покрыли лаком из сандалового масла, и каждый лик поместили под тонкое стекло, совершенное прозрачное. Это убирает нужду в занавесях, и не дает пыли и грязи садиться на картины, ибо стекло каждый день протирают церковные служки. Помимо этой церкви Воскрешения, в Иерусалиме много других церквей, возведенных с большим искусством, однако для описания всех понадобится слишком много времени. В церкви же Воскрешения есть картина, разделенная на две части, представляющие Рай и Ад. На одной половине изображены жители Рая, на другой – обитатели Ада со всем, что в нем есть, и поистине, во всем мире нет картины, подобной этой. В этой церкви сидят многие священники и монахи, которые читают Евангелие и произносят молитвы, занятые этим и днем, и ночью[364]».

Это свидетельство мусульманского очевидца ярче всего показывает, какова была атмосфера в Иерусалиме накануне Крестовых походов, якобы вызванных плачевным положением христиан на Святой земле. В записях Насира и-Хусрау нет никакой нетерпимости не только к христианам и иудеям Святой земли, но даже к священным иконам церкви Гроба Господня. Другое дело, что сам мусульманский мир во второй половине XI века переживал трудные времена. Больше всего они сказывались именно на Ближнем Востоке, где за обладание Сирией и Палестиной соперничали египетский халифат шиитов-Фатимидов и сунниты-сельджуки, и беспрестанные военные действия между ними, а также между Византией и сельджуками, мало способствовали мирному христианскому паломничеству, которое страдало также от шаек разбойников и кочевых бедуинов пустыни.

И, однако, внешней заботой о безопасности пилигримов вовсе не исчерпываются религиозные причины начала Крестовых походов. Эти причины следует искать не в том, что происходило на Святой земле, а в том, что имело место в самой Западной Европе, раздираемой кровавыми и братоубийственными междоусобицами и уже задыхающейся от религиозного застоя средних веков. Как пишет известный британский историк Джонатан Рэйли-Смит,

«Следует помнить, что крестоносное движение зарождалось в обществах, одержимых чувством собственной греховности в такой степени, какой не понять нашему собственному самодовольному обществу. Жизнь, которой жили знатные люди и рыцари, они сами полагали безнравственной. При отсутствии книг и частной жизни, ни не могли уйти в личную погруженность в религию, и поэтому их благочестивость проявлялась только на людях, в виде участия в мессах или паломничествах… В военизированном обществе, где безраздельно правили родственные интересы, они обязаны были принимать участие в усобицах, диктуемых кровной местью… Между тем, Церковь предъявляла к ним требования, которые нуждались для своего исполнения в героизме, совершенно недоступном для большинства мужчин и женщин: супружеские пары, например, должны были воздерживаться от сексуальных отношений в «запрещенные дни», которые занимали более чем половину года. Живя в мире, который, как они сознавали, был пронизан грехом, и сознавая невозможность избежать греховности, которая обвивала их, как змей обвивал своими кольцами древо в Саду Эдема, они полагали, что единственным выходом было бы уйти в религиозную жизнь. Но этот путь далеко не всегда был открыт даже для благочестивых людей, поскольку они обязаны были приносить с собой в монастырские общины входные дары… Проповедуя Крестовые походы, Церковь дала этим нравственно уязвимым людям луч надежды, открыв путь для признания в XII веке мирского существования как законного образа жизни. Для человека перестало быть обязательным уходить в монастырскую келью или опочивальню для спасения своей души; ради ее спасения он мог теперь в самом миру заняться привычной ему деятельностью, которую, надо признаться, он часто определял в понятиях кровной мести[365]».

Таким образом, мир западного христианства был к XI веку совершенно одержим ощущением своей глубокой греховности, не зная, как избавиться от этого чувства в тех условиях, в которых ему приходилось существовать.

Интересно, что при этом христианство Запада было ровесником мусульманского мира. Переход от язычества кельтского толка к христианству происходил на территории наиболее активной в первом Крестовом походе Франции в VI–VII веках, причем католическому христианству Рима приходилось идеологически бороться не только с упорно сопротивляющимся язычеством, но и с христианством арианского толка, которое исповедовали в первые века своего обращения визиготы Испании и французские Меровинги. В религиозном смысле арианство намного ближе к исламу, чем католичество с его культом Троицы, понять и осознать который были не в состоянии не только средневековые христиане Запада, но и гораздо более просвещенные умы. Британский ученый Ричард Флетчер в своей подробной книге о христианизации западных стран пишет, что в начальные годы обращения Европы Рим придерживался традиционной точки зрения, что «католическое христианство – не для варваров», так что сама идея христианства была по существа принесена в Европу гонимыми Римом арианами, например, арианским епископом IV века Улфилой. Разница между арианством и католичеством, как впоследствии и русским православием, состояла в том, что

«Арианство было доктриной, проповедовавшей сотворенность Сына Божьего Отцом. Противники арианства, притязавшие на имя «католиков», что буквально означает «всеобщее» или «универсальное», учили, что Отец, Сын и Святой Дух сосуществовали от века и были равными в Боге. Иными словами, Арий пытался избежать любого размытия монотеизма, подчеркивая незримость, царственную единственность и всемогущество Бога, и подчинение Бога Сына Богу Отцу[366]».

Очевидно, что в арианстве и исламе было чрезвычайно много Общего в смысле религиозно-нравственной этики и в том смысле, что при всей неприемлемости для ислама идеи Сына Божьего как физической данности эти два религиозных мировоззрения не разводила по разные стороны идея Троицы, которую мусульмане всегда понимали как еретическую множественность Бога и покушение на Его Единство. При этом в арианстве сохранялась не только прямая преемственность абсолюта Единобожия от Ветхого Завета, но и все евангельское учение, из которого проистекала и проистекает нравственная этика Христианства с большой буквы. В этом смысле можно уверенно предположить, что победа католического мировоззрения над арианством и гностицизмом была первым существенным шагом к разрыву между христианством и исламом и первым реальным шагом к Крестовым походам, предпринятым за двести лет по возникновения ислама как религиозного учения[367].

Переход от арианства к католичеству как переход от религии народного здравого смысла к недоступной простым смертным религиозной схоластике, сделавшей христианское знание исключительным достоянием богословов, был не столько религиозным, сколько политическим шагом. Рождение современной Европы, если под ним понимать образование Великой Римской империи Каролингов, стало прямым результатом этой политики, хотя католик Карл Великий состоял в весьма дружелюбных отношениях с халифом Гаруном ал-Рашидом – настолько, что как отмечает при всей своей неприязни к исламу французский историк XIX века Г. Мишо,

«Взаимное уважение между великим государем франков и великим халифом ислама выражалось посредством частых посольств и роскошных подарков. Гарун ал-Рашид послал в дар Карлу Великому ключи от Святого Гроба и священного города: в этом приношении была политическая идея и что-то вроде смутного предчувствия Крестовых походов[368]».

Мишо писал свою историю как роман, и, конечно же, никакого предчувствия Крестовых походов не было в отношениях Карла Великого и Гаруна ал-Рашида. Тем более что положение христиан Иерусалима и всего Ближнего Востока было в культурном, экономическом и цивилизационном смысле более благополучным, чем существование западных христиан среди феодальных междоусобиц и глубокой невежественной тьмы раннего средневековья. В этом смысле еще более странным и поверхностным становится оправдание Крестовых походов по Г. Мишо, который говорит, что таким образом крестоносцы преградили путь в Европу «мусульманскому варварству».

Перед нами – самый яркий пример ретроспективной оценки истории с точки зрения XIX века: в XII веке нельзя было и сопоставить мусульманство и западное христианство по уровню культуры и того, что называют цивилизованностью. Сравнивать маленькую деревушку Аахен – столицу Карла Великого – с просвещенным Багдадом времен первых Аббасидских халифов не приходилось; да и в вопросах веротерпимости сравнение не в пользу Европы. Именно с соизволения халифа попечением Карла Великого в самом Иерусалиме был создан странноприимный дом для христианских паломников, в пользовании которого были, как признает тот же Мишо, «поля, виноградники и сад в долине Иосафатовой». К тому же в те времена,

«Ежегодно 15 сентября в Иерусалиме открывалась ярмарка: торг, по обыкновению, происходил на площади церкви св. Марии Латинской. Купцы из Венеции, Пизы, Генуи, Амалфи и Марселя имели свои конторы в разных странах на Востоке[369]».

Возвращаясь в XI век, повторим, что чувство греховности, пронизывавшее и пропитывавшее все существование средневековых христиан Европы, уже не находило себе оправдания и не могло быть смыто ни водой (что само по себе было греховным), ни уходом от мира в монастырь. По существу, не только явные грехи незаконного смертоубийства, стяжательства и корысти, повсеместного предательства и грубой распущенности (феодальное «право первой ночи»), но практически все радости простой человеческой жизни считались греховными в мире западного средневековья, и поэтому человек, считаясь христианином, никак не мог самостоятельно выразить своего религиозного чувства. Для этого у него не было ни грамотности, ни знаний, ни порыва к новому знанию, из которого могли бы проистечь науки и искусства, с такой пышностью и силой расцветшие после реальной встречи ислама и христианства в ходе Крестовых походов.

Засилие Догмы, не позволявшей никакого нового и тем более самостоятельного осмысления религиозного учения, держало западных христиан в плену, из которого не виделось исхода до Судного Дня. Традиционность церковных обрядов уже не давала удовлетворения их неосознанному стремлению к живой вере, к ощущению живого присутствия Бога, которое с такой силой проявлялось в XI веке в византийском православии и исламе. Эти силы народной религиозности, пребывая под спудом, так или иначе искали себе выхода; ностальгия по Откровению, по той естественной религиозности, которая давала бы человеку ощущение служения Богу собственными силами и талантами в миру и тем самым избавляла бы его от чувства собственного бессилия и греховности, становилась все сильнее, пока наконец не прорвалась Крестовыми походами.

Не дело историка судить поведение народов. Однако истовость религиозного чувства, выразившаяся в Крестовых походах, при всей жестокости и всем чудовищном насилии, которые она породила, имела под собой не только экономические и политические причины, но и чисто религиозную ностальгию по живой Истине – по самой возможности прикоснуться к ней и послужить ей хотя бы разрушительным мечом при полном отсутствии созидательных инструментов такого служения.

Религиозная Догма, закосневшая в традициях и верованиях первого тысячелетия христианства, уже не могла удерживать людей в невежестве и нетерпимости ко всему новому. Сама эволюционная сила человеческого развития призвала Европу к действию, но – в силу ограниченности и невежества средневекового христианства – это действие выразилось не в стремлении к созиданию, которое пришло к Европе только после прямого соприкосновения с культорой и цивилизацией ислама, но в фанатическом стремлении разрушить то, чего Европа не понимала и не могла еще понять.

Здесь явно напрашивается сравнение поведения крестоносцев с поведением ортодоксальных и догматических мусульманских сил в нашем веке. Не имея ответов на вызовы современности в духе «ижтихада», они точно так же прибегают к организованному насилию якобы во имя служения Богу.

Действительно, в свете этой «ностальгии по Откровению» фанатизм сегодняшних псевдо-исламских террористов и апологетов дурно понятого джихада совершенно тождественен фанатизму и нетерпимости крестоносцев. Это наблюдение лишь подчеркивает правоту того взгляда, что причиной насилия всегда является Догма, а не само религиозное Откровение, всегда открывающее человеку только пути созидания и самосовершенствования посредством этого созидания.

В XI веке первоначальное Откровение христианства искало себе дорогу к созиданию и, несмотря на то, что эти искания выразились в насилии и первоначальной нетерпимости ко всему «чужому», в конечном счете, обрело ее – после того, как встало на дорогу, проложенную для него созидательной деятельностью ислама. В кровавых муках Крестовых походов родилась новая Европа, принявшая от ислама эстафету научной и философской мысли, куртуазной рыцарской культуры, самого отношения к жизни как человеческого существования, дозволенные радости которого согласно исламу не являются греховными, но служат свидетельством Божьего благоволения к людям.

Конечным результатом Крестовых походов стало укрепление торгового и культурного обмена между странами ислама и западного христианства: мусульмане почерпнули у крестоносцев многое из области военных знаний, тогда как крестоносцы приобщились к великой книжной и городской культуре ислама. Свидетельства современников Первого и Второго Крестовых походов показывают, что между западными франками и мусульманами устанавливались личные связи, которые вели к большему пониманию между людьми, и остается только сожалеть, что возникшая в раннем средневековье христианская инквизиция вскоре положила конец не только попыткам взаимопонимания, но и самой возможности такого взаимопонимания между исламом и христианством. Одним из примеров такого взаимопонимания и даже дружбы между рыцарями ислама и христианства являются записки Усамы ибн Мункыза (1095–1188), воина и придворного, который воевал с Саладином против крестоносцев, но, будучи жителем Палестины, общался с крестоносцами и помимо поля брани. Вот что писал он около 1175 года:

«В войске короля Фулька, сына Фулька, был один почтенный франкский рыцарь, который только что прибыл из своей земли, чтобы совершить святое паломничество и отбыть восвояси. Между нами завязалась тесная дружба, и он столь часто пребывал в моем обществе, что стал называть меня «своим братом». Когда он решил отправиться за море на свою родину, он сказал мне: «Брат мой, я отправляюсь в свою страну и хочу, чтобы ты направил со мной своего сына (мой сын, которому было четырнадцать лет, был в то время со мною) в наше государство, где он мог бы увидеть наших рыцарей и научиться мудрости и благородству. Когда он вернется, он будет подобен мудрецу». Таким образом, на уши мне пали слова, которых никогда не мог бы произнести разумный человек; даже если бы сын мой оказался в плену, его пленение не принесло бы ему худшего несчастья, чем отсылка его в страну франков. Однако я сказал ему: «Клянусь твоей жизнью, я тоже думал об этом. Единственное, что не позволяет мне сделать этого, так это то, что его бабушка, моя мать, так любит его, что не даже разрешала ему отправиться со мной, пока я не поклялся ей, что верну его ей». На что он спросил: «Твоя мать все еще жива?» – «Да», отвечал я. «Что же», сказал он, «тогда не прекословь ей». (…) Промеж франков есть такие, которые приняли местные обычаи посредством долгого общения с мусульманами. Они много лучше тех, кто лишь недавно прибыл из земель франков. Однако они представляют собой исключение из правила».

Усама ибн Мункыз приводит еще одно удивительное свидетельство, удостоверяющее начало веротерпимости среди крестоносцев после того, как они познакомились с культурой ислама. Эта веротерпимость, самым интересным образом, проявлялась среди тамплиеров, рыцарей-храмовников, с которыми связаны самые глубокие тайны Крестовых походов. Не случайно, что именно могущественный орден тамплиеров в начале XIV века принял на себя один из самых сильных ударов инквизиции: их сокровенное знакомство с исламом брезжит сквозь протоколы допросов, позволяя предположить, что среди них действительно были в ходу некоторые искаженные мусульманские убеждения, однако это – совершенно другая история. Вот что пишет Усама ибн Мункыз об отношении тамплиеров к мусульманскому богослужению:

«Вот один из примеров варварства франков, да покарает их Бог! Бывая в Иерусалиме, я имел обыкновение ходить в мечеть Ал-Акса, рядом с которой есть небольшая молельня, которую тамплиеры сделали своей церковью. Когда бы я ни посещал мечеть, которая была в руках тамплиеров, бывших моими друзьями, они предоставляли эту маленькую молельню в мое распоряжение, чтобы я мог произнести в ней свои молитвы. Однажды я вошел в молельню, произнес «Аллаху Акбар» и приступил к намазу, и некий франк кинулся на меня сзади, приподнял меня и повернул так, чтобы лицо мое оказалось обращенным к востоку. «Вот как нужно молиться!», сказал он. Некоторые тамплиеры тотчас же вмешались, схватили этого человека и оттащили его от меня, и я возобновил молитву. Однако как только они отвернулись от него, он снова схватил меня и силком повернул лицом к востоку, повторяя, что именно так следует молиться. И вновь тамплиеры вмешались и оттащили его. Они извинились передо мной и сказали: «Этот человек – чужестранец, только что прибывший из своей северной страны и никогда не видевший, чтобы люди молились, не обращая лица к востоку». – «Я завершил свою молитву», – сказал я и покинул молельню, ошеломленный действиями этого фанатика, столь пораженного и огорченного видом человека, молящегося лицом к Мекке[370]».

Поступок тамплиеров, бывших передовым и наиболее привилегированным отрядом крестоносцев, говорит о том, что после пребывания в Святой земле у западных христиан действительно зародились начала неслыханной и невозможной до тех пор веротерпимости. Но если этот результат Крестовых походов, выразившийся в мирном проникновении в западное христианство мусульманских знаний и навыков, мы могли бы признать «положительным», то привнесенную крестоносцами в страны ислама активную религиозную нетерпимость и такую идею «священной войны», в которой нет никаких сдерживающих факторов и никакого универсального человеколюбия, следует, безусловно, признать «отрицательным» итогом Крестовых походов. Как пишет тот же Г. Мишо,

«Победоносные христиане оказывались безжалостными; кровь врагов почитали они приношением, угодным Господу. Производя губительные опустошения, они считали себя свободными от всякого упрека, так как сарацины, по их мнению, были ничто иное как «нечистые собаки»; истребляя мечом безоружное население мусульманских городов, они радостно восклицали: «Так были очищены жилища неверных![371]»

Удивительно ли, что идея джихада как священной войны, угасавшая в исламе, возгорелась вслед Крестовым походам с новой силой, причем эта идея осложнилась глубоким недоверием ко всему западному христианству, бытующим в исламе до сего дня. Более того, жестокость и нетерпимость крестоносцев поневоле вызвали ответную жестокость мусульман к этим западным пришельцам, что сказалось и на способах ведения войны, особенно в конце эпохи Крестовых походов, когда на ближневосточную сцену вышли египетские мамелюки во главе с султаном Бейбарсом. Письмо последнего графу Триполи Боэмунду после взятия мусульманами Антиохии поражает суровостью тона и жестокостью описываемых событий. При всем вошедшем в западные хроники и литературные произведения великодушии к врагу, проявленном мусульманскими полководцами Нуратдином и Саладином, закон «око за око, зуб за зуб» соблюдался и мусульманами. Однако справедливости ради нужно признать, что даже в жажде возмездия мусульмане не тронули при падении Иерусалима церкви Гроба Господня и не превратили его в мечеть, как это повсеместно делали крестоносцы с храмами ислама.

Можно было бы подумать, что массы знатных рыцарей и простолюдинов, хлынувшие на Ближний Восток ради своего понимания «служения Богу», в силу ограниченности ума и невежественности души «не ведали, что творят». И все же, творили они это, увы, с благословения Римской церкви, преступившей благородные христианские заповеди ради привнесенной именно тогда в мировоззрение христианства политической заповеди «цель оправдывает средства».

Со времен разрушения римлянами в первом веке Иерусалим не видел такой страшной резни и бесчеловечной нетерпимости, как в 1099 году. В одном подлинном описании взятия Иерусалима, в письме одного из предводителей крестоносцев Папе Римскому, говорится:

«Если вы желаете знать, что мы сделали с противниками, которых мы встретили в городе, знайте: что под порталом Храма Соломона (мечети Омара) и в его Храме наши воины гарцевали в крови сарацинов, достигавшей до колен наших лошадей».

В другом описании взятия города, «Gesta Francorum», рассказывается, что после учиненной в городе резни руководители крестоносцев,

«отдали приказ, чтобы все убитые сарацины были выброшены за стены города из-за невыносимого трупного запаха, ибо почти весь город был усеян их мертвыми телами. Те сарацины, которые были еще живы, стаскивали убитых к воротам и складывали их кучами, большими, как дома. Такой резни неверных никто еще не видывал и не слышал о такой резне; трупы, сложенные для погребальных костров, были подобны пирамидам[372]».

Несмотря на то, что свирепость Крестовых походов коснулась лишь ближневосточной части уже обширного к тому времени мусульманского мира, жестокости, произведенные в третьем для мусульман по священности после Мекки и Медины городе, не могли остаться неотмеченными по всей исламской ойкумене. Действительно, мусульманский мир не забыл об этом и через тысячу лет, поскольку такое насилие явилось ничем не спровоцированным и коснулось не столько мусульманских воинов, сколько мирных жителей, женщин и детей.

Известия о том, что происходило на Святой земле, приходили на Русь и в пределы Северного ислама через паломников, но если мы не имеем прямых сведений о том, какое воздействие производили эти известия на северных мусульман, то в православном христианстве Руси нет-нет, да и прослеживаются следствия самой идеологии Крестовых походов. Несмотря на доктринальные и культурные различия Востока и Запада, Киевская летопись признает крестоносцев за святых мучеников, говоря об участии немецких рыцарей Фридриха Барбароссы в Третьем Крестовом походе в следующих высоких словах:

«В то же лето иде цесарь немецкыи со всею своею землею битися за Гроб Господень, проявил бо бяшеть ему Господь ангелом, веля ему идти. И пришедшим им и бьющимся крепко с богостудными тыми агаряны. Богу же тако попустившу гнев Свои на весь мiр… и преда место святыня Своея иноплеменьником. Сии же немци яко мученицы святии прольяша кровь свою за Христа с цесари своими. О сих бо Господь Бог наш знамения прояви, аще кто от них в брани от иноплеменьных убьени быша, и по трех днех телеса их невидимо из гроб ангелом Господним взята бывахуть. И прочий видяще се тосняхуться пострадати за Христа, о сих бо воля Господня да сбысться, и причте я ко избраньному Своему стаду в лик мученицкыи[373]».

Сказанное не означает, что идеология крестоносного мученичества действительно серьезно влияла на события, происходившие на территории современной России в XII веке. Русские хроники и летописи не уделяют собственно Крестовым походам практически никакого внимания, но русские княжества хорошо знали о том, что происходит в Иерусалиме. Главным свидетельством этого являются записки черниговского игумена Даниила, совершившего свое «хожение» на Святую землю в 1104–1107 годах, то есть практически сразу после взятия Иерусалима участниками Первого Крестового похода. Эти записки, с их удивительно терпимым отношением к людям всех вероисповеданий, встреченным на трудных путях игумена, не только проявляют благочестие и совестливость самого автора. Они рисуют обстановку на самой Святой земле, где, несмотря на постоянные стычки и опасность грабежей со стороны кочевых бедуинских племен, продолжалось и мирное сосуществование христиан и мусульман:

«Старейшина сарацинский сам с оружием проводил нас почти до Вифлеема, и через те все страшные места тоже проводил нас. А без предосторожностей не пройти через эти места из-за нападения иноверцев: сюда приходят многие сарацины и разбивают в горах. И дошли до города Вифлеема живыми и здоровыми, здесь поклонились месту рождества Христова, и, отдохнув, с радостью пошли в Иерусалим».

При этом игумен Даниил уверен в превосходстве своей православной веры над всеми остальными, в том числе, и римско-католической. Однако, благодаря личному знакомству с иерусалимским королем Балдуином Первым и постоянному покровительству последнего (вызванному, быть может, и некоей дипломатической миссией игумена), Даниил безусловно принимает сторону крестоносцев, проявляя общехристианскую солидарность, уже сильно пострадавшую к тому времени от схизматического раскола византийского православия и римско-католической церкви в 1054 году. Очевидно, что это сочувствие общехристианскому делу и поддержка идеи Крестового похода нашли свой путь и на Русь, тем более что даже в окружении игумена Даниила находилось множество представителей русских княжеств, в том числе Киева и Новгорода.

«Мне же, худому, Бог свидетель, гроб Господен и вся дружина русская, русские сыны, находившиеся в тот день у гроба, новгородцы и киевляне: Изяслав Иванович, Городислав Михайлович, Кашкичи и многие другие, которые знают меня, худого, и об этом моем сказании».

Несмотря на отсутствие достоверных свидетельств о непосредственном участии русских войск в Крестовых походах XII века, находятся некоторые косвенные свидетельства того, что русское христианство, со многими оговорками схизматического толка, поддерживало основную идею крестоносцев – освобождение Гроба Господня из-под власти мусульман. Например, известный писатель А. Югов в полемических пояснениях к собственному переводу «Слова о полку Игореве» утверждал, что

«авторитеты русской истории давно пришли к выводу, что могущественный тесть Игоря посылал свои галицкие полки даже и для участия в Крестовых походах и что об этом именно и говорит «Слово о полку Игореве» в дифирамбе Ярославу Осмомыслу: «Стреляеши с отня злата стола Салтани за землями»».

Южнорусские, в том числе галицкие и черниговские связи с Европой, в первую очередь, Венгрией и Польшей, хорошо известны в истории, и нет ничего удивительного, если участие Руси или отдельных русских отрядов в Крестовых походах действительно имело место.

Рвение германских крестоносцев довольно скоро обратилось на прибалтийских славян и саму северную Русь. Однако, думается, что ко второй половине XII века идеология крестоносного движения так или иначе повлияла на государственную идеологию русских княжеств. Да и могло ли быть иначе, если всякая государственная инициатива расширения земель имела – со ссылкой на опыт Запада – вполне опробованную религиозную подоплеку? Во всяком случае, усилившееся в XII и начале XIII века давление русских княжеств на Волжскую Булгарию вполне уместно было бы рассматривать в ключе Крестовых походов как главных исторических событий той эпохи.

Возвратимся теперь к приведенной в конце предыдущей главы цитате из В. Н. Татищева о том, что волжские булгары, не добившись от князя Всеволода управы на волжских грабителей, взяли дело в свои руки и «пришли в лодиах по Волше в области белорусския, которые около городца Мурома и до самой Рязани великое разорение учинили». Далее следует:

«Всеволод… послал в Киев ко Святославу, объявя ему о том, учиненном от Болгар разорении и просил его о помощи, написав ему тако: «…Се Болгары соседи наши, народ безбожный, суть вельми богаты и сильны, ныне пришед по Волге и Оке, якоже и коньми, с великим войском, многие города разорили, людей бесчисленно пленили, которым един противиться не могу… половцев же призывать не хочу, ибо они с Болгары язык и род един, опасаюся от них измены, ниже хочу, чтобы они за моею саблею, пленников набрав, ко вреду русской земли усиливались…» Святослав… послал ко Всеволоду сына своего Владимира с войском… Ярослав черниговский и Игорь Северский присовокупили свои полки с воеводами, а Изяслав Переяславский сам пошел, Давид Смоленский послал сына Мстислава… Войска, суда изготовя, пошли по Оке к устью Клязьмы, и… маия 20 (1183 года) сам Всеволод со всеми князи поехал в Городец, где его войска были готовы[374]».

В этом походе интересно в свете вышесказанного одно обстоятельство – ответ киевского князя Святослава на письмо Всеволода, в котором он, направляя своего сына Владимира на помощь Всеволоду, говорит: «Дай Бог, брат и сын, повоевать нам в наше время с погаными[375]», тем самым причисляя волжских булгар к язычникам, воевать с которыми велел-де сам Бог. Соединение, при всех междоусобных разногласиях, южнорусских и северорусских князей для наступления на Волжскую Булгарию имеет все черты подражания Крестовым походам, однако религиозную составляющую в войне против булгар можно увидеть и ранее, в булгарских походах Андрея Боголюбского. Случайно ли то, что военное давление на соседнее мусульманское государство стало усиливаться и достигло своей вершины именно на фоне первых четырех Крестовых походов, совершавшихся с Запада на земли Сирии, Палестины и Египта?

Если силовые линии этого движения не затянули Русь в непосредственное участие в боевых действиях на Ближнем Востоке, то идеологическая составляющая этого агрессивного пробуждения западного христианства от догматической спячки наверняка сказывалась на мировоззрении русского христианства. Во всяком случае, очевидно, что экономические войны северной Руси с Волжской Булгарией с течением времени все больше приобретали со стороны Руси религиозный характер, что не могло не сказаться и на отношении северного ислама к православному христианству.

Однако при всем том о северных мусульманах той или даже более поздней эпохи нельзя сказать, что их войны с северо-западными соседями приводили к разрушениям памятников церковной культуры, как в самой отличавшейся изначальной веротерпимостью Волжской Булгарии, так и в ходе булгарских походов на север. Бытует мнение, что именно набегам половцев или других восточных соседей обязана южная Русь и отчасти северная Русь своим запустением, однако, помимо чисто экономических и политических причин падения рабовладельческой Киевской Руси, хорошо известных по работам русских историков, княжеская междоусобица и сама во многом повинна в уничтожении памятников русской культуры XII века.

Одним из ярких свидетельств этому является взятие Киева в 1169 году союзными княжескими войсками под началом сына Андрея Боголюбского, о чем русский историк В. О. Ключевский пишет так:

«Победители, по рассказу летописца, не щадили ничего в Киеве, ни храмов, ни жен, ни детей: «были тогда в Киеве на всех людях стон и туга, скорбь неутешная и слезы непрестанные»… Андреевич, посадивши дядю в Киеве, с полками своими ушел к отцу на север с честью и славою великою, замечает северный летописец, и с проклятием, добавляет летописец южный[376]».

Взятие Киева войсками Андрея Боголюбского по своей жестокости и безоглядности напоминает взятие Иерусалима, а впоследствии и Константинополя, крестоносцами, хотя киевскому взятию не было ни малейшего религиозного оправдания. Как раз наоборот. Сама осада, штурм и разграбление города дают нам представление о том, сколь жестоким и беспощадным было отношение тогдашних русских князей к иноверному противнику и его городам, если летопись удостоверяет:

«Взят был Киев месяца марта 8, на второй неделе поста в среду, и 2 дня грабили весь город, Подол, и Гору, и монастыри, и Софию, и десятинную Богородицу, и не было помилования никому и ниоткуда. Церкви горели, христиан убивали, других вязали, жен вели в плен, разлучая силою с мужьями, младенцы рыдали, смотря на матерей своих. Взяли множество богатства, церкви обнажили, сорвали в них иконы, и ризы, и колоколы, взяли книги, все вынесли смоляне, и суздалцы, и черниговцы[377]».

Князь Андрей Боголюбский причислен к лику православных святых, невзирая на подобные события, и благодаря тому, что его попечением Владимиро-Суздальская земля украсилась многими храмами, среди которых такие жемчужины древнерусской архитектуры, как Успенский собор во Владимире и церковь Покрова на Нерли. Между тем и в зодчестве той эпохи, несмотря на постепенное обострение отношений между Суздальской Русью и Волжской Булгарией, проявились все лучшие черты старинного добрососедства русского православия и северного ислама. По свидетельствам русских историков, волжские булгары снабжали Русь как строительным камнем, так и мастерами. С. М. Соловьев, говоря об архитектурных свершениях Андрея Боголюбского во Владимиро-Суздальском княжестве, отмечает, что

«главным памятником его ревности осталась здесь Богородичная церковь во Владимире Залесском, построенная в 1158 году; вся из белого камня, привезенного водою из Болгарии; новейшие исследования подтверждают известие, что церковь эта построена западными художниками, присланными Андрею от императора Фридриха[378]».

Последний факт был в 1476 году удостоверен и итальянским зодчим Аристотелем Фиораванти, который признал в соборе «немецкую работу». Таким образом, в зодчестве одного из самых драгоценных древнерусских соборов еще раз подтверждаются не только связи Андрея Боголюбского с крестоносным впоследствии императором Фридрихом I Барбароссой, но и древняя культурная и экономическая взаимопомощь северной Руси и волжских булгар. Эти взаимопомощь наблюдалась и позже; как пишет В. Н. Татищев, в 1229 году

«Князь Святослав Гавриил Всеволодич… разруша прежднюю ветхую построенную в Юриеве дедом его (Юрием Долгоруким) церковь, построил новую вельми дивную разным камением. Мастер был Болгарский[379]».

Стремление северных мусульман к миру и торгово-культурному соседству с русскими княжествами, которое особенно ярко проявилось в начале XIII века, нельзя объяснять экономической или военной слабостью волжских булгар. Не случайно и то, что именно в 1223 году булгарам удалось добиться мира с русскими князьями. Дело в том, что с 1223 года волжским мусульманам пришлось сражаться на два фронта: монголы под предводительством лучших полководцев Чингисхана Субудея и Джебе, покорив Среднюю Азию и Закавказье, вышли через «Железные ворота» Дербента на территорию современной России. Зная о монгольских завоеваниях Хорезма и других мусульманских земель с 1219-20 годов, северные мусульмане в течение нескольких лет укрепляли южную линию своей обороны засеками и земляными валами в районе Яика, а также по рекам Белая, Кондурча, Большой Черемшан и Ик. Эта оборонительная деятельность принесла свои плоды: в конце 1223 года волжские булгары встретили передовую конницу монголов на укреплениях вблизи Самарской Луки и нанесли им серьезное поражение, отложившее монгольское завоевание Волжской Булгарии до 1236 года. Мусульманский историк ибн ал-Асир в своей «Летописи», называя монгол «татарами», так описывает эту битву, ярко свидетельствующую о тогдашних стратегических и тактических военных возможностях северных мусульман:

«Сделав с русскими то, что мы рассказали (речь о битве на Калке) и опустошив земли их, татары вернулись оттуда и направились в Булгар в конце 620 (1223) года. Когда жители Булгара услышали о приближении их к ним, они в нескольких местах устроили им засады, выступили против них, встретились с ними и, заманив их до тех пор, пока они не зашли за место засад, напали на них с тыла, так что они (татары) остались в середине… перебито их множество и уцелели их них только немногие. Говорят, что их было до 4000 человек. Отправились они оттуда в Саксин, возвращаясь к своему царю Чингизхану, и освободилась от них земля кипчаков; кто из них спасся, тот вернулся в свою землю. Пресекся было путь (сообщения) с нею с тех пор, как вторглись татары в нее и не получалось от них (кипчаков) ничего по части буртасских мехов, белок, бобров и (всего) другого, что привозилось из этой страны. Когда же они (татары) покинули ее, то путь восстановился, и товары опять стали привозиться, как было (прежде)[380]».

