Цвейг Стефан

Лионская легенда

Стефан Цвейг

Лионская легенда

Двенадцатого ноября 1793 года Баррер выступил во французском Национальном Конвенте с убийственным предложением, направленным против вероломного и павшего наконец Лиона, предложением, кончавшимся словами: «Лион ополчился на свободу, Лиона не существует». Он требовал, чтобы здания мятежного города сровняли с землею, памятники обратили в прах и чтобы самое имя Лиона предано было забвению. Прошла неделя, прежде чем Конвент решился наконец изъявить согласие на уничтожение города, второго по величине во всей Франции, и даже после подписания декрета комиссар Конвента Кутон, уверенный в скрытом сочувствии Робеспьера, не спешил с выполнением геростратова приказа. Чтобы соблюсти форму, он с большой торжественностью собрал на площади Белькур толпу народа и символически погрозил серебряным молотком в направлении обреченных на гибель домов: однако и после того не слишком бурно застучали заступы о величественные фасады, и гильотина скупо отмеряла удары своего глухо рокочущего ножа. Успокоенный столь неожиданной мягкостью, несчастный город, жестоко потрясенный гражданской распрей и долгой осадой, начал уже было питать робкие надежды; наиболее мужественные порывались приступить, среди хаоса, к восстановлению разрушенного и осторожно восстанавливали порядок, как вдруг излишне мягкий и нерешительный трибун оказался отозванным и взамен него явились в «Ville affranchie» — ибо так именовался отныне город в декретах республики — Колло д'Эрбуа и Фуше, украшенные шарфами народных уполномоченных. Прошла ночь, и то, что казалось всего лишь нарочито запугивающим декретом, стало жуткой явью. «До сих пор ничего еще здесь не сделано», — гласили нетерпеливые строки первого же донесения новых трибунов в Конвент, — строки, подтверждавшие собственное их патриотическое усердие и бросавшие тень подозрения на слишком мягкого предшественника. Сразу же начались те страшные казни, о которых Фуше, «mitrailleur de Lyon», вспоминал впоследствии, в качестве герцога Отрантского и поборника легитимистских принципов, весьма неохотно.

Вместо медленно работающих заступов, пороховые мины взрывали теперь ряд за рядом великолепнейшие здания, вместо «ненадежной и недостаточной» гильотины, залпы ружей и митральез разом кончали с сотнями осужденных. Коса правосудия, оттачиваемая что ни день новыми яростными декретами, срезала, широко захватывая, обильную жатву человеческую: давно уже быстротекущая Рона приняла на себя хлопотливое дело погребения, давно уже не хватало тюрем для множества подозрительных. Подвалы общественных зданий, школы и монастыри избраны были в качестве пристанища для осужденных — пристанища, правда, кратковременного, ибо коса работала быстро и один и тот же пук соломы редко согревал одно и то же тело дольше, чем в течение единственной ночи.

Столь же кратковременным являлось и сообщество той группы осужденных, которая в один из морозных дней кровавого ноября была загнана в подвалы городского управления. Днем они предстали поочередно перед комиссарами, и после беглого опроса судьба их решилась; теперь они теснились в количестве шестидесяти четырех человек, мужчины и женщины вперемешку, во мраке низкого сводчатого, пропитанного запахом винных бочек и плесени помещения; скудное пламя очага не столько согревало, сколько озаряло собравшихся. Большинство в каком-то мертвом оцепенении лежали на соломенных мешках, другие писали прощальные письма за единственным деревянным столом, при дрожащем свете восковой свечи: писали наскоро, зная, что жизнь их может догореть раньше, чем это синевою вспыхивающее на холоде пламя. Говорили только шепотом, и потому с улицы явственно доносился, в морозной тиши, глухой грохот взрывов, сопровождаемых обвалами зданий. Однако непрестанное нагромождение событий полностью отняло у них, казалось, способность чувствовать и мыслить отчетливо; молча и неподвижно пребывали они во мраке, словно в преддверии могилы, ни на что уже не надеясь и ни единым движением не обнаруживая своей принадлежности к живущим.