Однако независимости Волжской Булгарии уже наступал конец, как, впрочем, и независимости русских княжеств. Начиналась другая эпоха, которая в русских летописях, мусульманских хрониках и западных анналах носит название эпохи Золотой Орды.

Лебединая песня булгарской культуры

Этой беседой завершается общее представление о том, как развивалась мусульманская культура Волжской Булгарии перед монгольским нашествием. Наше посильное изложение этого созидательного процесса зиждется на познаниях, почерпнутых, как из достоверных исторических источников, так и из археологических исследований булгарских городов и поселений.

Но История, столь жестокая к материальным свидетельствам величия волжско-булгарской и сменившей ее волжско-татарской цивилизации, все же проявила некую справедливость, доказав, что духовное, при всей своей кажущейся эфемерности, всегда торжествует над всем материальным. Каменные здания и храмы, казавшиеся современникам незыблемыми, лежат ныне в руинах, и мы строим исторические догадки о том, для какой цели они служили. Но духовно-религиозное стремление булгарской культуры к тому, чтобы сделать жизнь гармоничнее, честнее, благороднее и величественнее, не только дошло до нас, но, по милости Аллаха, останется и с нашими потомками.

Как мы знаем, уникальная волжско-булгарская мусульманская цивилизации началась с Книги – Священного Корана. Однако самое удивительное в том, что и завершилась эта цивилизация, погибшая в огне пожарищ под копытами монгольских коней, тоже книгой. И какой книгой!

В ту эпоху – а мы имеем в виду начало XIII века – во всем мире было создано не так уж много книг, оставшихся в сокровищнице всемирной культуры. Их можно, наверное, сосчитать по пальцам. Среди знаменитых книг этой эпохи мы можем назвать разве что две – это русское «Слово о полку Игореве» и грузинская поэма «Витязь в тигровой шкуре» Шоты Руставели. Обе эти книги широко известны и многажды издавались и переиздавались в СССР, так что они у всех на слуху. Третья же книга этой эпохи, созданная на территории современного Татарстана, несмотря на то, что в 1983 году ЮНЕСКО праздновало в СССР и по всему миру 850-летие ее создания, сравнительно мало известна в России.

Эта огромная поэма называется «Кыйсса-и-Йусуф» – «Сказание о Юсуфе». Она принадлежит перу булгарского поэта Кол Гали, который, как считается, закончил ее в 1233 или в 1236 году. Полагают также, что Кол Гали погиб в Биляре при разрушительном монгольском нашествии 1236 года. Так это или нет – знает только Аллах, но поэтический шедевр Кол Гали можно по праву назвать лебединой песней великой мусульманской культуры Волжской Булгарии.

Мы мало знаем о самом поэте – его мусульманская скромность не дала ему много рассказать о себе. Только в самом конце своего великого труда он написал свое имя:

Это сочинил немощный раб (Божий) по имени Гали,

Строки составлял он по двадцать четыре слога;

Помилуй, о, Милостивый, меня грешного раба Своего,

Уповаю и я на долю Милости Твоей.

Уповаю я, грешный, на Тебя Всевышнего,

Ты – Милосердный, Ты – Милостивый, ты – Господь;

Ниспошли милость и сострадание мне, Кол Гали,

Горестную душу мою сделай радостной.

Всемогущий, Тебе известны все мои желания,

Тебе известна мольба сего несчастного:

Не обойди раба Своего Своим Милосердием,

При последнем вздохе моем даруй мне веру.

С помощью Всемогущего Господа Моего,

В священный, великий месяц Раджаб, тридцатого числа,

В год Хиджры шестьсот девятый,

Я, немощный, сложил эту книгу.

Помощь, удачу, силу, разум обрел я через Всевышнего,

Вознес Ему хвалу за ниспосланное вдохновенье,

Так завершил я в эти дни свою книгу,

Да принесет она пользу и вам, и нам!

Да, по молитве поэта от этой книги воспоследовала поистине великая польза!

Эта книга в течение веков переписывалась от руки и, начиная с XIX века, многократно издавалась на татарском языке. В 1983 году впервые вышел ее подстрочный перевод на русский язык[381], а в 1985 году в Казани был издан поэтический перевод Сергея Иванова[382]. Наконец, в 2010 году в Великобритании был издан английский перевод великой поэмы с обширным предисловием, комментариями и факсимильным воспроизведением рукописи поэмы[383].

«Прекраснейшее из повествований» – так называет Священный Коран в Суре «Йусуф» историю о пророке Юсуфе, он же библейский пророк Иосиф Прекрасный. Наряду с гораздо более поздними евангельскими рассказами об Иисусе Христа, повесть о Юсуфе может быть названа краеугольным камнем всей светской художественной литературы, какой мы знаем ее сегодня. Это, быть может, первый в своем жанре многоплановый исторический роман.

Воистину, помимо своей безусловной религиозной значимости, житие библейского Пророка Иосифа – коранического пророка Юсуфа – обладает всеми признаками многогранного романа. Здесь множество главных героев и второстепенных персонажей с описаниями их характеров и поступков; захватывающая любовная история; широкий исторический и географический охват происходящего; бесконечные приключения, испытания и переживания героев и, наконец, катарсис счастливого конца, которому так рады были поколения слушателей и, позднее, читателей этого повествования. Неудивительно, что история Юсуфа легла в основу целого ряда литературных интерпретаций и на мусульманском Востоке, и на христианском Западе. Что касается поэмы Кол Гали, то этим великим произведением завершается волжско-булгарская и начинается волжско-татарская письменная литература.

Самая старая из обнаруженных рукописей этой поэмы, известной в сотнях списков, хранится в Дрезденской библиотеке[384]. Другие списки, обретенные в Казани и на территории Поволжья, находятся в библиотеках Санкт-Петербурга, Уфы, Баку и Берлина. Не менее 120 рукописей поэмы хранятся в Национальной библиотеке Республики Татарстан в Казани. По словам одного из знатоков и исследователей этого уди вительного труда, доктора филологических наук Нурмухаммета Хисамова:

«Язык «Кысса-и Йусуф» стал традиционным литературным языком в Поволжье. Творение Кул Гали, по мнению известного тюрколога Эмира Наджипа, создано в низовьях Волги, где тесно общались огузы с булгарами и кыпчаками. Это, скорее всего, был город Саксин, где была развитая литературная среда. Поэма была широко распространена в татарском народе в рукописной форме, к настоящему времени обнаружено около 300 рукописных списков этой поэмы. Это феноменальный случай в истории памятников тюркской литературы средневековья. Здесь сыграло роль и то, что книга «Кысса-и Йусуф» являлась учебным пособием в старых татарских медресе. Шакирды медресе, как и другие образованные люди, переписывали ее для себя.

Самым старым списком памятника, по всей видимости, был список XVI века из библиотеки выдающегося богослова XX века Галимджана Баруди. Он выставлялся в 1922 году в Казани, потом исчез вместе с другими книгами этого религиозного деятеля.

В настоящее время из сохранившихся рукописей самой старой считается Дрезденская рукопись, приобретенная в Казани «бароном Зентелем у слободского татарина Динмухаммета Суттова». Этот ценнейший список помогает определить ошибки и отклонения от текста в других текстах памятника. К счастью, таких отклонений очень мало.

Есть разночтения даты завершения поэмы: в одних списках – 630 по Хиджре, в других – 609 или 600. Самым верным нам представляется: 630 (1233), ибо по всему видно, что поэт был лишен возможности перечитать и исправить текст: это – время завоевания монголами Поволжья…

Эта поэма в татарском народе и сегодня представляет собой живое явление духовной жизни, продолжает исполняться под напев и выполняет добрую и благородную миссию в народной педагогике, в воспитании детей».

Действительно, до появления в самом начале XX века книг Габдуллы Тукая, ни одна книга, кроме самого Священного Корана, не могла сравниться со «Сказанием о Юсуфе» по своей популярности в народе. В течение нескольких столетий эту увлекательную поэму распевали на заданный мотив дольгими зимними вечерами; по ней учились грамоте и морали целые поколения поволжских мусульман.

Несмотря на то, что эта поэма является подлинным учебником ислама и мусульманской морали, в советское время о ее религиозном значении никто практически не задумывался, что и понятно, если знать антирелигиозную направленность политики и идеологии, в том числе, научной, того противоречивого времени.

Считалось, что религиозная основа и религиозная подоплека создания этого историко-литературного шедевра не имеет большого значения. Однако, в свете наших бесед нельзя пройти мимо того, что просветительская идея проповеди ислама в Поволжье, скорее всего, и стала одной из главных побудительных причин создания этой великой поэмы.

Мы уже неоднократно говорили о том, что в подлинно исламском мироощущении нет разницы между религиозной и мирской жизнью – они едины. Если высочайшие научные умы мусульманского прошлого приходили к своим выводам и открытиям на пути рационального осмысления богословия, что же говорить о литературе, которая в то время просто не могла быть оторванной от религиозного миросозерцания?

Великий Кол Гали, однако, в своей поэме идет дальше мистической созерцательности. Эта поэма по самой сути своей является религиозно-просветительской, так как в занимательной и увлекательной форме дает читателю и слушателю представление обо всех главных идеях и добродетелях ислама.

Ведь ислам в то время, при всех своих урбанистических достижениях, о которых мы так подробно говорили в предыдущих главах, еще не стал доминирующей силой ни в Поволжье, ни во всей Евразии. Да и в самой Волжской Булгарии еще оставались племена, до которых не дошло исламское просвещение, и поэтому работа мусульманских проповедников, учителей веры, имела важнейшее значение, как в нравственном, так и в цивилизаторском смысле.

Работа мусульманских проповедников-миссионеров играла огромную роль и через столетие после Кол Гали. Это они – учителя-му’аллимы и мусульманские просветители – несли ислам и его созидательные идеалы из городов – в бескрайние степи Золотой Орды. Если учитывать исторический контекст и реальные обстоятельства, в которых создавалась поэма, то станет понятно, что поэма Кол Гали, помимо ее художественных достоинств, – это подлинный призыв к исламу.

Но и художественные достоинства поэмы работают на ее главную идею – прославление Всевышнего Аллаха и Его Мудрой Справедливости.

Таким образом, волжско-булгарский поэтический гений Кол Гали писал свою грандиозную поэму, лишь внешне отталкиваясь от современных ему интерпретаций коранической истории пророка Юсуфа, в том числе от интерпретации великого Фирдоуси. Главной его задачей при пересказе коранического сюжета на родном ему тюркском языке, по всей очевидности, было не обретение мирской славы и не угождение культурным запросам и вкусам власть имущих, но дальнейшее распространение ислама в Поволжье и Великой кыпчакской степи Дешт-и Кыпчак.

В Средние века работы такого масштаба, как «Кыйсса-и-Юсуф», посвящались царям или правителям. «Сказание о Юсуфе» посвящается одному лишь Всевышнему Аллаху. Именно к Нему обращается поэт с первой строчки своего великого поэтического труда, после чего уже в самом Введении к поэме кратко знакомит читателя, а вернее, слушателя, с основами ислама:

Хвала, благодарность, слава ему Единому,

Ему Независимому и Всеми Искомому, чье Владение непреходяще;

Ему Единому, во Владении не имеющему сотоварищей,

Чье Бессмертие мы познали ныне.

Уже в первом четверостишии своей поэмы Кол Гали дает понятие о главных тенетах ислама – Вечной Единственности и Всеобъемлющем Единстве Аллаха и о том, что только Аллах является подлинным Властелином и Хозяином всего и вся. Центральными словами в этом поэтическом запеве являются рифмующиеся в оригинале слова «Ахад» – «Единый» и «Самад» – «Независимый, Всеми Искомый, Вечный, Неизменный». Эти слова, между тем, тут же приводят на ум известную всем мусульманам краткую кораническую Суру «Ал-Ихлас» («Очищение веры»), в которой точно так же рифмуются эти слова:

«Во имя Аллаха, Всемилостивого, Милосердного.

Скажи: «Он – Аллах Единый,

Аллах Независимый и Всеми Искомый;

Он не родил и не рождён Он,

И нет никого, равного Ему».

В этой краткой Суре, которая по своим смыслам, как говорил Святой пророк (мир и благословения Аллаха да пребывают с ним), равна одной трети Священного Корана, повествуется о главнейших атрибутах – свойствах Всевышнего: Его Единстве, Независимости, Его Необходимости для всех и Его Уникальности. В ней также говорится, что Аллах не рождает подобно людям и не является порожденным, что составляет суть религиозного спора между христианами и мусульманами. Таким образом, уже в зачине своей поэмы Кол Гали делится со своими слушателями-читателями самыми главными и зовущими к размышлению откровениями Священного Корана.

С этих понятий и должна, наверное, начинаться миссионерская проповедь. Ведь суть исламской религии в том, что Бог – Существует, он Един и в Нем нуждаются все его создания. Если человек приобретает понятие о Существовании Бога, он или она естественно задают следующий вопрос: как установить связь с Богом? Как жить так, чтобы угодить Ему? В чем цель жизни человека?

На все эти вопросы есть ответы в Священном Коране. Но найти эти ответы можно только при посредстве самого великого пророка из всех Божьих пророков – Святого пророка ислама Мухаммада, мир и благословения Аллаха да пребывают с ним. Поэтому далеко не случайно, что вторым четверостишием поэмы Кул Гали является четверостишие о Пророке:

А после Него – хвала Его другу Мухаммаду,

Прекрасному, Избраннику среди пророков,

Приближенному к Аллаху на расстояние двух полетов стрелы

Пусть ныне звучит для него молитва Дурууд.

Здесь поэт говорит об избранности Мухаммада среди всех пророков, приводя для этого довод о том, что только Мухаммаду было даровано право совершить в сновидении Мигърадж (вознесение) и приблизиться к Аллаху на расстояние двух полетов стрелы. Более того, уже в этом четверостишии поэт учит своих слушателей о необходимости произносить традиционное славословие Пророку при всяком упоминании его в этом сане, а также произносить непременную часть всякого ежедневного намаза – молитву Дурууд:

«О Аллах, ниспошли мир Мухаммаду и семье Мухаммада, как ниспослал Ты мир Ибрагиму и семье Ибрагима. Воистину, ты Достоен Хвалы и Преславен.

О Аллах, благослови Мухаммада и семью Мухаммада, как благословил Ты Ибрагима и семью Ибрагима. Воистину, ты Достоен Хвалы и Преславен».

Эта краткая молитва, обязательная для всех мусульман, содержит в себе бесконечные сокровенные смыслы, одним из которых является то, что мусульмане всех веков ежедневно просят Аллаха не прекращать в мире стезю пророков и продолжать ниспосылать в мир Божественное откровение (вахи) и Божественное вдохновение (илхам).

Действительно, ведь главным благословением Всевышнего Аллаха для Ибрагима (Авраама) и его семьи было то, что среди его потомков были восставлены великие пророки человечества. Прося Аллаха благословить Мухаммада и семью Мухаммада этой благодатью, мы упрашиваем Аллаха не прекращать пророческой стези, явленной им в мире.

Понять необходимость именно этой молитвы может только сердце, воистину проникшееся пониманием ислама и любовью к Святому Пророку, мир и благословения Аллах да пребывают с ним. Но благословлять Пророка при каждом упоминании о нем – гласно или про себя – это обязанность всякого, даже новообращенного мусульманина, только еще постигающего смыслы ислама. В помощь такому мусульманину Священный Коран говорит:

«Воистину, Аллах и ангелы Его благословляют Пророка. О, вы, которые уверовали! Призывайте благословения (Аллаха) на него и приветствуйте его приветствием мира». (Сура Ал-Ахзаб, 33–58)

Что касается Хадисов, то, как повествует Анас бин Малик, Святой пророк, мир и благословения Аллаха да пребывают с ним, сказал:

«Кто благословит меня прочтением одной молитвы Дурууд, удостоится десятикратного благословения Аллаха, десять его грехов будут прощены и десятикратно возрастет степень его духовности».

Далее, Абдуллах ибн Ма’суд повествует, что Святой Пророк, мир и благословения Аллаха да пребывают с ним, также сказал:

«В Судный день самыми ближними ко мне будут люди, которые прочитали молитву Дурууд наибольшее число раз».

Так, уже в зачине своей великой поэмы Кул Гали дает людям представление об их обязанностях по отношению к Богу и его Пророку. Начиная с третьего четверостишия запева, поэт кратко излагает историю ислама, говоря о выдающихся личностях и сподвижниках Пророка. Сама поэма, рассмотренная в религиозно-просветительском свете, также рассказывает о пророческом пути Иосифа – вернее, о его постепенном духовном постижении этого пути.

Нарочито забыв про контекст исторических эпох в советское время, – да и теперь, навязывая человеку рубежа XII–XIII веков представления нашей собственной современности, – некоторые исследователи пытаются рассматривать произведение Кол Гали чуть ли в контексте «соблюдения прав человека». Например, не прекращаются разговоры о том, что это поэма о «справедливом правителе», хотя совершенно очевидно, что Иосиф как государственный деятель был справедлив только к людям своей веры и без угрызений совести закабалял всех остальных подданных Фараона.

Получается, что он поступал весьма негуманно и не очень-то справедливо.

Но материалистическая точка зрения не учитывает главного – религиозной символики происходящего. Как мы уже говорили, в свете религиозной символики «продажа самих себя в рабство», по-арабски, Ба’йя – это метафора принесения религиозной присяги верности. Такую присягу в мусульманстве приносили Пророку и халифам, и в этом свете «продажа египтянами самих себя в рабство» может рассматриваться по правилам Божественной справедливости только как их обращение в истинную веру, а это значит, их признание Единственности и Единства Аллаха.

Но и это толкование не исчерпывает представлений о справедливости в поэме Кол Гали. В этой поэме, где множество действующих лиц, есть только одно действующее лицо, проявляющее Абсолютную Справедливость.

И это – Сам Всевышний Бог.

Дело в том, что Абсолютная Справедливость возможна только в том контексте религиозного сознания, что всякий поступок человека чреват воздаянием – если не на этом, то наверняка на том свете. Внушить людям именно это понятие и значит дать им понятие о справедливости и веру в справедливость. Вне Веры в Бога земной справедливости быть не может – это доказано всей историей стремящихся к справедливости социальных революций, которые вместе с верой в Бога тут же теряют представление об абсолюте нравственности и морали, приписывая морал и нравственность только своему «классу», независимо от того, что он на деле творит.

Нельзя отрицать, что Кол Гали затрагивает в своей поэме понятия о мирской (родственной и братской) справедливости и справедливом земном правителе. Но столь верующий мусульманин, каким был Кол Гали – а это очевидно в каждой строчке его поэмы – твердо знал: в свете ислама только Всевышний Творец является Истинным Правителем и Хозяином всего творения. Поэтому, несмотря на заглавие поэмы, главным героем этого Сказания является совсем не Иосиф, который, как смиренный пророк, полностью признающий зависимость всего и вся от Бога, не мог бы представить себя героем.

Нет, главный и единственный подлинный герой поэмы – это Сам Бог, Аллах, Который является Вдохновителем и Судьей всех персонажей поэмы. Все в Сказании, как и в жизни, исходит от Него и возвращается к Нему. Без понимания этого нельзя понять ни глубинного смысла, ни побудительных мотивов создания этого шедевра не одной лишь мирской и светской, но и религиозной литературы.

Нельзя отрицать, что поэма обязана своей многовековой популярностью в народе двойной теме романтической любви и родственного, братского предательства. Кол Гали как поэтический гений мастерски разрабатывает эти темы, но главным источником его гениального поэтического вдохновения, бесспорно, является стремление истово-верующего мусульманина поделиться своей верой с другими людьми.

Эта поэма – драгоценная проповедь Истины ислама, украшенная жемчугами поэтических откровений древнего поэта-мусульманина. Более того, эта поэма – об идеале мусульманина, то есть, дословно, «покорного Богу». Действительно, в исламе пророк – это высший пример покорности Богу, образец истинного мусульманина, который принимает Божью волю в любых обстоятельствах, как бы это ни было тяжело. В самом Коране вся история человечества представлена как история пришествия пророков ради нравственного просвещения и социального обучения человечества.

Поэтому в кораническом понимании все пророки являются мусульманами. Среди них были пророки-законодатели – Ибрагим (Авраам), Муса (Моисей) и Святой пророк ислама (мир да пребудет с ними всеми). Но, помимо законодателей, были еще тысячи пророков, которые не приносили нового Божественного закона и приходили лишь для того чтобы исправить и реформировать понимание уже существующего Божественного Закона – чтобы устранить завалы Догмы и вновь открыть путь течению вечного Откровения. Роль таких пророков в том, чтобы стереть пыль догматики и суеверий с зеркала религии и вновь дать людям увидеть себя в этом чистом зеркале.

Это не значит, что такая роль легка по сравнению с подвигами пророков-законодателей. Всякий пророк шел путем жертвенности и сострадания к людям. Ни один истинный пророк не шел путем насилия и политического обмана.

Главная тема поэмы Кол Гали – это любовь пророка к Богу и его полная подчиненность Воле и Правосудию Бога. Иными словами, эта поэма – об исламском понимании стези пророчества. Среди всех персонажей поэмы наиболее подобны друг другу отец и сын – пророки Якуб (Иаков) и Юсуф (Иосиф). Они постоянно стремятся друг к другу, трудно переживая вынужденную разлуку, и постоянно напоминают друг другу о Божьем Промысле и Всемогуществе Бога, противопоставляя эти Божественные свойства корыстной мирской власти смертных людей.

В поэме «Сказание о Юсуфе» Кол Гали рассказывает нам о генезисе – духовном становлении пророка. Недостаточно быть просто сыном пророка и видеть пророческие сны, как бы говорит он. Воистину, пока Юсуф не оказывается брошенным собственными братьями в колодец, Аллах не сообщает ему о том, что он – пророк, не очерчивает цель его жизни и не утешает его известием о том, что он не погибнет в этом колодце. Лишь после этого Юсуф постигает свой пророческий сан и все, что из этого следует; теперь он может сознательно противостоять любому жизненному испытанию и соблазну своей предначертанной Богом судьбы.

Это сознание пророческой ответственности помогает Юсуфу понять и простить человеческие грехи братьев и других людей, которых он встречает на своем пути. Он постигает, что его враги и противники – это не люди, его братья и сестры в человечестве. Его враги – это идолы, которым люди молятся и перед которыми преклоняются. Именно против многоликих идолов ведет Юсуф свою пророческую борьбу – именно их он сокрушает во имя истинного Бога. В этом и состоит основное религиозно-поэтическое послание Кол Гали своим современникам и потомкам.

То, что поэма использовалась для проповеди ислама, доказывается и вставками в плавное течение ее повествования. Неизвестно, принадлежат ли эти вставки перу самого Кол Гали или они были дописаны кем-то впоследствии. Они не играют никакой литературно-содержательной роли, однако, безусловно, имеют значение в свете исламского прозелитизма в бывшей Хазарской империи, где мусульманам, очевидно, неоднократно приходилось спорить с иудеями о существе своей веры.

Первый пример такой миссионерской вставки встречается тотчас после начала первой главы поэмы – он касается названий звезд, увиденных Юсуфом в пророческом сне:

Здесь я должен упомянуть другую историю, поведанную почтенным ибн Джариром:

Был такой иудей по имени Бустан,

И он задал вопрос истинному посланнику Аллаха

В ожидании прямого ответа:

«Мухаммад, спросил он, как назывались звезды,

увиденные Иосифом во сне,

в котором видел он луну, солнце и одиннадцать звезд?

Не назовешь ли их в надлежащем порядке?

Если ты истинный пророк и, по твоим словам,

Способен на чудеса,

Несомненно, ты поведаешь нам подлинные имена этих звезд,

И тем докажешь, что ты – истинный Посланник Аллаха.

Наш Пророк погрузился в глубокие раздумья,

И тотчас к нему явился архангел Гавриил,

Принеся с собой приветствия Аллаха

И сообщив ему подлинные имена звезд.

И Посланник Аллах обратился к иудею, спросив:

«Если я назову тебе подлинные имена звезд,

Уверуешь ли ты в Аллаха и станешь ли истинным мусульманином,

Отказавшись от обычаев и веры иудеев?»

Иудей согласился на эти условия,

И Мухаммад сообщил ему имена звезд.

Когда иудей услышал их, он был изумлен

И провозгласил истинную веру на иврите.

Посланник Мухаммад сказал ему:

«Имя первой звезды – Мейан, второй – Тарик,

Третья зовется Берьян,

четвертая – Ханаан;

Пятая звезда зовется Кабас,

А шестая – Сабит;

Седьмая называется Гомуд,

А восьмая – Хайал.

Девятая звезда прозывается Малик,

Десятая звезда – Серих,

Имя одиннадцатой и последней – Сепуг:

таковы имена всех одиннадцати звезд.

Толкование и комментарии к этой вставки не входят в наши цели в этой беседе. Ясно одно – с точки зрения литературной композиции поэмы эта вставка не нужна, но она играет существенную роль как орудие исламской проповеди и мусульманско-иудейских религиозных дебатов. Сама необходимость таких дебатов может показаться странной в контексте эпохи, однако, как представляется, если на территории бывшей империи хазар и были религиозные споры, то в булгарском Поволжье они были, скорее всего, мусульманско-иудейскими, а не мусульманско-христианскими.

В самой поэме есть одна тайна, раскрытие которой еще впереди, если оно вообще возможно. Дело в том, что основной спор между мусульманами и иудеями идет о том, какого именно из сыновей приносил в жертву Авраам – Измаила или Исаака?

Для иудеев вопрос ясен: они считают праотца всех евреев Исаака первенцем Авраама, поскольку Измаил, по их мнению, был сыном рабыни и не может считаться законным сыном Авраама. Для мусульман, следующих кораническому сюжету, первенцем, которого Бог просил Авраама принести в жертву и потом остановил его руку, является праотец арабов Измаил. Измаил, по убеждению мусульман, был законным сыном по законам того древнего времени и был сыном не простой рабыни, но египетской принцессы Агарь.

Мы не можем вступать в эти религиозные дебаты, которым уже больше четырнадцати веков. Но то, что в одном месте поэмы Кол Гали называет Заколотым, Принесенным в Жертву (Забих) именно Исаака, вызывает поначалу оторопь и недоумение. В четверостишии 65 первой главы говорится:

Ибрагим надел на Юсуфа чалму Ибрагима,

Повязал ему пояс Исаака-Забиха,

Положил еду в корзинку пророка Исаака,

И налил воды в кожаный бурдюк.

Если это не опечатка, вкравшаяся в поэму на самой заре процесса ее переписывания, то объяснения этому с мусульманской точки зрения просто нет. Ссылаться на то, что Кол Гали пользовался какими-то хазарскими традиционными источниками, как это делается в издании 1983 года (см.) неправомерно, поскольку это не простое использование имени Исаака, а коренной пересмотр всей мусульманской концепции жертвенности Ибрагима, чему посвящен один из двух праздников ислама – Курбан-Байрам.

Думается все же, что это опечатка, и имелся в виду пояс Измаила. Это видно и из повествовательного построения четверостишия – из самого символизма происходящего: Иаков, одевая сына, дает ему головной убор Авраама, пояс Измаила и корзинку Исаака. Можно, конечно, предположить, как это сделано в современном татарском переводе древнего тюркско-булгарского текста в казанском издании 1983 года, что имеется в виду пояс, принадлежавший одновременно обоим братьям – Исааку и Измаилу (Исхак-Забих). Но это тоже неправдоподобно, так как братья, согласно Ветхому завету, жили в отчуждении друг от друга и не могли иметь общих вещей.

Как бы то ни было, текст «Сказания о Юсуфе» еще нуждается в подробном анализе с религиозной точки зрения, в том числе, и с точки зрения мусульманско-иудейских богословских дебатов. К этому призывает и вторая вставка в поэму, в которой иудеям вновь излагается исламское вероучение:

Когда явилась Гордость вселенной (Святой пророк), ереси растаяли;

Он призвал неверующих к исламу

Согласно наставлениям великого вестника (Гавриила Архангела), который сказал:

«Рассказываем мы тебе прекраснейшее из повествований[385]».

Однажды все иудеи на земле собрались вместе,

И среди них был Абдулла сын Салама.

Каждый из них приветствовал Мустафу (Святого пророка)

И задал ему многие вопросы.

«Если ты воистину пророк и притязаешь

На пророческий сан,

И если ты знаешь историю Иосифа,

Поведай нам ее».

Тогда Пророк провозгласил: «Иудеи, садитесь,

Отбросьте от себя свою религию

И открыто обратитесь в истинную веру,

Только тогда вы услышите, что произошло с Иосифом».

И он поведал иудеям суть нашей истории,

И они все пришли в восторг;

Красноречие Избранника Аллаха изумило их,

Они вскричали: «Он рассказывает эту историю лучше, чем мы!»

Избраннику Аллаху открыто помог Истинный:

Явлено было: «Воистину, в (исторических) повествованиях есть урок для обладающих разумом[386]»,

Мудрые иудеи всегда знали это,

А менее мудрые не так уж и удивились этому.

Кол Гали стремится к тому, что его поэма выражала идеал истинно верующего и осуществляет свое стремление показом того, как пророк ведет себя в ходе всех испытаний и искушений, промысленных для него Аллахом. В исламе жизненные испытания судьбы носят название Такдир, то есть, Судьба Предначертанная. Предначертания Такдира всегда справедливы, поскольку исходят от Бога, и они часто гораздо более тяжелы, опасны и обременительны в отношении пророков, чем простых смертных. Это происходит потому, что пророки, осененные Божьей благодатью, несут перед Богом несоизмеримо большую ответственность за свои мысли и деяния.

В поэме Кол Гали все тягости и невзгоды, выпавшие на долю пророка Якуба (Иакова) и все кровавые слезы, которые он пролил, оказываются Божьим воздаянием за то, что он продал на сторону сына своей рабыни и не позволил ей уйти вместе с ним. Из-за вынужденной разлуки с сыном несчастная женщина просит Бога о том, чтобы Якуб страдал в течение семидесяти лет и был обременен своей виной. И Бог, в Своей Справедливости, принимает ее молитву, несмотря на то, что Якуб – пророк и потомок пророков.

Более того, Бог упрекает пророков за их человеческие слабости, даже когда эти упреки имеют значение только для самого пророка. Когда Юсуф (Иосиф) восторгается своей красотой и ее земной ценностью, Бог преподает ему урок, показав ему целый город, где каждый человек, даже последний нищий, красивее его, а затем смиряет Иосифа тем, что его вместе с его красотой продают за жалкие 18 монет.

Великая поэма Кол Гали – это лебединая песня утонченной булгарской мусульманской культуры, это квинтэссенция той нравственности, которая была идеалом эпохи. Помимо признания художественно-культурной ценности поэмы – этого письменного памятника эпохи, сохранившегося лучше, чем каменные постройки Волжской Булгарии, – следовало бы написать целую богословскую диссертацию по ее содержанию. Она сводилась бы к тому, каков пророческий идеал мусульманина и как должен вести себя мусульманин в испытаниях жизни. Не случайно же, что даже и вне такой диссертации, книга «Сказание о Юсуфе» стала многовековым учебником нравственной жизни для мусульман Поволжья. Для того, кто хочет искренне понять истинную нравственную суть российского ислама, с его традиционным миролюбием, терпением и стойкостью во всех испытаниях, книга «Сказание о Юсуфе» – это обязательное чтение.

Суть этой книги и всего ислама в том, что только Божья Любовь является истинной наградой для верующего – именно этой Любви он добивается своим бескорыстным поклонением Богу. И если можно было бы выразить суть этого религиозного мироощущения единственной фразой, то эта фраза звучала бы так: «Нет воли иначе, чем в неволе Любви».

В этом – суть ислама и любой другой Богоданной религии. Нам остается только следовать истинным, а не привнесенным с разными корыстными целями религиозным наставлениям и увещеваниям, а для этого – не только помнить, но и постигать собственное прошлое на основе непреходящих идеалов взаимной любви, смирения и рационального познания.

Завершим же эту беседу величайшим кораническим айятом, в котором – ключ к современному постижению ислама и его созидательных обязанностей:

«В религии нет принуждения. Воистину. Ясно отличилось наставление от заблуждения. Тот, кто отвергает сатану и верует в Аллаха, воистину, держится он за крепчайшую рукоять, которая не сломается. И Аллах – Всеслышащий, Всезнающий!» (Сура Ал-Бакара, 2:257).

Постскриптум к третьей беседе

Ученым историкам свойственно разделять течение истории, да и само бытие человеческих поколений и цивилизаций на определенные периоды, чтобы затем попытаться отыскать связи и взаимное сходство весьма удаленных друг от друга по времени эпох, событий и людей.

Однако сами живые люди, пребывающие в собственном историческом времени, редко замечают вокруг себя глубочайшие исторические перемены. Трудное будничное постоянство их образа жизни и кажущаяся извечность собственных традиций и обычаев обеспечивает им и сравнительное постоянство мировоззрения, особенно в такие эпохи, когда войны или гражданские усобицы становятся едва ли не естественным фоном существования целых поколений.

Один из таких сложных периодов в истории Северного ислама приходится на конец XII и начало XIII века, когда Булгарское царство отстаивало свои торговые пути по Волге, а Хорезм и восточный Иран, с которыми булгар связывали давние экономические и культурные отношения, утопали в бесконечных междоусобицах на руинах государства сельджуков. В этой междоусобной борьбе, когда исламское единство все больше превращалось в ностальгический миф, Халифат из реальности все больше становился политическим миражом. Теологические расхождения между шиитами и суннитами по традиции обеспечивали в исламском мире кровавую непримиримость политических идеологий, в начале XIII века возвысилось государство хорезмшахов, со временем подчинившее себе почти всю Центральную Азию и едва ли не весь Иран.

Аббасидский халифат, доживавший в Ираке последние десятилетия своей блистательной истории, также испытывал на себе притязания хорезмшахов Текиша и его сына Мухаммада. Картина крушения былого единства и величия халифата усугублялась и действиями исмаилитов, воздвигших свои неприступные замки от побережья Каспийского моря до самой Сирии и утверждавших свою мессианическую идеологию как подрывавшей устои суннизма проповеднической деятельностью, так и ударами кинжалов своих фанатичных убийц-фидаи. Страх перед исмаилитами, которых латинские крестоносцы прозвали «асассинами», пронизывал весь исламский мир и отзывался священным ужасом в государствах христианского Запада.

Таким образом, с точки зрения ислама Пророка, состояние мусульманского мира, в котором право силы и консервативный догматизм уже давно преобладали над свободной религиозной мыслью, а доводами в делах веры все чаще становились суровые, вплоть до сожжения, казни еретиков-исмаилитов, отвечавших на преследования тайными ударами своих кинжалов, было близко к полному духовному краху.

Между тем с точки зрения политики силы и экономического могущества все, казалось, было в относительном порядке. Одно возвысившееся мусульманское государство сменяло другое, как хорезмшахи сменяли сельджуков в мирском величии; усобицы и сопутствующие им осады городов и страдания населения были привычными условиями существования целых поколений, а последние халифы Аббасидов, уже давно утратившие духовный авторитет, своими действиями ничем не отличались от других мирских государей Ближнего Востока. Словом, ничто, как казалось, не предвещало грозы, и только мусульманские суфии, улавливая своим религиозным чутьем духовный распад и упадок мусульманского мира, все чаще говорили о светопреставлении и Божьей каре, но, как водится, редко приводили этим в особенное смятение мусульман, занятых своей и без того трудной будничной жизнью.

Бывают, тем не менее, такие времена, когда в будничную жизнь людей входит совершенно новое обстоятельство, зримо разрушающее течение событий и изменяющее саму поступь истории. Приноровиться к этому обстоятельству нелегко, а для некоторых людей и вовсе невозможно, и требуется немалое время, чтобы растревоженное этим обстоятельством общество обрело хоть какое-то жизненное равновесие и занялось не простым выживанием в новых условиях, но продолжило среди руин и развалин прошлого путь материального и духовного созидания – тот уникальный путь, который когда-то и сделал его отдельным историческим обществом, народом и цивилизацией.

Какое же обстоятельство, существенно нарушившее привычный ход истории, возникло для северных мусульман в начале XIII века? Обычным ответом на этот вопрос является ссылка на монгольское нашествие, в результате которого не только пределы северного мусульманства от Каспийского моря до верховий Волги, но и пределы русских княжеств от Чернигова до Великого Новгорода получили новое историческое название – улус Джучи или Золотая Орда.

Действительно, катастрофический ущерб, понесенный материальными культурами Волжской Булгарии и Руси, был страшным потрясением, и в этом смысле может рассматриваться как судьбоносная перемена. Думается, однако, что самую серьезную перемену хода истории в указанное время следует искать не в материальных и даже не в политических, но в духовно-философских последствиях монгольского нашествия.

Чаще всего, говоря о монгольском нашествии 1236 года, историки упоминают о потере покоренными странами государственной независимости. Однако этот термин, выкованный в политических схватках XIX и XX века, был совершенно неизвестен в XIII веке в том «общенародном», «демократическом» значении, которое придается этому термину сегодня.

Мир начала XIII века знал в Европе только династийную, то есть княжескую или королевскую власть, которой в мусульманской Азии соответствовала династийная власть султанов или эмиров. В этом смысле и на Западе, и на Востоке торжествовал принцип «государство – это я и моя династия», и только с очень большой степенью приближения мы могли бы применять к государствам средневековья привычное ныне понятие государственной независимости. Средневековые государства возникали, раскалывались и вновь сливались воедино по силовым линиям династийных иерархий и не были национальными в том смысле, по поводу которого историки ломали и продолжают ломать копья через восемь веков.

Принадлежность к собственному городу, будь то Биляр, Рязань или Суздаль, играла в те времена гораздо более существенную роль, чем принадлежность к более широкой «государственной» общности Руси или Волжской Булгарии. Таким «городским» патриотизмом, по-видимому, во многом и исчерпывалось светское, мирское политическое сознание людей средневековья, и ту роль, которую в сегодняшней России играет сознание принадлежности к нации и государству, в начале XIII века играло, главным образом, религиозное сознание принадлежности к исламу или христианству.

Именно поэтому вряд ли стоит применять к эпохе монгольского нашествия ретроспективный исторический подход, с сегодняшних позиций сокрушаясь о утрате, которую современники могли воспринимать и воспринимали совершенно иначе. Как пишет историк В. О. Ключевский:

«Удельный порядок был причиной упадка земского сознания и нравственно-гражданского чувства в князьях; как и в обществе, гасил мысль о единстве и цельности Русской земли, об общем народном благе. Из пошехонского или ухтомского миросозерцания разве легко было подняться до мысли о Русской земле Владимира Святого и Ярослава Старого! Самое это слово Русская земля довольно редко встречается на странице летописи удельных веков. Политическое дробление неизбежно вело к измельчанию политического сознания, к охлаждению земского чувства. Сидя по своим удельным гнездам и вылетая из них только на добычу, с каждым поколением беднея и дичая в одиночестве, эти князья постепенно отвыкали от помыслов, поднимавшихся выше забты о птенцах[387]».

В те исторические времена национально-государственное единство на основе общей культуры и религии было все еще поэтическим и политическим идеалом, которого не существовало в реальности ни в странах ислама, ни в странах христианства. При этом, однако, нельзя недооценивать самого наличия этого идеала. Стремление к этому идеалу было отличительной чертой не только русского, но и мусульманского культурно-политического сознания.

Траурный плач историков по поводу потери государственной независимости часто вызван не столько реальным положением вещей, сколько чувством национального унижения «задним числом» и сознанием обиды за своих предков, которые не могли противостоять лавине монгольского нашествия. Но история, воспринимаемая без эмоций, свидетельствует о том, что феномену этого нашествия, спаянному воедино как железной дисциплиной монгольских войск, так и сознанием монгольской «исторической миссии», то есть, неизжитым и ныне некоторыми странами мира стремлением воцарить всеобщий мир посредством войны, не мог в то время противостоять никто вообще.

Отдельные удачи такого противостояния, как в случае тактической победы волжских булгар над войсками Субудая и Джебе в 1229 году или в случае разгрома монгольских войск мамлюками султана Бейбарса при Айн Джалуте в 1260 году, лишь подтверждают общее правило: монголы, ставшие под руководством Чингисхана всемирно-исторической силой, побеждали всех, кого действительно ставили себе задачей победить. Как пишет западный исследователь эпохи монгольских завоеваний Ургунч Онон,

«Монгольская империя при хане Хубилае простиралась от Японии и Кореи на востоке до Польши на западе; от Северного Ледовитого океана на севере до Персии на юге… Они соединили Европу и Азию конными станциями, которые сократили расстояния между центральными местами двух континентов. Во время венгерской кампании монголов в марте 1242 года весть о смерти второго великого кагана Удэгея прошла путь в 4 тысячи миль из Монголии до Будапешта всего за сорок дней. По свидетельствам историков, срочные сообщения передавались гонцами со скоростью свыше двухсот миль в день[388]».

С точки зрения военного искусства скорость перемещения монгольской конницы кажется невероятной, но такой же невероятностью отличаются и остальные военные свершения монгольских войск, оторванных от своих тылов на многие тысячи километров, и, однако, постоянно сохранявших связь с этими тылами, пробиваясь с боями по совершенно неизведанной и часто непривычной местности. Не говоря уже о тактических переходах многотысячной монгольской конницы по ледникам Памира и Тянь-Шаня перед завоеванием Средней Азии, трудно поверить в то, что перед битвой на Калке тумены Субудая и Джебе уже прошли с боями весь путь вокруг Каспийского моря, покорив северный Иран, страны Кавказа, Крым и разбив половецкие войска в устье Дона и Приазовья. При этом поход Субудая и Джебе был всего лишь разведкой боем, поскольку решение о покорении Волжской Булгарии и Руси было всерьез принято на великом монгольском курултае только в 1235 году.

Этот поход, возглавленный внуком Чингизхана Бату-ханом, начался в 1236 году покорением Волжской Булгарии и завершился в 1241 году у Адриатического моря, где с основными силами Бату-Хана, уже покорившими Венгрию и Трансильванию, соединились монгольские войска, разбившие в Силезии двадцатитысячное войско немецких рыцарей. Историки до сих пор разгадывают загадку такой монгольской несокрушимости, выделяя в первую очередь военную организацию, стратегию и тактику войск Чингисхана, скованную поистине стальной дисциплиной, а также уже упомянутую быстроту, с которой передвигались и решали свои боевые задачи монгольские войска.

Однако у монгольских войск было еще одно преимущество перед всеми силами, которые поднимались им навстречу, и это – заразительное единство цели, причем цели не краткосрочной, корыстной и близорукой, а именно вселенско-стратегической – создание единой империи и установление всеобщего мира под пятой монгольского коня.

В этих беседах мы не можем углубляться ни в социально-экономические причины и обстоятельства монгольского нашествия, ни в оценку тех действительно принципиальных военных и политических реформ, которые совершил Чингисхан. Однако нас безусловно интересует религиозная подоплека его идеологии, ставшей на протяжение следующих четырехсот, а то и пятисот лет, наряду с Шариатом, главной основой идеологии военной аристократии Золотой Орды и ханств, образовавшихся после ее распада. По тем немногим документам, которые оставила нам история, можно заключить, что Чингисхан и его прямые наследники глубоко ощущали не только и не столько военную миссию покорителей мира, сколько именно свою божественную миссию, для которой покорение мира и живущих в нем народов являлось всего лишь необходимым условием.

Чингисхан называл себя Сыном Неба – Сыном Бога и инструментом Божественного Провидения. После его смерти наследники созданной им великой империи оставили за Чингисханом его статус Сына Бога, то есть, по существу, возвели его в ранг пророка монгольской идеи нового миропорядка. Этот миропорядок ясно выражается в основной письменной формуле, начинавшей указы и письма великого хана монголов. Эту формулу после всех искажений средневекового латинского перевода можно восстановить примерно так:

«(Это) – повеление Вечного Неба. На Небе существует только один вечный Бог, и на земле существует только один повелитель, Чингисхан, Сын Бога[389]».

Мистические истоки такого видения монгольской «божественной» миссии весьма многообразны, и в поисках этих истоков мы можем уйти и в тенгрианство средневековых монголов и тюрок, и в китайский даосизм, и в зороастризм персов, и в несторианское христианство, которые в разой степени присуствовали в мировоззрении Чингисхана и его окружения.

О роли ислама на раннем этапе формирования этого мироовоззрения говорить, по-видимому, не приходится, хотя очевидно влияние мусульманской культуры и мусульманского богословия на законы «Ясы», сохранившиеся, увы, лишь в незначительных фрагментах. Как бы то ни было, миропорядок монголов выглядел просто и гармонично, хотя и отличался первозданной наивностью убеждений в том, что, во-первых, для установления всеобщего нравственного закона вполне достаточно мирской силы и мирского могущества, а во-вторых, в том, что нравственные правила одной нации можно силой распространить на все остальные народы мира. Последнее убеждение, увы, провоцирует войны и в XXI веке. Вот как пишет об этом русский историк Г. В. Вернадский:

«Монгольская империя, в понимании ее монгольских лидеров, была инструментом Бога для устновления порядка на земле. Как говорит Эрик Фогелин: «Хан обосновывает свои притязания на правление миром на Божественном порядке, которому он сам подчинен. Он обладает лишль правом, производным от Божественного Порядка, но он действует сообразно с долгом».

Чувствуя себя инструментом Бога, монгольский император в обращении к врагам не хвастается силой армии, но просто ссылается на Волю Божью. Здесь Великая Яса Чингисхана рекомендовала следующую формулу:

«Если вы сопротивляетесь – что с нашей стороны можем мы знать? Вечный Бог знает, что случится с вами[390]».

Последняя формула, например, приводится в письме хана Гуюка Папе Римскому (1246 г.), в котором монгольский император искренне недоумевает, о каких переговорах и о какой дипломатии может идти речь, когда существуют только два варианта отношений монголов с другими народами: либо они покоряются, либо бывают уничтожены. Страшная, пусть и исторически краткосрочная энергия, заключенная в осязании некоей божественной миссии, и действительно глубокие военные реформы в сфере военного строительства и военного искусства, сделали созданное Чингисханом монгольское войско практически непобедимым в течение более, чем полувека – от северо-китайской кампании Чингисхана 1211 года до падения Багдада под натиском войск Хулагу в 1258 году.

Что же могло противостоять этому освященному «божественной миссией» натиску, который в течение всего лишь пяти лет привел в покорность закону Чингисхана, «Ясе», территорию от Урала до границ Западной Европы? Во всяком случае, не религиозная раздробленность и не примитивная политическая философия, опиравшаяся на династийную власть и преследовавшая достаточно узкие частные интересы средневековых феодалов.

Однако любая, даже самая примитивная и самая языческая религия быстро исчерпывает свой начальный созидательный импульс, если главными орудиями ее становятся страх и принуждение. Случай с монголами и их «божественной миссией» – ярчайший пример именно этого незыблемого постулата. Ведь стратегическая цель монголов достигалась, помимо военного искусства, также и террором, особенно в тех случаях, когда противник нарушал неписаные правила кочевнической дипломатии. Убийство монгольских послов считалось тягчайшим преступлением, за которым неминуемо следовала самая жестокая расплата: разрушение могущественного государства хорезмшахов, куда входили Средняя Азия и Иран, а также разрушение Киева имели под собой, среди прочих, и эту причину.

Историку, который стремится понять саму логику истории, не приходится заниматься осуждением или оправданием тех или иных реальных исторических сил. Террор монгольских войск, их неприязнь к любому виду городской цивилизации и вызванная многими победами надменная гордыня достаточно описаны в истории. Однако, как резонно пишут монгольские историки, например, Ургунч Онон или Эренжен Хара-Даван, судить о действительном историческом образе монголов эпохи Чингисхана следует не только по представлениям покоренных народов, но и по логике их собственного существования, в которой присутствовали кочевые понятия справедливости и божественного предназначения, а также, что чрезвычайно важно, полная веротерпимость.

Эта веротерпимость, провозглашенная Чингисханом и последовательно подтверждаемая всеми его потомками, имела, видимо, не столько религиозное, сколько политическое объяснение. Гений Чингисхана заключался не только в его искусстве полководца и государственного деятеля, но и в глубоком понимании структуры общественных образований тех государств и стран, которые он намеревался завоевать и неизбежно завоевывал. Наивно было бы представлять монголов как диких язычников, одерживавших свои победы только числом и свирепостью. Известно, что в эпоху Чингисхана огромную роль играла широко разветвленная внешняя разведка, когда монгольские шпионы под видом купцов и путешественников направлялись во все страны, которые монголам предстояло покорить. Донесения и отчеты этих разведчиков ложились в основу стратегии Чингисхана и его прямых потомков: монголы еще перед тем, как направить войска в ту или иную страну, знали не только степень военной силы противника, но и его обычаи, верования, идеологию, из которых проистекали его сила и слабость. Все эти обычаи, традиции и общественные идеи имели в основе ту или иную религию.

Глубоко понимая людей, Чингисхан понимал, что покоренным народам, у которых было отнято все, следовало ставить отдушину в виде их собственной веры, которая, между прочим, тотчас объясняла их сокрушительное поражение Божественным наказанием за их же собственные грехи. Падение мусульманских стран, объяснявшееся промахами военачальников, отсутствием единства и общей слабостью истощенной усобицами и догматизмом цивилизации, объясняется еще и тем, что против нашествия Чингисхана в силу провозглашенной им веротерпимости практически не работал лозунг джихада, который служил таким мощным объединяющим лозунгом в борьбе против крестоносцев. Еще в 1206 году, после объединения монгольского государства, Чингисхан провозгласил в своей «Ясе», чтобы на потомков Пророка, то есть суннитских сейидов и шиитских имамов,

«не были наложены подати и налоги, а также ни на кого из факиров, чтецов ал-Корана, законодавцев, лекарей, мужей науки, посвятивших себя молитве и отшельничеству, муэдзинов и омывающих тела покойников, не были налагаемы подати и налоги. Он постановил уважать все исповедания, не отдавая предпочтения ни одному. Все это он предписал как средство быть угодным Богу[391]».

Справедливость и мудрость этого установления были очевидны, причем, как показывает нижеследующий случай, государственная прозорливость монгольских владык следовала не столько букве, скольку духу закона «Ясы», который, между прочим, предусматривал смертную казнь за мусульманский способ закалывания животных. Казалось бы, уже один этот запрет должен был привести ислам и «Ясу» в самое непримиримое и практически ежедневное противоречие. Сами монголы, калмыки, а также тюркские народы Сибири и Алтая и сегодня закалывают животных согласно «Ясе»:

«Когда хотят есть животное, должно связать ему ноги, распороть брюхо и сжать рукой сердце, пока животное не умрет, и тгда можно есть мясо его; но если кто зарежет животное, как режут мусульмане, того зарезать самого[392]».

Однако, когда один из монголов донес своему владыке, что некий мусульманин зарезал овцу согласно исламскому обычаю, именно сам доносчик был предан казни, поскольку он подсмотрел, что делалось в собственном доме обвиняемого, и тем нарушил святость его жилища. Донос, который сродни предательству, вызывал у монголов презрение, хотя, как всякие мирские государи, они не чурались политической пользы, которую приносили доносы и прямое предательство. Э. Хара-Даван, пытаясь объяснить сложность и противоречивость характера Чингисхана, отразившиеся в его «Ясе», писал:

«Добродетели, которые он (Чингисхан) ценил и поощрял, были: верность, преданность и стойкость; пороки, которые он особенно преследовал у своих подчиненных, – измена, предательство и трусость.

По этим признакам Чингисхан делил людей на две категории.

Для одного типа людей их материальное благополучие и безопасность выше их личного достоинства и чести; поэтому они способны на трусость и измену. Такой человек подчиняется своему господину из-за его силы и мощи, посредством которых тот может лишить его благополучия и жизни: поэтому он трепещет перед его силой. Он подчинен своему господину в порядке страха, то есть, он, в сущности, раб своего страха. Изменяя своему господину или предавая его, человек такого типа думает избавиться от источника страха. Это – низменные, рабские, подлые натуры, и Чингисхан беспощадно уничтожал их на своем завоевательном пути, например, в тех случаях, когда они являлись к нему, предав своего господина – врага Чингисхана – в надежде получить за это награду. Наоборот, после одержанных побед он осыпал наградами и приближал к себе тех, кто оставался верен своему бывшему властелину, хотя бы эта верность была им невыгодна или опасна Чингисхану и его войскам. Вот эти, ценимые Чингисханом, люди ставят свою честь и достоинство выше своей безопасности и материального благополучия. Они боятся не человека, могущего отнять у них жизнь и жизненные блага, – они боятся совершить поступок, который может обесчестить их или умалить их достоинство, – не в глазах людей, а в своих собственных. В их сознании живет постоянно моральный кодекс, они им дорожат более всего, относясь к нему религиозно… Человек подобного психологического типа повинуется своему начальнику не как лицу, а как части известной божественно установленной иерархической лестницы, как ставленнику более высоко стоящего начальника, который, в свою очередь, повинуется поставленному над ним высшему начальнику и так далее до самого Чингисхана, который правит народом вселенной по велению Вечно Синего Неба[393]».

Действительно, история сохранила нам из эпохи монгольских завоеваний примеры, когда отвага противника восхищала Чингисхана и его потомков. Таковы примеры отношения самого Чингисхана к сыну хорезмшаха Мухаммеда Джелал-ат-дину, а в русской истории – приближение Бату-ханом киевского воеводы, тысяцкого Димитрия, которого, как пишет С. М. Соловьев, «Батый велел не убивать за его храбрость[394]», и его же братское отношение к Александру Невскому.

Таков был унаследованный Батыем идеал Чингисхана, но, как всякий идеал, становящийся государственным орудием, в реальных условиях он часто становился средством принуждения и прямой тирании.

У кочевника, каким был по духу сам Чингисхан, нет в принципе ничего, кроме чести, и честь становится в таких случаях не аристократическим, а чисто религиозным понятием, какого монголы не усматривали в оседлых народах, у которых Чингисхана отталкивала «алчная приверженность к материальному богатству, не всегда честно приобретенному, высокомерное, оскорбительное обращение с низшими и униженное пресмыкание перед высшими».

Примеров этого было предостаточно, однако та свирепость, с которой монголы наказывали покоряемые народы за строптивость и предательство отдельных представителей этих народов, слишком часто очерняет и сводит на нет любые идеалистические оправдания такой чрезмерной жестокости. Честь монголов не мешала им применять при взятии особенно упорно сопротивлявшихся городов прямой обман осажденных.

«Когда город сдавался, то безжалостно уничтожали всех – и большого и малого, и красивого, и уродливого, и богатого и бедного, и покорного, и непокорного»,

– писала о подобной тактике монголов китайская хроника «Мэн-да бейлу». «Божественная цель», которую ставили перед собой монголы, оправдывала все средства для ее достижения, но в этом монголы были в истории человечества далеко не одиноки. Тотальный террор, если верить некоторым исследователям монгольской эпохи, был скорее исключением из правила, чем самим правилом: монголы, что бы о них ни говорили средневековые хроники, не занимались геноцидом или убийством ради самого процесса убийства. Интересно, что среди степных народов воспоминания об эпохе Чингисхана связаны с гораздо меньшим ужасом, чем память о нашествии Тимура Тамерлана, и дело здесь не только в том, что нашествие Тамерлана произошло на триста лет позже. Чингисхан все же понимал, что не имеет смысла править царством мертвых и пользовался террором как политическим средством для приведения покоренных в состояние священного ужаса, лишая их, таким образом, воли к сопротивлению.

Действительно, постоянно повторяющимся аспектом исторических оценок монгольского нашествия является упоминание о том уроне, который понесли в результате этого нашествия материальные культуры покоренных стран. Этот урон, по свидетельствам мусульманских и христианских исторических хроник, был воистину колоссальным, однако в отношении Руси неверно было называть его «невосполнимым», как это происходит сплошь и рядом. Несмотря на разграбление и, в ряде случаев, полное разрушение монголами встреченных на пути городских военных укреплений, мирная, религиозная архитектура древней Руси сохранила главные памятники, о которых нам говорят до-монгольские русские летописи XI–XII веков – храмы Суздаля, Владимира, Ростова Великого и даже Киева, который, по словам В. В. Похлебкина,

«был разорен дотла, срыт, население полностью изгнано или уничтожено, и в течение 10 лет на этом месте не возникало никакого поселения[395]».

Речь здесь, как и в отношении многих других городов, «срытых» монголами до основания, идет о разрушении кремля – городской крепости. Монголы действительно не оставляли позади себя ни одного неразрушенного военного укрепления, разрушая даже неприступные горные замки исмаилитов, выдержавших все осады со стороны мусульманских владык Ирана и Ирака. Что касается Киева, то он подвергался грабежам и разрушениям и гораздо прежде, при Андрее Боголюбском, да и в само время монгольского нашествия не переставал переходить из рук в руки, оставаясь яблоком раздора в княжеских междоусобицах.

При всех разрушениях старинных крепостных кремлей, постигших Русь в эпоху Батыева нашествия, памятники Киево-Печерской Лавры, дивные храмы Ростова, Суздаля и Владимира и даже маленькая, стоящая на отшибе церковка Покрова на Нерли близ Боголюбова все же сохранились как свидетельства культурного величия Южной и Северной Руси того далекого времени. Все столицы русских княжеств, подвергшиеся удару монголов, со временем, так или иначе, возродились.

Великому городу Волжской Булгарии, Биляру, «повезло» гораздо меньше: этот город вообще перестал существовать.

Как же сказалось монгольское нашествие на землях северного ислама?

После поражения, которое булгары нанесли монголам в 1229 и 1232 годах, в 1236 году на южных границах Волжской Булгарии сошлись войска монгольских царевичей Бату, Урды, Шейбана и Тангута, которые присоединились к головному ударному войску Субудай-багатура, с 1234 года расквартированному в степях Южного Урала и Нижнего Поволжья.

Война монгольского войска с булгарами оказалась затяжной: всю первую половину 1236 года происходили разведывательные бои по всему периметру Булгарского царства, и только после того, как к монгольскому войску присоединились еще семь армий, возглавляемых Менгу, Бурчеком, Гуюком, Каданом, Бури, Байдаром и Кульканом, монголы прорвались внутрь Булгарии и осадили Великий город Биляр. По расчетам А. Халикова, численность собственно монгольских туменов к тому времени приближалась к 250 тысячам всадников, поскольку в покорении Булгарии участвовали и ранее побежденные соседние народы.

Несмотря на сопротивление, организованное булгарским царем Абдуллой ибн Ильгамом, город был взят после планомерной осады, в ходе которой монголы разорили и сожгли окрестные села. Персидский историк и государственный деятель на службе монголов Ала ат-Дин Джувейни (1226–1283), создавший впечатляющую хронику монгольских завоеваний, писал, что перед взятием русских княжеств монголы

«сначала силой и штурмом взяли город Булгар, который известен был в мире недоступностью местности и большой населенностью; для примера подобным им жителей его (частью) убили, а (частью) пленили[396]».

Археологические раскопки сожженного монголами Булгара-Биляра показывают, что город во время и после взятия был предан огню и мечу, как все города, которые не сдавались сразу: останки жителей и защитников города и сейчас обнаруживаются не только в руинах зданий, но и на дне городских колодцев.

Между тем взять Великий город было действительно непросто. Как пишет замечательный археолог-исследователь А. Халиков,

«Великий город перед монгольским нашествием был весьма сильно укреплен. Распланированный еще в X веке, он к тому времени имел не менее 6 рядов мощных концентрически расположенных укреплений. В центре города возвышалась цитадель подквадратной формы, окруженная внушительной деревянной стеной, шириной и высотой до 10 метров с выступающими через 60–70 метров башнями. Цитадель занимала центральную часть внутреннего города, окруженного ко времени нашествия двойной линией валов, протяженность наружного из которых достигала 5300–5400 метров. По верху валов шли высокие конструкции из деревянных срубов и частокола. Внутренний город, в свою очередь, был окольцован мощной обороной внешнего города, состоящего из трех рядов валов, протяженность наружного из которых достигала 11 километров. По верху этих валов также шли высокие стены из деревянных срубов. Наконец, за пределами этих укреплений почти по всему периметру города размещались посады, также защищенные не только естественными преградами в виде речек и болот, но и двухрядным частоколом[397]».

После монгольского штурма этот город, вместе со своими белокаменными и кирпичными зданиями, превратился в груду руин и прекратил свое существование, хотя местные жители и предпринимали чуть позже попытки вновь населить его.

Однако вслед монгольскому завоеванию геополитическая ситуация изменилась. Булгарским, как и русским, городам перестали угрожать внешние враги, и в течение следующих двух столетий города-укрепления на всем пространстве от Каспийского моря до Северной Руси уступили первенство городам-рынкам и городам-мастерским. Честь быть главным городом Волжской Булгарии также постепенно перешла к «городу Ибрагима», Бряхимову, то есть, Булгару-на-Волге, зрелищные архитектурные руины и сохранившиеся здания которого и сейчас стоят в шестидесяти километрах вниз по Волге от Казани.

По сведениям венгерского монаха брата Юлиана, находившегося среди монголов, последние захватили в Волжской Булгарии в 1237 году еще 60 «укрепленных замков», среди которых сокрушительному разгрому подверглись такие города, как Сувар, Джукетау и Бряхимов. Из всех этих городов и укрепленных поселений после монгольского нашествия возродились только те, которые занимали выгодное экономическое положение в принципиально новой геополитической системе, вскоре сложившейся в пределах нового государственного образования – Золотой Орды.

Но это – уже тема для новых бесед по истории Северного ислама и российского мусульманства.

Соловьиный сад золотой орды

Что мы знаем о Золотой Орде?

Да то и знаем, чему нас когда-то учили.

Из этих знаний выходит, что Золотая Орда – чуть ли не историческая случайность на невероятных просторах Евразии.

Так, нечаянная кочевая империя, варварское царство, какое и государством-то назвать можно только с натяжкой.

Побыла, стало быть, – и исчезла без следа.

Веками возникало в умах убеждение, что Золотая Орда была просто огромной кочевой стоянкой, волею неисповедимых исторических судеб удержавшейся на просторах от Дуная на западе до Иртыша на востоке, и от истоков Сыр-Дарьи на юге до верхнего течения Волги на севере.

Но чем же скреплялось это исполинское царство – что держало его в государственном единстве целых два с половиной века? Почему оно оказалось прославленным в анналах не только Востока, но и Запада?

Это тем более непонятно, что, согласно досужим представлениям, Золотая Орда вообще не занималась ничем созидательным, а только воевала, охотилась и собирала дань с покоренных народов, в числе которых были и разрозненные русские княжества.

Оказывается, что не все так просто, и Золотая Орда, несмотря ни на что, была примером и образцом не только кочевой, но и оседлой, более того, городской цивилизации. Литература, особенно поэзия Золотой Орды служит одним из бесспорных доказательств этому неожиданному для многих утверждению.

Конечно, такое вот карамзинское описание выезда могущественного хана Узбека на охоту к берегам Терека поражает воображение:

«Узбек ехал тогда на ловлю к берегам Терека со всем войском, многими знаменитыми данниками и Послами разных народов. Сия любимая забава Ханова продолжалась обыкновенно месяц или два и разительно представляла их величие: несколько сот тысяч людей было в движении; каждый воин украшался лучшею своею одеждою и садился на лучшего коня; купцы на бесчисленных телегах везли товары Индейские и Греческие; роскошь, веселие господствовали в шумных, необозримых станах, и дикие степи казались улицами городов многолюдных».

Такая картина первозданной степной вольницы рождала с карамзинских времен соответственное представление и о золотоордынской поэзии, сам факт наличия которой вызывает у некоторых людей подлинное изумление. Приходится разочаровать тех читателей, которые при словах «золотоордынская поэзия» уже предвкушают, помимо песен ковыльного ветра, еще и храп боевых коней, и свист ордынских стрел, и звон сабель, и победные гимны кочевых воинов Великой тюркской степи, Дешт-и-Кипчак.

Известные нам поэты Золотой Орды принадлежат к той же эпохе, что и знаменитое описание охотничьего выезда хана Узбека. Это XIV век – век расцвета и последующего распада Золотой орды под двойным ударом чумы и войск Тимура Тамерлана. Дело, однако, в том, что все они – поэты утонченной тюркско-мусульманской цивилизации, обладающие не только изрядным вкусом к оседлой городской культуре, но и поражающими воображение знаниями об окружающем мире.

Сухейля в цепях мимо сада вели…

Душа Гульдурсун словно взмыла с земли:

Узнала любви притяженье душа,

Землей вокруг Солнца круженье верша.

Эти, например, строки принадлежат золотоордынскому поэту Сайф-и Сараи (1321–1396). Они взяты из его трагической поэмы «Сухейль и Гульдурсун», с великой человеческой горечью написанной после окончательного разгрома блестящей городской культуры Золотой орды фанатичными войсками Тимура Тамерлана в 1391 году. Отметим же, что этот средневековый ордынский поэт совершенно запросто пишет о кружении Земли вокруг Солнца более чем за сто пятьдесят лет до Коперника, который, как считается, и открыл этот известный ныне всем и каждому феномен небесной механики.

Очевидно, что Сайф-и Сараи не был великим астрономом, но лишь следовал тому научному пониманию мира, которое к его появлению на свете уже несколько веков существовало в исламе. Существовало оно и на Волге, в старинном мусульманском государстве Волжская Булгария, располагавшемся в пределах современной республики Татарстан задолго до монгольского нашествия, которое случилось в начале XIII века.