Вдруг, в седьмом часу вечера, загромыхали у двери уверенные и тяжелые шаги, застучали приклады ружей, и ржавый засов с визгом отодвинулся. Заключенные вскочили в невольном испуге: неужто, вопреки обычаю, отнимается у них последняя ночь, и час их пробил? Синевою затрепетало на морозном ветру пламя свечи, словно пытаясь оторваться от воскового своего тела, и ужас вместе с ним метнулся навстречу неизвестности. Вскоре, однако, внезапная тревога улеглась, ибо выяснилось, что начальник тюрьмы явился всего-навсего с новой группой осужденных, числом около двадцати; их свел он по ступенькам лестницы вниз, не сказав при этом ни слова и не пытаясь указать им место в переполненном помещении.

Недружелюбным взором встретили пленники пришельцев. Так уж странно создан человек, что повсюду он приспосабливается торопливо и склонен чувствовать себя как дома даже на бивуаке, в полном сознании своего права. Так и ранее прибывшие невольно рассматривали затхлый и мрачный этот подвал, эти заплесневелые соломенные тюфяки, место у огня и даже пронизывающую сырость последнего своего пристанища, как свою собственность: каждый из вновь пришедших, не взирая на общность жребия, представлялся им незваным и назойливым гостем, посягающим на скудное их достояние. По-видимому и пришельцы ясно почувствовали ледяную враждебность предшественников, при всей ее очевидной нелепости перед лицом смерти, ибо — странно — они не обменялись с товарищами по жребию ни поклоном, ни словом приветствия, не потребовали себе места за столом и на соломе: молча и угрюмо разместились они в углу, сбившись в кучу, словно стадо в грозу. И если и до того тишина нависала жутко под сводами, то теперь, в напряженности этого бессмысленно возникшего чувства, действовала она угнетающе.

Тем явственнее и пронзительнее прозвучал в тишине внезапный крик, звенящий, почти судорожный, словно исходящий из другого мира, — крик, оторвавший даже самых безучастных от их равнодушия и подавленности. Девушка, только что прибывшая вместе с другими, вскочила, разом сорвавшись с места; вытянув перед собой руки, словно бросаясь вперед, она с судорожным криком: «Робер, Робер!» — ринулась к молодому человеку, который стоял в стороне, облокотившись на оконную решетку, и теперь, в свою очередь, бросился к ней навстречу. И спустя мгновение, как два пламени единого огня, пылали уже оба юные существа, сливая жар свой, уста к устам, тело к телу, столь тесно, что слезы восторга смешивались на щеках и рыдание исходило, казалось, из единой задыхающейся груди. Если они отрывались друг от друга на миг, не в силах поверить своей близости и смущенные чрезмерностью неправдоподобности, то следующий миг сообщал уже новый пыл их объятию. В единое дыхание сливали они плач свой и рыдания, и слова, и крики, отрешенные от мира в безмерности чувства, вовсе не замечая присутствующих; движимые изумлением, эти последние повскакали со своих мешков и неуверенно приближались теперь к ним.