Напомним, как же это было. В мае 1223 года разведывательная армия Чингисхана, обойдя с боями Каспийское море, столкнулась на реке Калка с объединенными силами южнорусских князей и половцев-кипчаков. По-видимому, у передового монгольского отряда во главе с великим полководцем Субудай-багатуром не было намерения ввязываться в битву, которой они сами не планировали. Но битва состоялась – с известным результатом: русские и половецкие силы были побеждены.

После битвы на Калке вконец изможденное монгольское войско собиралось было завершить свой стратегический обход Каспия, но на реке Яик, как тогда звалась река Урал, оно попало в засаду, устроенную для них объединенным булгарско-кипчакским войском. Согласно арабскому историку Ибн аль-Асиру, только четырем тысячам монгольских воинов удалось тогда ускользнуть от полного разгрома.

Волжские булгары и кипчаки, празднуя свою победу, еще не догадывались о том, что монголы провели в 1223 году простую разведку боем. Теперь Чингисхан знал, с какими противниками ему придется столкнуться в решающем походе на Запад, «к Последнему морю».

Планируя этот вселенский поход, непобедимый воитель заранее даровал все еще непокоренные земли к западу от Сибири и Центральной Азии в наследственное владение своему старшему сыну Джучи.

Эти земли от Иртыша до Дуная впоследствии и назывались владениями Золотой Орды, хотя, строго говоря, на свете не было царства с таким самоназванием, как Золотая Орда. Это название было дано русскими летописцами и историками, а само царство, о котором мы ведем речь, в разные времена называлось Улусом Джучи или просто Великим улусом, то есть Великим государством.

Историки и сегодня спорят о внутреннем строении этого государства, усматривая в нем некий, говоря современными словами, централизованный федерализм. В империи наследников Джучи различались, например, Белая орда и Синяя орда. Полагают, что эти названия возникли после того, как по смерти Джучи его сыновья Бату, Эджен и Шейбан отправились просить совета у своего великого деда Чингисхана. Вот как об этом говорится в хронике «Чингиз-наме» Утемиша Хаджи:

«Когда они прибыли на служение к своему [деду] хану, хан поставил им три юрты: белую юрту с золотым порогом поставил для Саин-хана; синюю орду с серебряным порогом поставил для Иджана; серую орду со стальным порогом поставил для Шайбана».

Действительно, исходное тюркское значение слова «орда» – это вовсе не движущееся кочевое войско, но – кочевое жилище, юрта (юрт – орд). Именно из этого значения впоследствии проистекло новое значение этого слова – “ставка хана, правителя[398]».

Золотая юрта, по традиции, ставилась для верховных властителей степей: известно о существовании золотой юрты у самого Чингисхана и монгольских ильханов Ирана. В Улусе Джучи золотую юрту первым, как считается, завел у себя только Узбек-хан, правивший в 1312–1341 годах. Эту юрту восхищенный очевидец, объездивший весь мир и видавший виды арабский путешественник ибн Баттута описывает так:

«В пятницу, после молитвы он (Узбек-хан) садится в шатер, называемый золотым шатром, разукрашенный и диковинный. Он [состоит] из деревянных прутьев, обтянутых золотыми листками. Посредине его деревянный престол, обложенный серебряными позолоченными листками; ножки его из чистого серебра, а верх его усыпан драгоценными камнями».

Эта утонченная роскошь кочевой культуры, не вовсе чуждой достижениям древних оседлых цивилизаций, была известна современникам и ранее, хотя бы из свидетельств путешественников XIII века. Еще китайский советник Елюй Чуцай прививал Чингисхану вкус к грамотному государственному управлению, наукам и искусствам. О главной ставке Мункэ-хана в Каракоруме, где работали многие восточные и западные мастера, в том числе и некий Гильом Парижский, Н. Карамзин пишет:

«Сей Гильйом сделал для Хана огромное серебряное дерево, утвержденное на четырех серебряных львах, которые служили чанами в пиршествах: кумыс, мед, пиво и вино подымались из них до вершины дерева и лились сквозь отверстый зев двух вызолоченных драконов на землю в большие сосуды; на дереве стоял крылатый Ангел и трубил в трубу, когда надлежало гостям пить.

Моголы вообще любили художников, обязанные сим новым для них вкусом мудрому правлению бессмертного Иличутсая, о коем мы выше упоминали и который, быв долгое время Министром Чингисхана и преемника его, ревностно старался образовать их подданных: спас жизнь многих ученых Китайцев, основал училища, вместе с Математиками Арабскими и Персидскими сочинил Календарь для Моголов, сам переводил книги, чертил географические карты, покровительствовал художников; и когда умер, то завистники сего великого мужа, к стыду своему, нашли у него, вместо предполагаемых сокровищ, множество рукописных творений о науке править Государством, об Астрономии, Истории, Медицине и земледелии».

Джучи, давший имя Великому государству, погиб на охоте в 1227 году – за полгода до смерти самого Чингисхана. Покорение древних земель кипчаков, волжских булгар, Руси и Восточной Европы пало на долю сына Джучи и внука Чингисхана – Бату. Возглавляя самое боеспособное в мире войско и лучшую в мире разведку, он бы в точности воплотил замысел своего великого деда, если бы не стечение обстоятельств, только и спасшее, если не Русь, то Западную Европу от монгольского нашествия. Победоносно дойдя до берегов Адриатического моря в 1242 году и услышав там о смерти великого кагана Удэгея в далекой Монголии, войска повернули назад, ибо монгольские царевичи должны были участвовать в избрании нового великого кагана.

Так завершились вселенские монгольские походы, однако завоеванная ими территория от Адриатики до Тихого океана была столь огромна, а число покоренных народов столь велико, что управление этой новой империей потребовало от них и их тюркских преемников уже не столько военного, сколько постоянного политического, законодательного внимания. Сам Бату-хан, которого на Руси называли Батыем, а в тюркской степи Саин-ханом[399], еще на Адриатике не поладил с другими царевичами-чингизидами[400]. Как сообщают некоторые историки, он избрал своей первой ставкой город Булгар, или, по русским летописям, «Город Ибрагима» – Бряхимов. Именно там, в ста двадцати километрах от Казани вниз по Волге, недалеко от устья Камы существует архитектурно-исторический заповедник «Великие Болгары», где можно и сегодня видеть величественные образцы зодчества эпохи расцвета Золотой Орды.

Номинально Бату как государь Улуса Джучи подчинялся великому монгольскому кагану Менгу, однако кандидатура Менгу была выбором самого Бату-хана, так что фактическая самостоятельность Улуса Джучи – будущей Золотой Орды – была обеспечена с самого начала. Хотя ханский трон, согласно заветам Чингисхана, имели право занимать только ханы его крови, собственно этническо-монгольский элемент в Золотой Орде сравнительно быстро растворился среди других, по преимуществу тюркских народностей. То же самое произошло и с элементами монгольской культуры, которые на протяжение веков сохранялись разве что в дворцовом этикете и обиходе золотоордынских ханов.

Причину остановки Бату-хана именно в Волжской Булгарии, чье мусульманское население является прямыми предками казанских татар, видят не только в том, что эта страна, привыкшая к тому времени к четырехвековой государственной независимости, была в XIII веке ареной постоянных анти-монгольских мятежей. Гораздо важнее то, что, будучи древней житницей Средней Волги, снабжавшей в трудные годы зерном и соседнюю Суздальскую Русь, Волжская Булгария обеспечивала изможденные походами войска Бату необходимым фуражом для тысяч и тысяч монгольских коней[401].

Позднее Бату-хан перенес столицу в город, получивший название Сарай-Бату – близ современной Астрахани, откуда и правил Великим государством до самой своей смерти в 1255 году.

Русское название «Золотая Орда» впоследствии относилось именно к городам Сарай-Бату и новой, расцветшей уже после смерти Бату-хана столице государства Сарай-Берке, куда русские князья в числе других ездили за ярлыками на княжение.

Эта необходимость, главным образом, и рисуется как самая непосильная тягота «ордынского ига». Исторически, удельные русские князья либо не имели над собой верховной светской власти, либо не подчинялись ей, что было причиной бесконечных междоусобиц. Русский классический историк С. М. Соловьев приводит такую беспристрастную арифметику всех, и западных, и восточных, нашествий на русские княжества в золотоордынскую эпоху:

«Круглое число неприятельских нашествий будет 133; из этого числа на долю татарских опустошений приходится 48, считая все известия о тиранствах баскаков в разных городах; приложив к числу опустошений от внешних врагов число опустошений от усобиц, получим 232, следовательно, придется по опустошению почти на каждый год».

Как мы видим, из общего числа нашествий ордынцам можно приписать 48, на долю других внешних нашествий приходится 85, тогда как число усобиц в эти годы – насчитывает 99. Говоря о том, что ордынские нашествия бывали опустошительнее ливонских и шведских, С. Соловьев, однако, говорит:

«Не должно забывать, что иго тяготело особенно только в продолжение первых 25 лет, что уже в 1266 году летописец извещает об его ослаблении, что уже в конце XIII века исчезают баскаки, и князья сами распоряжаются относительно выхода (дани – Р. Б.); что после татарских опустошений, которые были следствием усобицы между сыновьями Невского, до опустошения Тверской области татарами с Калитою и после этого вплоть до Тохтамышева нашествия, в продолжение, следовательно, с лишком 50 лет, за исключением пограничных княжеств Рязанского и Нижегородского, Северо-Восточная Россия не слыхала о татарских нашествиях…»

Как мы видим, влияние Орды на внутренние дела русских князей ослабевает уже в конце XIII века. Сергей Соловьев пишет:

«После 1275 года не упоминается более о перечислении (переписи – Р. Б.) – ясный знак, что ханы по разным причинам начали оказывать полную доверенность князьям, и что последние взяли на себя доставку дани в Орду; но еще под 1266 годом летописец говорит об ослабе от насилия татарского по смерти хана Берге. Уже князь Андрей Александрович городецкий взводил в Орде обвинение на старшего брата Димитрия переяславского, будто тот не хочет платить дани хану; конечно, если бы в это время находился в России баскак или главный сборщик податей, дорога, то не родному брату пришлось бы доносить на Димитрия, и хан не стал бы основываться на одних Андреевых доносах; если же в этих делах были замешаны и баскаки и дороги, то каким образом летописец умолчал о них?… Таким образом, через удаление баскаков, численников и сборщиков дани князья освобождались совершенно от татарского влияния на свои внутренние распоряжения; но и во время присутствия баскаков мы не имеем основания предполагать большого влияния их на внутреннее управление, ибо не видим ни малейших следов такого влияния[402]».

Образ Золотой Орды как самой главной темной силы средневековой русской истории всерьез повелся в исторической науке только с первого русского классического историка Николая Карамзина. Еще в XV–XVII веках русская аристократия гордилась родственными генеалогическими связями с Золотой Ордой, однако Карамзин в своей «Истории Государства Российского» уверенно пишет, что именно «ордынского иго» сдержало развитие Руси по сравнению с западной Европой:

«Сень варваров, омрачив горизонт России, сокрыла от нас Европу в то самое время, когда благодетельные сведения и навыки более и более в ней размножались… Возникали университеты… В сие время Россия, терзаемая монголами, направляла силы свои единственно для того, чтобы не исчезнуть…». «Забыв гордость народную, мы выучились низким хитростям рабства…». «Свойства народа объясняются всегда обстоятельствами… самый нынешний характер россиян еще являет пятна, возложенные на него варварством монголов».

Сергей Соловьев, как мы видели выше, вовсе не придерживался мнения, будто «ордынское иго» сыграло в становлении России какую-то драматическую или даже трагическую «сдерживающую» роль. Но и сам Карамзин, как бы противореча самому себе, отдавал справедливость фактам истории:

«Не татары выучили наших предков стеснять женскую свободу и человечество в холопском состоянии, торговать людьми, брать законные взятки в судах (что некоторые называют азиатским обыкновением): мы все то видели у россиян гораздо прежде. Татары не вступались в наши судные дела гражданские”.

И далее:

«Одним из достопамятных следствий татарского господства было еще возвышение нашего духовенства, размножение монахов и церковных имений. Ханы под смертной казнию запрещали своим подданным грабить, тревожить монастыри, обогащаемые вкладами, имением движимым и недвижимым. Владения церковные, свободные от налогов ордынских и княжеских, благоденствовали».

Об уровне религиозной терпимости в Золотой Орде мы скажем чуть ниже, подчеркнем лишь, что государственное господство Золотой Орды не изменяло насильственно ни русских законов, ни русской культуры. Русские княжества действительно платили «ордынский выход», который принято называть данью. Выражая не изжитую и сегодня точку зрения, историк А. Ю. Якубовский, например, заявлял:

«Богатство золотоордынских городов, особенно двух Сараев, строилось в полном смысле слова на систематическом ограблении покоренных народов, и в первую очередь феодальной Руси XIII, XIV и отчасти XV в.»[403]

Однако вряд ли можно сегодня согласиться с тем, что неизменной ордынской «десятины», то есть 10-процентного налога, который взымался с городского и сельского населения Руси, а также 3-х процентной таможенной пошлины на торговлю, было достаточно, чтобы не только содержать исполинское по размерам государство, но и придавать его городам весьма впечатляющий блеск. Интересно, что, согласно некоторым исследованиям, размер крестьянской дани в Орду в реальности составлял лишь полтора процента от урожая, так как дань собиралась раз в 7 или 8 лет[404]. Российский исследователь С. Нефедов даже считает, что

«даже если предположить, что дань собирали чаще, чем считают специалисты, – все равно, она была невелика по сравнению с последующей эпохой, ведь после царствования Ивана Грозного налоги и повинности отнимали около трети дохода земледельца… Изобилие земли и зерна, низкие налоги, мир и покой, общинное самоуправление – такова была жизнь крестьян в XIV веке. Может быть, это было лучшее для крестьян время за всю историю России – «золотой век» русского крестьянства»[405].

Те, кто и сегодня повторяет тезис о «систематическом ограблении» народов, подвластных Золотой Орде, словно не учитывают того обстоятельства, что золоотордынские ханы вовсе не прятали этой дани в свои походные сундуки, но тратили ее на создание и поддержание разветвленной и чрезвычайно безопасной системы дорог, на обеспечение государственного порядка и на покровительство внутренней и международной торговле, в том числе и русской. Таким образом, есть повод говорить о том, что золотоордынские ханы делали с налогами то, что и должно делать настоящее государство – обращали их на пользу населению, платящему эти налоги. Уже одно то, что на территории, подвластной Золотой Орде, царил глубокий гражданский мир, говорит о многом. Беспристрастная история указывает на то, что крестьянские бунты и междоусобицы чаще всего возникали именно там, куда много реже достигало государственное око Золотой Орды – на новгородском севере. Это не значит, что история Золотой Орды не знала эксцессов:

«Великое Княжение Суздальское было спокойно, то есть рабствовало в тишине, и народ благодарил Небо за облегчение своей доли, которое состояло в том, что преемник Хана, или Царя Берки, брат его, именем Мангу-Тимур, освободил Россиян от насилия откупщиков Харазских. Историк Могольский, Абульгази, хвалит Тимура за его острый ум; но ум не смягчал в нем жестокого сердца, и память сего Хана запечатлена в наших летописях кровию доброго сына Олегова, Романа, Князя Рязанского, принявшего в Орде венец Мученика. Еще Хан Берка, имев случай говорить о Вере с купцами Бухарскими и плененный учением Алкорана, объявил себя ревностным Магометанином: пример его служил законом для большей части Моголов, весьма равнодушных к древнему идолопоклонству; а как всякая новая Вера обыкновенно производит изуверов или фанатиков, то они, вместо прежней терпимости, начали славиться пламенным усердием ко мнимой божественности Алкорана. Может быть, Князь Роман неосторожно говорил о сем ослеплении ума: донесли Тимуру, что он хулит их Закон. Тогда Роман, принуждаемый дать ответ, не хотел изменить совести и говорил так смело, что озлобленные варвары, заткнув ему рот, изрезали несчастного Князя по составам и взоткнули голову его на копие, содрав с нее кожу. Россияне проливали слезы, но утешались твердостию сего второго Михаила и думали, что Бог не оставил той земли, где Князья, презирая славу мирскую, столь великодушно умирают за Его святую Веру»[406].

Справедливости ради не станем забывать, что прямое кощунство против православия наказывалось на Руси сожжением обидчика не то что в XIV, но еще и в XVII веке – по Уложению царя Алексея Михайловича. Как бы то ни было, такие эксцессы, как ордынская казнь за кощунство, были большой редкостью. Уже в годы правления Бату-хана разрушенные монгольским нашествием города Улуса Джучи стали возвращаться к жизни. Постепенно налаживалась жизнь и в русских городах:

«Орда Батыева расположилась навсегда кочевать в привольных окрестностях Волги и Дона: Хан ее для своих выгод должен был в некотором смысле щадить подданную ему Россию, богатую естественными и для самых варваров нужными произведениями; узнав же власть Духовенства над совестию людей, вообще усердных к Вере, Моголы старались задобрить его, чтобы оно не возбуждало Россиян противоборствовать игу Татарскому и чтобы Хан тем спокойнее мог повелевать нами. Изъявляя уважение к Духовенству, сии завоеватели хотели доказать, что они не суть враги Бога Русского, как думал народ»[407].

Много писалось о неприязни монголов к городам, которые они действительно считали рассадниками всякого упадничества и дурных нравов. Однако факт заключается в том, что монголы вовсе не «сравнивали города с землей»: они лишь уничтожали их военные укрепления. Таким образом, восставшие из пепла и вновь построенные золотоордынские города были городами торговыми и ремесленными, и не нуждались в дорогостоящих крепостных стенах, поскольку от междоусобиц и разбойных нападений их в течение веков охраняла вся мощь неколебимых законов Золотой Орды.

Процветанию золотоордынских городов помогало и то, что уже в правление хана Берке[408] с 1257 года по 1266 год Золотая Орда начала приобщаться к развитой мусульманской культуре и принялась устанавливать торговые и политико-культурные связи с исламскими государствами, самым мощным и блистательным из которых был тогда мамлюкский Египет. Берке-хан вступил в переписку и союзнические отношения с победителем крестоносцев и монголов Хулагу-хана султаном Бейбарсом, который, как и большинство мамлюков, был степным тюрком по происхождению. Эти этнические связи положили начало постоянному культурно-экономическому обмену между Золотой Ордой и Египтом, открыв для жителей Золотой орды практически весь западно-мусульманский мир вплоть до торговых и научных центров Туниса, Морокко и, конечно, Испании с ее жемчужинами – великими андалусскими городами Кордова, Севилья и Гренада.

Пока Дальний восток переживал свой собственный золотой век под правлением великого кагана Хубилая, противоречия между правителем Ирана Хулагу и Берке-ханом вокруг древних торговых путей Востока стали непреодолимыми. Это, с одной стороны, открыло путь долгим войнам между Ираном и Золотой Ордой, а с другой стороны, способствовало полному обособлению Золотой Орды в отдельное могучее государство. Однако, несмотря на столетнюю войну между иранскими и золотоордынскими потомками Чингисхана культурные и экономические связи мусульманского мира того времени были вскоре восстановлены.

Преемник Берке-хана Менгу-Тимур продолжил развивать международные связи Золотой Орды путем выдачи ярлыков на крымскую и азовскую торговлю итальянским купцам и промышленникам. Эти ярлыки позднее подтверждались другими ханами Золотой Орды, в том числе могущественным ханом Узбеком. Именно из этих ярлыков, как и из других жалованных актов, дарованных русским князьям и митрополитам, можно судить не только о системе гражданских отношений и властной подчиненности в Золотой Орде, но и черпать интереснейшие фактические сведения об экономике и общественной жизни Руси и итальянских колоний того давнего времени.

Вот лишь один из таких жалованных ярлыков, выданный венецианским купцам, которые основали свою торговую колонию в Азове и конкурировали со своими давними соперниками генуэзцами, еще раньше утвердившими свою торговлю в Крыму. Этот ярлык выдан ханом Узбеком и переведен с сохранившегося в Венеции латинского перевода тюркского оригинала:

«Предвечного Бога силою, пламени великого благоденствия покровительством, мой, Узбека, указ Монгольского государства правого и левого крыла огланам, тем под началом с Кутлуг-Тимуром[409], тысяч, сотен и десятков князьям, даругам-князьям Азова под началом с Мухаммед-Ходжой, таможникам и весовщикам, заставщикам и караульщикам, многим людям, идущим по какому-нибудь делу, всем. Так как обладающий этим ярлыком руководитель государства и народа Венеции обратился к нам с прошением, говоря, чтобы его купцы приезжали в Азов, проживали там и возводили дома, а при совершении торговых сделок платили в нашу казну по закону ханский торговый налог, мы, выслушав его прошение и признав его исполнимым, объявляем низинное место в Азове, что позади церкви госпитальеров, на берегу ерки Дон, отданным нами в его пользование с тем, что приезжающие купцы проживали там и возводили дома, а при совершении торговых сделок платили в нашу казну по закону ханский торговый налог. Отныне и впредь венецианские купцы, приезжающие к нам на кораблях и совершающие торговые сделки в городе Азове и других городах, пусть платят в нашу казну торговый налог в размере 3 процентов; если купля-продажа не производится, пусть никто не требует с них торгового налога. Также, у нас исстари не брали торговый налог с торговли драгоценными камнями, жемчугом, золотом, серебром, золотой канителью; и ныне пусть не берут. Также, если какой-либо товар продается на вес, то от ханского таможника и консула выделяются соответственно по одному уполномоченному, которые стоят вместе, следят за точностью взвешивания и уплаты продавцом и покупателем в казну по закону торгового налога и весового сбора. Также, стороны, совершающие между собой куплю и продажу, дают посреднику или принимают одна от другой задаток; такой задаток считается действительным и входит в стоимость покупки. Также, если поссорится наш человек с венецианцем, и один на другого подаст жалобу, то пусть наш правитель края и соответственно венецианский консул тщательно расследуют конфликт и определят меру ответственности каждого; и пусть не хватают невинного взамен виновного…

Выданы для постоянного хранения пайцза и алотамговый ярлык. Написан в год Обезьяны восьмого месяца в четвертый день убывающей Луны (9 сентября 1332 года), когда мы находились на Красном берегу у реки Кубань».

Уже один этот документ говорит о торжестве и неизменности законности, которые вряд ли можно охактеризовать как «систематическое ограбление» и «беззаконное насилие». Благодаря тому, что золотордынские власти в точности придерживались данных ими указов, в Золотой Орде стали частыми гостями купцы не только из Италии, также купцы и путешественники из Скандинавии и Руси, Индии и Африки, Китая и Испании. Все они могли безопасно странствовать и прибыльно торговать под охраной ордынских законов на огромной территории от Черного и Азовского моря до Китая и Ирана. Н. Карамзин отмечает:

«Близ Кафы находился еще знаменитый Могольский город Крым (коего именем назвали и всю Тавриду), столь великий и пространный, что всадник едва мог на хорошем коне объехать его в половину дня. Главная тамошняя мечеть, украшенная мрамором и порфиром, и другие народные здания, особенно училища, заслуживали удивление путешественников. Купцы ездили из Хивы в Крым без малейшей опасности и, зная, что им надлежало быть в дороге около трех месяцев, не брали с собою никаких съестных припасов, ибо находили все нужное в гостиницах: доказательство, сколь Моголы любили и покровительствовали торговлю!»

Гостиницы, о которых пишет Н. Карамзин, – это постоялые дворы, «ямы», которые играли роль мест отдыха, почтовых и караульных станций. Эта система, так же, как и слова «ямщик» и «караул», достались России в наследство от Золотой Орды. Ордынские власти уделяли пристальное внимание безопасности дорог и купцов, и торговля играла в экономике Золотой Орды самую значительную роль. Еще более подробно о торговых маршрутах Золотой орды пишет в своем известном труде А. Якубовский:

«По словам Ибн-Батуты, из Сарая до Хорезма (Ургенча) считалось в его время 40 дней пути. Ехали на телегах (четырехколесных арбах), однако на лошадях, согласно Ибн-Батуте, тогда вследствие скудости кормов не ездили, а запрягали верблюдов. Однако на отрезке пути «Сарай – Сарайчик» иногда передвигались и на лошадях, – тот же Ибн-Батута сам проехал на лошадях до этого места. Между прочим он обратил здесь внимание на один очень интересный факт: через реку Улу-су (Великая вода), – а это есть река Яик или Урал, – был перекинут большой мост на судах подобно Багдадскому мосту, что несомненно было связано с оживленностью проходящей здесь дороги…»

А. Якубовский приводит и другой машрут, который использовался в равной степени и русскими, и восточными, и западными купцами. Говоря о маршрутной карте итальянца Франческо Бальдуччи Пегалотти, он отмечает:

«Согласно Пегалотти, в первой половине XIV в., т. е. при Токтахане и Узбек-хане, дорога из Таны на Астрахань (у него Gintarcan) длилась 25 дней на возах, запряженных волами, и 10–12 дней на телегах, запряженных лошадьми. Из Астрахани дорога шла на Сарай (Sara) водой, – имеется в виду, конечно, Сарай Бату, т. е. Старый Сарай, городище, которое в настоящее время известно под именем Селитренного. Дорога эта занимала всего один день. Из Сарая Бату караванный путь шел на Сарайчик (Saracanco). По словам флорентийского автора, здесь было две дороги, одна водная, другая сухопутная. Водой надо было ехать всего 8 дней, этот путь, был удобнее и дешевле. Из Сарайчика дорога шла на Ургенч (Organci) и занимала всего 20 дней, причем возы были запряжены верблюдами. Здесь нельзя не отметить некоторое расхождение с Ибн-Батутой, который сам проехал 1333 г. эту-дорогу. Ибн-Батута ехал на верблюдах, причем быстрой ездой, и потратил на это 30 дней. Надо думать, что Пегалотти мог здесь ошибиться. Между прочим Пегалотти особенно подчеркивает, что Ургенч – оживленный торговый город. Из Ургенча дорога шла на Отрар (Oltrarre) также на возах; запряженных верблюдами. Путь этот проходили в 35–40 дней. Тот, кто не хотел по торговым целям заезжать в Ургенч, а считал более целесообразным двигаться прямо в Китай, мог взять более северную дорогу и, по словам Пегалотти, доехать до Отрара в 50 дней. Из Отрара дорога шла на Алмалык (Armalecco) и дальше через Камсу (Camesu), Ганчжоу (Gassai) в Ханбалык (Gamalecco), в Китай.

Всего этот маршрут требовал 270 или 275 дней, т. е. 9 месяцев или 9 месяцев и 5 дней».

Издревле устоявшиеся культурные и деловые связи мусульманского мира могли быть нарушены, но не истреблены монгольским нашествием, хотя варварское взятие Багдада и убийство последнего халифа всех мусульман аль-Мустасима войсками ильхана Хулагу в 1258 году навсегда уничтожило последние остатки духовного единства мира ислама. Однако экономическое и культурное единство исламского мира вскоре восстановилось: возрожденными после нашествия международными маршрутами шли не только купцы и путешественники, но и поэты; не только разнообразные товары, но и книги, полные стихов и знаний.

Полного государственного расцвета, как в экономическом, так и в культурном смысле, Золотая Орда достигла, как мы уже сказали, в первой половине XIV века при хане Узбеке и его преемнике хане Джанибеке. После них, уже при хане Бердибеке, Орда вступила в период нестабильности, но при этом интересно, что находки кладов XIV века противоречат сложившему убеждению, что экономика Золотой Орды во второй половине века ослабла по внутренним причинам. Напротив, выясняется, что, несмотря на эпидемию Черной смерти – чумы, и проистекавшую иэ этого бедствия политическую неразбериху, известную в русской истории как «чехарда ханов», накануне своего разгрома войсками Тамерлана в 1390-х годах Золотая Орда переживала экономический подъем. В статье «Структура и распределение доходов среди населения Золотой Орды в XIV–XV веках», московская исследовательница П. А. Саломатина пишет:

«В отличие от Московской Руси, монетчики которой за сорок лет после 1380 г. отчеканили монеты не больше, чем один монетный двор Золотой Орды (Солхат-Крым) за 796 год хиджры (1394/1395 г.), сосуществование на территориях Причерноморья и Поволжья различных хозяйственных укладов способствовало (или было причиной?) существования развитого рынка денег и развитых товарно-денежных отношений. Размеры кладов джучидских монет указывают на то, что в XIV в. в среднем на семью приходилось более 500 серебряных монет… Изменения в величине кладов говорят о том, что изменялось и количество денег в государстве. Оно выросло примерно в три раза за время правления Токтамыша… Цены на продовольствие и свидетельства о том, что прожиточный минимум семьи составлял порядка сотни денег в месяц, не позволяют связывать обладателей наличности в пределах 70 – 1500 денег с купечеством или феодальной верхушкой общества.

Практика уплаты жалованья за несколько месяцев, полгода, год, существовавшая в генуэзском казначействе Каффы в 1381 году подсказывает, что подобными суммами располагал служилый люд, доходом которого было жалованье (стипендии, кормления, вакуф и т. п.), периодичность поступления которого не позволяла благосостоянию этих людей выйти за определенные пределы…Отождествление указанной группы кладов со статусом их владельцев как наемных работников и стипендиатов еще раз говорит о том, что историки недооценивают уровень социального развития в татарском государстве.

Даже с оговорками о специфике найма рабочей силы в средневековье необходимо понять, почему в «отсталом» государстве от 30 до 50 процентов населения существовало на периодические и фиксированные доходы – зарплату».

На берегах Средней и Нижней Волги расцвели к XIV веку наиболее густонаселенные города Золотой Орды: Булгар, Сувар, Биляр, Ашлы, Чаллы-кала, Джукетау, Кашан, Казань и другие. К югу по течению Волги вновь поднялись города Синбир (Симбирск), Арбуга, Мокши, Укек (Гулистан), Самар (Самара), Бурджан, Сары Тин (Царицын-Волгоград).

В нижнем течении Волги мы знаем о существовании в то время Хаджи Тархана (Астрахани), а также таких новых золотоордынских столичных городов как Сарай аль-Махруса, Сарай аль-Джадид, Ак Сарай. На реке Урал (Яик) важную роль играл город Сарайчик, через который шла торговая магистраль из крымских городов в Хорезм и далее по Великому Шелковому пути. Культурная атмосфера золотоордынских городов вполне может быть описана такими стихами Мавляны Джелалетдина Руми:

Приди, приди, кто б ни был ты, приди,

Неверный ты, огнепоклонник или язычник,

Наш дом – это не дом отчаянья,

Даже если ты согрешил тысячу раз, все равно приди!

Что касается столичного города Сарай аль-Махруса на реке Ахтубе близ современного Волгограда, то арабский путешественник Ибн Баттута, поживший там в 1333 году, писал:

«Город Сарай [один] из красивейших городов, достигший чрезвычайной величины, на ровной земле, переполненный людьми, красивыми базарами и широкими улицами. Однажды мы поехали верхом с одним из старейшин его, намереваясь объехать его кругом и узнать объем его. Жили мы в одном конце его и выехали оттуда утром, а доехали до другого конца его только после полдня… и [все] это сплошной ряд домов, где нет ни пустопорожних мест, ни садов. В нем тринадцать мечетей для соборной службы; одна из них шафийская. Кроме того, еще чрезвычайно много [других] мечетей. В нем [живут] разные народы, как-то: Монголы – это [настоящие] жители страны и владыки ее; некоторые из них мусульмане; Асы, которые мусульмане; Кипчаки, Черкесы, Русские и Византийцы, которые христиане. Каждый народ живет в своем участке отдельно; там и базары их. Купцы же и чужеземцы из обоих Ираков, из Египта, Сирии и других мест живут в [особом] участке, где стена окружает имущество купцов».

А. Якубовский, который при всем научном восхищении ордынской культурой принадлежал по взглядам на Золотую Орду более к «карамзинистам», нежели к «соловьевцам», отдает должное высокому уровню ордынской городской культуры:

«…Торговля в золотоордынских городах в силу географических особенностей и старых налаженных торговых связей с соседними странами развивалась u исключительно благоприятных условиях. Наиболее изученным из золотоордынских городов является Сарай Берке, т. е. тот Сарай, который был основан при Берке (1255–1266) и куда при Узбек-хане (1312–1341) была перенесена из Сарая Бату столица государства. «Рассказывал мне доблестнейший Шуджаэддии Абдеррахман Эльхарезми, толмач, – пишет ал-Омари, – что город Сарай построен Берке-ханом на берегу Тура некой реки [Итиля]. Он [лежит] на солончаковой земле, без всяких стен. Место пребывания там большой дворец, на верхушке которого [находится] золотое новолуние [весом]… Дворец окружают стены, башни да дома, в которых живут эмиры его. В этом дворце их зимние помещения. Эта река [Итиль], говорит он, размером в Нил, [взятым[три раза и [даже] больше; по ней плавают большие суда и ходят к Русским и Славянам. Начало этой реки в земле Славян. Он, т. е. Сарай, город великий, заключающий в себе рынки, бани и заведения благочестия[?], место, куда направляются товары. По середине его [находится] пруд, вода которого [проведена] из этой реки. Вода его употребляется только на работы, а для питья их [вода берется] из реки; ее черпают для них [жителей] глиняными кувшинами, которые ставятся рядом на телеги, отвозятся в город и там продаются».