Когда улегся, наконец, первый пыл лихорадочного возбуждения, вызванного нечаянной встречей, молодые люди не замедлили удовлетворить сочувственное любопытство окружающих. Девушка оказалась подругой детства, а в дальнейшем, вот уже несколько месяцев, невестой Робера де Л., сына одного из местных городских служащих. Помолвка их была уже оглашена с церковной кафедры, и венчание назначено как раз на тот день, когда войска Конвента ворвались в город; долг службы жениха, сражавшегося против республики в армии Преси, обязывал его сопутствовать генералу-роялисту в его отчаянной попытке прорыва. Несколько недель не было от него известий, и она готова была уже надеяться, что жених благополучно перешел швейцарскую границу, как вдруг один из городских писцов сообщил ей, что местопребывание его по доносу открыто и вчера он предстал перед революционным трибуналом. Узнав об аресте жениха и неизбежно ожидающем его приговоре, отважная девушка, с той таинственной и непостижимой энергией, которая в минуты крайней опасности отличает женщин, преодолела невообразимые препятствия и добилась личного приема у комиссаров Конвента, дабы вымолить жениху прощение. Колло д'Эрбуа, перед которым бросилась она на колени, сначала резко отказал ей, заявив, что не милует предателей. После этого она поспешила к Фуше; этот последний, столь же жестокий нравом, как и первый, но в обращении более скрытный, прибегнул ко лжи, чтобы совладать с волнением, охватившим его при виде несчастной молодой девушки: он сказал, что охотно содействовал бы смягчению участи ее жениха, но, согласно донесению, — и он бросил через лорнет беглый взгляд на какую-то случайную бумажку, — Робер де Л. расстрелян уже сегодня утром на поле Бротто. Обмануть молодую девушку оказалось нетрудно тому, кто впоследствии столь же находчивой ложью умел вводить в заблуждение Наполеона и властителей мира; девушка поверила, что жених ее мертв. Но вместо того, чтобы отдаться бессильной женской скорби, она, не дорожа бессмысленной отныне жизнью, сорвала с волос кокарду, растоптала ее ногами и громко, так что слышно было в соседней комнате, стала поносить Фуше и сбежавшихся его приспешников, именуя их кровопийцами, палачами и подлыми преступниками. И пока солдаты связывали ее и тащили из комнаты, она слышала, как Фуше, быстро оправившийся от неожиданности, диктовал своему рябому секретарю приказ об ее аресте.

Все это восприняла она, — так рассказывала она окружающим в страстном и почти радостном волнении, — как нечто несущественное и нереальное; наоборот, восторженное чувство удовлетворения охватило ее при мысли, что ей предстоит так скоро последовать за своим погибшим возлюбленным. На допросе она ничего не отвечала, — столь живо было в ней радостное предчувствие близкого конца: она даже не подняла почти глаз, когда вместе с запоздалой группой осужденных вступила в тюрьму. Да и что в этом мире могло иметь для нее значение, если возлюбленный мертв и сама она так близка к нему в предстоящей смерти? Поэтому она с полным безучастием пребывала в углу, пока взор ее, едва освоившийся с мраком, не остановился в изумлении на молодом человеке, задумчиво стоявшем у окна, в позе, удивительно схожей с той, которая свойственна была ее жениху в минуты, когда он, задумавшись, смотрел перед собой. Силой заставила она себя отрешиться от столь бессмысленной и обманчивой надежды, но все-таки встала с места. И как раз в эту минуту и он отошел от окна и вступил в полосу света. И ей непонятно, пояснила она, все еще волнуясь, как не умерла она в этот миг острого потрясения; она явственно почувствовала, как сердце, словно живое, порывалось выскочить из ее груди, когда она увидела того, кого считала давно несуществующим; почти насильно, нажатием руки, заставила она свое сердце стать на место.

Пока она рассказывала все это, волнуясь и торопясь, рука ее ни на секунду не отрывалась от руки возлюбленного. Вновь и вновь, не отводя глаз, словно все еще не веря в его близость, возвращалась она в его объятия; и трогательное зрелище это удивительнейшим образом взволновало присутствующих. Незадолго до того оцепенелые, усталые, равнодушные, замкнувшиеся в себе, теперь они обступили столь странно соединившуюся чету, проявляя лихорадочную живость. Каждый из них забыл, перед лицом столь необычайного, о своей собственной судьбе, каждый торопился высказать слово участия, сочувствия, сострадания; но молодая девушка, в порыве некоего горделивого вдохновения, горячо отвергала всякое выражение соболезнования. Нет, она счастлива, безмерно счастлива тем, что умрет одновременно с возлюбленным и что им не придется оплакивать друг друга. И одно только омрачает ее счастье: что ей не суждено предстать перед Богом, приняв имя возлюбленного в качестве признанной жены его. Она сказала это без умысла, ни о чем не думая, и тотчас же забыла о сказанном, снова упав в объятия возлюбленного; поэтому она не заметила, что, глубоко тронутый ее словами, один из товарищей Робера по оружию осторожно отошел в сторону и начал тихо шептаться с пожилым мужчиною, остававшимся, из-за ломоты в суставах, у огня. Сказанные шепотом слова взволновали, по-видимому, этого человека, ибо он тут же поднялся с места и, тяжело ступая, приблизился к юной чете. Он пояснил, что хотя на нем и крестьянская одежда, он священник из Тулона, отказавшийся присягнуть республике и арестованный здесь, в Лионе, по доносу. На нем нет церковного облачения, но пастырский сан его и пастырские полномочия с ним нераздельны. И так как помолвка их давно уже оглашена с кафедры и, с другой стороны, приговор не допускает промедления, то он охотно выполнит их благочестивое желание и сочетает их воедино перед лицом свидетелей, соучастников их жребия, и вездесущего Бога.