Другим выдающимся торговым городом Золотой орды была, наряду с Солхатом (Старым Крымом) и Судаком, Кафа (Феодосия) на берегу Черного моря. Как и в Сарае-Берке, здесь господствовала полная веротерпимость и невмешательство в культурные и языковые особенности населявших ее жителей:

«Здесь латиняне соседствовали с мусульманами (в том числе татарами), греками, армянами, евреями. До 1326 года в городе не было разделения этносов на кварталы. Когда ввели это правило, цитадель и так называемый «нижний город» стали местом расселения латинской колонии. Но еще в 1290 году грек Никита из Таны жил в одном доме с сирийцем Михаилом, а соседом лигурийца Пагано ди Чева был некий левантиец Джеламандино. Топография греческих и армянских армян свидетельствует, что до разрушения Кафы в 1307 году оба этноса проживали вместе с латинянами в центре города. Город имел свою мечеть и казия…

В конце 14 века выходцы с Востока живут в цитадели, а латиняне при случае обосновываются в посадах. Увеличение числа латинян и усиление позиций католической церкви в Восточном Крыму привели к созданию в 1318 каффинской епископии (ее первым епископом стал францисканец Иероним), чей диоцез простирался от Варны до Волги. К 1287 году в Кафе сложилась каноническая организация францисканского ордена; в XIV веке начали свою деятельность церкви Св. Франциска и св. Доменика при орденских монастырях (всего в городе в середине 15 века было семнадцать католических храмов, а в соседнем Солхате функционировал францисканский монастырь)[410]».

Согласно сегодняшним археологическим и историческим исследованиям, в Золотой Орде насчитывалось до 100 торговых и ремесленных городов, причем старая и новая столицы – Сарай-Бату и Сарай-Берке «в XIII–XIV вв. разрослись до крупнейших городов Восточной Европы. Сарай-Берке с 200000 жителями был одним из крупнейших городов тогдашнего мира»[411], утверждает немецкий ученый Клаус Хеллер. Процветание этого города подтверждалось уже первыми научными раскопками, проведенными с 1843 по 1851 год полковником А. В. Терещенко, который в своем отчете писал:

«На четырехугольном пространстве, имеющем окружность десять сажен и усаженном мелким кирпичом в ширину на пятнадцать с половиной сажен, находили во множестве: битую цветную и стеклянную посуду, чаши, чернильницы, куски кож, кожу, скроенную для сапог и башмаков, холст, шелковую материю, одежду – все это перегоревшее; ножи, ятаганы, шпажные клинки, топоры, заступы, сковороды, тазы, употребляемые при обрядном омовении, кочерги, трут, огнива, ножички, чугунные котлы, медные чаши, медные кубки, медные подсвечники, костяные прутики, употребляемые при вязании, обломки от ножниц, мониста, пережженную бумагу, ножики, березовую кору, перегоревшие цыновки, плетенные из травы „куга», гвозди, крючья, петли дверные, замки вставные и висячие, куски перегоревшего печеного хлеба, рожь, пшеницу, орехи, грецкие и обыкновенные лесные, чернильные орешки, жолуди, миндаль, изюм, чернослив, сливы, винные ягоды, сладкие рожки, персики, фисташки, гвоздику, перец, бобы, сарацинское пшено и частью кофе… В трех каменных подвалах на этом месте лежали кучей: куски кристалла, краски – синяя, желтая, голубая, зеленая, красная и белая; кольцо от хомутов и уздечки, удила, цепи железные, подковы, железные втулки от колес, смола, листы меди, оселки, точильные бруски, грифельные дощечки, камни для растирания красок, глиняные кегли и шары, медная проволока, мотыги, сера, квасцы, селитра, просо. По разнородности найденных на одном месте предметов можно полагать, что тут был базар, внутри которого могло находиться каменное складочное место для товаров, какое бывает почти во всяком азиатском городе».

Возникает естественный вопрос: куда же делось все это городское великолепие – куда делись архитектурные памятники, да и сами города Золотой орды? Где дворцы ханов и вельмож, где соборные мечети и минареты, где, наконец, изразцовые общественные бани, канцелярии, прочие здания гражданского назначения, о которых так много пишут очевидцы и историки? Один ответ на это дает А. Якубовский:

«Чтобы в развалинах древнего города можно было найти такое огромное количество предметов, необходима была какая-то катастрофа, после которой жители покинули бы свои жилища, свое имущество, да и самый город. Известно, что такая катастрофа… и произошла с Сараем Берке, когда в 1395 г. Тимур (Тамерлан) после разгрома золотоордынского войска разрушил прекрасную столицу почти до основания».

Другой причиной заброшенности золтоордынских городов была эпидемия чумы, пришедшая в Золотую Орду в 40-х годах XIV века[412]. Если о воздействии Черной смерти на цивилизацию, культуру и экономику Европы написаны тома и тома научных сочинений, то в отношении Золотой Орды это бедствие часто просто замалчивается, хотя опустошение, произведенное чумой, самым трагическим образом сказалось на торговой и ремесленной культуре ордынской городской цивилизации. В результате чумы и последовавшей за эпидемией политической нестабильности в Орде, города приходили в полнейший упадок; нашествие Тамерлана довершило разгром, и уже в пятнадцатом веке волжские путешественники видели только печальные остатки прежнего великолепия главных городов Золотой Орды.

Но и эти остатки не были пощажены ни временем, ни людьми. Золотоордынские городища были окончательно погублены варварскими раскопками, но и до этого ордынский кирпич послужил строительным материалом для нынешних волжских городов Астрахани, Саратова, Самары, Ульяновска, Волгограда и других. Археолог В. Г. Рудаков пишет:

«Монументальные постройки золотоордынских городищ, во множестве разбросанные по всему Нижнему Поволжью, оставались нетронутыми до конца 16-го века. Но в 1588 году царем Федором Иоанновичем было велено «ломать мизгити и полаты в Золотой Орде и тем делати город» Астрахань. В это время были разрушены почти все наземные сооружения ордынских городищ, расположенных в нижнем течении Ахтубы и в дельте Волги, в том числе руины города, получившего позднее в научной литературе наименование – «Селитренное городище». Прочный, прекрасного обжига золотоордынский кирпич, именуемый в народе «мамайским», свозился для строительства астраханского кремля, собора и других сооружений… Для «городового дела» с городища вывозилась даже известь. Разрушение построек города продолжалось и в следующем столетии. Например, в 1631 году для строительства второй астраханской крепости – Белого города – воеводами были «велено кирпич брать на Ахтубе, и ханскую мечеть и дом ханский ломать, чтобы было на построение довольно как белого камня, так и железа от Ахтубы»… Жители… в поисках кладов и с целью добычи кирпича для постройки своих домов и хозяйственных сооружений продолжали разрушать городище. В конце 18-начале 19 века добыча кирпича из развалин для строительства и продажи «носила характер вполне организованный: этот кирпич целыми судами направлялся в Астрахань (Н. П. Загоскин, 1884)».[413]

Что же удивительного, что от золотоордынских городов остались одни рвы, в которых продолжают свою работу археологи? Удивительно иное – что в татарстанском заповеднике Великие Болгары вопреки всему сохранились не только руины замечательных памятников булгарского зодчества золотоордынской эпохи, но и целые сооружения: Малый минарет, Черная палата, Ханская усыпальница, остов и стены Великой соборной мечети…

Там, над торжественным покоем волжской стремнины, глядя на противоположный горный, поросший лесом берег Волги, особенно проникаешься тем кровным историческим сознанием, что торговая, ремесленная, даже государственная культура Золотой Орды не исчезла без следа в истории многонациональной России, но продолжает оставаться основой старинной кладки знаменитых волжских городов, в скрытой пентатонике и энергетике фортепианных концертов Сергея Рахманинова, и, конечно, в декоративном, изобразительном и поэтическом искусстве, причем не только тюркских народов России, но и самого русского народа. Как пишут современные историки искусства:

«С середины XIV века художественные достижения ордынского серебра получают резонанс в Москве, о чем свидетельствует «цитатный» характер заимствований в орнаментике золотого оклада иконы «Богоматери Млекопитательницы» Новодевичьего монастыря. Здесь на полях оклада узор составлен из многократно оттиснутого слова «Аллах», выполненного почерком «насх»… Золотоордынские заимствования другого рода можно видеть в орнаментальных маргиналиях панагий Желтикова и Кирилло-Белозерского монастырей… Нет оснований сомневаться, что волнами «восточных заимствований» русские мастера обязаны не «ордынскому транзиту», а живым контактом с ремеслом городов Поволжья («сарайская» линия) и Крыма («сурожская» линия)[414]».

Наследие Золотой Орды прослеживается далее не только в русской культуре и языке, не только в принципах русского военного строительства, но и в деле государственного управления:

«В Посольском Приказе в Москве долгое время существовала специальная «Татарская канцелярия», где продолжительное время сохранялось влияние золотоордынской делопроизводственной традиции и тюрко-татарского письменного языка. Характерно, что при составлении текстов самих русских грамот также использовались калькированные переводы терминов и формул золотордынского происхождения[415]».

О влиянии культуры Золотой Орды на культуру России можно написать не одну книгу: известно, что даже историческая «шапка Мономаха» – ордынского происхождения. Из языка Золотой Орды, знакомого русским еще с половецких времен, в русский язык перешло множество слов и терминов: дорога, атаман, казак, курень, колчан, есаул, булат, улан, ковыль, сапог, епанча, телега, хоругвь, богатырь, сабля, жемчуг, базар, магазин, товар, таможня, алтын, безмен, амбар, аршин, кирпич, фитиль, ковер, тюфяк, диван, утюг, карандаш, кафтан, сарафан, халат, доха, армяк, башлык и другие. Многие старинные образцы вооружений и предметов обихода в московской Оружейной палате и петербургском Эрмитаже несут на себе чекан Золотой Орды, вплоть до имени «Аллах», выгравированном на русских шлемах и доспехах. Наследие Золотой Орды проявляется и в государственном управлении – от государственной переписи до единообразного и систематического налогообложения.

Однако самым важным уроком Золотой Орды, повлекшим за собой расцвет русской культуры, представляется все же ее всеобъемлющая веротерпимость, поскольку главным хранилищем русской духовности и культуры в XIII–XIV веках были все же не княжеские палаты и крестьянские хижины, а православные монастыри, полностью избавленные Ордой не только от налогов, но от любого вмешательства со стороны. Именно защита православных монастырей и священнослужителей от всех внешних невзгод и создала условия для расцвета русской православной иконописной, декоративной, литературной культуры! Хан Узбек, прославленный в мусульманских анналах тем, что окончательно утвердил ислам на подвластных Золотой Орде степных просторах, выдал свою сестру за русского князя, – так далеко простиралась веротерпимость этого правоверного мусульманина! При всех оговорках относительно подлинности нижеследующего ярлыка хана Узбека митрополиту Петру, он лишь повторяет положения других, безусловно подлинных ярлыков всей золотордынской эпохи:

«А се Ярлык Язбяка Царя, Петру Митрополиту, всея Руссии чюдотворцу.

Вышняго и безсмертнаго Бога силою и волею и величеством имилостию его многою. Язбяково слово.

Всем нашим Князем великим и средним и нижним, и сильным Воеводам и Вельможам, и Князем нашим удельным, и Дорогам славным, и Польским Князем высоким и нижним, и Книжником, Уставодержальником, и учительным людским Повестником, и Сбирателем, и Баскаком, и Послом нашим, и Гонцом, и Данщиком, и Писцом, и мимоездящим Послом, и Ловцом нашим, и Сокольником, и Пардусником, и всем людям, высоким и нижним, малым и великим, нашего царства, по всем нашим странам, по всем нашим улусам, где наша, Бога безсмертнаго силою, власть держит и слово наше владеет.

Да никто же обидит на Руси соборную церковь Митрополита Петра, и его людей и церковных его; да никто же взимает ни стяжаний, ни имений, ни людей. А знает Петр Митрополит в правду, и право судит, и управляет люди своя в правду, в чем ни будь: и в разбои, и в поличном, и в татьбе, и во всяких делах ведает сам Петр Митрополит един, или кому прикажет. Да вси покорюятся и повинуются Митрополиту, вся его церковныя причты, по первым изначала законом их, и по первым грамотам нашим, первых Царей великих грамот и Дефтерем.

Да не вступаются в церковное и Митрополиче никто же, занеже то Божие все суть; а кто вступится а наш ярлык и наше слово преслушает, тот есть Богу повинен, и гнев на себя от него приимет, а от нас казнь ему будет смертная. А Митрополит правым путем ходит, да правым путем пребывает и спешится, да правым сердцем и правою мыслию вся своя церковная управляет и судит и ведает, или кому повелит таковая деяши и управляти.

А нам в то не вступатися ни во что, ни детям нашим, ни всем нашим Князем нашего царства и всех наших стран, и всех наших улусов; да не вступаются никто же, ни чем, в церковныя и в Митрополичи, ни в волости их, и в села их, ни во всякия ловли их, ни в борти их, ни в земли их, ни в улусы их, ни в лесы их, ни во ограды, ни в волостныя места их, ни винограды их, ни в мельницы их, ни в зимовища их, ни в стада их конныя, ни во всякия скотския стада, но вся стяжания и имения их церковныя, и люди их, и вся причты их, и вся законы их уложенные старые от начала их – то все ведает Митрополит, или кому прикажет; да не будет ничто же перечинено, или порушено, или кем изобижено; да пребывает Митрополит в тихом и кротком житии безо всякия голки; да правым сердцем и правою мыслию молит Бога за нас, и за наши жены, и за наши дети, и за наши племя. И мы бо такоже управляем и жалуем, якоже и прежние Цари Ярлыки им давали и жаловали их; а мы, по томуж пути, темиж Ярлыки жалуем их, да Бог нас пожалует, заступит; а мы Божия брежем, и даннаго Богу не взимаем: а кто взимает Божия, и тот будет Богу повинен; а гнев Божий на него же будет, а от нас будет казнен смертною казнью; да то видя, и иныя в боязни будут.

А поедут наши Баскаки, и Таможники, Данщики, Поборщики, Писцы, – по сим нашим грамотам, как наше слово молвило и уставило, да все будут целы соборные церкви Митрополичи, ни кем, ни от кого не изобижены вся его люди и вся его стяжания, как ярлык имеет: Архимандриты, и Игумены, и Попы и вся причты церковныя, ни чем ни кто да не будет изобижен. Дань ли на нас емлют, или иное что ни буди: тамга ли, поплужское ли, ям ли, мыт ли, мостовщина ли, война ли, ловитва ли коя ни буди наша; или егда на службу нашу с наших улусов повелим рать сбираши, где восхотим воеваши, а от соборныя церкви и от Петра Митрополита ни кто же да не взимает, и от их людей и от всего его причта: те бо за нас Бога молят, и нас блюдут, и наше воинство укрепляют; кто бо того и преж нас не ведает, что Бога безсмертнаго силою и волею живут все и воюют, то все ведают. И мы, Богу моляся, по первым же царей грамотам, грамоты им давали жалованныя, а не изыначивали ни в чем. Как то было преж нас, так молвя, и наше слово уставило.

По первому пути которая дань наша будет, ни запросы наши накинем, или поплужное, или Послы наши будут, или кормы наши и коней наших, или подводы, или корм Послов наших, или наших Цариц, или наших детей, и кто ни есть, и кто ни будь, да не взимают, да не просят ничто же; а что возмут, и они отдадут назад третицею, аще будет взяли за нужду великую; а от нас им будет не кротко, а наше око тихо на них не смотрит. А что будут церковныя люди, ремесленицы кои, или Писцы, или каменные здатели, или древянные, или иные мастеры каковы ни буди, или Ловцы какова лова ни буди, или Сокольницы, а в то наши никто не вступаются и на наше дело да не емлют их; и Пардусницы наши, и Ловцы наши, и Сокольницы наши, и Побережницы наши да не вступаются в них, и да не взимают у них их дельных орудий, да не отнимают ничего же. А что закон их, и в законе их церкви, и монастыри, и часовни их, ничем да не вредят их, ни хулят; а кто учнет веру хулити или осуждати, и тот человек не извинится ни чим же и умрет злою смертию.

А что Попы и Дьяконы их, един хлеб ядят, и во едином дому живут, у кого брат или сын, и тем, по томуж пути, наше жалованье; ож кто будет от них не выступил, а Митрополиту не служит, а живет тот себе именем поповским, да отыимается, но дает дань. А Попы, и Дьяконы, и причты церковные пожалованы от нас по перьвой нашей грамоте, и стоят молящеся за нас Богу правым сердцем и правою мыслию; а кто учнет не правым сердцем о нас молитися Богу, то грех на нем будет. А кто будет Поп, или Диакон, или Причетник церковный, или Людин, кто ни буде, откуду ни есть, Митрополиту похотят служити и о нас Бога молити, что будет о них у Митрополита в мысли, то ведает Митрополит.

Так слово наше учинило, и дали есмя Петру Митрополиту грамоту сию крепости ему для, да сию грамоту видяще и слышаще вси людие, и все церкви, и все монастыри, и все причты церковные, да не преслушают его ни в чем, но послушни ему будут, по их закону и по старине, как у них изстари идет. Да пребывает Митрополит правым сердцем, без всякия скорби и без печали, Бога моля о нас и о нашем царстве. А кто вступится в церковное и в Митрополичье, и на того гнев будет Божий, а по нашему великому истязанию не извинится ничим же, и умрет злою казнью.

Так ярлык дан. Так молвя, слово наше учинило. Таковою крепостию утвердило Заечьего лета, осеньняго перваго месяца 4 Ветха. На полиих писан и дан[416]».

Для особенно скептичных людей, которые могут усомниться в беспристрастности автора этого предисловия, хотелось бы добавить еще одну пространную цитату – на сей раз из-под пера православного писателя и священника, который отдает полную справедливость не только невмешательству ханов в церковные дела, но и ханской защите прав православия на Руси[417]:

«Права и льготы, какие предоставляли ордынские ханы Русской Церкви и духовенству в своих ярлыках, были следующие:

1. Ярлыки охраняли святость и неприкосновенность веры, богослужения и законов Русской Церкви. «Кто веру их (русских) похулит или ругается, тот ничем не извинится и умрет злою смертию… Что в законе их иконы и книги или иное что, по чему Бога молят, того да не емлют, ни издерут, ни испортят» (ярлык Менгу-Темира). «Вся законы их уложенные старые от начала их – то все ведает митрополит или кому прикажет; да не будет ничто же перечинено, или порушено, или кем изобижено… Да все будут целы соборныя церкви митрополичи, никем, ни от кого не изобижены… Что закон их и в законе их церкви, и монастыри, и часовни их, ничем да не вредят их, ни хулят; а кто учнет веру хулити или осуждати, и тот человек не извинится ничим же и умрет злою смертию» (ярлык Узбека).

2. Ярлыки охраняли неприкосновенность всех лиц духовного звания, а также всех церковных людей, т. е. мирян, находившихся в церковном ведомстве и живших на церковных землях, и, наконец, всего церковного имущества. «Да никто же обидит на Руси соборную Церковь митрополита Петра, и его людей, и церковных его; да никто же взимает ни стяжаний, ни имений, ни людей… Вся его люди и вся его стяжания, как ярлык имеет: архимандриты, и игумены, и попы, и вся причты церковныя, – ничем никто да не будет изобижен… Что будут церковные люди: ремесленницы кои, или писцы, или каменные здатели, или деревянные, или иные мастери каковы ни буди, или ловцы какова лова ни буди, или сокольницы, – ав то наши никто не вступаются и на наше дело да не емлют их; и пардусницы наши, и ловцы наши, и сокольницы наши, и побережницы наши да не вступаются в них и да не взимают у них их дельных орудий, да не отнимают ничего же… Да не вступаются никто же ничем в церковныя и в митрополичи, ни в волости их и в села их, ни во всякия ловли их, ни в борти их, ни в земли их, ни в улусы их, ни в лесы их, ни в ограды их, ни в волостныя места их, ни в винограды их, ни в мельницы их, ни в зимовища их, ни в стада их конныя, ни во всякия скотския стада» (ярлык Узбека). «Что церковныя земли и воды, домы, огороды, винограды, мельницы, зимовища, летовища, того у них никто ничего не замают, ни насилуют над ними; а кто будет что взял, и он отдаст безпосульно» (ярлыки Менгу-Темира, Тайдулы, Бердибека и Тюляка). В ограждение же жизни и собственности церковных людей сказано в одном ярлыке: «А кого наших послов или пошлинников убиют церковные люди над своим добром, тому телева нет; а кого наш убиет церковных людей, и тот сам смертию да умрет» (ярлык Тюляка).

3. Ярлыки освобождали все духовенство, а также церковных людей и церковные имущества от всякого рода податей, пошлин и повинностей ханам. «Во всех пошлинах не надобе им (духовным) ни котора царева пошлина, ни царицына, ни князей, ни рядцев, ни дороги, ни посла, ни которых пошлинников, ни которые доходы» (ярлык Менгу-Темира). «Дань ли на нас емлют или иное что ни буди: тамга ли, поплужское ли, ям ли, мыт ли, мостовщина ли, война ли, ловитва ли коя ни буди наша или егда на службу нашу с наших улусов повелим рать сбирати, где восхотим воевати, а от сборныя Церкви и от Петра митрополита никто же да не взимает, и от их людей, и от всего его причта… По первому пути которая дань наша будет, или запросы наши накинем, или поплужное, или послы наши будут, или кормы наши и коней наших, или подводы, или корм послов наших, или наших цариц, или наших детей, и кто ни есть и кто ни будь, да не взимают, да не просят ничто же; а что возмут, и они отдадут назад третицею, аще будет взяли за нужду великую» (ярлык Узбека). «Весь чин поповский и вси церковнии люди, какова дань ни буди, или какая пошлина, или которые доходы, или заказы, или работы, или сторожа, или кормы, ино тем церковным людем ни видети, ни слышати того не надобь… Не надобь ему (митрополиту), ни его людем, ни всем церковным богомольцам, попом, и чернецом, и бельцом, и их людем, от мала и до велика, никакова дань, ни которая пошлина, ни корм, ни питие, ни запрос, ни дары, ни почестья не воздают никакова; ни служба, ни работа, ни сторожа, ни которые доходы, ни поминки, ни поклонное, ни выход, ни полетное, ни становое, ни въездное, ни мимоходное на дорозе послу, ни баскаку, ни которому моему пошлиннику» (ярлык Тюляка). «А что церковныя люди: мастеры, сокольницы, пардусницы или которыя слуги и работницы, и кто ни будет их людей, тех да не замают ни на что, ни на работу, ни на сторожу» (ярлык Менгу-Темира). «А в церковных домех никто же не ставится, ни рушити их; а кто ся в них имеет ставити или рушити их учнет, и тот во гресех да будет и умрет злою смертию» (ярлыки Бердибека и Тюляка). Вместе с духовными лицами освобождались от всякого рода повинностей и их братья и сыновья, но только в таком случае, когда жили не в разделе с ними: «Попове, един хлеб ядуще и во едином месте живуще, и у кого брат или сын, и те по тому ж пожалованы будут; аще ли от них отделилися, из дому вышли, и тем пошлины и дани давать» (ярлыки Менгу-Темира и Узбека).

4. Ярлыки освобождали духовенство и церковных людей от всякой ответственности пред властями и судами гражданскими во всех делах, даже в разбое и душегубстве, и подчиняли этих людей только власти и судам церковным. «Знает Петр митрополит в правду, и право судит, и управляет люди своя в правду, в чем-нибудь: и в разбои, и в поличном, и в татьбе, и во всяких делах, ведает сам Петр митрополит един, или кому прикажет. Да вси покаряются и повинуются митрополиту, вся его церковныя причты, по первым изначала законом их и по первым грамотам нашим… Вся своя церковная управляет (митрополит), и судит, и ведает или кому повелит таковая деяти и управляти. А нам в то не вступатися ни во что, ни детям нашим, ни всем нашим князем нашего царства, и всех наших стран, и всех наших улусов» (ярлык Узбека). «Кто учинит татьбу, или ложь, или иное какое злое дело, а не имешь (митрополит) того смотрити, или слуги твои почнут какову нужу церковным людем твоим творити, ино то на тобе, и ты сам ведаешь, каков ответ Богу за то воздаши, и тот грех на тобе, а мы о том ничто же не имеем» (ярлык Тюляка). «Кто разбоем, и татьбою, и ложью лихое дело учинит каково, а не имешь того смотрити, и ты сам ведаешь, что будет тебе от Бога» (ярлык Бердибека).

По какому побуждению и с какою целию монгольские ханы давали такие права и льготы русскому духовенству – это объясняют они сами в своих ярлыках: «Да не вступаются в церковное и митрополичье никто же, занеже то Божие есть все… Мы жалуем их ярлыки, да Бог нас пожалует, заступит; а мы Божия брежем и данного Богу не взимаем… да пребывает митрополит в тихом и кротком житии, без всякия гонки, да правым сердцем и правою мыслию молит Бога за нас, и за наши жены, и за наши дети, и за наше племя…” (ярлык Узбека). “Мы пожаловали попов, и чернцов, и всех богодельных людей, да правым сердцем молят за нас Бога и за наше племя, без печали, и благословляют нас… да не кленут нас, но в покои молятся за нас… Аще ли кто имать неправым сердцем за нас молити Бога, ино тот грех на нем будет” (ярлык Менгу-Темира)… Все эти объяснения ханов мы признаем за сущую правду, а отнюдь не за притворство».

Теперь, вкратце рассказав о главных проявлениях государственной культуры Золотой Орды, мы можем сказать несколько слов и о самой золотоордынской поэзии. В нашу книгу, кроме анонимных авторов, вошли образцы творчества таких поэтов Золотой Орды как Кутб, Хорезми, Хисам Кятиб и Сайф-и Сараи.

Все они писали на старинном тюркском языке, который в рамках нашего предисловия, не вдаваясь в глубины языкознания, можно было бы назвать огузо-кипчакским[418]. В этом смысле все поэты, которые создавали свои бессмертные произведения в Сарае аль Махруса и других поволжских городах, в Хорезме, и даже в Иране и Египте, являются литературными классиками татарского и всех других тюркских народов, чьи предки когда-то жили на территории Великого государства. Стихи в этой книге переведены с чрезвычайно близких к золотоордынским по языку старотатарских текстов, опубликованных в XIX веке со старинных рукописей, которые и сегодня обнаруживаются археографами в татарских деревнях Поволжья и Приуралья.

Очевидно, что на золотоордынскую поэзию, являвшуюся продолжением и развитием тюркской письменной поэзии кашгарца Юсуфа Баласагуни (XI век), туркестанца Ходжи Ахмеда Яссави (XII век) и погибшего при взятии монголами города Биляр в 1236 году волжского булгарина Кул Гали, оказывали в XIII и XIV веках влияние и великие поэты остального мусульманского мира. Среди этих поэтов – Амир Хосроу, который, происходя из Мультана в Синде, сам наполовину являлся тюрком. Его поэтическое наследие и наследие других великих поэтов той эпохи, – конийца и тюрка Джалалетдина Руми с его «Маснави» и ширазца Муслех ад-Дин Саади, чьи бессмертные произведения «Бустан» и «Гулистан», написанные в 1256-58 годах, – стали неисчерпаемым источником вдохновения для поэтов Золотой Орды.

Все они творили в течение XIV века – блистательного века золотоордынской истории. Увы, мы практически ничего не знаем о поэтах поволжских территорий Золотой Орды в предыдущем, XIII веке – уже потому, что культура Волжской Булгарии, в начале этого века давшая миру великую поэму Кул Гали «Сказание о Юсуфе», перенесла от монгольского нашествия воистину великое потрясение. Другое дело, что с налаживанием связей между Золотой Ордой и мамлюкским Египтом многие булгарско-кипчакские произведения стали появляться именно там, в Каире и Александрии.

Там, например, созданы на тюркском наречии в XIII веке такие книги как арабско-тюркский словарь «Тарджимани Тюрки ва Араби» (1245 г.). Абу Хайян ат-Тюрки (1265–1344) и Джамалетдин Абу Мухаммад Абдулла ат-Тюрки тогда же создали в Египте словарь «Китаб ал Булгат аль Мештак фил-Люгат ат-Тюрк валь Кипчак». Примерно в то же время на булгарско-кипчакский язык был переведен бессмертный дастан «Шах-наме» Фирдоуси. Естественно, что самый, быть может, тонкий и изящный поэт Золотой Орды Сайф-и Сараи, бежав из столицы Золотой Орды от ужасов Черной смерти и политического неспокойствия в мамлюкский Египет, нашел там среду, в которой его творчество не оторвалось от родной почвы.

О нем, как и о других поэтах этой книги, известно немного: он родился на берегу Волги, в городе Камышлы, в котором угадывается современный Камышин. Поэт затем жил и творил в столице, городе Сарай аль-Махруса на Ахтубе, странствовал по землям Золотой Орды, а затем переселился в Египет. Известно, что в 1393 году поэт был еще жив. Помимо газелей, коротких стихотворений и трагической поэмы «Сухейль и Гульдурсун», помещенных в этой книге, ему также принадлежит чрезвычайно значительный труд – вольный перевод на тюркский язык «Гулистана» великого Саади.

Другими значительными поэтами Золотой Орды XIV века были Кутб, который в Белой орде переложил на свой родной язык поэму «Хосров и Ширин» Низами, и Хорезми с его «Мухаббат-наме» – «Посланиями о любви». На фоне таких помещенных в нашей книге религиозно-назидательных сочинений как «Кисекбаш» и «Сказание о лани» его стихи о любви и радостях жизни подчеркивают, насколько разнообразна была золотоордынская поэзия, которая не чуралась ни светской беседы, ни застольной песни, ни проникновенной религиозной проповеди.

О Хорезми известно лишь то, что можно почерпнуть из его произведения, которое было посвящено одному из областных правителей Золотой Орды, родственнику хана Джанибека Мухаммад-Ходже-беку и написано было в низовьях Сыр-Дарьи, по всей видимости, в столице Хорезма – Ургенче. Его послания и газели завершаются рассказом о дальних странствиях самого поэта, который побывал и в Византии, и в Сирии. Самое же удивительное в этом поэтическом рассказе – это призыв, обращенный к мусульманам, которые, как и сегодня, так часто подпадали в его время под власть надменного невежества:

Зажги ж свечу во тьме и мусульманству

Учись у христиан – в досаду чванству!

Одни эти строки показывают, что мусульмане минувших веков сознавали, насколько духовно близки истинное христианство и истинный ислам, которые, согласно Священному Корану, разделяют одно и то же трудное нравственное учение о любви к ближнему. Разве это случайно, что Иисус Христос являлся героем многих стихотворных произведений средневековой мусульманской эпохи – как в стихах несравненного Джалалетдина Руми, так и в сюрреалистической поэме «Царь-Череп» Хисама Кятиба, помещенной в этой книге? Думается, что люди, не отдающие исламу справедливости и считающие всех его представителей нетерпимыми и далекими от других культур людьми, призадумаются над этими стихами, бережно хранившимися у мусульманских народов России и мира в течение семи веков.

В процитированном произведении Хорезми интересен и изображаемый им быт, когда он описывает реальное застолье у ордынского князя. Чаша в его посланиях – символ, о котором следует сказать особо. Чаще всего – это чаша мудрости, поэтому поэт и зовет ее чашей легендарного царя-мудреца Джамшида. Вино в его стихах – это духовная категория, что, впрочем, не исключает вполне реальных возлияний – их поэт также не обходит вниманием.

Помимо всего, важную роль в золотоордынском застолье играл аристократический этикет, взявший свое начало еще задолго до образования Великого государства. В своих впечатлениях от поезки к великому кагану монголов, венецианский путешественник Марко Поло отмечал:

«В том покое, где сидит великий хан, посередине стоит чаша из чистого золота; входит в нее бочка вина; кругом нее, по углам, чашт поменьше. Из большой чаши вино или другой напиток разливается по золотым сосудам; а в каждом из них вина хватит на человек восемь или десять; один такой сосуд ставится на стол между двух человек, а у каждого своя чарка с ручкой, ею он и черпает вино из золотого сосуда[419]».

Другое, но также чрезвычайно церемониальное, застолье наблюдал в Сарае времен хана Узбека Ибн Баттута в 1333 году:

«Потом приносят золотые и серебряные сосуды для питья…

Когда султан захочет пить, то дочь его берет кувшин в руку, присядет и потом подает ему кувшин. Он пьет, а затем она берет другой кувшин и подает его старшей хатуни, которая пьет из него. Потом она кувшин остальным хатуням по старшинству их. Затем наследник престола берет кувшин, кланяется и подает его отцу, который пьет (из него), потом подает хатуням и, наконец, сестре, кланяясь им всем. Тогда встает второй сын, берет кувшин, угощает брата своего и кланяется ему. Затем встают старшие эмиры, каждый из них дает пить наследнику престола и кланяется ему. Потом встают младшие эмиры и подают пить царевичам[420]».

Удивительным произведением, сочетающим в себе глубину религиозного чувства с яркими и живыми осязаниями мира, является уже упомянутая нами выше таинственная поэма Хисама Кятиба «Царь-Череп». Об авторе ее известно лишь то, что он был писцем (кятибом), который работал в канцелярии светского или религиозного лица. Как увидит читатель, его поэма вызывает одновременные ассоциации с «Гамлетом» Шекспира и «Божественной комедией» Данте, что дало повод исследователям искать параллели между мусульманским ренессансом Золотой Орды и первой зарей ренессанса в Италии.

Зная, что во времена чумной эпидемии столица Золотой Орды была перенесена выше по Волге в город под названием Гулистан (Сад Роз) близ современного Саратова, спрашиваешь себя, а где же что-то вроде золотоордынского «Декамерона», созданного Бокаччо, как известно, в сходных декорациях чумной эпидемии? В какой-то степени эту нишу заполняет сохранившееся прозаическое произведение Махмуда бин Али «Нахдж эль Фарадис», созданное в Хорезме в 1358 году, но ведь были – не могли не быть – и иные золотоордынские книги?

Неужели неизвестные нам пласты подобной золотоордынской литературы пропали навеки?

Есть, однако, надежда: неведомые нам прежде рукописи и сейчас обнаруживаются в библиотеках и книгохранилищах мира. Уже тех радужных осколков, которые сохранились в тысячелетней литературе татарского и литературах других тюркских народов России, довольно, чтобы представить себе все величие этой поэтической культуры.

В странах Востока в XIV веке было, конечно, немало поэтов, сравнимых с поэтами нашей книги по силе художественного видения и тонкой остроте чувств. Но с кем из западных современников можно было бы их сравнить и сопоставить?

Как ни удивительно, разве что с Данте и Петраркой, о чьем творчестве наши поэты вполне могли быть и осведомлены. Достаточно вспомнить, насколько прочны и постоянны были связи между Генуей, Венецией и процветающими городами Золотой Орды.

Я как переводчик, не понаслышке знающий, как шумит волжский ветер на вершине сохранившегося средневекового минарета Великого Болгара, хотел бы, чтобы читатели могли вместе со мной представить цветущую культуру городов Золотой Орды, в которых были не только величественные здания, шумные рынки и ремесленные мастерские, но и сады, полные роз, журчащих струй и, конечно же, соловьев: ведь все это было у нас, в России, – разве что семь веков назад!

ХОРЕЗМИ

РАССКАЗ

(написан по-персидски)

Когда в Дамаск вели мои дороги,

Восторг пути сполна познали ноги.

За пазухой свою обувку пряча,

Я шел блаженно, где смеясь, где плача…

Мне люди хлеба и воды давали,

Как кудри гурий, челн ветра взметали,

По воле Бога пересек я море,

Всю Византию исходил я вскоре.

Как суфий, обошел я все пещеры,

Ища людей отшельнической веры.

От них в Дамаск пошел я ради Бога.

Из Рума – в Шам легла моя дорога[421].

Со мной шел знатный отрок, – волей рока

Он был из рода нашего Пророка.

Двух скрученных косиц переплетенье

И небо приводило в удивленье.

Одет невзрачно, не имел он вида

В остроконечной шапке Баязида.

В своей одежде, грубой и колючей,

Он был, что солнце, скрытое за тучей.

Но близ него огонь с водой был дружен,

Сам Соломон шел к муравью на ужин,

И птица Феникс царского чертога

Дружила с воробьем во имя Бога.

Шел караван в отрогах гор безлюдных,

То средь цветов, то средь колючек скудных,

И вдруг один из спутников сейиду[422]

Нанес нарочно горькую обиду.

Сказал он: «Нищий ты, и врать не надо

Что ты сейид из рода Мухаммада!»

Христианин шел с нами в той пустыне

За Иерусалим – к монахам в Мине.

Предупредил он ссору в караване,

Сказав: «Есть храм у нас в Тартабидане,

Там триста штук копыт, в честно́й оправе,

Того осла, что нес Мессию к славе.

Количество их непонятно многим:

Осел Христа ведь был четвероногим,

Но даже тот, кто всуе их считает,

Все триста за святые почитает.

А вдруг, из тех трехсот, одно копыто

И впрямь налетом святости покрыто?»

Не мог старик поведать притчи лучшей!

На правый путь наставлен был заблудший.

Неверный славно подшутил над нами,

Сейид проникся мудрыми словами.

Со стариком сдружился он дорогой,

Во всем христианину стал подмогой.

Зажги ж свечу во тьме и мусульманству

Учись у христиан – в досаду чванству!

Не подвергай сейидов подозреньям,

Вслед Хорезми, будь другом знатным семьям.

Пускай совсем проста твоя обитель,

В ней сам себе ты царь и повелитель.

Живи, не превращая жизнь в забаву,

Ищи то место, что твое по праву,

И в миражи не верь, прося у неба

В благом смиренье лишь воды и хлеба.

ХИСАМ КЯТИБ

ЦАРЬ-ЧЕРЕП

1368–1369 гг.

«Вечен мир!» – они кричали: где они?

Посмотри, как скоротечны наши дни!

В срок урочный перестанет белый свет.

Средь живущих на земле – бессмертья нет.

Все приметы правдой полнятся одной:

Все, что создано, не вечно под луной.

Глянь на тех, кто жил на свете прежде нас,

нечестивец и святой – ушли в свой час.

Где пророки, где цари и мудрецы?

Где огромные державы и дворцы?

Где наш праотец Адам? Где пращур Ной?

Их следы замыты вечности волной.

Где Джамшид[423]? Где Сафуан[424]? – ушли с земли,

Их теней не различить уже вдали.

Где коварный Дакъюнус[425], заклятый лгун?

Где Нимврод, охотник-царь? Где Фаридун?

Где Рустам? – лишь тишина звенит в ушах.

Где теперь Ануширван, правдивый шах?

Где воинственный Махмуд – Газны султан?

Где Хосров и где Ширин? Где Зулькарнайн[426]?

Где другой султан, Азам, что под конец

Выбрал дервиша колпак, отдав венец?

Где Чингиз, где Хулагу[427], следов их гарь?

Где язычник Бохтнасыр[428], лукавый царь?

Каждый думал, держит Божий мир в руке,

Каждый белый свет покинул налегке,

В бело-мертвенную бязь заворотясь,

Оставляя на земле и кровь, и грязь,

И обилие скота, и роскошь яств,

И удачу, и престол, и блеск богатств.

В мир пришел – уже готовься уходить,

Поспешай по мере сил добро творить.

Полон чадами Адама чернозем,

Все своим уходят в землю чередом.

С каждым шагом, попирая лик земли,

Топчем лица, прахом легшие в пыли.

Распускается нарцисс под пенье птиц:

Кудри желтые – как локоны юниц.

Расцветает гиацинт в струенье дней:

Кудри черные – как локоны царей.

Сколько их уж приняла земля сыра,

В ней лежат они дни, ночи, вечера.

Кто султан из них? Кто – раб, а кто – эмир?

Кто богач? Кто – мудрый шейх, презревший мир?

Кто здесь воин, кто – старик и кто – юнец?

Помни Господа, когда придет конец.

Чей-то прах взметут лучистые ветра,

Чьи-то кости чисто выбелит жара,

Нищ, богат, велик, ничтожен? – не узнать.

Раб, султан, ходжа, вельможа? – не узнать.

В доказательство пример вам приведу:

В нем едином – мед со всех цветов в саду.

* * *

Иисус-пророк в скитальчестве своем

По сирийской шел пустыне жарким днем,

Увидал он над рекой зеленый луг:

Струи блещут, птицы тенькают вокруг.

Омовенье совершая в добрый час

Что в опрятности творить потом намаз,

Иисус увидел глыбу средь камней:

Страшный череп белизной сверкал на ней.

Ни очей, ни уст, ни тела – ничего

Не имелось у несчастного сего.

Сын Марии, потеряв души покой,

Посочувствовал той участи людской:

«Много видел я, сказал он, дел земных,

Но такого не встречал я среди них!»

Письмена он возле черепа узрел:

«Человечья голова – вот твой предел!

Испытаний много даст тебе Аллах,

Прежде, чем душа взовьется на крылах»…

Иисус пошел к злосчастной голове,

Чтоб разведать о мирской ее судьбе:

«О, иссохшая глава, чьей ты была?

Может, прежде ты красавицей слыла?

Господина ты венчала иль раба

Голова, чья так безрадостна судьба?

Ты вельможным богачом была в миру,

Иль жила бродягой нищим на ветру?

Ты щедра или скупа в миру была?

Благонравна или низменна и зла?»

Волей Божьей, словно бы издалека,

Скорбный череп провещал без языка:

«Слушай же – я расскажу судьбу мою.

Ни одной из бед своих не утаю.

В бренном мире я великим был царем,

Яств-богатств никто б не счел в дому моем.

Славен был я, справедливый государь,

Так меня и прозывали – Череп-царь.

Град огромный был столицею моей,

Не исчислить, сколько зданий было в ней:

Вдоль – пять дней и поперек – три дня пути,

Недовольных мною было не найти.

Там дворец возвел я новый – подивись! —

Десять тысяч мер в длину и столько ж – ввысь.

Кто извне был – громко славил власть мою,

Кто вовне был – тот как-будто был в раю.

Не взойдешь шутя на крышу – высока,

А взберешься – окунешься в облака.

Сорок тысяч везирей служило мне,

Каждый льва бы укротил наедине.

Восемнадцать тысяч беков всей земли

Дважды в день служенье идолам вели.

Содержал я двадцать тысяч ловчих птиц,

Гончих псов, лихих коней и кобылиц.

Десять тысяч слуг обслуживало стол,

Без молитвы ввек я к трапезе не шел.

Десять тысяч слуг следило за питьем,

Десять тысяч слуг держал я за шитьем,

Десять тысяч жен своих, что дня светлей,

Выбирал я лишь из царских дочерей.

Десять тысяч милых дев, помимо жен,

Содержал я, нежной лаской окружен.

Ровно тысяча служанок, чуждых сну,

Обихаживало каждую жену.

Были гурии мои прелестней дня,

Без ума они все были от меня.

И семь тысяч музыкантов от души

Слух мой тешили гармонией в тиши.

Чанг, комуз, курай звучали без конца,

Барабан, стуча, подбадривал певца.

Были все мои застолия тесны:

Нынче с грустью вспоминаю эти сны.

Войско было – сотня тысяч удальцов,

Каждый справился бы с тысячей бойцов.

Ни именья, ни скота я не считал,

Насыщались угощеньем стар и мал,

Львиной силой обладая в те года,

Сам бы с тысячей я справился тогда.

Изумруды, яшма, жемчуг и янтарь:

Славен был своим богатством Череп-царь.

Был пригож я – кто питал ко мне любовь,

Душу б отдал, отдал бы до капли кровь.

Был подобен я сиянием луне,

Знатоком наук я слыл в своей стране,

Ниспослал мне Величайший с высоты

Полной мерой и ума, и красоты.

Я обычаю был верен одному,

Я обязан был прозванием ему:

Кто бы с просьбою ни шел в мои врата,

Нищий дервиш или бедный сирота,

Хоть и тысяча увечных шла ко мне,

Уезжали после в шубе, на коне.

Всех, кто шел ко мне, отчаясь, – выручал,

Всех, кто шел ко мне, печалясь, – привечал.

День и ночь я не чурался добрых дел,

О голодных и убогих я радел,

Каждый день кормилась вдосталь беднота,

Не жалел я им ни птицы, ни скота,

Тьмы заклав овец, быков и лошадей,

Головами их я лакомил людей[429].

Так и жил бы я, красив и тароват,

Только смерть мне объявила шах и мат.

* * *

И замолкла костяная голова,

Иисусу провещав свои слова.

Он же молвил: «О, заблудший человек,

Как же с телом распрощался ты навек?

Что увидел ты в загробном сне своем,

Вдруг уйдя за жизни этой окоем?

Кто допрашивал тебя в иных мирах,

Там изведал ты блаженство или страх?

Коли ты узрел воочью Ад и Рай,

Мир загробный мне в рассказе воссоздай!

Расскажи, как пережил ты смертный миг,

А не можешь, так забудь земной язык»!

* * *

За слезою покатилась тут слеза

Из глазниц, где были некогда глаза.

Череп вымолвил: «Однажды ввечеру

Восседал я, услаждаясь, на пиру.

Кто венец держал, кто – шубу, и сам-друг

Я сидел в кругу наложниц и супруг.

Слушай тот, кто любит радости земли:

На одну из них глаза мои легли,

Загорелось вожделение в крови,

Я возлег на ложе страсти и любви.

Тут придворный весть принес, что у дверей

Ждет убогий – просит милости моей.

Был охвачен я хотеньем – сверх него

Не желал я знать и видеть ничего.

«Дурень, молвил я ему, всему свой час,

Венценосцу не до милостей сейчас».

Царедворец, чтоб обиду превозмочь,

Резким окриком прогнал калеку в ночь.

Пораженный этой грубостью большой,

Бедный прочь ушел с израненной душой.

Грех мой стал ему сопутствовать в пути.

Как его я ни искал – не смог найти.

Пламень нежности с подругой поделив

И телесное желанье утолив,

После в банный я направился покой,

Чтоб любовный пот омыть своей рукой.

Окатил себя водой из таза – вдруг

В голове возник неведомый недуг,

Свет в очах моих погас, и в тот же миг

Кровь отхлынула, и желтым стал мой лик.

И рабы, узрев упавшего меня,

Принесли меня из бани, гомоня,

И на ложе возложили, и вокруг

Сели тысячи наложниц и супруг.

В страшной немощи лежал я ночью той,

Несносимой мучась болью головной.

На заре пришли везири и князья,

Разных снадобий напробовался я,

Не пошло мне ни одно лекарство впрок,

Лишь усилил хворь мою Всевышний Бог.

Днем умножились страдания стократ,

Изнемог я с головы до самых пят,

За неделю истерзал меня недуг,

В муках я не осязал ни ног, ни рук,

Думал я, вступить не в силах в разговор,

Кто ж наслал на тело этот сглаз и мор?

Вновь явились царедворцы во дворец,

Увидали, что приходит мне конец,

В плач ударились при виде смертных мук,

Отослали прочь невольниц и супруг.

Позабыв, кто я такой и что со мной,

Государство позабыв с его казной,

Так лежал я в забытьи, убог и сир.

Вдруг пустыней обернулся дольний мир,

И, в глазах являя пламень неземной,

Шестиликий ангел встал перед мной.

Лица спереди и сзади у него,

От него не утаится ничего,

На закат и на восход концами крыл

Указует этот ангел Азраил,

В дланях держит чашу смерти и копье,

Завершая человека бытие.

Он, прижав к моей груди конец копья,

Дал испить из чаши горького питья,

Изрекая: «Коль придешь когда в себя,

Вновь друзей увидишь, Бога возлюбя».

Чуть испил – не стало вмиг земных вещей,

Изошла душа из высохших мощей,

Ни казна, ни власть, ни весь соблазн земли

Удержать ее на свете не смогли.

Череп молвил: «Слушай далее, пророк!

Снова очи отворил я в некий срок,

Вижу – в саване лежу, в земле, впотьмах,

Телеса мои, гляжу, истлели в прах.

Где престол мой, я вскричал, и где казна?

Кони где мои и шубы, где страна?

Где рабыни и супруги, все блага,

Где рубины-изумруды, жемчуга?

Где друзья и то приятное житье,

Где изысканные яства и питье?

Оказалось все тщетой и суетой,

Не осталось ничего от жизни той.

Тут в могильной шелестящей тишине

Два престрашных существа явилось мне.

«Кто вы, спрашиваю, ужасом объят.

«Мы – загробные писцы», мне говорят.

Оторвав полоску смертной простыни,

На нее мои деянья нанесли,

И сказали: «Ты видал при жизни рай,

Ныне адские терзания узнай»!

Задрожал я, и застлала очи хмарь:

«Что же сделал ты с собою, Череп-царь?»

Крепко взяв меня в тиски, в чаду угроз

Учинили мне с пристрастием допрос,

И на жалобы в ответ – что было сил

Каждый ангел тяжкой палицею бил.

После новые мучители пришли,

Раскаленной цепью шею оплели,

И погнали в этом огненном ярме

Прямо в полымя, ревущее во тьме.

Жаждой мучимый в той огненной беде,

Я молил истошным криком о воде,

Но они, разжав мне зубы, средь огня

Напоили едкой горечью меня.

Я испил ее, и с первым же глотком

Все нутро сожглось каленым кипятком,

Несносимо стало больно животу,

Все навек спеклось в гортани и во рту.

Снова начали силком меня поить:

«Не хочу, им закричал я, больше пить»!

Палачи меня по окрику старшин

Заковали цепью в семьдесят аршин,

Били боем, и напрасен был мой крик,

Принялись потом вытягивать язык:

С языком, как бич свисающим с плеча,

Снова в пламя потащили, волоча,

Снова бросили в пылающую печь,

Эти муки передать бессильна речь.

О пророк, в пределах адского огня

Несказанные терзанья принял я.

Этот пламень – он жесточе, чем пожар:

Этажами вниз идет слоистый жар,

И круги его, чем ниже, тем жарчей

Полыхают злее тысячи печей.

Каждый круг, своим названьем именит,

Детям Евы и Адама надлежит.

Самый первый круг там «Бездною» зовут,

Пыл его невыразимо зол и лют,

Лицемеров истязают в том кругу:

Там их столько, что исчислить не смогу…

А еще узрел я муки, господин,

Безобразных обезьяньих образин, —

Тех, кто низостью позорил белый свет,

Ближним-дальним нанося ущерб и вред.

А еще в кругу огня узрел я тех,

Что ходили носом вниз – ногами вверх:

Это – те, что ублажали гордый нрав,

Все кричали «Я!» да «Я!», носы задрав.

Свыше тысячи ремесел превзойди, —

Все равно пред Богом «якать» погоди…

Также видел я средь адовых огней

Нечестивцев грешных с рылами свиней, —

Что сновали по стране вперед-назад,

Смуту сеяли в народе и разлад.

А еще я видел там другой народ:

Слепошарых, что бродили взад-вперед, —

Тех, кто век своих грехов не замечал,

Но в соседях все огрехи отмечал.

Безъязыкий люд я видел в корчах мук,

И других, что не имели ног и рук.

Те, что корчились, мыча, в кромешном зле,

Были судьями когда-то на земле.

А лишенные конечностей – в миру

Издевались над соседом по двору.

И другое племя мучимых теней

Видел я средь очистительных огней.

Бродят, свесив языки в аршин длиной,

С языков тех истекают кровь и гной.

Это – те, кто в прошлом облике земном

Правду в кривду превращал своим враньем,

Кто двурушничал для грешных заводил,

Кто напраслину на ближних возводил.

И других людей я видел в адской мгле,

Я вовек себя не числил в их числе:

На глаза им налепляли палачи

Золотые, раскаленные в печи,

Злое золото, как жгучая слеза,

Прожигало им и кожу, и глаза.

Это – те, кто не творил вовек добра,

Сидя сам на куче кучей злата-серебра.

Без сознанья, что послал богатство Бог,

Никому оно, тщеславное, не впрок.

Посмотри ж, какой конец по смерти ждет

тех, кто бедных обделяет и сирот!

Свыше тысячи ремесел превзойди,

Все зазря, когда тщета живет в груди.

А когда ты из смиренного числа,

Не большой и грех не ведать ремесла.

И еще тужил в аду народ иной:

Уголь огненный служил ему едой.

Это те, кто, в сребролюбии суров,

Брал лихву и обирал сирот и вдов.

У других, лишь полыхнет огнистый меч,

То и дело голова слетала с плеч,

Но Всевышний вещим промыслом Своим

Тотчас головы на плечи ставил им —

Тем разбойникам, что в злобе вновь и вновь

Грабя, головы рубили, лили кровь.

И других я видел в огненных цепях,

Волоса их, волочась, будили страх.

Это – те, кто, даже мучась животом,

Жадно жрал, не оставляя на потом.

В наказанье в адской огненной пыли

Волоса их достигали до земли.

И других я зрел вдали от благ земных:

Эти выглядели хуже остальных.

Нагишом они ходили, трепеща:

Ни венца на них, ни царского плаща,

Кровь струилась с обнаженных, жалких тел,

Грешный люд на них с презрением глядел.

Семь десятков язв открытых на телах,

И не счесть печатей скрытых на челах.

Голышом в огне сгорают не сгорят,

Пусть же знают в страхе Божьем стар и млад:

Всяк из них когда-то был царем земным,

Всяк бахвалился могуществом своим,

Но для бедных доли не было у них,

О несчастных боли не было у них,

Не одели никого, не помогли,

Не утешили ничем своей земли,

Поскупясь на саван бедному в гробу,

Не давали воли пленнику, рабу,

Вот и мучаются… Знай же наперед:

Всем тот пламень по заслугам воздает».

Иисус, в душе питая Божий страх,

Повесть горестную слушал, весь в слезах,

Речь продолжил скорбный череп в тишине:

«Снова ангелы гурьбой сошлись ко мне,

Потащили снова волоком меня

В самый нижний круг великого огня.

Этот круг зовется нижним оттого,

Что числа нет всем терзаниям его.

Есть гробница там – огонь вокруг свиреп,

«Полезай, мне приказали, в этот склеп»!

В склеп залез я, и ничтожный облик мой

В трех обличиях предстал передо мной.

«Кто вы!? – я спросил у призраков троих.

«Мы – цари», в ответ услышал я от них, —

«Выше всех в отчизне днесь стояли мы,

Но о том, что будем здесь, не знали мы.

Если б ведали, что ждет нас лютый ад,

Каждый с нищим поменяться был бы рад.

Было б дервишами мыкать нам беду,

Чем царями горько мучаться в аду…»

В страшном склепе я лежал, не числя дней,

Среди гнусных скорпионов, мерзких змей.

Плоть мою кусали-жалили они,

Поминая мне мои былые дни.

Как ни рвали гады плоть мою впотьмах,

Снова мясо нарастало на костях.

Я в рыданьях и тоске у адских сил

Облегчения терзаниям просил,

Но никто не отвечал моей мольбе,

Вызволения не видел я себе.

На спасенье были чаянья тщетой,

Видно, не было исхода пытке той.

Но внезапно меж терзаний в некий час —

«Отпустить его»! – раздался свыше Глас.

«Преисподней он прошел последний круг,

Пусть душа его избавится от мук.

Пусть он был кафир неверный по всему,

Был он милостив к народу своему,

Помогал он бедным-сирым, не чинясь,

Не разнились для него бедняк и князь».

Снова подняли меня и вознесли

В этот мир из преисподних недр земли.

Тысячу я в этом мире прожил лет,

И четыре – истязал меня тот свет,

Вот уж семь десятков лет и много дней,

Истлеваю в сей пустыне средь камней».

* * *

Иисус тогда спросил: «О, Череп-царь,

К вам от Бога приходил ли вестник встарь?»

Молвил череп: «Приходил пророк Ильяс[430],

Но его никто не выслушал у нас,

К Богу мы не обратились вместе с ним,

Мы верны остались идолам своим,

И за это, умываясь кровью, мы

Муку адскую познали среди тьмы».

Иисус сказал: «О, мученик, поверь,

Примет Бог твое моление теперь».

Череп молвил: «Удручен своей виной,

Я б вернулся в прежний образ свой земной,

Сколько лет молю Всевышнего о том,

Да простит нас в милосердии святом!»

Иисус, воздевши руку над главой,

Помолился: «О Всеслышащий, Живой!

Об одном прошу, Владыка наш в мирах,

Душу заново вдохни в истлевший прах!»

Вняв пророку, наш Всевидящий Господь

Возвратил тогда рабу и дух, и плоть…

* * *

Ныне вкратце подытожу притчи суть,

Чтобы в ней не усомнился кто-нибудь:

Тьма царей ушла в былые времена,

Их дела запечатлели письмена,

Только если долг исполнит человек,

След его святым останется навек.

Знаешь ты теперь про Черепа-царя,

Он в Египте жил и царствовал не зря,

Славен был он долгим царствием земным,

Но душа всевластна стала и над ним.

Я ж, Хисам Кятиб, сей труд по мере сил

В год семьсот семидесятый завершил[431].

САЙФ-И САРАИ

(1321–1395)

СУХЕЙЛЬ И ГУЛЬДУРСУН

Не вымысел это – правдивая быль

О горькой ли муке, о светлой любви ль,

О времени злом и борениях с ним,

О верности юноши клятвам своим…

Железный Хромец шел войной на Ургенч,

Хорезм сокрушая, как яростный смерч.

Ослеп и оглох от страданий народ,

Всей пролитой крови никто не сочтет.

Стал труд хорезмийцев поживой огню,

Горели повсюду хлеба на корню.

Встал хан Тохтамыш на защиту страны.

Родных разлучая, дул ветер войны.

Сухейль[432] в эти дни оказался в плену.

Кто воину это поставит в вину?

Пытались друзья отстоять храбреца,

Но участь его уязвила сердца.

Прекрасней Иосифа юный Сухейль,

Румяный, как яблоко; стройный, как ель;

Сладка его речь и крепка его стать,

Ширин не смогла б перед ним устоять.

Но шея его покорилась ярму,

Кудрявые волосы слиплись на лбу,

Невольника сердце зажато в тиски,

Кто душу его исцелит от тоски?

Печальной дорогой он должен идти,

Жалеют его только птицы в пути,

На сотню ладов в цветнике соловей

Сухейлю сочувствует песней своей.

Колосьев блестят золотые концы,

В полях урожай убирают жнецы:

Для родины их станет хлебом зерно,

Сухейль же и крошки не видел давно.

Плоды, наливаясь, висят на виду;

Кругом благодать, словно в райском саду,

Но шествует мимо рабов череда;

Сухейля к земле пригибает беда.

Не видят глаза чужеземных чудес,

Не радуют сердца ни речка, ни лес…

* * *

Цепями сковали Сухейля враги,

Набили колодки на обе ноги,

В застенок упрятали в недрах земных:

Ни “ахи”, ни “охи” не трогали их.

Светило дневное сокрылось с земли,

Цветок вырван с корнем и вянет в пыли;

Не виден из ямы сияющий свет,

Ни смерти, ни жизни невольнику нет.

Но сильному духом не сгинуть в тюрьме,

Отваге его не угаснуть во тьме.

Вращаются звезды, светлеет восток,

Из правды проклюнется счастья росток.

* * *

Во тьме ожиданий, в зиндане глухом,

Забылся Сухейль от усталости сном.

Явилось ему сновидение вдруг,

Объяли Сухейля восторг и испуг:

Во сне этом – пэри святой красоты

В прекрасном саду собирала цветы.

«Не ты ль тот цветок, – он спросил, как в бреду, —

Что краше любого соцветья в саду?

Но кто ты? Земной человек или джинн?

Мне имя свое поскорее скажи!

Всевышнего я восхвалю что есть сил,

За то, что тебя мне, как солнце, явил!”

Ответа он ждал, ожиданьем томим,

Но пэри-судьба посмеялась над ним,

Исчезла, как лань, в золотистом дыму,

И сердце огнем опалила ему.

Сухейль устремился за пэри вослед

В небесный, прозрачный, струящийся свет,

Но в лунный дворец ее он не попал

И снова в свое подземелье упал.

Печально постигнув, что это лишь сон,

На участь свою вновь посетовал он.

* * *

В шатре принимал донесения шах,

Победные вести звучали в ушах.

Средь сверстниц своих, краше тысячи лун,

Сияла красой его дочь Гульдурсун.

Прекраснейший с ней не сравню я цветок,

В душе ее – чувств лучезарных исток,

Она, кому ровни вовек не найду,

Гуляла в цветущем гаремном саду.

Сухейля в цепях мимо сада вели…

Душа Гульдурсун словно взмыла с земли.

Узнала любви притяженье душа,

Землей вокруг Солнца круженье верша[433].

Она полюбила, в мечтанье своем

Себя видя – розой, его – соловьем.

Но в тесном затворе не петь соловью,

На воле заводит он песню свою.

Он розу возлюбит, любви не тая,

Не станет и роза терзать соловья…

С подобными чувствами шахская дочь

Все думала, как же Сухейлю помочь?

Не только красива, еще и умна,

Снотворное в хлебе сокрыла она,

Чтоб хлеб этот страже тюремной отдать,

Чтоб юношу пленного вновь увидать.

* * *

К тюремщику тайно придя в ту же ночь,

Тот хлеб отдала ему шахская дочь.

Когда он уснул, заглянула в тюрьму, —

Как яркое солнце, развеяла тьму:

Там пленник, цветком увядая во мгле,

Лежал без сознанья на голой земле.

В слезах Гульдурсун в подземелье сошла,

Коснулась рукой дорогого чела.

Очнулся Сухейль – не поверил глазам,

Подумал, что стал падишахом он сам:

Приснившейся пэри сияющий лик

Пред ним ослепительной явью возник.

Щека горячо прижималась к щеке,

Общались глаза на одном языке.

Сказала Сухейлю его Гульдурсун:

«Я в жертву тебе свою жизнь принесу!»

«Я нищ пред тобой, – он сказал, – но и смерть

Бессильна на чувства оковы надеть.

Тебе я пожертвую душу и кровь!»

Случалась ли в мире такая любовь?

* * *

Сказала любимому шахская дочь:

«Нам случай удачный представила ночь!

Давай устремимся в далекую даль,

Туда, где не ждут нас тоска и печаль!»

Не спорил Сухейль – в полуночной тиши

Он глянул наружу – вокруг ни души.

Пустились влюбленные в путь при луне,

Печально сиявшей в ночной тишине.

Дорога плутала, свободой маня,

Да только в конце их ждала западня:

Они оказались, себе на беду,

Под солнцем пустыни, как в жарком аду.

В песках этих, как ни захочется пить,

Всем золотом мира воды не купить,

Вовек даже птиц не заманишь сюда,

Им тоже нужны и вода, и еда.

Упав, Гульдурсун не смогла уже встать…

Откуда теперь им спасения ждать?

В пустыне Сухейль не нашел ей воды,

Не выручил их белый свет из беды.

Один он остался на свете, когда

Угасла его Гульдурсун, как звезда…

«Зачем, – молвил он, – эту участь терпеть?

С возлюбленной вместе хочу умереть!»

Сказал – и кинжалом над телом ее

Пронзил горемычное сердце свое:

Померк белый свет, и пропали, как сон,

Движенье вселенной, теченье времен.

Пустыня сокрыла в песках золотых

Высокую тайну о гибели их:

Честней умереть, не теряя лица,

Чем ждать малодушно иного конца!

Нет подвига выше, скажу тебе вновь,

Чем юную жизнь положить за любовь!

Цени свою женщину, слушатель мой,

Всегда она в трудностях рядом с тобой,

Будь верным ей другом, люби, не серди,

В морях ее слов жемчуга находи!

Лейлу и Меджнуна я вспомнил, – и строк

Излился в тетрадь лучезарный поток!

Творенье мое проживет сотни лет,

В нем царствует правда, в нем вымысла нет.

Прочтут его в самой далекой земле.

Рассказ о Сухейле не сгинет во мгле.

Всевышний, помилуй Сайф-и Сараи,

Укрой от несчастий в чертоги свои!

В год Хиджры семьсот девяносто шестой[434]

Свой труд завершил он молитвой святой.

Мударис Валеев. Человек эпохи исламского возрождения

Когда мы говорим о творческом человеке, мы сразу хотим понять – на какую полку его поставить? Кто он?

Поэт? Прозаик? Переводчик? Драматург? Критик?

А если к тому же он имеет естественно-научное, даже математическое образование, и при этом склонен к трудам по истории, религии и философии, являясь Почетным доктором истории института имени Ш. Марджани Академии наук Татарстана, участником многих конференций по проблемам тюркоязычных и мусульманских народов мира??

Историк? Религиовед? Философ? Теолог? Богослов? Политический экономист? Политолог?

А если он еще и известный журналист, участник международных конгрессов по журналистике, ветеран радио Бибиси, частый автор статей в толстых российских журналах, участник радио и телепередач?

Публицист? Обозреватель? Комментатор?

А если он знает иностранные языки, причем в такой степени, что пишет на них целые исторические монографии и венки сонетов?

Лингвист? Полиглот?

А если все, что он делает по всем этим направлениям, и делает ответственно и блестяще, в конечном счете, направлено на возвеличивание не самого себя, а родной татарской и российской культуры?

Как единым словом определить такую деятельность?

С подобными вопросами сталкивается любой человек, знающий Равиля Бухараева и его творчество. Говорят, в Татарстане на школьных уроках для него, Равиля Бухараева, нашли точное слово: «просветитель».

Да, наверное. Как просветитель, который старается поделиться всем, чем умудряет его жизнь, Равиль Бухараев продолжает великую традицию татарских просветителей Курсави, Насыри, Тукая, Мусы Бигиева…

То, что в одном человеке соединено столько талантов и умений, поражает само по себе. Но еще более удивительно, что Равиль Бухараев в равной степени скромно, внимательно, ответственно и бережно относится к любому делу, которое делает в данную минуту. По его собственным словам, «нельзя ставить себе «достижимые планки». Нужно тянуться к чему-то невозможному, потому что воистину велика и грандиозна та культура, которой мы должны соответствовать».

Работоспособность его поражает: кажется, просто невозможно втиснуть в двадцать четыре часа тот объем работы, который он взваливает на себя. Иногда кажется, что он пишет и издает так много, что читатель просто не поспевает за этой стремниной творчества. Что сам Равиль Бухараев думает об этом?