Пораженная тем, что и это ее желание, сверх всякой надежды, исполняется, молодая девушка вопросительно взглянула на жениха. Ответом был его сияющий взор. Тогда девушка, встав на колени на жестких плитах, поцеловала руку священнику и попросила его свершить обряд венчания в этом столь недостойном помещении, ибо она чувствует, что дух ее чист и исполнен сознанием святости мгновения. Присутствующие, потрясенные мыслью, что смертное пристанище их станет на время храмом Божьим, невольно разделили волнение невесты, пытаясь скрыть его за хлопотливой деятельностью. Мужчины поставили в ряд несколько имевшихся стульев и зажгли восковые свечи перед железным распятием, создав, таким образом, подобие алтаря, женщины торопливо сплели из случайных цветов, что вручили им по дороге в тюрьму сострадательные прохожие, скромный брачный венок и возложили его на голову невесты; в это время священник удалился в соседнее помещение и дал сначала ее нареченному, а потом и ей отпущение грехов. Когда оба предстали затем перед импровизированным алтарем, воцарилась на несколько минут тишина столь полная и заметная, что караульный солдат, заподозрив что-то недоброе, распахнул внезапно дверь и вошел. При виде необычайного зрелища смуглое крестьянское лицо его озарилось невольной сосредоточенностью и благочестием. Он, не двигаясь, остановился у дверей и стал, таким образом, молчаливым свидетелем совершающегося обряда.

Священник подошел к столу и кратко пояснил, что церковь Божия и алтарь Его — всюду, где люди смиренно объединяются в вере в Бога. Потом он преклонил колена, и с ним все присутствующие; стало так тихо, что узкое пламя свечей не колыхалось. Четырьмя белыми лилиями замерло оно поверх матового воска. Потом, среди воцарившегося молчания, священник спросил, хотят ли они соединиться на жизнь и смерть. «На жизнь и смерть», — твердо ответили оба, и слово «смерть», недавно еще исполненное ужаса, прозвучало теперь, среди молчания, светло и звонко, и не страшно. Священник соединил их руки и произнес связующие слова: «Ego auctoritate sanctae matris Ecclesiae qua fungor, conjungo vos in matrimoniam in nomine Patris et Filii et Spiritus Sancti».

Церемония кончилась. Новобрачные поцеловали священнику руку, свидетели поздравили их; каждый из осужденных пытался подойти ближе и сказать от себя слово приветствия. Никто не думал в эту минуту о смерти, в звуке этого слова не было больше ужаса.

Между тем тот самый друг жениха, который во время венчания был свидетелем, пошептался незаметно с другими, и вскоре вновь поднялась странная суета. Мужчины, лукаво переглядываясь, стали выносить из соседнего помещения мешки с соломой; потом к новобрачным, всецело захваченным необычностью совершившегося и не замечавшим приготовлений, подошел друг их и, улыбаясь, заявил, что он сам и товарищи его по жребию охотно подарили бы что-нибудь новобрачным, но что значат дары земные для тех, кто не властен уже в своей жизни? Поэтому они решили предложить им то единственное, что может иметь ценность и отраду для новобрачных: уединение и тишину первой и последней их брачной ночи; сами они готовы поместиться в ближайшем к выходу помещении с тем, чтобы предоставить соседний, меньший по размерам покой всецело им. «Воспользуйтесь последними часами, — прибавил он, — никто не вернет нам прожитого мгновения, и тот, кому выпала на долю любовь, пусть насладится ею».

Молодая девушка покраснела до корней волос, но супруг ее открыто взглянул в глаза другу и, тронутый, братски пожал его руку. Новобрачные не произнесли ни слова; они только смотрели друг на друга, чувствуя, что вновь таинственным образом исполнялось их невысказанное, втайне лелеемое желание. И вышло так, что без чьего бы то ни было прямого распоряжения, по собственному почину, мужчины окружили жениха, женщины — невесту и, высоко подняв свечи, отвели их в дарованное смертью пристанище, бессознательно совершая таким образом, от полноты своего участия, древний свадебный обряд.

Тихо закрылись двери за новобрачными; никто не обмолвился непристойной или нечистой шуткой по поводу близости брачной четы, ибо некая необычайная торжественность незримо простерла свои крылья над теми, кто, не в силах противостоять своему жребию, лицом к лицу со смертью, мог одарить другого пригоршней счастья. И втайне каждый из них признателен был судьбе, столь благотворно отвратившей его от мыслей о неизбежной участи. Так до рассвета пролежали на своих мешках осужденные, предавшись сну или бодрствуя, и лишь изредка тяжелый вздох смешивался с ровным дыханием.

Когда пришли на следующее утро солдаты, чтобы отвести осужденных — восемьдесят четыре человека — к месту казни, все они проснулись уже и были совершенно готовы. Только в боковом помещении, где спали новобрачные, царила тишина; даже резкий стук прикладов не разбудил утомленную чету. Тогда вчерашний распорядитель, друг молодого мужа, осторожно переступил порог, не желая, чтобы блаженный сон их насильственно нарушен был палачом.

Они лежали, нежно обняв друг друга; рука ее, словно позабытая, поддерживала его

запрокинутую назад голову; лица, даже сквозь легкое оцепенение сна, сияли такой блаженной удовлетворенностью, что нелегко было нарушить это спокойствие. Но медлить было нельзя, и он настойчивым прикосновением руки разбудил его первого; тот взглянул растерянно и, разом осознав происходящее, нежно прикоснулся к подруге. Она открыла глаза, по-детски испуганная, — испуганная слишком резким переходом к ледяной действительности; потом улыбнулась понимающе: «Я готова».

Когда появились, рука об руку, новобрачные, все невольно уступили им дорогу, и вышло так, что оба они оказались во главе последнего, смертного шествия осужденных. Привычные к зрелищу подобных печальных передвижений люди на этот раз изумленно и, перешептываясь, глядели вслед странной процессии, ибо возглавлявшая ее чета — молодой офицер и женщина с брачным венком на голове — сияла такой необычайной светозарностью и таким, почти блаженным, спокойствием, что даже наиболее темные из зрителей благоговейно постигали тут какую-то высокую тайну. Но и остальные осужденные, вместо того чтобы брести обычным, мелким и спотыкающимся шагом людей, ведомых на казнь, следили с огнем во взорах за этими двумя, в смутном и судорожном отчаянии, что еще раз суждено совершиться над обоими чуду и что чудо это отвратит и от них неизбежную смерть.

Но жизнь любит только чудесное и скупится на истинные чудеса: совершилось одно-единственное, ежедневное для Лиона чудо. Шествие перешло через мост на болотистое поле Бротто, там встретили его два взвода пехоты — три ружейных дула на каждого осужденного. Их поставили в ряд, и одним единым залпом покончили со всеми. Потом солдаты бросили сочащиеся еще кровью тела в Рону, и быстрые волны ее бесстрастно сомкнулись над темной участью неведомых пришельцев. Только брачный венок, легко отделившийся, держался некоторое время на поверхности, уносясь по течению, одинокий и ненужный. Потом потонул и он, а с ним вместе, надолго, память о той примечательной, вырванной у смерти ночи.

Content

Цвейг Стефан Лионская легенда

Стефан Цвейг Лионская легенда