– Так уж получается. Действительно, книги выходят одна за другой так быстро, что люди не успевают их прочесть и осмыслить. Но, с другой стороны, книги пишутся не на один день и не на один год. Главное – что они остаются на земле. Если о моих книгах и о моих стихах пишут, их цитируют по всей России даже на школьных уроках, значит, и мои труды не пропадают впустую. Сознание этого очень помогает в моем рабочем одиночестве. Писатель Чингиз Гусейнов как профессор МГУ читает лекции по моей книге “Поэзия Золотой Орды», в которой на русский язык впервые переведено наследие татарской по эзии XIV века. Так что когда мне говорят, что я не татарский писатель, я спрашиваю – а кто же тогда? Вся моя работа – во имя родного Татарстана, его истории и культуры, но главное – во имя его будущего. Для этого только и надо, что работать не покладая рук, а талант – дело Божье. Главное – это ежедневный труд во имя высшей цели, и этому убеждению я стараюсь никогда не изменять».

Говорят, «нет пророка в своем отечестве». Но, по счастью, многогранные труды Бухараева не остаются незамеченными: он лауреат республиканской премии имени Мусы Джалиля и Государственной премии Республики Татарстан имени Габдуллы Тукая, заслуженный деятель искусств Республики Татарстан, почетный доктор института истории имени Ш. Марджани.

Высоко оценен его труд и за пределами Татарстана. Писатель поистине всемирной известности Чингиз Айтматов ценил Равиля Бухараева как младшего друга и – «уникальную личность, чьи творческие достижения являются… открытием века не только для татарской культуры, но и общероссийской и общечеловеческой. Феноменальный мыслитель наших дней Равиль Бухараев, историк и философ, не в меньшей степени поэт и писатель. Я убежден, его произведения входят в контекст сегодняшней мировой культуры. Произведения Бухараева настолько значительны по смыслу и формам, что можно сказать с полным основанием и с энтузиазмом – Равиль Бухараев – интеллектуальная гордость нации! Таких мыслителей надо ценить при жизни, сопутствуя тем самым их творческим открытиям в насущной действительности истории».

О поэзии Равиля Бухараева высоко отозвался и знаменитый казахский поэт Олжас Сулейменов: «Я знаю его поэзию, его переводческую деятельность давно. Он делает большую работу как посол татарской культуры на Западе. Недавно получил его антологию переводов Золотой Орды IV века. Книга вышла в Москве в 2005 году, когда собирались пышно отмечать «победу над варварством на Куликовом поле» (из стихов одного патриота). И переводы, и развернутое предисловие автора – просто замечательны! Радуют и его собственные поэтические произведения, и прекрасные переводы из татарской классики – Габдуллы Тукая, Дэрдменда, Мусы Джалиля…»

А вот что пишет о прозе Равиля Бухараева доктор филологических наук из Симферополя Адиле Эмирова: «Два дня назад, оторвавшись, наконец, от компьютера и собираясь ко сну, я услышала голос: «Возьми книгу Равиля Бухараева «Белый минарет»». И я подставила стул, с трудом поднялась на него (возраст – 78!), сняла с верхней полки стеллажа это ладно изданное творение, элегантного удлиненного формата, с приятной на ощупь обложкой, забрала с собой в спальню и положила почему-то не на прикроватную тумбочку, а прямо сбоку подушки. И началось … пиршество мысли Равиля Бухараева. Я не в первый раз читаю эту книгу – перечитываю её: вижу свои карандашные маргиналии – NB! sic! восклицательные и вопросительные знаки, вертикальные полосы…

Но читается так же неотрывно, как и в первый раз.

И уже час ночи. И уже два часа, а я всё читаю и не могу оторваться.

Поражают глубина мысли, умение автора самую сложную мысль выразить адекватно, во всём объёме её коннотаций – содержательных и эмоциональных обертонов. Но самая характерная черта его стиля – метафоричность, всеохватывающая, всеобъемлющая, глобальная. Я, как филолог, замечаю эти разного вида и формы метафоры – одиночные, сверхсловные и так называемые развёрнутые, когда какая-то метафора во фразе внезапно начинает излучать такую сильную образную ауру, что ей «подчиняются» все последующие компоненты фразы и даже сверхфразового единства: Ещё долго – долгие годы – пришлось мне подниматься только для того, чтобы вернуться туда, откуда я сам сорвался в юности, откуда рухнул, скатился кубарем по собственной вине. Я не стал выше, чем был, но вынесло меня наверх сострадательной силой, явившейся на вопль отчаяния [Белый минарет, с. 36].

Мне хочется так объяснить эту особенность стиля Равиля Бухараева – её объёмную метафоричность: она есть показатель всеобщей взаимосвязанности в мире как свидетельство присутствия Создателя, как отражение Единства Верховного Бытия. Ведь метафора возникает и формируется на базе различных ассоциаций, мыслительных связей – сходства, подобия, единения и, следовательно, – Единства: Счастье моё, Единство! Счастье моё, сопрягающее и воспоминания, и реальность многих человеческих миров…[Белый минарет, с. 60]

Мне думается, что именно так, через всеохватывающую метафоричность стиля Равиля Бухараева, сублимируются его великая вера в Создателя всего сущего – Аллаха».

Да, гуманистическая идея Единства Аллаха, а, значит, и Единства всего сущего золотой нитью пронизывает творчество Равиля Бухараева – именно эта идея связывают воедино все, что он сделал и продолжает делать в поэзии, прозе, документальном кино, детской и взрослой драматургии. Эти же идеи зримо присутствуют в его созданных реалистическим пером ученого религиоведческих и богословских трактатах, в историко-экономических и политологических сочинениях…

Жизненный идеал Равиля Бухараева, как он сам говорит, формировался под влиянием идей европейского Ренессанса, когда один мастер умел делать, если не все, то очень многое: рисовать, ваять, писать стихи и прозу, изобретать машины и предвидеть в своем труде грядущее… И определить его деятельность, наверное, лучше всего именно так: Равиль Бухараев – человек исламского Возрождения, которому он отдает все свои человеческие и интеллектуальные силы, потому что верит – только заново осознанное нравственно-религиозное возрождение может спасти человечество от гибели в пучине бездумья, безбожия, жестокосердия и бессовестности.

* * *

Равиль Бухараев родился 18 октября 1951 года в Новотатарской слободе города Казани в семье студентов-математиков. До восьмого класса он учился в специальной английской школе номер 18 города Казани, затем перешел в специальную математическую школу номер 131, но и там продолжал заниматься английским языком и литературой. Одновременно изучал немецкий язык, так что в его аттестате зрелости стоят пятерки по двум языкам – английскому и немецкому.

Уже в школе он начал писать стихи, а после окончания школы и поступления на механико-математический факультет Казанского университета начал заниматься и переводами с татарского языка, а также историческими исследованиями. Изучая жизнь и творчество Дэрдменда, еще в университетские годы Равиль Бухараев совершил несколько самостоятельных поездок на Урал, в Уфу, Оренбург и Челябинскую область. Все материалы и личные вещи семьи Рамеевых Равиль Бухараев передал в Национальный музей Татарстана.

Равиль Бухараев с отличием закончил Казанский государственный университет по специальности математика и поступил в аспирантуру МГУ по теоретической кибернетике, которую закончил в 1977 году. В том же году его приняли в Союз Писателей СССР как самого молодого члена в те годы. Решив, что совмещать научную деятельность с литературной работой будет невозможно, Равиль Бухараев стал профессиональным поэтом и переводчиком, но не оставил исторических исследований о татарской истории и культуре.

В 1976 году Равиль Бухараев стал участником Шестого Всесоюзного совещания молодых писателей в Москве, уже тогда его стихи и переводы стали приобретать известность. Чуть позднее он стал членом Совета по казахской литературе СП СССР и постоянным участником шефской бригады журнала «Новый мир» на Камазе.

В 1979–1980 годах он работал консультантом Союза Писателей РСФСР по республикам Поволжья и Калмыкии, много ездил по СССР как участник писательских фестивалей и по самостоятельным командировкам. Так он увидел жизнь практически по всему СССР – от Чукотки до Литвы и от Мурманска до Ташкента. Занятия детскими переводами привели его к драматургии, и в 1984 году он стал писать пьесы для Казанского кукольного театра, которые вошли в золотой фонд театра и вновь ставятся через двадцать лет («Волшебные сны Апуша»). В 1984 году Союз писателей Татарстана поручил ему организацию публикаций книг и переводов Габдуллы Тукая к столетию поэта. Тогда Равиль Бухараев организовал выход около десяти книг, причем привлек к переводам стихов Тукая известных русских поэтов и переводчиков – таких, как Владимир Соколов, Владимир Леонович и других. В 1986 году Равиль Бухараев был удостоен премии имени Мусы Джалиля за свои стихи и переводы классической татарской поэзии.

С началом перестройки Равиль Бухараев стал бывать в Западной Германии, собирая материалы для своих исследований по Мусе Джалилю. Он также перевел много стихотворений Мусы Джалиля, вошедших во многие антологические сборники поэта-героя. В 1986–1987 годах Равиль Бухараев по командировке СП СССР учился венгерскому языку в Будапеште, результатом чего стало то, что он не только стал переводчиком венгерской литературы, но и поэтом на этом языке. За сочиненный на венгерском языке венок сонетов его приняли в Венгерский ПЕН-Клуб и Союз писателей Венгрии в 1989 году.

Как драматург, Равиль Бухараев является автором пьесы «Улица Каюма Насыри», поставленной на татарском телевидении в 1989 году и автором многих кукольных пьес-сказок, поставленных Казанским кукольным театром, а также втором пьесы «Железная горошина», поставленной Татарским академическим театром имени Г. Камала.

С 1990 года для Равиля Бухараева начинается время странствий. С тех пор он побывал как исследователь и для чтения ленкций о татарской истории и культуре во многих странах мира – Индии, Австралии, на Тайване, в США, Германии, Франции, Италии, на Кубе и т. д. В 1992 году, во время пребывания в Англии, Равиля Бухараева пригласили на работу на Русскую службу Бибиси в Лондоне, где он работал до мая 2009 года как штатный сотрудник и журналист.

За годы пребывания в Великобритании Равиль Бухараев выпустил целый ряд книг о родном Татарстане на английском языке. В то же время в России продолжали выходить его научно-исследовательские монографии и книги стихов и прозы. В 2001 году Равиль Бухараев стал заслуженным деятелем культуры Республики Татарстан, а в 2006 году был удостоен Государственной премии имени Габдуллы Тукая за свое поэтическое творчество. В 2004 году его пьеса «Железная горошина получила третью премию на конкурсе «Новая татарская пьеса», а в 2006 году он стал лауреатом кинофестиваля «Золотой минбар» в Казани за лучший документальный сценарий.

Равиль Бухараев – автор более тридцати книг стихов, прозы и научно-исторических и экономико-политических исследований. Он – член многих научных обществ, частый участник международных конгрессов конференций по всему миру (США, Тайвань, Китай, Европа). Член Союзов писателей России (СССР), Татарстана и Венгрии, член Исполнительного Совета Европейского общества культуры (Венеция); ПЕН-центров Венгрии, США и Великобритании; Всемирной академии искусства и культуры и Всемирного конгресса поэтов (США-Тайвань); Международной академии поэзии (Индия); Общества евроазиатских исследований (США) и др.

В октябре 2011 года в связи с 60-летним юбилеем был награжден орденом ООН «Единение»: за «Деяния во благо народов («DEEDS FOR GOOD OF NATIONS») и орденом «Культурное наследие» (МФРП).

Равиль Бухараев (1951–2012) – скоропостижно скончался в Лондоне в январе 2012 года. Похоронен в Казани на Ново-татарском кладбище вблизи могилы своих родителей.

Библиография

Поэтические сборники:

«Яблоко, привязанное к ветке», Казань, Таткнигоиздат, 1977.

«Редкий дождь», Москва, Современник, 1979.

«Знак Август», Казань, Таткнигоиздат, 1980.

«Время цветов», Казань, Таткнигоиздат, 1984.

«Снежный журавль», Москва, Молодая гвардия, 1985.

«Комментарии к любви», Москва, Современник, 1985.

«Вокруг Тукая», Казань, Татакнигоиздат, 1986.

Трезвые пиры, Москва, Сов. Писатель, 1990.

«Vad Szonettek Koszoruja” (Венок дикорастущих сонетов), стихи, написанные по-венгерски, Szolnok, Hungary, 1994.

«Quest” (Искание), четыре венка сонетов, написанных на русском, татарском, английском и венгерском языках, Islam International Publications Ltd, Surrey, UK. 1993.

«Бесконечный поезд», Казань, Магариф, 2001.

«Моление о чаше», терцины, Санкт Петербург, Пушкинский фонд, 2003.

«Казанские снега», Казань, Магариф, 2004.

Отпусти мою душу на волю, М. Время, 2009.

Художественная проза:

«Дорога Бог знает куда», книга для брата, Санкт Петербург, Блиц, 1999 (журнальный вариант из Нового мира выдвигался на премию Русский Букер 1997, шорт-лист премии Северная Пальмира 2000).

«Дневники существований», книга прозы, Санкт Петербург, БЛИЦ, 1999 (выдвигалась на премию Национальный бестселлер 2005);

«Белый минарет», книга прозы, Казань, Магариф, 2006.

«Совецкие рассказы», Алетейя, Санкт Петербург, 2011.

«Письма в другую комнату», Алетейя, Санкт Петербург, 2011.

«Избранное в пяти книгах», Магариф-Вакыт, Казань, 2011.

Более 60 книг поэтических, религиозных и философских переводов.

Книги по истории, полиэкономии и религиоведению

«Azan», The Volga Tatar Islamic Poetry, Islam International Publications LTD, UK, 1992;

«Tatarstan: Past and Present», Papers of the Conference at the University of London, 1992;

«Kazan: the Enchanted City» (Казань – зачарованная столица), Flint River Press, London, 208pp, 1994;

«Islam in Russia: Crisis of Leadership», «Religion, State and Society» magazine, London-Oxford, 1996;

«The Model of Tatarstan under President Mintimer Shaimiev», 288 pp, Curzon Press LTD, London and St Martin’s Press, New York, 1999.

«Islam in Russia. The Four Seasons». Curzon Press Ltd, London and St Martin’s Press, New York, 380pp, 2000 «Historical Anthology Of Kazan Tatar Verse» (with D. J. Matthews), Curzon Press Ltd, London, 322pp, 2000;

«Президент Минтимер Шаймиев и модель Татарстана», Блиц-Курзон, Санкт Петербург, 2000;

«The Kremlin of Kazan Through the Ages» (Казанский Кремль сквозь века), London, Curzon, 2001;

«Reasons behind the fall of Kazan in 1552», Encyclopaedia «The Turks», Ankara, 2003;

«Суфизм в России», в книге «Суфизм в Европе и Северной Америке» («Sufsm in Europe and North America»), edited by D. Westerlund, RoutledgeCurzon, London, 2004.

«Ностальгия по Откровению», Наталис-Рипол Классик, Москва, 2005.

«Поэзия Золотой Орды», перевод, предисловие, Наталис-Рипол Классик, Москва, 2005.

«Сказ о Казани», на русском и английском языках, Славия, СПБ, 2005;

«Non-Violent Quest for National Identity: The Case of Tatarstan», «Nations and Nationalism Around the Globe», Vol. II, Warsaw, Poland, 2006.

«Мы – можем!», Президент Минтимер Шаймиев и созидательность здравого смысла, на русском и английском языках, Глобал Ориентал, Лондон, 2007.

«Золотые ступени. Татарская классическая поэзия» в переводах Равиля Бухараева», Магариф, 2007.

«Татарская поэзия второй половины 20 века», переводы, Магариф, 2008;

«Сказание о Юсуфе» («Story of Joseph»), Кол Гали, перевод на английский, предисловие, комментарии, Global Oriental, UK, 2010$ Габдулла Тукай, стихи и проза на английском языке, перевод, предисловие («Gabdullah Tukai, Selected Poems and Prose), Islam International Publication Ltd? Surrey, UK.

Пьесы:

Звездочка-Ромашка, Казанский театр кукол, 1985;

Волшебные сны Апуша, Казанский театр кукол, 1986; новая постановка 2006.

Улица Каюма Насыри, двухсерийный телевизионный спектакль, 1989.

Сказка о двух монетах, Казанский театр кукол, 2005.

Железная горошина, Татарский академический театр имени Г. Камала, 2005 (3-я премия конкурса «Новая татарская пьеса», 2004); постановка в ходе гастролей театра в Великобритании в театре Риверсайд Студиоз, Хаммерсмит, Лондон, 8 октября 2006.

«Водяной конь», шотландская сказка, Казанский театр кукол, 2008.

Примечания

1

Обращение к Галатам, 2:10–14.

2

2-е Соборное Послание Святого Апостола Петра, (3:16).

3

Пиотровский М. Б. «Коранические сказания», М. Наука. Главная редакция восточной литературы, 1991, с. 164–165.

4

Мец А. «Мусульманский ренессанс», ВИМ. Москва, 1996, с. 61.

5

Мец А. «Мусульманский ренессанс», ВИМ. Москва, 1996, с. 146.

6

Av William Montgomery Watt, “Muslim-Christian encounters. Perceptions and Misperceptions”, Routledge, London. 1991.

7

Мец А. «Мусульманский ренессанс», ВИМ. Москва, 1996, с. 50.

8

Мец А. «Мусульманский ренессанс», ВИМ. Москва, 1996, с. 46.

9

«Medieval Christian Perceptions of Islam”, edited by John Victor Tolan, Routledge, New York and London, 2000, p. 58.

10

«Medieval Christian Perceptions of Islam”, edited by John Victor Tolan, Routledge, New York and London, 2000, p. 92–93.

11

«History of Islamic Philosophy», edited by Seyyed Hossein Nasr and Oliver Leaman, Routledge, London and New York, paperback edition 2001, p. 156.

12

«Islamic Interpretations of Christianity”, edited by Lloyd Ridgeon, Curzon, London, 2001.

13

David Thomas, «The Doctrine of Trinity in the early Abbasid Era», p. 95.

14

«Medieval Christian Perceptions of Islam», edited by John Victor Tolan? Routledge, New York and London, 2000, p. 21.

15

См., например, Abdul Haque Vidyarti, «Muhammad in World Scriptures”, Adam Publishers & Distributors, Shandar Market, Chitli Qabar, Delhi-110006, 1990.

16

«Islamic Interpretations of Christianity”. Edited by Lloyd Ridgeon, Curzon, London, 2001, p. 91–92.

17

Ибн Ал-Асир, «Ал-Камиль фи-т-тарих» в книге А. А. Васильев, «Византия и арабы», т. 2, «Полтические отношения Византии и арабов за время македонской династии», СПб, 1902, с. 129–130.

18

Craig L. Hanson, “Manuel I Comnenus and the “God of muhammad”: A Study in Byzantine Ecclesiatical Politics”, p. 55–82.

19

Craig L. Hanson, “Manuel I Comnenus and the “God of muhammad”: A Study in Byzantine Ecclesiatical Politics”, p. 67.

20

«The Classical Heritage in Islam”, Franz Rosental, Routledge, 1994, p. 44–45.

21

Ибн Хальдун, «Мукаддима». т. 2, с 184–185 в издании Ibn Khaldun, «The Muqaddima, An Introduction to History”, Routledge & Kegan Paul, London, 1967.

22

Всемирное Ахмадийское движение за возрождение ислама основано в 1889 году Хазратом Мирзой Гуламом Ахмадом из Кадиана, провозгласившим себя Обетованным Мессией и Имамом Махди.

23

«Возрождение ислама», Islam International Publications Ltd., Islamabad, Surrey, England. 1992.

24

Об Ахмадийской общине см., Р. Бухараев, «Дорога Бог знает куда», 3 том, Магариф-Вакыт, 2011.

25

Robert J. Miller, ed., “The Complete Gospels: Annotated Scholars Version”, Polebridge Press, 1992. 1994.

26

Toynbee A. J. “A Study of History”.

27

Ориген, христианский богослов рубежа II–III веков от Рождества Христова.

28

Мец А. «Мусульманский ренессанс», М., Издательство «ВИМ», 1996, с. 17.

29

Возведена в 876–879 годах нашей эры.

30

«История Татарии в документах и материалах», Государственное социально-экономическое издательство, Москва, 1937, с. 19.

31

Строго говоря, владения северного ислама, о которых пойдет речь лежали в зоне Шестого и Седьмого Климатов, и мы употребляем выражение «страны Седьмого Климата» только для краткости изложения.

32

Мец А. «Мусульманский ренессанс», М., Издательство «ВИМ», 1996, с. 173–174.

33

Вот что пишет, например, историк С. А. Нефедов в своем учебнике «История средних веков», вышедшем в издательстве «Владос» в 1996: «Первые века мусульманского завоевания были временем разрухи, голода и чумы. Многие города Востока опустели, великолепный Ктесифон лежал в руинах, Александрия подверглась жетокому разгрому; вместе с половиной города арабы сожгли и знаменитую библиотеку: халиф Омар заявил, что раз есть Коран, то нет нужды в других книгах.»

34

Фон Грюнебаум Г. Э. «Классический ислам», Наука, Главная редакция восточной литературы, Москва, 1988, с. 52.

35

Автор «Хроники» арабского завоевания, важнейшего источника по истории Египта VII века.

36

Большаков О. А. «История Халифата», издательская фирма «Восточная литература» РАН, т. II, с. 122.

37

John Noble Wilford, “The Mapmakers”, Pimlico, London, 2002, p. 38–39.

38

«История Татарии в документах и материалах.», с. 20.

39

Васильев А. А. «Византия и арабы», том II, приложения.

40

Халиков Ф. «Татарский народ и его предки», Казань, 1989, с. 65.

41

Халиков Ф. «Татарский народ и его предки», Казань, 1989, с. 65–66.

42

Р. С. Багаутдинов, А. В. Богачев, С. Э. Зубов, «ПраБолгары на Средней Волге. У истоков истории татар Волго-Камья», Самара, 1998, с. 12.

43

Р. С. Багаутдинов, А. В. Богачев, С. Э. Зубов, «ПраБолгары на Средней Волге. У истоков истории татар Волго-Камья», Самара, 1998, с. 13.

44

Карамзин В. «История государства российского», т. 1, глава 2.

45

Несмотря на то, что в VII веке Болгары Дуная и будущие волжские Болгары были по примуществу одним и тем же народом, мы с этого места в нашей книге, чтобы избежать путаницы, будем называть оставшихся в Приазовье Болгар более привычным в российской историографии именем – «булгары».

46

Солоьвев С. М. «История России с древнейших времен», М., Мысль, 1988, т. 1, с. 116.

47

Коковцев П. К. «Еврейско-хазарская переписка», текст и комментарии.

48

Richard Fletcher, “The Conversion of Europe. From Paganism to Christianity 371-1386”, Harper-CollinsPublishers, London,1997, p. 292.

49

Richard Fletcher, “The Conversion of Europe. From Paganism to Christianity 371-1386”, Harper-CollinsPublishers, London,1997, p. 293–294.

50

«Энциклопеия ислама», том II, с. 936.

51

Татарский историк Ш. Марджани, из книги которого переводится эта цитата, полагал, что место древнего Итиля сейчас занимает Астрахань.

52

Ал-арсийя.

53

Марджани Ш. Там же, с 120–121.

54

Текст и комментарии – П. К. Коковцев, «Еврейско-хазарская переписка».

55

Богачек М. «О диархии в Древней Руси (IX–X вв.), в сборнике «Jews and Slavs», volume III, Jerusalem, 1995, с 71.

56

Закиев М. З, Кузьмин-Яманади Я. Ф. «Волжские булгары и их потомки», Казань, 1993, с. 68.

57

Некоторые исследователи относят дату дербентского похода Салмана к 642-43 гг.

58

Халиков А. Там же, с. 74.

59

«Знаменитые люди о Казани и Казанском крае», Казань, 1999, с. 8. Перевод приведен из книги Д. А. Хвольсона «Известия о хозарах, буртасах, Болгарах, мадьярах, славянах и руссах», 1869 г.

60

Сувар.

61

«История Татарии в документах и материалах», там же, с. 16.

62

«Историки Греции», Библиотека античной литературы, Художественная литература, М., 1976, с. 112.

63

«Историки Греции», Библиотека античной литературы, Художественная литература, М., 1976, с.136.

64

Paul Hermann, “Conquest of Man”, Harper & Brothers Publishers, New York, 1954, p. 321.

65

«Татария в документах и материалах», там же, с. 18.

66

«Татария в документах и материалах», там же, с. 20.

67

«Татария в документах и материалах», там же, с. 21.

68

Историческое название Камы – Агыйдел: «В татарских песнях под рекой Агыйдел следует чаще всего понимать Каму. Здесь Агыйдель означала только Каму до слияния с Белой, – утверждает Р. Г. Ахметьянов в книге «Общая лексика духовной культуры Среднего Поволжья», Москва, 1981; цитата из книги «Поиски и находки», Казань, 1989, с. 215, на татарском языке.

69

Paul Hermann, “Conquest of Man”, Harper & Brothers Publishers, New York, 1954, p. 105.

70

Орфография В. Н. Татищева.

71

В. Н. Татищев, «История российская». Часть 1, глава 25, 1, 5.

72

«История Татарии в материалах и документах», с. 17.

73

«История Татарии в материалах и документах», с. 19.

74

«История Татарии в материалах и документах», с. 20.

75

«История Татарии в материалах и документах», с. 18.

76

«The Encyclopedia of Islam”, New Edition, Leiden, E. J. Brill, London, Luzac and CO., 1971, “As-Sakaliba”.

77

Paddy Griffth, “The Viking Art of War”, Greenhill Books, London; Stackpole Books, Pennsylvania, 1995, p. 51.

78

Paddy Griffth, “The Viking Art of War”, Greenhill Books, London; Stackpole Books, Pennsylvania, 1995, p. 18.

79

Климатические сведения из книги Е. Борисенков, В. Пасецкий «Тысячелетняя летопись необычайных явлений природы», Москва, 1988.

80

Вернадский Г. В. «Древняя Русь», гл. VII, «Скандинавы и русский каганат (739–839).

81

Багрянородный К. Об управлении империей. М.: Наука, 1991, в серии Древнейшие источники по истории народов СССР.

82

Sawyer P. H. “The Age of Vikings”, London, Arnold, 1971.

83

Флетчер Р. Там же. С. 51–52.

84

Соловьев С. М. Там же. Кн. I. С. 122.

85

Кирпичников А. «О начальном этапе международной торговли в Восточной Европе в период ранннего средневековья (по монетным находкам в Старой Ладоге)», в сборнике «Международные связи, торговые пути и города Среднего Поволжья IX–XII веков», Казань, 1999, с. 107–115.

86

Кирпичников А. «О начальном этапе международной торговли в Восточной Европе в период ранннего средневековья (по монетным находкам в Старой Ладоге)», в сборнике «Международные связи, торговые пути и города Среднего Поволжья IX–XII веков», Казань, 1999, с. 107–115.

87

На этом основана кукольная пьеса автора «Сказка о двух монетах», поставленная в Казанском кукольном театре «Экият» к тысячелетию города Казани в 2005 году.

88

Бирка на Великом Шелковом Пути. Город «викингов» или купцов? Сайт Интернета: http:/home/swipnet/se/~w-14723/birka

89

Коковцев П. К. «Еврейско-хазарская переписка», там же.

90

Коковцев П. К. «Еврейско-хазарская переписка».

91

Monumenta Germaniae Historiae, Legum, Alfredus Boretius and Victor Krause, Hanover, 1897, Sectio 2, Tome 2, p. 250.

92

«The Travels of Ibn Battuta, 1325–1354”, vol. III, Cambridge University Press, 1971.

93

«Путешествие ИбнФадлана на Волгу», перевод и комментарий под редакцией акад. И. Ю. Крачковского, в сборнике «На стыке континентов и цивилизаций», Москва, «Инсан», 1996, стр. 27.

94

Временная преграда, не позволявшая красной рыбе подниматься выше Уральска по реке Уралу.

95

Ибн Фадлан. Там же, с. 47.

96

Замечание А. П. Ковалевского из книги «Книга Ахмеда ибн Фадлана о его путешествии на Волгу», Харьков, 1956.

97

Fletcher R. Там же, с. 21.

98

Первые христиане в Бирке были обращены к 830 году святым Ансгаром, хотя в Швеции и в 1100 году весьма успешно прошло антихристианское восстание Свена Жертвователя.

99

Монтгомери Уатт, «Мусульманско-христианские встречи», глава «Исламский колониализм», там же.

100

Ибн Фадлан. Там же, с. 47.

101

Herrmann P., ibid., p. 322.

102

Ковалевский А., там же. стр. 59.

103

The Encyclopaedia of Islam, New Edition, ibid., p. 543.

104

Фильштинский И., там же, с. 156–157.

105

Мец А., там же, с. 23.

106

Hugh Kennedy, «The Armies of the Caliphs. Military and Society in the Early Islamic State”, Routledge. London and New York, 2001, p. 159.

107

Hugh Kennedy, «The Armies of the Caliphs. Military and Society in the Early Islamic State”, Routledge. London and New York, 2001, p. 24.

108

Ковалевский А. П. Там же, с. 51.

109

Ковалевский А. П. том I, с. 36.

110

Encyclopaedia of Islam, ibid., “Khamr”

111

Там же, с. 425; см. также, ал-Мас’уди, «Копи золота и россыпи драгоценностей», М. Наталис, 2002, с. 79–80.

112

Ал-Мас’уди, «Копи золота и россыпи драгоценностей», М. Наталис, 2002, с. 377–378.

113

Это имя позволяет высказать предположение о каком-то родстве Текина с царским домом Волжской Булгарии, коль скоро «текин» на древне-тюркском языке означает «лицо царского рода» или «принц».

114

Ибн Фадлан. Там же, с. 12.

115

Заходер Б. Н. «Каспийский свод сведений о Восточной Европе», часть первая, Поволжье и Хорасан.

116

Ибн Фадлан, там же, с. 14.

117

Ибн Фадлан, там же, с. 20.

118

Wells H. G. «The Outline of History”, Cassell and Company Ltd., Toronto, Melbourne, Sydney, Wellington, Revised Edition, 1951, p. 618.

119

Ibrahim D. «The Islamization of Central Asia. A Case Study of Uzbekistan”, The Islamic Foundation, Leicester, 1993.

120

Грюнебаум фон Г. Э. Там же, с. 65.

121

Фильштинский И. М. Там же, с. 102.

122

Фильштинский И. М. Там же, с. 161.

123

Ал-Масуди. «Золотые копи и россыпи самоцветов», пер. Д. Микульского, Москва, Наталис, 2002, с. 260.

124

Ал-Масуди. «Золотые копи и россыпи самоцветов», пер. Д. Микульского, Москва, Наталис, 2002, с. 260.

125

Ал-Масуди. «Золотые копи и россыпи самоцветов», пер. Д. Микульского, Москва, Наталис, 2002, с. 260.

126

Ал-Масуди. «Золотые копи и россыпи самоцветов», пер. Д. Микульского, Москва, Наталис, 2002, с. 103.

127

Мец А. Там же, с. 41.

128

Ал-Масуди, «Золотые копи…», там же, с. 261.

129

Hugh Kennedy, ibid., p. 119.

130

«The Armies of the Caliphs”, ibid., p. 123.

131

«The Armies of the Caliphs”, ibid., p. 123–124.

132

Энциклопедия ислама, глава «Аббасиды». Там же.

133

Фильштинский И. М. Там же, с. 102.

134

Мец А. С. 161.

135

Ибн Фадлан. Там же, с. 21.

136

Ибн Фадлан. Там же, с. 21.

137

Ибн Фадлан. Там же, с. 26.

138

Ибн Фадлан. Там же, с. 25.

139

Безертинов Р. «Тенгрианство – религия тюрков и монголов», Набережные Чельны, 2000, с. 71–95. О древнем язычестве тюрков и других народов Средней Волги и Приурале см. также Галимжан Гильманов, «Татарские мифы», на тат. яз., Книжное издательство Татарстана, Казань, 1996.

140

Jean-Paul Roux. «Tengri», Encyclopaedia of Religion, Macmillan and Free Press, 1987.

141

Безертинов Р Там же.

142

«Поиски, размышления, находки», на тат. яз., Казань, 1989, с. 59.

143

При всей приблизительности этого примера, рояль, попавший в те края, где фортепианная музыка никогда не была известна, будет приспособлен в лучшем случае под тару, пока не найдется человек, способный играть на нем, но и тогда исходящие из него звуки далеко не всем будут понятны. Только научив людей к языку музыки, можно требовать от них приближения к пониманию замысла композитора. Кусок руды будет валяться в пустыне сколь угодно долго, пока не найдется тот, кто разглядит в нем золотой самородок. Полная луна будет появляться на небе каждый месяц от сотворения мира, пока кто-то не увидит в нем прообраз колеса.

144

Священный Коран, 10:48, 13:8, 16:37.

145

Священный Коран, 20:51.

146

Ибн Хальдун, там же, том 1, с. 91–93.

147

Мец М., там же, с. 365.

148

Ибн Фадлан. Там же, с. 28.

149

Ибн Фадлан. Там же, с. 28.

150

Adam Molnar, “Weather Magic in Inner Asia”, Indiana University, Research Institute for Inner Asian Studies, Bloomington, Indiana, 1994, p. 12–13.

151

Ибн Фадлан. Там же, с. 9.

152

Ибн Фадлан. Там же, с. 13–14.

153

Ибн Фадлан. Там же, с. 24–26.

154

Ибн Фадлан. Там же, с. 28.

155

«Finland-Ugria: Magic Animals?» Larousse World Mithology, Hamlyn Publishing Group Limited, England, 1965, p. 429.

156

Сонный, спящий (венгр.).

157

Сонный, спящий (венгр.).

158

Марджани Ш. Там же, с. 93–94.

159

Халиков А. Там же, с. 78.

160

Халиков А. Там же, с. 79.

161

«История Татарии…». Там же, с. 7.

162

Закиев М., Кузьмин-Яманади Я. Там же, с. 3.

163

Бартольд В. В. «Работы по истории и филологии тюркских и монгольских народов», перепечатка с издания 1968 г – М. Вост. Лит., 2002, с. 520.

164

Ибн Фадлан. Там же, с. 40.

165

Ибн Фадлан. Там же, с. 40.

166

Ибн Фадлан. Там же, с. 39.

167

Ибн Фадлан. Там же, с. 35.

168

Ибн Фадлан. Там же, с. 29.

169

Слово «наместник» в данном случае нельзя воспринимать в буквальном смысле как «наместник Бога», обладающий каким-то Его прерогативами. В сущности, халиф являлся не наместником Бога, но наместником Пророка. Само слово халиф означает «наместник» и проистекает из коранического айята 2:31, в котором об Адаме говорится так: «И когда Господь твой сказал ангелам: «Я желаю поставить наместника на земле», они сказали: «Поставишь ли Ты там такого, который произведет смуту на ней и прольет кровь? – и мы славим Тебя Твоей славой и превозносим Твою святость». Он сказал: «Я знаю то, чего вы не знаете.» То есть, сам человек появился на земле как наместник Аллаха, поставленный Им Самим.

170

Ибн Фадлан. Там же, с. 30.

171

Хузин Ф. Ш. «Волжская Булгария в домонгольское время», Казань, 1997, стр. 112.

172

Хузин Ф. Ш. «Волжская Булгария в домонгольское время», Казань, 1997, с. 91.

173

Ибн Фадлан, с. 37.

174

Халиков А. «Татарский народ и его предки». Там же, с. 78.

175

Халит Н. «Мечеть и ее архитектура», Иман, Казань, 1994, с. 15.

176

Халит Н. «Мечеть и ее архитектура», Иман, Казань, 1994, с. 15–16.

177

Ибн Фадлан. Там же, с. 37.

178

Между тем, в книге основателя Ахмадийской мусульманской общины Хазрата Мирзы Гулама Ахмада «Арабский язык как отец всех языков» доказывается, что арабский язык на деле является праотцем всех других языков мира. Это утверждение спорное, но, однако, не более спорное, чем то же самое утверждение в отношении санкрита, древность которого сравнима с древностью арабского языка. Если принять эту гипотезу, то окажется, что чтение мусульманских молитв на арабском языке как на праязыке всех людей, тоже служит Единству всего человечества.

179

Там же. Ибн Фадлан имеет в виду первую суру Корана «Ал-Фатиха» и одльну из последних коротких Сур «Ал-Ихлас», о которой мы уже говорили во Введении к нашей книге, в частности, в главе «Иисус в исламе».

180

Ибн Фадлан. Там же, с. 39.

181

Халиков А. Там же, с. 103.

182

Hughes T. P. «Dictionary of Islam», Cosmo Publications, New Delhi, India, 1977, p. 57.

183

Snouck Hurgronje, De Islam, Baarn, 1912, p. 30.

184

Хади Атласи / «История Сибири. Сююмбике. Казанское ханство», на тат. яз., Казань, 1994, стр. 79–90, пер. автора.

185

Сура «Ал-Нахль», 16:126.

186

Ибн Фадлан. Там же, с 31–32.

187

Ибн Фадлан. Там же, с. 32–33.

188

Ибн Фадлан. Там же, с. 26.

189

Это надо же куда заносило людей в теякобы трудные для странствий времена! Каким же известным должно было быть булгарское торжище, чтобы сюда прибывали не только вездесущие купцы, но и ремесленники со всего подлунного мира. Р. Б.

190

Ибн Фадлан. Там же, с. 33.

191

Encyclopaedia of Islam, ibid., “Bay’a”.

192

Хузин Ф. Там же, с. 112.

193

Хузин Ф. Там же, с. 113.

194

Ковалевский А. П. «Книга ибн Фадлана о его путешествии на Волгу», в сборнике «На стыке континентов и цивилизаций», там же, стр. 70.

195

Ковалевский А. П. «Книга ибн Фадлана о его путешествии на Волгу», в сборнике «На стыке континентов и цивилизаций», там же, с. 70.

196

Ибн Фадлан. Там же, с. 36.

197

Мец А. Там же, с. 435.

198

Лионел Д. Варнетт, «Индийские древности», Лондон, 1913, с 196–200.

199

Сьюзан Коул. «Индийские Карты и Планы», Манохар, Дели, Индия, 1989. сноска к странице 32.

200

Манохар. Дели, Индия, 1997, с. 134–141.

201

Манохар. Дели, Индия, 1997, с. 134–141.

202

Сюзан Коул. Указ. соч., с. 77–79.

203

Ал-Мас’уди, «Золотые копи и россыпи самоцветов», Наталис, Москва, 2002, с. 588.

204

Хузин Ф. Там же, с. 97.

205

Ernst J. Grube, The World of Islam, Paul Hamlyn, London, 1967, p. 36.

206

Мец А. Там же, с. 354.

207

Мец А. Там же, с. 375–376.

208

Gaston Wiet. Baghdad: Metropolis of the Abbasid Caliphate”, Ch. 5, Universoty of Oklahoma Press.

209

Там же, глава 5.

210

History of Islamic Philosophy, edited by Seyyed Hossein Nasr and Oliver Leaman, Routledge, London and New York, 2001, p. 179.

211

См. Введение.

212

History of Islamic Philosophy, там же, с. 168.

213

History of Islamic Philosophy, с. 200–201.

214

Мец А. Там же, с. 347.

215

Мец А. Там же, с. 333.

216

«Ислам», энциклопедический словарь, М. Наука, Главная редакция восточной литературы, 1991, с. 32.

217

См. Введение.

218

Мец А. Там же, с. 382.

219

Мец А. Там же, с. 384–386.

220

Фильштинский И. М. Там же, с. 203.

221

Увы, некоторые из жителей Мекки, как сообщается, сами подключились к грабежам и погромам. Так что просто жить в священном городе еще не означает быть святым.

222

«Халладж» по-арабски – «чесалщик шерсти».

223

Ср. стихотворение Геннадия Айги: «Какой же Мощью нужно обладать, чтобы хранить Молчание в столь скудном существе, как я».

224

«Та син ал-Азал» или «непокорный единобожник» о падении Иблиса из ангельского состояния благодаря его непослушанию и второй труд о мистическом «вознесении» (миградж) Святого пророка Мухаммада.

225

Л. Массиньон и Л. Гарде, статья «Ал-Халладж», «Энциклопедия ислама», там же.

226

Л. Массиньон и Л. Гарде, статья «Ал-Халладж», «Энциклопедия ислама», там же.

227

Абу Исхак ал-Фариси ал-Истахри, в книге А. Меца «Мусульманский ренессанс», стр. 286, там же.

228

Г. Э. Фон Грюнебаум. Там же, с. 123.

229

Ибн Хальдун, «Мукаддима». Т. 3, с. 102.

230

Г. Э. Фон Грюнебаум. Там же, с. 123–124.

231

Дебора Л. Блэк, «Ал-Фараби», в книге “History of Islamic Philosophy”, vol. 1, Routledge, London and New York, p. 178.

232

Фильштинский И. М. Там же, с. 347.

233

Мец А. Там же, стр. 183.

234

Мец А. Там же, стр. 183.

235

Мец А. Там же, стр. 205.

236

Ибн Хальдун. Там же. Т. 3. С. 8–9.

237

Проблема «открытия ворот Ижтихада» – это огромная проблема для современного ислама. По убеждению автора, такие самостоятельные суждения уже не могут делаться только на основе традиционных мусульманских знаний. Подобные толкования, отвечающие на сущностные вопросы современности, должны иметь в основе не схоластические познания, а элемент Божественного вдохновения, вахи. «Открытие ворот Ижтихада» непосредственно связано с пророчествами Святого пророка ислама, мир и благословения Аллаха да пребывают с ним, о Последних днях и о восстановлении праведного Халифата на стезе пророчества. В пределах данных разделов нашей книги об этом говорить нет времени. Читатель может обратиться к переведенной автором на русский язык литературе Ахмадийской мусульманской общины, например, к книге Хазрата Мирзы Тахира Ахмада «Ислам отвечает на вопросы современности», СПб, Блиц, 2004). Именно в такой литературе мы имеем дело с подлинным «открытием ворот Ижтихада» и подлинным возрождением ислама как великой религии милосердия и созидательного добра, в которой вообще нет места никакому духовному и физическому насилию.

238

Хазрат Мирза Тахир Ахмад, «Review of Religions», July 2002, Vol. 97, Issue 07, Islamic Publications, UK.

239

Ибн Хальдун. Там же. Т. 3. С. 3–4.

240

См. «Введение».

241

В оригинале ибн Хальдуна, «спекулятивные теологи».

242

Ибн Рушд, Аверроэс, «Вера и разум в исламе». Там же, с. 17.

243

Разделение суток на времена богослужения.

244

Там же, с. 115.

245

Там же, с. 116.

246

Вопрос взаимоотношения и взаимозависимости ислама и науки рассматривается автором в его новой книге «Параллели, которые могут сойтись; ислам и наука в России XX века», которая готовится к печати на английском языке в 2004 году.

247

Ал-Газали. Там же, с. 118.

248

Саидбаев Т. С. «Ислам и общество», Москва, Главная редакция восточной литературы издательства «Наука», 1984, стр. 37. В переводе Корана, которым мы пользуемся для этих бесед, указанный айят имеет другую нумерацию и переведен так: (4:27) «Аллах желает изъяснить вам и направить на пути тех, кто был прежде вас, и обратиться к вам с милосердием».

249

Перевод взят из публикации «Становление мусульманской доктринальной мысли и ранняя исламская философия (к вопросу о взаимном влиянии на примере ал-Фикх ал-Акбар Абу Ханифы)», введение, перевод с арабского и комментарии А. В. Смирнова, Вестник РГГУ, вып. 4, «Восток: Исследования. Переводы», Москва, РГГУ, 2000, стр. 52–86.

250

Здесь и далее – споры с рационалистической му’тазилитской доктриной тварности Корана, что свидетельствует о том, что данный текст не принадлежит непосредственно самому Абу Ханифе, но модифицирован гораздо позднее, чтобы включить в себя отрицание му’тазилитской философии.

251

Насколько можно судить, именно за это положение был обвинен в ереси ал-Бухари.

252

Аллама Шибли Нугмани, «Великий Омар, второй халиф ислама», изд. Ш. Мухаммад Ашраф, Лахор, Пакистан, 1961, с.102.

253

«Китаб ал-Харадж». Там же, с. 8.

254

Там же, с. 47.

255

Там же, с. 145.

256

«На стыке континентов и цивилизаций». Там же, с. 36.

257

«На стыке континентов и цивилизаций». Там же, с. 36.

258

«Историко-археологическое изучение Поволжья», межвузовский сборник, Йошкар-Ола, 1994, с. 26.

259

Хузин Ф. «Волжская Булгария в домонгольское время». Там же, с. 73.

260

Халиков А. «Татарский народ и его предки». Там же, с. 99.

261

«На стыке континентов и цивилизаций». Там же, с. 40.

262

«На стыке континентов и цивилизаций». Там же, с. 35.

263

«На стыке континентов и цивилизаций». Там же, с. 39.

264

Соловьев С. М. «История России с древнейших времен», книга I, Москва, «Мысль», 1988, стр. 153.

265

Карамзин Н. М. Там же.

266

Хузин Ф. Там же, с. 155.

267

Карамзин Н. Там же.

268

Хузин Ф. Там же, с. 155.

269

Хузин Ф. Там же, с. 18.

270

Среди ученых, посвятивших свою научную жизнь булгароведению, автор, кроме уже упомянутых, хотел бы с большим уважением привести имена Г. А. Федорова-Давыдова, Т. А. Хлебниковой, А. М. Ефимовой, З. А. Акчуриной, О. С. Хованской, Н. А. Аксеновой, Е. П. Казакова, С. В. Валиуллиной, Н. А. Кокориной, А. Ф. Кочкиной, Р. Ф. Шарифуллина, Р. Г. Фахрутдинова и многих других.

271

Халиков А. «Татарский народ и его предки». Там же, с. 91.

272

Халиков А. «Первое государство», на тат. яз., Казань, 1991. С. 71.

273

Уэллс Г. Там же, с. 623–624.

274

«Поэзия древних тюрков VI–XII веков», научный перевод текстов И. Стеблевой, стихотворный перевод А. Преловского, Раритет, Москва, 1993, с.137.

275

Хузин Ф. Там же, с. 54.

276

Данные, относящиеся к Билярскому городищу, приводятся по книгам А. Халикова и Ф. Хузина.

277

Халиков А. «Татарский народ и его предки». Там же, с. 92.

278

”The Turks”, Yeni Turkiye Publications, Ankara, 2002, V. 2, p. 272.

279

Махмуд Кашгари, тюркский ученый, автор «Словаря тюрков (Диван-и люгати-т тюрк)», созданного между 1075 и 1094 годами.

280

Хузин Ф. Там же, с. 166.

281

Хузин Ф. Там же, с. 55.

282

Халиков А. Там же, с. 107–108.

283

Халиков А. Там же, с. 94.

284

Халиков А. Там же, с. 94.

285

Хузин Ф. Там же, с. 165.

286

Хузин Ф. Там же, с. 158.

287

Халиков А. Там же, с. 94.

288

Хузин Ф. Там же, с. 161.

289

Соловьев С. М. «История России с древнейших времен», Москва, «Мысль», 1988, том 2, примечание 92, с. 676.

290

Н. И. Костомаров пишет: «В 1113 году умер Святополк, и киевляне, собравшись на вече, избрали Владимира Мономаха своим князем; но Владимир медлил; между тем киевляне, недовольные поборами своего покойного князя, напали на дом его любимца Путяты и разграбили жидов, которым потакал Святослав во время своего княжения и поверил собирание доходов». Там же, с. 34.

291

Соловьев С. М. Там же. Т. 1, с. 172.

292

Хузин Ф. Там же, с. 167.

293

См. «Введение».

294

Прошин Г. «Второе крещение», в сборнике «Как была крещена Русь», Москва, Издательство политической литературы, 1989, с. 27.

295

Хузин Ф. Там же, с. 167–168.

296

Прошин Г. там же, стр. 28.

297

Прошин Г. там же, с. 235.

298

Соловьев С. М. «Путь русской культуры», (1916), «В поисках своего пути: Россия между Европой и Азией»», хрестоматия по истории российской общественной мысли XIX и XX веков, Москва, Наука, 1994, с. 82.

299

Гукова С. Н. «Естественнонаучные знания в палеологовский период». Там же, с 369.

300

Поляковская М. А. «Быт и нравы поздневизантийского общества», там же, с. 555.

301

Соловьев С. М. Там же, том 1, с. 172.

302

Костомаров Н. И. «Русская история в жизнеописаниях главнейших ее деятелей», Москва, «мысль», 1991, с. 6.

303

Поляковская М. А., Медведева А. П. «Развитие политических идей в поздней Византии», в сборнике «Культура Византии…». Там же, с. 270.

304

Хузин Ф. Там же, с. 174.

305

Хузин Ф. Там же, с. 174.

306

Хузин Ф. Там же, с. 178.

307

Соловьев С. М. Там же. Т. 1, с. 180–181.

308

Хузин Ф. Там же, примечание 6, с. 171.

309

«История Татарии в документах и материалах». Там же, с. 12.

310

Как пишет Н. И. Костомаров, там же, стр. 24: «В Муроме и его волости в то время еще господствовало язычество: край был населен народом финского племени, муромою, и держался за князьями только страхом дружины, составлявшей здесь, вероятно, еще единственное славянское население в те времена».

311

Хузин Ф. Там же, с 168.

312

Хузин Ф. Там же, с 168.

313

Хузин Ф. Там же, с. 177.

314

Хузин Ф. Там же, с. 178.

315

Хузин Ф. Там же, с. 170.

316

«История Татарии в документах и материалах», там же, стр. 16.

317

«История Татарии в документах и материалах», там же, стр. 16.

318

«История Татарии в документах и материалах», там же, с. 171.

319

Похлебкин В. В. «Татары и Русь, 360 лет отношений 1238–1598», Москва, «Международные отношения», 2001, с. 11–12.

320

Nathan Light, “Turkic Literature and the Politics of Culture in the Islamic World”, 1998.

321

Nathan Light, “Turkic Literature and the Politics of Culture in the Islamic World”, 1998.

322

Фильштинский И. М. Там же, с. 249.

323

Ruth Miller, “A comparison of the 7th century Arab and 11th century Turkish conquests of the Middle East”, “The Turks”, encyclopaedia, Yeni Turkiye Publications, Ankara, 2002, volume 2, p. 54.

324

Халиков А. «Татарский народ и его предки». Там же, с. 114; Хузин Ф. Там же, с.116.

325

«История Татарии в документах и материалах», там же, с. 13.

326

Халиков Ф. «Татарский народ и его предки». Там же, с. 114; Ф. Хузин А Там же, с. 116.

327

Рыбаков Б. А. «Из истории культуры Древней Руси», Издательство Московского университета, 1984, стр. 12.

328

Костомаров Н. И. Там же, с. 7; Соловьев С. М. Там же, с. 178.

329

Игумен Иларион (Алфеев), «Преподобный Симеон Новый Богослов и православное Предание», Алетейя, Санкт-Петербьург, 2001, с. 64.

330

Соловьев С. М. Там же. Т. 1, ср. 247.

331

«Жития русских святых», шестая книга, Свято-Троицкий Ново-Голутвин женский монастырь, г. Коломна, 1993 г, с. 213.

332

«Жития святых Святителя Димитрия Ростовского», январь, книга пятая, часть вторая, Москва, Синодальная типография, 1904, с. 452–453.

333

См. Введение.

334

Хузин Ф. Там же, с. 160.

335

Это сочинение было в 1220–1221 гг. переписано братом Таджетдина Хасаном и ныне сохраняется в библиотеке Меджлиса Ирана.

336

Сокращенный и отредактированный вариант этого сочинения хранится в музее Топ Капу в Стамбуле.

337

Сочинения Бурханетдина ал-Булгари хранятся ныне в фонде Института Востоковедения АН Узбекистана.

338

Правила мусульманского воспитания.

339

Ал-Гарнати, «Ясное изложение некоторых чудес Магриба», перевод О. Г. Большакова из книги «Путешествие Абу Хамида ал-Гарнати», Москва, 1971.

340

Хузин Ф. Там же, с. 118.

341

Халиков А. «Татарский народ и его предки». Там же, с. 113.

342

Фахрутдинов Р. «История татарского народа и Татарстана», Казань, издательство «Магариф», 1995, с. 83–84.

343

Казаков Е. «Ранние торгово-ремесленные поселения на Волге и Каме», в сборнике «Средневековая Казань: возникновение и развитие», Материалы международной научной конференции, Казань, 1–3 июня 1999 года, Мастерлайн, Казань, 2000, с. 118–121.

344

Хузин Ф. Там же, с. 163.

345

Автор переводил писания ибн Хальдуна с английского издания в надежде, что этого достаточно для целей его книги.

346

Священный Коран, Сура «Ал-Хашр», 59:10.

347

«Сиясет-наме. Книга о правлении вазира XI столетия Низама ал-мулька», М.-Л. 1949, с. 14, 24.

348

«Сиясет-наме. Книга о правлении вазира XI столетия Низама ал-мулька», М.-Л. 1949, с. 43.

349

«Сиясет-наме. Книга о правлении вазира XI столетия Низама ал-мулька», М.-Л. 1949, с. 43.

350

«И словом, и делом свидетельствуй о щедротах Владыки твоего», Священный Коран, Сура Ал-Зуха, 93:12.

351

Ибн Хальдун. Там же. Т. II, с. 29–35.

352

Мец А. Там же, с. 428.

353

Энкциклопедия «Тюрки». Т. 2, с. 278. Курсив мой (Р. Б.)

354

Ал-Гарнати, «Ясное изложение некоторых чудес Магриба», перевод О. Большакова, М. 1971.

355

«История Татарии в документах и материалах». Там же, с 29.

356

Extract from the Encyclopaedia of Islam CD-ROM Edition v. 1.0, © 1999 Koninklijke Brill NV, Leiden, The Netherlands.

357

J. Martin, “Medieval Russia 980-1584”, Cambridge University Press, Cambridge, UK, 1995, p. 69.

358

Ричард Флетчер, «Обращение Европы». Там же, с. 317–318.

359

В частности, такой апологетикой Крестовых походов отличается проникнутая духом французского национализма книга Г. Мишо «История Крестовых походов», Издательство «Алетейя», 1999.

360

«Chronicles of the Crusades”, CLB, USA, 1997, p. 25.

361

Флетчер Р. «Обращение Европы». Там же, с. 318–319.

362

Мец А. Там же, с. 67.

363

Переводчик дневника Насира и-Хусрау Гай ле Стрэндж в своих комментариях к тексту говорит, что церковь Гроба Господня была отстроена в 1037 году при халифе ал-Мустансире, который дал разрешение на это в обмен на свободу для пяти тысяч мусульманских пленников.

364

Насир и-Хусрау, «Дневник путешествия в Сирию и Палестину», Лондон, Общество текстов палестинских паломников, 1893, перевод на русский автора.

365

«Chronicles of the Crusades”. Там же, с. 13–14.

366

Richard Fletcher, “The Conversion of Europe from Paganism to Christianity 371-1386”, HarperCollins Publishers, London, 1997, p. 74.

367

См. Введение.

368

Мишо Г. Там же, с. 8.

369

Мишо Г. Там же, с. 8.

370

«Chronicles of the Crusades». Там же, с. 147.

371

Мишо Г. Там же, с. 346.

372

«Chronicles of the Crusades». Там же, с. 93.

373

«Киевская летопись», ПСРЛ, т. 2, СПб., 1908. (цитируется не по оригиналу, который был недоступен автору).

374

«История Татарии в документах и материалах». Там же, с. 29.

375

Соловьев С. М. «История России…». Т. 2, с. 624.

376

Ключевский В. О. «Курс русской истории», Москва, Государственное издательство политической литературы, 1956, т. 1, с. 319.

377

«Рассказы русских летописей», издательский центр «Витязь», Москва, 1993, стр. 87.

378

Соловьев С. М. Там же, т. 3, стр. 46.

379

«История Татарии в документах и материалах». Там же, с. 16.

380

Кол Гали, «Кыйсса-и-Йосыф», Казань, Татарское книжное издательство, 1983.

381

Кул Гали, «Сказание о Йусуфе», Татарское книжное издательство, 1985.

382

Kol Gali, Story of Joseph. Translation of the poem with Fred Beake, extensive foreword, analysis, UK Global Oriental (Brill), 2010.

383

Fleischer G. Catalogus codicum manuscriptorum orientalium Bibliothecae Regiae Dresdensis, Leipzig, 1831, p. 72, n. 419.

384

Само по себе содержание этого введения к поэме в общих чертах повторяет принятые поэтические приемы литературного средневековья. Кол Гали – не единственный, кто делает это. Но в ключе нашей гипотезы о миссионерской направленности поэмы очень существенно, что и как он говорит.

385

В оригинале дословная цитата из Суры «Иосиф» (12:4).

386

В оригинале поэмы дословная цитата из Суры «Иосиф» (12:112).

387

В. О. Ключевский, Сочинения, Москва, Государственное издательство политической литературы, 1956; «Курс русской истории», т. 1, с. 367.

388

Urgunch Onon, “The Secret History of the Mongols”, Curzon, London, 2001, p. 6.

389

Вернадский Г. В. «Монголы и Русь», Тверь, ЛЕАН, Москва, Аграф, 2001, с. 101.

390

Вернадский Г. В. «Монголы и Русь», Тверь, ЛЕАН, Москва, Аграф, 2001, с. 102.

391

Э. Хара-Даван, «Чингисхан как полководец и его наследие» в сборнике «На стыке континентов и цивилизаций». Там же, с. 213.

392

Э. Хара-Даван, «Чингисхан как полководец и его наследие» в сборнике «На стыке континентов и цивилизаций». Там же, с. 213.

393

Э. Хара-Даван, «Чингисхан как полководец и его наследие» в сборнике «На стыке континентов и цивилизаций». Там же, с. 133.

394

Соловьев С. М. Там же, т. III, гл. 2, с. 140.

395

Похлебкин В. В. «Татары и Русь. 360 лет отношений 1238–1598», Москва, «Международные отношения», 2001, с. 13.

396

Халиков А. «Монголы, татары, Золотая Орда и Булгария», издательство «Фэн», Казань, 1994, с. 34.

397

Халиков А. «Монголы, татары, Золотая Орда и Булгария», издательство «Фэн», Казань, 1994, с. 34.

398

Юдин В. П. Орды: Белая, Синяя, Серая, Золотая… // Казахстан, Средняя и Центральная Азия в XVI–XVIII вв. Алма-Ата, 1983. С. 116–117.

399

Саин – справедливый.

400

После того, как великим каганом был избран личный враг Бату царевич Гуюк, отношения между Бату и Гуюком обострились до предела. Лишь ранняя смерть Гуюка помогла избежать междоусобной войны.

401

Восстания в Волжской Булгарии продолжались на протяжении всего XIII века: известно, что карательная экспедиция хана Менгу-Тимура против восстания булгарского воеводы Бачмана продолжалась целых два года, а было это через десятилетия после монгольского нашествия – Р. Б.

402

Соловьев С. М. «История России с древнейших времен», т. 4, гл. 3.

403

Греков Б. Д., Якубовский А. Ю. «Золотая Орда и ее падение», Изд-во Академии Наук СССР, M.-Л., 1950.

404

Нефедов С. Интернет, http://tatar-history. narod.ru/nefedov_igo.htm

405

Нефедов С. Интернет, http://tatar-history. narod.ru/nefedov_igo.htm

406

«Сей Батыев преемник любил Искусства и Науки; ласкал Ученых, художников; украсил новыми зданиями свою Капчакскую столицу и позволил Россиянам, в нем обитавшим, свободно отправлять Христианское богослужение, так, что Митрополит Кирилл (в 1261 году) учредил для них особенную Епархию под именем Сарской, с коею соединили после Епископию южного Переяславля». (Н. Карамзин, том 4, глава 2)

407

Кутлуг-Тимур – тогда могущественный улугбек, то есть верховный бек, то сути, главный гражданский и военный министр хана.

408

Григорьев А. П., Григорьев В. П. «Коллекция золотоордынских документов XIV века из Венеции», Издательство Санкт-Пеьербургского университета, 2002, с. 27–28.

409

«В орде хан Чанибек был убит в 1357 году сыном своим Бердибеком; русский летописец говорит об убитом, что он был очень добр к христианству и при нем была большая льгота земле Русской». (Н. Карамзин)

410

Крамаровский М. Г. «Золото Чингисидов: культурное наследие Золотой орды», Государственный Эрмитаж, АО «Славия», Санкт-Петербург, 2001, с. 156.

411

Клаус Хеллер, «Золотая орда и торговля с Западом» в сборнике «Источниковедение истории Улуса Джучи (Золотой Орды)», Казань, 2002, с. 115.

412

«Еще в 1346 году был мор в странах Каспийских, Черноморских, в Армении, в земле Абазинской, Леской и Черкесской, в Орне при устье Дона, в Бездеже, в Астрахани и в Сарае. Пишут, что сия жестокая язва, известная в летописях под именем черной смерти, началась в Китае, истребила там около тринадцати миллионов людей и достигла Греции, Сирии, Египта. Генуэзские корабли привезли оную в Италию, где, равно как и во Франции, в Англии, в Германии, целые города опустели. В Лондоне на одном кладбище было схоронено 50000 человек. В 1349 году началась зараза и в Скандинавии; оттуда или из Немецкой земли перешла она во Псков и Новгород: в первом открылась весною 1352 года и свирепствовала до зимы с такою силою, что едва осталась треть жителей». (Н. Карамзин).

413

Усманов М. А. «Состояние и перспективы источниковедения истории Улуса Джучи» в сборнике «Источниковедение истории Улуса Джучи (Золотой орды)», Казань, 2002, с. 9.

414

Менгес К. Г. «Восточные элементы в «Слове о полку Игореве»», Ленинград, «Наука», 1979.

415

«(Князь) Юрий вошел в милость к Узбеку и женился на его сестре Кончаке, которая приняла в крещении имя Агафии. Сам Узбек был магометанин, но, верный преданиям предков, оказывал уважение ко всяким верам, а с христианами был особенно милостив; при нем в Сарае жило много христиан: они отправляли свободно свое богослужение и имели там местного епископа. С такою терпимостью вполне согласовалось то обстоятельство, что он породнился с русским князем и позволил своей сестре принять веру своего мужа». (С. Соловьев).

416

Цепков А. И. Воскресенская летопись. Рязань, 1998.

417

Макарий Булгаков, митрополит Московский и Коломенский, «История Русской церкви», т. 5; «Состояние Русской Церкви от митрополита Кирилла II до митрополита святого Ионы, или в период монгольский (1240–1448)», из-во Спасо-Преображенского Валаамского монастыря. М., 1995.

418

Тех пытливых читателей, которые хотели бы узнать больше о языке оригинала этой переводной книги, мы отсылаем к известной замечательной работе Э. Н. Наджипа «Иследования по истории тюркских языков XI–XIV вв.», М., Наука, Главная редакция восточной литературы, 1989.

419

Крамаровский М. Г. «Золото Чингисидов: культурное наследие Золотой орды», Государственный Эрмитаж, АО «Славия», Санкт-Петербург, 2001, с. 82.

420

Крамаровский М. Г. «Золото Чингисидов: культурное наследие Золотой орды», Государственный Эрмитаж, АО «Славия», Санкт-Петербург, 2001, с. 82.

421

Рум – Византия, Шам – Сирия.

422

Сейид – потомок Пророка.

423

Джамшид (Джемшид) – легендарный царь древнего Ирана, у которого была чаша, на дне которой отражалось все, что происходило в мире. В мусульманской поэзии Джамшид – символ власти и величия.

424

Джамшид, Сафуан, Рустам, Фаридун – герои иранских сказаний, увековеченные в «Шах-наме» Фирдоуси.

425

Дакъюнус – по всей видимости, языческий бог Дионис.

426

Зулькарнайн – «двурогий», мусульманское прозвище Александра Македонского.

427

Хулагу – монгольский хан, разрушивший Багдад.

428

Бохтнасыр – вавилонский царь Навуходоносор.

429

В скотоводческих культурах голова животного является самым почетным лакомством. Видимо, прозвище Царь-Череп проистекает именно отсюда.

430

Ильяс – святой Илия, предтеча Мессии Иисуса.

431

770 год Хиджры падает на 1368–1369 годы от Рождества Христова.

432

Сухейль – арабское имя и арабское же название звезды Канопус, считавшейся блистательной звездой счастья. Несоответствие счастливого имени и драматической судьбы добавляет психологизма этой поэме-трагедии.

433

Сайф-и Сараи запросто пишет о движении Земли вокруг Солнца за полтораста лет до Коперника.

434

1393–1394 год по христианскому летоисчислению.

Content

Равиль Раисович Бухараев
История российского мусульманства. Беседы о Северном исламе

Иисус в исламе (Вместо введения)

О монополии на истину

Христиане и мусульмане: первые встречи

Христианско-мусульманские споры

Второе пришествие Иисуса в исламе

Абсолютный хронометр

Беседа первая. На рубежах гипербореи

Народы седьмого климата

Золото гипербореи и серебро ислама

Странствия и страдания ибн Фадлана

На пороге новой цивилизации

Как волжские булгары принимали ислам

I.

II.

Постскриптум к первой беседе

Беседа вторая. Первоначала северного ислама

Первое паломничество

Начала северного шариата

Абу Ханифа и его правовое наследие в Волжской Булгарии

Беседа третья. «Золотой век»

Города Волжской Булгарии

Северный ислам и древнерусское христианство: первые встречи

Культура и государственность Волжской Булгарии

Средневековое мусульманское государство: идеал и практика

Северный ислам и эпоха крестовых походов

Лебединая песня булгарской культуры

Постскриптум к третьей беседе

Соловьиный сад золотой орды

Мударис Валеев. Человек эпохи исламского возрождения

Библиография

Поэтические сборники:

Художественная проза:

Книги по истории, полиэкономии и религиоведению

Пьесы:

Примечания